Геерт Мак

НИДЕРЛАНДЫ.

КАПРИЗ ИСТОРИИ

Пролог

Собственно говоря, это была всего лишь большая голая яма посреди покрытой сплошной зеленью равнины, с редким камышом по берегам, одно из тех небольших озер, переходящих в торфяные болота, которыми богат север. Пространства на нем едва хватало, чтобы учиться ходить под парусом. Ехать сюда на велосипеде от нашего дома было чуть больше получаса.

Мне лет десять, у нас маленькая компания приятелей, и я помню бесконечно долгое время послеполуденных дождей, помню слегка бурого цвета воду, желто-белые шапки пены на волнах, жирную глину на другом берегу; истребители с базы неподалеку, которые с пронзительным воем проносились по небу, — «Уж они-то зададут русским перцу!»; помню скользкие доски мостков для купальщиков, построенные примерно в 30-х годах; ресторан, где иногда обедали богатые люди; уход за парусами из хлопка — «Высушить их надо, высушить!» — и снова лихую гонку домой на велосипедах. Не обращая внимания на ветер в лицо, мы орали нашу песню, такую бодрую голландскую песенку 50-х: «Град и снег, буря, ветер и дождь не повредят нам, мы их победим!»

Дорога называлась Черный Путь, а водоем был известен как Большие Колеса. В морозные зимы здесь иногда устраивали финиш знаменитого конькобежного марафона под названием «Пробег по одиннадцати городам» — почти двести километров по каналам и озерам. Это жутко тяжелое состязание, которое можно было устраивать только раз в несколько лет и которое по силам лишь чемпионам в конькобежном спорте да здоровым как быки батракам.

Здесь и призраки встречались: лет сто или двести назад некий Саке Весселс, занимавшийся разъездной торговлей, ночью услышал нечеловеческие стоны, раздававшиеся из озера; когда он подошел ближе, то разглядел, по его словам, «огромную массу тел», из которой «громко и очень ясно» звучало: «Боже, Боже, мы гибнем!» Затем эта масса скрылась в глубине, а поверхность водоема вновь обрела свой обычный вид.

Такую историю я услышал от человека, который учил меня ходить под парусом. Это был пожилой шкипер, неустанно перевозивший на своем ялике торф и удобрения из одной фризской деревни в другую. Его путь пролегал по каналам и протокам, которые нынче в летнее время забиты пластиковыми лодками. Когда я немного освоил искусство поворачивать и лавировать, мне в наследство от брата досталось старое каноэ, на которое мой отец приспособил парус. У отца было мало времени: с утра до вечера он выполнял обязанности пастора в нескольких больницах. Кроме того, пребывание в японском лагере военнопленных не прошло без последствий для его здоровья. Поэтому хотя бы часть дня, которую мы проводили с ним только вдвоем, была особенно дорога для меня.

Именно тем летом 1956 года (мы нашли полусгнившую шлюпку, кое-как залатали дыры и отбуксировали ее, привязав к нашему каноэ, в качестве трофея в бухту) я вдруг осознал, кто я есть.

Это случилось, когда я стоял на гравии перед богатым рестораном. Я только что вышел из сарая, где сушились паруса, и вдруг меня пронзила мысль, что нет никого такого же, как я, — с этими очками, косо подстриженным чубом, полипами в носу и в рубашке, которая колется. Что я живу, что я живу здесь, среди этой воды и этой размокшей земли. Что — и это меня тоже пугало, — очевидно, так и должно было быть.

Я никогда не забывал ни того момента, ни того места.

В то время я учился в начальной протестантской школе Королевы Вильгельмины. За углом гордо возвышалась католическая церковь из красного камня; можно было видеть, как из нее время от времени выходят священники и монахини. Для нас это был чужой мир, куда мы не осмеливались ступить. Несколькими улицами дальше находилась школа № 16, государственная школа, где преподавал мой родной дядя Петрус. С ее учениками мы всегда дрались, ведь они были «красными», как и дядя Петрус.

Дядя Петрус читал свою газету, хлеб и пирожные он покупал у своего «красного» пекаря, слушал свое «красное» радио, его ученики поступали в свои «красные» университеты — он жил в совершенно другом мире. И у католиков был свой собственный мир, как и у либерала ветеринара, жившего несколькими домами дальше. И в то же время через воскресенье мы ходили к дяде пить кофе, и это был наш любимый дядя Петрус. И это, очевидно, должно было быть так. У нас над входом в каждый класс висели назидательные изречения на местном, фризском языке: «Лень развращает!», «Молись и работай!», «Hjir net troch!» («Нет прохода!»)… Я их не понимал, ведь дома мы разговаривали только по-голландски. Но не больше я понимал и наш собственный протестантский язык. Каждый понедельник с утра мы должны были выучить строфу из неисчерпаемой книги псалмов и песнопений, где содержались пассажи, подобные этим:

Я прах, я та смертная плоть, что однажды обратится в прах…

О Боже милостивый, не наказывай строго в гневе Своем…

О Господь, что хранил наших предков в ночи средь неистовства бури…

Мы, ученики, бубнили эти строчки, стоя в длинных рядах и раскачиваясь в такт, а учитель Шмал отбивал ритм линейкой.

Когда супруг нашей королевы, принц Бернард, прибыл с визитом в наш город, мы выучили также национальный гимн.

Вильгельмус из Нассау,

По крови немец я.

Стране добуду славу,

Залог — вся жизнь моя.

Я храбрый принц Оранский,

В бою непобедим.

Мной чтим король испанский,

Мой прежний господин.

Дурацкая песня! «По крови немец…» — когда почти все наши учителя должны были прятаться от немцев на чердаках и все мы знали, что немцев надо посылать не в ту сторону, тогда ты достойно себя ведешь во время войны. А «король испанский..?» Какое отношение имеет к нам Испания? Оттуда приезжает Синтерклаас, голландский кузен Санта-Клауса, вот и всё. Мы стояли у дороги перед школой, распевая гимн и размахивая флажками, когда автомобиль с принцем, окруженный мотоциклистами, промчался на большой скорости мимо нас.

На первом уроке географии учитель показал нам, где мы живем: сначала наш город, затем провинцию, потом страну. Он развесил картинки: порт Роттердама, амстердамские каналы, гидросооружения Афслёитдеика, фермеры на польдерах, добыча торфа в Дренте, заводы «Филипс» в Эйндхофене, аэропорт Схипхол с парой десятков самолетов. Это были мы!

Затем он повесил карту Европы и показал Нидерланды. До чего ж мы были маленькие! А потом — карту всего мира. Учитель подвинул стул, вызвал кого-то из ребят, чтобы тот залез на него и показал нашу страну. Мы были не больше булавочной головки. Весь класс рассмеялся, а потом затих.

Мы это написали на обложках наших тетрадей, каждый по-своему, как делают все дети: Геерт Мак, Вестерсингел 38, Лееуварден, Фрисландия, Нидерланды, Европа, Мир, Млечный Путь, Вселенная. Я есть я. Это был мой адрес в Космосе. Моя собственная метка. И где-то посредине — Нидерланды.

У нас начались уроки истории. Учитель рассказывал о возникновении Нидерландов и о том, как наши древние предки батавы оказались в этой стране — закутанные в медвежьи шкуры, с женами и детьми. Переплывая Рейн на плотах, они приходили из дремучих германских лесов к свету моря. Они сражались с римлянами, объяснял учитель, они их изгнали из страны, как потом мы выставили испанцев, а еще позже французов и немцев. Но ведь первым, кто решился поднять восстание против римских завоевателей в нашей стране, был их вождь Юлий Цивилис. А мы потомки этих героев по прямой линии.

Под стук линейки мы стали петь новую песню.

Счастлива та страна, которую хранит Господь,

Когда вокруг рыщет враг, угрожая пожаром и смертью…

От батавов мы совершенно сошли с ума и остаток недели каждую перемену играли в батавов и римлян, по очереди меняясь ролями. Вот это предки! Какой замечательный предмет история!

Учитель Шмал не был исключением. Чуть ли не до конца XX века почти все школьные учителя в Нидерландах предлагали своим ученикам практически тот же рассказ о возникновении страны, придавая ему, впрочем, то протестантский, то католический, то «красный», то нейтральный оттенок. Поколения голландцев выросли с так называемым батавским мифом.

Уже в XVII веке батавами вплотную занялись такие популярные авторы, как Питер Корнелисзоон Хоофт и Гуго Гроций: ведь батавы завоевали свободу в борьбе с римлянами, так же как их потомки — в борьбе с испанцами. Их изображал Рембрандт на своих полотнах, а национальный поэт Йоост ван ден Вондел пел им славу в своих стихах. Столица новой колонии, Нидерландской Индии, была названа в их честь Батавией.

В среде протестантов имел хождение миф об Израиле, в соответствии с которым голландцы якобы в действительности происходили от некоего сбившегося с пути племени богоизбранного народа и потому должны были занять особое место при Всемогущем Господе. Но не случайно учитель Шмал предпочитал батавов: используя рассказ о них, корни государственности Нидерландов и главной особенности голландского национального характера, а именно стремления к свободе, можно было искать в глубокой древности.

Кроме того, тему батавов можно было интерпретировать по-разному, легенда о них могла приспосабливаться к велениям времени. В последующую эпоху речь шла уже не только об их воинственности — с начала XVIII века они привлекали интерес прежде всего благодаря своей так называемой чистоте и естественности. Батавы стали символом Просвещения в Нидерландах.

В то время был один увлеченный интеллектуал, отец Элхарт, который приказал в своем саду построить батавскую хижину, где любому желающему был готов подробно поведать об образе жизни и образе мыслей благородных предков. Почти всё он, видимо, высасывал из пальца, но это никого не волновало. Когда Французская революция в 1795 году добралась и до Нидерландов, страна на некоторое время была даже переименована в Батавскую республику.

Заговор Юлия Цивилиса

Рембрандт Харменс ван Рейн (1611)

Сейчас все это в прошлом. Во время иконоборческого бунта в мятежные 60-е прошлого века эта героическая история как бы мимоходом была разбита вдребезги. Батавов задвинули в конце концов за кулисы, и не без оснований. Они ведь не являлись предками современных голландцев. За прошедшие века Низинные Земли знали такие масштабные переселения народов, — впрочем, миграция имела место во все времена, — что в жилах среднего голландца не осталось ни капли батавской крови.

Да и древнейшим населением Нидерландов батавов считать нельзя. Когда они здесь появились около 50 года до н.э., эти области населяли примерно 15 тысяч человек, принадлежавших к различным германским племенам. На западе — здесь теперь расположены такие города, как Роттердам, Гаага и Амстердам, — была пустынная местность, покрытая дюнами и торфяниками, забытый край, где бродили лишь охотники да кочевники. Центральную часть покрывали дремучие леса. На севере тянулся бесконечный береговой ландшафт, сформированный приливами и отливами и изрезанный лиманами и заводями. А на юге в доисторические времена уже добывали железо, и там, где позже возник Лимбург, располагалась кремниевая шахта, продукцию которой продавали в радиусе до ста километров. Даже на пустынном севере, как свидетельствуют бесчисленные находки, вовсю занимались скотоводством. Такая область, как Дренте, в эпоху железного века была уже изрядно заселена. К такому выводу можно прийти, изучая старую аэрофотосъемку, на которой еще различимо множество сельхозугодий.

В действительности батавы — это народ воинов, который происходил предположительно из Средней Германии и покинул родные места после конфликта с материнским племенем хаттов. И вероятно, конфликт этот был связан с коллаборационизмом по отношению к римлянам, к чему именно батавы проявляли склонность на протяжении ряда поколений. Они поставляли больше всех наемников. Историки подсчитали, что в среднем один-два сына из каждой батавскои семьи служили в римской армии. Во многих римских источниках можно найти высокую оценку их боевого искусства, силы и особенно выносливости. На протяжении десятилетий представители этого народа были востребованы как легионеры. Некоторое количество батавов переквалифицировались в госчиновников, а один, как свидетельствует надпись на обнаруженной могильной плите, дослужился даже до чина телохранителя императора.

Однако само восстание батавов отнюдь не миф. Даже для далекого Рима оно стало настолько важным событием, что Тацит уделил ему большое внимание в своей «Истории». Тем самым это батавское восстание явилось одним из первых фактов истории Нидерландов, а предводитель мятежников — одноглазый батав Юлий Цивилис стал их первой точно описанной исторической личностью. Впрочем, и он служил в римской армии и являлся командиром высокого ранга.

Вообще-то это было скорее дезертирство, чем восстание. Батавы всегда добровольно служили в легионах, но со временем римляне стали применять насилие при вербовке. На службу начали забирать и стариков, а отпускали их только после уплаты выкупа. Недовольство росло. Когда после самоубийства императора Нерона в Риме за трон боролись, по крайней мере, четыре претендента, наступил подходящий момент для мятежа.

Батавские гребцы на римских речных судах взбунтовались. Восемь когорт батавских дезертиров из Майнца — около пяти тысяч прекрасно обученных воинов — представляли собой грозную силу.

Римские гарнизоны в Бетюве, расположенные к западу от Неймегена, потерпели позорное поражение. Храмы и укрепления были сожжены дотла. У Неймегена, Алфена на Рейне и Ксантена найдены следы сражений и пожарищ, которые действительно могут датироваться 70-м годом н.э. Однако, как только в Рим вернулось спокойствие, сразу же на север выступили в поход восемь легионов, то есть 40 тысяч воинов. Из Галлии подошел мощный флот. Земля батавов — Бетюве — была почти полностью разорена. Начались проливные осенние дожди, край стал непроходимым. Римляне застряли, да и батавам все это изрядно надоело. В конце концов дело закончилось переговорами на некоем мосту, и здесь рассказ Тацита обрывается.

Как мы предполагаем, был заключен мир, и это отвечало интересам обеих сторон. Батавы впоследствии еще долго и верно служили римлянам.

Такова, насколько мы знаем, действительная история наших мифических батавов. Но рассказ учителя Шмала был гораздо занятнее.

1. Ветер

«Побережье Океана населяют различные народы, проживающие в скудных жизненных условиях; но и на севере мы видели подобное, а именно у хавков. Там Океан, невообразимо огромный, два раза в сутки с равными промежутками затопляет необозримые просторы, так что вечная борьба двух элементов природы делает непонятным, принадлежит ли этот постоянно меняющийся край земле или морю. Там живет нищий народ, который ютится на терпах, иначе говоря, на насыпях или искусственных холмах, так что дома их остаются над водой и при самых сильных приливах, но выглядят как обломки кораблей, когда вода отступает. А тогда обитатели этих лачуг разбредаются по округе, вылавливая рыбу, пытающуюся уйти с отливом в море».

Самым первым описанием побережья и древнейшего населения этого северо-западного уголка Европы, который в последующем мы будем называть «Низинными Землями» или «Нидерландами», мы обязаны римскому офицеру Плинию Старшему, который посетил эти места во время военной кампании в 47 году н.э. С удивлением описывал он образ жизни этих выносливых варваров: рыболовные сети, которые они плели из тростника и камыша; большие ямы перед домами, где они хранили дождевую воду — единственное питье, известное им; сложенные один на другой куски грязи (видимо, торф), которые они сушили и использовали как топливо, чтобы согревать свои «замороженные северным ветром тела». «И они еще говорят о рабстве, — пишет Плиний, — когда их ныне завоевали римляне! Воистину судьба многим оставляет жизнь, чтобы наказать их».

Значительная часть Низинных Земель была в то время необитаемой. Римляне удивлялись дремучим лесам, которые росли дальше, в глубине страны, вокруг больших озер, где у самой воды стояли развесистые дубы. Плиний Старший сам видел их у Флевума, скромного предшественника современного озера Эйсселмеер. Он рассказывает, что иной раз, когда волны озера подмывают берег и дубы падают в воду, они захватывают корнями с собой целые острова земли. Обретая затем равновесие, они плывут по озеру стоймя, напоминая корабли под парусами. «Часто они вызывали испуг у наших моряков, так как ночью их огромные ветви похожи на корабельные снасти». И порой римляне на своих причаленных судах вынуждены были вести бой с этими подплывающими деревьями-островами.

«Места здесь дикие, климат суровый, жизнь и пейзаж безрадостны. Сюда приезжают лишь те, кто здесь родился», — писал Тацит несколькими десятилетиями позже, в 98 году н.э., но он судил лишь по чужим рассказам.

Римский историк утверждал, что местные жители не знали городов и вообще не терпели домов, стоящих рядом друг с другом. У них были диковатые голубые глаза, светло-рыжие волосы и крупное телосложение. Мужчины и женщины одевались примерно одинаково: звериные шкуры и накидки, застегнутые пряжкой или булавкой.

Ландшафт, описываемый Плинием и другими, насколько мы можем судить, изображен близко к реальности: действительно, именно так должен был выглядеть этот край, во всяком случае побережье. Почва была слишком влажной и соленой для деревьев и кустарника. До того как примерно тысячу лет спустя здесь началось крупномасштабное строительство дамб, люди в самом деле жили на больших песчаных и глинистых, покрытых дерном холмах, конечно же, с ямой для сбора дождевой воды посередине. Эти холмы все еще встречаются кое-где в провинциях Фрисландия и Гронинген, среди зеленой равнины Северных Нидерландов. Их называют терпы или вирды — отсюда такие топонимы, как Болсвард, Йорверд и Лееуваарден. Многие из этих возвышенностей полностью или частично срыты, однако значительное количество деревень по-прежнему находятся на таких терпах. На них расположено также множество старых ферм. Для тех, у кого есть глаза, седая история — рядом.

Первые терпы появились в середине железного века (примерно 600 лет до н.э.). Часто все начиналось с небольшой морской дюны, на которой селилась семья. Затем холмик рос все выше благодаря многим слоям дерна и ссыпаемого на него мусора. Именно благодаря такому способу постоянного расширения жизненного пространства, практиковавшемуся до конца Средних веков, значительное количество жителей побережья Нидерландов могли сохранять ноги сухими. Даже раскопки в Амстердаме, который возник гораздо позже, показывают, что первые жители этого города в XIII и XIV веках были постоянно заняты тем, что копали и строили, используя грунт, древесину и домашний мусор, чтобы отвоевать у воды и штормов необходимые сантиметры.

Первые жители терпов питались камбалой, морским языком, угрем и сельдью, держали немного скота, но и не гнушались полакомиться тюленем. Позже разросшиеся терпы превращались в настоящие деревни, сообщества, насчитывавшие иногда более десятка хозяйств, с населением до 80 человек. Площадь в центре, где была яма с пресной водой как водопой для скота, играла все большую роль в общественной жизни. Многие деревенские церкви сегодня все еще стоят на таком месте.

Самый высокий терп в Нидерландах (в Хогебайнтуме), около 8,8 м выше уровня моря

«Судьба многим оставляет жизнь только для того, чтобы наказать их». Но было ли положение жителей терпов столь уж плачевным? Не следует всему сказанному верить безоговорочно. Люди, подобные Плинию Старшему, привыкли к богатым римским виллам с их банями и системами отопления, к изысканным блюдам, которые там подавали. Им не приходило в голову, что эти варвары на свой лад могли устроить для себя вполне приличное существование и в начале новой эры могли даже считаться зажиточными.

Например, почва марши вокруг терпов, затопляемая морем [только в периоды наиболее высоких приливов и нагонов], была чрезвычайно плодородной и являлась важным преимуществом этого сурового края: на солоноватых лугах можно выпасти больше скота, чем в других местах, и скот здесь меньше подвержен болезням. Фермы на терпах были довольно большими. Семьи держали там нередко до двадцати коров, а иногда даже до полусотни. На фермах производили все что угодно: кожи, сыр, соль и, конечно, мясо. Уже тогда здесь проходил маршрут транзитной торговли из Скандинавии: меха, янтарь. Край прошел собственный путь развития, как было сказано ранее, еще до того, как римляне ступили на эту землю.

В римских источниках мы впервые встречаем названия племен, живших в данном регионе. Батавы уже упоминались. На территории современного Лимбурга жили эбуроны. О них пишет Юлий Цезарь, которому пришлось подавлять их партизанские выступления. В нынешней провинции Твенте обитали тубанты. Но самыми необычными, с точки зрения римлян, были фризы и хавки, проживавшие на терпах по всему побережью Северного моря. Фризы занимали территорию от современной Северной Голландии до нынешней провинции Фрисландия, а земли хавков лежали восточнее, в Гронингене и Восточной Фрисландии.

Вскоре должны были возникнуть активные контакты между сравнительно богатыми фризами на севере и римлянами на юге. В музеях Фрисландии и Гронингена все витрины со временем могут быть заполнены римскими украшениями, гребнями, игральными костями, инструментами. Монеты, керамика, статуэтки Минервы и других римских богов — их везде находили в терпах. В деревне Толсум в Гронингене обнаружена даже дощечка для письма с договором о продаже коровы между некими Беесиром Стелсом и Гаргилием Секундом. Если взглянуть на договор глазами юриста, можно отметить интересный момент: опытный Беесир Стеле настаивает на том, чтобы у покупателя не было права на возврат денег, если он позже передумает. Таким образом, крестьянин-продавец, очевидно, был неплохо знаком с римскими правилами заключения торговых сделок. Явно не варвар.

Все вышесказанное не подвергает сомнению тот факт, что приход римлян стал поворотным пунктом в истории Низинных Земель. Первое впечатление от римских легионов должно было быть сокрушительным. Марширующая масса, военный оркестр, яркие цвета туник и плащей, сверкающие шлемы, движущаяся безукоризненным строем кавалерия и пехота. Пушек и другого огнестрельного оружия у римлян, конечно, еще не было, но в остальном могло показаться, будто пара десятков прусских полков где-то из XIX века вступает походным шагом в железный век. Неспешно век за веком протекавшая жизнь по берегам рек и на пашнях в более высоко расположенных частях страны внезапно перестала быть сама собой разумеющейся.

Римский военачальник Гай Веллей Патеркул описал характерный случай, происшедший предположительно во время одной из первых кампаний на берегу одной из больших рек. Он служил в войске полководца, а позже императора Тиберия. «На другой стороне реки, — пишет Патеркул, — сверкало оружие вражеских воинов, которые при каждом движении, каждом маневре наших кораблей сразу же отступали». Один из этих воинов, уже немолодой человек, занимавший, судя по его одежде, влиятельное положение, сел в выдолбленную из ствола дерева лодку и в одиночку выплыл на середину реки, затем он попросил разрешения у римлян пристать к их берегу. Он хотел видеть Тиберия. Ему было позволено. Потом прибывший долго в молчании смотрел на военачальника и сказал, если, конечно, верить Патеркулу, следующее: «У наших воинов не все в порядке с головой, потому что, когда вас нет, они почитают вас как божественных существ, а когда вы есть, они больше страшатся вашего оружия и не решаются отдать себя под ваше покровительство. А я с твоего милостивого позволения, Тиберий, узрел сегодня богов, о которых раньше лишь слышал. За всю мою жизнь я не знал дня счастливее и желаннее».

Посланнику было позволено коснуться руки Тиберия, а затем он поплыл назад на своей долбленке и, как пишет Патеркул, непрерывно оглядывался на полководца, гребя в сторону своих соплеменников.

Низинные Земли сами по себе редко становились целью военных походов. Почти всегда они являлись лишь перевалочным пунктом, этапом далекоидущих стратегических планов. Это верно и для римского завоевания данного региона. В 52 году до н.э. Юлий Цезарь расширил северную границу Римской Галлии до Рейна. В результате не только современные Франция и Бельгия, но и ныне принадлежащие Нидерландам провинции Брабант и Лимбург оказались под властью римлян, и это положение сохранялось в течение почти четырех веков.

Сорок лет спустя, в 12 году до н.э., в Риме приняли решение присоединить и большую часть Германии. Конечной целью императорской кампании была Эльба, предполагаемая новая граница римского государства. Римляне надеялись, что смогут соблазнить германцев — как ранее галлов — своими театрами, храмами, виллами, водопроводом, ореховыми деревьями, вином и другими дарами римской цивилизации.

В этих стратегических планах римлян Низинные Земли играли роль плацдарма. Здесь, благодаря большому количеству рек и озер, можно было легко и безопасно перемещать войска и обозы. Инженеры полководца Друза изобрели даже несколько хитроумных гидротехнических сооружений, ставших первыми крупномасштабными нововведениями в регионе. Кроме прочего, они построили большую буну[1] на том месте, где расходятся Ваал и Рейн, благодаря чему Рейн стал более полноводным и судоходным. При Корбуле, преемнике Друза, был прорыт канал между заводями Рейна и Маасом, так называемый канал Корбула. На возвышенности Хюнерберг под Неймегеном в то лее время построены укрепления для 12-тысячного гарнизона. Другие фортификации появились в Фелзене, под Харлемом, в южноголландском Фалкенбюрхе, под Лейденом и далее вдоль границы империи.

Наступление римских войск должно было проходить строго по направлениям, на плане напоминавшим щипцы. Часть войск, как предполагалось, поднимется на судах через залив Ваддензе к Эльбе, где высадится на берег. Фризы должны были в качестве лоцманов провести корабли по Ваддензе, и они без возражений пошли на это, поскольку сотрудничество с римлянами сулило освобождение от их безмятежной изоляции. Остальным войскам надо было пробиваться через германские леса на восток. По этой же причине был заключен также союз с батавами.

Вначале римская военная операция проходила успешно. В 5 году н.э. легионы, казалось, держали под контролем всю Германию. Наместник приступил, как это уже делалось в Галлии, к формированию органов гражданского самоуправления, и все ждали, что император Август летом 6 года окончательно определит государственную границу по Эльбе. Однако этому не суждено было сбыться. Вспыхнули восстания, сначала на Балканах, а потом и в Германии, на подавление которых были брошены легионы. Наконец, сентябрьским вечером 9 года три лучших легиона, армия, насчитывавшая не менее 20 тысяч воинов, под командованием Публия Квинта Вара, попали в Тевтобургском лесу в роковую западню и были наголову разбиты.

Для римлян Тевтобургский лес стал чем-то вроде 11 сентября нашего времени, психологическим шоком, почти травмой. Предводитель германцев Арминий — известный также под именем Герман Херуск — послал голову Вара вождю дружественного племени, а тот переслал ее в Рим. В столице империи поднялась паника: «Варвары идут!» Престарелый император Август, как гласит предание, неделями бродил по своему дворцу, возглашая: «Квинт Вар, верни мне мои легионы!»

Рейн стал границей, которую римлянам отныне пересекать было небезопасно. При императоре Августе, в 47 году н.э., от плана «Эльба» пришлось окончательно отказаться.

С некоторых пор считается, что мы знаем точно, где был разбит Вар. «Официальный» памятник Герману Херуску находится под Детмондом, но есть предположения, что битва произошла под Калькризе, недалеко от границы Нидерландов. Там, между холмом и болотом, в 80-е годы XX века было найдено множество костей, монет, мечей, кинжалов, снарядов для пращи и фрагментов римского боевого снаряжения, всё эпохи императора Августа. В четырех ямах обнаружили большое количество костей людей и животных. Все указывает на то, что здесь в начале новой эры произошло столкновение двух крупных военных сил.

Вообще-то и Нидерланды могли бы поставить здесь свой памятник. Ведь битва в Тевтобургском лесу была ключевым моментом не только немецкой истории, но и истории Нидерландов. Если бы Вар не потерпел такое жестокое поражение, римлянам, возможно, удалось бы осуществить свой план «Эльба». Германия была бы завоевана и принуждена сложить оружие, как это ранее произошло с Галлией. Возникшие позже Нидерланды как типичный пограничный регион между германским миром и миром галлов могли бы тогда и не появиться.

А теперь стал формироваться важный рубеж, проходивший по территории Низинных Земель. Рейн, протекавший тогда через современный Утрехт и известный сегодня как Старый Рейн, стал границей римского мира. Земли к северу от реки римляне так или иначе предоставили их собственной судьбе. Области южнее были включены в состав империи и превратились в неотъемлемую часть римской культуры.

В захваченной части Низинных Земель римляне проводили ту же политику, что и европейские державы позже в своих колониях в далеких частях света. Они вводили свои правила постройки домов — в Лимбурге и Гелдерланде найдено несколько римских поместий. Они возводили свои культовые здания — когда во время Второй мировой войны была до основания разрушена старая церковь в Элсте, оказалось, что ее построили на месте двух античных храмов. Они вводили свои меры длины, ставили придорожные столбы и строили каменные мосты. Они прокладывали дороги с твердым покрытием, в частности одну по берегу Рейна до Катвейка, а другую большую дорогу — от Кёльна до Болоньи. Ее остатки обнаружены близ Свалмена и под площадью Фрейтхоф в Маастрихте.

Важным транспортным узлом являлся Корриоваллум, ставший позже Хеерленом, где римляне оборудовали целый банный комплекс с горячей водой, как это было принято у них дома. Рейн в те времена представлял собой, очевидно, важную транспортную артерию. У Зваммердама, Алфена на Рейне, под Вурденом и Утрехтом — везде обнаружены обломки римских кораблей. Одновременно река являлась надежной границей. Вдоль ее берега был построен целый ряд укреплений, гарнизоны состояли в основном из вспомогательных частей, солдат для которых набирали по всей империи. Когда в 58 году н.э. одно фризское племя сделало попытку обосноваться на берегах Рейна, его прогнали без всяких церемоний. Вождям племени было позволено получить в Риме аудиенцию у самого императора Нерона, им оказали вежливый прием, показали город, но представление в театре Помпея оставило их равнодушными. «У них не было никакого интереса к цирку, — свидетельствует Тацит, — так как они в нем ничего не понимали». Но фризы проявили большое любопытство к рангам и сословиям присутствовавших зрителей. Когда они заметили на почетных местах для сенаторов нескольких иноземцев, которым позволили сесть там в награду за их мужество и верность Риму, фризы встали со своих мест, спустились вниз и решительно уселись рядом. «Ни один смертный не превзойдет германцев в мужестве и верности!», — восклицали они.

Однако их миссия провалилась. Силой оружия фризы были изгнаны с берегов Рейна.

Британский историк Эдуард Гиббон в своем классическом описании римского государства отмечает, что время правления обоих Антониев отличается «редким достоинством, а именно: оно дает мало материала для написания истории, являющейся, по сути дела, не более чем хроникой преступлений, глупостей и пакостей, которые люди совершают и жертвами которых становятся сами».

Нечто подобное можно было бы сказать о жизни Низинных Земель в течение двух-трех веков после германского похода и батавского восстания. Юг стал мирной колонией. Фризы и другие северные племена вели себя спокойно благодаря торговле и дипломатии. Эти земли служили буферной зоной, отделявшей империю от остальной части Германии. Вблизи Симпелфелда, в провинции Лимбург, был найден саркофаг одной римской дамы из высшего общества. Ее последний приют напоминает жилое помещение, обставленное как кукольный домик. А до своей кончины дама жила в мире, который уже тогда был гораздо ближе к нашему, чем к миру ее туземных соседей. Здесь имелась роскошная каменная вилла, вероятно, уже с застекленными окнами, водопроводом и даже с чем-то вроде центрального отопления. Возможно, она повидала на своем веку такие города, как Ульпа Новиомагнус под Неймегеном и Форум Адриана, сегодня Форбюрх, пригород Гааги, спроектированные согласно строгим законам симметрии, нечто вроде образцово-показательных поселений avantla lettre[2]. A traiecta, места брода, позлее упростившиеся до tricht hah trecht, стали важными населенными пунктами Маастрихт и Утрехт. Эта дама уже не ела простую кашу, а вкушала изысканные блюда, приготовленные с абрикосами, грецкими орехами и миндалем либо приправленные укропом, кориандром и мятой.

И в то же время рядом, должно быть, существовало множество ее соседей, простых местных людей, которые на протяжении всей римской эпохи продолжали жить в своих убогих селениях, мало обращая внимания на какую-то там «романизацию». Гончарный круг, например, — весьма полезное изобретение — никогда не пользовался популярностью в Низинных Землях. Характерен образ батавских повстанцев, который рисует Тацит: знамена обученных римлянами когорт бок о бок с изображениями диких зверей, которых германские воины вывели из своих дремучих лесов. Существовала раздвоенность, которую не могла не чувствовать и остальная часть общества. Также и в этом отношении Низинные Земли уже в более поздние времена были настоящей колонией Рима.

В III веке н.э. власть римлян над Северной Европой начинает ослабевать. Все чаще случалось, что германские племена нарушали границу по Рейну. В 258 году воины самого сильного племени франков прошли с боями через Низинные Земли и Галлию до самой Испании. С большим трудом императорская власть была все же восстановлена. Римское государство слабело и изнутри. Это было связано не только со всевозможными политическими интригами в Риме, но также — и прежде всего — с потерей римских колоний в Северной Африке, из-за чего возникли перебои с поставками зерна, и империя медленно, но верно приближалась к своему краху. В 406 году германцы вновь перешли границу по Рейну. «Все между Альпами и Пиренеями, между Океаном и Рейном разрушено врагом. О бедная моя отчизна!» — писал тогдашний летописец.

Вообще-то ожидалось, что Рим, как и раньше, нанесет ответный удар, чтобы восстановить старый порядок. Но его не последовало. Для юга Низинных Земель римская эпоха на этом закончилась. Десятки тысяч жителей покидали родные места. На фризском севере наступило смутное время. Археологических находок, относящихся к последующей эпохе, почти нет, и все указывает на то, что этот некогда богатый край терпов также обезлюдел. О причинах мы можем только догадываться. Возможно, повысилась влажность и площадь затопления увеличилась, так что не оставалось земли, чтобы накормить всех. Не исключено, что многие северяне последовали за уходившими римлянами, от которых они прямо или косвенно зависели. Может быть, здесь сыграла свою роль так называемая «юстинианская чума», предположительно первое проявление бубонной чумы, с середины VI века опустошавшей Европу от Константинополя до Галлии и Англии, — пандемия, которая, по словам ломбардского летописца, вернула первозданную тишину во многие края. «В поле не слышно ни голосов, ни свирели пастуха…» В конце концов, как подсчитано, в стране, которая теперь зовется Нидерландами, осталось не более 50 тысяч жителей.

Последние сведения о батавах датируются IV веком, в них содержится ряд рассказов о героических деяниях, но затем батавы из истории исчезают. Что касается фризов, то их терпы время от времени заселяли юты, англы и саксы, которые мигрировали из Скандинавии и в конце концов перебрались в Англию. Из стародавних фризов, вероятно, лишь небольшая часть осела в Дренте, а большинство предположительно также переселилось в Англию. В случае с фризами археологи говорят о демографическом сбое, о нарушении непрерывности. Таким образом, нынешние фризы, вероятно, не имеют ничего общего с теми гордыми фризскими князьями, которые когда-то в театре Помпея требовали для себя у римлян почетные места.

Богатое побережье Низинных Земель, с его низменной сушей, где теперь расположены большие города, в V и VI веках, судя по всему, обезлюдело. А их долгая история, в которую много неясности внесли наводнения и переселения народов, должна была начаться практически заново.

2. Вода и город

«Равнина Нидерландов на первый взгляд вызывает определенно приятное чувство меланхолии и в своей монотонности дарит разнообразные новые и удивительные панорамы, рождающие очаровательный полет фантазии». Так в 1876 году в своих путевых заметках «Оланда» описывал Низинные Земли итальянский журналист Эдмондо де Амичис. Но, добавлял он, «в конце концов, она нагнетает усталость и скуку даже на того, кто по натуре склонен понимать и ценить ее своеобразную красоту. Всегда наступает день, когда чужестранец, путешествующий по Нидерландам, внезапно ощущает неодолимую потребность устремить свой взор на какую-нибудь возвышенность, заблудиться взглядом в извилистых линиях дорог, обнаружить формы, способные вдохновить воображение». Подобные чувства можно себе представить, особенно у итальянского путешественника. Но де Амичис не заметил две характерные особенности пейзажа Нидерландов: воду и города.

Вода, которая, во всяком случае в прибрежных провинциях, присутствует везде и всегда, является одновременно и врагом, и союзником. Вода, которая окрашивает свет, обеспечивает транспорт и перемещение, деловую активность и сказочную инфраструктуру, но одновременно переполняет голландцев вечным страхом перед наводнением — «Боже, Боже, мы тонем!». А кроме того, здесь есть города — или, лучше сказать, городки, — которые всюду заявляют о себе своими башнями, придают интимность пространству, вновь и вновь создают непохожесть в единообразном.

По окончании римского периода история Низинных Земель в течение, как минимум, пяти веков представляет собой очень неясную картину. Существовало несколько таких центров торговли, как Рейнсбюрх и Фалкенбюрх в Голландии, Медемблик и Ставерен по обоим берегам лимана Зёйдерзее, Дорестад на Рейне, Витла на Маасе и Валакрия на Шельде, — последние три поселения уже не одно столетие, как исчезли под водой, и продолжают существовать лишь в смутных народных преданиях как утонувшие города, в которых обитают души погибших моряков, ожидающие Страшного суда.

Однако эта полугородская жизнь была в чем-то особенной. Как и в других странах Европы, простой человек на протяжении той тысячи лет, которую мы зовем Средневековьем, оставался практически всегда крестьянином. Он жил под одной крышей со своим скотом, его постоянно мучили войны, наводнения, неурожаи и нашествия мышей. С XIV века его деревню иногда почти полностью стирали с лица земли чума или потоп, но его имя редко — или, лучше сказать, никогда — не упоминалось в хрониках. К концу Средних веков, примерно около 1400 года, стало возрастать значение и влияние городов. Но именно крестьяне были теми, кто возделывал страну, которую позже стали называть Нидерландами.

Их положение, в отличие от положения жителей других частей Европы, в общем-то не было рабским. Крестьяне в Низинных Землях, — разумеется, по средневековым понятиям — отнюдь не были бесправными в своих взаимоотношениях с господами. Коль скоро они полностью выплачивали все подати и налоги, им дозволялось беспрепятственно заниматься своими делами. На некоторых старых фермах и в крестьянских захоронениях найдены свидетельства большого благосостояния. Уже тогда здесь существовало такое понятие, как гражданское чувство собственного достоинства.

Все сказанное в особенности относится к фризскому крестьянскому миру. Так называемая Фризия охватывала в первые века после Великого переселения народов большое число поселений по всему побережью Северного моря, от Везера в Северной Германии до канала Звин у бельгийского города Брюгге. Это был не замкнутый регион, а скорее цепь относительно густонаселенных «островов», отделенных друг от друга реками, протоками и болотами. Тогдашние фризы владели не только самыми обширными и плодородными землями, но и важнейшими торговыми путями. Любое передвижение осуществлялось по воде: из Балтики и Северной Германии по морю, а затем через фризские лиманы, озеро Флево и по рекам на юг.

В связи с наличием системы водного транспорта карты этого региона, составленные в Раннее Средневековье, следует рассматривать по-особому. В системе тогдашних транспортных и торговых потоков такие лежащие сегодня на периферии провинции, как Фрисландия и Гронинген, в VI–VIII веках занимали центральное место. А с другой стороны, Голландия и Утрехт, где сейчас находится Амстердам и три других центральных города, представляли собой по большей части пустынную, труднодоступную местность.

Слова «торговец» и «фриз» в начале Средних веков были почти синонимами, этих людей часто называли «аргонавтами Северного моря». Фризы торговали фламандским полотном, франкскими мечами и, конечно же, изделиями собственного производства: кожами, шерстью, солью и великолепными украшениями. Должно быть, этот период отличался особым процветанием: во фризских терпах VII века найдено больше золотых монет и украшений, чем на всей остальной территории Бенилюкса и Германии. Насколько обширными были торговые связи, можно судить по золотому кладу, обнаруженному в терпе фризской деревушки Виуверд. Там находились монеты из Равенны, Вивье, Арля, Марселя, Севильи и даже из Константинополя.

Существовало ли когда-нибудь фризское королевство, достоверно утверждать нельзя, хотя легендарного вождя Радбода часто называют королем. Вероятно, у фризов, как и у англичан, было множество мелких королевств, в которых правили местные вожди. Некоторые из них смогли возвыситься до уровня правителя, стоявшего выше племенных распрей. Статус Радбода, например, был настолько высоким, что он сумел выдать свою дочь замуж за франкского короля Пипина.

Благодаря раздробленной структуре фризское царство псевдоостровов едва ли могло быть захвачено иноземцами. В военных вопросах фризские князья вели себя спокойно, но их торговая экспансия проявлялась весьма бурно. На первый взгляд стратегия фризов не отличалась особой оригинальностью, но там, где другие шли ко дну, они выживали, несмотря на все превратности судьбы, а богатство их продолжало приумножаться. Это был метод, которым вновь и вновь пользовались и другие правители Низинных Земель уже совсем в другие времена. И при этом у них был могущественный союзник: вода.

В торговой системе фризов было несколько центров, среди которых одним из важнейших являлся Дорестад. В рукописях Раннего Средневековья упоминается крупный и богатый торговый город, важнейшая таможня империи франков, центр ремесел и международной торговли. С 650 по 900 год здесь, очевидно, проживало около 2,5 тысяч человек, а в лучшие времена, возможно, до 10 тысяч — отнюдь не мелкий город для той эпохи. Здесь продавали все: зерно, древесину, вино, даже рабов. У современного городка Вейк-бей-Дюрстеде, недалеко от Утрехта, найдены монеты с надписью «Дорестад», ключи, дверная ручка, колодец. Все остальные следы города навсегда исчезли с лица земли.

Впрочем, была сделана еще одна замечательная находка. На дне колодца обнаружили застежку для плаща, сделанную около 800 года во Франции. Великолепное украшение, на котором можно различить выложенный красными камнями крест. Следовательно, ее владелец был христианином. И это не было исключением: на монетах, которые чеканили в Дорестаде, с 800 года все чаще появляется надпись christiania religio.

\

Застежка из Дорестада (ок. 800 г.)

Первые жители Дорестада, как и все германцы, жившие выше великих нидерландских рек, предположительно еще поклонялись таким богам, как Один и бог-громовержец Тор, и приносили жертвы у деревьев и ручьев. Но после того как франки в конце VII века из Утрехта стали распространять христианство на север, обитатели этих регионов познакомились с религией, которая обещала праведникам рай на небесах и признавала божественное происхождение власти папы и короля. Подобные гарантии были привлекательнее, чем капризы германских богов. В IX веке среди домов в Дорестаде, по всей вероятности, стояла также маленькая деревянная церковь.

Крещение Низинных Земель, в отличие от многих других частей Европы, проходило на редкость медленно. Южная половина, нынешние Лимбург и Брабант, вместе с остальной Галлией уже в позднеримский период перешли в христианство. На римском кладбище Маастрихта около 384 года был похоронен святой Серваций, первый епископ Тонгерена, а памятник на его могиле постепенно вырос в церковь Святого Сервация. Когда Римская империя в V веке потерпела крушение, благодаря христианству франкский мир в культурном отношении сохранил преемственность. Церковь держала под контролем образование, а формы церковной организации — от епископата до прихода — были заимствованы из римской традиции управления. Франкские короли, рассматривавшие себя в качестве наследников римских императоров, очень быстро обратились в христианство. Каждый франкский дворянин, желавший прослыть культурным и образованным, называл себя христианином и стремился восстановить язык и обычаи римлян.

Однако, начиная с границы современной Бельгии, этот процесс протекал все труднее. Жившие там германцы принимали франкскую власть, но сохраняли верность собственным традициям и своему языку. Языковая граница между французским и нидерландским — с течением времени она немного передвинулась на север — проходит по той же линии, начинающейся от Дюнкерка.

Севернее великих рек франкская кампания романизации практически захлебнулась. Так же как скандинавские племена дальше на севере, местные жители, и особенно фризы, веками чтили традиции предков. Известна история короля Радбода, которого миссионер Вольфрам уговорил стать христианином. Король уже одной ногой стоял в купели, когда его вдруг охватили сомнения. «Где мои умершие предки и родственники? Они в аду или на небе?» — вопросил он. «В аду, конечно», — без колебаний ответил Вольфрам. «Тогда я предпочту гореть с ними вместе, чем делить небо с чужаками», — сказал Радбод и поспешил вытащить ногу из святой воды.

Этот случай говорит о многом. Ведь миссионерское рвение Вольфрама и его соратников в значительной мере подогревалось политическими амбициями тех, кто стоял за ними. Ясно, что Радбод не погружался в изучение христианской веры. Его обращение, как и обращение других германских вождей, должно было стать определенным политическим жестом в сторону франков, но в конце концов он решил пойти на попятную. А в 754 году у северофризского города Доккума разбойниками был даже убит известный британский миссионер Бонифаций. В итоге наступавшему христианству потребовалось более 400 лет, чтобы преодолеть расстояние в 300 километров от Маастрихта до Доккума.

Затем долгое время народ в отношении религиозных убеждений, вероятно, пребывал в некотором переходном состоянии, которое затянулось на несколько веков. Миссионеры, как свидетельствуют некоторые источники, вынуждены были постоянно напоминать пастве, что для христиан днем отдыха на неделе является воскресенье, а не четверг — день отдыха германского бога Донара. Кроме того, народ втайне, но довольно активно все еще посещал прежние языческие святыни: отдельные деревья, рощи и ручьи. В этих местах начали ставить статуи святых, благодаря чему языческие ритуалы приобретали церковный характер. Даже некоторые современные часовни по-прежнему находятся там, где в стародавние времена проводились языческие обряды.

Лишь в XIII веке, с появлением нищенствующих орденов, вера большинства народа стала хотя бы внешне обретать черты христианства. Но только в XIV–XV веках появилось то набожное и выразительное отношение к вере, которое нам знакомо по замечательным книгам, картинам и алтарным скульптурам, которыми по-прежнему славятся Нидерланды. Низинные Земли на протяжении долгих Средних веков населяли сотни тысяч мужчин и женщин, но, если честно, мы по-настоящему не знаем, что владело их душами.

Между тем Франкское королевство после ряда жестоких войн, в том числе против фризов и саксов, разрослось до небольшой империи, которая простерлась от Дании до Средней Италии и от польской границы до Бретани. На Рождество 800 года папа короновал Карла Великого, признав его императором и достойным преемником римских цезарей и светским защитником Церкви и Святого престола. Карл управлял своей империей с помощью системы графств, герцогств, аббатств и других территорий, которые он, как это тогда называлось, сдавал «в лен» местной элите и верным вассалам. Последние же должны были от его имени править на этих землях.

После смерти Карла его империя распалась, и в результате многочисленных делений и слияний на ее месте сформировались три крупных региона: Франция на западе, Священная Римская империя германской нации на востоке и герцогство Лотарингия посредине. На протяжении столетий после смерти Карла Великого Низинные Земли официально находились под властью германского императора. На фризском севере возникло, как выражаются историки, «общество вражды», управлявшееся вечно несогласными друг с другом вождями и богатыми крестьянами. Дренте и центр страны оказались под властью епископа Утрехта. Гелдерланд был герцогством — Гелре, как и Брабант, расположенный к югу от него. Герцог Брабанта со временем обрел очень сильные позиции; резиденцию он имел в Брюсселе, а земли его простирались от Бетюве через бельгийский Брабант и Лимбург почти до современной французской границы.

Для крупных европейских держав северное побережье со всеми его заводями, островами и притоками рек продолжало оставаться практически недоступным как с политической, так и с военной точки зрения. Менталитет местного населения можно было бы сравнить с менталитетом современных финнов: некая гражданская гордость, которая зиждется на том обстоятельстве, что им удается выживать в такой стране и в таком климате, которые вряд ли смогут показаться привлекательными для других. «Это свободный народ, который не признает над собой власти господина, — писал в 1230 году монах Бартоломеус Англикус в одной из своих самых ранних заметок о фризах, — поэтому они отвергают рыцарское звание и не допускают появления рыцарей в своей среде».

Однако нашелся грозный враг, который стал терроризировать эти земли. Он пришел не с юга, а с севера; не пешим или конным, а на легких судах невиданной формы и с исключительными мореходными качествами; не как регулярная армия, а как множество жестоких, быстрых и непобедимых пиратских шаек. В смутные годы после смерти Карла Великого Низинные Земли, так лее как остальная часть Европы, почти каждый год подвергались разбойничьим нападениям скандинавских викингов. Основными их целями были монастыри и торговые города — плохо охраняемые места с большой концентрацией населения, где имелось много того, чем можно поживиться. Не так давно в строительном котловане в Зютпене были найдены свидетельства разыгравшейся в IX веке драмы: масса забитого скота, обугленное зерно, следы пожара, уничтожившего целое поселение, скелеты, кроме прочих — женщины и ребенка. Со значительной степенью уверенности можно сказать, что это результаты большой пиратской экспедиции, предпринятой викингами в 882 году. Та же судьба постигла и Дорестад, который, как свидетельствует летопись, «сгинул в крови и пожаре».

Не менее двух веков хозяйничали норманны, «северные люди», на море — еще в 1061 году они захватили Сицилию, но позже их разбойничьи походы прекратились так же неожиданно, как и начались. В конце концов и Скандинавия стала частью христианского и в значительной мере франкского мира.

Однако викинги были не только разбойниками, но и торговцами. А с другой стороны, не только викинги участвовали в пиратских набегах. В Швеции и Норвегии найдены различные надписи, которые указывают на то, что у скандинавов существовали и совсем другие отношения с их соседями по Северному морю. Вот, например, текст на браслете X века: «Мы гостили у воинов во Фрисландии и делили с ними военную добычу». На протяжении столетий до первых нападений викингов со скандинавами велась интенсивная торговля, но и в период набегов торговые контакты не прерывались. Кроме того, и сами фризы не прочь были при случае заняться грабежом: они неоднократно присоединялись к экспедициям норманнов. Известно, например, что датский король Хорих жаловался в 839 году на фризских разбойников, которые, в свою очередь, нанесли большой ущерб его владениям.

Короче говоря, норманны и фризы, несмотря на многочисленные столкновения друг с другом, принадлежали к одной и той же культуре Северного моря. Поэтому и эпоха викингов, в первую очередь для Северных Нидерландов, не стала каким-то выпадающим периодом. Взаимное влияние и смешение могли продолжаться дольше и иметь более интенсивный характер, чем часто принято полагать. И тот, кто в наши дни прибывает во Фрисландию с запада, минуя Афслёйтдейк, через Харлинген, все еще чувствует: здесь уже начинается что-то скандинавское. И в этом отношении Нидерланды являются перекрестком Европы.

Два судна викингов. Утрехтская Псалтырь (ок. 830 г.)

Любая история изобилует случайностями, что справедливо и для возникновения нидерландской нации. К 1400 году в Европе насчитывалась примерно тысяча политических субъектов: королевств, герцогств, графств и городов, среди которых на северо-западе самыми важными были Фландрия и Брабант. Из лоскутного одеяла маленьких княжеств в последующие века развилась пара десятков национальных государств. Не было бы ничего удивительного, если бы территория, которая теперь называется Нидерландами, вошла в состав, ну, скажем, государства Великая Скандинавия, Бургундской империи, Испанского, а может быть, Французского королевства или Германской империи. Если бы в Мадриде или Брюсселе вопросы заключения браков или престолонаследия были решены немного по-другому, то, вероятно, никаких Нидерландов никогда бы и не существовало.

В Позднее Средневековье Низинные Земли долгое время управлялись из Дижона. Он был центром Бургундского герцогства, нового буферного государства между Францией и Священной Римской империей германской нации, которое сменявшие друг друга бургундские герцоги, используя особенности законов о престолонаследии, хитроумные брачные контракты, ссоры и интриги, сумели значительно расширить. С начала XV века территория Бургундии простиралась от залива Ваддензе до Швейцарии. Современный Бенилюкс является по сути последним остатком того Бургундского герцогства. Позже центр управления переместился в Брюссель, но поначалу это не имело особого значения. Наши края были и веками оставались не чем иным, как всего лишь северным довеском европейских держав, холодным болотистым утлом, где ничего особенно интересного найти было нельзя. Жители чувствовали себя свободно, но вообще-то они были просто брошены на произвол судьбы.

Почти незаметно начиная с XI века кое-что все же стало меняться. Северо-западом Низинных Земель, негостеприимным краем, где среди дюн и по великим рекам жило не более 20 тысяч человек, завладела династия, по сути дела, самопровозглашенных графов. Построив цепь фортов и крепостей, они смогли защитить свои владения от набегов викингов, а затем начали осушать болота. Это было выгодным занятием, поскольку вся пустующая земля принадлежала графу. В 1101 году впервые всплыло название перспективного, развивавшегося района: Голландия. Двести лет спустя у наследников этой династии уже были королевские замашки, и они построили посреди своего гаагского Бинненхофа предмет всеобщей гордости — Рыцарский зал.

Еще и теперь можно почувствовать тонкую культурную и политическую разделяющую линию между западными — морскими — провинциями и остальной частью страны. Власть утрехтских епископов по-прежнему основывалась на старой феодальной системе, землевладельцы правили крепостными и крестьянами, едва ли имевшими какое-то представление о свободе. Голландские графы, напротив, с самого начала осознали, что их подданные — купцы, а также крестьяне, многие из которых осваивали новые земли, — не крепостные, а люди, у которых имелась свобода выбора и которые могли пойти своим путем. В Голландии человек был открыт морю и всему новому, что приходило издалека. В восточных — песчаных — районах (в Утрехте, Гелдерланде и Оверэйсселе) люди оставались более робкими, осторожными и послушными власти.

История последовавших затем веков носила в основном местный характер, но от нее, образно говоря, летели искры. В период с 1100 по 1500 год хроники описывают лишь долгую череду дворянских ссор, акций возмездия и междоусобных столкновений. Между графами Голландии и епископами Утрехта. Между Брабантом, Кёльном и правителем Фалкенбюрха. Между графами и мятежными крестьянами из кеннемерского района дюн. Между утрехтским епископом и жителями Дренте. Между самими дворянами, которые как-то в лихой день 1296 года даже убили своего собственного графа Флориса Пятого. Фламандские крестьяне и горожане в 1302 году разгромили французское рыцарское войско — для того времени революционное событие, возвестившее начало новой эры во взаимоотношениях между дворянством и городами в Низинных Землях. В 1345 году фризам удалось отбить нападение голландцев близ Ставерена. Герцог Гелре блокировал Амстердам, а в XIV и XV веках продолжалась бесконечная борьба за власть между графами, феодалами и городами — конфликты между так называемыми партиями «крючков» и «трески».

В этом хаосе постепенно все большее влияние обретают две группы населения: крестьяне и несколько позже горожане.

Начнем с крестьян. За время между IX и XIV веками ландшафт Низинных Земель радикально изменился. Определенную роль в этом сыграли, конечно, штормы и наводнения, но многие перемены явились результатом деятельности человека. Немало пустошей, особенно в Голландии, изначально состояли из так называемых торфяных подушек, сильно разросшихся губок торфяного моха, которые часто достигали высоты 4–5 метров над уровнем моря. Их осваивали посредством системы дренажных траншей и канав, в результате чего вода из торфяных губок уходила, а на твердой почве можно было заниматься сельским хозяйством.

На первый взгляд здесь нет ничего необычного, но поскольку крестьяне действовали по собственной инициативе, то в контексте средневековых отношений произошло нечто совершенно новое, а именно: появились земли, которые выпадали из феодальной структуры, состоящей из графов и ленников, — земли, где к словам благородных сеньоров не очень-то прислушивались и где система налогообложения, например, также должна была быть устроена как-то по-иному. Короче, появился некий ранее неизвестный властный фактор.

Отвоевали ли голландцы свою страну у воды, как всегда нас учил учитель Шмал? Скорее все произошло наоборот: первые поселенцы на голландских торфяниках прежде всего создали гигантскую экологическую проблему, которую им впоследствии с большим трудом пришлось решать. Это отчетливо видно на той части реки Амстел, что протекает у Эйтхорна (около 15 километров от Амстердама).

Русло и уровень воды у этой реки едва ли изменились за прошедшие века. Вот только в Раннем Средневековье она текла, петляя между торфяными берегами, которые возвышались над нею не менее чем на 2 метра. Тому, кто в наши дни решит пройтись вдоль воды, не придется поднимать свой взгляд на кромку высокого берега: за небольшой насыпью, идущей вдоль реки, он увидит польдер, лежащий гораздо ниже. Теперь река течет на уровне не менее 4 метров выше поверхности земли.

Этот отрезок Амстела в миниатюре иллюстрирует гидротехническую проблему всей Голландии: в результате освоения и осушения торфяных подушек в Средние века большие участки суши несколько опустились, и нередко даже ниже уровня моря. Тем самым был удален естественный заслон, защищавший сушу от морской воды. Кроме того, в процессе добычи торфа были срыты большие пласты почвы, из-за чего со временем повсюду образовалось много озер и прудов, которые тоже съедали поверхность земли. Часть Голландии к северу от Харлема к 1100 году была вот таким образом полностью освоена, но одновременно этот район превратился в один большой кусок сыра с дырками. Наводнения, вызванные штормами, в XI–XIII веках также наносили огромный вред. Почти половина первоначальной территории Голландии была потеряна. Прежние торфяные речки Беемстер и Схермер превратились в настоящие озера. Скромный ручей Дейе вырос в лиман Эй, впадавший в Зёйдерзее. Озеру Харлеммермеер по прошествии веков суждено было стать истинным бичом божьим — его волны в штормовые ночи доходили до ворот Лейдена.

А вот изменения в центре страны имели естественные причины. С древнейших времен там располагалось скопление озер и болот, называвшееся Флевум, — тот самый богатый водой район, где римляне вели свои «битвы с деревьями» и который позже был переименован в Алмере. После большого потопа в 1170 году здесь похозяйничало еще несколько штормовых наводнений, да так серьезно, что возникло новое внутреннее море — Зёйдерзее. Земля между Ставереном и Энкхёйзеном была при этом полностью затоплена, и образовались два новых острова: Теели Виринген. Позже, в 1404, 1421 и 1424 годах, наводнения Св. Елизаветы вновь нанесли огромный ущерб, особенно на юге. В 1421 году исчез под водой Де Хрооте Ваард (с его 30 деревнями, под Дордрехтом), теперь это болотистый заповедник Бис-бос. Город Дордрехт оказался на острове. Зеландский город Реймер-сваал полностью исчез в волнах. Во время наводнения Всех Святых 1570 года, которое на этот раз принесло несчастье северу, утонуло, по приблизительным подсчетам, 25 тысяч человек.

Наводнение Св. Елизаветы 1421 г.

Неизвестный художник (1470)

Все эти наводнения начиная с 1170 года вызвали у первых голландских крестьян нечто экстраординарное. Впервые они стали делать из дерна защитные насыпи не для того, чтобы расширить территорию, а только для того, чтобы преградить дорогу стихии.

В относительно короткое время был осуществлен, например, гигантский для той эпохи инфраструктурный проект — создана растянувшаяся на десятки километров линия насыпей, прямо от устья реки Эйм в Утрехте и до самого Фелзена, со всеми необходимыми шлюзами и дамбами, где возникли такие поселения, как Спаарндам и Амтелредамме, а позже Амстердам. Остатки этих насыпей все еще ясно различимы на местности, а кое-где даже в центре Амстердама.

Со временем эти гидротехнические сооружения развились в целую систему, которая охватывала большую часть страны и уже в Средние века достигла значительной степени совершенства. Испанский кавалерийский капитан дон Бернардино де Мендоса, который примерно в 1570 году путешествовал по этим местам, описывает, например, дамбы вокруг Амстердама и «водой покрытые поля» перед ними. «Вода может подниматься и опускаться по желанию человека; это достигается при помощи мельниц и шлюзов — больших дверей, через которые вода может проходить. Посредством них можно заставлять воду подниматься и уходить, когда нужно. Так делается на полях везде в Голландии». Кроме того, он часто удивляется сноровке, с которой голландцы используют эту свою технику для ведения войны. Дамбы в стратегически важных местах разрушаются, шлюзы в нужный момент открываются — при этом учитывается прилив или отлив, — и врагу всегда приходится сталкиваться с большим уроном, причиняемым водой.

Знаменитая нидерландская «польдерная модель», как иногда утверждают, зародилась во времена этой крупномасштабной борьбы за контроль над водой. Так ли это? Отчасти да. Величие инфраструктурных проектов дает представление об уровне организации этих средневековых крестьян. И землевладельцы, и монастыри имели большую финансовую заинтересованность в освоении и защите своей земли; особенно монахи в небывалой мере способствовали строительству новых дамб. Но настоящими дизайнерами рождавшейся страны были прежде всего крестьяне.

Оцените, например, благородный гнев уравновешенного зеландского гидротехника Андриса Фирлинга, который в 1530 году ужасно возмущался тем, что брюссельские дворяне присваивают себе как синекуру титул «плотинного графа», — по сути, координатора всей гидротехнической деятельности, — никогда не видев ни капли морской воды. «Они разбираются в водостоках [водосточных канавах, по которым можно спускать воду], морской воде и плотинах так же, как свинья в апельсинах!»

Нет, именно сами крестьяне под руководством своих, местных властей поддерживали в рабочем состоянии отдельные участки плотины, и их же созывали в случае срочной необходимости, чтобы построить новую плотину или укрепить существующую. В этом они были настоящими специалистами. Крестьяне заключали сложные договоры со своими соседями, чтобы дренаж польдеров проводить в нужном направлении. И здесь тоже диалог и сотрудничество были жизненно необходимыми условиями. Те формы самоуправления, те установления и те договоренности легли в основу так называемых ватерсхапов, первых демократических организаций этой страны, а также положили начало польдерной модели и одновременно новому виду гражданства.

Новые граждане были горожанами. Низинные Земли наряду с Лондоном и Парижем принадлежат к старейшим урбанизированным районам Европы. С начала XIII века в Голландии появляются город за городом: Дордрехт (1220), Харлем (1245), Делфт и Алкмаар (1246), Амстердам (1275). Появление почти всех этих городов тесно связано с расцветом крупных фламандских торговых городов Брюгге и Гейт и с использованием торгового пути в Северную Германию и Скандинавию, который в основном проходил через новую Голландию. Немецкие торговые города играли жизненно важную роль прежде всего на востоке страны: например, торговый путь из Кёльна в Северную Германию и Скандинавию с древнейших времен проходил по реке Эйссел, на берегах которой возникли такие торговые поселения, как Девентер, Зютфен, Дусбург, Зволле и Кампен. На раскопках древнейших слоев Амстердама среди остатков первых домов были найдены предметы из дальних стран. Зернышки изюма и инжира, например, возможно, из Южной Франции и Италии. Или кусок шелка из Генуи, в 1225 году оказавшийся в только что возникшей рыбацкой деревеньке, которой был тогда Амстердам. Ранняя урбанизация неразрывно связана с географическим положением этой новой освоенной Голландии, охватывающей залив Зёидерзее и побережье Северного моря, дельту великих рек Рейн, Маас и Шельда. Низинные Земли, как пишет голландский историк Йохан Хёйзинга, практически самой природой были предназначены «стать и оставаться страной шкиперов, рыбаков, купцов и фермеров». Ив такой стране мореходов и торговцев по определению стала доминировать городская жизнь. Конечно, такие европейские феномены, как дворянство и рыцарство, не миновали и Нидерланды, во всяком случае восточные провинции, но их влияние здесь было намного менее значительным, чем в других странах. Позлее появились статхаудеры[3], а еще позже даже короли и королевы, но настоящей придворной культуры с ее строго централизованной системой управления Нидерланды практически не знали. Послеримские Низинные Земли начиная со Средних веков развивались в типичную гражданскую республику, в страну городов, и особенно малых городов.

Лейден, например, уже в Средние века был важным центром производства сукна в Европе, индустриальным городом, говоря современным языком. Амстердам уже тогда разбогател благодаря торговле с Балтийским регионом такими массовыми грузами, как древесина и зерно. С XVI века Заанский край неуклонно развивался, превращаясь в суперсовременный (для того времени) индустриальный район, хотя все это процветание держалось в основном на работе деревянных мельниц с крыльями из реек и парусины и на энергии ветра. Не менее важными были десятки городов поменьше, обладавших зачастую даже большей жизненной силой: Кампен, Девентер, Энкхёйзен, Неймеген, Гронинген. Часто они являлись членами немецкого Ганзейского союза, а иногда, как Амстердам, на удивление — нет.

В начале XVI века на юге Голландии больше половины населения проживало в городах. Во Фландрии и в Северной Голландии — треть, а во Фрисландии — четверть. Но такое распределение не было пропорциональным. На протяжении веков ситуация в Нидерландах определялась одним большим городом — Амстердамом, насчитывавшим к 1800 году около 200 тысяч жителей, а также изрядным числом провинциальных городов с населением 30–40 тысяч человек.

Нидерланды стали страной провинциальных городов с Амстердамом — ныне слившемся с Гаагой, Роттердамом и Утрехтом в так называемый «Рандстад» — в качестве отдельной метрополии. В один период истории Нидерландов здесь доминировал менталитет метрополии, в другой период — провинциального города.

3. Восстание

Давайте еще раз обратимся к впечатлениям испанского кавалерийского капитана, уже известного нам дона Бернардино де Мендосы, жившего в XVI веке. Ведь его военный рапорт, если читать между строк, является одним из первых после римлян описанием путешествия по Низинным Землям.

Наблюдения де Мендосы вполне совпадают, что неудивительно, с теми образами, которые мы знаем по живописным пейзажам страны и зимним картинкам того же периода: плоская равнина Гронингена, «в основном заполненная водой, из-за чего дороги и поля отдаются дрожью под ногами»; побережье Северного моря, являющееся одновременно «гладкой и удобной дорогой, по которой повозки могут двигаться с большой скоростью»; голландские и зеландские моряки, которые из-за частых наводнений чувствуют себя в большей безопасности на кораблях, чем в собственных домах; широкое использование зимой саней и коньков — «особых деревянных башмаков», в которых «очень быстро скользят, виляя, по льду». «При этом они с легкостью несут на головах корзины с яйцами или с чем-то подобным, — пишет де Мендоса. — И поскольку нет лошади, которая бежала бы быстрее, кажется, будто они летят. Можно увидеть, как какой-нибудь человек без труда пару миль тянет сани, на которых сидит женщина с ребенком и нагружено фунтов сто пятьдесят масла и несколько фунтов сыра».

Вопрос в следующем: являли ли собой эти сражавшиеся, плававшие, бегавшие на коньках гронингенцы, голландцы и зеландцы уже тогда некое единство? Ощущали ли они какую-то общность? Другими словами, когда из всего этого начали возникать такие понятия, как «Нидерланды» и «нидерландец»?

Формалисты среди нас уверенно называют 1464 год. Тогда бургундский герцог Филипп, который постоянно стремился обложить своих подданных новыми налогами, впервые созвал делегатов всех бургундских земель на севере, чтобы обсудить общие проблемы. С тех пор Генеральные штаты собирались один или два раза в год, и поныне Генеральные штаты являются официальным названием парламента Нидерландов.

Другой «формальной» датой является 1548 год. Карл V, который как наследник и Бургундской, и Габсбургской династий в первой половине XVI века постепенно получил в свое владение крупные области Европы, начал относиться к региону, куда входили современные Нидерланды и Бельгия, как к отдельному краю, обособленному от Германской империи. Летом 1548 года он и формально провозгласил Низинные Земли единым, новым территориальным объединением — так называемым крейсом, или округом. Годом позже Карл издал «Прагматическую санкцию», документ, которым устанавливалось, что владения в Нидерландах отныне будут едиными и неделимыми. В те годы впервые вошел в широкое употребление термин «Нидерланды». Тогда же была определена и восточная граница, линия, которая, за исключением ее самого южного отрезка, осталась с тех пор практически неизменной.

Однако для сплочения жителей таких разных районов, как Гронинген и Брабант, в единую нацию требуется что-то большее, чем просто формальное объединение. Существуют страны, например Франция, в которых понятие «нация» может быть определено достаточно объективно благодаря таким общим признакам, как язык, религия, раса, территория. В Нидерландах, отличающихся большим многообразием, как и в США, понятие нации намного субъективнее. В 2007 году наследная принцесса Максима вызвала некоторое смятение, когда в одной своей речи заметила, что «нидерландцев» не существует. О нидерландском «народе», учитывая все оставшиеся здесь римские, галльские, германские и скандинавские корни (я уж молчу о многочисленных и масштабных миграционных потоках, которые знала страна), действительно трудно вести речь. В такой ситуации формирование нации не является само собой разумеющимся процессом. Для этого, безусловно, необходима определенная воля. Другими словами, должно возникнуть «сообщество одной судьбы», сообщество, которое совместно переживало бы радости и горести и члены которого каждый раз решали оставаться вместе. Эти совместно переживаемые подарки и удары судьбы представляют собой, как метко выразился амстердамский историк Пит де Рой, «неразрывное сплетение случая и индивидуальной воли, злого умысла и безрассудства».

С этой точки зрения началом формирования нидерландской нации следует считать в первую очередь знаменитое Восстание — бунт против власти испанских Габсбургов, послуживший импульсом для так называемой Восьмидесятилетней войны, в результате которой появилась независимая Республика семи соединенных провинций. Это было также тем периодом истории, когда впервые ярко проявились некоторые типичные особенности нидерландского общества:

— активная и быстрая урбанизация и связанное с ней стремление к гражданской свободе — основа республики;

— рассредоточенная и децентрализованная государственная власть, которой, впрочем, иногда приходилось принимать решения по таким общим вопросам, как война и постройка плотин: искусство политики состояло прежде всего в умении сторон убеждать друг друга и искать компромиссы;

— многообразие городов и районов также и в религиозном отношении: в противоположность многим другим европейским странам здесь не было ни одной настолько сильной группы, чтобы навязывать другим группам свой (религиозный) порядок, — ситуация, которая может оставаться жизнеспособной только благодаря высокой степени толерантности. Постепенно эта необходимость была возвышена до добродетели;

— успех республиканского восстания, отсутствие короля в качестве посредника между Богом и гражданином и возникшая отсюда идея «избранного» народа, утерянного колена Израилева, «путеводной» страны, примера для остального мира.

Жизненно важным моментом для Восстания стало 26 июля 1581 года, когда Генеральные штаты Северных Нидерландов формально разорвали отношения с испанским королем Филиппом II.

Текст «Plakkaat van Verlatinghe», или «Акта об отделении», позже послужит источником вдохновения для американских «отцов-основателей», когда в 1776 году они сочиняли свою Декларацию независимости. Для Нидерландов 26 июля было действительно началом. С этого момента страна продолжала свой путь самостоятельно и воистину как «сообщество одной судьбы».

Восстание в Нидерландах можно определить как освободительную войну, как гражданскую войну между протестантами и католиками (один из наших учителей на уроках истории регулярно маршировал по классу, распевая песню гёзов: «Бей в барабан!»), как борьбу культур, борьбу между утонченными манерами феодальной элиты и вошедшей в поговорку неотесанностью нидерландских горожан — впоследствии в облагороженном виде превратившейся в голландскую «простоту» и «искренность», а также как вышедший из-под контроля конфликт по вопросу о налогах. Все это верно или отчасти верно. Но общенациональным движением сопротивления чужеземным захватчикам Восстание не было точно и не воспринималось таковым никем из участников. По крайней мере, в начальной стадии.

Нидерландская нация, независимая Республика семи соединенных провинций ни в коей мере не была логичным и заранее спланированным результатом. Более того, после отречения Филиппа II Генеральные штаты сразу же занялись поисками иностранного монарха, который смог бы управлять страной. Что это можно делать самим, без короля, первоначально почти никому не приходило в голову. Только когда поиски не увенчались успехом, нидерландцы, отчаявшись, выбрали республиканскую модель со статхаудером из рода Оранских в качестве суррогатного монарха.

Восстание было также характерным примером «неразрывного сплетения случая и индивидуальной воли, злого умысла и безрассудства». Его истоком послужили несколько движений протеста против коррумпированности католической церкви, которые с начала XVI века пользовались все большей поддержкой в Низинных Землях. Поворотным моментом стало изобретение книгопечатания: умение читать и писать с тех пор перестало быть монополией духовенства. В Низинных Землях книга стала особенно популярной: когда наследник трона Филипп II в 1549 году нанес в страну продолжительный ознакомительный визит, придворные удивлялись тому, что почти каждый здесь умел читать, даже женщины, и в отдаленных уголках страны.

Еще до Реформации на севере Низинных Земель возникло так называемое «Devotio moderna» («Новое благочестие»), оверэйсселское движение монахов («Братьев общей жизни»), которые выступали против роскоши официальной церкви, призывали к простой жизни и, что было необычно для того времени, ратовали за большее влияние мирян на дела церкви. Затем были еще меннониты, которые протестовали против институционального характера католицизма и делали акцент на личном опыте верующего, особенно при крещении и чтении Библии. Некоторые образовывали сектоподобные общины, как анабаптисты в Мюнстере и Амстердаме, другие стремились, наоборот, к скромности и ненасилию.

Конечно, и Мартин Лютер имел последователей в Низинных Землях, но первых протестантов здесь вдохновлял женевский реформатор Жан Кальвин. Его учение замечательно гармонировало с независимым гражданским образом мысли, который формировался здесь на протяжении веков, особенно в голландских торговых городах. Самым главным для кальвинистов была прямая связь между человеком и Богом, без посредничества папы или короля. Большое значение придавалось также греху и милости Божией, отрицанию роскоши, тщеславия и суетных восторгов, а также стремления к наживе за счет Богом данных талантов. Выражение этих и им подобных идей немедленно грозило самым строгим наказанием, хотя мера жестокости, с которой преследовали еретиков, в разных городах была различной. В Амстердаме, например, с первыми лютеранами обошлись относительно мягко; методы ужесточились только тогда, когда так называемые «перекрещенцы» (анабаптисты) попытались с применением насилия взять в свои руки управление городом.

Сквозь шум этих конфликтов между религиозными течениями были слышны также слегка ироничные голоса роттердамского ученого Дезидерия Эразма и амстердамского мыслителя и поэта Дирка Фолкертсзоона Коорнхерта, которые призывали прежде всего к взаимному уважению и проповедовали примирение на основе умеренности и толерантности. Их направление мысли, гуманизм, имело целью более чистое, человечное христианство, но одновременно оно в значительной мере вдохновлялось заново открытыми шедеврами античной классики. Эразм пользовался славой по всей Европе благодаря его новому изданию оригинального греческого текста Нового Завета. Его «Похвала Глупости» (1511), сатира на всевозможные проявления тупоумия и в церкви, и в миру, посвященная его английскому другу Томасу Мору, может рассматриваться как один из первых мировых бестселлеров после изобретения книгопечатания.

Эразм Роттердамский.

Ганс Гольбейн Младший (1523)

Все эти движения, какими бы многообразными они ни были, являлись отражением набиравшей обороты эмансипации элиты в тех краях. Речь идет о власть имущих — центры власти находились в Дижоне, Мадриде и Брюсселе, — но также и о музыкантах и художниках (которые часто работали за пределами Нидерландов и там, как композитор Ян ван Окегем, иногда пользовались большой известностью), об интеллектуалах (Эразм, Коорнхерт и другие) и не в последнюю очередь о купцах, которые постоянно расширяли и укрепляли свои международные связи. Амстердамская торговля с Балтийским регионом, как говорилось выше, в начале XVI века уже являлась оживленной и интенсивной, и именно тогда была заложена основа экономического и культурного взрыва, который позже стали именовать «нидерландским золотым веком».

Принципы терпимости и толерантности, которые проповедовали Эразм и Коорнхерт, были валены для всей Европы. Их гуманистические идеи предлагали выход из ситуации, когда большинство верующих, говоря нашим языком, имели явно фундаменталистский взгляд на другие религии. Ни протестанты, ни католики не были в состоянии в этот ранний период Новой истории и это касалось всей Европы — толком представить себе, как в одном городе или княжестве могут сосуществовать разные религии, не вызывая на себя гнева Всевышнего безбожными ритуалами, которые исполняют другие. Однако в то же время конфессиональное многообразие встречалось уже практически повсюду: в Великобритании, Швейцарии, во Франции и в Германской империи существовали города и регионы, где мирно проживали католики, протестанты и иудеи. В Нидерландах, и особенно в купеческих городах, смешение было еще большим.

Иногда проблема многообразия веры разрешалась таким образом, что группы разделялись, для каждой конфессии отводилась отдельная территория и создавалось свое правовое уложение. Аугсбургский мир, например, исходил из принципа — cuius regio, eius religio: чья земля, того и вера. Но чаще пытались все же — и это, конечно, относится к Нидерландам — отрицать религиозные различия и делать их незаметными. Тем самым сохранялась иллюзия некоего религиозного единства, избегались слишком вызывающие проявления непохожести, и в то же время инакомыслящие граждане благодаря некоторым ухищрениям могли спокойно жить в обществе, в котором доминировали католики или протестанты.

Например, в Амстердаме, после того как католическое испанское господство закончилось, кальвинизм стал официальной религией, но менталитет торгового города не терпел какого бы то ни было религиозного подавления. «Свобода совести» была не только правилом, но также частью гражданской культуры. Официально «папистская месса» считалась проклятым идолопоклонством, но, пока католики ежегодно платили отступное городским властям, никто не чинил им препятствий. Свои службы они проводили в так называемых потайных церквах, которые были спрятаны за фасадами обычных домов, но пение во время обедни и вечерней службы было слышно издалека. О таких известных амстердамцах, как Йоост ван ден Вондел и городской архитектор Хендрик де Кейзер, всем было известно, что они католики. И тем не менее не возникло никаких проблем с предоставлением де Кейзеру заказа на постройку трех важнейших протестантских церквей.

Конечно, хваленая толерантность поздней Республики была толерантностью без дискуссий, с прозрачными намеками на нежелательность присутствия, за нее часто приходилось платить. И это была толерантность с ограничениями: для католиков, лютеран, меннонитов и представителей других меньшинств политическая карьера была исключена. По отношению к иудеям применялась настоящая сегрегация: они не могли стать членами гильдии и им было запрещено «с христианскими женами или девами в браке либо вне брака иметь любые плотские сношения». Но в остальном они также были свободны исповедовать религию любого направления.

«Этот освященный Богом дом не боится ни насилия над совестью, ни пыток и смерти» — такие слова выбили полные уверенности иудеи над входом в свою новую большую синагогу в Амстердаме.

Вероятно, важнейшими пружинами Восстания стали именно свобода, уважение к другим, согласие с многообразием, выбор в пользу несходства вместо навязанного единства. Возможно, Восстание явилось в первую очередь гуманистическим бунтом.

В судьбоносные первые годы было два человека, которые сыграли главные роли.

Прежде всего, это ранее упомянутый король Филипп II, наследник бургундско-габсбургского лоскутного одеяла. Выросший в Мадриде, он, в отличие от своего отца Карла V, с симпатией смотревшего на Север, был ориентирован только на Испанию. Даже язык дворянства Северной Европы — французский — он не знал; что уж говорить о народном нидерландском языке, на котором он не мог вымолвить ни слова! Что касается древних канонов веры католической церкви, то в них он был тверд и несгибаем, как кальвинист. Вследствие его фанатизма в Низинных Землях очень быстро сложилась подходящая коалиция между дворянством, провинциями и городами, которая постоянно укреплялась дополнительными случайностями.

Для Мадрида здесь, кроме всего прочего, имели значение важные экономические интересы: Нидерланды были густо населены (в тот момент здесь насчитывалось 3 миллиона жителей, в Англии — 4 миллиона и в Испании — 7 миллионов), провинция Брабант являлась одним из богатейших районов Северо-западной Европы (население Антверпена составляло 80 тысяч человек, а если считать приезжих, то предположительно 200 тысяч), бурно развивающиеся провинции Голландия и Зеландия могли со временем стать опасными соперниками в эксплуатации недавно открытой Америки. Возможную потерю Нидерландов Испанская империя не могла себе позволить. Однако Филипп II недооценил силу и богатство этого края, а еще меньше он имел представление о трудностях военного характера, с которыми можно столкнуться на севере: земли, залитые водой, которые едва ли можно контролировать. Кроме того, он был вынужден вести войну на два фронта — в Южной Европе Испания ввязалась в конфликт с турками и итальянцами, — что еще больше ограничивало его возможности.

Филиппу II противостоял Вильгельм, принц Оранский, старший сын графа Вильгельма Богатого из рода Нассау и Юлианы ван Столберг. Он получил лютеранское воспитание в родовом замке Нассау в Дилленбурге, но в возрасте 11 лет оказался единственным наследником умершего бездетным Рене Шалонского, тоже из рода Нассау. Таким образом, он неожиданно стал правителем небольшого южнофранцузского княжества Оранж и одновременно крупным землевладельцем, земли которого располагались, в частности, в Голландии, Зеландии, Утрехте и Хелре. Как отпрыск одного из влиятельных дворянских родов он с тех пор воспитывался при брюссельском дворе Карла V в католическом духе и благодаря обаянию и уму считался одним из фаворитов императора.

При своем отречении от трона 25 октября 1555 года престарелый монарх опирался на плечо еще юного принца Оранского. Когда Филипп II, наследник Карла V, в конце 1558 года послал во Францию миссию, чтобы после многочисленных войн вести переговоры с французским королем о подготовке мирного договора, 26-летний принц Оранский вместе со своим будущим противником герцогом Альбой были одними из главных переговорщиков. Филипп II очень щедро наградил принца: он был назначен членом Государственного совета и статхаудером Голландии и Зеландии.

Великим героем в борьбе за протестантскую веру Вильгельм Оранский явно не был. Он еще долго оставался католиком и, хотя с 1573 года посещал кальвинистскую церковь, предпочитал идеи толерантных Эразма и Коорнхерта. Еще в меньшей степени его можно назвать прирожденным борцом за свободу. Прежде всего он был ходатаем перед монархом за интересы и наследные права дворянства, и лишь со временем, из-за безжалостного религиозного и экономического давления со стороны Филиппа II, конфликт между монархом и дворянством перерос во всеобщую освободительную войну. Против своего желания этот jeune premier[4] брюссельского двора стал лидером мятежной и необычной коалиции северонидерландских городов, дворянства и провинций. Прошли годы, прежде чем он более-менее освоился с ролью «отца отечества», символа молодой нации и нового патриотизма.

Толчком к Восстанию, как часто бывает, послужил голодный бунт. И без того уже накаленная обстановка в Нидерландах (Филипп II после смерти отца с большой энергией возобновил преследование протестантов и других диссидентов) еще сильнее обострилась, когда 60-е годы XVI века оказались неурожайными и цены на зерно и хлеб взлетели на небывалую высоту, а кое-где даже свирепствовал голод. Кроме того, из недавно открытой Америки на рынок поступило так много серебра — в основном в форме только что отчеканенных монет, — что была спровоцирована изрядная инфляция, а цены еще больше повысились.

В 1566 году все эти факторы: протестантизм, гуманизм, ущемление власти дворянства, небывалые налоги, религиозное преследование, голод и одновременно повсюду растущее гражданское сознание — привели к взрыву. Около пятисот представителей низшего дворянства (скрытно поддерживаемые Вильгельмом Оранским) в своей «челобитной» наместнице, сестре Филиппа, Маргарите Пармской, представлявшей монарха в Брюсселе, просили о смягчении политики по отношению к еретикам. Некоторые придворные над ними издевались. «Ils ne sont que des gueux!»[5], — сострил сторонник короля граф Шарль де Барламон. Но народ с восторгом приветствовал этих дворян: «Да здравствуют гёзы!». Так в мгновение ока бранное слово стало почетным титулом, а повстанцы получили наименование «гёзы».

Наместница очень серьезно отнеслась к челобитной, прекратила преследование кальвинистов, однако медлила с принятием дальнейших мер. Но теперь и сами граждане провоцировали власть: кальвинистские проповедники, сразу же воспользовавшись обретенной свободой, стали устраивать в то лето прямо у городских стен службы под открытым небом, так называемые проповеди на природе. Эти проповеди, в которых обрушивались проклятия на роскошь и «мирские страсти папистского идолопоклонства», посещали массы людей. Между тем цены продолжали расти.

В начале августа во Фландрии дело дошло до первых случаев применения насилия. Разъяренные толпы в Генте, Антверпене и в других местах начали грабить церкви и монастыри, и очень скоро пожар этого «иконоборчества» перекинулся на Северные Нидерланды. В Амстердаме бунт начался 23 августа, когда во время крещения капеллан произносил обычные формулы заклинания дьявола. Из обычно тихой толпы, как пишет летописец, стали раздаваться голоса: «Эй, папист! Прекрати изгонять дьявола из детей! Ты уже довольно всех обманывал!» Мальчишки начали кидать камни в алтарь, а Деве Марии башмаком попали по голове. Церковь успели вовремя закрыть, а монастырь по соседству разграбили.

Год спустя разгневанный Филипп II отправил в Нидерланды войско испанских и итальянских наемников под командованием герцога Альбы. Последовали шесть лет террора.

Стоило бы подумать о том, чтобы к галерее портретов основателей нидерландской нации: Вильгельма Оранского, Эразма, Кальвина и всех тех, кто выдвинулся позднее, — прибавить еще один неожиданный портрет: Филиппа II Испанского. Его решение отправить в 1567 году беспощадного герцога Альбу в Нидерланды стало главным импульсом для возникновения Республики семи соединенных провинций.

Если бы Филипп послал на север более умеренного человека, например ставшего позже наместником Александра Фарнезе, герцога Пармского, то, вероятно, Восстание проходило бы по-другому. Скажем, очень сомнительно, чтобы Вильгельм Оранский перешел тогда в лагерь повстанцев. А после появления Альбы этот шаг стал определенно уже не сознательным выбором, а поступком, который в сложившихся обстоятельствах оказался неизбежным. Альба сразу же учредил «Совет по мятежам», который вынес не одну сотню смертных приговоров действительным и предполагаемым повстанцам, и отстранил Оранского от всех его дел. Принц смог спасти свою голову, только укрывшись в родовом замке в Дилленбурге. Там на собственные деньги он вооружил несколько наемных полков, которые в 1568 году перешли границу Нидерландов, чтобы поднять там настоящее восстание, — первые, хотя и не очень удачные военные действия — начало того, что позже назовут Восьмидесятилетней войной.

Без Филиппа II и герцога Альбы не были бы, вероятно, в том же 1568 году вынесены и приведены в исполнение смертные приговоры двадцати нидерландским дворянам, среди которых были родовитые графы Эгмонты (среди них статхаудер Фландрии) и Хорн (бывший статхаудер Гелре). Это была месть за «предательство» Вильгельма Оранского, а возможно, здесь также сыграло роль соперничество между мадридским двором и более гуманным двором в Брюсселе. Как бы то ни было, жестокие казни не возымели ни малейшего устрашающего эффекта. Напротив, возмущение было столь велико, что неустойчивая случайная коалиция между дворянством и городами получила колоссальный стимул ив 1581 году наконец добилась низложения Филиппа как своего монарха.

При участии герцога Альбы, Филиппа II и Вильгельма Оранского Восстание быстро развивалось. Сначала наемникам Оранского не удавалось закрепиться в стране. Но сам принц пользовался большой популярностью: ранее уже упоминавшийся нидерландский гимн (в полном виде довольно длинное стихотворение, в котором первые буквы каждой строфы складываются в имя «Willem van Nassau») распевали повсюду. В 1569 году Альба ввел изменения в налоговое законодательство, чем ясно дал понять, что плевать он хотел на какие бы то ни было привилегии нидерландских штатов и городов. Но 1 апреля 1572 года на помощь нидерландским повстанцам пришел случай. Группа каперов[6] Оранского, так называемые морские гёзы, которым было отказано в праве заходить в английские гавани, обратили нужду в удачу, захватив южноголландский городок Ден Брил и продолжая его удерживать «во имя Оранского».

Падение Ден Брила стало в тогдашней напряженной обстановке тем событием, которого, очевидно, ждали все. В последовавшие недели город за городом поднимали «флаги за принца». В июле представители 12 мятежных городов собрались в Дордрехте на первое свободное — и революционное — собрание Штатов Голландии, а в конце года уже 26 зеландских и голландских городов примкнули к Восстанию. Вильгельм Оранский был призван в качестве статхаудера, а одним из первых решений стало провозглашение всеобщей свободы совести и религии.

Испанцы, впрочем, не замедлили ответить ударом на удар, и последовавшие годы характеризовались бесконечной чередой осад, разграблений, захватов и освобождений города за городом. Мехелен и Зютфен были вновь захвачены и разграблены. Почти все жители Наардена были убиты. Харлем пал после семимесячной осады, вновь захваченный испанцами: около 1700 горожан были обезглавлены, повешены или утоплены. Но Алкмаар и Мидделбург оставались за гёзами, как и Лейден, который, после длившейся несколько месяцев голодной осады, был наконец освобожден.

Восстание в начальной стадии представляло собой замечательную комбинацию народного партизанского движения и традиционной войны, и испанские командиры сначала часто терялись, как же им на это реагировать. С одной стороны, перестрелки велись по всем правилам профессионального ведения войны — все же Вильгельм Оранский и другие мятежные дворяне прошли при брюссельском дворе всестороннюю и основательную подготовку, — но, с другой стороны, испанцам постоянно приходилось сталкиваться с ухищрениями и сюрпризами гёзов. Кавалерийский капитан дон Бернардино де Мендоса удивлялся, например, быстро бегущим на коньках стрелкам из аркебузы, широкому применению саней для снабжения, тактическому использованию плотин и шлюзов, почтовым голубям — чего испанцы никогда не знали, а также длинным «прыгательным шестам», с помощью которых некоторые люди («легко одетые, чтобы лучше было бежать») умели переходить линию фронта, прыгая через каналы.

Сопротивление нарастало и в южных провинциях, особенно из-за постоянных грабежей со стороны кочующих по стране испанских наемников. Если им не платили жалованье — а при Филиппе II это случалось все чаще, — они взяли привычку грабить любой ближайший городок. Когда в 1576 году, после смерти либерального наместника дона Луиса Реквесенса, возник продолжительный вакуум власти, Генеральные штаты взяли-таки бразды правления в собственные руки. В Генте был заключен пакт с мятежными городами на севере, чтобы совместными усилиями изгнать испанцев из страны. Вильгельм Оранский был признан статхаудером Голландии и Зеландии, религиозные преследования прекращены.

Вскоре после этого дезертировавшие испанские наемники так посвирепствовали в Антверпене — было убито около 700 горожан, — что стали говорить об «испанской мясорубке». После такой оргии насилия и грабежа чаша терпения большинства католических провинций и городских управ переполнилась: почти все региональные власть имущие в Южных и Северных Нидерландах присоединились к «Гентскому умиротворению».

Единство оказалось недолговечным: спустя два года новый наместник герцог Пармскии, спекулируя на страхе католиков перед растущим влиянием кальвинистов-фанатиков, сумел уговорить важнейшие южные провинции Артезия и Хенегауен вернуться в стан испанского короля. В 1579 году он заключил с этими провинциями Атрехтскую унию, в которой уважались их старые привилегии, но не было места кальвинистам. Последних не преследовали, но они должны были со всем своим имуществом перебираться куда-нибудь в другое место. Это стало сильным ударом для Оранского, серьезной потерей власти и лица.

В ответ на такие действия северные провинции: Голландия, Зеландия, Гелре, Утрехт и Гронинген — заключили Утрехтскую унию, обстоятельный договор, который гарантировал все права и привилегии участников и кое в чем уже обнаруживал черты государственного договора. Кальвинистские брабантские и фламандские города присоединились к этому договору.

Существование двух союзов — Утрехтского и Атрехтского — привело позднее к разрыву между Северными и Южными Нидерландам, а в конечном счете к возникновению отдельных государств — Нидерландов и Бельгии. Между тем Вильгельм Оранский все больше вел себя как независимый монарх. Он желал, чтобы в городах, вошедших в Утрехтский союз, его принимали как короля, хотя формально он по-прежнему признавал Филиппа II своим государем. В 1580 и 1581 годах были разорваны и эти последние официальные связи. Филипп II объявил в отношении Вильгельма Оранского что-то вроде анафемы, проклятия, в котором именовал Оранского «всеобщим бедствием для христиан» и обещал 25 тысяч гульденов и дворянское звание тому, кто решится убить его.

Принц защищался резким заявлением, в котором официально отказывался от клятвы верности государю. Филипп был представлен как «фальшивый и лживый король, кровосмеситель, двоеженец и убийца собственного сына». Двадцать шестого июля 1581 года и Генеральные штаты разорвали все формальные отношения с государем, приняв ранее упоминавшийся «Акт об отделении».

Три года спустя, 10 июля 1584 года, Вильгельм Оранский был действительно убит в своем дворце в Делфте.

Восстание потеряло своего главного лидера, но основа нидерландской нации была заложена.

Представляется очевидным, что бунт вылился в борьбу между Мадридом и Нидерландами, между католиками и протестантами, и именно это мы слышали на уроках истории от наших учителей. Однако для самих участников конфликта противопоставление «католик — протестант», возможно, не имело столь судьбоносного значения. Современные историки оценивают количество убежденных кальвинистов в тогдашних Северных Нидерландах максимально в 10 процентов общего населения.

Официально Восстание выглядело как борьба между Испанией и Нидерландами, но на практике оно являлось жестокой гражданской войной. Шесть из семи солдат «испанской» армии были родом не из Испании, а из Нидерландов, Германии, Италии. Морские гёзы, взявшие Ден Брил и терроризировавшие прибрежные воды, не думали о том, чтобы нападать на Испанию; те, кого они грабили и вешали, были жителями Северных Нидерландов. По сути дела, речь зачастую шла совсем о других вещах: о провинциях, дворянах и городах, которые хотели вернуть свои старые права и привилегии; о купцах, которые видели развал своей торговли из-за неподъемного налогового бремени, навязанного Альбой; о гражданах, зачарованных изобретением печатного пресса и стремившихся к свободе, чтобы идти своим собственным путем в науке и вере; об испытывающих страх традиционных верующих; о простых людях, которые просто-напросто голодали.

Примерно в этот же период впервые — и вполне сознательно — был создан национальный миф. Язык постепенно начинал играть связующую роль. Вильгельм Оранский едва ли говорил по-нидерландски, но он руководил крупномасштабной пропагандистской кампанией, в которой песни и памфлеты на народном языке занимали центральное место. В последующие годы появился единый авторизованный перевод Библии для всей страны. Издавались книжки для школ под названием «Тирании», где в форме диалога между отцом и сыном рассказывалось о чужеземных врагах. Сначала об испанских «тиранах», а позднее также и о французских.

Впервые нидерландцы почувствовали вкус недавно обретенного и отчасти ими самими созданного патриотизма.

После смерти Оранского началась новая фаза. Власть перешла к 18-летнему сыну Оранского Маурицу и многомудрому Великому пенсионарию Йохану ван Олденбарневелту. Сначала они являли собой железную пару: Мауриц проявил себя как выдающийся военный стратег, а ван Олденбарневелт тем временем, проводя сбалансированную внешнюю и внутреннюю политику, заложил политический фундамент республики. Кроме того, обстоятельства складывались для них благоприятно. Повсюду в Европе готовились к войне, и крупные державы: Испания, Франция и Англия — не могли уделять Нидерландам достаточного внимания, что было главной причиной того, что Маурицу и ван Олденбарневелту удалось успешно завершить Восстание: в 1609 году они смогли даже заключить с испанцами перемирие.

Благодаря все тому же беспокойному состоянию в Европе Республика могла также неуклонно работать над расширением своих торговых связей. Ее торговая экспансия — опять же без каких-либо усилий с ее стороны — получила серьезный стимул, когда испанцы в 1585 году захватили Антверпен. Антверпен в тот момент считался важнейшей цитаделью восставших, и его взятие праздновалось испанцами как большой успех. Но победа эта имела обратный эффект. Гёзы немедленно блокировали жизненную артерию порта — Шельду, которая соединяла порт с открытым морем. Десятки тысяч протестантов и других диссидентов, среди которых было много богатых купцов и ремесленников, переселились на север, забрав с собой свои знания, опыт и связи. Испано-португальские евреи сыграли здесь особую роль: много семей, спасаясь от преследования инквизиции, были вынуждены сначала переселиться с Пиренейского полуострова на север, прежде всего в Антверпен, а впоследствии, после падения Антверпена, продолжить миграцию в том же направлении и обосноваться в Северных Нидерландах, в основном в Амстердаме. С собой они привезли свои связи, их знание заморских владений португальцев стало активно использоваться. Тем самым они внесли большой вклад в дальнейшую экспансию амстердамских купцов. Некогда процветавшему Антверпену уже не суждено было никогда полностью оправиться от этого удара: население города за несколько лет уменьшилось наполовину. Брабант утратил свои ведущие позиции. Северные же Нидерланды заполнили беженцы и иммигранты из Антверпена, а также из других мест Южных Нидерландов и Северной Франции. Речь идет, как минимум, о 100 тысячах человек, может быть, даже о 150 тысячах, и это при том, что местное население составляло чуть больше миллиона. Количество жителей Лейдена и Харлема в течение нескольких десятилетий удвоилось, Амстердам в 1600 году имел в три раза больше жителей, чем в 1550 году. Этот исход явился частью величайших европейских миграционных движений раннего Нового времени.

Все эти иммигранты оказались — что случается не всегда — именно в нужный момент в нужном месте. В развивающейся Республике была большая нужда в новых торговых контактах и в ремесленниках, которые могли бы обрабатывать поступающие в город товары (предметы роскоши). В течение жизни одного поколения иммигранты из Южных Нидерландов забрали в свои руки треть амстердамского товарного рынка. Ремесленники с юга познакомили амстердамцев с изготовлением шелка, рафинированием сахара, они привезли с собой новую технику живописи, а также благодаря им амстердамское книгопечатание получило мировую известность. Испанские и португальские евреи заложили основу торговли табачными изделиями и изготовления алмазов. Даже язык изменился: около 1600 года не менее трети амстердамцев говорили на антверпенском диалекте.

Благодаря притоку иммигрантов нидерландцы сумели также — иногда с неслыханной наглостью — захватить былые португальские и испанские позиции в торговле за пределами Европы. Риски, в отличие от обычной практики, разделялись: амстердамский судовладелец был собственником не одного или нескольких кораблей, а одной десятой или другой доли в дюжине кораблей. С помощью таких совместных предприятий, называемых компаниями, амстердамские купцы решались финансировать наиболее рискованные проекты: если даже все заканчивалось неудачей, потери были меньшими. Несколько больших голландских внутренних озер, например Прюмер и Беймстер, были осушены благодаря подобным финансовым конструкциям. Также и другие прибыльные, но иной раз весьма рискованные предприятия могли быть запущены с помощью такой формы распределения риска.

Только один раз дело закончилось полной неудачей: в 1596 году смелая экспедиция, искавшая северный путь в Ост-Индию, отчасти из-за неточных карт, застряла в дрейфующих льдах Новой Земли. Последовала ужасная зимовка в построенном из обломков корабля, «спасительном доме». В конце концов двенадцати членам команды удалось живыми вернуться в Амстердам. Они поведали жуткие истории, которые вызывали дрожь у поколений нидерландских школьников — вплоть до учеников нашего учителя Шмала.

В 1602 году из компаний, отправлявших корабли в Ост-Индию, образовалась Объединенная Ост-Индская компания (ООК) — первый в мире мультинациональный концерн. В течение двух последующих веков ООК держала в своих руках всю торговлю с Азией и морские перевозки туда и там, построила большие укрепления на Каапе (позже Каапстад, Кейптаун), в Ост-Индской Батавии (позже Джакарта) и в других местах, но так и не перешла к настоящей колонизации. Она оставалась торговой компанией — могущественной и жестокой, — но в конечном счете «только» многонациональным концерном, обосновавшимся по краям Африки и Индонезийского архипелага, концерном, для которого торговля между Индонезией, Китаем, Индией, Цейлоном и остальной частью Азии была, по крайней мере, столь же важной, как и европейская торговля с далеким Востоком.

В 1621 году была образована вторая компания, имевшая целью и в Атлантическом океане наступить на хвост испанцам и португальцам, — Вест-Индская компания (ВИК). Она специализировалась в первую очередь на так называемом треугольном плавании. Маршрут, который подглядели у португальцев, базировался на наиболее благоприятных ветрах: корабль отправлялся из Европы в Африку с грузом оружия, тканей из хлопка и других товаров, затем оттуда с африканскими рабами на борту направлялся к американскому континенту, пересекал океан (только с 1626 по 1650 год усилиями ВИК было перевезено около 70 тысяч рабов, из которых пятая часть не смогла пережить путешествие), а из Америки в Европу корабль возвращался с грузом сахара.

В нидерландских торговых городах в те годы все крутилось вокруг денег, и, как замечали многочисленные иностранные гости, все остальное было подчинено им. Даже определенные вопросы морали. Сюда пришел дух авантюры, а возможно, даже эйфории. «Редко в истории складывается так, чтобы новое государство рождалось столь успешно, как это происходило с Республикой в 90-е годы XVI века», — пишет британский специалист Джонатан Исраэль в своем описании Республики. Однако колониальные авантюры, какими бы эффектными они иной раз ни казались, были не причиной этого процветания, а следствием. Большой негоцией, с помощью которой зарабатывалось больше всего денег, была и оставалась торговля с Балтикой, где фигурировали такие грузы, как зерно и древесина. Согласно подсчетам французов, в середине XVII века около трех четвертей мирового флота ходило под нидерландским флагом.

Практически все слои нидерландского общества пользовались плодами этих успехов и связанного с ними благосостояния. В списках акционеров ООК и ВИК — тысячи имен: бургомистров и купцов, но также пасторов, школьных учителей и даже прислуги. Об острых социальных конфликтах XVI века после 1590 года стали забывать. Образование и культура переживали расцвет. Амстердам стал финансовым центром Европы с такими новинками, как газеты, отлично организованная торговая биржа и городской обменный банк, благодаря которому международное денежное обращение было радикально модернизировано: любую валюту можно было обменять здесь на сертификаты с фиксированной стоимостью.

Впрочем, возник серьезный внутренний конфликт по поводу войны с Испанией: у принца Маурица были монаршие амбиции, и он очень хотел продолжать воевать, чтобы «освободить» и Южные Нидерланды. Великий пенсионарий ван Олденбарневелт, как и купцы, был противником продолжения войны, которая стоила кучу денег и препятствовала свободной торговле. Кроме того, он предпочитал иметь на южной границе слабую, оккупированную Испанией страну, чем сильную и всегда щедрую на сюрпризы Францию.

Собрание Генеральных штатов в Рыцарском зале в Гааге.

Дик ван Делен (1651)

К тому же в молодой Республике стали возникать неизбежные конфликты относительно власти. Насколько свободными были отдельные провинции внутри нидерландского единства? Где фактически находился центр власти? У влиятельных Штатов Голландии, или у Генеральных штатов, или у общего собрания представителей всех провинций? Или в самом могущественном городе Амстердаме? Эта неопределенность вела к ситуации, напоминавшей обстановку в США во время Гражданской войны.

Нидерландцы до сегодняшнего дня являются мастерами ослаблять остроту политических и социальных конфликтов, превращая их в религиозные разногласия. Вот и та запутанная политическая ситуация в конце концов была переведена на язык теологических споров. В Лейденском университете возник бурный диспут между профессорами-кальвинистами Арминием и Гомаром о так называемом предопределении: оказывает ли жизненный путь человека влияние на то, где будет его место после смерти — на небе или в аду? «Несгибаемые» ортодоксальные «гомаристы» давали на этот вопрос отрицательный ответ: Бог все предопределил заранее. Более умеренные «арминиане» считали, что и сам человек может влить на свою судьбу. Дискуссия разгоралась, как пожар, во всех общинах пасторы становились на чью-либо сторону, и наконец благочестивая страна вновь была охвачена волнением. Споры о многообразии, толерантности и дальнейшем пути развития снова выплеснулись наружу, как кипяток из чайника. Что есть истинная вера? И еще круче: существует ли вообще истинная вера?

Вопрос получил политическую окраску, когда умеренные пасторы в своей петиции — «Ремонстрации», — направленной Штатам Голландии, призвали к большей гибкости и толерантности. Ортодоксальные пасторы в «контрремонстрации» потребовали неукоснительно следовать единственному, по их мнению, верному учению. Штаты Голландии под руководством ван Олденбарневелта сделали выбор в пользу толерантности. Статхаудер Мауриц после долгих колебаний выбрал противоположную точку зрения, открыто посетив летом 1617 году в Гааге богослужение контрремонстрантов. Реакция Штатов Голландии была исключительно резкой: было заявлено, что каждая провинция считает себя в праве самостоятельно решать политические и религиозные вопросы. В результате всего этого два выдающихся и наиболее успешных лидера Республики оказались по разные стороны баррикад.

Конфликт разрастался, в некоторых городах была создана милиция, чтобы противостоять Маурицу, и в конце концов Генеральные штаты решили созвать национальный синод, чтобы урегулировать вопрос. Этот синод, проходивший в Дордрехте, после двух месяцев заседаний, в январе 1619 года, изгнал из собрания умеренных ремонстрантов, составил символ веры в строго кальвинистском духе — нам еще вдалбливали его в школе — и принял решение о новом переводе Библии на народный язык, чтобы иметь самый чистый источник веры. Этот «перевод Генеральных штатов», получивший в некоторых кругах почти сакральное значение, сыграл позднее важную роль в формировании единого нидерландского языка. Впрочем, свобода совести признавалась. Впоследствии контрремонстранты сцепились уже между собой: «Начинается ли предопределение Божие до того, как Ева вкусила от яблока, или только после того?»

Последовала и человеческая драма. Престарелый Великий пенсионарий Йохан ван Олденбарневелт был арестован, судим за государственную измену и осужден на смертную казнь. На следующий же день, 12 мая 1619 года, он был обезглавлен на площади Бин-ненхоф в Гааге. Это было не что иное, как переворот, ибо Мауриц, низвергая Великого пенсионария, хотел установить единоличную власть. Мауриц до последнего надеялся, что ван Олденбарневелт будет просить о помиловании, но его старый союзник и советник от этого отказался.

Опираясь на трость — в нидерландских коллекциях находятся не менее четырех «подлинных» экземпляров, — Олденбарневелт взошел на эшафот. Его последние, обращенные к слуге слова были словами опытного, рассудительного управляющего, который ставит точку в конце скучного документа: «Покороче, покороче».

4. Как горящая солома

«Прекрасная белокурая девушка проезжает мимо на старом велосипеде, подъем на мост довольно крутой, и ей приходится сильнее нажимать на педали, — отметил венгерский писатель Дьёрдь Конрад летом 1999 года, сидя в открытом амстердамском кафе. — Полногрудая крепкая женщина невозмутимо катит мимо. С ней ее близнецы, один ребенок сидит на велосипеде спереди, а другой сзади. Девочка лет десяти стоит на багажнике велосипеда, держась за плечи отца; теперь она выше его, она приплясывает и складывает из пальцев букву V».

То, что нидерландцы поголовно ездят на велосипедах, связано с географией страны и города: ровные дороги, узкие улицы, почти полное отсутствие крутых подъемов и холмов. Но Конрад обнаруживает за подобным пристрастием определенную философию. «Это полезно для здоровья, дешево, не загрязняет окружающую среду. Все транспортные средства равноценны, кстати, и люди тоже. Здесь можно переходить на красный свет, к “правилам преимущества” относятся гибко, и никому не приходит в голову нестись по улице как сумасшедший. Не обязательно всегда придерживаться общепринятых правил, достаточно взаимопонимания, пока участники дорожного движения сохраняют довольно благоразумия, чтобы обращать внимание друг на друга».

То, что здесь наблюдал Конрад, — я специально пишу в прошедшем времени, так как этот феномен постепенно исчезает, — было классическим нидерландским отношением к законам и правилам, которое определяется словом gedoge (терпимость, вплоть до попустительства). Это гибкая система неписаных правил, основанная на понятиях «давать» и «брать», используемая согражданами между собой, но характерная также для отношений между гражданином и государством, система, существование которой возможно при условии признания всеми лежащих глубже ценностей. Она может действовать только в обществе, где есть полное согласие — часто даже несформулированное — по поводу этой системы ценности и, кроме того, где каждого можно в разумной мере призвать к ответу за возможные нарушения. Другими словами: в стране достаточно закрытых провинциальных городов.

Нидерландское уголовное право признает терпимость к нарушениям правил в форме так называемого принципа целесообразности: государство имеет право преследовать нарушение закона, но, в противоположность многим другим странам, не обязано это делать, особенно если средство преследования сочтут хуже преступления, — например, по отношению к проституции или употреблению легких наркотиков. Такой подход не связан с кроткими настроениями 60-х годов XX века, его корни надо искать в XVI столетии. Тогдашнее городское уложение требовало, например, чтобы содержательниц борделей «живыми закапывали в землю», но на практике на некоторых улицах подобные заведения спокойно разрешались. А тот, кого ловили в других местах, обычно просто платил судебному приставу фиксированную сумму. Такая же практика существовала по отношению к нарушениям некоторых правил в сфере религии.

Нравы были в известной мере свободными, и в этом страна напоминала форпост Скандинавии. За два столетия до Конрада скандально известный венецианский волокита Джакомо Казанова уже восхищался спокойной независимостью, с какой амстердамские женщины шествовали по улицам. Утратив дар речи, он сидел в карете наедине с красавицей Эстер Хоофт, дочерью одного из отцов города, и девушка подарила ему целомудренный поцелуй в губы. Она поступила бы так и в присутствии отца, смеялась красавица. Люди были трезвыми и практичными, и в области права торговый дух тоже главенствовал над догматизмом. Коллегу купца не спешили заковывать в железы, будь он хоть «язычник», хоть «мусульманин».

В своем «террасном» социологическом исследовании нидерландских велосипедистов Конрад указал на еще один нидерландский феномен: укоренившуюся тягу к равенству, которое рассматривают не только как добродетель, но и как долг. К тем же, кто пытается всех очаровать, относятся с недоверием. Нормой является здоровая критика, а не почитание. «Высоким деревьям достается много ветра», — говорят нидерландцы, а здесь часто и сильно дует.

Приезжим всегда бросается в глаза, сколько энергии нидерландцы отдают своим домам, с какой заботой и гордостью ухаживают за своими маленькими бюргерскими крепостями. В архитектурном облике редко встречаются намеки на дворянские замки и поместья. В Нидерландах всегда существовал двор, даже при статхаудерах во времена Республики, но придворные не определяли стандарты жизни, не говоря уже о том, чтобы напыщенное дворянство диктовало норму в культуре, архитектуре и кулинарии.

Классической молено считать историю о маркизе де Спиноле и дипломате Ришардоте, которые в 1608 году в составе официальной испанской делегации направлялись в Гаагу, чтобы вести переговоры с нидерландцами по поводу первого перемирия. По дороге они увидели, как компания из человек десяти высаживается из простой лодки на берег, садится в траву и начинает угощаться хлебом, сыром и пивом, причем у каждого своя порция, которую он принес с собой. От крестьянина они, к своему удивлению узнали, кто это были. «Это члены Сената, наши независимые господа и наставники». Короче — делегация, с которой испанцы в последующие несколько недель должны были на равных вести переговоры. В Нидерландах господствовала система ценностей, в которой на первом месте стояли не честь, происхождение, манеры или престиж, а деньги. И с такой кальвинистской культурой денег не очень-то гармонировало стремление слишком высоко высовывать голову на покосе. Излишняя самонадеянность вызывает зависть и раздражает Бога.

Это чувство равноценности, гражданской самодостаточности определяло политические взаимоотношения внутри Республики. Оно доминировало в отношениях между Оранскими и такой мощной городской державой, как Амстердам, но в более широком смысле вышесказанное характеризует также связи центральной гаагской власти с различными провинциями. После ряда столкновений — в 1650 году юный статхаудер Вильгельм II сделал даже безрассудную попытку вооруженным путем овладеть Амстердамом — все партии осознали, что они неразрывно связаны между собой в хрупкой государственной системе, которая может существовать только при условии, если все конфликтующие стороны готовы никогда не доходить до крайностей.

Так появилась система управления, многим казавшаяся слабой, которая держалась на компромиссах и диалоге, но на практике часто срабатывала вполне адекватно и гибко. Она не подавляла гражданина, как это делали многие королевские бюрократии, но делала его союзником. Она сочетала в себе известную меру центральной власти со значительной степенью городской и региональной автономии и тем самым предполагала, что решения должны формироваться в том месте, которому лояльно большинство граждан, то есть в их родных городах. Общенациональные связи были еще слабыми, нидерландский гражданин чувствовал себя прежде всего амстердамцем, или фризом, или зеландцем, или лейденцем. Признание многообразия интересов и мнений также и в этом отношении придавало Республике собственную, почти демократическую динамику, которая, не будучи ограниченной королевскими капризами, могла свободно реализовываться.

Оборотной стороной являлось то, что трудно было разрубать узлы и что формирование решений по делам, в которых сталкивались различные интересы, происходило крайне медленно. Особенно это было заметно в области национальной обороны и водного хозяйства: Республика так и не смогла создать вооруженные силы, соответствовавшие ее экономическому положению, и только к середине XIX века наконец-то появилась возможность приступить к рассмотрению серьезной гидротехнической проблемы разрастания озера Харлеммермеер.

А давайте-ка нанесем визит в Амстердам того времени, в дом одного из предков прекрасной Эстер Хоофт, благородного любителя искусств Питера Корнелисзоона Хоофта. Сейчас вечер 20 февраля 1640 года. Канал Кейзерграхт покрыт льдом. В большом зале пылает камин, щедро льется вино. Столы, должно быть, ломятся от таких блюд, как лещ на вертеле, курица, жаренная с апельсиновыми корками, фаршированный устрицами каплун, запеканка из телячьих языков, молочный поросенок, фаршированный сливами и гвоздикой, и, возможно, какое-нибудь огромное кондитерское чудо в качестве главного блюда. Короче говоря, все экзотические яства из кухни Амстердама XVII века. На вечере музицируют, беседа — само искусство — полна остроумия, поэзии и игры слов.

Почему я вызвал в воображении этот милый вечер, состоявшийся так давно? Прежде всего из-за представленного здесь общества. Редко собиралось вместе так много носителей славных амстердамских имен, как в тот вечер. Разрешите представить: высокоученые Герард Фос и Каспар Барле, католический поэт и по совместительству торговец чулками Йоост ван ден Вондел, потрясающие сестры Анна и Мария Тесселсхаде, строптивый художник, архитектор и пьяница Якоб ван Кампен и, наконец, секретарь принца Константейн Хёйгенс[7] — композитор, поэт, изобретатель и вообще гений. Это была элита культурной жизни города.

И сам праздник наверняка был особенным. Некоторые участники писали о нем с таким восторгом, что даже пять с половиной веков спустя до нас долетают искры. Константейн Хёйгенс должен был на следующий день отправиться в «далекое путешествие» на санях через замерзшее озеро Харлеммермеер (там сейчас находится аэропорт Схипхол) в Гаагу, но, когда он собрался удалиться, ему это не удалось. Семь дам, став в круг, помешали ему уйти. Происшествие вдохновило гостей на несколько творений, созданных по данному случаю. Якоб ван Кампен, достав свое перо, набросал эскиз этой сцены, Барле написал стихотворение о рисующем ван Кампене, а Хёйгенс, как и Тесселсхаде, описал ситуацию в эпиграмме.

К чему лицемерить? Хотят принудить мою волю,

А я бы так хотел лишиться сил!

О нет, моя воля, только недовольство против семи воль,

Не обладает сейчас никакой силой воли…

Да, было время!.. Этот вечер был таким крохотным, мимолетным мгновением в истории, о котором впоследствии думают: а ведь это была высшая точка! Только в 1648 году будет официально подписан мирный договор с Испанией, но фактически Восстание победило. Амстердамская торговля имела гегемонию почти во всех частях света. Деньги и люди стремились в город. Вокруг его центра вырыли целое кольцо каналов, по их берегам высились сотни купеческих домов, один красивее другого, город рос невиданными темпами.

Нидерланды стремительно развивались, превращаясь в белую ворону Европы. Британский историк Дж.Л. Прайс сравнивает рассказы иностранцев, посетивших молодую Республику, с впечатлениями молодых европейцев, впервые увидевших Америку. Все казалось знакомым, но было чуть-чуть иным, далее сбивало с толку: политические дискуссии, мерзкая религиозная терпимость, невиданная степень урбанизации, новый гуманизм в Европе, которая в то время была по большей части консервативной. В некоторых вещах Республика была традиционной, но в экономической и социальной структурах Нидерланды намного опередили Европу. Или, по словам Прайса, это был маленький опередивший свое время форпост капитализма в Европе, которая на остальной своей территории в основном оставалась еще средневековой.

Внутри городских стен Амстердама возникла в определенной мере самостоятельная культурная жизнь. Рене Декарт, отец современной философии, нашел в Амстердаме покой и свободу, чтобы создать школу. Джон Локк напишет здесь позже свои «Epistula de Tolerantia» («Письма о веротерпимости»). Барух де Спиноза, проживавший по соседству с Рембрандтом, сформировал здесь свой взгляд на проблему существования или отсутствия истинной религии и на необходимость толерантного государства, которое не вмешивалось бы в религиозные вопросы.

Гости, присутствовавшие на вечере в феврале 1640 года, тоже были художниками и поэтами, интересы которых не ограничивались пределами своей страны. Они говорили, даже писали стихи на латыни. Они знали последние французские песни, были информированы о последних английских изобретениях, о шикарной испанской моде, о современной итальянской архитектуре. Они переписывались с учеными всей Европы. Будучи республиканцами, они не входили непосредственно в международный круг монарших дворов. Но в своей среде они тоже создали некий аналог придворной культуры, манеру общения, где обходительность, остроумие и знание изящных искусств задавали тон. Амстердамский mercator sapiens[8] — идеальный, просвещенный купец — должен был уметь, как и европейский придворный, вращаться в высших кругах, но он должен был также быть остроумным, уметь в любой момент блестнуть пикантной историей, каламбуром, эпиграммой или веселой песней.

Однако спустя всего десять лет уже станут заметными первые признаки упадка, британцы в результате нескольких войн лишат страну господствующего положения на океанах, а в злосчастный 1672 год молодая Республика едва не прекратит свое существование после совместного нападения Англии, Франции и епископств Мюнстера и Кёльна. Но в тот зимний вечер 1640 года на мгновение всевозможные невидимые нити протянулись отовсюду из Европы в дом на амстердамском канале, где они проявлялись в мелодиях песен, в цитатах и шутках, которыми сыпали гости, в новостях, которыми они обменивались, в жажде знаний Фоса и Барле, в представлениях ван Кампена и Хёйгенса о симметрии и «совершенных пропорциях». За две недели до этого город Амстердам принял решение заменить старое, ветхое здание ратуши на новый дворец, который будет больше и роскошнее всех светских построек в Низинных Землях. В тот вечер ван Кампен еще не знал, какая судьба его ждет: он станет великим архитектором, автором великого чуда. Ратуша будет воздвигнута на площади Дам и будет до наших дней господствовать в сердце города, станет действительно величайшим и важнейшим зданием славного нидерландского золотого века. И в то же время этот республиканский городской дворец должен был отражать идеалы того общества — в деталях и больших линиях — как сочетание бюргерского своенравия и подчинения божественному порядку.

Строительство было, как это часто случается при таких амбициях, сплошным мучением. Здание задумывалось как статусный символ респектабельности, но в то же время оно должно функционировать как центр управления городом международного значения. Ван Кампен, строптивый и резкий, должен был неоднократно переделывать свой изначальный проект «из-за тяжких времен». Летом 1653 года (спустя менее пяти лет после заключения мира с Испанией молодая Республика впервые ввязалась в конфликт с англичанами) было принято решение отстроить ратушу лишь наполовину и отказаться от двух верхних этажей. На чертежах видно, как боролся ван Кампен, чтобы включить в новый проект высокий, крытый Гражданский зал. В феврале 1655 года неожиданно снова вернулись к старому плану ратуши; в ответ Якоб ван Кампен покинул город. Немного позже, 13 сентября 1657 года, он скончался.

Но до того, в его отсутствие, 29 июля 1655 года, наполовину законченное творение было торжественно освящено. Йоост ван ден Вондел сравнивал это здание в тот летний день с «невестой, которая, гордая и богатая, готовая к танцам в свой прекраснейший день, красуется, сидя на подушке». Прошло, впрочем, еще полвека, прежде чем чудо было полностью закончено: только к вечеру проводов Старого, 1705 года была завершена последняя роспись потолка Гражданского зала. Позже это здание также станет ареной исторических событий.

В первые полтора века своего существования оно невообразимым образом совмещало в себе ратушу, здание суда, центрального банка, главного бюро полиции, художественной галереи, совета по защите детей, арсенала, бункера командования, изолятора предварительного заключения, налоговой инспекции и еще многого другого. Практически здесь были собраны все тогдашние функции власти. Это был город в городе, с Гражданским залом в качестве рынка, места встреч, агоры в буквальным смысле этого слова. Вместе с тем это был типичный республиканский центр власти. После ранней смерти Вильгельма II долгое время в стране (кроме Фрисландии и Гронингена) вообще не было статхаудера. Только в злосчастный 1672 год решительный Вильгельм III, который позже стал королем Англии, смог все-таки взять власть в свои руки.

Когда Нидерланды при Наполеоне на некоторое время оказались под властью Франции и император в конце концов назначил своего брата Людовика королем, все это республиканское величие обрело диаметрально противоположную функцию — здание стало королевским дворцом, и это было той ценой, которую пришлось заплатить Амстердаму за право называться столицей. Вновь вокруг здания возникло, казалось, неразрешимое напряжение между идеалом и реальностью. Если хоть одно здание в Нидерландах обладало королевским обаянием, то это был, конечно, дворец на площади Дам, несмотря на то что у него отсутствовал, например, монументальный вход. Но одновременно он упрямо был — и остается — служебным зданием XVII века, которое с большим трудом могло — и может — удовлетворять тем особым требованиям, которым должен удовлетворять дворец. Его первая обитательница королевского звания, приемная дочь Наполеона Гортензия де Богарне, сразу после въезда назвала свои новые покои, «украшенные фризами с белыми и черными мраморными черепами», просто «дворцом инквизиции». «Никогда жилище не выглядело столь уныло». И она была права, поскольку здесь размещались судебные залы, где иногда оглашались даже смертные приговоры. Позже здание тоже оставалось долгое время дворцом, но теперь уже для Оранских в качестве их амстердамской резиденции. Ныне оно используется прежде всего во время государственных визитов и других королевских торжеств; здесь устраиваются также лекции, концерты, дискуссионные встречи. Большую часть года оно открыто для посетителей, а если женится принц или выходит замуж принцесса, то церемония происходит в Гражданском зале.

Здание пережило ту же «смену вещей», что и страна. Старая ратуша родилась из чувства величия и гонора, который можно считать почти королевским. В то же время это типично гражданское здание. Начиная с XIX века оно было призвано играть важнейшую роль в жизни монархии в качестве дворца. Кроме того, оно получило престижный национальный статус, в связи с чем утратило свою естественную функцию в городской жизни. Возвращение в старое качество со временем стало невозможным. Да и городское управление совершенно изменилось. Это можно назвать вечной трагедией городского дворца. Он всегда колебался между двумя мирами.

История Нидерландов напоминает жизнь писателя, который сразу же, в ранней юности, написал свою лучшую книгу. Все, что происходит потом, всегда остается в тени того огромного, но разового успеха. Так и Нидерланды практически сразу после возникновения оказались на пике успеха. Золотой век, как его ни поверни, представлял собой невиданный творческий взрыв во всех возможных областях: в экономике, управлении, живописи, философии, архитектуре и городском строительстве. Вся Европа была ошеломлена тем, что за кратчайшее время произошло в этой маленькой молодой стране. Но уже спустя несколько десятилетий наступил антиклимакс, который затем господствовал в стране на протяжении столетий. «Бремя золотого века оказалось тяжелым», — делает справедливый вывод в этой связи Прайс.

Менталитет того периода можно оценить по одному человеку — золотой век как бы сконцентрирован в одной фигуре Константейна Хёйгенса, друга ван Кампена. Хёйгенс мог буквально всё. С четырехлетнего возраста он свободно говорил на латыни. Уже в шесть лет ему позволили под руководством великого композитора Яна Питерсзоона Свелинка играть на виолончели. Однажды по невнимательности он сбился и, как писал позже, «горько и безутешно расплакался». Хёйгенс был замечательным поэтом, за свою жизнь он написал около восьмисот стихотворений (к сожалению, до нас их дошло совсем немного). В Венеции он слушал самого Клаудио Монтеверди («самая совершенная музыка, какую я, вероятно, слышал в моей жизни»). Он превозносил Рембрандта, когда тот был еще молодым подмастерьем; он был очарован необычным и гениальным художником Йоханом Торренцием, он экспериментировал с линзами и микроскопами, дружил с великим философом Декартом, и он же за три дня набросал самый непристойный фарс XVII века — «Трейнтье Корнелис»; и при всем этом он еще был и личным секретарем трех сменивших друг друга статхаудеров.

Хёйгенс очень близко подошел к идеалу человека Возрождения — homo universalis, человека, полного жизни и одновременно всегда ищущего другого, «совершенного» мира. Прочтите перевод стихотворения, которое он написал на латыни в 1653 году о своем новом доме в Гааге.

Рот посредине, уверенный рот;

Подо лбом на равном расстоянии широко открытые глаза;

Виски; нос; уши; из плечей и груди,

Прекрасной груди, как и у ее владельца вырастающие руки;

Скелет с собственным блеском, ребра, покрытые двойной колеей;

Собранные ниже ребер во впалом животе кишки —

Все это показывает один дом, да, он далее смеется,

Если поэт не ошибается, на ваши взгляды, изящная Гаага.

Давайте простим ребенка; скоро, повзрослев с годами,

Он выскажет то, о чем молчит в колыбели, и станет человеком.

Стихотворение посвящено Якобу ван Кампену, автору и этого гаагского проекта. Но вообще-то речь в нем идет о порядке жизни, а также о строении человеческого тела, в котором отражается божественное мироздание, — строении, которое должно повторяться в любом здании, любом городе, любом созданном ландшафте.

Константейн Хёйгенс со своим (?) секретарем.

Томас де Кейзер (1627)

Якоб ван Кампен, как и Константейн Хёйгенс, восхищался идеями римского архитектора Витрувия, который постоянно ссылался на «совершенство» Вселенной, которое отражается в пропорциях человека. Ведь они определенным образом точно вписываются как в квадрат и прямоугольник, так и в круг. Городской дворец должен был стать венцом этой философии жизни и творчества. Он должен стать совершенным зданием, с совершенными размерами, совершенными пропорциями и совершенным впечатлением, которое он производит на зрителя.

В проекте ратуши ван Кампена параллели между человеком и зданием повторяются в разнообразных вариантах. Возьмем, например, хотя бы пропорции Гражданского зала: 120 футов[9] — длина, 60 футов — ширина и 120–60: 2 = 90 футов в высоту. Не случайно в панегирике другого гостя на вечере, посвященном ратуше, — Йооста ван ден Вондела — речь идет о талии, руках и голове здания. «Оно имеет свои внутренности. / Каждый член, каждый орган имеет свою величину, назначение и место…»

Бог присутствовал во все время создания дворца, считал ван Кам-пен, и это придавало его работе почти религиозный характер. Впечатление усиливалось благодаря произведениям искусства, которые должны были украшать здание: скульптурный наряд городского дворца действительно не имел аналогов в Северной Европе, со всеми своими ассоциациями и наставлениями дворец производил на посетителя впечатление нескончаемой проповеди. В конечном счете разрыв между ван Кампеном и его заказчиками, возможно, произошел из-за этого железного принципа гармонии: планы сокращения расходов и обусловленные ими изменения конструкции грозили нарушением общих пропорций «совершенного здания».

Якоб ван Кампен отнюдь не был уникален в своем стремлении. Многие другие художники и ученые того времени искали божественные линий в земных творениях и пытались повторить этот метод в своем собственном микрокосмосе, шла ли речь о коллекции, классификации растений, о городе или здании. Ведь творение, во всяком случае с кальвинистской точки зрения жителей этой сырой страны, еще не было завершено. Бог назначил человека управляющим «Его виноградника», и, таким образом, исполняя наказ Бога, он должен был сохранять, возделывать и доводить до совершенства эту землю.

Возьмем, к примеру, узор дорог и каналов в стиле Мондриана на территории только что осушенного тогда озера Беемстер (гигантский по тем временам проект), где было задействовано несколько сотен мельниц. «Рай для рационалиста», — назвал Олдос Хаксли этот ландшафт ровных, в строгом порядке лежащих полей, прогуливаясь здесь в 20-е годы прошлого века; эти решетки безупречно симметричных линий, эти дороги по верху дамб и каналы, которые пересекаются точно под прямым углом; эти фермерские дома в форме кубов и пирамид. «На ровном горизонте, выстроившись в ряд, машут своими руками мельницы, как танцовщицы в геометрическом балете. […] Я не знаю другого такого ландшафта, где бы я ощущал такую духовную бодрость во время путешествия».

В действительности система размеров и пропорций, использованная при осушении в XVII веке, возникла из практики, о которой сообщал еще дон Бернардино де Мендоса. Занимаясь этой работой на протяжении столетий, ответственные за осушение крестьяне знали точно, сколько воды необходимо выкачать, чтобы польдер до определенной глубины сохранять сухим; какой ширины должны быть парцеллы, чтобы не происходило заболачивание почвы; сколько каналов нужно вырыть, чтобы при сильном дожде они могли служить буфером. Квадраты 1800 х 1800 метров, поделенные на четыре квадрата 900 х 900 метров, каждый из которых, в свою очередь, делился на пять парцелл 180 х 180 метров; и к тому же столько канав и каналов, чтобы на каждые 100 квадратных метров земли приходилось 10 квадратных метров водоемов, — таковы были стандарты, на которых основывался ритм Беемстера.

Практический опыт, таким образом. Но это не означает, что особенный ритм польдеров базировался только на гидротехнических расчетах. Проект такого ландшафта совершенно определенно имел своей основой и эстетические идеалы XVII века, тогдашнее пристрастие к симметрии и геометрическим формам, порядок, который, в свою очередь, создавался линиями, которые, как считалось, можно было распознать в самом творении Божьем.

Сочетание практической необходимости, представлений о красоте и стремления к «совершенству» определенно играло весьма значительную роль при планировании знаменитого амстердамского пояса каналов, величайшего градостроительного проекта в Европе с римских времен и все еще, наряду с Эйфелевой башни, одной из самых популярных туристических достопримечательностей континента. Строительство этой кольцевой судоходной системы происходило в два этапа: с запада на восток до половины с 1613 до 1625 год — первый этап, и затем, с 1662 года, второй этап.

С одной стороны, план вписывался в голландскую традицию геометрического градостроительства и ландшафтной архитектуры. Каналы были важными транспортными артериями и одновременно служили так называемой пазухой, водным буфером, который во время сильных дождей мог бы предотвратить наводнение. Вместе с тем проект очевидно основывался — во время первой фазы строительства война с Испанией была еще в полном разгаре — на математике фортификационного строительства. Но за всем этим опять же скрывалась утопия божественного порядка, «совершенного города».

Пояс каналов стал характерным продуктом быстрого обогащения и апломба золотого века, соединенных с эстетическими идеалами XVII столетия, плюс голландские трезвость и своенравие. В соответствии с этим проектом Амстердам должен был стать ультрасовременным городом, но в то же время он оставался городом на воде, лежащим среди болот. Изобретение колеса со спицами, благодаря которому в европейских городах с XVI века для перевозок все больше использовались кареты и телеги, молено сказать, прошло мимо Амстердама. Далее высшие городские чиновники передвигались здесь в основном пешком. Военной необходимости в широких прямых улицах — по которым так удобно маршировать — для этой невоинственной нации не существовало. И высшей аристократии с их большими дворцами, для которых требовалась перспектива, здесь тоже не было.

В Амстердаме были созданы совершенно своеобразные бульвары, по которым могли прогуливаться граждане, что-то вроде авеню вдоль воды, хотя, впрочем, Кейзерграхт в 1614 году чуть не стал сухим бульваром. Эти бульвары не были прямыми, а описывали изящную дугу, так что взгляду раз за разом открывались новые дома и виды.

Здесь задавал тон дух модернизации: впервые, например, город был разделен на районы с учетом особенностей проживания и работы в них; впервые абсолютно сознательно рытье каналов происходило одновременно с созданием водной транспортной системы. Но, с другой стороны, в таком расширении города, как и при строительстве городского дворца на площади Дам, важную роль играл и поиск божественной гармонии, проявлявшийся в приверженности симметрии, в вечно округлых формах, в пропорциях, например, Кейзерграхта, на котором высота домов находится в соответствии с шириной канала.

Вместе с тем, например, амстердамский историк Баудевейн Баккер справедливо указывает, что, несмотря на всю модернизацию, в городском обществе по-прежнему проявлялись характерные черты Средневековья. Продолжали существовать цехи, гильдии и ряд благотворительных учреждений. Но поскольку последним приходилось теперь функционировать в городе, который был в пять раз больше, чем средневековый Амстердам, то они выросли до серьезных (для того времени) городских институтов социальной зашиты: например, в Сиротском приюте постоянно содержалось на средства города более 800 детей.

Ядром был и оставался Амстердам XVII века — сочетание города дамб и города каналов, двух известных феноменов Низинных Земель. Но здесь город каналов превратился в памятник сам по себе, это не один дворец, а сумма многих сотен маленьких дворцов, идеальный город не для короля и придворных, а для республиканского бюргерства.

Таким вот был нидерландский золотой век: продукт Восстания, которое не являлось революцией, а было поднято скорее для того (и об этом не стоит забывать), чтобы защитить свои права и традиции. Это происходило в переходный период, когда разгорались теологические споры во всем своем убожестве и когда богобоязненный гражданин считал своим правом безжалостно эксплуатировать любое другое создание. Амстердамские и особенно зеландские купцы зарабатывали золото на работорговле. Но это было также время, когда во всех областях открывались новые миры, когда человеческий разум вдруг обрел крылья; время, когда были нанесены на карту побережья Америки и Австралии, а также открыты первые микроорганизмы.

Сын Константейна Хёйгенса, Христиан Хёйгенс [Гюйгенс], с помощью огромного самодельного телескопа открыл в 1655 году кольцо и спутник Сатурна. Год спустя он изобрел часы с маятником, благодаря которым стало возможным намного точнее измерять время. Ян ван Рибеек основал колонию на южноафриканском мысе Доброй Надежды. Открылась Западу и Япония: только нидерландцы получили разрешение иметь на острове Дешима свою торговую факторию. Абел Тасман первым обогнул Новую Зеландию и разведал большую часть австралийского побережья. Естествоиспытатель Ян Сваммердам проделал работу первопроходца, создавая новую модель микроскопа и изучая анатомию человека. Он описал структуру головного мозга, легких и спинного мозга, а также открыл красные кровяные тельца. Антони ван Левенгук с помощью еще лучших микроскопов развил его достижения: он первым открыл бактерии.

Это был век, когда постепенно утверждалась мысль, что человеческая судьба определяется не только высшими силами, но и самим человеком. Природа утратила свое подавляющее могущество и, возможно, даже могла быть укрощена человеком. Это придавало новый настрой прогрессу и оптимизму. В то же время все эти устремления воспринимались еще в религиозном контексте. Все определялось космическим, божественным порядком. Задачей каждого исследователя было прежде всего открывать эту гармонию, а каждый художник должен был своими средствами пытаться ее воспроизводить.

Что постоянно следовало обуздывать, так это хаос, бунтарский дух, меланхолию, которой часто страдал Питер Хоофт, «остановившиеся часы», о которых писал стихи Хёйгенс, пьянство неукротимого Якоба ван Кампена, безумие ученого Каспара Барле, которому подчас виделось, что он превратился в солому, или масло, или стекло. Того самого Барле, который спустя восемь лет после известной нам веселой вечеринки утопился в колодце, потому что, как говорили потом, вообразил, будто его, как солому, охватило пламя.

Музыка и гармоничная архитектура в то смутное время были отблеском вечной гармонии, даром Божьим, утешением для человека в той сумрачной долине страха.

5. Маленький мир вдовы Пелс

Конец нидерландского золотого века оставил в Амстердаме отчетливые следы: на западном берегу Амстела красуются купеческие дворцы XVII столетия, расположившиеся вдоль нарядной набережной, на другой стороне находятся неуклюжие строения городских благотворительных учреждения XVIII века, бывшие сиротские приюты и дома престарелых, соседствующие с окруженными зеленью бюргерскими домами, построенными в разное время на свободной территории. Здесь в конце XVII столетия строительство пояса каналов застопорилось.

Когда-то существовал план довести концентрические крути Херенграхта, Кейзерграхта и Принсенграхта, охватывающие старое ядро города западнее Амстела, до самой реки Эй, но в экономике наступил застой, строительный бум прошел, земля по ту сторону Амстела все дешевела, и в конце концов лишь часть территории была застроена в соответствии с планом. Остальная часть была отведена для благотворительных учреждений и устройства городского парка с театрами и пивными, что-то вроде парка культуры и отдыха, говоря современным языком.

Ледокол. Фрагмент гравюры «Зимние забавы на Амстеле».

Тилеман ван дер Хорст (ок. 1730)

Точно на этой границе, в одном из самых красивых особняков на набережной Амстела, жил весьма богатый купец и дипломат высокого ранга Кунраад ван Бёнинген. Он шесть раз занимал пост бургомистра Амстердама, был членом правления Объединенной Ост-Индской компании, а также посланником Республики в Стокгольме и Париже. Не в последнюю очередь благодаря его дипломатическому таланту Республика смогла после Голландской войны, которая началась в злосчастном 1672 году, все-таки заключить сравнительно выгодный мирный договор с Францией. Вольтер описал его как человека с «искрометной душой француза и гордостью испанца», который в качестве голландского гражданина и бургомистра «при дворе самого блестящего монарха в мире» действовал независимо и успешно. «Когда предоставлялась возможность, он с удовольствием шокировал высокомерного, гордого короля и противопоставлял республиканскую непокорность тону превосходства, который начинали себе позволять французские дипломаты. “Вы не верите королю на слово?” — спросил его де Лионне во время одного заседания. “Я не знаю, чего хочет король, — ответил ван Бёнинген. — Я исхожу из того, что он может”»[10].

Возможно, такая позиция послужила причиной его конфликта со статхаудером Вильгельмом III. Ван Бёнинген попал в немилость и с ожесточенным сердцем замкнулся в своем дворце на Амстеле. Затем жизнь его сделала неожиданный поворот. Он попал под влияние экзальтированных проповедников Йохана Георга ван Хихтела и Алларда де Раадта. Эти помешанные на мистике фанатики жили в мире пророчеств и видений, а ван Хихтел помимо всего прочего требовал отказа от любого телесного наслаждения даже с собственной супругой, «потому что это может стать помехой единению с Божественной Мудростью».

Впрочем, все это не помешало ван Бёнингену в 1686 году в возрасти 64 лет вступить в брак с 46-летней Якобой Бартолотти ван ден Хёфел, дамой, имевшей не самую лучшую репутацию. В том же году он подал в отставку с поста бургомистра и отказался от членства в «совете мудрецов» — коллегии граждан, которая наряду с назначаемым ею магистратом направляла судьбу города. Одновременно он начал спекулировать акциями Объединенной Ост-Индской компании, и чем больше терял, тем тверже становилась его уверенность в получении огромной прибыли. Так в иллюзорной надежде разбогатеть он растратил все свое состояние. Он предложил городу принять участие в создании своего нового процветания и был глубоко разочарован, когда никого его предложения не заинтересовали, — один из многочисленных признаков упадка, как он считал.

Все чаще у ван Бёнингена возникали бред и видения. Якоба от него ушла. В 1689 году он описал «странный свет и огонь, которые можно было видеть над городом, и множество больших огненных шаров, красных, как свет лампы, и сверкающих, как звезды, которые — намного выше самых высоких домов — показались во многих кварталах города…». В середине зимы того же года он поднялся ночью, с шумом и криками побежал по холодной и безмолвной набережной Амстела, стучал в двери соседей и ругался, чтобы прервать «бездумную летаргию, в которой пребывали жители этого города». Предположительно в это время красным мелом — народная легенда предпочитает, чтобы он делал это собственной кровью, — ван Бёнинген написал буквы и знаки на фасаде своего дома. В конце концов его выселили из городского дворца, отдали под опеку и практически подвергли заключению в задней комнате маленького дома поблизости. Спустя четыре года, 26 октября 1693-го ван Бёнинген умер, являясь владельцем всего лишь «одной пелерины, двух японских сюртуков», кровати, нескольких стульев, пюпитра для книг, овального зеркала, четырех старых табуретов и «мужского портрета кисти Рембрандта» — всего на сумму семь гульденов. На фасаде из песчаника его великолепного дома № 216 на набережной Амстела еще видны тонкие красные линии нарисованных кораблей XVII века, с парусами и флагами, рядом со звездами, древнееврейскими буквами, каббалистическими знаками, а также два имени — «ван Бёнинген» и «Якоба».

Какие бы демоны ни преследовали Кунраада ван Бёнингена — уныние, Якоба, какие-то обитатели небес или ада, — одно совершенно определенно сыграло роль: политика. Или, лучше сказать, духовное и моральное состояние, в котором находились его город и Республика в конце XVII века. У ван Бёнингена и раньше бывали видения с политической подоплекой. В 1672 году, когда он был посланником в Париже, он видел «короля-солнце» в облике Навуходоносора, изрыгающего дым и кричащего: «Убейте, убейте, ведь охота — это хорошо!» Впоследствии он видел гробы, парившие над городом. Но, каким бы странным ни был его бред, тревога, которую он пытался выразить криками над Амстелом в ночной час, по сути, была реальной и серьезной. Потому что его мир тихо и незаметно оказался в глубоком кризисе самоидентификации.

Это был в первую очередь кризис гражданских добродетелей. Кунраад ван Бёнинген в свои лучшие годы являлся олицетворением идеального амстердамского купца, действительно типичным marcator sapiens. Потом он видел, как этот бюргерский мир погружается в летаргию и коррупцию, городские должности продаются тем, кто больше заплатит; еще полвека — и от его «совершенной» общности больше ничего не останется.

Но кризис имел еще более глубокие причины международного характера. Северные Нидерланды, как мы уже видели, в XVII веке были исключительным явлением. На протяжении десятилетий они образовывали в неспокойной Европе остров богатства и мира, они располагали невероятно обширной сетью торговых контактов, они проводили политику великой державы, и все это несмотря на свою маленькую территорию с относительно небольшим населением.

Мы говорим сегодня об 11 сентября, а великой травмой для ван Бёнингена и его соотечественников было вторжение 1672 года. В основном благодаря случаю и глупому везению в тот злосчастный год наступление французского «короля-солнца» захлебнулось под Утрехтом. Затем между нападавшими державами — Францией и Англией, — а также немецкими епископствами Мюнстера и Кёльна возникли разногласия; кроме того, молодой статхаудер Вильгельм III оказался умным стратегом, и все это еще раз спасло само дальнейшее существование Нидерландов. В самый последний момент. Но стало также более чем очевидно и то, что до тех пор бывшая формула успеха Республики не гарантирует ей превосходства на долгий срок.

В последовавшие годы все больше денег вкладывалось во флот и в армию, крупные работы в области инфраструктуры больше не финансировались. Экономический спад усиливался, и некоторые города начали даже вводить нечто вроде ограничения иммиграции. В 1685 году Харлем, например, запретил командам бечевых барж подвозить в город чужих бродяг из Амстердама, но в обратном направлении перевозки были разрешены. В 1715 году стало ясно, что статус великой державы не по силам маленькой стране. Республика больше не могла оплачивать долги, практически стала банкротом и с тех пор придерживалась политики осмотрительного нейтралитета. Это был самый большой кризис, наступление которого предчувствовал ван Бёнинген: кризис в конце той эпохи, когда его страна и его город занимали исключительную позицию; кризис уникальности этого маленького мира.

В конечном счете Республика пала жертвой своего собственного успеха. Она допустила классическую ошибку успешных государств: слишком долго придерживалась старых рецептов успеха; все больше сытость не позволяла видеть, что происходит у других. Между тем эти другие находили новые пути, во многих областях обгоняя былого лидера, чтобы когда-нибудь покончить с его гегемонией. К 1880 году Великобритания со своей угольной и сталелитейной промышленностью была самой экономически могущественной страной на свете; но 70 лет спустя, к 1950 году, все еще в основном сидела на прежних технологиях — и потеряла первенство. Нечто подобное случилось с нидерландской республикой в XVIII веке.

Производство пришло к застою, потому что в тех областях, где Нидерланды еще недавно обладали преимуществом перед остальной Европой: дешевая рабочая сила, замечательная разветвленная сеть водного транспорта, большой торговый флот и отлично организованный подвоз сырья и полуфабрикатов, — их догнали и перегнали другие страны, прежде всего Великобритания. Когда-то самые передовые технологии кораблестроения устарели. В XVII столетии англичане с благодарностью копировали быстрый и дешевый голландский флот, важнейший тип торговых судов того времени. В XVIII веке нидерландские верфи безнадежно отстали, а британцы строили новейшие трехпалубники.

Утверждается, впрочем, что англичане — когда статхаудер Вильгельм III в личной унии стал королем Англии, Шотландии и Ирландии — многое переняли в области знаний и техники от нидерландского золотого века, например через таких исследователей, как Хёйгенс [Гюйгенс], который в качестве члена Королевского общества поддерживал контакты с Ньютоном и другими английскими учеными. В соответствии с такой точкой зрения мировая Британская империя, по сути дела, построена на том, что Нидерланды создали в XVII веке. Верна эта теория или нет, но последствия изменения соотношения сил в Европе были весьма ощутимыми для Республики.

Амстердам утратил свою позицию выдающегося торгового города. Его ключевая роль в период золотого века была основана — и такое положение делало город как центр торговли уязвимым — не на большом и экономически сильном собственном тыле, а на благоприятном расположении внутри тогдашних международных торговых потоков, на точке пересечения северных маршрутов торговли с Балтикой, южных маршрутов торговли со Средиземноморьем и, конечно же, на пересечении ост-индских и вест-индских торговых путей. Однако, когда порты и соответствующие складские и транспортные мощности Гамбурга и Лондона значительно увеличились, они вскоре смогли опередить Амстердам, заняв центральное место. Ведь у обоих этих городов имелся серьезный тыл, то есть сравнительно большие страны, которые стали экспортировать все больше товаров.

Экономический упадок Республики был усугублен и тем, что другие страны перешли к протекционистской политике и все чаще закрывали свои границы для чужих товаров, что особенно больно ударило по такой типичной экспортно-транзитной стране, как Нидерланды. Когда в Пруссии, Дании, во Франции и Южных Нидерландах запретили ввоз сельди, то целая отрасль хозяйства Республики пришла в упадок: без средств к существованию остались не только рыбаки, но также упаковщики сельди, судостроители, изготовители парусов, канатов и многие другие ремесленники. Ко всем этим проблемам прибавились еще и эпидемии чумы крупного рогатого скота, причинившие значительный ущерб его поголовью в стране, а также появление в больших количествах так называемого червя-древоточца — моллюска, проедавшего всюду дыры в бесчисленных деревянных воротах шлюзов и обшивке плотин, которые защищали страну от воды или с помощью которых ее пытались использовать.

Короче, еще недавно самое передовое государство Европы остановилось в своем развитии. Во Франции, в Великобритании, Пруссии и Австрии устанавливаются централизованные монархии с рациональным правлением, отчасти с хорошо функционирующей бюрократией и более или менее управляемой экономикой. Республика соединенных провинций для такой современной жесткой государственной системы была слишком раздробленной и хаотичной. О рациональной, целенаправленной политике не могло быть и речи, ни о хозяйственной, ни о военной. После смерти Вильгельма III в течение десятилетия не назначались статхаудеры, а те двое, которые в конце концов были назначены, оказались явно слабыми лидерами. Поэтому отсутствовал какой-либо противовес городским регентам, которые без помех раздавали посты и должности родственникам, друзьям и хорошо платящим партнерам по бизнесу, в результате чего нарушался баланс всей системы управления.

Все чаще получалось так, что городские должности перепродавались между родственниками регентов, изрядные суммы городского содержания присваивались каким-нибудь избалованным сынком или племянником, а сама работа перепоручалась неофициальным управляющим. Например, амстердамский купец Якоб Бикер Райе — его дневник 30–70-х годов XVIII века читается как хроника города — много лет занимал должность аукциониста на рыбном рынке. Повседневную работу выполнял его подчиненный, он сам появлялся на рынке лишь время от времени, но эта должность давала несколько тысяч гульденов дохода в год. Таким образом в большинстве нидерландских городов на высшем уровне управления образовалась толстая короста доходных мест для членов закрытой элиты, которые друг друга покрывали. В то же время размеры денежного содержания превышали все вообразимые пределы, и нормой стало паразитирование на общественных средствах. Еще пример: когда два члена Объединенной Ост-Индской компании в сентябре 1752 года сплавали на остров Тессел, чтобы принять там участие в большой церемонии проводов пяти кораблей, отправлявшихся в Ост-Индию, то за эту служебную поездку, как свидетельствуют бухгалтерские документы компании, они получили 2773 гульдена 7 стёйферов — сумма, которую средний матрос мог бы заработать лишь лет за двадцать пять.

Конечно, Нидерланды оставались торговой страной, Объединенная Ост-Индская компания до конца XVIII века продолжала процветать как мультинациональная корпорация: за два века, пока она существовала, ее маленькие флотилии и единичные суда 4800 раз отплывали в Ост-Индию, перевезя на своих бортах примерно миллион человек. По-прежнему именно в Амстердаме находились в обороте самые крупные капиталы. Правда, характер торговли изменился. Во время золотого века повсюду в стране были накоплены огромные богатства, так много денег, что это иногда приводило к дичайшим эксцессам, когда затевались спекулятивные дела. В 1636 и 1637 годах разразилась безумная лихорадка торговли тюльпановыми луковицами: средняя луковица вскоре стала стоить недельный заработок рабочего, а за отдельные сорта выкладывали от двух до пяти тысяч гульденов — стоимость целого дома. В 1720 и 1734 годах тоже возникали подобные спекулятивные пузыри, на сей раз вокруг различных, отчасти совершенно фантастических проектов, например канала от Утрехта до залива Зёйдерзее или монополии на всю торговлю с Германией. Через несколько месяцев очередной всплеск «негоции котами в мешках» проходил, и, за исключением нескольких банкротств, торговля вновь входила в обычное русло. Впрочем, каждая волна спекуляций вновь показывала, что в Республике сохранялся очень большой капитал, который ждал возможности своего вложения.

В той ситуации нидерландским купцам стало выгоднее ссужать свои деньги, чем самим идти на риск. Австрийский император, Банк Англии, вся Европа обращались за крупномасштабными займами к нидерландскому капиталу. В то время как экономика в их собственной стране все больше отставала и даже Объединенная Ост-Индская и Вест-Индская компании испытывали растущие трудности, нидерландские купцы в конце XVIII века вывезли за границу около 1 миллиарда 500 миллионов гульденов (примерно 15 миллиардов евро), что во много раз превосходило тогдашний годовой бюджет страны. Таким образом, открытая гегемония Нидерландов как пусть даже небольшой морской державы сменилась скрытым могуществом денег, и эта тайная власть сохранилась до наших дней. По-прежнему нидерландцы во множестве стран, особенно в США, являются важнейшими иностранными инвесторами.

Правнуки предприимчивых купцов XVII века постепенно стали банкирами. И вследствие этого активная культура торговли в голландских и зеландских городах превращалась в более пассивную культуру рантье. Из амстердамских налоговых регистров выясняется, что уже в 1742 году в выборной группе налогоплательщиков род занятий «рантье» встречается чаще всего, — веком раньше это было бы немыслимо. Сулящие большой успех, но рискованные предприятия больше не вызывали интереса. Средний купец довольствовался умеренной, но регулярной прибылью посредством непрерывного инвестирования в переменчивые небольшие торговые операции. Иностранцы все больше говорят о бросающейся в глаза бережливости и осторожности голландцев. Отныне нидерландский торговый капитал по большей части стал суммой бесчисленных малых прибылей. Лишь в редких случаях он еще был результатом большой смелости.

Примером бюргерской жизненной позиции, характерной для XVIII века, может служить вдова банкира и купца Андриса Пелса, проживавшая на канале Херенграхт в Амстердаме. Около 1740 года она была самой богатой жительницей города и предположительно одной из самых обеспеченных женщин Европы XVIII столетия. В Венеции, к примеру, она, несомненно, проживала бы в двух-трех дворцах, но в Амстердаме, будучи купеческой вдовой, она ограничилась относительно скромным домом на канале и всего лишь пятью слугами.

Вдова Пеле была типичным нидерландским феноменом, продуктом польдерной и купеческой культуры, какой она складывалась на протяжении веков, системы норм и ценностей, воздействие которых мы наблюдаем и сегодня: в нашей склонности к переговорам и компромиссам, в нашем отвращении к военному насилию, в нашей культуре терпимости.

Какие мысли роились в голове вдовы Пеле и что она чувствовала, мы никогда точно не узнаем, но кое-что все же можно предположить. Она была, очевидно, дитя своего времени и носительницей формировавшегося нидерландского менталитета. Она, наверное каждую неделю ходила в церковь, где ее наставляли, что пред Богом все люди равны, что она, принадлежа к «детям Израилевым», должна поэтому разумно распоряжаться дарованным ей. Здание ее церкви было лишено украшений и едва ли имело что-то от атмосферы католического Дома Божьего; оно вызывало, говоря словами амстердамского историка Кееса Фенса, «заанредамово чувство» — чувство «бесконечности и белизны Бога, которому не нужен полумрак, чтобы заявить о своем присутствии», — именно то настроение, которое выражал своим церковным интерьером харлемский художник Питер Заанредам. Богом этой церкви был «протестантский Бог, — добавляет Фене, — даже, может быть, “Бог Нидерландов”, несколько прохладный Бог, но Бог, на которого можно положиться».

Однако вера вдовы Пеле не была определяющей для ее менталитета, как часто принято считать. Скорее все обстояло наоборот. Ее кальвинистские убеждения были совершенным переводом на язык религии системы норм и ценностей, которую на протяжении веков создавали ее предки, которая была перенесена из торговых городов Южных Нидерландов на север и которая наконец достигла высшей точки развития в Республике.

В первую очередь нормой были умеренность и благопристойность, хотя высшие слои общества в XVIII веке, как и в других странах Европы, в значительной мере ориентировались на Францию. Жить на ренту в некоторых кругах стало нормой, а ничего не делать — обязанностью; иногда можно было позволить себе небольшую экстравагантность, но проживать во дворцах, устраивать роскошные праздники, кутежи — все, что было присуще дворянству и крупным землевладельцам, — продолжало считаться (прежде всего в приморских провинциях) неприемлемым.

Богатые амстердамские купцы имели право и были должны вести жизнь, соответствовавшую своему статусу, но бессмысленно сорить деньгами считалось просто неприличным. Их капитал, в отличие от тех денег, которые скапливались у поместного дворянства в таких городах, как Москва, Париж и Лондон, был «талантом» в изначальном смысле слова, с помощью которого можно было дальше развивать свое дело, тем фундаментом, на котором могли бы строить дальше будущие поколения.

Эта жизненная позиция со временем обрела религиозное содержание. Пасторы неустанно призывали к добродетелям умеренности и самодисциплины. Удовольствия, даже самые простые, были скоро заклеймены как греховные; излюбленными темами проповедников служили грехи «жадности» и «сладострастия». В 1655 году под жестким давлением церкви в Амстердаме были даже приняты так называемые «законы против роскоши», запрещавшие слишком большие излишества. На свадебных торжествах, например, количество гостей не должно было превышать 50 человек, а праздник не мог длиться дольше двух дней. Когда 11 мая 1772 года при пожаре амстердамского театра погибло 18 зрителей, в основном богатых горожан, повсюду было объявлено, что это несчастье есть кара Божья за безнравственность, которая имела место как на сцене, так и вокруг нее.

Однако список добродетелей и грехов, на который ориентировались в мире вдовы Пеле и который мы назвали бы сегодня «кальвинистским», не был составлен в кабинете пастора. Его источником являлась скорее деловая традиция купечества. И купечества не Лейдена или Амстердама XVII века, а Брюгге XIV или Гента XV века.

Было бы весьма познавательно для каждого, кто хотел бы лучше понять Нидерланды, провести разок выходные в бельгийском Брюгге. Кто после этого зайдет в Амстердамский исторический музей, будет поражен: Амстердам XVI века, в то время развивавшийся купеческий город со всеми его ступенчатыми фронтонами на большой рельефной карте Корнелиса Антониса, несколько портретов купцов, архитектура старой амстердамской ратуши — все это оказывается упрошенной, грубоватой имитацией того, что уже раньше можно было видеть в Брюгге.

«Весь этот комплекс голландского трезвомыслия, скаредности и умения находить компромиссы родился во фламандских и брабантских городах Позднего Средневековья», — справедливо констатирует нидерландский историк литературы Херман Плей, и все больше его коллег приходят сегодня к подобным выводам. Наше нидерландское своеобразие, как выясняется, коренится не только в средневековых и ранненововременных «плотинных товариществах», началах нашей так называемой польдерной или вообще гидротехнической модели, но, по крайней мере, в той же степени в независимой городской культуре, которая развивалась с XIII века в таких богатых городах, как Брюгге, Гент и Антверпен. После падения Антверпена в 1585 году вместе с многочисленными иммигрантами она пришла на север, а вслед за тем испытала упадок на юге из-за сильного влияния испанской придворной культуры. Однако на севере эта культура продолжила свое развитие, превратившись в тонкую и прагматичную комбинацию гражданской сознательности и личного интереса, долгое время определявшую нидерландский менталитет.

Стремление к равенству; осторожное отношение к тому, чтобы, выделяясь в какой-либо области, не вызывать слишком большую зависть; требование в любой момент быть в состоянии позаботиться о себе; постоянная склонность избегать военных столкновений, а компромисс ценить выше силы и чести; очень большая гибкость; подчас плоская деловитость; антипатия к почетным титулам и другим бесполезным атрибутам; терпимость по отношению к чужим обычаям и взглядам — все это важные или, может быть, даже жизненно необходимые качества купеческой культуры закрытого города.

Однако и в XVIII веке Нидерланды не оказались в изоляции и не остановились в развитии. Многие города сохранили определенную динамику. Вольтер, который со времени своего первого путешествия в Голландию в молодые годы охотно и часто посещал Нидерланды, окрестил Амстердам «мировым складом». «От Гааги до Амстердама эта страна — один-единственный земной рай», — писал он, восхищенный лугами, каналами и рядами деревьев, в октябре 1722 года своей приятельнице во Францию. Особенно сильное впечатление произвел на него Амстердам. «В гавани находилось более тысячи кораблей. Среди 500 тысяч жителей города [в действительности их было едва ли половина этого] нельзя сыскать ни одного бродяги, голодранца, франта или наглого грубияна. Мы встретили статского пенсионария, шедшего сквозь толпу пешком и без лакеев. Здесь не становишься свидетелем, как кто-то рассыпается перед другим в любезностях, и здесь не собираются толпы народа, если мимо проходит принц. Работа и умеренность, ничего другого они не знают».

Характерна также та энергия, с которой Нидерланды налаживали хорошие отношения с молодой американской республикой, надеясь завязать новые торговые связи с этим развивающимся континентом. Первые приветственные выстрелы в честь корабля под только что появившимся американским флагом были сделаны пушками нидерландского форта на антильском острове Синт-Эстатиус 16 ноября 1776 года. Будущий президент Джон Адаме в качестве первого посланника Нового Света в 1780 году посетил (проездом из Парижа) Амстердам и Гаагу, два главных города единственной другой эффективно функционирующей республики в мире. Он был принят с распростертыми объятиями, получил военный заем в пять миллионов гульденов, а вскоре Нидерланды признали Соединенные Штаты как независимое государство.

Риск нового военного конфликта с Великобританией воспринимался как неизбежное зло и вскоре обернулся войной, когда британцы в том же, 1780 году при захвате одного американского корабля обнаружили целый пакет компрометирующих соглашений. Из них становилось ясно, что прежде всего город Амстердам заключил серьезные договоры с мятежниками о поставках оружия и о других формах поддержки. Такие решения определялись не только торговыми интересами. Существовало большое сочувствие американскому стремлению к независимости, отчасти из-за общей неприязни к британцам, отчасти из-за исторических параллелей: нидерландской республике тоже пришлось освобождаться от власти Испанской империи в трудной борьбе — и не в последнюю очередь также из-за старых идейных связей с североамериканскими колониями.

Отчасти эти связи имели религиозный характер. Относительно либеральная республика Нидерландов часто служила промежуточной стоянкой для малых и более крупных меньшинств, которые преследовались где-либо в Европе, прежде чем они перебирались в Новый Свет. Так, например, в конце XVI века в Мидделбурге и Амстердаме обосновались несколько десятков семей, которые относились к английской секте браунистов. Это было пиетистское движение, направленное на индивидуальное и «чистое» исповедание веры и около 1580 года во главе со своим проповедником Робертом Брауном отделившееся от государственной церкви Англии.

Браун считал существовавшие церковные общины «очагами разврата», а прихожан «заложниками самого антихриста». По его учению, долг каждого христианина стремиться к наивозможной чистоте — purity — жизни и веры. Существующая церковь коррумпирована властью и деньгами. Ее место должны занять независимые общины, внутри которых каждый мог бы проповедовать и свидетельствовать об Откровении.

В Англии Брауна и его последователей вскоре стали преследовать. Он сам и многие члены его секты бежали сначала в Мидделбург, а затем в Амстердам, где сначала они жили в большой нищете. В 1620 году часть из них отправилась в город Саутгемптон, чтобы оттуда с более крупной группой религиозных сепаратистов на корабле «Mayflower» («Майский цветок») лондонской компании «Вирджиния» отплыть в Новый Свет. Половина пионеров (их было чуть более сотни) погибла в первую американскую зиму от холода и лишений, остальные тоже не выжили бы, если бы им не помогли индейцы. Однако эта экспедиция «отцов-пилигримов» стала первой попыткой англичан основать на практически неизвестном континенте гражданское поселение. Их маленькая колония Плимут признана всеми как начало того, что должно было стать новой великой державой — Соединенными Штатами.

Заставили о себе говорить и другие браунисты. Группа тех из них, кто признавал крещение, в 1609 году откололась, а в 1611 году вернулась назад в Англию. Она стала зародышем баптистского движения, нашедшего позднее множество последователей в Англии и Соединенных Штатах. Прочие браунисты продержались в Амстердаме еще почти сто лет — до того момента, когда пять последних членов общины в 1701 году решили вернуться в лоно Англиканской церкви. Даже в XX веке развалины их церкви можно было видеть в узком переулке Барндестеех в районе красных фонарей.

Но и сами нидерландцы сделали попытку колонизировать Новый Свет. В 1609 году английский искатель приключений Генри Гудзон по заданию Объединенной Ост-Индской компании отправился на судне «Halve Maen» («Полумесяц») с почти полностью голландской командой от острова Тексел к острову Новая Земля, чтобы найти северо-восточный проход [к Индии], но, как и в более ранних путешествиях туда, должен был отступить перед полярными льдами. Он решился пересечь Атлантику в западном направлении и поискать пролив через Северную Америку. В сентябре он открыл некое устье реки и стратегически удобно расположенный в нем полуостров. Какое-то время он полагал, что эта река — позднее названная его именем, — возможно, была той самой легендарной рекой, которая якобы пересекала с востока на запад американский континент, но в районе нынешнего города Олбани корабли не смогли пройти дальше. Впрочем, он отметил, что полуостров чрезвычайно привлекателен для высадки. «Земля эта радует травой, цветами и величественными деревьями, воздух над ней наполнен приятными ароматами», — писал исследователь, высадившийся здесь двумя годами позже. Этот полуостров был назван Манхэттеном.

В 1625 году молодая Вест-Индская компания купила район у местных индейцев, чтобы основать здесь колонию. Был построен форт Амстердам, а на том месте, где теперь на Бродвее, на Пёрл-стрит, Биверстрит и Уайтхолл-стрит высятся небоскребы, возникло маленькое поселение. Городской вал этого Нового Амстердама проходил по нынешнему Уолл-стриту. Затем последовали другие поселения, самыми известными из которых были Новый Харлем (позже Гарлем) и Бройкелен (Бруклин).

Остатки курительных трубок из известняка, которые регулярно находят в земле в этом уголке Нью-Йорка, отнюдь не единственные следы, оставленные нидерландскими колонистами. Многие их потомки по-прежнему живут здесь; такие типично нидерландские фамилии, как Вандербилд, входят в элиту Нью-Йорка, и еще до конце XIX века кое-где по берегам Гудзона говорили на старонидерландском…

И некоторые черты менталитета перекочевали из старой Республики в новую. Колонисты должны были, согласно инструкциям Вест-Индской компании, своим богоугодным кальвинистским образом жизни служить примером индейцам «и другим слепым людям, не преследуя никого по причине его религии и предоставляя каждому свободу совести». Нидерландские колонии считались в Новом Свете наиболее толерантными, по крайней мере в области религии. Когда губернатор Петер Стёйвесант в 1657 году отказался допускать в свою колонию квакеров (у них в то время была слава больших возмутителей спокойствия), приказал высечь и заключить в тюрьму одного из их вождей, пообещал строгое наказание каждому, кто предоставит секте помещение для их собраний, десятки граждан молодого городка Флиссинген (ныне Флашинг, часть Нью-Йорка) выступили в защиту квакеров. Они написали петицию Стёйвесанту, в которой ссылались на только что принятую хартию городка, обещавшую каждому свободу веры и совести. Это была тем более замечательная акция, что никто из подписавших петицию сам квакером не был. Другими словами, для этих граждан голландской Америки речь шла не о их личных интересах, а об основных принципах формировавшегося общества.

«Если кто-то из вышеназванных людей приходит к нам с любовью, мы не можем по совести чинить им насилие своими руками, но мы должны предоставить им в нашем городе свободный вход и выход, — писали они. — Потому что мы связаны законом Бога и людей, чтобы каждому человеку делать добро и никому — зла». На Стёйвесанта эти прекрасные слова не произвели никакого впечатления; наоборот, городские чиновники, передавшие ему петицию, были сами взяты под арест. Таким образом губернатор нарушил старейшее и элементарнейшее право — право петиции.

Но квакеры продолжали приходить во Флиссинген, и, когда Стёйвесант несколько лет спустя изгнал из колонии фермера, который предоставил квакерам свой дом для их запрещенных богослужений, и отправил его кораблем в Нидерланды, фермер отправился в Амстердам, чтобы искать правды у Вест-Индской компании. Дело он выиграл. Компания тоже определила квакерство как «отвратительную религию», но решения Стёйвесанта в этом деле были отменены. Каждый житель в колонии имел право иметь свою веру. Есть историки, которые отсчитывают начало американской свободы религии от подачи петиции гражданами Флиссингена («Flushing Remonstrance») 27 декабря 1657 года. Возможно, они правы.

Впрочем, колонизация проходила не так быстро, как ожидалось: в отличие от Англии и Испании у Нидерландов в то время не было излишка населения. Кроме того, английские колонисты состояли преимущественно из трудолюбивых и скромно живущих пуритан, а жители Нового Амстердама пользовались дурной славой из-за пьянства и разгула. Вскоре после истории во Флиссингене мини-королевство Стёйвесанта прекратило свое существование. В 1664 году Новый Амстердам без единого выстрела сдался английскому военному флоту. На родине, в Нидерландах, эта капитуляция была воспринята не как великая потеря, но скорее как прекращение неудавшегося эксперимента, на котором 31 июля 1667 года формально и была поставлена точка после заключения мира в Бреде. Вест-Индская компания получила в обмен за Новые Нидерланды — с его главными поселениями на Манхэттене, Лонг-Айленде и на реках Гудзон, Делавэр и Коннектикут — колонию Суринам, и руководство компании было, в общем, довольно. Эта колония на севере Южной Америки была расположена очень благоприятно для атлантической «треугольной торговли». Владельцы плантаций занялись там выращиванием сахарного тростника, и колония сулила баснословные барыши при условии, если будет обеспечена доставка из-за океана достаточного количества рабов. Что и произошло на самом деле: только в XVIII веке в Суринам было переправлено 200 тысяч рабов. У чернокожих ведь нет души, верили в мире вдовы Пеле.

Американское восстание, состоявшееся чуть больше века спустя после нидерландского, возродило родственные чувства между обеими республиками. Британский посланник в Гааге сэр Джеймс Харрис, граф Малмсбери, отметил в своих мемуарах, что начало американского восстания «вызвало заметные изменения в настроениях значительной части голландского населения… Возникли сомнения в законности власти статхаудера […] и, более того, в штыки стали восприниматься любые авторитеты, когда английские колонисты в Америке добились успеха в своей борьбе». В определенном смысле революция по ту сторону океана явилась зеркалом или катализатором для множества нидерландцев, дороживших своими традиционными ценностями свободы и толерантности и желавших реформы прогнившей государственной системы.

Существовали также крепкие личные связи. Хелдерландский дворянин Йоан Дерк ван дер Капеллен тот ден Пол, например, завязал дружескую переписку с Джоном Адамсом и поддерживал его миссию всеми возможными способами. Сам он был удален из Штатов провинции Оверэйссел, поскольку осмелился поставить под вопрос законность повинностей крестьян, существовавших еще со Средних веков. В 1781 году ван дер Капеллен, отчасти воодушевленный событиями в Америке, опубликовал анонимный памфлет под заглавием «К народу Нидерландов». В страстных выражениях он призывал нидерландцев избавиться от власти старой городской и статхаудерской олигархии и создавать новый, демократический порядок. Его должны были обеспечить избранный совет, состоящий из умеренного числа добрых, добродетельных и благочестивых граждан, который должен править вместе с статхаудером, а кроме того, свобода печати и создание милиции из вооруженных граждан. Американская революция была для ван дер Капеллена великим примером и той продуманности, с которой она, по его мнению, была осуществлена. Поэтому в тексте звучал призыв к гражданам Республики: «Все вооружайтесь, выбирайте сами тех, кто будет вами командовать, и во всем действуйте со спокойствием и умеренностью».

Памфлет оказал невиданное воздействие, потому что обстановка внутри страны и без того была сильно напряженной. Четвертая война с Англией (1780–1784) протекала неудачно, статхаудер Вильгельм V отличался беспомощностью и пренебрежением к своим обязанностям. Лучшие граждане требовали большего влияния на управление страной, повсюду люди объединялись в так называемые добровольческие отряды — милицию по американскому и швейцарскому примеру — и политические клубы, в кофейнях и на страницах газет разворачивались дискуссии.

Страна разделилось практически на два лагеря: с одной стороны, оранжисты, городские регенты и приверженцы власти статхаудера, которые хотели оставить все в более или менее неизменном состоянии, а с другой — так называемые патриоты, нидерландцы, которые под гражданскими правами и обязанностями понимали не только нечто индивидуальное, но также и нечто политическое. Среди последних было заметно много ремонстрантов, лютеран, католиков и иудеев, которые надеялись, что это реформаторское движение положит конец их неравноправному положению.

У патриотов можно различить разные направления. Некоторые находились под сильным влиянием таких классических политических мыслителей, как Цицерон, которые утверждали, что управление обществом есть res publico[11], всеобщая обязанность, которую должны нести все разумные граждане. Впрочем, идеи народного господства побаивались: сословное чувство этой группы патриотов не заходило так далеко, чтобы предоставить право участвовать в совместном решении простым людям с улицы. Другие патриоты под влиянием американской революции и произведений таких французских философов, как Вольтер и Дидро, пошли немного дальше. Они восприняли понятие «просвещение» почти буквально: наступил момент, когда благодаря разуму, науке и гуманизму человечество сможет освободиться от тьмы, в которой оно пребывало многие века.

Эта тенденция, проявлявшаяся повсюду в Европе в XVIII веке, наиболее просто сформулирована Джонатаном Исраэлем в четырех главных понятиях: движение к толерантности, секуляризация, систематизация знаний и популяризация. Повсюду в нидерландских городах в те годы создавались товарищества и клубы, в которых не только велись оживленные дискуссии, но также читались лекции и доклады, проводились выставки произведений искусства и устраивались концерты, ставили естественно-научные эксперименты. В Амстердаме для этих целей на канале Кейзерграхт общество «Felix Meritis» построило специальное здание, которое до сегодняшнего дня еще функционирует как театр и дискуссионный центр. Когда в 1774 году во Фрисландии пророчества о конце света в связи с тем, что Меркурий, Марс, Юпитер, Венера и Луна сильно приблизились друг к другу, вызвали панику, чесальщик шерсти Эйсе Эйсинга сконструировал на потолке своей гостиной во Франекере движущуюся модель Солнечной системы, чтобы продемонстрировать, что эти страхи беспочвенны. Он работал над моделью в течение семи лет, с 1774 по 1781 год. Это самый старый поныне действующий планетарий на свете. Грузы огромных часов, расположенных на чердаке, свисают в нишу комнаты.

Просветительские устремления в Нидерландах имеют иные временные рамки, чем в других странах: если Просвещение в прочей Европе лишь в ходе XVIII века достигло полного развития, то здесь в тот же период оно, казалось, уже миновало свою кульминацию. Это можно было бы объяснить «законом тормозящего преимущества», который однажды сформулировал историк Ян Ромайн. То, что для многих французов и других европейцев середины XVIII столетия было принципиально новым, для образованной части нидерландцев представлялось достаточно знакомым. Дискуссии Просвещения и позднего Просвещения опирались на идеи, которые благодаря нидерландским традициям свободы мнений уже, по меньшей мере, полтора века существовали в Республике, начиная с трудов Эразма, Гуго Гроция, Спинозы и всех иностранных философов и диссидентов, которые публиковали здесь свои сочинения и находили в Республике убежище в трудные годы: Декарта, Бейля, Локка, Вольтера и многих других. Нам не следует, однако, слишком идеализировать эту свободу духа: например, знаменитый «Философский словарь» Вольтера под давлением кальвинистского духовенства в 1764 году, сразу после его появления, был запрещен амстердамским магистратом, потому что «подрывал все основы религии и нравов». Похожая судьба ожидала и другие философские работы, принадлежавшие перу как Вольтера, так и других мыслителей.

Ранее нидерландское Просвещение XVII века (помимо Спинозы стоит вспомнить таких естествоиспытателей, как Херман Бурхаве, Ян Сваммердам и Антони ван Левенгук) имело очень большое влияние на европейское Просвещение, но в XVIII столетии это влияние значительно уменьшилось, как и в области торговли и судостроения. Джонатан Исраэль пишет: «Нидерландское Просвещение имело для Европы фундаментальное значение в первые 30 лет XVIII века, в десятилетия середины века значение это уменьшилось, а в последнем тридцатилетии его влияние стало совсем незначительным». Отчасти он объясняет это языковым барьером: рядом друг с другом в Республике существовали два различных интеллектуальных мира — франкоязычный, с одной стороны, и нидерландско- и латиноязычный — с другой. Всемирно известный гугенот Пьер Бейль прожил более 25 лет в Роттердаме, не выучив ни слова по-нидерландски.

Впрочем, в Нидерландах политическое воздействие Просвещения продолжалось в форме движения патриотов, которое год за годом набирало силу. Серьезным противником патриотов был статхаудер Вильгельм V, очевидно слабая фигура, не понимавшая новый дух времени. В потоке памфлетов и карикатур он изображался ребенком, находившимся полностью под надзором своей жены, прусской принцессы Вильгельмины. Утверждали даже, что Вильгельм во время молитвы «Отче наш», произнося слова: «Да будет воля Твоя», обращал свой взор на супругу и протягивал к ней смиренно сложенные руки. В первую очередь образованные граждане: адвокаты, врачи, мелкие и средние предприниматели, то есть представители растущего среднего класса, — сознавали, что настало время смены власти. К ним присоединялись также все больше членов городской элиты, особенно молодежи, которые почувствовали возможность свести счеты со своим старым противником — домом Оранских.

Однако и Оранские получали поддержку, — конечно, со стороны старых аристократических семей, но также и прежде всего со стороны мелкой буржуазии и рабочих, поощряемых консервативным духовенством, поскольку конфликт вновь приобрел черты религиозной борьбы. В Амстердаме, например, такие большие рабочие районы, как Йордаан и Каттенбюрх, всегда резко настроенные против городских регентов, стали теперь страстными оранжистами: враг их врага должен быть, по их мысли, их другом.

Сначала борьба велась в основном на бумаге, причем обе партии, чтобы отличаться друг от друга, использовали небольшие символы: у патриотов — изображение шпица на значках и табакерках, а у их противников — апельсиновое дерево на формах для печенья и разных безделушках. Ситуация обострилась, когда патриоты стали готовиться к вооруженному захвату власти и организовывать в городах милицию и добровольческие отряды. В Роттердаме и Амстердаме со временем дело дошло до небольших стычек между оранжистами и милицией патриотов.

Противостояние особенно обострилось после 1780 года. В 1785 году Вильгельм V даже счел за лучшее покинуть свою резиденцию в Гааге и обосноваться в цитадели оранжистов — Неймегене. Все просьбы о возвращении этот неуверенный в себе статхаудер игнорировал. В конце концов его решительная супруга Вильгельмина в июне 1787 года решила на свой страх и риск предпринять поездку в Гаагу. Однако на половине пути ее задержала милиция патриотов, она была вынуждена несколько часов просидеть в ближайшем крестьянском доме, а затем она была вынуждена несолоно хлебавши отправиться обратно.

После такого оскорбления ее брат, прусский король Фридрих Вильгельм II, решил вмешаться. Его 25-тысячный экспедиционный корпус не встретил практически никакого сопротивления со стороны патриотов, в Гааге был восстановлен старый порядок, Вильгельмина, Вильгельм V и весь их двор вернулись и заняли свое прежнее положение. Последовало несколько судебных процессов, но уже вскоре жизнь потекла по прежнему руслу. Несколько тысяч активных патриотов бежали во Францию. Революция в Республике затаилась, но ненадолго. Двумя годами позже, 14 июля 1789 года, в Париже произошел штурм Бастилии. А еще через три с половиной года, 21 января 1793 года, пала голова Людовика XVI. В 1794 году французские революционные войска, включая «Батавский легион» нидерландских патриотов, подошли к южным границам Нидерландов. Во время последовавшей затем зимы стояли такие сильные морозы, что даже дельты Рейна и Мааса не смогли послужить защитой от их наступления.

Десятого января 1795 года французская армия перешла замерзший Ваал, 16-го был занят Утрехт. Восемнадцатого января в дверь дома бургомистра Амстердама Маттейса Страалмана, расположенного на канале Херенграхт, постучал неизвестный господин. Он представился «гражданином К. Крайенхофом» и сообщил, что послан от шестой дивизии французской Северной армии, чтобы заранее обсудить мирную передачу власти. Его вежливо пригласили войти и в натопленной гостиной угостили закусками и напитками. Тем же днем Вильгельм V с семьей бежал с замерзшего берега Схевенингена на рыбацком судне в Англию.

Развал Республики проходил, несмотря на иногда возникавшее тут и там сопротивление, со «спокойствием и умеренностью», к чему когда-то призывал ван дер Капеллен тот ден Пол, — если не принимать во внимание то, что вокруг поставленных повсюду «деревьев свободы» нидерландские девушки танцевали с французскими санкюлотами новую, дикую валету. Возвратившиеся изгнанники, которые после долгих дискуссий сочли наиболее приемлемой новую форму государства (республиканского, централизованного, единого), еще до окончания военных действий провозгласили Ба-тавскую республику. Десятилетие спустя, 5 июня 1806-го, через полтора года после того, как Наполеон Бонапарт короновался императором французов, Батавская республика была переименована в Королевство Голландия, где королем стал брат Наполеона, Людовик Наполеон. А в 1810 году, после ряда разногласий между двумя братьями, нидерландское вассальное государство было просто-напросто присоединено к Франции.

Переворот в Нидерландах не знал пламенного воодушевления Французской революции, и поэтому страна избежала ужасных конфликтов, которые в этот период бушевали во Франции. Внутри государственной кальвинистской церкви было течение, которое связало идеи Просвещения с реформатскими устремлениями. Это так называемое течение свободомыслящих расширило идеалы Просвещения, обогатив их умеренным протестантизмом, и подобную смесь рационализма и христианского усердия воскресенье за воскресеньем проповедовали с бесчисленных церковных кафедр.

Постоянных и драматичных столкновений между секуляризмом и всемогущей, консервативной государственной церковью — их блестяще отобразил Гюстав Флобер в вечных спорах пастора и аптекаря в «Мадам Бовари» — Нидерланды, таким образом, никогда не знали. Целая армия «современных» пасторов, члены местных клубов и объединений читателей, редакторы газет, школьные учителя и авторы прокламаций постепенно на протяжении всего XIX века превращали это рационально-христианское идейное богатство в общее достояние.

В Нидерландах никогда не было известно ничего подобного понятиям contrat social, etat, citoyens[12]. Здесь привычно говорили о власти и подданных, даже когда эти «подданные» с давних пор делали практически всё, что им заблагорассудится. Кроме того, здесь никогда не существовало четкого разделения между государством и религией. Имела место религиозная свобода, хотя еще в годы моей юности считалось совершенно нормальным, что заседания муниципальных советов официально открывались служебной молитвой. Если у Нидерландов в данной области есть традиция, то это традиция просвещенной теократии.

Около 1800 года повсюду в революционной Европе слово «гражданин» означало почетное звание. Однако нидерландский идеал гражданственности, который формировался с середины XVIII века и которому предстояло до второй половины XX столетия определять политические отношения новой нидерландской нации, заметно отличался от расхожего гражданского самопонимания в других странах Европы. Во Франции и в большей части Германии, как отмечают специалисты по XVIII веку Йоост Клук и Вейнанд Меинхардт, граждане еще долго продолжали борьбу за свои права с дворянством, так как не могли придать своим нормам всеобщее значение. В других странах гражданский идеал использовался для того, чтобы провести границы между классами и подчеркнуть различия между возникавшими национальными государствами.

Нидерландские гражданские идеалы, сформировавшиеся по большей части в городах, где гражданское общество на высоком уровне овладело культурой чтения и дискуссии, имели еще и другие акценты. «Гражданская культура 1800 года была эгалитарной, что, впрочем, не означало, что все граждане должны были быть равными как индивиды, — пишут эти два утрехтских историка. — Эта культура связывала в принципе всех граждан без различий. Она никого не отторгала и имплицитно несла в себе обещание, что со временем каждый сможет стать полноправным гражданином. Доступ в эту культуру был гарантирован эгалитарным идеалом воспитания, в котором пелась хвала золотой середине. Хотя гражданин 1800 года сетовал иной раз на бесцветность такого идеала, он охотно менял блеск европейского уровня на преимущества, которых ожидал от широкого распространения искусства и культуры».

К концу XIX столетия и в Нидерландах нашел распространение элитарный образ мыслей; при этом акцент сместился с того, что граждан объединяет, на то, что их разъединяет. Но рядом с ним и под ним умами по-прежнему владел эгалитарный и освободительный идеал XVIII века.

Фундаментальный разрыв с ним произошел только в 80-х годах XX века.

6. Спиной к континенту

Решающим толчком к созданию единого нидерландского государства стал чудовищный взрыв. Двенадцатого января 1807 года в 4 часа 15 минут дня в Лейдене, на канале Стейнсхюр, между улицами Нивстеех и Лангебрюх, предположительно из-за небрежности двух членов команды взлетело на воздух нагруженное под завязку судно, перевозившее порох. Грохот был слышен даже во Фрисландии. Погибло около 160 человек, из 2000 раненых многие остались инвалидами. На канале Рапенбюрх, как называется канал Стейнсхюр далее к западу, взрывная волна сровняла с землей один из красивейших рядов домов Голландии. Кварталы домов в непосредственной близости от места взрыва были полностью разрушены, сотни особняков в округе серьезно пострадали. Якорь корабля был найден в километре от места катастрофы, у городских ворот. Это несчастье стало поворотным пунктом по двум причинам, что признается и современными исследователями. Во-первых, потому, что оно было воспринято как первая национальная катастрофа. Прежние несчастья: прорывы плотин, наводнения, взрывы пороха — рассматривались скорее как местные или региональные несчастья, и сбор средств и другие акции помощи имели прежде всего религиозную мотивацию. Эта же катастрофа с самого начала воспринималась как общая, национальная трагедия или, как говорилось с церковных кафедр, как «всеобщее бедствие, переживаемое всем Отечеством». Со всех концов страны прибывали пожертвования: от 100 тысяч кирпичей из Хаттема до тысячи фунтов вяленой трески и двадцати гробов из Амстердама.

Кроме того, вследствие этой катастрофы нидерландцы осознали совершенно новый феномен: монарх призван заботиться обо всей нации и — в качестве символа — объединять ее. За полгода до этого коронованный брат Наполеона сразу же понял, что несчастье может дать ему возможность привязать к себе его до тех пор равнодушных подданных. Через несколько часов после взрыва он уже ходил по развалинам. С военной оперативностью и целеустремленностью он несколько дней практично и эффективно руководил спасательными работами. Он предоставил свой дворец для жертв катастрофы и пожертвовал солидные суммы из личных средств на восстановительные работы. Такое поведение было характерно для этого энергичного и деятельного, но впоследствии сильно недооцененного монарха, который, с одной стороны, в методах управления и создаваемых институциях имитировал французские образцы, а с другой — постоянно учитывал особенности Нидерландов. И он действительно был здесь символом нации. Его правление продолжалось всего четыре года, но этого было достаточно, чтобы нидерландские республиканцы, уставшие от постоянных внутренних раздоров, почувствовали вкус современной монархии. И он им понравился.

Во-вторых, взрыв в Лейдене оказался поворотным событием и с совершенно практической точки зрения. Новые, по французскому образцу организованные органы власти тщательно изучили причины катастрофы. А последнее означает, что мы впервые получили подробное описание того, чем занимались десятки жителей этого голландского университетского города в совершенно определенный момент — в предвечерние сумерки 12 января 1807 года. Настоящий голландский эхолот. Давайте им ненадолго воспользуемся.

Управляющие сиротского приюта Святого Духа, например, только что выслушали жалобы какой-то женщины, и она как раз выходила из их кабинета, когда все стекла вылетели из рам, а двери были сорваны с петель. Штальмейстер Вагенбур сидел в тот момент дома у окна. Старый поэт Йохан Ле Франк ван Беркей был на пути к книготорговцу Трапу, с которым собирался поправить гранки, — в тот момент они предположительно вместе работали над очередной частью «Естественной истории Голландии» Ле Франка под названием «Крупнорогатый скот». Йохана Хени, беременная вторым ребенком, в четверть пятого стояла, согнувшись над корытом, — вероятно, она стирала и для студентов. Ее муж в эту минуту брал горячую воду у истопника.

Жан Люзак, профессор нидерландской истории, собирался нанести визит врачу Жану Беннету, который, как и Лукас, испытывал огромный интерес к многочисленным новым открытиям в естественных науках. В тот же момент госпожа Беннет беседовала у себя с еврейкой, торговкой тканями: она хотела выбрать материю для новых гардин. Коллега Люзака, Адриаан Клёйт, пожилой профессор истории голландской дипломатии и статистики, весь день просидел за работой в своей задней комнате, а сейчас вышел к окну комнаты, расположенной по фасаду дома, из-за большого шума и громкого смеха у соседей. Его соседи, господин и госпожа Стрёйк, провожали свою дочь и зятя, прибывших к ним с коротким визитом на собственной лодке из Гааги, чтобы показать новорожденную дочь, которой исполнилось десять недель. Взрослые изрядно угостились кандейлом — подогретым бренди с добавлением желтков, сахара и корицы. Лишь шестнадцатилетняя племянница довольствовалась чаем.

Пастор Сюлко Pay посетил больного и в четверть пятого зашел в лавку. В двух маленьких школах квартала — в частной еврейской школе Давида Хагенса и в муниципальной, находившейся в доме учителя Фенкера, — еще полно детей. В доме городского секретаря в отставке Йосиаса Йохана Хюбрехта в тот январский день слуга заканчивал сервировку стола для праздничного семейного ужина: на несколько дней приехала погостить племянница; четыре дочери хозяина наряжались и, как всегда, не могли решить, какие ленты вплести в волосы. А команда судна с порохом, вероятно, готовила пикшу с картошкой.

Обветшалые школьные здания при взрыве мгновенно развалились, как карточные домики. От профессора Лукаса на крыльце Беннетов остались только пряжка от башмака и футляр для очков. О страшном конце веселой компании, отмечавшей рождение ребенка, смогла рассказать только девочка-прислуга. Из семьи Хюбрехт выжили только четыре дочери.

Лейденская катастрофа произошла в самый неблагоприятный период экономической истории Нидерландов. Вследствие британской морской блокады колонии стали недоступными, Франция в больших объемах вытягивала капиталы и товары, банки и финансовый рынок в целом утратили доверие, работа амстердамских денежных и торговых механизмов по большей части застопорилась. Убытки Объединенной Ост-Индской компании в последние десятилетия XVIII века неуклонно росли, 17 марта 1798 года она была де-факто распущена, а 1 января 1800 года официально наступил конец этой всемирно известной мультинациональной компании. Двумя десятилетиями позлее, в 1822 году, ее огромное складское здание развалилось в одну ночь, просто по причине заброшенности и ветхости.

Последующие три четверти века были временем застоя и нищеты. Многие старые торговые города пришли в упадок. Два студента из Лейдена, Якоб ван Леннеп и Дирк ван Хогендорп, которые в 1823 году все лето странствовали по Нидерландам, описывают пастбища в Энкхёйзене, где раньше высились величественные здания; Ставерен «как печальный пример былого величия»; Хинделопен, где они, пройдя две улицы, «не встретили ни одного живого существа… кроме петуха и собаки».

В больших городах от четверти до трети населения жили на подаяние. Сельская местность стала небезопасной из-за больших групп бедноты, состоявших из бродяг и целых семей, которые, будучи изгнаны из городов, скитались от фермы к ферме, прося милостыню. Четверть младенцев умирало в первый год жизни. Каждый двенадцатый житель Амстердама обитал в подвале. К 1851 году за целых сто лет в Амстердаме не было построено ни одного особняка.

«Это замершая, спящая страна, — писали братья Эдмон и Жюль де Гонкуры, парижский писательский дуэт, в свой приезд сюда в 1861 году. — Ты выходишь из музея и встречаешь дом или канал абсолютно такие же, какие ты только что видел на картине Питера де Хооха». Потомки купцов и банкиров, которые в начале XVIII века финансировали осушение Беемстера, не решились бы теперь со своими деньгами затеять даже постройку водопровода, — первый амстердамский водопровод, снабжавший город очищенной пресной водой из большого естественного резервуара дюн, был открыт в 1853 году только благодаря английскому капиталу. Лишь в последние десятилетия XIX века нидерландские инвесторы вернули доверие к себе. Гонкуры пишут: «Бледная и холодная раса, люди с характером терпеливым, как вода, с жизнями, ровными как поверхность каналов; плоть здесь водяниста. Голландия могла бы быть вновь обретенным раем для бобров из Ноева ковчега. Страна, стоящая на якоре, бобры в сыре — такова Голландия».

Разумеется, французское господство имело и положительные последствия. Была введена новая, централизованная система государственного управления, старые привилегии были упразднены, местные олигархии, которые раньше могли блокировать любое решение, в основном утратили свои властные позиции, мешанина из местных и региональных правил была заменена несколькими основательными, едиными сводами законов, основанными на французском и римском праве, новые, прямые как стрела дороги сблизили страну с остальной Европой.

После рокового похода Наполеона в Россию в 1812 году, а год спустя, после сокрушительного поражения под Лейпцигом, и в Нидерландах французская власть пала. Тридцатого ноября 1813 года наследный принц Вильгельм Фредерик, сын статхаудера Вильгельма V, у Схевенингена вновь ступил на нидерландский берег. Почти половину жизни он провел в Англии и в других странах, но этот факт отнюдь не мешал энтузиазму населения. В течение веков Нидерланды не принадлежали — и это было очень необычно — никакому суверенному монарху. Но они были — за исключением короткого периода правления Людовика Наполеона — настоящей республикой, еще и состоявшей из «семи соединенных провинций». Однако в 1813 году страна в одночасье становится монархией, пойдя наперекор духу Французской революции, что в тот момент было сделано, несомненно, сознательно. И прочая Европа впредь должна была рассматривать жителей этой страны как единую нацию.

Первого декабря временное правительство наделило принца титулом «суверенный государь», а 30 марта 1814 года в Амстердаме, новой столице нового единого государства, он был возведен на трон как король Вильгельм I. Шестнадцатого марта 1815 года ему было даже позволено провозгласить себя королем Северных и Южных Нидерландов. Дело в том, что в Вене великие европейские державы решили с помощью объединения Нидерландов и Бельгии создать крепкое «буферное государство», Объединенное королевство Нидерландов, способное противостоять новой французской экспансии в северо-восточном направлении.

Сельское хозяйство и индустрия. Фризский мотив на обоях (1771)

Затем Нидерланды становятся страной ожидания. Революционные времена французов и патриотов казались забыты. В европейских столицах лорд Байрон производил фурор в салонах; в Ливерпуль прибыла «Саванна», первый в мире парусник с паровым двигателем, который переплыл Атлантику. В Нидерландах все еще тянут лодки на лямках, дети по-прежнему учатся считать по методу Бартьенса XVII века. Любимая детская книга тех лет называлась «Примерный Хендрик», а главный герой другого бестселлера приобрел известность благодаря своему «непобедимому отвращению к паровым машинам».

За городскими воротами лежала все еще дикая страна. Из 2,4-миллионного населения Нидерландов (без новой территории бывших Австрийских Нидерландов на юге) подавляющее большинство проживало в урбанизированной Голландии. Остальная часть страны пустовала, не менее трети территории считались первобытными. Во Фрисландии раскинулись бесконечные торфяники и болота, провинция Дренте в основном состояла из почти непроходимых верховых болот, в Велюве и Гойе были огромные вересковые пустоши и песчаные наносы, местность вокруг Пейла — у границы Северного Брабанта и Лимбурга — представляла собой необозримую пустошь. Большинство дорог вне городов — сплошная грязь. Во Фрисландии, Дренте и Оверэйсселе не было еще ни одной мощеной дороги, а о железных дорогах вообще никто не слышал. Поездка из Гронингена в Гаагу продолжалась, по крайней мере, дня три. Почтовой карете Амстердам — Роттердам требовалось часов восемь. Такой город, как Хертогенбос, зимой иногда неделями был недоступен. Маастрихт, в представлении населения Голландии, находился так же далеко, как сегодня Барселона или Милан.

Отставание от динамики развития XIX века имело вполне практические причины. Нидерланды, в отличие от Англии и Германии, почти не располагали доступными для разработки запасами каменного угля — главного стимулятора индустриализации. Кроме того, значительный частный капитал был связан слишком высоким государственным долгом. Но определенную роль здесь играл и менталитет. Хотя страна формально являлась теперь единым государством, жизнь большинства ее граждан проходила в замкнутости собственного города и региона. В Гронингене с уже упоминавшимися странствующими студентами говорили на полунемецком-полунидерландском наречии, Фрисландия была для них в языковом отношении совсем экзотической страной, в Зеландии и Гелдерланде им пришлось предъявить паспорта, а вот германскую границу они пересекли без подобных проблем. В арифметических задачках мейстера Бартьенса в беспорядке плясали старые и новые монеты: серебряные дукаты, полудукаты, «тринадцать с половиной», рейксталлеры, гульдены, монеты в пять стёйверов, таллеры и «серебряные всадники».

Эти Нидерланды начала XIX века по-прежнему были страной провинциальных городов, страной, которая еще только должна была обрести свою форму и границы, — впрочем, на тот момент никто не знал каким образом.

Первую брешь в этой цитадели невозмутимости пробила французская опера. В конце лета 1830 года на сцене брюссельского театра Ля Моне шла опера Даниэля Обера «Немая из Портичи», в которой воспевалось восстание неаполитанцев против испанского господства в конце XVII столетия. Особенно большое волнение у публики каждый раз вызывал дуэт «Священная любовь к родине». И вот теплым вечером 25 августа, в день рождения короля Вильгельма, возбужденная толпа с возгласами «Vive la liberie!»[13] покинула театр, а на улице ее революционное настроение перекинулось на толпу людей, которые собрались именно в честь Вильгельма. Вышедшая из-под контроля масса принялась штурмовать дворец юстиции, полицейское управление и громить дома высокопоставленных нидерландцев. Вскоре беспорядки перекинулись на текстильные фабрики вокруг Брюсселя, где луддиты принялись ломать машины.

В сентябре Вильгельм послал в Брюссель войска под командованием принца Фредерика, чтобы сохранить нидерландское господство над южными провинциями. Попытка провалилась: после четырех дней уличных боев армия была вынуждена отступить. Бельгийцы сформировали временное правительство, которое 4 октября провозгласило независимость бельгийских провинций. Двадцать шестого октября к восстанию присоединился и город Антверпен; до конца октября почти вся территория сегодняшней Бельгии оказалась в руках добровольческих бригад. Восемнадцатого ноября бельгийский Национальный конгресс провозглашает окончательную независимость Бельгии. Никогда впредь, как было заявлено, не будет признаваться суверенитет над страной дома Оранских.

Этот быстрый раскол не был неожиданным. Нидерландско-бельгийское королевство было прежде всего выдумкой великих держав. Двумя веками раньше подобная конструкция еще могла бы функционировать, да и в описываемое время многое говорило в пользу объединения Северных и Южных Нидерландов. По крайней мере, в теории. Например, экономики севера и юга могли бы прекрасно дополнять друг друга: юг уже сделал первые шаги на пути превращения в сильный промышленный регион, индонезийские колонии могли бы придать важные импульсы этому процессу, а торговые предприятия севера как нельзя лучше подходили для того, чтобы продавать продукцию юга.

Однако что касается менталитета, то Северные и Южные Нидерланды по прошествии веков значительно отдалились друг от друга. Север все эти годы — за исключением времени французского господства — оставался независимой протестантской буржуазной республикой. Католический юг был в разные периоды владением Испании, Австрии и Франции, и его жители восприняли Нидерландское королевство просто как новую оккупационную власть. Большим влиянием в южных провинциях пользовались либералы, а им совершенно не по вкусу пришлось своенравное и авторитарное правление короля Вильгельма I. Чиновничество и в то время еще франко-говорящая буржуазия во Фландрии отклонили новые законы о языке, согласно которым нидерландский должен был вводиться в сфере управления, в армии и в школах.

На севере бельгийское восстание произвело противоположный эффект. Ответом на него было сплочение жителей раздробленной страны, состоявшей из городов и провинций, в некую «представляемую нацию»; впервые речь могла идти о настоящих национальных чувствах. Пятого октября 1830 года, спустя более месяца после начала восстания, король Вильгельм I призвал своих «верных подданных» выступить с оружием в руках против «жалкой толпы» бельгийских мятежников. «Вперед! К оружию по срочному призыву вашего государя! К оружию, со смирением и молитвой уповая на Всемогущего Господа, столь часто спасавшего Нидерланды и Оранских в дни тяжких испытаний…»

Своим призывом король затронул чувствительные струны. Повсюду проходила мобилизация ополчения, тысячи добровольцев записывались в армию, чтобы проучить «трусливых бельгийцев», патриотические стихи передавались из уст в уста. Бельгийское восстание рассматривалось как губительное последствие Французской революции, и нидерландцы считали свою страну в этом европейском кризисе оплотом христианской морали, форпостом, который они любой ценой будут защищать.

Хотя в декабре 1830 года великие державы на Лондонской конференции признали независимость Бельгии, 2 августа 1831 года почти 40-тысячная нидерландская армия под командованием кронпринца Вильгельма вторглась в Бельгию. Многие ее стрелки научились обращаться с оружием в самый последний момент. Ситуация на бельгийской стороне была еще печальнее. С военной точки зрения этот «десятидневный поход» для нидерландцев был успешным: спустя чуть более недели их войска уже стояли под самым Брюсселем.

Для патриотически настроенных рифмоплетов наступили золотые дни, но в результате этой победы Нидерланды выиграли мало. Вмешались правительства Франции и Британии, с юга навстречу войскам кронпринца двигался большой французский контингент, и, уступая давлению, кронпринц Вильгельм вынужден был срочно вывести свою армию с бельгийской территории. Гаага тем самым теряла контроль над ситуацией. Вновь великие державы решили судьбу и Нидерландов, и Бельгии, и они же определили нашу южную границу. Впрочем, слишком большого внимания этому вопросу они не хотели и не могли уделить: бельгийский мятеж отнюдь не был исключением. 1830 год был и в других странах Европы революционным годом; бельгийское восстание и его последствия стали лишь одной проблемой среди многих.

Столкновения августа 1831 года были последней вооруженной конфронтацией между Нидерландами и Бельгией, хотя официально состояние войны сохранялось еще восемь лет. Вильгельм I, надеясь на изменения в европейском соотношении сил, в течение нескольких лет блокировал окончательное отделение и отклонял принятый еще в 1831 году Бельгией «лондонский договор». Только в 1838 году он изменил свою позицию, и в 1839 году в Лондоне был подписан так называемый «окончательный договор». Крепость Маастрихт была признана нидерландским владением, как и часть Великого герцогства Лимбург, расположенного по правому берегу Мааса, которая должна была продолжать связывать город Лимбург с Северными Нидерландами. Но еще долго эта провинция лишь наполовину относилась к королевству: Лимбург стал одновременно членом Германского союза, а небольшой гарнизон в Маастрихте носил не нидерландскую, а германскую форму.

Совместное существование Северных и Южных Нидерландов длилось не более 15 лет, но все же кое-где остались следы этого недолгого союза. Больше всего о нем напоминают некоторые дороги и каналы. Король Вильгельм I придал значительный импульс улучшению коммуникаций в его новом едином государстве, чтобы скорее достичь экономического и национального объединения севера и юга. Благодаря этому инфраструктура Нидерландов за относительно короткое время была модернизирована. Так, намного доступнее со стороны Северного моря стал порт Амстердама после постройки Северо-Голландского судоходного канала (открыт в 1824 году), в то время одного из крупнейших каналов в мире. В Лимбурге был прорыт канал Зёйд-Виллемсфаарт длиной 123 километра, благодаря которому корабли могли обходить трудный участок на Маасе.

По всей стране мостили дороги. Между Роттердамом и Гаудой была осушена опасная территория болот и озера Зёйдплас, а позлее (1840–1852) и постоянно расползавшееся озеро Харлеммермеер — «Водяной волк», как называли это самое большое озеро Нидерландов между Амстердамом и Лейденом, — на его дне в XX веке был построен аэропорт Схипхол. Эти заводненные территории впервые осушались не сотнями ветряных мельниц, а паровыми насосами величиной с небольшой форт. В осушении Зёйдпласа наряду с паровыми машинами еще участвовали 30 обычных ветряных мельниц, озеро Харлеммермеер было усмирено всего тремя мощными паровыми насосами. Паровые машины изменили облик Европы в XIX веке, и Нидерланды по-своему участвовали в этом развитии. Баржу с бурлаками заменил пароход, дилижанс — поезд на паровой тяге, вместо 300 ветряных мельниц стал использоваться один паровой насос. Страна стала меньше, и меньше стала зависимость от природы.

Характерной для этой эпохи нидерландской истории была карьера маастрихтского торговца керамикой Петруса Регоута. Маастрихт — самый южный город Северных Нидерландов — должен был сыграть ключевую роль в далеко идущих планах Вильгельма I, стать связующим звеном в торговле между севером и югом, но после раздела страны из этого мало что получилось. Впрочем, канал Зёйд-Виллемсфаарт, законченный в 1826 году, связал город Ден Бос (Хертогенбос) с новым маастрихтским внутренним портом, Бассиной.

Там в 1835 году Регоут построил шлифовальню стекла — для того времени огромное, вытянутое в длину и покрашенное белой краской здание с множеством окон для оптимального использования дневного света. Здание имело три этажа и чердак, на котором, вероятно, ночевала часть рабочих. И в том же 1835 году Регоут ввел в эксплуатацию свою первую паровую машину, а через короткое время в шлифовальне работало уже более ста машин. Потом появилось фабрика по изготовлению гвоздей. Двумя годами позже Регоут открыл керамическую фабрику, и в 1839 году более половины рабочих Маастрихта трудилось на него. Характерно, что половина его рабочих на стекольном заводе состояла из подростков от 9 до 15 лет, которые должны были работать в течение той же 12-часовой смены, что и взрослые. В 1842 году Регоут еще больше расширил свою деятельность, построив оружейный и газовый заводы. В конце концов, в 1865 году в его промышленном комплексе было занято более 2000 мужчин, женщин и детей, что делало его самым крупным частным работодателем в Нидерландах.

В 1851 году Регоут приобрел под Маастрихтом замок Фаасхартелт, при котором был устроен помпезный, псевдобарочный парк с непомерным количеством фонтанов, скульптур и миниатюрных строений. Для друзей и партнеров по бизнесу он приказал составить книгу о Фаасхартелте и фабриках, роскошный альбом с гравюрами и поясняющими текстами наподобие тех альбомов, которые он видел на столиках в холлах дорогих заграничных отелей. Альбом говорит многое о Регоуте и его времени. Стиль альбома еще очень напоминает XVIII век, а с другой стороны, фабрикант с гордостью демонстрирует самые современные пожарные насосы, причем в некоторых из них используется пар. Такое же отсутствие единого стиля проявлялось и во внутренней организации его фабрик: все эти старшие подмастерья, подмастерья и ученики еще принадлежали к миру ремесленников прошлых веков, а вместе с тем его предприятия по своей масштабности практически уже можно отнести к XX столетию.

А сам Регоут? Он был типичным человеком, который сделал себя сам, неприлично богатым, осыпанным орденами, безнадежно стремящимся к дворянскому титулу, но вечно отвергаемым элитой родного города. Он был и оставался для нее нуворишем, парвеню. Внешне Регоут демонстрировал невозмутимость, когда его мягко игнорировали, но в действительности он испытывал истинные муки. В 1849 году гаагский портретист Йохан Ейгенбергер изобразил Петруса Регоута как уверенного в себе капитана промышленности. Двадцать лет спустя в альбоме, посвященном Фаасхартелту, можно было видеть портрет располневшего мрачного человека, который, несмотря на свои необыкновенные успехи в бизнесе и дружбу с королем Вильгельмом II, не излучал радости жизни. В кругах, к которым он так хотел принадлежать, он нигде не был своим.

Такая глубокая социальная бесприютность была характерной для новых классов, которые появились в тот период, а именно для выросшего среднего слоя и новых промышленников. У них были деньги и власть, но они еще не заняли собственного места в социальной структуре, и свой стиль жизни они стремились заимствовать у старой городской знати и редких дворян, которых они во многих отношениях опередили, но в чей крут они в то же время больше всего хотели войти.

Как и в других странах Европы, со временем эти выдвинувшиеся люди стали объединяться в клубы, общества, а также в движения, с помощью которых они могли бы свое экономическое положение постепенно переводить в политическую власть. В Нидерландах предводителем таких стремящихся вверх либералов стал лейденский историк и философ Йохан Рудольф Торбеке, который с 1839 года трудился над новой конституцией. Торбеке определенно не был пламенным революционером. Скорее его можно было бы назвать человеком чопорным, добросовестным и придерживавшимся твердых принципов; его призыв к большей демократии нельзя слишком преувеличивать. В Нидерландах начала XIX века король, за исключением очень немногих сфер, мог делать практически всё, что хотел. Генеральные штаты с 1815 года разделились на две палаты. Вторая палата, более важная, избиралась провинциальными штатами, и в ней заседали представители старых верхних слоев от каждой провинции. Члены Первой палаты назначались самим королем. Пожизненно.

Всё тот же Маастрихт избрал Торбеке депутатом Второй палаты. Его первый проект конституционной реформы, внесенный в 1844 году, потерпел провал, потому что большинство отклонило его как слишком «ненидерландский». Но в 1848 году политический климат в одночасье изменился. В феврале народное восстание привело к свержению французского короля Луи Филиппа. «Пусть трепещут господствующие классы перед коммунистической революцией», — писали Карл Маркс и Фридрих Энгельс в «Манифесте Коммунистической партии», который был опубликован в том же месяце в Лондоне. Революционные выступления перекинулись в Польшу, Баварию, Италию, Австрию, Богемию и Венгрию. Монархов изгоняли, конституции изменяли в духе либерализма, границы государств ставили под вопрос. В Лимбурге звучали голоса насчет того, что эту вытянутую в длину, узкую провинцию, «эту несчастную полоску земли», по выражению одного гаагского министра, было бы лучше присоединить к Германии. Даже в Голландии многое неожиданно пришло в движение, хотя здесь революция совершалась в основном за закрытыми дверями. Король Вильгельм II отказался от сопротивления конституционной реформе и обратился с просьбой к своему бывшему оппоненту Торбеке возглавить комиссию, задачей которой стала бы разработка нового основного закона. Возможно, здесь сыграло роль письмо его дочери Софии, жены великого герцога Саксонии-Веймара, в котором она сообщала, что повсюду вспыхивают восстания, и выразила мнение, что необходимо пойти на жертву («sacrifice»). Король сам объяснил позднее, что за одну ночь — вероятно, с 12 на 13 марта 1848 года — он из крайнего консерватора превратился в радикального либерала.

После месяца работы комиссия Торбеке пришла к согласию по проекту конституции. Власть короля была серьезно ограничена; министры отныне становились подотчетны парламенту; государственный бюджет должен был одобряться ежегодно; парламент получил больше законодательных компетенций, включая право вносить дополнения и изменения в законопроекты короля, проводить парламентские расследования и вызывать министров для отчета по любому вопросу. Вторая палата и провинциальные штаты отныне избирались прямо, хотя здесь речь шла о прямом избирательном праве, ограниченном цензом, то есть выбирать разрешалось только состоятельной части народа. Сторонники либералов обретали большее влияние. Первая палата должна была впредь избираться провинциальными штатами. Петрус Регоут был одним из немногих счастливчиков, которого король Вильгельм II в последний момент смог назначить членом Первой палаты. Была гарантирована свобода религии, свобода церковной организации и право на устройство конфессиональных школ, благодаря чему проект получил поддержку и у католиков.

«В начале второй половины XIX века в Нидерландах возник новый мир», — писал историк Ауке ван дер Вауд об изменениях в мышлении, происходивших в то время. Появилась новая «реальность, западная по сути, но имевшая также особые, нидерландские черты. Она была создана людьми, которые учились друг у друга быть “нормальными”, и строили страну, в которой неограниченная коммуникация, мобильность и “рост” должны были стать нормальными явлениями».

События 1839 и 1848 годов, — отпадение Бельгии и принятие новой конституции — были судьбоносными. Ночная трансформация Вильгельма II позволила Торбеке и его сподвижникам создать предпосылки для отделения церкви от государства и тем самым для эмансипации католической части населения этого на протяжении веков протестантского государства. Право на создание собственных школ придало эмансипации католиков новый импульс, но также было положительно встречено и в среде ортодоксальных протестантов. В 1848 году впервые было введено прямое избирательное право, и хотя пока только для граждан с высокими доходами, но дверь мало-помалу открывалась для всеобщего и равного избирательного права, а тем самым и для настоящей демократии.

Но и решения 1839 года оказались, по меньшей мере, столь же важными. Тогда были не только в основном установлены географические границы, но и определена позиция Нидерландов по отношению к другим европейским странам: маргинальная с политической точки зрения и относительно сильная экономически. Европейская субординация покоилась прежде всего на численности и мощи армии. Как показал провал бельгийской кампании, Нидерландам в этом отношении нечем было похвастаться, и, несмотря на все договоренности, ни одна европейская держава не пришла им на помощь.

Показательно, что далее радикальные революционные идеи 1848 года в Нидерландах не вызвали в конечном счете достаточного резонанса и иностранные революционеры никого не вывели здесь из равновесия, кроме, конечно, пугливого короля и хитроумного Торбеке. Второго марта 1848 года на центральной площади Амстердама стояла огромная толпа в ожидании «людей, которые будут защищать их интересы», как было обещано в листовке. «Ну, теперь начнется», — считали некоторые. Но народ собрался в основном из-за слухов о том, что будут давать работу. И ничего так и не произошло. Одиноким революционером, первым и единственным коммунистом в городе оказался некий Ханке, который сразу же удрал, как только появилась полиция.

Не в последнюю очередь благодаря решениям 1839 года Нидерланды стали страной, которая по сравнению с большими европейскими державами перестала играть значительную роль, в результате чего она всё больше отворачивалась от континента. Колониальная империя на Востоке — прежде источник наживы для богатых и проклятие для бедных — становилась всё в большей степени делом всей нации. В 1830 году на Яве была введена система принудительного производства, целью которой было заставить крестьян в больших объемах производить продукцию на мировой рынок: кофе, сахар, табак, чай, перец. Это называлось «системой принудительных культур». Местное управление преимущественно передавалось в руки туземной знати — в первую очередь так называемым регентам, местным чиновникам колониальной администрации, — но прибыль практически полностью поступала в государственную казну Нидерландов.

Таким образом, Нидерланды развивались за счет своих колоний в Ост-Индии. И там же таились новые вызовы. Не в Европе.

В январе 1856 года молодой нидерландский чиновник Эдуард Дауэс Деккер выехал из Батавии (Джакарта), чтобы занять пост, на который был недавно назначен, а именно пост помощника так называемого резидента, руководителя региональной колониальной администрации, в Рангкас-Бетунге, главном городе округа Лебак индонезийской провинции Бантам. Теперь этот город называется просто Рангкас. От дома, в котором он тогда жил, осталась только часть покрытого плиткой пола, который раньше находился, по-видимому, в коридоре. Деккер пробыл здесь не более трех месяцев, но пережитое им в этих местах стало легендой и имело далеко идущие последствия для Нидерландов и нидерландской позиции по отношению к Ост-Индии.

События, которые разыгрались весной 1856 года в Лебаке, имели черты классической драмы. Официальным начальником молодого чиновника, то есть резидентом, был человек чопорный, жесткий, являвший собой полную противоположность своему инициативному и бойкому на язык помощнику. А последний сразу после своего назначения стал задавать новый тон, обращаясь с достаточно идеалистическими речами к местному начальству округа. Он включился в дело управления с большим энтузиазмом, принимал каждого жителя, который к нему обращался, ночами изучал документы и заметки своего предшественника и во все влезал, стремясь обнаружить возможные недостатки. Вскоре он пришел к выводу, что нидерландские и индонезийские власти непосредственно замешаны в мошенничестве в больших масштабах и что население подвергается неслыханной эксплуатации, ограблению, вымогательствам и насилию. Главная вина лежала на старом индонезийском регенте и на его жуликоватом зяте, одном из глав округа. Кроме того, оказалось, что предшественник Деккера был убит, когда напал на след этих злоупотреблений.

Мужественный помощник резидента решил предъявить нидерландской колониальной администрации официальные обвинения против регента, но тут они поменялись ролями: обвинили его самого. Его шеф, резидент, поспешил в Лебак, чтобы убедить его пойти на попятную. Поскольку наш герой упорствовал, генерал-губернатор, который отрицал вскрытое, решил, что Деккер больше не может занимать свою должность. Его переводят в другое место, и в конце концов он с разочарованием покидает службу в Ост-Индии.

Государство Нидерланды уверенно смотрело в будущее, подсчитывая барыши из Ост-Индии, и, похоже, в остальном не волновалось за судьбу яванцев, — такой была мораль данной истории. И действительно, регенту после этого дела в Лебаке повысили жалованье, слабовольный резидент был пожалован рыцарским орденом Нидерландского Льва, губернатор-формалист после своего пребывания в Ост-Индии сумел еще сделать громкую карьеру в нидерландской политике, а помощник резидента со своим идеализмом через три года после Лебака оказался в полной нищете на чердачном этаже брюссельского дома.

Но там Дауэс Деккер под псевдонимом Мультатули написал книгу. За три-четыре недели. И она стала одним из важнейших произведений нидерландской литературы. Книга называлась «Макс Хавелаар, или Кофейные аукционы Нидерландского торгового общества». В ней увлекательно рассказывалось о событиях в Лебаке: описывался конфликт восторженного помощника резидента с продажным регентом и его развращенным зятем, с трусливыми нидерландскими чиновниками-формалистами. Конец произведения звучал почти как призыв к восстанию: «Между Восточной Фрисландией и Шельдой, у моря, находится разбойничье государство…»

«Макс Хавелаар» вышел в свет в мае 1860 года и сразу же, как выразился один из лидеров либералов, «заставил страну содрогнуться». Книгу сразу сравнивали с книгой о рабстве, которая незадолго до того потрясла всю Америку, — с «Хижиной дяди Тома». Революционная риторика, уничтожающая оценка нидерландской колониальной администрации, глубоко человечная история двух влюбленных — Саидже и Адинде — всё это производило глубокое впечатление.

Но полностью ли повесть о Максе Хавелааре соответствовала реальности? Сам Дауэс Деккер утверждал, что она правдива от А до Я. Ему не нравилось, если его книгу называли романом: это было обвинение, это были факты. И действительно, положение в Лебаке являлось настолько невыносимым, что после отъезда Дауэса Деккера назначили новое расследование; в результате несколько начальников округа были отправлены в отставку. Но, с другой стороны, определенные персонажи автор явно окарикатурил. Например, обвиненный во всех грехах регент в действительности жил очень скромно, отчасти потому, что получал слишком низкое жалованье, а отчасти потому, что был обременен многими долгами, которые являлись результатом того, что ему приходилось распродавать имущество уезжавших нидерландских чиновников. Злоупотребления в этом случае, как часто бывает, порождались злоупотреблениями на другом уровне, а барыши попадали в конечном счете в чистые и холеные руки нидерландцев.

Однако суть обвинений Мультатули не подлежала сомнению: Нидерланды на протяжении XIX века, очевидно, обрели черты «разбойничьего государства». Они медлили с отменой рабства до 1863 года, то есть дольше, чем любая другая европейская страна. Причиной тому были слишком большие убытки, которые могли бы потерпеть владельцы плантаций в Суринаме и на Антильских островах. Официально же утверждалось, что 43 тысячи рабов в колониях не смогут приспособиться к свободной жизни. Что касается Ост-Индии, то она с начала XIX века открыто именовалась в Нидерландах «доходным регионом». Крестьяне на Яве должны были за скудное вознаграждение на одной пятой своей лучшей земли выращивать чай, табак и другие предписываемые колониальной администрацией культуры. Вначале население сопротивлялось. В 1825 году на Яве дошло даже до «священной войны» против «неверных» Нидерландов. Восстание было потоплено в крови, были убиты 200 тысяч яванцев — то есть 10 процентов населения, что является тщательно скрываемым эпизодом нидерландской истории. После этого можно было вводить упомянутую «систему принудительных культур».

Статистика дает предельно ясно понять, насколько значительными были результаты применения этой системы для Нидерландов: прибыль, получаемая от ост-индских колоний, особенно от продажи сахара и кофе, составляла с 1832 года примерно пятую часть государственных доходов, а с середины столетия достигла одной трети. Были даже годы, когда прибыль от колоний превышала сумму доходов от налогов и других государственных поступлений в самих Нидерландах. Отчасти благодаря этому золотому потоку в Нидерландах могли быть проложены многочисленные мощеные и железные дороги, прорыты каналы, построены великолепные вокзалы, а запоздалая индустриализация получила сильный импульс.

Дауэс Деккер писал, что Голландия «строит железные дороги на украденные деньги, а обворованным жителям колоний в качестве оплаты старается всучить опиум, Евангелие и джин». И видимо, это было недалеко от истины. Впрочем, в политическом отношении революционером Деккер не был. Характерно, что «Макс Хавелаар» не является прямым обвинением «системы принудительных культур» самой по себе: в Лебаке она ведь почти не применялась. Да и в некотором отношении Яве эта система принесла пользу: была улучшена инфраструктура, появились школы и больницы, да и снабжение продовольствием происходило без перебоев, несмотря на быстрый рост населения. Система, по мнению Деккера, была не такой уж плохой. Он воевал против коррупции и произвола, сопровождавших ее воплощение. И против замалчивания.

«Макс Хавелаар» остался одной из важнейших книг в нидерландской литературе. Ее краткосрочное воздействие было не слишком большим — хотя даже только слух, что в Лебаке расследуют неполадки, заставлял нервничать каждого ост-индского чиновника, — но эта книга оказала большое влияние на новое поколение колониальной администрации. Книга разрушила заговор молчания, она заговорила необычным, освежающе ясным языком и очень способствовала пониманию того, что Нидерланды должны исправить отношение к своему «доходному региону» — Ост-Индии. Книга укрепляла здоровое сомнение в существовавшем порядке вещей и складывавшихся веками стереотипах, которые в Нидерландах Петруса Регоута считали за вечные.

Эдуард Дауэс Деккер умер субботним днем 19 февраля 1887 года в немецком городе Ингельхеим, где он провел последние семь лет жизни в очень скромных условиях. Последние строки он написал на открытке, адресованной его партнеру по шахматам, поэту Герману Гортеру:

«Что касается нашей партии, то и я полон боевого духа. Мои архидружественные намерения состоят в том, чтобы Вас разбить. Для начала: 2) sgl-f3…sb8-cb.

Знаю, что Вы еще не разбиты, но это случится позже…»

7. Страх и мир

Летом 1886 года любивший путешествовать британец Джордж Кристофер Дэвис на своей паровой яхте «Аталанта» предпринял длинную поездку по рекам и каналам Нидерландов. Его путевые заметки содержат интересную моментальную зарисовку. Инфраструктура, которую он описывает, устарела, но была отлично организована. Везде по берегам рек и каналов наготове стояли лошади, которые при неблагоприятном ветре могли тащить парусное судно в нужном направлении. Это был мир из древесины, от деревянных пристаней до деревянных башмаков, и бросалось в глаза множество девушек и женщин, которые что-то мыли и чистили на набережных. «Некоторые из девиц с голыми руками и в коротких юбках были настолько раскованны, что посылали нам воздушные поцелуи и поддразнивали нас короткими насмешками». Затем Дэвис увидел гнездо аиста. «Аист стоял на одной ноге и в полном спокойствии взирал сверху на открывавшуюся под ним полную жизни сцену, где паровые и парусные суда проплывали мимо друг друга под мостом, а крестьяне на телегах ожидали своей очереди перебраться на другую сторону реки». Из открытых окон школы было слышно пение псалма.

Разумеется, здесь многое изменилось, но ландшафт и система водного хозяйства, которые наблюдал Кристофер Дэвис во время своего путешествия, по существу мало отличались от того, что тремя столетиями раньше видел известный нам испанский кавалерийский капитан дон Бернардино де Мендоса. Не случайно, пишет британский историк Симон Шама, благодаря заимствованию нидерландского слова landschap («ландшафт») в конце XIX века в английском языке появилось слово landscape. Дело в том, что составная часть вышеприведенного нидерландского слова -schap, как и соответствующая немецкая -schaft, вероятно, родственны слову schaffen («творить», «создавать»), и если существует регион, который может быть обозначен как сотворенная людьми земля, то этим регионом было, конечно, чудо инженерного искусства — голландские польдеры. И в итальянском искусстве того времени существовала идея ландшафта — аркадского, идиллического ландшафта с ручьями и мерцающими золотом холмами как идеальный фон для мифологических представлений. Но, как писал Шама, в Нидерландах созданный людьми ландшафт, напротив, уже был целым повествованием, достаточным самим по себе.

Это чувство победы над водой имело, однако, оборотную сторону. Сегодня нидерландцы настолько крепко держат в руках контроль над своим водным хозяйством, что подавляющее большинство населения о нем больше не думает, но даже в середине XX века связанные с ним меры безопасности были, по крайней мере, сами собой разумеющимися.

«Если бы не было дамб, то в результате сколько-нибудь высокого наводнения под воду ушли бы все расположенные у моря провинции до линии Гронингена, Лееувардена, Хейренфейна, Стейнвейка, Зволле, Амерсфорта, Утрехта, Горинхема, Бергена-на-Зооме и Антверпена, — писал геолог Винанд Старинд в 1856 году. — Тут и там вдоль этой линии остались бы в половодье мысы на высотах, где сейчас находятся Волвега, Стейнвейкерволт и Гой, а дюны виднелись бы над водой как вытянутые острова». Вплоть до середины XX века за привычными дамбами и плотинами таилась неопределенная угроза со стороны моря, и сознание этой опасности воздействовало на чувство жизни у голландцев как перманентная угнетенность. Ведь бурный залив Зёидерзее был укрощен гидротехническими сооружениями Афслёйтдейка только в 1932 году. А после этого должны были пройти десятилетия, прежде чем устья Рейна, Мааса и Шельды были защищены дамбами и защитными сооружениями от штормового нагона, без которых морские наводнения могли беспрепятственно проникать внутрь страны; плотины были вообще уже, ниже и гораздо уязвимее, чем сегодня.

Польдер Гроотслах у Энкхёйзена. Неизвестный художник (ок. 1600)

Каждый житель побережья время от времени сталкивался с угрозой наводнения. Например, дом на краю Схидама, в котором жили поколения нашей семьи, находился в ряду домов, которые одновременно служили чем-то вроде плотины, сдерживавшей водный поток при разливе Мааса. В случае опасности окна и двери закрепляли толстыми досками, а пазы и щели замазывали жирной глиной. В старом школьном сочинении моего отца я нашел описание такой бурной ночи: «Ты сидишь на корточках, засовывая глину в щели, сидишь до боли в ногах; справа и слева, насколько хватает глаз, видна линия призрачных огней, у которых различаешь смутные человеческие фигуры. К твоим пяткам подступает вода, покрытая соломой и ряской, иногда очень близко, а потом опять уходит. Над твоей головой под порывом ветра противно скрипят и шуршат ветки деревьев…»

Но вода могла наступать и с суши, по руслам Рейна и Мааса. Особенно весной возникали иногда крайне опасные ситуации, когда ледяная масса могла вздыбиться, став горой в несколько метров, против которой не в состоянии устоять никакая плотина. Такие большие озера, как Харлеммермеер и Зёйдплас могли до 30-х и 40-х годов XIX века при прорыве плотин превращать целый район между Роттердамом, Гаагой, Лейденом и Гаудой во внутреннее море. Еще в феврале 1953 года этот южноголландский район польдеров, включая названные города, едва избежал катастрофы только благодаря тому, что шкипер Ари Эвергрун ввел свое судно «Два брата» в начинавшую расти пробоину в плотине на голландском Эйсселе у Ниверкерка. Так он сумел в последний момент спасти около трех миллионов людей от наводнения.

Конечно, обо всех этих опасностях знали, но, хотя о них не думали постоянно, вольно или невольно такое знание покрывало психику многих нидерландцев тонким налетом страха. Они жили в ловушке, которую сами и создали, в городках, расположенных на несколько метров ниже уровня моря, в деревнях и на фермах, связанных с внешним миром дорогами, по которым с трудом можно было проехать, на польдерах, где ночью могло быть темно, как в склепе.

Нидерландский писатель Артур ван Схендел в романе «Водолей» описал прорыв речной плотины, увиденный глазами мальчика. «Он видел повсюду льдины, громоздившиеся друг на друга, переворачивавшиеся, двигавшиеся вперед, там, по ту сторону башни и крыш, но нигде ни земли, ни плотин. Он стоял выпрямившись и высматривал, но не было ничего, кроме воды и льда, подальше — плачущие люди и кричавшие мужчины, и везде несчастные мычащие коровы. Тетка крепко прижала его к себе под своим пальто, накрыла ему голову и не переставая повторяла: “Тихо, тихо…”. Бабушка, воздев руки к небу, стонала: “Более! Боже! Что же мы такого сделали…”»

Низинные части Нидерландов, все эти польдеры, все эти равнины за плотинами, юг Голландии и Зеландии, устье Рейна и Мааса, области вокруг бывшего залива Зёидерзее, части Гронингена и Фрисландии, — это не откровения божественной природы, но от начала и до конца творение рук человеческих, и их жители проникались ясным сознанием этого на протяжении веков. Церкви здесь обычно массивные и большие, но до неба они недостают. Это была — и отчасти по-прежнему остается — страна одетых в черное, строго верующих кальвинистов; страна глубоко укоренившейся ортодоксальной традиции, которая оказала значительное влияние на нидерландскую политику; страна, где упрямо борются с водой и другими природными стихиями, но где в то же время питают глубокое уважение к величию Господа. Страна человеческой устремленности и покорности судьбе, уверенности в себе и зависимости, веры в божественное Предопределение и одновременно глубокого чувства вины; страна протестантизма, всегда находящегося в поиске, которому не суждено завершиться.

Итак, это была страна неустанного религиозного беспокойства: поступаю ли я по-настоящему хорошо? как нам избежать кары? какое учение истинное? Когда с конца XVIII века в Нидерландской реформатской церкви (Hervormde Kerk) стали распространяться либеральные и просвещенческие идеи, именно из этой строго верующей среды последовала резко негативная реакция, хотя сначала свое недовольство там не выражали открыто. Тут и там ортодоксальные верующие стали собираться маленьким крутом на домашние молитвы, они бойкотировали церкви, где вместо давно знакомого торжественного пения исполняли новые «вольнодумные» песни, и призывали к строгому и скромному образу жизни в соответствии с «учением праотцов». Под последними подразумевались ортодоксальные теологи и политики, которые к началу XVII века первыми пытались сформулировать нечто подобное национальному кальвинистскому самопониманию.

В 1834 году эти протестантские фундаменталисты впервые заявили о себе как самостоятельная группа. Община деревни Улрюм в провинции Гронинген заявила, что ее членов не устраивает (по их мнению, легкомысленная) Нидерландская реформатская церковь, пользовавшаяся поддержкой государства, и что они отделяются от нее и создают новую, самостоятельную церковь. Вскоре к ней присоединились и другие общины и уже в том же году была основана Христианская реформатская церковь (Christelijke Gereformeerde Kerk). Это было начало мощного течения, которое благодаря эмигрантам достигло и Соединенных Штатов и из которого вышли многие выдающиеся нидерландцы: от Хендрика Колейна, который в 30-е годы как премьер-министр принимал все решения, через премьера нидерландского правительства в изгнании Питера Шурда Гербранди, находившегося в Лондоне в годы войны, и известного лидера социал-демократов Йоопа ден Эйла до недавнего премьер-министра Яна Питера Балкененде.

В течение первой половины XIX века Нидерланды постепенно обрели те физические параметры, в которых мы их сегодня знаем, благодаря утверждению границ, строительству важных магистральных дорог и каналов и первых участков железных дорог. По мере того как страна во второй половине этого столетия превращалась в единое целое, все актуальнее становилось формирование ее общеприемлемого образа, вопрос о будущем характере нации. Во всех сферах общества возникали движения, которые пытались содействовать формированию этой общности, и здесь существенную роль играли религиозные вопросы. Зарождавшееся ортодоксально-кальвинистское движение за отделение ориентировалось на прошлое, католики же, остававшиеся в течение веков гражданами второго сорта, напротив, жили прежде всего настоящим: повсюду строились новые церкви и монастыри, все больше молодых людей чувствовали себя призванными стать священниками, миссионерская деятельность достигла невиданного размаха. В особенности на юге страны католическая церковь переживала вторую молодость.

Однако все попытки разными способами пробудить чувство национальной общности были обречены на провал, до тех пор пока внимание не уделялось острейшей проблеме, которая буквально раздирала общество и которую уже нельзя было игнорировать, а именно так называемому социальному вопросу.

В середине XIX века население Нидерландов насчитывало чуть больше трех миллионов человек. Несколько сотен тысяч из них — точные цифры неизвестны — жили в крайней нищете. Самых бедных могли без суда и следствия депортировать из больших городов в колонию нищих Оммерсханс в Оверэйсселе — Сибирь тогдашних Нидерландов. Членов одной семьи разъединяли, супруги больше никогда не видели ни друг друга, ни своих детей; кто не мог интенсивно работать, получал всё меньше пищи и угасал от голода: замкнутый круг, из которого не было выхода.

Для сотен тысяч нидерландцев голод был реальной проблемой. Картофель в XVIII веке заменил ржаной хлеб в качестве народной еды, и во многих семьях в общем-то ничего другого на стол и не подавали. Поэтому в стране произошла настоящая катастрофа, когда в 1845 году и несколько лет потом поля подверглись атаке печально известной картофельной гнили: урожаи падали, а цены стремительно росли. Дауэс Деккер в 1864 году в нескольких строчках описал жизнь многих нидерландских рабочих. Он просто привел записи домашних расходов рабочего лесопильни Клааса Риса. Расходы на питание мужа, жены и троих детей — в основном хлеб и картофель — составляли две трети бюджета. На одежду, обувь и возможные расходы на лечение у семьи оставалось ровно 22,5 цента. На вопрос Дауэса Деккера: «Вы что-нибудь тратите на то, чтобы доставить немного удовольствия для себя, вашей жены или ваших детей?» — Рис ответил: «Я не знаю, откуда бы я на это мог взять денег».

И всё же остается вопрос: были ли жизненные обстоятельства Клааса Риса в то время действительно нормой. Немало нидерландцев жили в самом деле намного хуже, чем раньше, но это объяснялось прежде всего тем, что люди впадали в нищету, поскольку опустели благотворительные кассы; во времена Батавской республики были распущены такие старые институты, как гильдии, которые служили сетью социальной поддержки. Рост цен на продукты питания создавал большие проблемы. С другой стороны, в Нидерландах почти не было перенаселенных промышленных городов, где рабочие вынуждены не только переносить нечеловеческие условия труда, но и проживать в убогих условиях многолюдных квартир, что было, например, обычным явлением в Англии XIX века. После 1850 года наметился явный поворот к лучшему. Развитие больших прилегающих германских регионов привело к оживлению и нидерландской экономики. Благодаря прибыли, которую давала «система принудительных культур» в Ост-Индии, удушающий государственный долг мог быть снижен до нормального уровня. Хотя и позже, чем в остальной Европе, прокладывалась сеть железных дорог: в 1856 году Амстердам был соединен железнодорожной линией с германской Рейнской областью; в 1872 году посредством гигантского железнодорожного моста Мурдейкбрюх через голландский Дип были соединены северные и южные провинции, а в 1874 году стал доступным и север. Мощеные дороги прекратили зимнюю изоляцию многих деревень и городов. Телеграфная связь внесла новую динамику в хозяйственную жизнь. Население столицы удвоилось в течение нескольких десятилетий: от чуть более двухсот тысяч человек в 1840-м до более чем полумиллиона в 1900 году.

Если в 1849 году журнал «Хидс» («Вожатый») ещё писал, что Нидерланды как будто «погрузились в смертельный сон», то десятью годами позже специальное издание «Экономист» констатировало, что во многих нидерландских городах почту доставляли ежедневно пять, шесть или более раз — после прибытия каждого поезда. «Если раньше были, возможно, жалобы на слишком медленные почтовые сообщения, то в наших торговых городах теперь можно услышать сетования, что бесконечное получение писем, иногда каждый час, совсем не дает передышки». Такая хозяйственная динамика, естественно, оказывала воздействие на жизнь большой части населения. Статистика показывает: между 1850 и 1880 годами зарплата рабочих удвоилась, что привело к значительному увеличению потребления мяса, указывающего на растущее благосостояние, а с 1855 года средний рост рекрутов — важный показатель улучшения питания и здоровья населения — из года в год увеличивался.

Но как раз эти первые позитивные изменения повысили чувствительность к огромному социальному неравенству. Около 1870 года рабочие впервые начали объединяться в профсоюзы. Харизматичный бывший пастор Фердинанд Домела Нивенхёйс неутомимо разъезжал по стране и проповедовал в сотнях маленьких залов спасительное послание социализма. Его журнал «Recht voor Allen» («Право для всех») зачитывали до дыр. «Наш Спаситель» — говорили о нем нищие фризские рабочие. В Париже в 1871 году восстали коммунары. В амстердамском районе Йорда-ан в 1886 году во время так называемого мятежа Угрей в ходе уличных стычек между рабочими и военными погибло 25 человек и не менее сотни было ранено. Даже в Маастрихте дело дошло до забастовок.

Осознание неотложности социального вопроса стало настолько всеобщим, что в 1887 году практически вся Вторая палата согласилась с тем, что необходимо провести расследование относительно условий труда на фабриках. Все опросы были опубликованы, и каждое новое сообщение о расследовании, которое появлялось в прессе, потрясало страну. На сахарной фабрике рабочие были вынуждены разбить окна, чтобы получить хоть немного свежего воздуха, — никто из них не жил дольше пятидесяти лет. На маастрихтских фабриках Регоута температура у печей была настолько высокой, что один бывший рабочий задавался вопросом, как Бог мог такое допустить. «Рабочие должны находиться в таком жарком помещении, куда фабрикант не пустил бы свою охотничью собаку или свою лошадь».

После этого расследования был принят ряд законов об охране труда, а социалистическое движение получило импульс для своего развития. В 1894 году в здании «Де Атлас» в Зволле было объявлено о создании Социал-демократической рабочей партии — предшественницы нынешней Партии труда — под руководством увлеченного идеей социализма адвоката Питера Йеллеса Трулстра. Социал-демократический союз Домела Нивенхёйса, основанный в 1881 году, в глазах многих социалистов был слишком анархистским и антибуржуазным. Трулстра и его сподвижники стремились, как и социал-демократы других европейских стран, к реальному участию в управлении государством. Уже в 1888 году Домел Нивенхёис был избран во Вторую палату, а в 1897 году Социал-демократическая рабочая партия завоевала свои первые места в парламенте. В 1914 году социал-демократы получили доступ в магистрат Амстердама. Но только в 1939 году, после того как они удалили из своей предвыборной программы положение о классовой борьбе, им удалось войти в правительство.

Почти религиозное содержание социалистического идеала давало католическому духовенству основание уделять всё больше внимания социальному вопросу. В Лимбурге, например, главный капеллан Хенри Пуле инициировал создание — вполне лояльных властям — местных профсоюзов шахтеров и железнодорожников; он сам организовал, по социалистическому образцу, такие потребительские кооперации, как «Хлеб наш насущный», и также по его инициативе возникло местное католическое товарищество по жилищному строительству. Он торопился со своими социальными проектами. «Если дела на социальной кухне идут недостаточно быстро, то блин подгорит, и его уже не снимешь со сковороды!»

У протестантов тоже происходило нечто подобное. Параллельно с социалистическими организациями они стали создавать собственные профсоюзы, собственные школы, собственные газеты, собственные больничные кассы. Нидерланды, таким образом, все меньше становились государственной нацией, какой была, например, Франция и которую хотел создать в 1813 году король Вильгельм I, Скорее в стране формировалась нация, объединявшая множество более или менее закрытых религиозных или мировоззренческих сообществ.

Примечательно прежде всего, как харизматичный пастор Абрахам Кёйпер сумел перевести подспудное недовольство в среде ортодоксальных кальвинистов в политическую акцию и объединить своих сторонников в строго управляемую массовую организацию. Он начал с собственной ежедневной газеты «Стандаард», основанной им в 1872 году. В 1879-м Кёйпер стал первым председателем «Центрального комитета антиреволюционного объединения избирателей», то есть практически главой образованной затем Антиреволюционной партии. В 1880 году он основал ортодоксально-кальвинистский Свободный университет Амстердама. В 1886 году Кёйпер наконец порвал с Нидерландской реформатской церковью, пользовавшейся поддержкой государства, и начал создание собственного церковного сообщества — Реформатского церковного объединения (Gereformeerde Kerken). Позднее произошло слияние его движения с движением Отделения, существовавшим с 1834 года. Ведь, по сути дела, и то и другое произошло из той кальвинистской среды, которая отвергала светские идеалы Просвещения. Сторонники Кёйпера создавали повсюду собственные школы как альтернативу безбожному, по их мнению, общественному образованию. В течение десятилетий дискуссия о требуемом ими государственном финансировании этих конфессиональных школ будет постоянно создавать проблемы в нидерландской политике.

Таким образом, различные движения за эмансипацию, прежде всего социалистические, ортодоксально-протестантские и католические постепенно создавали основу для специфического нидерландского партикуляризма, при котором каждая мировоззренческая группа, включая так называемые нейтральные, образовывала собственную общественную «колонну»; поэтому говорят о «колоннизации» Нидерландов.

Сторонники Абрахама Кёйпера к началу нового столетия составляли около 7 процентов населения страны, но они были прекрасно организованы. Совместно с католиками в 1901 году они одержали убедительную победу на выборах. А их инициативный пастор стал даже премьер-министром.

Однако теперь обнаружилась противоречивость в самом эмансипаторском движении Абрахама Кёйпера. Его сторонники выразительно называли себя «антиреволюционерами». Они хотели вернуть уважение к идеям своих «праотцев», провозглашенным в XVII веке, питали отвращение к так называемой рекатолизации Нидерландов, слышать не хотели о либерализме и социализме, отвергали, по их собственным словам, «дух времени», но вместе с тем их движение в некоторых отношениях тоже было современно. Они не колеблясь воспользовались новой техникой и коммуникационными возможностями второй половины XIX века для своих целей. Например, благодаря значительно улучшившейся работе почты газета Кёйпера «Стандаард» достигала каждого уголка страны. С помощью своей газеты он создал собственное «воображаемое сообщество». Новая сеть железных дорог, а позже и велосипед создали проповедникам и пропагандистам возможность добираться до любого места и организовывать массовые мероприятия, где Кёйпер и другие руководители его партии могли лично обращаться к собравшимся. Газовое освещение упростило проведение долгих и обстоятельных собраний по вечерам — любимое мероприятие соратников Кёйпера, и не только их одних. Телеграф и телефон позволяли осуществлять быстрый информационный обмен, несмотря на расстояния и государственные границы, и, соответственно, принимать быстрые решения.

Антиреволюционная партия Кёйпера всеми рассматривается как первая современная партия в нидерландской политике, но еще полвека назад подобная организация уже только по практическим причинам была бы невозможна. С другой стороны, партия имела антисовременную идеологию, духовно она ориентировалась прежде всего на XVII век, впрочем, с некоторой примесью национализма XIX века. Возможно, здесь уместно сравнение с Германией Вильгельма. С одной стороны, огромное впечатление производили новые возможности, которые неожиданно открывались в этот период истории, а с другой — скорость, с которой изменялось общество, переполняло многих людей страхом, вызывая у них стремление ухватиться, возможно, и за не существовавшее в действительности прошлое. Именно ортодоксальнопротестантские движения выражали эти противоречивые чувства. Они вели своих сторонников в современный мир, но одновременно — что, возможно, еще важнее — постоянно давили при этом на тормоз. Они осторожно знакомили с новым, но прежде всего предлагали безопасность.

Нидерланды, состоявшие из множества сообществ, «колонн», которые возникли в XIX веке, были политичными и аполитичными одновременно. В конце столетия разгорелись серьезные политические конфликты: по поводу конфессиональных школ, социального вопроса, распределения власти между правительством и Второй палатой, права на забастовку (в 1903 году всеобщая забастовка железнодорожников, организованная социалистами, была подорвана Абрахамом Кёйпером и членами его «христианских» профсоюзов) и по поводу избирательного права, которое постепенно предоставлялось все новым группам населения.

Однако система более менее закрытых сообществ предполагала определенную аполитичность. «Колонны» — «колонна» рядом с «колонной» — существовали помимо друг друга, по крайней мере в политическом плане. Серьезные дискуссии велись внутри собственной группы, затем в правительстве, во Второй палате, в муниципальных советах и других органах власти достигались компромиссы и разрубались узлы по принципу: «открыто на вершине, закрыто у подножья» (отдельных «колонн»). Возникла некая национальная рабочая формула, которая основывалась на кооперации и консенсусе и использовалась на протяжении большей части XX века: на международном уровне нейтралитет, чтобы уберечь страну от военно-политических конфликтов на неспокойном континенте, и безусловный приоритет мирного решения внутриполитических проблем.

Данная система могла долго функционировать потому, что одно из событий, потрясших мир в XX веке, — Первая мировая война для Нидерландов событием не стала. Эта катастрофа в 1914 году почти до основания разрушила соседнюю Бельгию, одну из наиболее развитых стран Европы. Благодаря поздним изменениям в германских планах ведения войны это бедствие миновало Нидерланды. Однако подобное отсутствие события тоже может оказать воздействие на ход истории: Нидерланды не приобрели опыта, который глубоко изменил остальную часть континента, что в еще большей степени замкнуло страну на самой себе.

Полностью отгородиться от войны было невозможно — границу переходили сотни тысяч беженцев из Бельгии, ставшей главной ареной сражений. Некоторое их количество оставалось в Нидерландах всю войну; во многих городах электролинии были проложены электриками, бежавшими из Бельгии, где в этой области было больше достижений. В 1915 году Нидерланды были буквально изолированы от остальной Европы: немцы соорудили прямо по нидерландскобельгийской границе забор из проволоки с электрическим током — 200 километров в длину, 2 метра в высоту, напряжение в сети составляло 2 тысячи вольт. У «проволоки» расстались с жизнью от 500 до 3000 беженцев и контрабандистов.

Внутри страны война вызвала больше терпимости. Был создан Национальный кризисный комитет, в котором были представлены все религии и идеологии. В 1917 году предпринят еще один смелый шаг: между правыми и левыми произошло что-то вроде обмена, взаимный компромисс по двум важным и долго обсуждавшимся конфликтным вопросам. Конфессии получили равные права для своих школ, а социалисты — всеобщее и равное избирательное право для мужчин (избирательное право для женщин было введено немного позже). Кроме того, было положено начало разработке нового социального законодательства, чтобы предотвратить протест населения. Вместе с этим так называемым умиротворением безусловно признавались суверенитет отдельных группировок и мировоззренческие различия. Нидерланды должны были стать страной «единства в многообразии».

Однако вскоре обнаружилось, что этому новому внутреннему миру угрожает опасность. К концу Первой мировой войны повсюду, и прежде всего в проигрывавших войну странах, вспыхивали бунты, забастовки и уличные столкновения. Не менее дюжины монархий, в том числе две империи с многовековой историей, развалились. Германия балансировала на грани гражданской войны.

В некоторой степени волнения перекинулись и в Нидерланды. Были забастовки и беспорядки, в некоторых казармах стало неспокойно. Когда германский кайзер попросил политического убежища на нидерландском пограничном посту Эйсдене, лидер Социал-демократической рабочей партии Питер Йеллес Трулстра посчитал, что и в Нидерландах настало время для социалистической революции. В эмоциональной речи во Второй палате он заявил, что в данных обстоятельствах правительство больше не представляет народ Нидерландов. Слова «государственный переворот» не прозвучали, но всем было ясно, что имел в виду Трулстра. И он должен был констатировать, что практически оказался в одиночестве.

Его левые сторонники не испытывали энтузиазма в отношении подобного переворота. Более того, народное движение, на которое он надеялся, возникло справа. Первыми быстро отреагировали конфессиональные партии: они выставили вооруженные отряды горожан и организовали массовые антиреволюционные демонстрации, высшей точкой которых стала крупнейшая манифестация на площади Маливелд в Гааге, где огромная толпа с восторгом приветствовала королевскую семью. Сигнал был ясен: где-то в Европе королевские дома могут падать один за другим, в Нидерландах такого не произойдет.

Во Второй палате Трулстра был вынужден пойти на попятную. Он заявил, что порицает любую форму революционного насилия, и никогда не произносил слов «государственный переворот». Самая большая рабочая партия Нидерландов окончательно стала буржуазной. Какими бы необычными новостями ни удивляла непредсказуемая Европа, революция в любом случае не будет допущена в страну.

8. Фолендам в войну

Особым нидерландским праздником является семейный и прежде всего детский праздник Синтерклаас, который отмечается 5 декабря, накануне дня святого Николая, заступника моряков, странствующих купцов и детей. Согласно легенде — а в нее верят практически все дети в Нидерландах, — он прибывает из Испании на большом пароходе, нагруженном пакетиками и сверточками, в сопровождении толпы черных прислужников — так называемых «черных питов». Затем он скачет по крышам на белом коне, прислушивается у печных труб, желая узнать, как ведут себя дети, бросает пряники и подарки в трубы, а на следующее утро гостинцы чудесным образом оказываются расставленными в идеальном порядке у батареи отопления. Но при этом всегда «вершится суд»: если дети вели себя очень плохо — а это фиксируется в некой большой книге, — их засовывают в пустой мешок из-под подарков и на обратном пути забирают в Испанию, где они целый год должны будут трудиться на огромной фабрике игрушек.

Этот старинный праздник с подарками — в одной из прошлых глав он уже упоминался — со временем обрастал дополнительными деталями, например пароходом в XIX веке. Некоторые утверждают, что «черные питы» связаны с прошлым нидерландской работорговли, но это не так: черные фигуры вокруг Синтерклааса появились еще в Позднем Средневековье; первоначально это были чертенята, закоптившиеся в аду и скакавшие вокруг процессии Синтерклааса, чтобы нагнать страху на детей.

Каждый праздник Синтерклааса начинается с прибытия святого, желательно на настоящем пароходе, а лучшее место для праздника — Фолендам, берегущая традиции рыбацкая деревня на берегу бывшего залива Зёйдерзее, примерно в 15 километрах к северу от Амстердама. Ритуал совершается всегда в сумерках, и ближе к вечеру, при последнем свете дня, можно видеть всех жителей деревни, идущих к пристани, взволнованных детей с их родителями, но также и девиц из дискотеки и проворных юных предпринимателей из Маринапарка, поселка для отпускников. На окнах маленьких домов, стоящих в ряд вдоль плотины, все занавески раздвинуты, можно рассмотреть подробности жизни голландских обывателей: здесь сидит семья за столом — они ужинают необычно рано; там мужчина зевает на диване перед телевизором — показывают всё то же прибытие Синтерклааса; мальчик за компьютером; целая семья перед телевизором; ребенок играет с лего; женщина с книгой, — ничего нельзя скрывать, и ничто не будет скрыто.

Затем на набережной, до отказа заполненной людьми, наступает ожидание того момента, когда уже из полутьмы появится судно. Десятки «черных питов» ликующе кричат и танцуют, Синтерклаас машет, на борту действительно настоящая белая лошадь, а из поддельной трубы вылетают и кружатся облака пара. Вся набережная поет, фейерверк гремит. Это Синтерклаас, это Фолендам.

Сегодня Фолендам — известная туристическая достопримечательность, со своими старыми деревянными домами и старинными нарядами, а также с обычаями, сохраняемыми в жизни прежде всего для туристов; кроме того, это место расположения некоторого числа строительных предприятий и интернет-компаний, рай для любителей музыки — «палингсаунд» десятков фолендамских певцов и рок-групп известен в Голландии — и родина футбольного клуба «Фолендам». В некоторых отношениях это крутая деревня: потребление алкоголя и наркотиков среди молодежи вызывает тревогу. И, будучи католической деревенской общиной, Фолендам всегда был чужд кальвинистскому сердцу Голландии.

Хотя Фолендам находится прямо на берегу, в общем-то это всегда был остров. В течение веков в деревню можно было попасть только с моря. Со стороны суши простирались сплошные болота, а единственная тропинка вглубь с 24 досками через 24 канавы была обычно непроходимой. Не случайно, что деревню в конце XIX века первые туристы открыли как «исконную Голландию», где еще каждый день носили старинную одежду с типичными шляпами, чепчиками, шерстяными рубахами, шароварами и деревянными башмаками, где еще живы народные обряды и где еще говорили на неискаженном ватерландском диалекте.

Такое изолированное существование тоже Фолендам. И в этом смысле Фолендам — Нидерланды в миниатюре: открытый морю, современный, а иногда даже ультрасовременный, но одновременно полный недоверия к континенту и ко всем неведомым опасностям, которые оттуда приходят, склонный тоже замыкаться в себе, потому что в большом мире, там, за границей, с такой маленькой деревней, во всяком случае в политическом отношении, больше не считаются.

Уже в 1839 году Нидерланды окончательно забыли о каких-либо властных амбициях в Европе, и с тех пор внешнеполитически страна сильно ограничена в своей способности к действию. Экономически она в значительной мере зависела от Германии, а ее безопасность так или иначе должна была гарантировать Англия. Британцы никогда бы не согласились на то, чтобы устья Рейна, Мааса и Шельды оказались в руках Франции или Германии. Препятствовать этому уже в течение веков было важной целью британской политики на континенте, а в 1914 году, в начале Первой мировой войны, это заставило Великобританию решиться на интервенцию, когда Германия напала на Бельгию.

С другой стороны, этот естественный европейский «союзник» следил за богатыми нидерландскими колониальными владениями, как кот за выводком цыплят. Со времени последней морской войны против Англии в конце XVIII века у Нидерландов больше не было достаточно мощного военного флота, чтобы помешать насильственному захвату колоний. Более того, уязвимые транспортные пути к колониям, от которых в значительной мере зависели Нидерланды, могли обеспечиваться только благодаря британскому господству на море. Но в то же время британцы дали понять своей войной против южноафриканских буров, близких нидерландцам по духу и языку, что ради своей империи готовы на всё. А на восточной границе неспокойная Германия, со своими новыми амбициозными планами в отношении Европы, представляла всё большую угрозу. Короче говоря, нидерландские дипломаты были вынуждены постоянно балансировать, как канатоходцы, чтобы страна не была раздавлена между великими державами.

С середины XIX века, в том что касается отношений к остальному миру, Нидерланды в первую очередь сосредоточилась на своих остиндских колониях. На собственном континенте страна завернулась в кокон нейтралитета. В крайнем случае надеялись объединиться со старым врагам — водой: благодаря хитроумной системе плотин и шлюзов, так называемой голландской ватерлинии, часть страны могла уйти под воду, а Рандстад превратился бы в остров или, по меньшей мере, в нечто похожее на Фолендам. Да, в остров, как и Великобритания, недосягаемой изолированности которой, пусть отчасти, хотели бы достичь Нидерланды.

Со временем идея нейтралитета постепенно получала новое содержание. Нейтралитет как необходимость был осмыслен как добродетель, а невозможность применить силу в международных отношениях когда-нибудь станут рассматривать не как проблему, но как принцип: слабость есть нечто благородное, а у силы всегда грязные руки. Таким образом, эта страна миллионов учителей, пасторов, пророков, публицистов и других высокоморальных спорщиков снова медленно находила свой собственный путь.

Политика нейтралитета на практике оказалась для Нидерландов успешной, хотя в 1914 году стране едва удалось избежать участия в большой европейской войне. Первоначально германской Генеральный штаб планировал наступление в обход французских укреплений, так называемый «удар серпом», не только через бельгийскую, но и через нидерландскую территорию, однако незадолго до начала военных действий было решено пощадить Нидерланды: в случае блокады могла понадобиться нейтральная «отдушина».

Впрочем, война в Европе заставила Нидерланды вновь взглянуть фактам в лицо. В снабжении продовольствием страна зависела от заграницы, в первую очередь от США; уголь, железо и другие полезные ископаемые поступали из Германии, а подвоз товаров из колоний едва ли можно было назвать надежным, потому что Великобритания по собственному произволу блокировала морские пути и другие коммуникации. Возникали перебои с продовольствием, кое-где вспыхивали беспорядки, но в общем и целом страна относительно благополучно пережила эти страшные годы.

Более того, если остальная Европа некоторое время после 1918 года с трудом приходила в себя, то экономика Нидерландов переживала невиданный подъем. Существовал огромный спрос на средства производства, и нидерландская промышленность, не подвергшаяся разрушению, как никакая другая в Европе, могла благодаря каучуку, нефти и другому импорту из Индонезии осуществлять поставки всего, что тогда было особенно необходимо.

Огораживающая дамба Амслёйтдейк. Фото (1930-е годы)

Эта новая динамика изменила даже нидерландский ландшафт. В 1918 году было решено превратить Зёйдерзее во внутренние воды. Большой морской залив издавна был коварным врагом — еще в 1916 году сильный шторм разрушил во многих местах дамбы и затопил значительные территории провинции Северная Голландия. Кроме того, в годы войны стало более чем очевидно, что трудные времена страна сможет пережить только при условии, если сама будет производить достаточно продовольствия для населения, а это с необходимостью требует значительного увеличения посевных площадей, то есть осушения прибрежной полосы в больших масштабах. К тому же теперь появилась техника, позволявшая осуществлять гидротехнические работы грандиозных масштабов.

Первым шагом стало укорочение береговой линии благодаря постройке гигантской огораживающей дамбы Афслёйтдейк между Северной Голландией и Фрисландией. В результате отсечения от моря и благодаря притоку речной воды залив Зёйдерзее должен был превратиться в пресноводное озеро, что прекращало серьезное засоление прибрежных районов. Впоследствии в этом новом озере Эйсселмеер путем огораживания небольшими внутренними дамбами будут созданы и осушены пять больших польдеров.

Осуществление колоссального проекта — строительства Афслёйтдеика — началось 29 июня 1920 года в половине двенадцатого дня с торжественной церемонии засыпки первого грунта в воду между Северной Голландией и тогдашним островом Виринген. В последующие 12 лет тысячи рабочих, работая 55 часов в неделю, на участке длиной в 32 километра заложили фундамент дамбы, употребив более 1,5 миллионов фашин, сделанных из ивовых плетений; они вычерпали с помощью плавучей землечерпалки 13 миллионов кубометров валунной глины, намыли 23 миллиона кубометров песка. Для укрепления дамбы использовали циновки из ивовых прутьев и примерно 1,5 миллиона базальтовых блоков. Двадцать пятого мая 1932 года последнее отверстие в дамбе было заделано.

Через 60 лет строительство Афслёйтдейка в основном завершилось. В результате были созданы четыре огромных польдера — пятый остался незаконченным из-за изменившихся в 90-е годы взглядов на сельское хозяйство и охрану природы. На польдерах, лежащих от 3 до 5 метров ниже уровня моря, были основаны три совершенно новых города (быстро растущий Алмере в Южном Флеволанде сейчас насчитывает около 180 тысяч жителей), а поверху Афслёйтдейка проложено четырехполосное шоссе, как будто это было самым обычным делом на свете.

Экономический рост и промышленный бум явились причиной того, что после Первой мировой войны до тех пор застывшей страной овладел новый дух. Потребление стремительно росло; огромной популярностью стали пользоваться дансинги, кинотеатры и другие виды развлечений больших городов; литература, театр и изобразительное искусство экспериментировали с новыми формами; рабочие требовали и получали более высокую заработную плату и больше свободного времени. В то же время эта современная жизнь вызывала у большой части населения много острых вопросов. В стране моих дедушки и бабушки, скажем так, в Нидерландах периода между 1885 и 1965 годами, в большей степени, чем где-либо в Европе, дискуссии вновь и вновь определялись одной большой темой: борьбой этой в основе своей традиционалистской и религиозно воспитанной страны с феноменом Модерна.

Система так называемых «колонн», то есть суверенных общественных групп, организованных по принципу принадлежности к какому-либо религиозному или идеологическому течению, продолжала оставаться регулирующей в отношениях между ними, даже на только что созданных территориях прежнего Зёйдерзее. В 20-е и 30-е годы при отборе первых поселенцев для этих польдеров серьезное внимание уделялось равномерному представительству конфессий и мировоззрений. В каждом новом достаточно большом поселении польдера появлялись, по меньшей мере, три школы: католическая, ортодоксально-кальвинистская и государственная.

Дисциплине внутри конфессиональной группы придавалось в те годы даже большее значение, чем раньше. Теперь следовало охранять паству не только от инакомыслящих, но и от соблазнов благосостояния и современного бытия в самом общем смысле. Так, к примеру, в строгой кальвинистской среде моих родителей велась острая дискуссия о том, следует ли женщинам носить чулки телесного цвета. «Там плохая книга, там кино, там театр, — писал главный иллюстрированный журнал консервативных кальвинистов «De Spiegel» («Зеркало»). — Все это в равной мере пагубно, богопротивно, унижает человека, который есть подобие Бога…» А похожая газета «Onze Eeuw» («Наш век») высказывала следующее мнение: «Говорят о какой-то новой жизни, но откуда она может появиться в наше время, которое проходит в грохоте автомобильных и мотоциклетных гонок, в хождении по кинотеатрам в поисках острых ощущений?»

Большой проблемой стало появление радио. Нежелательные книги и газеты можно было не допустить в пределы семьи, посредством строгого социального контроля внутри «колонн» можно было препятствовать посещению театров, танцев, кино и политических мероприятий противников, но звук радио проникал через все разделяющие стены. «Зазвучал язык, который не следовало слышать, — писал комментатор все того лее журнала «Зеркало». — Звуки мирской музыки навязывают мысли о танцевальных залах». Да, радио «оказало очень плохую услугу» христианским семьям.

Сторонников тех или иных «колонн» — будь то ортодоксальные кальвинисты, католики, социалисты или коммунисты — посредством проповедей, газет и партийных собраний, а также бесконечных маршей, демонстраций и других массовых мероприятий постоянно мобилизовывали на борьбу с Чуждым, Другим. Только во второй половине XX века, с появлением телевидения, распространением светского мировоззрения и постепенным разрушением системы «колонн», все это утратило значение.

Однако институт «колонн» продолжал служить двум различным, а порой и противоречащим друг другу целям: с одной стороны, «колонны» способствовали сохранению в столь разделенной стране дисциплины внутри различных мировоззренческих и религиозных групп и толерантности в их отношениях друг с другом, а с другой — для сотен тысяч простых людей — и социалистов, и консервативных кальвинистов — они были чем-то вроде социального лифта, помогавшего им заглядывать за пределы собственной среды, больше слышать, видеть, учиться, образовывать себя. Таким образом, «разлагающее» радио в 30-е годы играло двоякую роль. Ведь это средство массовой информации можно было использовать и для того, чтобы подстегнуть собственный народ, и для того, чтобы изо дня в день устраивать что-то вроде «виртуальных митингов» и убеждать инакомыслящих. Первым нидерландским политиком, который в 1924 году выступил с речью по радио, не случайно был лидер консервативных «маленьких людей», председатель Антиреволюционной партии Хендрик Колейн. А первым общественным радиоканалом, появившимся в стране, стало НХРО (Нидерландское христианское радиообщество), тесно связанное с той же консервативной средой.

Другие «колонны», в свою очередь, также основали свои радиовещательные организации: «нейтральное» Всеобщее радиовещательное объединение (ВРО), красное Объединение рабочих-радиолюбителей (ОРР), Католическое радиовещание (КР) и либерально-протестантское, позднее — либеральное Просвещенное протестантское радиовещание (ППР). Таким образом, и общественное радиовещание в Нидерландах оставалось мировоззренчески разобщенным. Каждое сообщество получало — по результатам регулярных подсчетов его сторонников — определенную долю времени вещания, и каждое преподносило события дня в своих цветах и оттенках.

Телевидение с 50-х годов распределялось таким же способом: на единственном телевизионном канале — лишь позже в Нидерландах появились еще два канала — один вечер предоставляли социал-демократам, а на другой день ортодоксальным кальвинистам, за которыми иногда в середине вечера следовало «шокирующее» выступление либералов-протестантов. Коммерческие каналы до 80-х годов удавалось не допускать в страну, и таким образом эта своеобразная, но мощная система конфессионального и мировоззренческого радио- и телевещания просуществовала почти до конца XX века как последний обломок системы «колонн».

В период с 1918 по 1939 год у Нидерландов был свой вариант «сильной личности» — ранее упоминавшийся Хендрик Колейн. Ненавидимый левыми за свою жесткую политику сокращения расходов, он тем не менее пользовался авторитетом среди большей части населения. «Ложитесь спокойно спать, правительство бодрствует» — так закончил он свое выступление по радио во время одного из серьезнейших экономических кризисов, и большинство нидерландцев ему верили.

Колейн был типичным «питомцем» польдера, выросшим в фермерской семье на территории только что осушенного озера Харлеммермеер. Он обладал бойцовскими качествами и привык добиваться своего в любой ситуации; если надо, то и с применением насилия. Как и многие фермерские сыновья, он служил в армии и в 1894 году в чине лейтенанта прибыл в Нидерландскую Индию, где принял участие в печально известном походе на Ломбок. В одном из писем к жене он сообщает, что вместе с мятежниками-мужчинами ему приходилось убивать женщин и детей, не обращая внимания на их мольбы о пощаде. «Это была неприятная задача, но по-другому нельзя было никак. Солдаты охотно вколачивали им в тело свои штыки».

В 20-е и 30-е годы казалось, что такие войны в далекой Ост-Индии окончательно ушли в прошлое. Колония во всех отношениях считалась в Нидерландах чем-то само собой разумеющимся. В последний предвоенный год примерно седьмая часть национального дохода прямо или косвенно поступала из Ост-Индии, а экономика такого города, как Амстердам, в основном держалась на переработке колониальных продуктов: кофе, чая, сахара, табака и каучука. А между тем связи с Ост-Индией были и оставались не слишком надежными. Нидерландский военный флот не был в состоянии обеспечивать реальную безопасность морского сообщения между колонией и метрополией, и на самом Индонезийском архипелаге нидерландцы не могли — их колониальная армия насчитывали 35 тысяч человек — представлять серьезную военную силу для потенциального захватчика.

Большинство нидерландских политиков и властителей дум, когда о том заходила речь, не имели никакого представления об этом индонезийском мире, формально находившемся под их властью. На европейской карте он занимал бы территорию от Ирландии до Турции. И еще меньше они осознавали, как мало европейцев участвовало в сохранении их колониального режима: немногим более 100 тысяч при общем населении 70 миллионов человек. Абрахам Кёйпер в этом вопросе опередил свое время. Уже в 1914 году он писал о Нидерландской Индии как о фикции или, по меньшей мере, искусственно созданной конструкции, существованию которой так или иначе в обозримое время придет конец. Единственным убедительным основанием дальнейшего пребывания там нидерландцев, считал он, было «воспитание в индонезийском народе способности создать собственное государство».

Такой взгляд — по сути «ориенталистский» вариант гражданского идеала эпохи Просвещения — должен был в последующие десятилетия задавать тон в так называемом «этическом направлении» колониальной политики: Нидерландам следовало выполнять на Индонезийском архипелаге «нравственную миссию» «христианской державы». И действительно, в то время было открыто множество деревенских школ и медицинских пунктов; индонезийцы могли получать образование в Нидерландах, а позже и в самой Индонезии; большая часть страны была коренным образом модернизирована. Кроме того, в Нидерландах стали осознавать, что колониальному господству когда-нибудь придет конец. Впрочем, очень хотелось отодвинуть этот конец в далекое будущее. Формировавшееся националистическое движение, ведущими представителями которого были Мохаммад Хатта и Ахмед Сукарно, вызывали мало интереса. Под прикрытием красивых цивилизаторских идеалов на колонии по-прежнему делались очень большие деньги.

Вернувшись на родину, Хендрик Колейн стал одним из немногих предпринимателей международного масштаба в предвоенных Нидерландах. В течение многих лет он был директором Батавской нефтеперерабатывающей компании, предшественницы компании «Шелл». В 1922 году он сменил на посту председателя Антиреволюционной партии Абрахама Кёйпера, с 1923 по 1926 год был министром финансов, а в 1925–1926 годах и с 1933 по 1939 год — премьер-министром. Именно он определял политический курс Нидерландов в кризисные годы.

В самые скверные годы экономического кризиса безработица в Нидерландах была все-таки ниже, чем, например, в Великобритании, Германии или Соединенных Штатах. Тем не менее для многих нидерландцев эти годы оказались крайне драматичными, потому что кризисный период затянулся в стране надолго. В то время как положение в экономике, например, Германии и Франции давно стабилизировалось, безработица в Нидерландах зимой 1936 года достигла высшей точки — 500 тысяч человек, или 15,5 процентов работоспособного населения.

Большая продолжительность кризиса в Нидерландах в основном была вызвана тем, что правительство Колейна, в отличие от почти всех других стран, девальвировавших свою валюту, последовательно отказывалось от девальвации гульдена. Поэтому нидерландские экспортеры не могли конкурировать с более дешевой европейской продукцией. Правительство Нидерландов, однако, считало, что интересы страны — в данном случае это означало: интересы нидерландской торговли — требуют прежде всего надежности курса национальной валюты. Примечательно, что эту политику подкрепляли моральным императивом, согласно которому и здесь граница между коммерсантом и проповедником стиралась. «Мы не фальшивомонетчики» — так звучала формула, выведенная директором Центрального банка страны.

Но в конце концов и Нидерланды вынуждены были отказаться от «золотого стандарта». Когда 26 сентября 1936 года даже Швейцария пошла на девальвацию своей валюты, нидерландский «девственный гульден» оставался единственной недевальвированной валютой в мире. Днем позже правительство Колейна все же капитулировало перед экономической реальностью. Гульден потерял пятую часть стоимости, но в экономике Нидерландов практически сразу наметился рост. Впрочем, психологические последствия кризиса еще долго оставались ощутимыми. Целое поколение политиков и государственных деятелей, которые в эпоху мирового экономического кризиса были детьми или, как сейчас сказали бы, тинейджерами, находилось под влиянием этого опыта, и до 80-х годов включительно глубоко укоренившийся страх перед безработицей оставался всеопределяющим фактором при принятии многих разумных и не слишком разумных государственных решений в области экономики.

Доходившее до крайности стремление правительства Колейна к финансово-политической автономии, вероятно, можно объяснить и во многих отношениях одиноким положением Нидерландов в Европе, хотя экономически и прежде всего в военном отношении они были полностью зависимы от других. Здесь, как и в других странах, в 30-е годы росло беспокойство, особенно в правительственных кругах, по поводу событий в Германии. После мюнхенского краха стало понятно, что маленькие страны больше не оказывают никакого влияния на новую игру сил в Европе: то, что произошло с Чехословакией, завтра могло случиться с Нидерландами. Если бы дело дошло до военного конфликта, то была надежда на то, чтобы некоторое время удержаться за Голландской ватерлинией, но затем должна была бы очень быстро прийти военная помощь из Франции и особенно из Англии. В британском обществе, однако, не наблюдалось никакой поддержки возможному повторению сценария Первой мировой войны, когда британский экспедиционный корпус ценой больших жертв должен был таскать из огня каштаны для французов, бельгийцев и нидерландцев.

Правительству Нидерландов в этой ситуации не оставалось практически ничего другого, как сохранять нейтралитет, чего бы это ни стоило. Насколько было возможно, власти старались сохранять хорошие отношения со всеми партиями, что постоянно приводило к неприятным инцидентам. Хотя Колейн и его сторонники лично не испытывали никакой симпатии к национал-социализму, они делали всё, чтобы подавлять критику нацистского режима. Противникам Гитлера в Нидерландах выносили в судах обвинительные приговоры «за оскорбление главы дружественного государства», а иностранцев, выступавших против нацистов, как, например, молодого немца Герберта Фрама (позже ставшего Вилли Брандтом), депортировали за границу, а в отдельных случаях даже прямо передавали в руки гестапо. В январе 1940 года в речи перед нижней палатой британского парламента Уинстон Черчилль упрекал Нидерланды за их безграничную уступчивость: «Каждая страна надеется, что если она будет хорошо кормить крокодила, то он сожрет ее последней. И все надеются, что беда минует прежде, чем настанет их очередь быть проглоченными». Нидерландские газеты выразили возмущение.

В то же время «современный» и динамичный характер национал-социализма обладал определенной притягательной силой для некоторых нидерландцев, прежде всего для молодых людей, которым нравилась раскованная современная жизнь и которые чувствовали растущее разочарование в мещанском менталитете «колонн». Характерны в данном отношении метания юного Йоопа ден Эйла — ставшего позднее социал-демократом, а в 70-е годы премьер-министром, — о которых можно судить по его школьным сочинениям и записям в дневнике, найденным биографами. Ден Эйл происходил из ортодоксально-кальвинистской семьи и испытывал духовный раскол, типичный для молодежи этой среды. Несмотря на все свои теневые стороны, — к которым он относил прежде всего «расовое учение, преследование евреев, отношения церкви и государство», — национал-социализм выглядел для него кое в чем привлекательно. Молодой ден Эйл писал, что в Германии Гитлера он увидел «возродившуюся, осознавшую себя нацию, в единодушном порыве сплотившуюся вокруг своего фюрера».

Вообще, у многих людей в буржуазных кругах вызывали одобрение призывы со стороны национал-социализма и других новых правых движений. Некоторые до известной степени разделяли антипатию нацистов к большевикам, современному искусству, британцам, еврейским писателям и другим приметам времени, которые воспринимались ими как падение нравов, и при этом до последнего возлагали надежды на нейтралитет. Моя мать писала 22 апреля 1940 года из Ост-Индии родным в Нидерландах: «В своем последнем письме вы набросились на наших восточных соседей. Не стоит ли нам договориться, как и с детьми, чтобы в наших письмах говорить только нейтрально о войне и политике? Если мы как народ хотим сохранять нейтралитет, то мы должны начинать с самих себя и не перекладывать всю ответственность за нейтралитет на правительство, а в своих собственных высказываниях не сдерживать себя».

Не прошло и шести недель, как мой старший брат, который был оставлен вместе с сестрой в Нидерландах для учебы, писал ей: «В Роттердаме бедствие не поддается описанию. Весь центр города разрушен». Моя старшая сестра помнит вступление немецких войск в Цейст; молодцевато марширующие, светловолосые солдаты, оснащенные современной военной техникой. «Все, кто стоял по краям улицы, подавленно наблюдали за ними… Был только один человек, который поднял руку в фашистском приветствии. Я не верила своим глазам. Это был не кто иной, как мой собственный воспитатель. Он даже не был членом национал-социалистического движения или сочувствующим, ему просто понравилось то, что он здесь видел, этот порядок, строгость, современность».

Десятого мая 1940 года немецкие войска вторглись в Нидерланды, что являлось частью их плана оккупации Франции. Как быстро обнаружилось, старая Ватерлиния оказалась неспособной быть преградой для современной военной машины, а крупномасштабной высадки воздушного десанта за этой самой линией нидерландцы и вовсе не ожидали.

Уже утром 13 мая королевская семья и правительство эмигрировали в Лондон, где было сформировано правительство в изгнании. Откуда королева Вильгельмина вскоре обратилась к нидерландцам с первым из своих знаменитых радиообращений, призвала к единодушию и сопротивлению и стала играть ту же роль в воодушевлении и объединении соотечественников, какую позже играл де Голль для Франции. Днем позже, после бегства правительства, разрушительным бомбежкам подвергся Роттердам. Когда немецкое командование пригрозило, что та же судьба постигнет Утрехт, нидерландские военные приняли решение о капитуляции. Военные действия продолжались ровно пять дней.

События мая 1940 года имели глубокие общественные и психологические последствия. Замкнутый мир нидерландцев, которые рассматривали свою страну как остров нейтралитета, был неожиданно предан чужому насилию и стал жертвой жестокой борьбы за власть на континенте. «Вероятно, — писал нидерландско-американский писатель Ян де Хартог, — только те, чью страну захватывали враги, могут представить себе широко распространившееся в те дни апокалиптическое чувство, ощущение гибели культуры».

В те майские дни сотни людей свели счеты с жизнью: еврейские беженцы из Германии, не видевшие другого выхода, но также и известные нидерландские деятели, например социалист, криминолог Биллем Адриаан Бонхер и писатель Менно тер Брак. Однако средний нидерландец, хоть и с ворчанием, старался приспособиться к ситуации. Преобладало чувство облегчения в связи с «корректным» поведением вермахта. Нидерланды, чье население было признано нацистами «братским германским народом», в отличие от других поверженных стран, стали управляться гражданской властью во главе с выходцем из Австрии, рейхскомиссаром Артуром Зейсс-Инквартом. В 1940 году Германия еще рассчитывала на довольно быстрое завершение войны на Западе, и Зейсс-Инкварт проводил вначале двойную политику: с одной стороны, Нидерланды в экономическом и военном отношении становились неотъемлемой частью германского рейха, а с другой — насколько это вообще было возможно, с ними обращались как с более или менее независимой страной. При этом вынашивалась также мысль о возможности претендовать на Нидерландскую Индию, если бы дело дошло когда-нибудь до мирных переговоров. Впрочем, в начале 1942 года колония была оккупирована Японией.

Поэтому под контролем немцев был сформирован временный орган гражданского управления — Коллегия государственных секретарей, состоявшая, по существу, из высших чиновников различных министерств. Однако нидерландское НСД (Национал-социалистическое движение), в отличие от норвежского, никогда не имело возможности формировать собственное правительство.

Экономическая привязка к Германии стимулировалась еще и тем, что нидерландская экономика, зависевшая от поставок из колоний и внешней торговли, после захвата немцами практически дышала на ладан: в июне 1940 года безработных было больше, чем на пике мирового кризиса. Когда новые хозяева пригрозили отправить нидерландских безработных в качестве рабочей силы в Германию, руководство министерств и руководство предприятий решили объединить усилия: очень скоро почти вся нидерландская промышленность работала на германскую военную машину. Уже в конце лета 1940 года кризис миновал, а затем нидерландская экономика вошла в стадию роста и даже достигла показателей 20-х годов. Ряд новшеств, введенных оккупантами, — выплаты за детей, переход на среднеевропейское время — были оставлены и после войны.

«Медовый месяц». Фото (1940)

«Была война, — записал Йооп ден Эйл в своем дневнике. — После пяти дней разочарования несколько простых констатации. Важнейшая из них то, что в жизни самым главным является не мышление, а действие… Мышление здесь, конечно, не “использование своего рассудка”, а диалектика, сомнение, принципиально критическое, вопрошающее мышление — поиск истины и смысла. Действие есть [sic![14]] штык, автомат, контроль светомаскировки».

Начался «медовый месяц», который продолжался несколько месяцев. «Думающая» часть нидерландцев пребывала в большом замешательстве. Колейн опубликовал статью, в которой высказался за то, чтобы принимать факты такими, каковы они есть. «Всеопределяющим является тот факт, что, если действительно не произойдет чуда… на европейском континенте в будущем станет доминировать Германия».

«Слабость» демократии как причина поражения — важнейшая тема разговоров в Европе летом 1940 года — в Нидерландах интерпретировалась многими прежде всего как крах системы «колонн». Некоторые известные люди хотели с помощью нового движения, Нидерландского союза, бороться с мещанским духом «колонн» и таким образом создать альтернативу НСД. Это движение (которое, впрочем, запретили уже в конце 1941 года) было готово признать немецкое господство и устранение демократии, если Нидерландам все-таки будет позволено оставаться Нидерландами и если сохранятся такие основополагающие ценности, как толерантность и свобода вероисповедания. В момент наивысшего подъема это движение насчитывало не менее 800 тысяч членов. Проявлением хаоса, царившего в умах, была также дискуссия в июньском номере студенческого журнала «Libertas ex Veritate» («Свобода через истину»), в котором сотрудничали Йооп ден Эйл. В то время как его главный редактор собирался хоронить парламентскую демократию, — мол, в данных обстоятельствах неизбежен авторитарный режим, осуществляемый группой сильных личностей, — ден Эйл сделал поворот на 180 градусов: оккупация, писал он, «означает в принципе ликвидацию нашей свободы, не любой свободы, но самой ценной». Возмущение вторжением заставило его отказаться от былых симпатий к Германии, но чувство неприязни к немцам переросло во враждебность, когда в январе 1943 года его подруга, еврейка Леони Норден, медсестра в еврейской психиатрической клинике, вместе с ее пациентами была депортирована в Освенцим. Через несколько дней в своем дневнике в 25 тезисах он порвал с кальвинистской верой. Из «мыслителя» он превратился в «человека дела», присоединился к Сопротивлению, а после войны продолжил свою борьбу в политике.

Тогда ему было 23 года. Но, как пишет его биограф, депортация Леони Норден в лагерь смерти осталась для него вечным источником чувства вины, незаживающей раной, событием, которое невозможно забыть.

9. Золотое двадцатипятилетие

Немецкая оккупация была одним из наиболее драматичных событий в истории Нидерландов. Внезапно стал реальностью кошмар каждой маленькой страны: угодить в когти могущественному соседа. Десятого мая 1940 года все иллюзии о военном и политическом потенциале были разбиты вдребезги, стране пришлось узнать жестокую правду о своих крайне ограниченных военных и политических возможностях на европейском силовом поле. Старая робость перед континентом преобразовалась теперь в глубоко укоренившийся и труднопреодолимый страх перед Германией, более сильный и более устойчивый, чем у многих других европейских стран.

Студенты поколения моей матери (она родилась в 1901 году) знали стихотворения Гейне и Рильке наизусть, их дети владели немецким еще достаточно хорошо, но у поколения внуков и правнуков, если не говорить об исключениях, знание немецкого языка или хотя бы литературы уже едва ли имеется.

Эти сильные антинемецкие чувства, проходящие через несколько поколений, объясняются тем, что события того времени подвергли серьезному испытанию представление нидерландцев о самих себе. Большинство европейских стран имеют немалый опыт войн в своей истории, поэтому вторжение и ответное сопротивление так или иначе занимают в ней свое осмысленное место, каким бы тяжелым испытанием это ни становилось. Для нидерландцев, которые в течение веков жили в относительно безопасном северо-западном углу континента, все было сложнее. Бессилие и унижение намного труднее переносить, чем просто поражение в борьбе, что, несомненно, влияло на тяжесть полученной травмы.

Но было еще кое-что, что сыграло роль. Массовое уничтожение евреев покрыло позором не только немцев, оно серьезно повредило образу, который нидерландцы составили о самих себе. Из более чем 140 тысяч евреев, которые жили в Нидерландах, не менее 105 тысяч, как выяснилось после войны, разделили судьбу Леони Норден. Несмотря на всю толерантность и свободолюбие жителей страны, нидерландские евреи по сравнению с евреями других оккупированных стран имели очевидно меньше шансов пережить холокост: в целом смогли спастись только около 25 процентов. В Бельгии — почти в 2,5 раза больше — 60 процентов, во Франции выжили 75 процентов, в Норвегии — 60, в Дании — 98 процентов. В среднем по Европе выжило лишь 20 процентов евреев, в Польше — всего лишь 2 процента, но что касается западноевропейских стран, то Нидерланды обладают самым низким процентом выживших.

Как это объяснить? Болезненный вопрос, который до сих пор мучает нидерландцев. Важным фактором, вероятно, было то, что Нидерланды находились под немецким «гражданским» управлением. Это означало, что вермахт играл сравнительно малую роль в осуществлении властных полномочий и что эсэсовцы и гестапо, отличавшиеся гораздо большим фанатизмом, здесь, в отличие от большинства западноевропейских стран, могли действовать практически без помех. К тому же во Франции, например, с ее малообжитыми и недоступными районами, прежде всего на юге, было гораздо больше возможностей прятать людей, чем в густонаселенных и обозримых Нидерландах. Кроме того, Нидерланды, в отличие от Норвегии, Дании и Франции, не имели общей границы с территориями, свободными от оккупации.

Антисемитизм, конечно, присутствовал и здесь, но распространен был не больше, а скорее меньше, чем в других странах. Если взять Францию, то антисемитизм в этой стране на протяжении всего XX века был гораздо жестче и нередко сопровождался насилием. Первая партийная программа НСД базировалась в основном на идейных установках родственной НСДАП (NSDAP)[15], за исключением антисемитских пассажей, которые, по мнению лидера НСД Антона Мюссерта, могли бы произвести на нидерландского избирателя пугающее впечатление. Когда в феврале 1941 года в Амстердаме прошли первые большие облавы на евреев, в городе и его округе в кратчайшее время была организована всеобщая забастовка солидарности, которая явилась одним из очень немногих общественных выступлений в знак протеста против преследования евреев в оккупированной Европе. Она была быстро и кроваво подавлена силами немецкого полицейского батальона и двух полков дивизии СС «Мертвая голова». Стало ясно, что «медовый месяц» закончился.

Впрочем, многие евреи стали жертвами пассивного антисемитизма, безразличия и ксенофобии. Характерной была позиция нидерландского правительства в изгнании, которое находилось в Лондоне, и королевы Вильгельмины в особенности. В своих радиообращениях она лишь три раза посвятила несколько слов преследованию евреев, хотя знала, что каждый десятый житель столицы ее страны был депортирован. Сопротивление стало по-настоящему активным только после 1943 года, когда около 300 тысяч нидерландцев нееврейского происхождения скрывались, чтобы избежать отправки на работу в Германию. К тому моменту большинство евреев уже депортировали.

Наконец, важную роль сыграли также определенные аспекты нидерландского менталитета: нидерландцы — включая нидерландских евреев, — привыкшие на протяжении веков к относительно разумному гражданскому управлению, должны были абсолютно заново «изобретать» для себя нечто подобное движению Сопротивления. Если во Франции и в Бельгии требуемые цифры депортации благодаря скорее нелояльной местной бюрократии вскоре исправляли в сторону понижения (прежде всего в той части Франции, которую занимали итальянцы), то в Нидерландах процесс депортации проходил безупречно или, как выразился Эйхман, «как по маслу». В амстердамском Музее Сопротивления в качестве символа подобной готовности к сотрудничеству висит карта города, составленная по просьбе немцев, с точным распределением еврейского населения в различных частях города. Этот документ — для подготовки будущих облав — был сделан не нацистами и не антисемитами, а просто резвыми чиновниками амстердамского адресного стола. Порученное задание они добросовестно выполнили всего за несколько дней.

Чем больше военных неудач приходилось терпеть немцам с декабря 1941 года, тем сильнее становился нажим на население оккупированных территорий и тем больше нарастало сопротивление. Ситуация с продовольствием и в Нидерландах становилась критической; все, что имело хоть какую-нибудь экономическую ценность, — от велосипедов и церковных колоколов до полного комплекта заводского оборудования, — в больших объемах увозили в Германию; важнейшие польдеры были затоплены; волна арестов, казней и других репрессий нарастала.

Количество людей, ушедших в подполье и полностью посвятивших себя Сопротивлению, в начале 1943 года не превышало нескольких тысяч, а в сентябре 1944 года их было примерно 25 тысяч. Около 6 тысяч заплатили за это своими жизнями. В то же время около 20 тысяч нидерландцев добровольно воевали вместе с немцами на Восточном фронте, преимущественно в войсках СС. Однако по-настоящему утвердиться в Нидерландах нацистам не удалось. На пике своей популярности, в начале оккупации, НСД насчитывало примерно 80 тысяч членов, то есть чуть больше одного процента тогдашнего населения страны. Подавляющее большинство нидерландцев каким-либо образом, пусть лишь косвенно, поддерживало подполье: пожертвованиями, оказывая маленькие услуги и не в последнюю очередь своим молчанием.

Весьма примечательно, что в Сопротивлении особенно активно проявили себя две группы довоенных политических экстремистов: ортодоксальные кальвинисты и коммунисты, крайне правые и крайне левые, часто по-братски сотрудничали друг с другом. Например, коммунисты организовали февральскую забастовку 1941 года, а подпольная печать была в значительной мере в руках людей из строго кальвинистской среды. Одним из объяснений, вероятно, является то, что они еще до войны имели великолепную организацию. Важным моментом для коммунистов было также то, что в социалистическом и коммунистическом движении активно участвовало относительно много евреев, поэтому для левых борцов Сопротивления многочисленные преследуемые евреи часто были товарищами и соратниками по борьбе, семьи которых они хорошо знали. Для консервативных кальвинистов наряду с их сильным патриотизмом, их любовью к «стране праотцев» важным мотивом была религиозная форма идентификации с жертвами: какими бы «чуждыми» ни были для них евреи, они считали своим религиозным долгом в эти тяжелые времена встать на сторону библейского народа.

Несколько лет назад вышло объемистое историческое исследование, представляющее собой довольно произвольный срез нидерландского Сопротивления: в нем рассказаны истории 372 расстрелянных борцов, чьи останки были перезахоронены на почетном кладбище в дюнах под Харлемом. Рассказы о жертвах расположены в определенном порядке. Например: история 49, ряд К, участок 34, десять молодых людей, частично из студенческого сопротивления, арестованы в результате предательства, расстреляны 6 января 1945 года на проселочной дороге недалеко от Алкмаара. Проходивших мимо людей — в ту зиму в Рандстаде свирепствовал голод, и многие горожане совершали «голодные походы» в сельскую местность — заставили присутствовать на казни. И пришлось наблюдать, как промахнулись солдаты из расстрельной команды, они слышали стоны двух жертв, моливших о том, чтобы их из милосердия дострелили. Они были свидетелями того, как после казни местный бургомистр торговался с гробовщиками об оплате похорон. Все эти детали можно найти в публикации.

Это собрание больших и малых драм позволяет понять взаимные связи между группами, отчасти состоявшими из родственников и друзей, которые вместе сопротивлялись оккупантам. Но иногда бросаются в глаза социальные различия участников Сопротивления. Когда расстрелянных у Алкмаара позже перезахоранивали, останки свидетельствовали о разном социальном положении казненных: у одних были золотые пломбы и коронки, другие обходились «неухоженными и больными кариесом зубами», а у одного почти полностью отсутствовали зубы верхней челюсти.

Впрочем, зрители и прохожие тоже играют важную роль в этом «Лексиконе Сопротивления». Повсюду в нем сталкиваешься с предательством, а еще чаще с равнодушием, пассивностью и прямо-таки преступной исполнительностью. Нидерландские железнодорожники, например, которых их коллега Йаап Хамелинк (позже также расстрелянный) еще в июле 1942 года призывал саботировать перевозку евреев в «пересыльный лагерь» Вес-терборк, еще два последующих года бесперебойно обслуживали процесс депортации. Или жители фризской деревни Эхтенер-брюх, сдавшие полиции морского офицера и секретного агента Лодо ван Хамела и его сотрудников, после того как гидроплан, который должен был забрать группу и доставить ее в Лондон, не смог совершить посадку на близлежащем озере Тёкермеер. По берегу озера ныне проходит дорога, названная в честь Лодо ван Хамела, но не думаю, что местные обитатели рассказывают о связанной с этим истории.

Однако прежде всего книга сообщает о мужестве. О мужестве юношей и девушек — какими же юными были многие из них: 19 лет, 21 год, 23 года! О мужестве обычных граждан: ведь большинство из них оказались похороненными на почетном кладбище только потому, что их тела были найдены в соседних дюнах. Среди них были и старые, и молодые; банкир, разнорабочий, председатель суда, аптекарь, скульптор, батрак; коммунист, строгий кальвинист. О личном мужестве таких людей, как Вилем Арондёс, активный член Сопротивления в художественных кругах, который открыто заявлял о своем гомосексуализме, чтобы все видели, что гомосексуалисты не трусы, не уподобились женщинам и не декаденты. О мужестве его товарищей, с которыми он близко сошелся в последние недели перед казнью, когда в общей камере они вели бесконечные разговоры, дискуссии, читали Библию, шутили и, как выразился один из них, пережили время невиданной радости и счастья. О мужестве 13 приговоренных к смертной казни сотрудников подпольной газеты «Фрай Недерланд» («Свободные Нидерланды»), которые, по словам одного из заключенных, каждый день выбегали на так называемый шпортплатц, «как будто у них нет никаких забот и уже завтра они выйдут на свободу».

Все это тоже было в оккупированных Нидерландах.

Осенью 1945 года — страна была обескровлена, но все лето бурно праздновала освобождение — уже упоминавшийся Ян де Хартог встречал свою мать, прибывавшую на транспортном судне, которое доставило бывших переселенцев из Индонезии обратно в Европу. Почти все нидерландцы, которые там жили (примерно 100 тысяч человек), провели более трех лет в лагерях, куда их интернировали японцы. А сразу после капитуляции Японии индонезийские националисты провозгласили Республику Индонезию. Началась война за независимость.

Де Хартогу, как, вероятно, и любому нидерландцу, был хорошо знаком данный корабль. Перед началом Второй мировой войны он не раз наблюдал его отплытие и возвращение. Украшенный флагами и серпантином, с радостными пассажирами у поручней и тесной толпой слуг-яванцев на корме верхней палубы, он был гордым символом нидерландской колониальной империи, в которой никто не находил странным, что «страна с населением не более 10 миллионов, ведущая земноводную жизнь в самом заболоченном углу Европы, господствовала над тропическим архипелагом величиной с континент и населением, на 60 миллионов превышавшим ее собственное население».

Но, когда в тот осенний вечер 1945 года корабль швартовался к пристани, де Хартог осознал, что нидерландской колониальной империи пришел конец. «То, что раньше было королевой торгового флота, выглядело теперь как каботажное судно, выполняющее случайные рейсы. Краска на нем потрескалась, спасательные шлюпки в грязи, флаг порван. На прогулочной палубе, где я так часто видел расположившихся белых властителей “Изумрудного пояса”[16], теперь стояла толпа женщин и детей со впалыми глазами, выживших в японских концентрационных лагерях». Де Хартог не без колебаний взошел на борт, «избегая смотреть на истощенные тела, в печальные лица и в напуганные глаза женщин, наблюдать лихорадочную и неуверенную шаловливость худых детей, нервно игравших в прятки на палубе, где когда-то прогуливались их отцы, блистая помпезным благополучием».

Было ли то, что произошло в период с 1940 по 1945 год, случайностью? Конечно, ужасной случайностью, но, по сути дела, было ли это всего лишь временным отклонением от нормального хода вещей? Или это — переломный момент в ходе нидерландской истории?

Этот вопрос после 1945 года разделял умы; здесь сталкивался друг с другом очень разный жизненный опыт людей. С одной стороны, были сотни тысяч, которые лично пострадали в тот период, потеряли родных, имущество, а часто и само желание жить; для них уже ничто не будет таким, каким было раньше. Амстердам потерял практически все свое еврейское население, чья роль во многих сферах жизни города — прежде всего в культуре и политике — оказалась трудновосполнимой. И для столицы мир изменился навсегда. С другой стороны, многие нидерландцы ощутили в том хаосе вкус новой свободы: свободы от отжившей морали, сексуальной свободы и прежде всего — что было особенно важно для борцов Сопротивления — свободы от ограничений системы «колонн».

На левом фланге Йооп ден Эйл, в то время редактор газеты «Фрай Недерланд», вместе со многими другими напрягал все силы для политического «прорыва»: старую Социал-демократическую рабочую партию необходимо было реформировать в новую партию, с более широким спектром единомышленников (включая верующих всех конфессий), — в Партию труда (ПТ). Консервативно-либеральные политики предпринимали такого лее рода усилия по формированию Народной партии свободы и демократии (НПСД). Другие — а именно Сикко Мансхолт, Макс Конштамм, Эрнст ван дер Бёхел, Йохан Биллем Бейен, — ориентируясь на свой опыт военных лет, стремились перешагнуть национальные границы и устроить что-то вроде общеевропейского «прорыва». Не случайно, что вскоре после войны именно в Нидерландах появился целый ряд пионеров европейского объединения.

Макс Конштамм, уже в 1940 году активно участвовавший в студенческом Сопротивлении, а затем несколько лет находившийся в лагере заложников, выразил свои тогдашние чувства следующим образом: «Мы на собственной шкуре испытали… что означает отсутствие международной безопасности и стабильности и насколько могут быть важны такие понятия, как свобода, цивилизация и правопорядок». Летом 1947 года он в первый раз снова путешествовал по Германии, страна полностью лежала в руинах, и в нем все больше крепло осознание того, что это не только немецкая, но и нидерландская проблема. «Невозможно вновь правильно отстроить нашу собственную страну, пока соседняя Германия лежит в развалинах, это было ясно нам всем. Но как суметь избежать повторения истории, чтобы в Рурской области больше не изготовляли бомбы, которые сбросят на Роттердам?»

Для Нидерландов «план Шумана», начало европейского сотрудничества в области угольной и сталелитейной промышленности — первый шаг по пути к Европейскому экономическому сообществу — стали революционным решением дилеммы, сформулированной Конштаммом: проблемы западноевропейской угольной и сталелитейной промышленности могут и должны решаться сообща. Это было логичным шагом, но для Нидерландов такое решение означало также фундаментальное изменение курса. Ведь их центры власти, Амстердам и Гаага, всегда и уж точно с 1830 года ориентировались на моря и колонии. Впервые со времен Восстания Нидерланды по собственной воле и вполне определенно вновь связали себя с европейским континентом.

Существовали и другие причины, по которым Нидерланды должны были сделать именно такой выбор. Угроза потери индонезийской колонии воспринималась всеми как экономическая катастрофа (в 1938-м, последнем «нормальном» году, примерно седьмая часть экономики Нидерландов была завязана на Индонезии), которую необходимо было предотвратить любой ценой. Трижды (с 1947 по 1949 год) делались попытки провести так называемые «полицейские акции» — а в действительности крупные военные операции, — чтобы изменить положение. Первая акция не случайно называлась «Продукт». Обессиленная страна смогла послать тогда на другой край света более 100 тысяч солдат. С нидерландской стороны погибло 5 тысяч, а с индонезийской — 150 тысяч человек, и все жертвы были напрасны: в 1949 году в королевском дворце на площади Дам был предоставлен суверенитет независимой Республике Индонезии. От нидерландской колониальной империи после этого оставались еще только западная половина Новой Гвинеи, переданная в 1962 году сначала ООН, а через год от нее Индонезии; Суринам, ставший в 1975 году независимым, и Нидерландские Антильские острова, которые с 1954 года внутри Королевства Нидерландов пользуются широкой автономией.

Все это вызывало, как обычно бывает при вынужденном решении, весьма противоречивые чувства. С одной стороны, нидерландцы, и в частности их интеллектуальная и политическая элита, обладали достаточной трезвостью и реализмом, чтобы понимать, что их будущее отныне связано только с Европой. А с другой — океан продолжал манить, хотя его притягательная сила исходила больше не от индонезийского «Изумрудного пояса», а от Уоллстрита, Голливуда и Капитолийского холма. Экономика Нидерландов настолько переплелась с экономикой Германии, что, по утверждению бывшего президента Центрального банка Нидерландов Виллема Дёисенберга, «экономический суверенитет Нидерландов — это всего лишь пятнадцать минут, которые мне требуются, чтобы передать изменения немецкого курса процентной ставки нидерландским банкам». И в то же время иногда казалось, что на «духовной» карте мира для нидерландцев проложены железные дороги и автобаны, ведущие в Нью-Йорк и Вашингтон, а вот на Востоке, за германской границей, есть лишь цепочки дюн, песчаный берег и за ним — бесконечное море.

Послевоенные годы были в Нидерландах временем противоположных ощущений, старых и новых противоречий и во внутриполитическом плане. Наряду с осознанием необходимости изменений, реформ, охватившем здесь широкие массы, как и в других странах Европы, существовало сильное желание как молено скорее вернуться к привычному ходу вещей. С этой позиции события войны, сколько бы горя они ни принесли, многие хотели видеть как особый случай, из которого не надо делать далекоидущих выводов. «Похоронить прошлое, смотреть вперед» — было девизом великого молчания, которым в бесчисленных семьях, даже если они испытали большие несчастья, закрыли память о годах оккупации.

Несмотря на все призывы к реформам и вопреки полностью изменившейся международной обстановке, подобная установка доминировала в нидерландской политике и обществе в 50-е годы и продолжала сохраняться до конца 60-х. Возникшие в подполье газеты — «Трау», «Хет Пароол», «Фрай Недерланд», «Ваархейд» — и некоторые организации, выросшие из Сопротивления, продолжали играть определенную роль, но важнейшие позиции после 1945 года очень скоро вновь заняли довоенные институты и группы. Политический «прорыв», которому так много сил отдали ден Эйл и другие молодые политики, застопорился. «Холодная война» и страх перед вторжением с Востока привели к сворачиванию свежих контактов, которые наладились во время войны между политическими и мировоззренческими лагерями, и в течение самого короткого времени Нидерланды были снова разделены на нидерландско-реформированный, католический, социалистический, коммунистический, ортодоксально-кальвинистский, гуманистический и либертарианский «жизненные миры».

Нидерланды учителя Шмала и его христианской школы Королевы Вильгельмины, обязательных псалмов и собственных «христианских» рассказов по истории; Нидерланды моего дяди Петру-са с его собственной «красной» пекарней, его собственной «красной» газетой и его собственным «красным» радиовещанием; Нидерланды наших «нейтральных» соседей, которые посылали своих детей в «нейтральную» школу; Нидерланды «католической» семьи, которая жила за нами и которая «католически» пахла и чьи девочки, по нашему мнению, обладали «католической» кротостью; Нидерланды «собственных» бакалейщиков и научных работников, «собственных» принципов, партий, баскетбольных клубов и объединений козоводов — эти Нидерланды вновь расцвели, как будто ничего не произошло.

Элиты этих «колонн» снова доминировали в политике и общественной жизни. Страна продолжала отличаться от остальной тогдашней Европы своей неповоротливой культурой ведения переговоров и достижения компромиссов. Прежний министр экономики много лет спустя однажды поделился со мной конфиденциальной информацией о том, что большинство решений в сфере экономической политики тех лет принимались в ходе бесед в узком кругу, в которых участвовали важнейшие представители индустрии и банков, работодателей, профсоюзов, правительства и политических партий. Встречи проходили еженедельно в гостиной в доме упомянутого министра на респектабельной улице Яна Лёй-кена в районе Амстердам-Зёйд. «В принципе мы всегда соглашались друг с другом. Если директора Центрального планового бюро и Нидерландского банка считали, что нам следует двигаться в определенном направлении, то так и случалось. Затем лидеры работодателей и профсоюзов убеждали в этом своих сторонников».

В интересах восстановления экономики уровень зарплат — по сравнению со многими другими западноевропейскими странами — систематически удерживался на более низком уровне. Благодаря тому что повышение оплаты труда происходило медленнее, чем рост производительности труда, прибыль в различных отраслях промышленности была высокой, что высвобождало значительные средства для модернизации нидерландской промышленности. И в последующие десятилетия сдерживание заработной платы оставалось признанным средством управления экономикой.

Таким способом были заложены основы социальной, физической и научно-технологической инфраструктуры Нидерландов на вторую половину XX века. Теперь было решительно покончено с вековым доминированием сельского хозяйства и торговли, и это был не только вопрос инвестиций, происходило также формирование нового менталитета.

Индустриальная политика 50-х годов базировалась, как и повсюду, на определенных ожиданиях и прогнозах, но вместе с тем она опиралась на пропаганду: Нидерланды должны были быстрыми темпами стать «индустриально зрелыми» и коренным образом модернизироваться. На стенах в нашей школе Королевы Вильгельмины наряду с портретами Вильгельма Оранского и картиной, изображавшей зимовку на Новой Земле, висели также фотографии гидротехнических сооружений Дельтаверк, аэропорта Схипхол, фабрики искусственного шелка «Энкалон» в Арнхеме. Предприятия «Филипс», авиакомпания КЛМ, «Хоохофенс», авиазавод «Фоккер», судостроительные предприятия — все это в 50-е годы являлось гордостью нидерландцев и просто составляло нидерландскую идентичность.

Правда, нидерландская экономическая политика послевоенного времени — в некоторой степени это относится и к построению социального государства — не имела ничего общего с национальными амбициями, которые были характерны, например, для начальной стадии формирования британского государства всеобщего благоденствия. «То, что мы называли планированием, — писал позже один социолог, — было в первую очередь бухгалтерской операцией. Планирование проводилось для контроля за ходом дела и урегулирования проблем. Редко это было творческой реализацией принятого с энтузиазмом проекта, отличающегося смелостью и фантазией». Другими словами, это всегда оставалось продуктом улицы Яна Лёйкена.

Часто лидеры фракций во Второй палате одновременно были главными редакторами газет соответствующих «колонн». Достаточно было, к примеру, одного предложения из редакционной статьи ортодоксально-кальвинистской газеты «Трау» — и как друзья, так и враги сразу же точно знали, как данная «колонна» относится к определенному вопросу. Если в XVII и XVIII веках страна представляла собой в основном конгломерат малых и более крупных городских сообществ, то в XX столетии нидерландское общество определялось созданными в первую очередь на религиозной основе малыми и большими сообществами «колонн». Можно было ожидать, что столь закрытая система под влиянием глобализации и европеизации 50-х годов довольно быстро вынуждена будет открыться, но ничего подобного не произошло. Напротив, многие новые институты послевоенного времени были созданы главным образом «колоннами», денежные потоки формирующегося социального государства распределялись по большей части тоже через «колонны», так что их влияние скорее возрастало, чем падало. Значительный подъем в сфере высшего образования не в последнюю очередь был достигнут благодаря внушительному расширению сети специальных высших учебных заведений и университетов, принадлежавших той или иной «колонне». Подобный крупномасштабный рост происходил и в системах «околоненного» здравоохранения, радиовещания, жилищного кооперативного строительства, в «околоненных» социальных учреждениях и т.д.

В последний раз система «колонн» послужила в мировоззренчески раздробленной стране в качестве исключительно эффективного механизма умиротворения, хотя при этом, несмотря на весь опыт военных лет, настоящего национального сообщества не возникло. Извне нидерландцы казались намного толерантнее, чем были на самом деле. Они просто очень хорошо умели не обращать друг на друга внимания, если так можно было сохранить желанный внутренний мир.

Часто достаточно одного взгляда на карту, чтобы понять геополитические возможности той или иной страны. Это, конечно, относится и к Нидерландам, хотя жителям страны часто с трудом удается примириться с отрезвляющими фактами.

Благодаря системе «колонн», воспитывавшей культуру достижения компромиссов и примирения, нидерландское общество в течении десятилетий довоенного времени отличалось стабильностью, что делало обновленное «околоннивание» таким привлекательным в трудный период послевоенного восстановления. Но вместе с тем для этой системы характерна также заметная неповоротливость и — вследствие закрытости друг от друга раздробленных групп — выраженная склонность к неприятию каких-либо перемен. Поэтому Нидерланды были и в известной степени остаются консервативной страной.

Но вместе с тем мы здесь все же ведем речь о современной нации, активно занимающейся торговлей и промышленным производством, которая из-за своей не слишком большой численности сильно зависит от заграницы. Подобная страна не может позволить себе изоляционизм и консерватизм на долгий период времени. И Нидерланды меняются вместе с остальным миром, но эти изменения часто проходят не последовательно, а скорее рывками, причем обычно весьма умеренная страна не боится при этом крайностей. В данном отношении нидерландские элиты по-прежнему являются достойными наследниками амстердамских регентов времен Французской революции и последователями короля Вильгельма II в период волнений 1848 года: в течение долгого времени им удается противостоять изменениям, но они тонко чувствуют, когда реформы становятся неизбежными и оказываются тогда весьма податливыми.

Именно так происходило в славные 60-е. Существует документальный фильм режиссера Берта Хаанстры «Простой человек» (1963), повествующий об обычной жизни Нидерландов того времени. Если не обращать внимания на проезжающие автомобили и модные прически некоторых девушек, многие сцены могли быть сняты и в 30-е годы: господа в шляпах и с портфелями, рабочие в комбинезонах, дамы в скромных шляпках и черных платьях, озабоченные школьники в твидовых пиджаках — такие персонажи преобладали на улице. Самыми смешными в этом фильме были сцены на пляже, где отдыхающие причудливым образом извиваются, стараясь «прилично» переодеться, а их близкие прикрывают их, высоко держа полотенца и целомудренно отводя глаза. Не прошло и пяти лет, как многие молодые люди стали предпочитать лежать на пляже совсем голыми, мини-юбки заполонили город, студенты, активисты движения «Прово» и бывшие священники перевернули в «колоннах» все вверх дном, коричнево-черно-серое однообразие уступило место оранжевому и яблочно-зеленому.

Схожее потрясение пережили Нидерланды в 90-е годы. Страна, в которой общественный и публично-правовой сектор издавна был особенно сильным, несмотря на отпугивающий пример политики Тэтчер в Великобритании, опережала всех в стремлении ограничить полномочия государства. В то время как в других европейских государствах проявляли необходимую осторожность и предусмотрительность, нидерландское руководство внезапно отпустило все тормоза: все, что могло быть приватизировано или переведено в разряд самостоятельных предприятий, от железных дорог до школьных столовых, было приватизировано или каким-то другим способом предоставлено рынку. В 60-е годы Нидерланды поспешнее, чем где бы то ни было, сняли морально-нравственные ограничения; 30 лет спустя с тем же радикализмом распрощались с до тех пор принятым в экономической и административной политике. Эти толчкообразные изменения имели одинаковую природу: они были симптомами медленного разложения системы «колонн», служившей фундаментом нидерландского общества. Этот процесс разложения подспудно начался в 50-е годы, в 60-е обрел драматичные формы, устойчиво развивался в 70-е и 80-е годы, почти незаметно продолжался под леволиберальными приметами в 90-е, в период временной фазы умиротворения, и взрывно ускорился в популистском бунте рассерженных избирателей в первом десятилетии XXI века.

«Дух времени манит нас к главному алтарю Маммоны», — пели мы в нашем христианском объединении мальчиков в 50-е годы, и мы даже не подозревали, насколько же это было верно! Ведь Мам-мона был в конечном счете богом денег, и фактически именно быстро растущее благосостояние пробило первую брешь в бастионах нидерландского партикуляризма. Вся Западная Европа в 50-е годы подпала под чары «экономического чуда», и Нидерланды отнюдь не были исключением. Впоследствии, по аналогии с XVII веком, заговорили о «золотом двадцатипятилетии». В течение 22 лет, с 1951 по 1973 год, экономика неуклонно показывала рост в среднем 5 процентов в год. Национальный доход на душу населения за это время удвоился; количество автомобилей увеличилось в 20 раз.

В конце 50-х годов доходы, рост которых в течение десятилетия сознательно сдерживался, внезапно начали стремительно расти. Для многих нидерландских семей это означало довольно резкий скачок на ранее немыслимый уровень благополучия и потребления. В период между 1948 и 1968 годами доходы нидерландцев, учитывая инфляцию, выросли в среднем почти на 75 процентов. Средняя рабочая неделя сократилась с 48 до 40 часов, отпуск вырос с 18 до 28 дней и более.

Власть «колонн», которую признавали в трудные времена, стала убывать, а более высокая мобильность людей и увеличение свободного времени лишали влияния и свойственную «колоннам» систему социального контроля. В 1960 году воскресную мессу посещало почти 90 процентов католиков, в 1973 году этот показатель снизился до 53 процентов, В 1960 году были рукоположены 316 священников, в 1970-м их было уже сорок восемь. Среди протестантов, хотя и с некоторой задержкой, происходили такие же процессы. Даже среди верных своим принципам ортодоксальных кальвинистов количество посещений церкви снизилось за этот период на треть.

На ночном заседании Второй палаты 14 октября 1966 года произошло падение кабинета премьера-католика Йо Калса в результате усилий фракции Католической народной партии, возглавляемой Норбертом Шмелцером. Эта «ночь Шмелцера» была историческим моментом: впервые стало ясно, что мощная католическая «колонна» больше не так крепка, как верили. Оказалось, что и в Партии труда произошел раскол между социал-демократами старой школы и группой в основном молодых политиков, которые уже вскоре под названием «Новые левые» штурмовали бастионы признанных партий. Результаты выборов показали, как неожиданно быстро ослабла традиционная связь религии и политики — основа системы «колонн». В 1963 году на выборах во Вторую палату Католическая народная партия еще получила 31,8 процента голосов, что было в пределах обычной поддержки избирателей. В 1967 году этот показатель снизился до 26,5 процента, а в 1972-м — до 17,7 процента. Очевидно, что католики, ранее голосовавшие за нее, искали другие политические ориентиры.

В следующие десятилетия ускорилась секуляризация. В 1958 году менее четверти нидерландцев, по собственному признанию, не принадлежали ни к какой конфессии. В 2020 году этот показатель предположительно будет равняться трем четвертям. Только 1,2 процента населения участвуют в воскресной католической мессе — число нидерландцев, молящихся в мечетях, выше. Количество прихожан крупных протестантских церквей, то есть кальвинистской Реформатской церкви (Hervormde Kerk), ортодоксально-кальвинистских Реформатских церквей (Gereformeerde Kerken) и Лютеранской церкви Нидерландов, объединившихся в 2004 году в Протестантскую церковь Нидерландов, с 1958 года снизилось на две трети, с 31 до 11 процентов населения.

Наряду с деконфессионализацией — как и в других частях Западной Европы — здесь наблюдается и в нерелигиозных областях процесс постепенного освобождения от старых связей; в политике — прежде всего среди левых. После 50-х годов перестало быть само собой разумеющимся, что рабочие, если они не связаны конфессионально, преимущественно голосуют за социал-демократов. Район Амстердам-Норд, где в 70-е годы повсюду висели плакаты коммунистов, в 90-е удивительно часто голосовал за правых популистов. С 70-х годов некоторые старые партии прекращали свое существование, другие объединялись между собой. Три крупные конфессиональные партии — одна католическая и две протестантские — вместе образовали Христианско-демократический призыв (ХДП); коммунисты, две пацифистски-социалистически-экологически ориентированные партии и левая христианская партия объединились в партию «Зеленые левые». Уже в 60-е была основана новая леволиберальная партия — «Демократы 66». Но последствия этой секуляризации и «деколонизации» для политической культуры в целом стали очевидными только в конце XX века. Неожиданно нидерландские политики по-настоящему были вынуждены заново выстраивать свою политику; возможно, теперь им даже придется впервые поучиться тому, что такое делать политику.

«Революция» 60-х годов проходила в Нидерландах — как в Англии, но в отличие от Германии и Италии — в более или менее игровой манере. В период между 1965 и 1967 годами тон задавало так называемое движение «Прово», рыхлая коалиция художников, студентов и рабочей молодежи, которые выступали против буржуазной унифицированной культуры района Лёйкенстраат. Движение заявляло о себе прежде всего посредством так называемых хэппенингов и других полукультурных-полуполитических уличных акций. «Прово» во многих отношениях напоминало берлинское движение «Дада», заявившее о себе около 1920 года. Активисты «Прово» часто выходили на демонстрации с белыми транспарантами без всяких надписей, что не мешало полиции грубо вырывать их из рук демонстрантов.

Интуитивно это движение задевало две болевые точки нидерландского общества. С одной стороны, его участники постоянно насмехались над боязливым (еще кризисным) менталитетом и моралью старших поколений, которые больше совсем не сочеталась с благополучием и свободой 60-х годов. Впрочем, одновременно они подшучивали и над набиравшим силу материализмом. Один из их лидеров, «борющийся с курением маг» Роберт Яспер Хроотфелд, каждую неделю — по старой нидерландской традиции с поднятым указательным пальцем — произносил проповедь на площади Спей в Амстердаме, направленную против безумия «одержимых потребителей». «В Западной Европе у нас есть все: телевизоры, соковыжималки и мопеды. Если в Китае еще нет соковыжималок, то у них единственная цель — заполучить их как можно скорее».

Затем, как и в других частях Европы, факел бунта приняли хиппи и студенты. Но студенческое движение и здесь зашло в тупик марксистского догматизма, хиппи закрылись в собственных анклавах, и, оглядываясь на прошлое, можно прийти к выводу, что лишь женское движение имело в те годы наиболее конкретные достижения. Хотя и здесь можно задать вопрос: не в большей ли степени эмансипации нидерландской женщины способствовали фармацевтическая фирма «Органон», производившая противозачаточные пилюли, и закон о социальной помощи, принятый усилиями честной католички, министра Марги Кломпе, благодаря которому государство впервые гарантировало помощь разведенным женщинам и их детям?

Но эти годы были важной фазой, когда «колонны» одна задругой лопались, как яйца в гнезде динозавра. Наряду с этим происходила смена поколений в нидерландской элите. В определенном смысле «революция» 60-х в Нидерландах была отложенной революцией 1945 года. Впервые после войны снова стали задавать порой весьма болезненные вопросы о периоде оккупации, отчасти потому, что новое поколение требовало убедительных ответов, отчасти потому, что поколение Сопротивления, которое во время и сразу же после войны мечтало о новом, освободившемся от «колонн» нидерландском обществе, теперь наконец увидело свой шанс и стремилось им воспользоваться. События оккупации, таким образом, все же стали частью национального автопортрета и даже существенной его частью, ведь здесь же шла речь о мериле добра и зла.

Впервые за долгое время стали раздаваться призывы к восстановлению республики. Когда наследная принцесса Беатрикс в марте 1966 года выходила замуж за симпатичного немецкого дипломата Клауса фон Амсберга, частью общества это было встречено с возмущением, и не в последнюю очередь в кругах бывших участников Сопротивления. Активисты «Прово», которые использовали любую возможность, чтобы обнародовать свою точку зрения, приложили все усилия, чтобы сорвать торжества. Кадры с их дымовой шашкой возле свадебной королевской кареты обошли весь мир. Но и в общепризнанных партиях, таких, как Партия труда, проводились серьезные дискуссии, не следует ли опять отменить монархию.

Так далеко дело не зашло, хотя королевскому дому в 70-е годы пришлось пережить большие неприятности по поводу так называемого дела Локхида, запутанной коррупционной истории вокруг закупки боевых самолетов для нидерландских военно-воздушных сил, в которой оказался замешанным муле королевы Юлианы, принц Бернард, пользовавшийся ранее большой популярностью. В конце концов против принца не стали возбуждать уголовное дело, но правительство выступило с резким его осуждением и вынудило его подать в отставку с поста генерального инспектора вооруженных сил и сложить с себя многие другие официальные должности. И все же из этого скандала монархия вышла в результате даже окрепшей: многие республиканцы пошли на попятную, когда появилась возможность вместе с ее супругом лишить трона и саму королеву. Республиканский принцип не стоил для них тех проблем, которые могли бы возникнуть в связи с «королевским вопросом», как это произошло в Бельгии, оказавшейся на несколько лет парализованной после Второй мировой войны.

Популярность нидерландской монархии и мягкость ее противников объяснялись прежде всего личными качествами трех женщин, которые занимали трон в XX веке. Королева Вильгельмина, несмотря на некоторые упущения, за годы Второй мировой войны как глава лондонского правительства в изгнании более чем выдержала испытание. «Единственный мужчина в нидерландском кабинете», — говорил о ней Уинстон Черчилль. За годы правления ее мягкой и миролюбивой дочери Юлианы было несколько скорее хаотичных периодов: ее пацифистские идеи в разгар «холодной войны» не всегда находили понимание правящего кабинета, а ее супруг, этот «шоу-принц», уже тогда был замешан в сомнительных делах. Но тем не менее она была всеобщей любимицей, и даже активисты «Прово» питали к ней слабость.

Королева Беатрикс, взошедшая на престол в 1980 году, когда Амстердам вновь был довольно неспокоен, — на этот раз из-за планируемого размещения в Нидерландах оружия средней дальности — снова натянула поводья (характерно, что она вернула в обиход обращение «Ваше Величество», тогда как ее мать предпочитала, чтобы ее называли просто «госпожа») и завоевала уважение благодаря той особенной основательности и профессионализму, с которыми она выполняла свои обязанности главы государства. Она могла бы стать великолепным президентом, признавали даже многие антимонархисты. Ее муж Клаус, скончавшийся в 2002 году, спустя недолгое время благодаря своему уму и социальной отзывчивости стал одним из самых популярных представителей дома Оранских, и не в последнюю очередь среди тех, кто в 1966 году выражал ему свою глубокую неприязнь.

Усиление монархии объясняется также королевской позицией в вопросе государственного строительства. В отличие, например, от Швеции функции главы нидерландского государства не являются чисто формальными и репрезентативно-церемониальными. Здесь королева играет и политическую роль, хотя и косвенным путем. Она «неприкосновенна» — «обладает иммунитетом», — а всю ответственность берут на себя министры, но это «ее» правительство управляет страной, что находит выражение в ритуале ежегодной тронной речи. Формально она является также президентом Государственного совета, конституционного консультативного органа правительства. Члены этого совета назначаются короной, то есть королевой и министрами, и сюда должен быть представлен каждый проект закона, прежде чем оказаться на рассмотрении парламента. Вице-президента и фактического председателя этой высшей консультативной коллегии охотно именуют «вице-королем Нидерландов».

Политическую роль королева играет в первую очередь при формировании правительства, если после выборов возникает необходимость создания правящей коалиции, что не совсем просто из-за относительно большого числа партий, представленных во Второй палате (причем некоторые из них имеют всего лишь одно, два или три места). С разрушением системы «колонн» этот процесс становился все длительнее и сложнее. Королева обычно назначает на первой фазе так называемого информатора, который должен прозондировать возможность формирования правительства. При этом в большинстве случаев речь идет об опытном политике из числа принимаемых в расчет партий, который сам политически уже не активен, и с его назначением она может придать процессу формирования правительства совершенно определенное направление.

Так, королева Юлиана из-за кулис сознательно дала зеленый свет формированию довольно-таки левого кабинета Йоопа ден Эйла в 1973 году, пестрой компании «прогрессивных» и «прогрессивно-конфессиональных» сил, которые должны были придать политическую форму идеям нового времени: распределение доходов, знаний и власти как можно более широким кругам населения, демократизация образования, женская эмансипация, защита окружающей среды, усиление контроля государства в вопросах землепользования и добычи полезных ископаемых, меры по устранению недостатка жилья, помощь «третьему миру».

Бросается в глаза, что во всех общественных дискуссиях относительно курса этого кабинета международная позиция Нидерландов почти не играла никакой роли. Стране по-прежнему удавалось не замечать крупных проблем силовой политики; вновь в течение 25 лет это маленькое, но богатое государство пребывало в безопасности на периферии Европы, хотя в других отношениях в достаточно удобной ситуации.

Нравственная безупречность была в те годы важнейшим критерием оценки как в политике, так и в общественной жизни. В этом свете рассматривался также поток иммигрантов из Средиземноморского региона, который с 60-х годов постепенно становился непрерывным, а в 70-е уже десятки тысяч семей, в основном турецкого и марокканского происхождения, оставались в стране на постоянное проживание. Но разве несколько сотен тысяч нидерландцев индонезийского происхождения, приехавших на «родину» после объявления независимости колонии, были приняты без проблем?

Деревенский оркестр приветствует первых гастарбайтеров. X. Болланд

Да, были трудности с 12,5 тысячами амбонезцев[17], бывшими солдатами нидерландской колониальной армии и их родственниками, которые в 1951 году после военных акций индонезийцев против амбонезийских сепаратистов прибыли в Нидерланды и долгие годы вынуждены были жить в лагерях для беженцев. Их пребывание в стране рассматривалось как временное, к их интеграции в нидерландское общество сначала совсем не стремились. Многих из них поддерживала вера в возвращение в свою собственную, независимую от Индонезии республику, и нидерландское государство не мешало им предаваться этим иллюзиям. Когда жители южной части Молуккских островов поняли свое заблуждение, растущая горечь выплеснулась в 1975 и 1977 годах в несколько террористических актов воинствующих молодых людей — взятие заложников в двух поездах, в индонезийском генеральном консульстве в Амстердаме, в административном здании и в начальной школе, — вследствие которых Нидерланды были вынуждены выступить за создание независимой республики Южных Молуккских островов. Большинство случаев захвата заложников и операций по их освобождению сопровождались жертвами. Но даже эти отвратительные террористические акты не нарушили надолго внутреннего мира. Почему же сейчас интеграция новых иммигрантов не должна получиться, несмотря на первоначально натянутые отношения между местными жителями и вновь прибывающими в некоторых проблемных кварталах?

Что касается экономической ситуации, то нидерландские революционные игры 60-х и начала 70-х годов проходили под почти безоблачным небом. А в 1960 году Нидерландам неожиданно упало в руки богатство: под Гронингеном было найдено одно из крупнейших в мире месторождений природного газа, а позже еще большие запасы газа были найдены под нидерландским континентальным шельфом в Северном море. Используя доходы от этих месторождений, можно было финансировать гигантские работы по строительству гидротехнических сооружений Дельтаверк, щедро расширить систему социального обеспечения, и, кроме того, облегчить государству улаживание общественных конфликтов.

Так появился нидерландский вариант так называемой кувейтизации, понимаемой как серия странных скачков, которые совершает страна, если внезапно получает слишком много денег от продажи нефти или газа. Бизнес хочет избавиться от пожилых работников? Нет проблем: на них было распространено действие относительно щедрого в сравнении с другими странами страхования в случае потери работоспособности. Выплаты по этому страхованию, позволяющие сохранить достойное существование многие годы, действовали как досрочная пенсия. Когда кабинет угрожал отставкой из-за планов перекрытия русла Восточной Шельды в рамках строительства сооружений Дельтаверк, было принято решение вместо цельной крепкой дамбы, отрезающей лиман от Северного моря, что могло бы иметь далеко идущие последствия для его флоры и фауны, соорудить чрезвычайно дорогостоящую защиту от наводнений с подвижными затворами, которая гарантирует безопасность, но экологически менее опасна. Сохранение внутреннего мира, как и прежде, оставалось высшей заповедью, но теперь уже не с помощью «колонн», а благодаря большим денежным средствам из государственного бюджета.

Не прошло и нескольких месяцев, как кабинет ден Эйла пришел к власти, а экономический климат резко поменялся. В октябре 1973 года вспыхнула война между Израилем и соседними Сирией и Египтом. Ведущие члены ОПЕК временно ввели нефтяное эмбарго для двух важнейших союзников Израиля — Соединенных Штатов и Нидерландов. Цена на нефть подскочила на 300 процентов.

Первого декабря 1973 года мрачный Йооп ден Эйл вынужден был заявить о ряде жестких мер по ограничению расходов. «Приходится сделать вывод, — сказал он, — что мир никогда больше не вернется к тому положению, которое было до нефтяного кризиса». Так неожиданно наступил конец золотого двадцатипятилетия.

На здании нидерландского социального государства, возведенном в 50-е и 60-е годы и украшенном, как короной, законом о нетрудоспособности, с 70-х годов стали обнаруживаться серьезные трещины. Ведь система была построена с учетом общественных реалий 50-х годов: стабильная семья, где мужчина был кормильцем, долгая трудовая жизнь, надежные рабочие места с полным рабочим днем, чувство ответственности каждого отдельного человека перед обществом. Через два десятилетия действительность выглядела уже совершенно иначе. Из-за множества разводов быстро росло число одиноких матерей или отцов, волшебным словом в мире труда стало «флексибильность» (то есть изменчивость выполняемых функций), а тех, кому не удавалось соответствовать духу времени, выталкивали на обочину жизни. Система социального обеспечения, за исключением закона о нетрудоспособности, была в первую очередь нацелена на то, чтобы оказывать помощь при временных неприятностях — потере работы или болезни; теперь же ее задачей должно было стать смягчение длительных социальных воздействий таких явлений, как волна разводов, автоматизация и «флексибилизация». Хотя нидерландцы в общем отличались завидным здоровьем, почти миллион граждан страны жили на пособие по профессиональной инвалидности в рамках закона о нетрудоспособности, что является необычно высоким показателем по сравнению с другими странами.

С гордыми символами экономического чуда дело тоже обстояло плохо: крупные корабельные верфи закрывались, «Фоккер» обанкротился, «Хоохофенс» и «Энкалон» растворились в туманных конгломератах фирм. Деньги за газ еще некоторое время спасали ситуацию, ориентированная на достижение согласия польдерная модель вновь оказалась востребованной, когда работодатели и профсоюзы в 1982 году заключили «Соглашение Вассенаара» относительно сдерживания заработной платы, но в привязке к сокращению рабочего времени, что привело к уменьшению безработицы. Но в сентябре 1990 года тогдашний премьер-министр Рююд Любберс, указывая на статистические данные по трудопотерям вследствие болезней, утраты трудоспособности, безработицы и неучастия в трудовой деятельности, заявил, что Нидерланды больны. «Наша страна настолько больна, что можно говорить о новом “социальном вопросе”, и необходимо подчеркнуть: одни политики не смогут справиться с этой проблемой».

С тем лее единодушием, с каким создавали социальную систему, теперь принялись ее санировать. Размеры пособий уменьшались, требования к претендентам на них становились все строже. Правда, на верхних этажах бизнеса уже не принимали участия в игре, и это не в последнюю очередь относилось также к приватизированным к тому времени социальным учреждениям, корпорациям жилищного строительства и другим составным частям общественного сектора. На управленческом уровне стало обычным делом повышать свое жалованье до таких огромных сумм, которые не могли находиться ни в каком соотношении с реальными достижениями. Внутри элиты возникла новая, вороватая каста, образ действий которой напоминал о безобразиях городских регентов XVIII века.

Социальное доверие, традиционное связующее средство нидерландского общества, при котором был возможен лозунг 50-х годов «Затянуть ремни!» и даже такие компромиссы, как «Соглашение Вассенаара», трещало по швам. Общественное мнение искало и находило необходимых козлов отпущения: «дармоедов» и «растратчиков», иностранцев и вообще сограждан, получающих пособия. Два известных телевизионных юмориста, прикинувшись представителями гаагского преступного мира, основали шутовскую Антипартию («партия для всех нидерландцев, которые больше не выносят Нидерландов») под такими лозунгами, как «Долой дебаты — все богаты!» и «Все вместе за наше собственное!». Но им пришлось спешно свернуть программу, когда они заметили, что их плоский популизм, задумывавшийся как насмешка над демагогией некоторых реально существующих партий, вдруг с пугающей быстротой стал популярен.

Мечты о Нидерландах в роли страны образцовой морали, способной указывать путь другим, вдребезги разбились в этот период о европейские реалии. Проект договора для основания в значительной мере федералистского Европейского союза, разработанный под председательством Нидерландов, 30 сентября 1991 года был отвергнут почти всеми другими государствами — членами ЕС. Проект пришлось переделать, от большинства высоких целей отказаться, чтобы 7 февраля 1992 года мог быть наконец подписан сильно ужатый Маастрихтский договор.

Международный престиж: Нидерландов особенно пострадал в связи с событиями в Боснии в июле 1995 года, когда в мусульманском анклаве Сребреница было убито почти 8 тысяч боснийских граждан. Снова идеализм и самодовольство нидерландцев столкнулись с суровой действительностью за пределами их собственного маленького мира, на этот раз с кровавыми последствиями. Нидерландские военнослужащие подразделения «голубых касок» должны были обеспечить безопасность 40 тысяч жителей в зоне защиты. Но их контингент численностью 600 человек — только часть боевого подразделения — был слишком мал для такого задания (он не располагал тяжелым вооружением; кроме того, сначала отсутствовала запрошенная поддержка с воздуха, а затем, после первой атаки бомбардировщиков на сербские танки, она была быстро прекращена, чтобы не поставить в опасное положение солдат «голубых касок», взятых сербами в заложники). Когда сербы захватили город, нидерландцам оставалось только бессильно наблюдать, как мужчин и юношей постарше разлучают с женами и детьми. Позже выяснилось, что почти все вывезенные мужчины-боснийцы подверглись уничтожению в прилегающих горах.

В то время как сербы готовили бойню, неумелый командир нидерландского батальона перед сербскими камерами чокался с генералом Радко Младичем. Спустя десять дней после трагедии он назвал генерала «профессионалом, который хорошо знает свое дело». Под заголовками типа «Тост за свободу» нидерландские газеты публиковали фотографии весело танцующих «миротворцев», которых сербы пригласили на прощальную вечеринку. Только семь лет спустя закончилось официальное расследование в Нидерландах. После опубликования его результатов тогдашний кабинет Кока ушел в отставку.

Грозящий палец вдовы Пеле еще долго оставался поднятым. Когда в 1993 году в Золингене[18] в результате поджога правыми экстремистами дома, заселенного турецкими иммигрантами, погибли две женщины и три девочки, радиостанция Хилферсюма организовала акцию протеста: более миллиона нидерландцев послали открытки с подписью «Я взбешен» федеральному канцлеру Колю. А в 2000 году многие высказывали осуждение королеве Беатрикс, которая провела зимний отпуск в Австрии Йорга Хайдера[19].

В 2004 году запылали мечети и в Нидерландах, а политика в отношении убежищ и иммиграции со стороны нидерландского правительства наверняка получила бы одобрение господина Хайдера.

10. Страна в поисках новых путей

«Была однажды страна, которая называла себя страной-поводырем. Сами люди, которые в ней жили, думали, что они показывают пример всему миру своей добродетельной жизнью, своим порядком и аккуратностью, своим богатством. Остальной мир тоже в это верил, иностранцы приезжали посмотреть, как эта страна со всем справляется, а затем появлялись восторженные или даже завистливые статьи. Но однажды попросил слова бойкий на язык человек, который объяснил, что страна-поводырь — это большой свинарник и что только тогда, когда он станет премьер-министром, можно будет навести настоящий порядок. Его убили. Затем почти треть населения проголосовала за его партию. Так к власти пришли люди, которых набрали в “Трехгрошовой опере”. Они также исчезли. Новая предводительница страны-поводыря проповедовала нормы и ценности. Впоследствии было больше проклятий, ругани, оскорблений, увечий, плевков и драк, чем за все время после иконоборчества. “Это наше право!” — кричали поводыри, убежденные в том, что именно сейчас они действительно сражаются за свободу…»

Так начинается притча, которой в июне 2006 года патриарх нидерландской журналистики Хенк Хофланд описал ситуацию, сложившуюся в стране. Он рассказывает далее, как в этом хаосе объявилась некая дама из Африки, которая вместе с известным борцом за свободу сделала фильм, призванный помочь мусульманским женщинам освободиться от угнетения. «Мы не знаем, насколько помогло это тем женщинам» и как был убит режиссер. «Снова последовал год большой неразберихи, а потом дама была вынуждена покинуть страну-поводыря, потому что четырнадцать лет назад, прибыв из Африки, она смошенничала. Снова неразбериха. Жители страны-поводыря полностью воспользовались своей свободой, чтобы еще больше ругаться, проклинать, оскорблять, уязвлять, плеваться и драться». Наконец, по старинному обычаю поводырей было найдено решение проблемы ярости обитателей ночлежек, но радетельница за свободу уже решила продолжить свою миссию в Америке. Ее сторонники осиротели.

Если продолжить притчу Хофланда, то понемногу все успокаивалось в стране-поводыре. Но тут другой борец за свободу, на сей раз из Лимбурга, сделал новый фильм, разоблачающий нетерпимость ислама, — его партия, по опросам, могла бы на ближайших выборах во Вторую палату получить 12 мест, как и «Зеленые левые». Снова во имя Просвещения и свободы слова вволю плевались, язвили и оскорбляли. Бойкая брабантская матрона, которая когда-то, будучи министром иммиграции и интеграции, хотела лишить африканскую даму гражданства в стране-поводыре, доросла между тем до разряда новой национальной героини. «Гордость за страну-поводыря» — называлась ее новая партия, уверенно претендовавшая, по опросам, по меньшей мере, на 20–25 мест — значительно больше, чем, по тем же опросам, могли бы иметь социал-демократы.

А центристское правительство, состоявшее из христианских демократов, социал-демократов и ортодоксальных кальвинистов, преимущественно солидных мужчин и женщин, под руководством чопорного зеландца со страхом и беспокойством ждали новых выборов.

Шесть лет нидерландской истории. То, что эпоха обеспечиваемого «колоннами» социального мира окончательно ушла в прошлое, со всей ясностью обнаружилось только на рубеже веков. Между 1994 и 2004 годами Нидерланды переживали относительно спокойный и благополучный период под правлением «большой» коалиции из социал-демократов, праволиберальной Народной партии за свободу и демократию и леволиберальной «Демократы 66». Оглядываясь назад, можно сказать, что это было затишье перед бурей. Едва ли когда-нибудь профили различных партий были такими неясными, как перед выборами в 2002 году. Избиратели, голосовавшие за левых и решившие проконсультироваться в Интернете с «Пульсом голосования», к своему удивлению, обнаружили, что по своим взглядам на общественно-политические проблемы и по взглядам на защиту окружающей среды они близки ортодоксальным кальвинистам из Христианского союза. В этом факте отразилось размывание границ, а также то, что у этих столь противоположных общественных групп было что-то общее; для обеих этические вопросы занимали приоритетное место.

Между тем на сцене появился новый политический герой — Пим Фортёйн, который апеллировал к националистическим чувствам и потребности в социальной справедливости и морали, предлагая своим избирателям коктейль из отчасти устаревших социал-демократических представлений и крайне провокационных правых взглядов, прежде всего на ислам и иммиграцию. Весьма неоднозначная фигура, не в последнюю очередь из-за своего нарциссизма и гедонистического образа жизни. Несмотря на негативное отношение к иммиграции, Фортёйн был большим любителем марокканских мальчиков — чего совершенно не скрывал. Смог бы он исполнять обязанности премьера хотя бы квартал — более чем сомнительно. Но все это ничего не меняло в том факте, что во взбаламученной стране тысячи узнавали в этом отщепенце своего. Он мобилизовал потенциал избирателей, который всегда игнорировали леворадикальные, леволиберальные и социал-демократические интеллектуалы, да и христианские демократы и праволиберальные политики старались его не замечать. Это был потенциал маленьких людей — ворчливых шоферов такси, обнищавших стариков, домохозяек, которые мучились в неблагополучных районах, — 20–30 процентов нидерландцев, которых можно было бы охарактеризовать как реакционных, разочарованных, брошенных на произвол судьбы.

Часть этого потенциала долгие годы пополняла ряды тех, кто не голосовал; другие за неимением альтернативы отдавали свои голоса правым либералам, которые всегда организовывали активные консервативно-популистские движения, или коммунистам. Их претензии к признанным партиям были отчасти справедливыми, а многие из них непосредственно сталкивались с теми негативными последствиями развития, на которые «благоразумная» нидерландская элита предпочитала закрывать глаза. Одной из острейших проблем являлся приток нескольких сотен тысяч иммигрантов прежде всего из сельских, традиционно исламских районов турецкой Анатолии и марокканских Рифских гор. Это была иммиграция, которая началась в 60-е годы в рамках временной и ограниченной трудовой миграции, а с 70-х (вследствие приезда родственников, брачной миграции) превратилась в небольшое переселение народов. Такой поток мигрантов из старого аграрного мира в современный городской мир и внутри одной страны создает большие проблемы, не говоря уже о том, что он захлестнул больше половины Европы, прежде чем добрался до постмодернистских Нидерландов. И не лишены основания упреки в адрес элиты, которая по своей слепоте не замечала возникающих отсюда проблем.

Короче, было бы ошибочно говорить, что нидерландская демократия испытала кризис именно тогда, когда в мае 2002 года воинственный активист защитников животных застрелил Пима Фортёйна; нет, кризис уже давно существовал, а эта смерть только драматически обострила его. С тех пор озлобленные дебаты стали определяющими в нидерландских медиа и политике. Доминировало меньшинство, но, как и в 60-е годы, очень шумное меньшинство, которым остальные нидерландцы, привыкшие к относительно умеренным и не слишком популистски настроенным политикам, едва ли могли ответить адекватно.

Удивляет то, что все это происходило на фоне экономической ситуации, которую с исторической точки зрения можно считать прямо-таки великолепной. В списке самых богатых стран мира — по показателям валового национального дохода на душу населения, — составленном Организацией экономического сотрудничества и развития, Нидерланды занимали в конце 2007 года восьмое место. Бернард Бот, в прошлом известный дипломат и бывший министр иностранных дел, однажды охарактеризовал Нидерланды как «среднюю державу карманного размера». При своих 16 миллионах населения страна создала удивительно много важнейших международных компаний. Нидерландские предприятия относятся к числу крупнейших инвесторов в экономику США — и наоборот. Экономика Нидерландов на редкость открытая, а по-другому и не может быть в такой относительно маленькой стране: более 60 процентов продукции предназначено для экспорта, почти 60 процентов товаров внутреннего потребления импортируется. Роттердамский порт — крупнейший в Европе, а после Сингапура и Шанхая — третий в мире.

Качество жизни высокое. В списке ООН наиболее благополучных стран по уровню доходов населения, продолжительности жизни и качеству медицинского обслуживания Нидерланды в течение многих лет входят в первую десятку из 177 стран. Со своим девятым местом они выглядят заметно лучше Бельгии (16-е место) и Германии (22-е место). У нидерландцев необычно много свободного времени. В США за год на работника в среднем приходится на 35 процентов больше рабочего времени, чем в Нидерландах, в других странах Европы тоже работают на 20 процентов больше нидерландцев. Разрыв в основном компенсируется за счет высокой производительности труда. По ВВП [на душу населения] страна занимает второе место в Европе, уровень безработицы в данный момент самый низкий на континенте.

Тем не менее опросы показывают недостаток уверенности в себе, нидерландское общество лихорадит. Хотя большинство нидерландцев, имея на то основания, очень довольны своим существованием, более двух третей населения считает, что политики не обладают нужными качествами, чтобы управлять страной, — данные, постоянно получаемые в результате изучения общественного мнения.

Если задается вопрос об идеальном обществе для Нидерландов, становится видным разногласие между элитой и «нормальным населением». Подавляющее большинство политической и общественной элиты считает необходимым развитие в направлении постмодернистского общества и свободного рынка согласно англосаксонской модели; в этом плане она ощущает поддержку Европейского союза. Предприятия, обеспечивающие общественные нужды, в последние годы быстрыми темпами приватизируются и даже, как одно из старейших и крупнейших банковских объединений ABN — AMRO, захватывается и растаскивается зарубежной группой, но нидерландское правительство не желает и пальцем пошевелить: рынок должен работать свободно. Таковы последствия открытой экономики. Однако подавляющее большинство нидерландских граждан мало привлекает такая система. Большие симпатии вызывают принципы построения общества, схожие со скандинавской моделью, — капитализм с серьезными социальными гарантиями.

И в политике отчетливо чувствуется это недовольство. Результаты выборов со времен Фортёйна причудливы и непредсказуемы. Классические политические разграничительные линии XX века перемешались и заменены новыми, потому что значение определенных противоречий, которые, конечно, существовали и раньше, вдруг усилилось: например, между консерваторами и прогрессистами, между космополитами и патриотами, а внутри этих групп — между индивидуалистами и теми, кто выдвигает на передний план принципы солидарности, как усиливающаяся левопопулистская Социалистическая партия.

Новые движения радикального антиисламского идеолога Герта Вилдерса и особенно новой популистской лидерши, бывшего министра интеграции и иммиграции от Народной партии за свободу и демократию Риты Фердонк очень привлекательны для той группы (потенциальных) избирателей, которых социологи и демоскопы характеризуют как «аутсайдеров». Это люди, которые вряд ли имеют религиозные или вообще идейные привязанности, на выборах часто меняют партию или не участвуют в них, питают неприязнь к иммигрантам, мало или совсем не участвуют добровольно в политических или общественных делах, но сами предъявляют очень высокие требования к государству и обществу. Их количество оценивается по меньшей мере в 4 миллиона человек — от одной четверти до одной трети населения Нидерландов. Одним словом, через несколько десятилетий это общество превратится из так называемого «общества высокого доверия» в некую общность, которая уже обнаруживает некоторые признаки «общества низкого доверия».

Конечно, разложение четких религиозных и идеологических ориентиров «колонн» имело далекоидущие последствия. В политике появилась возможность для возникновения феномена, уже давно известного другим европейским странам, — национал-популистской партии, которая объединяет вокруг себя многих «аутсайдеров». Массовая атака на элиты, которую удалось организовать Пиму Фортёйну, повторилась в 2005 году, когда была отвергнута европейская конституция. Конечно, здесь сыграла роль и пассивность тогдашнего правительства, а кроме того, недовольство якобы дорогим евро, критика недостатка демократии на общеевропейском уровне и усложненность самой конституции, которую многие восприняли как нечто невразумительное. Подобные массированные атаки будут повторяться в различных формах, пока не будет найден новый баланс. И это является одним из аспектов современного переходного времени. «Колонны» могут более или менее разрушиться, а элиты этих «колонн» и их последователи по-прежнему остаются во власти. Власть эта, хотя и солидно закрепленная, уже не так велика, и легитимность ее вызывает вопросы; все находится в движении.

И в других сферах распадалось то, что очень долго считалось само собой разумеющимся. Например, соотношение между общественным и частным секторами (а здесь было много всего — от кальвинистских школ и католических больниц до социал-демократических объединений по строительству жилья) в значительной степени регулировалось системой «колонн». Сегодня в этой области в Нидерландах, как и в некоторых странах бывшего Восточного блока, царит изрядный хаос со всеми сопутствующими эксцессами. Взаимоотношения между церковью и государством тоже должны быть определены по-новому. Нидерландские политические партии, но также граждане и власти предержащие заняты тем, чтобы определиться в своей позиции по отношению к миру без религиозных истин. Новые ориентиры возникают редко.

В столь запутанной ситуации у многих возникает соблазн вернуться к старым ценностям, будь то идеологическим или религиозным. Прежде всего из-за притока иммигрантов-мусульман понятие «религия» вновь обрело полную силу в политических дискуссиях в Нидерландах и, как совершенно правильно отмечает англо-нидерланский писатель Ян Бурума, Пим Фортёйн и многие из его сторонников сильно гневаются по данному поводу именно потому, что «они только что с трудом освободились от ограничений своей собственной религии». Схожий конфликт пронизывает и дискуссии о свободе слова; в то время как одни яростно защищают свободу выражать даже то, что может быть воспринято кем-то как оскорбление, другие требуют уважения к своим религиозным чувствам.

Таким образом, свободы, обретенные в 60-е и 70-е годы, сталкиваются с нормами и ценностями, которые, по мнению многих нидерландцев, вроде бы наконец остались далеко позади, если не принимать во внимание пространство, оставшееся за консервативным христианством. Речь здесь идет не только о конфликте между западными и мусульманскими ценностями, но также о столкновении светского и религиозного. Повсюду в Европе за последние полвека христианство утратило свое значение. Вследствие этого наша культура глубоко изменилась. По словам ранее упоминавшегося историка Кееса Фенса, «западная культура потеряла свою двухтысячелетнюю перспективу, перспективу, служившую связующим началом». Для такой страны, как Нидерланды, где общество до недавнего времени было пронизано религиозными нормами, ценностями и институтами, такое изменение имело еще более серьезные последствия, чем для других стран. Возможно, в данном отношении Нидерланды снова стали страной-поводырем, хотели они того или нет.

Наряду с разрушением системы «колонн» Нидерланды переживают еще одну радикальную социальную трансформацию: глобализацию и особенно процесс интернационализации больших городов. Если раньше существовал один большой город, Амстердам, и остальные десятки малых и средних провинциальных городов, в значительной степени определявших менталитет страны, то в XX веке развитие шло в направлении создания агломераций больших городов с высокой плотностью населения. Культура Рандстада, четырехугольника Амстердам — Утрехт — Роттердам — Гаага, все больше задает тон в СМИ и политике. В скором времени больше половины нидерландского населения будет жить в этой городской агломерации, называемой также Дельтаметрополией — третьей в Северо-западной Европе после Лондона и Парижа, но уже превосходящей Рурскую область. В списке наиболее глобализированных стран, составленном журналом «Форин полней», Нидерланды стоят на седьмом месте. Короче говоря, эта прежде довольно провинциальная страна — даже на первый взгляд в светском Амстердаме еще долго сохранялся дух провинции — быстрыми темпами открылась всему миру.

Рандстад, к которому относится также город-аэропорт Схипхол — а некоторые причисляют к нему еще и часть Северного Брабанта, — развивается, по терминологии американского путешественника и журналиста Роберта Каплана, в метрополь-комплекс, или метроплекс, вид мегагорода, который является частью международной сети городов и который под воздействием больших миграционных волн и самых современных технологий постепенно освобождается от традиционных национальных взаимосвязей. Такие метроплексы коммуницируют друг с другом напрямую, влияют друг на друга непосредственно, без каких-либо посреднических инстанций. Они в буквальном смысле слова космополитичны. Уже сегодня четверть жителей районов Амстердам-Центр и Амстердам-Юг состоит из иммигрантов из высокоиндустриальных стран. Разговорный язык булочника каждый год меняется.

В тесной связи с этим происходит третье революционное социальное изменение: многочисленная иммиграция из стран исламской культуры. Общественная дискуссия по поводу этих иммиграционных потоков, главным образом из Марокко и Турции, весной 2000 года получила сильный импульс после публикации эссе Пауля Шеффера «Мультикультурная драма», в котором этот публицист, придерживающийся социал-демократических взглядов, утверждал, что классическая нидерландская модель «колонн» и сопутствующие ей механизмы интеграции и пасификация не работали в отношении иммигрантов из мусульманских стран. Их интеграция угрожает потерпеть крах, предупреждал он. После 11 сентября 2001 года и терактов в Мадриде и Лондоне дискуссия все сильнее окрашивалась растущим во всем мире страхом перед исламским террором.

Это латентное напряжение достигло высшей точки, когда 2 ноября 2004 года всегда любивший провокации известный кинематографист Тео ван Гог — отпрыск известной семьи художников — среди бела дня на оживленной улице Амстердама был жестоко убит исламским фанатиком. Поводом послужил оскорбительно воспринятый некоторыми мусульманами короткометражный фильм «Покорность» — об угнетении и жестоком обращении с женщинами именем ислама, — который он снял за полдня по просьбе члена парламента от Народной партии за свободу и демократию Айаны Хирси Али и которым сам был недоволен, потому что, как он выразился, «не над чем было смеяться». Убийство вызвало, прежде всего в СМИ, моральную панику: предметом дискуссии стали не только убеждения определенных меньшинств, но и само пребывание этих меньшинств в Нидерландах.

Теперь — я пишу последние страницы этой краткой истории Нидерландов летом 2008 года — буря снова утихла. Острые, а нередко провокационные и оскорбительные дебаты заставили нидерландцев мусульманского происхождения размышлять и дискутировать в своей собственной среде прежде всего о взаимоотношениях между исламом и современностью. Но и большинство коренных нидерландцев, в свою очередь, не дали так просто сбить себя с толку. Оказалось, что давний идеал гражданства, к которому относится и готовность к приятию новых групп, по-прежнему очень жизнеспособен. Кроме того, ситуация почти везде ощутимо лучше, чем десять лет назад. Повсюду в социально неблагополучных районах проводится большая работа по решению возникающих проблем, особое внимание уделяется школьному образованию, и постепенно тон начинает задавать новое, «современное» поколение исламских иммигрантов.

Сако Мюстерд из Института столичных исследований при Университете Амстердама, один из самых авторитетных нидерландских экспертов в области интеграции иммигрантов, считает: «Конечно, еще и сегодня в некоторых городах и городских кварталах существуют большие проблемы в школах и с определенными возрастными группами, никто этого не будет отрицать. Но является ли это правилом или исключением? Вот в чем вопрос. И при ответе на этот вопрос, используя имеющиеся научные данные, можно набросать гораздо скорее позитивную, чем негативную картину относительно Нидерландов».

Таким образом, о какой-то «драме» вряд ли можно еще говорить, по крайней мере в том, что касается Нидерландов в целом. Несколько фактов. В данный момент в стране проживает более 800 тысяч мусульман, что составляет примерно 5 процентов населения. Утверждение, что страну «захлестнула волна» мусульман, нелепость: при настоящих обстоятельствах число мусульман к 2050 году будет равняться 8 процентам населения Нидерландов. При этом следует обратить внимание на то, что понятие «мусульманин» в статистике понимается очень широко и применяется ко всем иммигрантам из мусульманских стран и их потомкам. В действительности не более трети этого меньшинства является по-настоящему религиозно активной. Как и повсюду в Европе, «мусульманин» для многих людей — это в основном нечто теоретическое, чем явление, о котором можно фантазировать в свое удовольствие.

Другая ситуация в больших городах, а там особенно в определенных кварталах. Здесь доля иммигрантов в общем населении составляет не 5 или 10 процентов, а иногда 50 процентов и более. Однако существуют и большие различия: в Амстердаме положение, в общем, менее проблематично, чем в других трех крупных городах Рандстада. В Роттердаме ситуация самая сложная; Утрехт попадает в сводку новостей из-за одного района — Канален-Эйланда; в Роттердаме и Амстердаме сложности создают в первую очередь определенные группы юных турецких и марокканских иммигрантов; в Дордрехте, Тилбюрхе, Гауде и Арнхеме проблемы создает молодежь с Антильских островов и из Марокко.

Картина, таким образом, явно неоднозначная, да и цифры не подтверждают расхожих представлений. Из более чем 740 тысяч амстердамцев менее 120 тысяч родом из исламских стран. Подавляющая часть иммигрантов, более 250 тысяч, происходит из других регионов: из Суринама, с Антильских островов, из Германии, Великобритании, Соединенных Штатов, из стран бывшего Варшавского договора, из других стран Европы, Восточной Азии и прочих неисламских государств мира. Иммигрантов из индустриально развитых стран больше, чем, например, из Марокко: более 70 тысяч против более чем 60 тысяч. Действительно, Амстердам, как и Роттердам, быстро и основательно «деголландизируется». Но мы наблюдаем здесь возникновение не исламского города, а скорее космополитического «метроплекса», если использовать термин Роберта Каплана. Поговорите с нидерландскими школьниками или студентами, с теми, кому под тридцать или за тридцать, и вы убедитесь, что во многих этих группах уже вряд ли кого волнует вся эта дискуссия об интеграции. Почти никто больше не говорит здесь о мультикультурном обществе, для большинства из них это сама собой разумеющаяся данность, в которой они провели всю свою жизнь. Пусть не подарок, но и не трагедия.

По данным амстердамского Института столичных исследований, сегрегация незападноевропейских иммигрантов доказуемо снизилась, во всяком случае по сравнению с тем тревожным положением, которое существует в геттоподобных образованиях европейских и особенно американских городов. Здесь нигде не может идти речи о гетто в какой-либо форме. Концентрация иммигрантов турецкого происхождения в определенных местах Амстердама быстро уменьшается, что само по себе удивительно, учитывая то давление, которое в последние годы оказывалось на группы мусульманских иммигрантов. То же самое можно сказать о марокканцах, если не учитывать самое последнее поколение рожденных здесь детей. Эти благоприятные тенденции помимо всего прочего развиваются благодаря тому, что большинство социально неблагополучных районов в нидерландских городах находятся еще в относительно неплохом состоянии: в течение десятилетий высшим приоритетом для всех «колонн» было качественное строительство социального жилья, организованное системой товариществ.

Из данных социально-культурных исследований по Амстердаму можно сделать вывод, что и по брачному возрасту, и по количеству детей более молодые поколения «мусульманских» иммигрантов все больше приближаются к коренным нидерландцам. Прямо-таки поразительным является уменьшение количества детей: с более чем восьми у первого поколения до менее чем четырех — у второго. Средний уровень образования всей группы остается, по-видимому, слишком низким, потому что неграмотные поколения родителей и бабушек с дедушками тоже принимаются в расчет и снижают показатель. Но данные относительно молодых поколений говорят о том, что ситуация с образованием значительно улучшилась. Особенно впечатляет эмансипация марокканских девушек, когда нередко за одно поколение совершался скачок от неграмотности к университетскому образованию. На социальных картах более благополучных пригородов в последние годы появляются небольшие турецкие сообщества — признак того, что эти группы начинают проникать в обеспеченный средний слой.

Но и учитывая все вышесказанное, нельзя отрицать, что даже такая довольно хорошо налаженная интеграционная и эмансипационная машина, как Амстердам, в течение многих лет действительно сталкивалась с острыми проблемами. Особенно в одном аспекте Нидерланды десятилетиями значительно отличались от других стран, куда устремились иммигранты.

Джон Молленкопф, политолог, социолог и директор Центра изучения городов в Университете Сити в Нью-Йорке, провел в 1998 году обширное сравнительное исследование интеграции иммигрантов в Амстердаме и Нью-Йорке. Результаты получились ошеломительные. Средний иммигрант в Нью-Йорке спустя небольшой срок пребывания получал более выгодную работу и достигал более высокого социального положения, чем за более длительный период иммигранты с теми же предпосылками в Амстердаме. В Нью-Йорке дети иммигрантов через десять лет лучше учились и чаще получали высшее образование, чем в Амстердаме через двадцать пять лет. Уровень преступности среди определенных групп молодых иммигрантов здесь был заметно выше. Контактов между местными и вновь прибывшими значительно меньше. Как можно объяснить все это?

Джон Молленкопф полагает, что именно социальная организация Нидерландов стала причиной гораздо более медленной интеграции обширных групп иммигрантов. Работа по-прежнему является лучшим средством интеграции. Однако в отличие от США иммигрантов в Нидерландах не принуждали участвовать в трудовой жизни. Иначе говоря, в нидерландском социальном государстве на протяжении многих лет существовало слишком много возможностей уклоняться от работы, а тем самым и от интеграции.

Другой важной причиной различий, несомненно, было происхождение этих иммигрантов. Большое число мусульманских иммигрантов приезжало в Нидерланды из маленьких, нищих, придерживающихся архаических традиций деревенских общин на задворках Анатолии и в районе Рифских гор, часто они были неграмотными, не говорили ни на одном иностранном языке и первоначально привлекались сюда, чтобы на короткое время восполнить недостаток рабочей силы. Они не испытывали особой необходимости интегрироваться, ведь скоро нужно будет возвращаться домой.

Как-то я спросил нескольких студентов турецкого происхождения, когда их родители решили окончательно остаться жить в Нидерландах. Эти студенты родились и выросли в Нидерландах, и я полагал, что решение было принято где-то в начале 90-х годов. Оказалось — нет, всего лишь несколько лет назад. Не менее четверти века эти семьи прожили с «мифом об отложенном отъезде», как однажды была названа иллюзия о временной жизни на чужбине. Так считали, имея собственные основания, и приезжие, и нидерландцы, потому что и те и другие в общем-то не хотели всей этой иммиграции. Удержанию иллюзии, что иммиграция лишь преходящее явление, способствовала та атмосфера веселой толерантности, которая была хорошим тоном в широких кругах в 70-е и 80-е годы. Более того, и «жесткие меры», с помощью которых нидерландские политики позже хотели «решить» проблему, обосновывали тем же ошибочным представлением: иммиграции на самом деле быть не должно, особенно в таком современном «транзитном» обществе, как нидерландское. Мы просто-напросто насколько можно закроем наши границы. Только те относительно немногие коренные жители, кто регулярно сталкивался с едва интегрированными иммигрантами — их соседи, полицейские, социальные работники, два-три журналиста, — сознавали, что здесь тикала и продолжает тикать мина замедленного действия.

Таким образом, нидерландские проблемы, связанные с некоторой частью населения турецкого и марокканского происхождения, лежат главным образом в другой плоскости, чем религиозно-мировоззренческая, как предполагает упрощенное представление о противоположности ислама и Просвещения. Иногда они меньше, иногда больше, чем в таком искаженном изображении, и, конечно же, сложнее. Если все эти проблемы свести к религиозным и мировоззренческим вопросам, то выводы получаются следующие: иммигранты-мусульмане и их потомки должны принять некую разновидность просвещенного секуляризма, если хотят найти свое место в западном обществе. Если они этого не сделают — а этого можно ожидать, — то их, по сути дела, оставят за рамками интеграции. В таком городе, как Амстердам, это практически означало бы, что шестая часть жителей должна быть вычеркнута и исключена. Единственным мыслимым последствием была бы эскалация подспудной напряженности. Политика, фиксированная на религии, заводит в тупик. Как выразился патриарх амстердамской социологии, профессор Абрам де Сван: «Самое малоинтересное в наших исламистах — это ислам».

Дискуссии, которые велись в последние годы об иммиграции и интеграции много говорят, впрочем, и о самом нидерландском обществе, о наших надеждах, о доверии к самим себе и друг к другу и о противоположном: о страхе, который охватил прежде всего старшие поколения коренных жителей. Другой составляющей обманчивого автопортрета является представление — на нем основывается так называемая политика натурализации министра Риты Фердонк, — согласно которому нидерландское общество есть более или менее статичное образование, поэтому интеграция иммигрантов сравнима с добавлением новых цветов и ароматизаторов в медленно зреющий йогурт. Если субстанция аккуратно перемешивается и йогурт продолжает иметь вкус йогурта, то все в порядке. Если процесс идет по-другому, то возникают проблемы.

Это совершенно не соответствует действительности. Мы, нидерландцы, лжем самим себе, будто мы в сущности своей не меняемся, и будто только иностранцы заставляют нас идти на перемены. Недавно я разговаривал с режиссером, который должен был снимать фильм, где все происходит в Амстердаме 1979 года. Он безнадежно искал места для съемок и почти ничего не мог найти. «Костюмированный фильм из жизни XVIII века, — говорил он, — в данный момент проще снять, чем фильм, действие которого разворачивается в Амстердаме четверть века назад». Далее за этот короткий промежуток времени очень немногое осталось неизменным. Поэтому более реалистично рассматривать нынешнее нидерландское общество как движущийся поезд, на который как-то должны запрыгивать новые пассажиры — молодежь или новые иммигранты. Возможно далее, это поезд из волшебного мира Гарри Поттера, поезд, который на ходу непрерывно меняется.

Одна из исторических закономерностей, к которым мы, нидерландцы, снова должны будем привыкнуть, — а это непросто после долгой эпохи веры в прогресс — состоит в том, что дела могут пойти хуже, что иногда придется снова довольствоваться меньшим, что достижения могут сойти на нет и это не только временно, но на длительный срок. Отчасти нынешний кризис нидерландского общества является печалью по таким утратам.

У меня есть друг, с которым я много разговариваю о нидерландской культуре XVII века. Нам обоим это доставляет удовольствие: он специализируется на этом столетии как ученый-историк, а для меня оно невероятно интересно. Он обратил мое внимание на примечательный феномен: около 1780 года, спустя почти сто лет после Кунраада ван Бёнингена, каждый образованный амстердамец умел держать себя в обществе, безошибочно разбирался в скрытой символике живописи, включая религиозные реминисценции, и вообще в духовном горизонте амстердамской городской культуры XVII века. Полвека спустя, на два поколения позже, около 1830 года, эти знания были полностью утеряны. Золотой век превратился в полотно экрана для проецирования националистических вымыслов и в предмет напыщенного прославления. И только со второй половины XX века историки предпринимают трудную попытку реконструировать что-то из тогдашнего идейного богатства. Очень медленно ван Бёнинген возвращается к нам.

Я испытываю сильное ощущение, что мы тоже живем в эпоху, когда переданные нам представления о мире постепенно блекнут. Большую часть прошлого века господствующий менталитет нидерландцев определялся иудаистско-гуманистическо-христианской культурой, плодотворным сочетанием социализма и либерализма, имевшим свои корни в идейном богатстве Просвещения. Иначе говоря, он определялся старым гражданским идеалом, к которому относится и открытость по отношению к новым группам, — идеалом, который оформился к концу XVIII века, а затем на протяжении, по меньшей мере, двух веков являлся основой нидерландского общества.

Нидерландцы старшего поколения росли, врастая в эту культуру; более молодые поколения в той или иной мере признают ее ценности и символы, но можно ли будет сказать то же самое об их детях и внуках через полвека — большой вопрос. Уже теперь большинство нидерландцев считают, что не «Вильгельмус», национальный гимн, наилучшим образом выражает «нидерландское жизненное чувство», а футбольный хит «Мы любим Оранских» популярного певца Андре Хазеса. На подходе скорее эксклюзивный идеал гражданства, в котором размежевание и исключение играют большую роль.

«Через полвека многие люди из прошлого будут одинокими, — писал в этой связи Кеес Фене. — Да примет Господь их души».

И все мы, старые и новые нидерландцы, остаемся наследниками этих душ, их мечтаний и устремлений, их лицемерия и их мужества, их глупости и их величия, их благочестия и их усердия, их стремления к божественному порядку и страха закончить жизнь, как горящая солома.

Эту страну, немалая часть которой лежит на несколько метров ниже уровня моря, мы унаследовали от них, и дальнейшее физическое существование приморских провинций отнюдь не является само собой разумеющимся. Нидерланды — это что-то вроде Бангладеш. Богатая, высокоразвитая, современная, искушенная в защите побережья Бангладеш, но в принципе не менее подверженная опасности страна. Рандстад относится к тем мировым городским агломерациям, которые первыми столкнутся с последствиями повышения уровня моря и усиления штормов. Еще более вероятно, что реки будут регулярно выходить из берегов. Эксперты в области строительства гидротехнических сооружений и защиты побережья уже давно учитывают такие перспективы. В грядущие десятилетия будут предприняты мощные усилия, построены новые гигантские гидротехнические сооружения, на укрепление дамб ежегодно будут потрачены миллиарды. Возможно, некоторые участки земли, которые невозможно будет удержать, придется вернуть морю. Но широкая общественность, похоже, еще не осознала эти проблемы.

От них мы унаследовали кальвинизм и подвергшийся влиянию кальвинизма католицизм, иудейскую традицию чтения и размышления и своеобразное голландское Просвещение, а в придачу к нему еще этот вечный морализм, черствость и склонность забывать о форме ради содержания, но также — в качестве другой стороны медали — изрядную дозу трезвости и привычку «говорить все начистоту». Мы унаследовали от старых Нидерландов невероятное упорство, любовь к порядку и устойчивость, которыми отличается нидерландская гражданская культура; они ей свойственны и сегодня за всеми лишь поверхностно заливающими их истериями и бурлениями. Это общество обладает столь многими очевидными преимуществами, что подавляющая часть иммигрантов и их детей, несмотря на все проблемы, сознательно хотели бы связать с ним свою жизнь.

По своей сути Нидерланды всегда оставались республикой. Например, обратите внимание на различия в поведении и антураже между главой Нидерландов и главой Франции во время государственного визита. На сцену ступают от Франции — торжественно вышагивающий под звуки труб президент монархии, а от Нидерландов — иногда рассылающая приветствия королева республики.

По-прежнему у нас высоко ценится равенство. От начальников ожидают, что они оправдывают свое положение высокой компетентностью, проводится очень много совещаний, а коллективные решения считаются лучшими. И обхождение государства с гражданами не происходит без подмигиваний. Кто прибывает в аэропорт Схипхол, может увидеть веселый фильм, в котором таможенная служба предупреждает о штрафах и конфискациях за попытку провезти предметы без оплаты необходимой пошлины. Девиз таков: «Мы не можем сделать так, чтобы вам было приятнее, но можем сделать проще». Конечно, все это театр. Нидерландцы ни в коем случае не анархисты. Несмотря на все свое ворчание, они — в отличие, скажем, от итальянцев и жителей Восточной Европы — доверяют своему государству и прежде всего любят порядок и покой.

Во властной политике нидерландцы действуют все еще как любители — большая их часть даже не в состоянии мыслить в категориях насилия. В своей внешней политике страна почти слепо следует за США, как будто «холодная война» еще в разгаре. По-прежнему в парламенте не ведется дискуссия о том, почему и как Нидерланды участвуют в иракской войне, как будто здесь наложено табу. Нидерланды поставляют дельных военных для миротворческих сил; в этом отношении они относятся к самым надежным членам НАТО, но великими бойцами, как, например, британцы, они точно не являются. И когда их солдаты принимают участие в боевых операциях, — а это случается чаще, чем хотелось бы думать широкой общественности, — об этом обычно не звонят в колокола. С другой стороны, именно отсутствие претензий на власть у их страны, сложность государственного устройства и, конечно же, их купеческие традиции в ходе истории сделали из нидерландцев прекрасных переговорщиков и посредников — качества, которые в сегодняшней Европе ценятся на вес золота.

И наконец, от наших предшественников мы унаследовали также осторожные формы использования власти и поддержания порядка, которые сложились в относительно закрытых городах и предполагают толерантность и терпеливое вынесение того, что, по сути дела, запрещено. В малых закрытых сообществах они исполняли свое назначение, но в наше время европеизации и глобализации нам нужно будет отказаться от них, хотя бы частично. Вместе с открытостью приходит известное ужесточение.

В то же время прямо перед нашей дверью разворачивается важнейший европейский модернизационный процесс со времен Наполеона. В его контексте, возможно, и некоторые другие качества из того же наследства снова окажутся востребованными. Я думаю сейчас о парадоксальных феноменах «силы через слабость» и «порядка через хаос», а также о способности их выносить. Республика уже ко времени вдовы Пеле была, по сути дела, неким товариществом по сооружению дамб в большом масштабе. Йохан Хёйзинга говорит в этой связи о слабой центральной власти, которая зависела от общих интересов городских олигархий. Биография первого по-настоящему нидерландского государственного деятеля Йохана ван Олденбарневелта в этом отношении все еще поучительна. Дипломатический подвиг, который совершил этот блестящий политик, объединив семь восставших провинций в одну Республику соединенных провинций; нереальность этой конструкции, которая тем не менее функционировала в течение двух веков; неповоротливая, если не парализующая разновидность федерализма, которая использовалась при контактах между провинциями и, однако, привела к золотому веку; невероятная раздробленность, которая вопреки всем ожиданиям принесла с собой определенное единство, — все это примеры «силы через слабость» и «порядка через хаос».

Один из уроков истории Позднего Средневековья, писал британский историк Джорж Холмс, заключается в том, что упадок власти и богатства может высвобождать необычайную силу и творческий взлет. Он добавляет, что «области, где политическая раздробленность была наибольшей, например Тоскана, Низинные Земли и Рейнская земля, были, вероятно, самыми креативными».

Иногда Европа напоминает мне достопримечательную Нидерландскую республику больше, чем мне бы этого хотелось. Это богатое, сложное наследие.

Еще раз оглядываюсь вокруг.

«Вестерсингел 38, Лееуварден, Нидерланды, Европа, Земля, Млечный Путь, Вселенная…»

Спустя полвека я снова живу и работаю среди тех же зеленых равнин, где когда-то прошло мое детство, в той богатой штормами дельте, которые всегда будут оставаться моей страной. Вдали я вижу ту же католическую церковь из красного кирпича, которую я видел из спальни своих родителей. Это доставляет мне приятное чувство, хотя я и не знаю точно почему. В 2008 году я по-прежнему могу читать пейзаж вокруг меня, как книгу по истории: изгибы старых проток и лощин наносного ландшафта, маленькие терпы со стоящими на них домами, терпы побольше, на которых располагаются деревни, огромные холмы в тех местах, где морская вода поднимается особенно высоко. Имена деревень такие же древние: Фюнс, возможно, от латинского слова «фоне» — «источник». Леоне — вероятно, происходит от имени Леонидас, который предположительно жил здесь во II или в III веке. В то же время Нидерланды продолжают спешить вперед, и их ландшафт тоже, всегда что-то создается новое, что-то подправляется. Это происходит так быстро, что захватывает дыхание.

Когда в 960 году исландский викинг Эгил путешествовал по этим землям (его заметки — уникальное свидетельство из той туманной эпохи), он увидел плоскую страну, прорезанную канавами, полными воды, с помощью которых отмечались границы пашен и пастбищ. Жители привычно переходят канавы по доскам, отмечает он. Так эта страна выглядела в течение столетий, и до конца XX века это все еще было привычной картиной.

Кто хочет еще увидеть изначальный ландшафт Низинных Земель, должен поторопиться. Прошлой осенью на земле моих соседей вдруг появились огромные землеройные машины. Современное сельское хозяйство требовало новых полей, ровных, как бильярдный стол, и канавы одна за другой были зарыты, мягко изогнутые пастбища выровнены, исчезли древние дренажные системы — плод векового рытья и возни на этой голой наносной земле. Исчез старый пруд, служивший водопоем для скота, который был здесь с тех пор, как люди себя помнят. Исчезли вдруг и пологий холм, и прямоугольная канава, по которым можно было догадаться, что на этом месте располагался маленький терп. Исчезло извилистое русло, бывшее, вероятно, ручьем еще в те времена, когда Плиний Старший наблюдал здесь «необозримую равнину», которую два раза в день заливает море, — ни вода, ни земля. «Судьба щадит некоторых, чтобы наказать их…» Две тысячи лет было так, а за одну неделю ничего уже не осталось.

Но когда темными зимними ночами бушуют штормы, фермы по-прежнему превращаются в острова посреди дикого зеленого моря; когда снаружи беснуется дождь, внутри так же тепло, как в старинных жилищах на терпах. И та же деревенская церковь на невысоком холме; вокруг нее мертвые, а дальше живые.

А летом есть это небо, неописуемо нежные краски Рёйсдала, оттенки синего, розового и серого, которыми сам Господь каждый вечер расцвечивает небеса, и необычный свет, — и это в наших Низинных Землях на все времена.

«Через полвека многие люди из прошлого будут одинокими. Да примет Господь их души…»

Конечно, Нидерланды изменяются. Но они не исчезают.

Приложение

Хронологическая таблица

От 12 000 лет до н.э. — Охотники и собиратели блуждают по негостеприимным болотам и дельте рек на северо-западе Средней Европы. Примерно 5300 лет до н.э. первые земледельцы поселились в южной части будущей провинции Лимбург, а позднее также в районе Дрента и в других местах.

12 г. до н.э. — Батавы и кананефаты включены в состав Римской империи.

9 г. н.э. — Восстание в германских землях; римляне отброшены после поражения в Тевтобургском лесу.

69 г. — Батавы поднимают мятеж против римлян.

406 г. — Германцы переходят границу вдоль Рейна; последние римляне покидают Низинные Земли; начинается эпоха Великого переселения народов и сильного снижения численности населения, предположительно, вследствие наводнений и/или эпидемий.

Ок. 600 г. — Основание Дорестада на развилке Рейна и Лака; примерно до 900 г. одно из важнейших торговых поселений на северо-западе Европы.

754 г. — Епископ и миссионер Бонифаций убит вблизи Доккума язычниками-фризами.

800 г. — Карл Великий коронован в Риме императором; введение феодальной системы.

Ок. 1100 г. — Начало обширной постройки дамб.

1275 г. — В одном документе, где речь идет об освобождении от пошлины, впервые упомянуто название Амстердам; в XIII и XIV веках происходит быстрое строительство городов, прежде всего вдоль реки Эссел и на юге Низинных Земель.

1421 г. — «Наводнение святой Елизаветы»; вся местность у Дордрехта скрылась под водой, как и зеландский город Раймерсваал.

1464 г. — Первое собрание главных сословий Бургундии, начало нидерландского народного представительства.

1477 г. — Благодаря браку Марии Бургундской, дочери Карла Смелого, с Максимилианом Габсбургским Низинные Земли стали частью Габсбургской империи.

1548 г. — Бургундский крейс; Карл V Бургундский предоставляет своим нидерландским областям самостоятельность, благодаря чему в первый раз более или менее установилась восточная граница Низинных Земель.

Ок. 1550 г. — В Низинных Землях постепенно распространяется кальвинизм.

1555 г. — Воспитанный в Испании Филипп II наследует трон своего отца Карла V. Он твердо решил искоренить распространяющийся протестантизм.

1566 г. — Так называемый «год чудес»; большая группа дворян обратилась с просьбой ослабить преследования за веру; появилось название «гёзы»; кальвинисты организуют всюду массово посещаемые богослужения на открытом воздухе; иконоборческие погромы в церквах и монастырях.

1567 г. — Экспедиционная армия Филиппа II жестоко подавляет революционное движение; видные фигуры были казнены; началась война за независимость, продолжавшаяся более 18 лет.

1570 г. — По меньшей мере, 25 тысяч человек пали жертвой «наводнения Всех Святых».

1572 г. — Овладение торговым городом Ден Брил, первый успех мятежных гёзов под руководством Вильгельма Оранского; представители двенадцати мятежных городов собрались в Дордрехте на первое свободное, не князьями созванное собрание голландских городов.

1579 г. — Утрехтская уния, Атрехтская уния. Семь северных провинций объединились в Утрехте для совместной борьбы против испанских войск; южные территории примирились в Аррасе с Филиппом II; тем самым было заложена мина для последующего разрыва между Бельгией и Нидерландами; текст акта о создании Утрехтского союза рассматривают как «конституцию» северонидерландской республики.

1581 г. — «Plakkaat van Verlatinghe» («Акт об отделении»), в котором северные провинции объявили, что они больше не признают Филиппа II как своего правителя; в 1776 году этот текст будет вдохновлять авторов американской Декларации независимости.

1584 г. — Убит Вильгельм Оранский.

1585 г. — Пал Антверпен.

1602 г. — Основание Объединенной Ост-Индской компании.

1609–1621 гг. — 12-летнее перемирие между Республикой и Испанией.

1613–1620 гг. — Проложена первая половина пояса амстердамского судоходного канала.

1618/1619 г. — Дордрехтским синодом определена «истинная религия» для Республики; завершение авторизованного и надежного перевода Библии, который стал стандартом для нидерландского языка; религиозное и политическое напряжение обостряется; «создатель» Республики, Йохан ван Олденбарневелт, казнен якобы за государственную измену.

1619 г. — Ян Питерзоон Кун основывает Батавию на развалинах разрушенного им яванского укрепления Джакарта.

1621 г. — Основание Вест-Индской компании, которая специализировалась на (рабо)торговле с Северной и Южной Америкой.

1642 г. — Рембрандт завершает «Ночной дозор».

1648 г. — Вестфальский мир, конец Восьмидесятилетней войны; признание Республики семи соединенных провинций как суверенного государства.

1652–1654, 1665–1667 гг. — Морская война с Англией.

1672 г. — «Злосчастный год». Франция, Англия и епископ Мюнстера одновременно нападают на Республику. Статхаудеру Вильгельму III с трудом удается спасти Республику.

1688 г. — «Славная революция». Вильгельм III оттесняет от трона — в союзе с вигами и тори — своего слишком католического тестя и вместо него становится королем; как «король Вильгельм» ведет различные войны против Франции.

1747 г. — Война за Австрийское наследство; французские войска вступают в Республику; происходит ряд народных восстаний.

1781 г. — Публикация памфлета «К народу Нидерландов», автором которого был аристократ Ян Дерк ван дер Капеллен; во время Четвертой английской морской войны стало понятно, как ослабела Республика; сопротивление по отношению к традиционным регентам и оранжистам нарастает; под влиянием идей Просвещения возникает движение «патриотов» и «батавов».

1795 г. — Нидерланды «освобождены» армией «патриотов» и французов; провозглашение Батавской республики; статхаудер и его семья отплывают в Англию.

1798 г. — Батавское «Государственное уложение», первая в качестве таковой составленная нидерландская конституция; упразднение гильдий и других традиционных институтов; введение точного разделения между государством и церковью; уравнение всех социальных групп и религий при назначении на политические должности; с этого времени Нидерланды больше не сумма провинций и территорий, но единое государство с центральным правительством в Гааге и с Амстердамом в качестве столицы.

1800 г. — Роспуск Объединенной Ост-Индской компании.

1806–1810 гг. — Введение монархии. Батавская республика сменяется Королевством Голландия, во главе которого стоит Людовик Наполеон, брат Наполеона Бонапарта.

1810 г. — Королевство Голландия аннексировано Францией.

1813 г. — Время Франции заканчивается после поражения Наполеона в Битве народов под Лейпцигом; Вильгельм I, сын последнего статхаудера, в качестве суверенного правителя возвращается в Нидерланды.

1815 г. — На Венском конгрессе Нидерланды и Бельгия соединены в Объединенное королевство Нидерландов; глава государства — Вильгельм I; введение монархического и центрального правления.

1825–1830 гг. — На Яве происходит восстание против нидерландского угнетения; 200 тысяч убитых.

1830 г. — Бельгия вновь отделяется от Объединенного королевства.

1848 г. — Новая конституция, конец монархического господства; король «неприкосновенен», министры ответственны; начало парламентской демократии.

1860 г. — Выходит в свет роман Мультатули «Макс Хавелаар» и вызывает ожесточенную дискуссию о нидерландской колониальной политике,

1873–1904 гг. — Колониальная война за покорение султаната. Ачех; многочисленные кровавые походы против мятежников на Суматре.

1879 г. — Основание Абрахамом Кёйпером Антиреволюционной партии, первой политической партии в Нидерландах.

1914 г. — Разразилась Первая мировая война; Нидерланды провели мобилизацию, но оставались нейтральными.

1917 г. — «Великий гражданский мир» социалистов, конфессионалов и либералов; введение всеобщего избирательного права для мужчин (в 1919 г. и для женщин), частные (конфессиональные) школы также финансируются теперь государством.

1918 г. — Окончание Первой мировой войны; провал попытки свержения власти со стороны лидера социал-демократов Питера Еллеса Трулстры.

1932 г. — Завершение создания огораживающей дамбы, которая сделала залив Зёйдерзее внутренним морем.

1940 г. — Вступление немецких войск; Роттердам подвергнут бомбардировке; королева и правительство отплыли в Англию и образовали в Лондоне правительство в изгнании.

1941 г. — Февральская забастовка против антиеврейских мер, предпринятых оккупантами.

1942 г. — Нидерландская Индия оккупирована Японией; около 100 тысяч нидерландцев интернированы; начало преследования евреев в Нидерландах.

1944 г. — Освобождены Южные Нидерланды; союзнические воздушно-десантные мероприятия у Арнхема потерпели провал; ожесточенные бои за устье Шельды; союзническое наступление остановилось; «голодная зима» в западных провинциях Нидерландов.

1945 г. — Германия и Япония капитулировали.

1947 г. — Экстренный закон об обеспечении в старости, первый шаг на пути создания всеохватывающей социальной системы, которая была реализована в 50-е и 60-е годы.

1947–1949 гг. — «Полицейские акции» против односторонне провозглашенной Индонезийской Республики.

1948 г. — Основание таможенного союза Бенилюкс; между Бельгией, Нидерландами и Люксембургом отменены ввозные пошлины; таможенный союз — предшественник Европейских сообществ и Европейского союза, к первым членам которых Нидерланды принадлежат уже с момента основания Европейского объединения угля и стали (ЕОУС).

1949 г. — Индонезии предоставлена независимость. Широкая репатриация из так называемых Индийских Нидерландов.

1953 г. — Катастрофическое наводнение, вызванное штормовым нагоном воды; прорваны бесчисленные плотины в Зеландии, а также в отдельных частях Южной Голландии и Брабанта; в 1957 году правительство приняло решение о реализации так называемого «плана Дельта»: огромный комплекс из плотин и частично механически запирающихся дамб должен сделать в будущем подобные катастрофы невозможными.

1962 г. — Предоставлена независимость западной половине острова Новая Гвинея — последней области нидерландской колониальной империи в Ост-Индии.

1964–1969 гг. — Заключены соглашения, в частности, с Турцией и Марокко, которые должны привлечь в страну гастарбайтеров; когда в 70-е годы было разрешено воссоединение семей, эти договоры привели к широкому притоку новых жителей-иммигранов — прежде всего из Анатолии и района Рифских гор, — которые расселились в больших нидерландских городах.

1965 г. — Первое издание журнала «Provo».

1966 г. — «Ночь Шмелцера»: первый политический надлом внутри «системы колонн».

1973 г.— Нефтяной кризис; крупнейшие нефтедобывающие страны перекрыли для Нидерландов, которые поддержали Израиль, нефтяной кран. Премьер-министр Йооп ден Эйл сказал: «По-видимому, мир уже никогда не будет больше таким, каким он был до нефтяного кризиса».

1975 г. — Суринам становится независимым.

1975–1977 гг. — Молуккские террористы берут заложников в поездах и в одной школе.

1991 г. — Премьер-министр Любберс объявляет в одной из своих речей, что Нидерланды «больны»; почти миллион человек живут на пенсию по инвалидности; начало санации социальной системы.

1995 г. — Сребреница: в то время как нидерландские миротворческие силы вынуждены были бессильно наблюдать за происходящим, в боснийском анклаве были убиты почти 8 тысяч мужчин, — самая большая бойня в Европе с конца Второй мировой войны.

2002 г. — Отмена национальной валюты (гульдена) и введение евро; Пим Фортёйн, быстро растущий популистский политик, незадолго до парламентских выборов застрелен одним из активистов по охране окружающей среды.

2004 г. — Тео ван Гог, неординарный кинорежиссер, убит мусульманским экстремистом; последовал период большого беспокойства и политической нестабильности; прежде всего ожесточенно дискутировались положение и позиция мусульманских иммигрантов; три большие протестантские церкви (Нидерландская реформатская церковь, Реформатские церкви и Евангелическая Лютеранская церковь), которые на протяжении веков боролись друг с другом, объединились в одно церковное сообщество — Протестантскую церковь Нидерландов.

2005 г. — Вместе с Францией Нидерланды отклонили на всенародном опросе проект европейской конституции.

2010 г. — Распался четвертый кабинет министров Яна Петера Балкененде, возглавлявшего правительство с 2002 г. Премьер-министром стал Марк Рютте (Народная партия за свободу и демократию).

Карты

Утрехтская уния 1579 г.

Земли, отвоеванные у моря

Современные Нидерланды (карта-схема)

Литература

Bank, Jan / van Buuren, Maarten. 1900. Hoogtij van burgerlijke cultuur. Den Haag, 2000.

Bijl, Rob, u.a. Sociale Staat van Nederland 2007. Rapport Sociaal-Cultureel Planbureau. Den Haag, 2007.

Bleich, Anet. Joop den Uyl, 1919–1987. Dromer en doordouwer. Amsterdam, 2008.

Buruma, Ian. Die Grenzen der Toleranz. Der Mord an Theo van Gogh. München, 2007.

Capellen tot den Pol, Joan Derk van der. Aan het Volk van Nederland. Ostende, 1781.

Davies, George Christopher. On Dutch Waterways. The Cruise of the SS Atalanta on the Rivers and Canals of Holland & the North of Belgium. London, 1886.

Deursen, Arie Theodorus van. De last van veel geluk. De geschiedenis van Nederland 1555–1702. Amsterdam, 2004.

Fens, Kees. Het geluk van de brug. Amsterdam, 2008.

Frijhoff, Willen / Spies, Marijke. 1650. Hard-won Unity. Assen, 2004.

Gibbon, Edward. Verfall und Untergang des Romischen Imperiums. Bis zum Ende des Reiches im Westen. Aus dem Englischen von Michael Walter. CD-ROM, Berlin, 2007.

Goncourt, Edmond und Jules de. Tagebucher. Frankfurt am Main, 1996.

Groen, Rosa. Met lans en ganzenveer. Bernardino de Mendoza (1540–1604), Spaans ruiterkapitein en diplomaat over militaire zaken in de vroege Nederlandse Opstand (1567–1577). Masterscriptie Universiteit van Amsterdam, 2007.

Hartog, Jan de. Herinneringen aan mijn moeder. Amsterdam, 2008.

Heere, Peter H. De Eerebegraatplaats te Bloemendaal. Bloemendaal, 2005.

Hellema, Duco. Buitenlandse politiek van Nederland. De Nederlandse rol in de wereldpolitiek. Utrecht, 2006.

Holmes, George. Europe: Hierarchy and Revolt, 1320–1450. Oxford, 2000.

Horst, Han van der. De lage hemel. Nederland en de Nederlanders verklaard. Schiedam, 1996.

Horst, Han van der. Nederland. De Vaderlandse geschiedenis van de pre-historie tot nu. Amsterdam, 2007.

Huizinga, Johan. Herbst des Mittelalters. Studien fiber Lebens- und Geistesformen des 14. und 15. Jahrhunderts in Frankreich und in den Niederlanden. Stuttgart, 2006. [Рус. пер.: Хёйзинга Йохан. Осень Средневековвя. Исследование форм жизненного уклада и форм мышления в XIV и XV веках во Франции и Нидерландах / Пер. с нидерл. Д.В. Сильвестрова; Вступ. ст. А.В. Михайлова; Коммент. Д.Э. Харитоновича; Отв. ред. С.О. Аверинцев. М.: Наука, 1988 («Памятники исторической мысли»).]

Huizinga, Johan. Hollandische Kultur im siebzehnten Jahrhundert. München, 2007. [Рус. пер.: Хёйзинга Йохан. Культура Нидерландов в XVII веке // Хёйзинга Йохан. Культура Нидерландов в XVII веке. Эразм. Избранные письма. Рисунки / Сост., пер. с нидерл. и предисл. Д. Сильвестрова; Коммент. Д. Харитоновича. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2009.]

Huxley, Aldous. Along the Road. Notes and Essays of a Tourist. London, 1974.

Israel, Jonathan. The Dutch Republic. Its Rise, Greatness and Fall 1477–1806. Oxford, 1995.

Israel, Jonathan. Radical Enlightenment. Philosophy and the Making of Modernity 1650–1750. Oxford, 2001.

Jong, Louis de. Het Koninkrijk der Nederlanden in de Tweede Wereldoorlog. Den Haag, 1969–1988.

Kennedy, James Carleton. Nieuw Babylon in aanbouw. Nederland in de jaren zestig. Amsterdam, 1995.

Kloek, Joost / Mijnhardt, Wijnand. 1800. Blueprints for a National Community. Assen, 2004.

Knapen, Ben. Nederland en omstreken. Opstellen over desorientatie en democratie. Amsterdam, 1995.

Konrdd, Gyorgy. Amsterdam. Amsterdam, 1999.

Kossmann, Ernst. De Lage Landen 1780–1980. Twee eeuwen Nederland en Belgie. Amsterdam, 1986.

Kuitenbrouwer, Maarten. De ontdekking van de Derde Wereld. Beeldvorming en beleid in Nederland 1950–1990. Den Haag, 1994.

Lennep, Jacob van. Lopen met Van Lennep. Dagboek van zijn voetreis door Nederland. Hg. v. Marita Mathijsen und Geert Mak. Amsterdam, 2000.

Louwe Kooijmans, Leendert Pietei (Hg.). Nederland in de prehistorie. Amsterdam, 2005.

Мак, Geert. Amsterdam. Biographie einer Stadt. Berlin, 1997.

Мак, Geert. Das Jahrhundert meines Vaters. Berlin, 2003.

Мак, Geert. In Europa. Eine Reise durch das 20. Jahrhundert. Berlin, 2005.

Mendoza, Bernardino de. Comentarios de Don Bernardino de Mendoca, de lo sucedido en las Guerras de los Payses baxos, desde el Ano de 1567 hasta elde 1577. Madrid, 1592.

Mollenkopf, John. Assimilating immigrants in Amsterdam. A perspective from New York // Deben, Leon u.a. (Hg.) Understanding Amsterdam. Essays on Economic Vitality, City Life & Urban Form. Amsterdam, 2000.

Oostrom, Frits van. Stemmen op schrift. Geschiedenis van de Nederlandse literatuur vanaf het begin tot 1300. Amsterdam, 2006.

Parker, Geoffrey. Der Aufstand der Niederlande. Von der Herrschaft der Spanier zur Grundung der Niederlandischen Republik, 1549–1609. Munchen, 1979.

Paulus, Diaconus. Geschichte der Langobarden (Historia Langobardorum). Hg. von Alexander Heine, ubersetzt von Otto Abel. Essen/Stuttgart, 1986.

Pleij, Herman. De herontdekking van Nederland. Amsterdam, 2003.

Pleij, Herman. Erasmus en het poldermodel. Amsterdam, 2005.

Plinius Secundus, Cajus. Naturgeschichte. Aus dem Lateinischen von Christian Friedrich Lebrecht Starck, uberarbeitet und hg. v. Max Ernst Dietrich Lebrecht Starck. Darmstadt, 1968 (Reprint der 1. Auf., Bremen, 1853).

Prak, Maarten. The Dutch Republic in the seventeenth century. The Golden Age. Cambridge, 2005.

Price, John L. Dutch Society 1588–1713. Harlow, 2000.

Schama, Simon. Patriots and Liberators. The Revolution in the Netherlands 1780–1813. New York, 1977.

Schama, Simon. UberfluP und schoner Schein. Zur Kultur der Niederlande im Goldenen Zeitalter. Munchen, 1988.

Schama, Simon. Der Traum von der Wildnis. Natur als Imagination. Munchen, 1996.

Scheffer, Paul. Die Eingewanderten. Toleranz in einer grenzenlosen Welt. Munchen, 2008.

Schuyt, Kees / Taverne, Ed. 1950: Welvaart in zwart-wit. De Nederlandse wederopbouw in 12 beelden. Den Haag, 2000.

Sociaal en Cultureel Planbureau: Moslims in Nederland. Over diversiteit en verandering in de religieuze orientatie van moslims in Nederland. Den Haag, 2004.

Sterre, Jan Pieter van der (Hg.). Voltaire en de Republiek. Teksten van Voltaire over Holland en Hollanders. Amsterdam, 2006.

Stipriaan, Rene. Het Voile Leven. Nederlandse literatuur en cultuur ten tijde van de Republiek. Amsterdam, 2002.

Tacitus. Germania // Hermann Joachim (Hg.). Griechische und lateinische Quellen zur Fruhgeschichte Mitteleuropas bis zu Mitte des 1. Jahrtausends u. Z. Bd. 2. Aus dem Lateinischen von Gerhard Perl. Berlin, 1990.

Taverne, Ed. In 't land van belofte: in de nieue stadt. Ideaal en werke-lijkheid van de stadsuitleg in de Republiek 1580–1680. Maarssen, 1978.

VelleiusPaterculus. Historia Romana/Romische Geschichte. Ubersetztundhg. v. Marion Giebel. Stuttgart, 2004.

Wetenschappelijke Raad voor het Regeringsbeleid: Dynamiek in islami-tisch activisme. Aanknopmgspunten voor democratisering en mensenrechten. Amsterdam, 2006.

Wetenschappelijke Raad voor het Regeringsbeleid: Vertrouwen in de Buurt. Amsterdam, 2005.

Woud, Auke van der. Het lege land. De ruimtelijke orde van Nederland 1798–1848. Amsterdam, 1998.

Woud, Auke van der. Een nieuwe wereld. Het ontstaan van het moderne Nederland. Amsterdam, 2006.

Zahn, Ernest. Das unbekannte Holland. Regenten, Rebellen und Refor-matoren. Berlin, 1984.

Об авторе

Геерт Мак (Geert Mak) — нидерландский журналист и историк, родился в 1946 г. По образованию — юрист и социолог. Много лет работал редактором и корреспондентом ведущих печатных и электронных изданий — еженедельника «Де Гроене амстердаммер», ежедневной газеты «Ханделсблат» и телевизионной и радиовещательной компании VRPO. Первая книга Мака «Амстердамская мечта» («Amsterdam Dream») была посвящена проблемам города и вышла в свет в 1985 г. С тех пор им написано почти два десятка книг. Блестящий стиль опытного журналиста, глубокое знание и понимание истории своей страны сделали его имя невероятно популярным. Настоящую славу ему принесли книги «Амстердам: краткая история города» («Een kleine geschiedenis van Amsterdam», 1992), «Век моего отца» («De eeuwvan mijnvader», 1999), «В Европе» («In Europa», 2004). Их тиражи достигли нескольких сотен тысяч экземпляров. Нидерландские школьники изучают прошлое своей страны по учебнику, написанному Геертом Маком в соавторстве с двумя другими историками.

Книги Геерта Мака переведены на десятки языков мира, а сам автор удостоен многих национальных и зарубежных литературных премий, в том числе Henriette Roland Hoist Prize, NS Public Prize (дважды), Leipziger Buchpreis zur Europaische Verstdndigung. Город Амстердам наградил своего историографа престижной IJ Award. Мак дважды удостаивался на родине почетного звания «Историк года», а во Франции его наградили орденом Почетного легиона за личный вклад в процесс общеевропейского единства. Подробнее об авторе можно узнать на его сайте: www.geertmak.nl.

На русский язык книги Геерта Мака до сих не переводились.

* * *

На первой сторонке переплета:

Город Амерсфорт, вид на церковную Башню богоматери (Длинный Ян, 1444–1470 гг.).

Высота башни 98,33 м. С 1885 г. и до начала 1960-х гг. башня служила начальной точкой отсчета так называемой голландской системы координат.

Церковь, к которой относилась башня, была взорвана в XVIII в.

Примечания

1

Буна — поперечная дамба, выдвинутая от берега в русло реки. — Здесь и далее примечания редактора.

2

Букв, до письма; опередившие время (фр.).

3

Статхаудер, стадхаудер (голл. stadhouder, от stad — место, город и houder — обладатель, держатель) — наместник государя из Бургундской, а затем Габсбургской династий в Нидерландах в XV–XVI вв.; после обретения независимости — глава исполнительной власти в Республике соединенных провинций (до конца XVIII в.).

4

Первый любовник (фр.).

5

«Да ведь это же нищие!» (фр.).

6

Капер (от голл. kapen — разбойничать на море); каперство — захват судами частных лиц коммерческих неприятельских судов и судов нейтральных стран, перевозящих грузы в пользу враждебной стороны.

7

Традиционное написание этой фамилии у нас — Гюйгенс.

8

Торговец разумный (лат.).

9

Фут (от англ. foot) — ступня ноги) — единица длины, равная 0,3048 м.

10

См. историческую работу Вольтера «Век Людовика XIV» (гл. 9).

11

Дело общества, дело людей (лат.).

12

Общественный договор, статус, граждане (фр.).

13

«Да здравствует свобода!» (фр.).

14

Так! (лат.).

15

Национал-социалистическая рабочая партия Германии.

16

«Изумрудный пояс» — Индонезийский архипелаг.

17

Жители острова Амбон (Молуккские острова, Индонезия).

18

Город в Германии.

19

Хайдер Йорг (Haider Jorg) (1950–2008) — австрийский ультраправый политик (Австрийская партия Свободы), чей политический успех вызвал бойкот Австрии со стороны 14 стран ЕС в 2000 году.

Content

Геерт Мак
НИДЕРЛАНДЫ.
КАПРИЗ ИСТОРИИ

Пролог

1. Ветер

2. Вода и город

3. Восстание

4. Как горящая солома

5. Маленький мир вдовы Пелс

6. Спиной к континенту

7. Страх и мир

8. Фолендам в войну

9. Золотое двадцатипятилетие

10. Страна в поисках новых путей

Приложение

Хронологическая таблица

Карты

Литература

Примечания