РУДОЛЬФ ШТАЙНЕР

ХРИСТОС И ДУХОВНЫЙ МИР

GA 149

ИЗ ПОИСКОВ СВЯТОГО ГРААЛЯ Шесть лекций, прочитанных в Лейпциге с 28 декабря 1913 по 2 января 1914 года

ПЕРВАЯ ЛЕКЦИЯ

Лейпциг, 28 декабря 1913 г.

Для многих душ, которые в ваше время склонны принять то, что говорит теософия, необходимо выяснить некоторые противоречия, которые могут возникнуть. Одно противоречие может в особенности встать перед теми душами, которые способны серьезно воспринять воспоминания такого праздничного времени, которое связано с Рождеством и началом нового года. Нам надо остановиться только на одной мысли, и она немедленно с одной стороны прольет свет, а с другой успокоительно привлечет наше внимание к тому, как противоречия и трудности должны мощно предстать перед душой, которая правильным образом хочет принять ваши теософические познания о человеке и развитии вселенной.

Ведь к этим познаниям относится и познание Христа, самого основного и значительного Импульса, возникшего в начале развития земного времени, Христова Импульса. Перед нами, вероятно, часто возникает вопрос: почему наше время может надеяться проникнуть в ход мирового развития путем углубленных теософических познаний лучше, интенсивнее для понимания Христова Импульса, чем в то время, когда жили современники Мистерии Голгофы? Можно бы спросить: разве им не было значительно легче проникнуть в тайну, связанную с этой Мистерией для развития человечества, чем нашему времени, столь далеко от нее отстоящему? Это могло бы стать тягостным вопросом для тех, кто желает теперь следовать теософскому пониманию Христа. Разрешения этого вопроса можно достигнуть только, если мы представим себе всю духовную ситуацию, которая окружала Человечество того времени, с которого мы начинаем наше летоисчисление.

Тот, кто пытается, сперва без всяких религиозных или иных подобных чувств, проникнуть в состояние душ людей того времени, тот может сделать своеобразное открытие. Ведь это проникновение можно сперва попытаться сделать следующим образом. Можно сказать себе: будем держаться того, чего не могут отрицать и те, которые отдаются только внешнему, будем держаться старого предания, как оно сохранилось в истории, но попытаемся проникнуть в ту часть, которая охватывает духовную жизнь в ее чистоте. Ведь можно надеяться, что путем такого проникновения мы кое–что уловим из собственно импульсов развития Человечества. Будем держаться умственной жизни того времени, с которого мы начинаем наше летоисчисление. Попробуем чисто исторически вникнуть в то, что дали люди, скажем, за 200 лет до Мистерии Голгофы и еще через полтора века спустя в смысле умственного углубления для проникновения в мировые тайны, мировые загадки. Тогда мы, конечно, найдем, что на протяжении столетий до и после Мистерии Голгофы произошло бесконечно важное изменение в состоянии человеческих душ в отношении жизни мысли. Тогда усматривается, что некоторым образом на значительную часть тогдашнего культурного мира перешло то, что дали Человечеству греческая философия и др. глубокие мысли уже в течение нескольких веков. Если рассмотреть то, к чему пришло Человечество чисто из самого себя, не рассчитывая на какой–либо внешний импульс, данный в то время, к чему пришли те, которых по выражению стоиков называли «мудрецами», к чему пришли бесчисленные личности римской истории, то надо признать, что в отношении завоевания мыслей, идей жизнь Запада после этого времени, этого поворотного пункта в начале нашей эры собственно принесла немного. Эта жизнь Запада принесла нам бесконечно много в смысле проникновения в явления природы, бесконечные революции мышления о внешнем мире. Но сами мысли, идеи, благодаря которым были сделаны все эти завоевания, с помощью которых Человечество пыталось проникнуть во внешние, пространственные тайны бытия, они, собственно, с того времени мало развились. Они все, и даже та мысль, которой наше время так гордится, мысль о развитии, они все жили в душах людей того времени. То, что можно было бы назвать мыслительным пониманием мира, жизнью в идеях, дошло до известной высоты, действительно до предельной высоты, и охватило не только отдельных мыслителей, как незадолго перед тем учеников Сократа, но оно стало до некоторой степени популярным, распространилось по Южной Европе и другим областям мира. Удивляешься той глубине, которой достигла тогда мысль. Если непредвзято заняться изучением философии, особенно бросится в глаза эта победа мысли в то время.

Но если теперь сопоставить с одной стороны эту победу мысли, эту бесконечно значительную разработку миров идей, а с другой — те тайны, которые группируются вокруг Голгофы, мы осознаем еще нечто другое. Тогда нам выясняется, что когда в то время распространялась весть о Мистерии Голгофы, происходит невероятная борьба мысли с этой Мистерией. Мы видим, как философы того времени, особенно столь углубленной философии гнозиса, стараются все завоеванные идеи направить к одной этой цели. И чрезвычайно важно дать повлиять на себя этой борьбе человеческой мысли с Мистерией Голгофы. Потому что из этого явствует, что эта борьба, в сущности, тщетная, что это мощное углубление мысли, которого достигло развитие Человечества, хотя и имеется, хотя делает все усилия, чтобы понять Мистерию Голгофы, но что все эти усилия недостаточны, что Мистерия Голгофы до некоторой степени как из очень большого отдаления, отдаленная духовными мирами приближается к человеческому рассудку и не хочет разоблачаться.

Сразу же я хочу обратить ваше внимание на то, что когда я здесь говорю о Мистерии Голгофы, я ничего не хочу примешивать к этому выражению из того, что вкладывают в него какие–либо религиозные предания и убеждения, я беру только объективный мир фактов, лежащих в основе развития Человечества, то, что представляется физическому и духовному наблюдению.

Первое, что бросается в глаза при таком сопоставлении тайны Мистерии Голгофы с невероятно углубленным развитием мышления того времени, это такое впечатление, что сущность этой Мистерии находится далеко, далеко позади того, чего может достигнуть развитие мысли. И чем точнее проникаешь в то, что может дать такое сопоставление, тем больше надо признаться: с одной стороны можно вполне погрузиться душой в миры мысли, характеризующие начало нашей эры; можно попытаться оживить в душе то, каково было состояние душ, что думали люди в римском государстве, в Греции; можно вновь вызвать в своей душе эти идея, и тогда почувствуешь: «Да, это время такое, когда мысль достигла такой углубленности, как никогда прежде, что–то происходит с мыслью, она как бы подходит к человеческой душе так, как не подходила никогда». Но когда после этого с тем состоянием души, которое можно назвать ясновидением, желаешь вполне оживить в себе все, что можно было воспринять из этой углубленности мысли и жизни мыслительных миров того времени, следовательно, если в свою душу внесешь, и оно делается действенным в душе, все то, что может дать ясновидческое состояние души, — тогда неожиданно встает нечто поразительное, чувствуешь, что далеко–далеко в духовных мирах происходит собственно то, действием чего является и эта углубленность мысли.

Мы ведь уже говорили, что за нашим миром лежат другие миры: астральный мир, Девакан, верхний Девакан. Запомним, что эти три мира лежат за нашим. Теперь, если мы действительно оживим в душе это ясновидческое состояние, получается впечатление, что даже если мы вступили в следующий, астральный мир, нам и там еще не выяснилось бы вполне то, что, собственно, является причиной того, что выражается в мыслительной жизни того времени. И даже если бы мы заглянули в нижний Девакан, нам бы не совсем прояснилось, что, собственно, произошло. Только если бы можно было перенестись душой в верхний Девакан, только там можно было бы пережить то, что как бы просвечивает через оба других мира, что проникает вплоть до нашего физического мира и что в нашем физическом мире можно познать по радикальному преобразованию человеческой мысли на протяжений столетий.

Можно почувствовать себя выставленным на физический план и его рассмотрение; когда углубляешься в мир мысли того времени, совершенно не нужно знать того, что сообщается о Мистерии Голгофы, ее можно оставить совсем без внимания, можно только спросить: «Пока нам безразлично, что произошло на самом деле в Палестине. Что нам говорит об этом времени внешняя история?» Она нам показывает, что в Греции и Риме произошло бесконечное углубление мышления. Ограничим со всех сторон, в виде острова нашей душевной жизни, этот греческий и римский мир мысли, представим его себе отключенным от всего того, что произошло за его пределами; предположим, что в этот мир не проникало ничего из вести о Мистерии Голгофы. Если мы тогда направим наше душевное рассмотрение на этот мир, мы, конечно, не найдем ничего из того, что мы знаем теперь о Мистерии Голгофы. Но мы найдем то бесконечное углубление жизни мысли, которое показывает нам, что здесь произошло нечто в ходе развития Человечества, что захватило глубочайшую внутреннюю сущность душ на физическом плане. Что бы мы ни предполагали, такой, как тогда, мысль не была никогда, ни у одного народа, ни в каком веке! Следовательно, каким бы неверующим не был кто–либо, как бы он не желал ничего не знать о Мистерии Голгофы, одно должен он признать, что на том острове, который мы теперь очертили, живет углубленность мысли, которой никогда раньше не было. Но теперь, когда переносишься в этот мир мысли и за ним имеешь ясновидческое состояние души, тогда чувствуешь себя вполне устойчивым в этом своеобразии мысли. Теперь говоришь себе: «Да, такой, как она расцвела, эта мысль, как идея у Платона или других, как она перешла в тот мир, которому мы пытались создать границы, эта мысль есть нечто, что делает душу свободной, что ее захватывает и приводит, так сказать, к более высокому воззрению на самое себя». Так что она может сказать: «Что ты вообще можешь постигнуть во внешнем мире и в духовном мире, это ставит тебя в зависимость от этих миров, в мысли ты схватываешь нечто, что живет в тебе, что ты можешь полностью проникнуть собой. Ты можешь удалиться из внешнего физического мира, можешь стать неверующим по отношению к духовному миру, можешь не давать проникнуть в себя физическим впечатлениям; с мыслью ты можешь жить в себе самом. Ты как бы захватываешь свою собственную сущность в твоей мысли!» Это можно понять. Но затем наступает — и иначе не может быть, когда с ясновидческим состоянием души погружаешься в это море мысли, — чувство изолированности мыслей, чувство, что мысль, именно только мысль, чувство, что мысль живет, прежде всего, только в душе и в ней самой нельзя найти силу вступить в мир, в котором можно найти первопричину и того, чем мы сами являемся. Именно когда чуешь высочайшее величие мысли, чуешь также ее нереальную сущность. Тогда можно также почувствовать, как, собственно, всюду кругом в мире, который ты познал ясновидческим оком, нет ничего, что, собственно говоря, могло бы явиться носителем этой мысли.

Спрашиваешь себя: почему она вообще должна существовать, эта мысль? Ведь физический мир она, собственно говоря, может только фальсифицировать (исказить). Те, кто желают быть чистыми материалистами, которые не могут приписать мысли изначально собственную сущность, они бы лучше сделали, если бы запретили мыслить, так как очевидно, что если материальный мир есть единственная реальность, мысль может его только исказить. Только потому, что материалисты непоследовательны, они не следуют единственной возможной для материализма теории познания, монизму, из которого логически вытекает воздержание от мышления, недумание. Но перед душой того, кто углубляется в жизнь мысли в ясновидческом состоянии души, возникает то, что можно назвать угрожающим, эта изолированность мысли, это одиночество со своей мыслью. Иногда для него остается только одно, но оно есть, оно приближается к нему, даже когда представляется чем–то, отстоящим на далеком духовном расстоянии. Отделенным двумя мирами в третьем мире находится собственно происхождение (первопричина) — так говорит себе ставшая ясновидящей душа — также и того, что есть в жизни мысли. Это могло бы быть мощным впечатлением для ясновидящих душ нашего времени, почувствовать себя изолированно перенесенными со своим мышлением в то время, когда мысль достигла своей глубины, безотносительно всего, что окружает, а, следовательно, и Мистерии Голгофы, и только помышлять о том, как в греко–римском мире всходит то, из содержания мыслей которого мы черпаем еще и поныне.

И тогда следовало бы поднять взор к другим мирам и почувствовать, что только над Деваканом восходит Звезда к более высокому духовному миру, из которой как сила излучается то, что имеет ценность также и в этом мыслительном мире греко–римской древности. Тогда чувствуешь себя здесь, на Земле. Сперва почувствуешь себя здесь удаленным от современного мира, перенесенным в греко–римский мир с его излучениями в остальные области Земли того времени, скажем, до Мистерии Голгофы. Но как только дают воздействовать на себя впечатлению духовного мира, возникает еще расположенная над Деваканом Звезда — я говорю символически — духовная сущность, о которой говоришь себе: «Да, и то, что ты переживаешь в изолированности мысли и в возможности того, что мысль приобрела такую углубленность, как во время начала нашей эры, это следствие лучей, исходящих из этой Звезды в высшем духовном мире». — И тогда получается ощущение, которое сперва ничего не знает о том, что является исторической традицией Мистерии Голгофы, ощущение, которое можно выразить так: «Да, вот ты стоишь здесь с греко–римским миром идей, с тем, что Платон и другие могли внести в общее образование человечества, что они перенесли в души», — со всем этим стоишь ты и чувствуешь себя внутри этого живым. А потом ты ожидаешь — ты ожидаешь поистине недаром, потому что тогда всплывает наружу, как глубоко в подосновах духовной жизни находится Звезда, ниспосылающая свои силовые лучи, и о которой ты смеешь сказать: «Все то, что ты только что пережил, есть действие этих силовых лучей». Это можно испытать. Когда испытываешь это, еще ничего не было сказано себе о какой–либо традиции, а непредвзято искали причины того, что произошло в греко–римском мире. Но также было познано, что три мира отделяют нас от понимания настоящей основы тогдашнего мира.

И тогда можно начать присматриваться к тем мыслителям, которые в то время пытались по своему понять этот перелом. Даже во внешней науке настоящего времени начинают понимать, что в это переходное время, с которого мы начинаем наше летоисчисление, жили религиозно–философские гении. И они нам лучше всего проявятся, если присмотреться к тому, что изживается в гнозисе. Хотя о гнозисе говорят самым разнообразным образом, внешне его знают чрезвычайно мало, но все же уже из внешних документов можно составить себе понятие о его бесконечной глубине. Мы будем говорить о нем лишь, поскольку он имеет значение для нашего рассмотрения человечества.

Прежде всего, мы можем сказать, что гностики испытывали ощущение того, о чем мы только что говорили, что причины того, что произошло во внешнем мире того времени, надо искать в далеко отстоящих мирах. Это сознание перешло на других, и мы видим, как оно просвечивает в том, что мы можем назвать теологией Павла, а также и в некоторых других проявлениях. Но тот, кто в настоящее время углубляется в гнозис того времени, испытывает очень большие затруднения в его понимании. Наши души стали слишком восприимчивы к тому, что вызвало в них материалистическое развитие последних столетий, они заражены им. Прослеживая ход развития мира, слишком много думают о мировой туманности Канта—Лапласа, о чем–то чисто материальном. И даже те, кто ищут более духовного воззрения на мир, они, оглядываясь на древнейшие времена, думают об этой мировой туманности или о чем–то подобном, и все же эти люди в настоящее время, даже самые одухотворенные, чувствуют облегчение, когда с них, так сказать, снимается забота о том, чтобы и в прадревние времена мирового развития Космоса искать и находить духовное. Они испытывают большое облегчение, когда, исследуя первопричины мироздания, они могут сказать себе, что то или иное тонко–вещественное внешнее существовало тогда, и из него развилось все духовное наряду со всем физическим. И нам часто встречаются души, которых духовное изыскание вполне утешает, когда они могут поставить материалистические исследования в начале зарождения Космоса, какие–нибудь абстрактные понятия о какой–то газообразной формации. Именно вследствие этого так трудно перенестись в мысли гнозиса, потому что гнозис поистине ставит прежде всего в качестве исходной точки своего мировоззрения все, что только не напоминает о материализме. Мыслитель, крепко увязший в современном образовании, не сможет удержаться от легкой усмешки при предположении, что он, по смыслу гнозиса, может подумать, что мир, в котором он находится, который он чудно объясняет своим дарвинизмом, что этот мир, по мнению гностиков, не имеет ничего общего с тем, что поистине представляет собой первопричины нашего мира. Он усмехнется при предположении, что он может подумать. что первопричина мира находится у той Мировой Сущности, до Которой вообще понятия сперва не доходят, не доходит ничего из того, чем ныне пользуются для понимания мира. В Божественном Праотце покоится то, что можно назвать основой мира, и как бы исходя из Него, рядом с Ним, только находится то, к чему душа может проникнуть, когда она, отстраняясь от всех материалистических представлений, лишь немного ищет своего глубочайшего: Молчания, бесконечного молчания, в котором нет еще ни времени, ни пространства, а только Молчание. На этих двух, на Праотца Мира и на Молчание, взирал гностик, и затем он как бы выводил из сочетания Праотца с Молчанием другие, следующие — их можно одинаково назвать как Мирами, так и Сущностями. И из них опять другие, и снова другие, и так на протяжении 30 ступеней. И лишь на 30‑й ступени стоит то, что представляется нашему современному сознанию и что дарвинизм так прекрасно объясняет согласно этому современному сознанию. Оно стоит лишь на 30‑й ступени, собственно на 31‑й, ибо 30 таких сущностей, которых можно одинаково называть как Мирами, так и Сущностями, предшествуют этому миру. Для этих 30-ти предшествующих нашему миру Сущностей, или Миров, обычно применяют выражение Эон.

Только тогда приобретается представление о том, что именно означает этот мир Эонов, когда ясно и отчетливо говоришь себе: «Не только то, что воспринимают чувства, что ты называешь окружающим тебя миром, относится к 31‑му миру, но также и то, что ты приносишь в качестве физического человека своими мыслями, объясняющими этот мир, относится к этой 31‑й ступени». Ведь нетрудно еще удовольствоваться спиритуальным мировоззрением, когда говорят: «Да, конечно, внешний мир хотя и Майя, но благодаря нашему мышлению мы проникаем в духовный мир и имеем надежду, что это мышление действительно может восходить в духовные миры». По мнению гностиков, это было не так. Это мышление принадлежит к 31‑му Эону, физическому миру, так что сперва не только воспринимающий чувственно, но и мыслящий человек был выключен из 30-ти Эонов, которые можно постепенно проследить вверх лишь благодаря духовному развитию, и тогда Эоны проявляются во все растущем совершенстве.

Представим себе только усмешку, от которой не сможет удержаться нынешний, на высоте своего времени стоящий монист, если подумают, что он может поверить тому, что этому миру предшествуют 30 миров, в которых существует нечто совершенно иное, чем то, о чем он сможет помыслить. Но таково было воззрение гностиков. И затем они спрашивали себя: «Как, собственно, дело обстоит в этом мире?»

Временно отложим в сторону то, что мы сами сказали в отношении этого мира в смысле начала ХХ века. То, что я сейчас говорю, не должно быть представлено как убеждающий нас мир идей — в теософии ХХ века гнозис, разумеется, должен быть преодолен, — но мы перенесемся в этот гнозис. Почему окружающий нас мир вместе с тем, что человек может о нем думать, отключен от этих 30-ти Эонов? И гностик говорил себе: тут надо взглянуть на самый низший, но еще духовный Эон, — что там имеется? Там имеется Божественная София, Божественная Мудрость. Духовно происшедшая на протяжении 29 ступеней, она взирала на самый высший Эон в пределах духовного мира, на этот ряд Духовных Сущностей, или Миров, но вот в один прекрасный день, мировой день, ей стало ясно, что она должна выделить из себя нечто, если она хочет сохранить свободный взгляд в духовный мир Эонов. И она выделила из себя то, что жило в ней как вожделение, и то, чего с тех пор уже в ней не имеется, в этой Божественной Софии, в этой Божественной Премудрости. Это блуждает теперь кругом в мире пространства, оно пронизывает всякое становление мира пространства. Оно живет не только в чувственном восприятии, оно живет также в человеческом мышлении, живет там совместно с тоской по возвращению обратно в духовный мир, но все же живет, как изверженное в человеческие души. Как бы в виде обратной стороны, подобия, но изверженного наружу подобия Божественной Софии, живет вожделение, которое вмещено во все, пронизывая мир: Ахамот. Если ты вглядываешься в свой мир, не поднимаясь в духовные миры, ты видишь исполненный вожделения мир Ахамота. Именно потому, что есть исполненный вожделения мир, в нем сразу не может проявиться то, что является заглядыванием в мир Эонов. Далеко, очень далеко лежащим в мире Эонов представляли себе гностики генерированным из чистой духовности Эонов то, что они называли Сыном Бога Отца, а также и то, что они называли чистым Святым Духом. Так что в них мы должны видеть как бы иной ряд генерации, иной порядок развития, чем тот, который тогда привел к Божественной Софии. Как в физической жизни в течение размножения обособляется пол человека, так однажды в развитии Эонов, несомненно, на высокой ступени духовного мира, обособилось другое течение рожденного от Отца Сыновнего Духа и Святого Духа. Так что в мире Эонов мы имеем текучим то, что с одной стороны привело к Божественной Софии, а с другой — к Духу Сыну и Святому Духу. Если через Эоны восходить вверх, то, в конце концов, встретишь один Эон, из которого с происходит Сыновний последовательный ряд, приведший потом к Божественной Софии, из которого происходит Сын Божий и Дух Святой. Затем мы доходим до Бога Отца и до Божественного Молчания.

Но вследствие того, что человеческая душа с Ахамотом перенесена в материальный мир, в ней, по смыслу гнозиса, живет тоска по духовному миру, прежде всего тоска по Божественной Софии, по Божественной Мудрости, но от которой она отделена из–за заполнения ее Ахамотом. Это чувство разлучения с божественным миром Эонов, это чувство изгнания из божественно–духовного мира, именно это — по мнению гностиков — и ощущалось как материальный мир. И происходящим из божественно–духовного мира, но связанным с Ахамотом, представляется гностику то, что можно назвать, исходя из греческого языка, мировым Зодчим — Демиургом, который, собственно, и есть Творец и Вседержитель того, что пронизано Ахамотом и всем материальным. В Его Мир вплетены человеческие души со своей тоской, прежде всего по Божественной Софии, и в мире Эонов появляются чисто божественно–духовно, как в большом отдалении, Сын Божий и Дух Святой, но только для того, кто — по смыслу гнозиса — поднимается надо всем тем, во что вчленен Ахамот, блуждающее в пространстве вожделение.

Почему же в душах, перенесенных в Мир Ахамота, возникает Тоска? Почему после разлуки с божественно–духовным миром пробуждается тоска по нему? И этот вопрос гнозис ставил себе и говорил, что Ахамот выброшен из Божественной Мудрости, Божественной Софии, но раньше чем он стал вполне материальным миром, в котором человек теперь живет, на него упал в виде краткого облучения луч света от Сына Божьего, который немедленно опять исчез. — Это есть важное понятие гностиков, что Ахамот — такой, каким он обитает в человеческих душах, — в прадревнем прошлом видел Божественный Свет, который тотчас же снова исчез. Но воспоминание об этом живет теперь в человеческой душе, как бы она ни запуталась в материальном мире. Такая душа могла бы сказать себе: «Я живу в мире Ахамота, в материальном мире. Я окружена оболочкой, взятой из этого материального мира, но когда я погружаюсь сама в себя, во мне всплывает воспоминание. То, что держит меня привязанной к материальному миру, тоскует по Божественной Софии, Божественной Мудрости, потому что та сущность — Ахамот, — которая живет во мне, однажды осиялась Сыном Божиим, обитающим в мире Эонов».

Попробуем выяснить себе состояние души, бывшей, так сказать, ученицей гностиков. Такие души жили, это не гипотетическое построение, они жили на самом деле. И историки из внешних документов могут узнать, что очень много таких душ жило в то время, о котором мы говорим. Небесполезно выяснить себе, почему в настоящее время так много имеется против того, что я только что сказал. Что скажет о гнозисе такой чрезвычайно разумный человек современности? Ведь нам уже приходилось слышать, что уже теология Павла воспринимается как синтез раввинизма, как нечто настолько неопределенное, что разумный человек (монист!), так гордо рассматривающий мир и охватывающий его простым понятием о развитии и еще более простым понятием энергии, не может им удовлетвориться и гордо скажет: «Теперь мы возмужали, приобрели понятия, строящие нам энергетическое мировоззрение, и оглядываемся на этих детей, этих бедных милых детей, которые много столетий тому назад построили свой гнозис по своему ребячеству, — сколько всевозможных духов, целых 30 Эонов? Так поступают по–детски играющие души Человечества. Такие забавы давно оставлены возмужалой душой нашего времени в великом современном монизме». — Таково ныне настроение… Его нелегко будет обучить. Можно было бы, конечно, сказать: «Да, гностик, который сейчас стоял бы перед тобой со своей зародившейся из гнозиса душой, он дал бы себе волю высказать тебе свое мнение, и тогда он сказал бы приблизительно так: «Я вполне понимаю, что ты стал таким гордым, таким высокомерным с твоими понятиями развития и энергии, но это потому, что твоя мыслительная жизнь стала очень грубой, простой, примитивной, что ты довольствуешься, исходя из твоих туманностей, самыми абстрактными мыслями. Ты произносишь слова «развитие» и «энергия» и полагаешь, что ты что–то имеешь. Ты именно не можешь бросить взгляд в ту более тонкую духовную жизнь, которая проникает ввысь к тому, что в виде 30 ступеней возвышается над тем, что имеешь ты».

Но для нас, друзья мои, противоречие, о котором я говорил в начале сегодняшнего рассмотрения, вследствие этого делается еще резче. С одной стороны мы видим наше время с его вполне грубыми и примитивными понятиями, а с другой — этот гнозис. А мы только что разъяснили, какие бесконечно сложные понятия применяет гнозис — 30 Эонов, — чтобы в течение своего развития найти Сына Божьего и Духа Святого, а в душе найти тоску по Божественной Софии, по Сыну Божьему и по Святому Духу.

Тогда мы спрашиваем себя: «Не вытекло ли из того, что тогда произошло в греко–римском мире в качестве углубления мысли, то, что мы имеем сегодня, с чем мы так замечательно далеко ушли в наших мыслях о развитии и энергии? И не смотрим ли мы сейчас как на нечто совершенно чуждое на этот гнозис с его сложными понятиями, столь мало симпатичными настоящему времени? Не является ли это колоссальными противоположностями?» Да, это именно так. Противоречие делается тем большим, удручающе отягощающим и т. д., а главное, со всем тем порождением призраков и демонов, которое показало бы себя оторванным от великой связи мирового порядка. Люди подпали бы вполне под власть элементарных духов, их учителями стали бы подобные сивиллам учителя, и эта власть настолько велика, что она сохранилась бы и поныне, и до конца земных дней. Если мы спросим себя: «Благодаря чему этого не произошло? Кто был причиной того, что эта сила, которая живет для нас наглядно в сивиллах, понемногу ослабела? Кто совершил это?» Тогда придется ответить: «Христос, Который через Мистерию Голгофы излился в ауру Земли и Который убрал из развития силу сивилл».

Итак, стоя на почве духовной науки, видишь удивительный факт, что люди при всей своей мудрости не много смыслят об Импульсе Христа, их понятия и идеи оказываются довольно беспомощными. Но что касается Импульса Христа, то дело не в том, чтобы он вошел в мир, прежде всего как учение, но дело в том, каков характер фактов, что излилось непосредственно как Импульс из Мистерии Голгофы? А этого не следует искать исключительно в том, чему люди учат, не следует искать в том, что люди понимают, но в том, что происходит для человеческой души. И на одно дело, на борьбу с сивиллизмом излившегося в ауру Земли Христа, на это дело я хотел указать вам сегодняшним рассмотрением, мои милые друзья теософы.

Таким образом, Христос должен был, в самом деле, выполнить должность судьи. Те, которые в смысле материализма поняли то, что Христос скоро после своего воскресения придет вновь, те неверно поняли это. Ведь человеческие понятия того времени были недостаточны для того, чтобы понять это, но в том, что хаотично выступало как идея нового в скором времени пришествия, в этом жила та истина, что Христос скоро явился на почве, которую внешне подготовлял Павел, как мы увидим завтра, но что Он явился, прежде всего, в области, лежащей по ту сторону чувственного мира, в области, в которой происходила борьба между Христом и сивиллами, борьба духовная. Мы должны приподнять завесу, показывающую нам распространение христианства на физическом плане. По ту сторону физического плана должны мы взглянуть на ту духовную борьбу, в которой изгоняется из души то, что должно было бы в противном случае расти, все более и более укрепляясь именно в своем хаотическом характере. И уже тот неверно понимает, что благодаря этому метафизическому деянию, благодаря Христу совершено бесконечно многое для человечества. Но кто мог, кроме того, способствовать пониманию хоть немногого? Те, которые были одарены некоторой инспирацией, или откровением духовного мира, авторы Евангелий и Апостол Павел.

Нам еще придется оценить с других сторон явление Евангелистов и Павла. Теперь же мы рассмотрим, как Павел стоит посреди мира, в котором происходит нечто и помимо его слов, помимо того, что он мог принести своими мощными, огненными словами для понимания Мистерии Голгофы. Но все же — позвольте мне высказать в конце своей сегодняшней лекции еще это — по отношению к Павлу возникает чувство, и именно тогда, когда примешь во внимание явление, охарактеризованное только что как борьба Христа с сивиллами, — по отношению к Павлу возникает чувство, которое я хотел бы выразить в следующих словах: у Павла все представляется так, словно в его слова вложено гораздо более того, что читаешь в них пока; точно сила, сошедшая на него в явлении в Дамаске, находит себе через него выражение, и словно все же в человечество проникают через него выражения и слова, тон, который противоположен пророческому тону сивилл; точно в нем продолжается нечто, что лежало в тоне древних пророков, которых Микеланджело так прекрасно изобразил в своих фигурах. Я сказал, что в сивиллах было нечто, исходившее от элементарных сил Земли, нечто, что не могло бы в них быть, если бы с ними не говорили элементарные духи Земли. У Павла мы находим нечто подобное, нечто, что заметила уже, как это ни странно, но совершенно экзотерически, внешняя наука, но что — хотелось бы сказать — ставит нас, если рассматривать его духовно–научно, перед поразительным миром.

В известном отношении и Павел черпал из элементарного царства Земли, но из своеобразной области этого элементарного царства Земли. И, конечно, можно очень хорошо понять Павла теологически–рационалистически–абстрактно, если не принимать во внимание то, что я сейчас хочу сказать и что не может быть объяснено внешней наукой. Если хочешь понять Павла исключительно с точки зрения обычной рациональности, то легко можно объяснить это, но если хочешь понять, что жило в Павле духовно, спиритуально, в его словах и между его слов, если хочешь понять, почему благодаря его словам чувствуется нечто подобное пророчествам сивилл, но у него, исходя из благого элемента земного развития, если хочешь понять это, то надо обратить внимание на явление, отвечающее на вопрос: как далеко простирается мир Павла? Как ограничивается мир Павла? И удивительно, что у нас получается ответ: Павел возвысился во всем том мире, который простирается на столь же далеко, как и культура масличного дерева. Я говорю нечто странное, я это знаю, но мы увидим, что это странное разрешается все же в известном отношении, когда мы рассмотрим завтра немного поближе облик Павла. И географически Земля полна тайн. Иная та область Земли, на которой произрастает масличное дерево, иная та, на которой растет дуб или ясень. Человек же, как физическое существо, в физическом воплощении, находится в связи с элементарными духами. В мире масличного дерева по–иному шелестит и шумит, и волнуется, и ткется все, чем в мире дуба или ясеня, или тиса. И если хочешь понять связь сущности Земли с сущностью человека, то нелишне будет обратить внимание и на такое своеобразное явление, как то, что Павел доходит своим словом на Земле ровно настолько далеко, как масличное дерево. Мир Павла есть мир масличного дерева.

Вторая Лекция

Лейпциг, 29 декабря 1913 г.

Мои милые друзья теософы! Если мы вспомним снова мысли вчерашнего исследования, то мы сможем выразить их, сказав, что век в начале нашей эры всеми способами старался понять из сокровищницы своей мудрости Мистерию Голгофы, и что при этом эта мудрость натолкнулась на самые большие затруднения. Мы должны еще немного остановится на этом явлении, потому что без истинного понимания того, почему было необходимо непонимание того, что совершилось путем Мистерии Голгофы, — без понимания этого явления было бы невозможно охватить в настоящем свете важный факт последующих веков: возникновение идеи Грааля, которого как раз в ходе нашей мысли надо будет коснуться в немногих словах. Именно когда мы смотрим на самое значительное, мудрое направление эпохи начала нашей эры, на гностиков, мы, в смысле вчерашних исследований, можем увидеть, с одной стороны, как глубоко проникают, как грандиозно гениальны их идеи, направленные на то, чтобы Сына Божия включить в мощную Мировую картину. Но если мы смотрим исключительно на то, что оказалось ныне уже возможным для нас найти из духовной хроники времен относительно этой Мистерии Голгофы, то мы должны все же сказать, что с понятиями и идеями гностиков не предпримешь ничего путного. И мы видим это особенно ясно, когда взираем на различные представления, создавшиеся у гностиков относительно явления Христа в Иисусе из Назарета. Были люди, которые, исходя из гнозиса, говорили себе: «Да, это существо Христа является существом, превосходящим все земное, коренящимся в духовных царствах. Подобное существо лишь временно может находиться в теле, которое является телом человека, как тело Иисуса из Назарета». Гностики, говорящие себе таким образом, угадали именно то, что ныне мы должны постоянно снова и снова подчеркивать, что воистину в продолжение трех лет Существо Христа временно, преходяще обитало в теле Иисуса из Назарета. Однако здесь эти гностики не могли справиться с тем, каким образом это существо Христа жило в теле Иисуса из Назарета, потому что этим гностикам прежде всего не была ясна тайна самого этого тела Иисуса из Назарета; они не знали, что в этом теле жило «Я» Заратустры, что три тела Иисуса Назорея были таковы, что в своем сочетании они представляли такую человеческую субстанцию, какая никогда прежде не воплощалась на земле во плоти. Эти гностики не видели всего отношения Христа и двух мальчиков Иисусов. Поэтому им всегда представлялось неудовлетворительным то, что могли сказать они сами, или, скорее, их последователей скоро перестало удовлетворять то, что они могли сказать о временном пребывании Христа в теле Иисуса Назорея. Гностики по–своему коснулись также и рождения, этой мощной Мистерии развития человечества. Правда, гностики знали, что то, что привело к необходимости явления Христа на Земле, связано с прохождением через плотское зачатие, но они не могли вполне уяснить себе, как поставить в связь мать Иисуса из Назарета с рождением Христа Иисуса. Тех же, которые старались разрешить эту задачу, — были и такие — тех, собственно, мало понимали. Были также гностики, которые, из–за этих только что описанных затруднений, совершенно отрицали явление Христа на Земле во плоти, которые представляли себе, что на Земле до и после смерти на Голгофе находилось призрачное тело, то есть то, что мы бы назвали астральным телом, которое действительно являлось то там, то здесь, но которое не было физическим телом. Благодаря тому, что представлялось затруднительным составить себе представление о том, как может Христос соединиться с плотским телом, благодаря этому говорили, что Он вообще не соединялся с таким телом, что было Майей, если люди думали, что Он жил в плотском теле. Также и это не нашло признания; так что всюду мы видим, как гностики стараются, так сказать, осилить своими понятиями и идеями самую великую проблему исторического земного развития, но как их понятия и идеи оказываются в известном отношении недостаточными; они оказываются как бы бессильными по отношению к тому, что совершилось.

Нам придется еще говорить о том, каким образом Павел пытается справиться с этой проблемой; сначала же не будет излишне, если мы уясним себе по какой причине, собственно говоря, должно было так сказать, по необходимости возникнуть подобное непонимание. Если путем того, что дает нам духовное исследование, мы поставим себе ряд вопросов, а затем постараемся найти на них ответы, то нам — хотелось бы сказать — пока что отвлеченно уяснится, что, собственно, является данным.

Можно, например, спросить так: «Если век Христа Иисуса столь мало был способен понять Его Существо, то был ли в состоянии понять Его другой век?» Если поставить себя на место душ людей разных эпох, то, как духоиспытатель, приходишь к странному результату. Прежде всего можно перенестись в души великих учителей Индии, индийской культуры, которая была первой культурой послеатлантической эпохи. Как уже мы часто на то указывали, мы стоим здесь, исполненные глубочайшего удивления перед всеобъемлющей и глубокопроникающей, всюду пронизанной ясновидящими проблесками мудростью святых индусских Риши древности. Мы знаем, что в души этих великих учителей своей эпохи вошли тайны мира, которые были утеряны познанием мудрости позднейших эпох. И если, насколько можешь, перенесешься ясновидящим сознанием в душу такого великого учителя древней Индии, то надо сказать: «Если было бы возможно, чтобы существо Христа явилось на Землю в то время, скажем, среди святых Риши, то мудрость этих Риши в высшей степени была бы способна понять существо Христа, тогда не возникло бы затруднений, знали бы, в чем дело». И так как, собственно говоря, совершенно невозможно высказать как следует в отвлеченных словах такое значительное явление, как только что описанное, то позвольте мне, мои милые друзья теософы, нарисовать картину.

Я хочу сказать, что если бы святые Риши древней Индии узнали сияние мудрости, пульсирующей в мире, мудрости Логоса в человеке, то они воскурили бы Логосу свой жертвенный фимиам, символ признания Божественного, которое врабатывает себя в сферу человечества. Но это существо Христа в то время не смогло бы найти для Себя тела. Тела того времени были бы неподходящими для Него. Итак, Оно не могло — причины этого мы приведем после — явиться в ту эпоху, в которую существовали все способности для Его понимания.

И если мы пойдем дальше и перенесемся в души древней культуры Заратустры, то мы можем сказать: «Положим, эти души культуры Заратустры не были более снабжены теми высокими средствами древнеиндийской культуры, но они поняли бы что Дух Солнца намеревается вселиться в человеческое тело, и они были бы в состоянии понять согласованность подобного факта с Духом Солнца». Если бы я захотел выразить это снова в картине, то я должен был бы сказать: «Ученики Заратустры сияющим золотом, символом мудрости, воздали бы честь своему Духу Солнца в человеке».

Если же мы пойдем еще дальше, в период халдео–египетской культуры, то обнаружим, что опять–таки уменьшилась возможность понимания Христа Иисуса, но она не была еще настолько ничтожна, как в четвертом послеатлантическом культурном периоде, в греко–латинском, когда даже гнозис не был достаточно силен, чтобы понять это явление. Поняли бы, что явилась Звезда из духовных высот и родилась в человеке. Значит, хорошо бы поняли божественно–духовное происхождение из внеземных сфер и жертвенно воскадили бы миро. И если мы перенесемся в души тех, которые по библейскому преданию приходят в лице трех Волхвов, являющихся хранителями сокровищ, происходящих от трех послеатлантических культурных эпох, то сама Библия указывает нам на то, что хотя бы тем, что при рождении ребенка Иисуса появляются эти три Волхва, выказывается известное понимание. Однако одно бросается нам в глаза, о чем, быть может, лишь немногие подумают ныне: что именно по отношению к этим трем Волхвам Библия оказывается в странном положении. Ибо не намерена ли Библия сказать нам: «Это три значительных мудреца, которые познали уже при рождении в чем дело?» Но хотелось бы спросить: «Куда же потом деваются эти три мудреца?» Что, собственно, стало потом с их мудростью? Имеется ли у нас в понимании явления Христа что–либо, что можно отнести к этим трем Волхвам Востока? — Как сказано, мы хотим предложить это лишь как вопрос. Это один из тех многочисленных вопросов, которые, несомненно, должны быть предложены по отношению к Библии и которые станут более важными, чем все педантичные критики Библии XIX столетия.

И если теперь мы войдем в четвертую послеатлантическую эпоху, то можем сказать о ней одно: теперь имеется тело, в котором может воплотиться Существо Христа. Этого тела не было в первую, вторую и третью послеатлантическую эпоху; теперь же оно имеется, но теперь у людей нет возможности понять то, что совершается, действительно проникнуть в него пониманием. Не правда ли, необычайное явление? Ибо тем самым встает перед нашей душой факт, что Христос появляется на Земле в век, который менее всего способен понять Его. И если смотреть на последующие века и обратить особое внимание на богословские идеи вновь создающиееся в последующие века, чтобы понять Существо Христа Иисуса, то находишь резкое разделение знания и веры, то есть полный отход вообще от знания Сущности Христа Иисуса — не говоря совсем уже о новейшем времени, которое вплоть до наших дней оказалось совершенно бессильным по отношению к этому явлению. Итак, замечательное явление. Христос рождается именно в тот век, которой менее всего способен понять Его; и если бы развитие человечества было поставлено в зависимость от того, чтобы Христос действовал на Земле путем разумения человеческих душ, то — надо сознаться — по отношению к этому воздействию дело обстояло бы, право, весьма грустно. Быть может, скажут, что это слишком сильно сказано, но все же, ради того, чтобы меня не поняли превратно, хочется сказать одно: тому, кто с точки зрения духовной науки глядит на богословско–духовное развитие, связанное с явлением Христа, тому, собственно говоря, представляется, точно богословское развитие поставило себе задачу как можно больше способствовать тому, чтобы ставить одну за другой преграды пониманию существа Христа. Ибо, как представляется, эта богословская ученость все более и более удаляется в своем течении от такого понимания. Это сказано несколько радикально, но тот, кто захочет войти в рассмотрение этого коренного суждения, тот уже сможет уяснить себе смысл этих слов.

Однако раскрытие высказанной этим самым загадки, в сущности, совсем не так легко, и, сознаюсь, мои милые друзья теософы, в течение времени я испытал самые различные пути изысканий духа, чтобы подойти к этой загадке. Понятно, что — по недостатку времени — не может быть речи об этих различных путях. Но мне хотелось бы коснуться сегодня одного из этих различных путей. Это путь, который касается весьма замечательного явления духовной жизни начала нашей эры, а именно путь затрагивающий изложение жизни сивилл.

Эти сивиллы замечательное явление с весьма своеобразным пророческим характером. Внешняя наука не может даже объяснить, из какого языка происходит слово «сивилла». Если прежде всего мы взглянем внешне на то, что, собственно, довольно подробно передается о сивиллах внешними документами, то мы можем сказать, что приходится отметить сейчас в начале жизни сивилл весьма замечательное явление. Сивиллы появляются примерно в восьмом веке из Эритреи в Ионии — первое место сивилл, откуда первые сивиллы, так сказать, высылают в мир свои самые разнообразные пророчества, которые, даже в том виде, в каком они передаются нам, показывают, что эти изречения сивилл происходят из удивительных подпочв душевной жизни и жизни человеческой сущности. Как бы из хаотических подпочв душевной жизни извлекают эти сивиллы всевозможное, что они могут сказать тому или иному народу о будущем земного развития, прежде всего главным образом то, что могут сказать ужасающего, но иногда и хорошего. Как сказано, далеким всему тому, что называется упорядоченным мышлением, — словно исходя из хаотических подпочв души, — выталкивается из сивиллы то, что она говорит, таким образом, что, когда теперь впоследствии судишь о ней путем духовной науки, то почти у каждой сивиллы видно, как она подходит к человечеству, исполненная проодухотворенным фанатизмом, и хочет навязать то, что имеет сказать людям. Она не ждет, пока ее спросят, как ждет со своими пророчествами греческая Пифия, нет, она выступает, собирается народ и, как бы насильно навязываясь, звучат изречения сивилл о людях, народах, земных циклах. Я сказал, что замечателен тот факт, что они исходят из Ионии; потому что одновременно из Ионии берет свое начало греческая философия, та мудрость, которая, начиная с Фалеса и Аристотеля и вплоть до римского времени, всецело исходит из упорядоченной душевной жизни человека, из того, что противоположно хаосу, что в душевной жизни выискивает все то, чего могло достичь в ясных, светлых, светозарных понятиях. Из Ионии исходит философия ясного, светлого, хотелось бы сказать, небесного, каковой она становится затем у Платона. И словно ее тень, являются сивиллы со своими духовными произведениями, исходящими из душевного хаоса, иногда явственно предвещая такое, что потом исполняется, иногда же такое, что приверженцы сивиллизма должны подделать, чтобы было возможно говорить о его осуществлении. А затем мы видим, как этот сивиллизм распространяется все далее, захватывая Грецию и Италию, словно тень мудрости сопровождая весь четвертый культурный период. Нам рассказывают о самых различных видах сивилл, и мы видим, как сивиллизм распространяется даже вглубь самой Италии. Он поднимается постепенно до того времени, когда происходит Мистерия Голгофы. Мы видим, как он охватывает своим влиянием римских поэтов, как он вкрадывается даже в стихи Вергилия, как даже умные люди стараются устроить жизнь, согласуясь с изречениями сивиллы. — По так называемым Книгам Сивилл, к которым обращаются за советом, видно, какое значение придается тому, что изрекается сивиллами. И опять–таки мы видим и во внешнем мире, что в изречениях сивилл смешиваются удивительно хаотично самое проодухотворенное с самым шарлатанским. А затем мы видим, как этот сивиллизм касается даже христианства. Ведь еще в гимне Фомы Челанского навстречу нам звучит: «День гнева, о, день, приведший век сей к уничтожению, по свидетельству, как Давида, так и Сивиллы»…

Значит, даже вплоть до времени развития христианства некоторые души считаются с сивиллами и их изречениями, особенно с теми, которые относятся к уничтожению старого и приближению нового миропорядка. Итак, можно сказать, что в продолжение многих–многих веков, даже в продолжение всей четвертой послеатлантической эпохе, и бросая, хотя уже и не сильно, свои лучи в пятую эпоху, встречаемся в развитии человечества с сивиллами. Лишь тот, кто, находясь во власти рационалистических представлений современности, не хочет обращать внимание на подобные вещи, лишь тот может упустить из виду, сколь глубокое влияние имел именно сивиллизм на тот мир, в пределах которого распространилось христианство. То, что ныне передается как история, во многих отношениях является, как я уже не раз высказывал, принятой басней, особенно там, где дело касается вещей духовных по своему свойству. Вплоть до позднейших веков все представления в самых широких слоях народа были гораздо более, чем думают, во власти того, что исходило от сивилл. Этот мир сивилл — это замечательное, загадочное явление, которое включено в четвертую послеатлантическую эпоху.

Нас должно интересовать, что, собственно, происходит в душах этих сивилл, ибо приходится опять–таки путем нашего духовного исследования, извлекать подобные вещи из того, что ныне покрыто, так сказать, слоем материалистической духовной культуры и что мы не можем даже использовать, пока оно покрыто подобным наслоением, что мы должны обновить путем того изыскания духа, каким мы обладаем в наш век. Все же можно обратить внимание на то, что в сравнительно не так отдаленные времена сущность сивиллизма не была еще столь забыта, как в наше время, ведь у нас имеется, хотелось бы сказать, полный значения документ, который указывает нам на существование предания о значении сивиллизма. Быть может, мы не всегда рассматриваем этот документ в этом смысле, но все же этот смысл в нем содержится и должен был бы побудить людей задуматься. Он содержится в великом произведении Микеланджело, в том великом произведении, где он изображает не только развитие Земли и человечества, но где он изображает пророков и сивилл. И, рассматривая эту картину, не следовало бы упускать из виду, как Микеланджело изображает сивилл, и особенно, как он резко отличает сивилл от пророков, потому что, если рассматривать совершенно непредвзято, то в этом противопоставлении выдвинуто нечто такое, что опять–таки можно увидеть и путем духовной науки о различных тайнах четвертой послеатлантической эпохи, в которую включена Мистерия Голгофы.

Прежде всего мы видим тут изображения пророков Захарии, Иоиля, Исайи, Иезекииля, Даниила, Иеремии и Ионы, которые как произведение искусства достойны удивления, И включенными в этот ряд пророков, мы видим сивилл: Персидскую, Дельфийскую, Эритрейскую, Ливийскую и Кумскую сивиллу. Если мы посмотрим на этих пророков, то более или менее у всех у них есть в характере нечто, что уже сейчас же выступает у Иеремии, но что является особенно значительным у Захарии: это люди глубокомысленные, по большей части погруженные в книги или подобное, спокойно воспринимающие упорядоченной душой то, что читают или чему дают, кроме того, влиять на себя; то, что живет спокойно в душе, это выступает также и на лицах этих пророков. Небольшим исключением является Даниил, но также лишь кажущимся исключением, — Даниил, стоящий перед книгой, которая покоится на спине мальчика, и имеющий в руке нечто чем писать, чтобы записать то, что он читает, в другую книгу. Легкий переход от вдумчивого восприятия мировых тайн к записыванию их, в то время как остальные пророки остаются погруженными в думу и вполне преданы бесстрастной спокойной душой тайнам мира. Во всех них — это следует запомнить — мы видим, что они погружены в сверхземное, что их душа покоится в духовном и старается, исходя из духовного, исследовать человеческое становление. В них мы видим, что они своими мыслями возвысились над тем, что их непосредственно окружает, превзошли то, что содержится в человеческих страстях, в фанатизме и в экстазе, происходящем от фанатизма и человеческой страсти, что они возвысились не только над тем, что человек видит, но и над тем, что он переживает в себе, поскольку он является на земле человеком. Вот в чем великое в этом изображении пророков Микеланджело.

Теперь обратимся к изображению сивилл. Здесь прежде всего Персидская сивилла, около пророка Иеремии, составляя удивительный контраст с глубокомысленным отношением Иеремии; она словно хочет навязать человечеству то, что только что узнала, — вот так поднимает она руку, словно, следуя примеру плохих ораторов, хочет она непосредственно доказать то, что имеет сказать, — хочет доказать всеми силами, и словно благодаря своей фанатической страсти она совершенно не в состоянии поступить иначе, как дать влиться в доказующую руку тому, в чем она хотела бы убедить все человечество. Затем обратимся к Эритрейской сивилле. Здесь мы чувствуем, как она связана с тем, что из тайн элементов земли может, так сказать, дойти к человеку. Над головой у нее лампа, нагой мальчик зажигает лампу факелом. Как можно яснее выразить мысль, что вот человеческая страсть зажигает то, что она, исходя из неосознанных сил души, хотела бы насильно привить человечеству как пророчество. Пророки своей душой преданы в духе Извечному, сивиллы же завлечены всем земным, поскольку земное раскрывает душевно–духовное. Особенно сильно показывает это Дельфийская сивилла — мы видим, как даже волосы ее сдуваются ветром в одну сторону, как этот ветер вздувает даже синеватую вуаль, так что элементу воздуха она обязана тем, что имеет передать. В этом дуновении ветра, который насквозь продувает волосы и вуаль сивиллы, мы встречаемся с тем, что земля хотела тогда открыть устами сивиллы, убеждая силою. А затем идет Кумская сивилла. Она говорит с полуоткрытым ртом, как бы запинаясь, как бы из бессознательного произнося, запинаясь, пророчество, — вот как представляется она нам. Ливийская сивилла охватывая быстро, как бы оборачиваясь, нечто, в чем она может прочесть тайны — приблизительно так… (по–видимому делается какой–то жест, показывающий, как именно (прим. издателя)). В этих сивиллах все, так сказать, отдано непосредственному элементу земли.

В то время, когда могли, как это для того века само собою разумеется, гораздо лучше, чем в позднейшие времена, где нам служит более понятие, идея, выразить в живописи, в искусстве то, что имели сказать, — в те времена многое вверено именно таким документам.

В чем же состоит своеобразие природы сивилл? Что они такое, собственно говоря? Что означает их пророчество? Надо глубоко проникнуть — хотелось бы сказать — в тайны развития человечества, если хочешь узнать, что происходит в душах сивилл. Спросим себя ради этого еще раз, мои милые друзья теософы: «Почему же древнеиндусские Риши смогли бы так легко постичь Христа Иисуса своей, для нас еле постижимой, мудростью?» — Это тривиально, но все же это истинно: именно потому, что они обладали необходимой мудростью и понятиями, которых не было у четвертого послеатлантического культурного периода. Они обладали всем тем, чего страстно желали и гностики, а также и агностики, и отцы церкви, как их называют. Они обладали всем этим, но как обладали они им? Не в виде выработанных идей, не так еще чем–нибудь, что они, как, например, Платон или Аристотель, выработали как идеи, но так, словно по вдохновению, по инспирации, имели как нечто, что стояло перед ними во всей силе как конкретная инспирация. Их астральное тело захватывалось тем, что вливалось из вселенной, и из воздействия Космоса на их астральное тело происходили понятия, которые затем смогли бы, словно волшебством, выставить перед их душой Существо Христа Иисуса.

Хотелось бы сказать, что людям это было дано, они не заработали себе это, оно пришло точно излучаясь из глубин астрального тела, и излучилось оно в чудесной ясности из астрального тела святых Риши и их учеников и, в сущности, из всей сопринадлежащей им древнеиндийской культуры первого послеатлантического культурного периода, и эта способность все более убывала, но обнаруживалась еще и во втором и третьем культурном периодах и сохранилась, как остаток, до четвертого культурного периода. Но как? В виде чего? Если бы мы исследовали, каковым оно было еще в третьем культурном периоде, то мы бы нашли, что по крайней мере те, которые поднялись на высоту своего времени, — а в те времена среди образованных людей таковых было в процентном отношении куда больше, чем ныне, — что эти люди обладали понятиями о соотношениях внеземного, о том, что представлялось символически на звездном небе. Они могли читать в движениях звезд тайны мирового бытия. Если бы Христос Иисус появился на Земле, то третий послеатлантический период, безусловно, познал бы из звездных письмен, в чем здесь дело. Но в том–то и состояла неизбежная судьба, как мы уже не раз устанавливали в принципе относительно развития человечества, в этом была неизбежная судьба, что в человеческом астральном теле все более скрывалась во внутрь способность соприкасаться таким образом, путем живых картин, с тайнами мира. Эти картины становились все хаотичнее и хаотичнее. То, что входило таким образом в человеческую душу, служило все менее и менее основанием — я не говорю, что оно совершенно перестало служить основанием, — но оно все менее и менее служило основанием того, чтобы изведать подлинные мировые тайны.

Итак, произошло то, что создалось двоякое: с одной стороны мир понятий, ну, скажем, Платона и Аристотеля, мир идей, самый — хотелось бы сказать — разреженный мир духа, духовный мир, в котором менее всего еще содержится духа, в котором содержится дух, непосредственно воспринимаемый и изведываемый из самого «Я», не приходящий более из астрального тела. Ибо в этом и есть характерное греческой философии. что в ней впервые дух выявляет себя, исходя из «Я», выявляет себя так, как он может выявить себя, исходя из «Я», совершенно ясными, но все же далекими от собственной жизни духа понятиями. Но только греческий философ, отличаясь в этом отношении от новейшего философа, чувствовал еще, что мысли происходят из духовного мира, в то время как новейший философ должен был по необходимости стать сомневающимся скептиком, потому что он не чувствует более живой связи своих мыслей с тайнами мира. В новейшее время уменьшилась способность говорить: «То, что я мыслю, мыслит мировой дух во мне». Как я старался показать в «Пороге духовного мира», необходимо в настоящее время прийти к обретению доверия к мышлению, прийти хоть отчасти путем медитации, обрести то доверие к образованию понятий и идей, которое греческому философу давалось наивно, потому что он мог свои мысли считать за мысли самого мирового духа. Значит, то, что подошло к человечеству в греческой философии, было как бы самой внешней кожей мирового духа, но все же это было кожей, пронизанной живой жизнью мирового духа. Они это чувствовали. Второе, оставшееся с древних времен, было атавистично, было неким наследством, и сохранилось оно наиболее, пожалуй, явным образом в пророчестве сивилл, которые, так сказать, дали еще восстать из хаоса своего мира тем силам человеческой души, которые действовали гармонично во вторую и третью послеатлантические эпохи и которые приносли теперь лишь хаотичные порывы духовного мира.

Примем во внимание гипотезу, которая, быть может, дозволительна в настоящей связи, гипотезу, которую можно выразить так: «Что случилось бы, если бы Христос не пришел и если бы также не пришли никакие греческие философы?» Тогда человечество было бы обречено продолжать существовать с тем, что у него имелось как наследие, с тем, что уже в четвертый послеатлантический период дошло до ступени сивиллизма. Представьте себе все это просто развивающимся на Западе дальше без Импульса Христа и без философии и без основывающейся на ней науки, тогда перед нами встанет духовный хаос Запада, то, чем он бы стал без Христа и без философии. Вот что должно было бы произойти из того, что совершалось в душах сивилл. Но силы продолжают действовать и впоследствии, и если средствами духовной науки исследовать именно эту элементарную силу, путем которой выявляются в ветре, воде и огне живущие, так сказать, в непосредственном окружении Земли духовные Власти, и если исследовать, как они вкоренились в человеческой душе, — если, главным образом, исследовать силу, с которой эти духи ветра, огня, воды и земли овладели бы душами людей, тогда получишь понятие о том, как из старого способа познания мира, существовавшего в первый, второй и третий послеатлантический периоды, исчезли бы, правда, гармония и порядок, но как сами эти силы все же остались бы еще в человеческих душах. У человеческих душ не было бы больше способности действительно восстановить в своих душах связь с великим явлением вселенной, но они могли бы создать связь с духами ветра и других стихий.

Понимание может проникнуть в нашу душу, когда мы теперь снова помыслим о том, что мы говорили о ясновидчески настроенной душе, что она может перенестись в мир мыслей греков и римлян, а затем узрит мир со Звездой, о которой мы говорили. И в рассеянной по всей этой углубленности греческой мысли мы видим ту глубину, которую представляет собою гнозис. Но когда мы взираем на него с тем, что нам ныне должна дать теософия, собственно говоря, бессильные понять то, что должна означать Звезда, от которой мы отделены тремя мирами, — когда мы допросим гностиков, познали ли они то, что тогда произошло в историческом развитии Человечества… Тогда мы, стоя даже на почве теософии, не сможем получить от гностиков ответа, так как он нас никогда не смог бы удовлетворить, не внес бы ни малейшего света в то, что в данное время открывается ясновидящей душе…

Я не считаю, что сегодняшним рассмотрением я дал вам объяснение чего–то. Чем больше вы почувствуете, что то, что я вам высказал, не есть объяснение, чем больше вы почувствуете, что я, собственно говоря, нагромоздил перед вами одно противоречие на другое и показал лишь один оккультный опыт, восприятие Звезды, тем лучше вы меня на сегодня поняли. Я бы очень хотел, чтобы вы ясно почувствовали, что нечто появилось в мире в начале нашего летоисчисления, от чего человеческий рассудок отстоял очень, очень далеко и все же испытал его воздействие, — вот что я бы хотел, чтобы вы почувствовали. Что эпоха исходной точки нашей эры является большой загадкой — вот чего я желал бы, чтобы вы почувствовали, чтобы вы ощутили, что в развитии Человечества нечто происходит, что в греко–римском мире сперва проявляется как углубление мысли, но что самые первопричины этого лежат глубоко в том, что так загадочно. В потаенных мирах ищите то, что проявляется в Майе, в физически–чувственном мире, как углубление греко–римской мысли. И не идею, не самое объяснение всего этого, а только постановку загадки, — вот чего я добивался сегодняшними обсуждениями, которые мы продолжим завтра вечером.

ТРЕТЬЯ Лекция

Лейпциг, 30 декабря 1913 г.

Мои милые друзья теософы!

Эти лекции построены так, что ставятся отдельные вопросы, и затем привносится то, что может привести к разумному пониманию этих вопросов. Так, если я обозначу теперь мотивом то, что я сказал о трудности понимания Существа Христа Иисуса, мы поставили как мотив симптоматическое выявление одной стороны человеческой жизни души в пророчествах сивилл, и затем, в конце прошлого рассмотрения, я поставил тему Павла и масличного дерева. К этим лейтмотивам я еще вернусь. Но к этим лейтмотивам мы должны подходить, так сказать, кругами, имея лейтмотивы в центре этих кругов. Тогда уже само собой выяснится, что, собственно, подразумевается под этими мотивами. Сегодня, мои милые друзья теософы, мне хотелось бы сказать вам нечто о Существе Христа как таковом. Тогда мы увидим, почему именно в Павле известным образом отображается это Существо Христа Иисуса.

Из прежних лекций мы знаем, что Существо Христа может быть понято, если мы проследим назад до старого бытия на Солнце эволюцию нашей системы. И неоднократно, в циклах, теперь уже обнародованных, было обращено внимание на то, что в существе Христа мы имеем дело с высоким духовным существом, — назовем Его пока так, — и что для собственного развития этого высокого духовного существа особенно важным было время старого Солнца. Об этом я не хочу теперь больше распространяться. Посмотрим на Существо Христа как просто на высокое духовное существо. Но для понимания человеческого развития на Земле необходимо еще нечто другое, и мы видели, насколько это необходимо, потому что именно относительно известного факта оказываются бессильными понятия и идеи, пытавшиеся в четвертом послеатлантическом периоде понять это Существо Христа Иисуса. Особенно у гностиков, у отцов церкви, у личностей, способствовавших в той или иной форме основанию христианства, все снова и снова возникал вопрос: как относится Сущность Христа к сущности Иисуса? Мы уже знаем, что надо различать двух мальчиков Иисусов, затем подрастающих. Одного из этих мальчиков Иисусов нам незачем рассматривать в этой связи, так как, исходя из наших теософских предпосылок, он нам легко понятен. Я разумею того Иисуса, в котором жило «Я» Заратустры. Мы имеем тут дело с человеческим существом, которое уже во втором послеатлантическом периоде достигло высокой степени развития и которое тогда основало духовное течение Заратустры и продолжало затем воплощаться. Оно затем вновь воплотилось в соломоновском мальчике Иисусе и прошло в нем до двенадцатого года жизни то развитие, которое могло принять столь высокое «Я» во время этой своей инкарнации. Кроме того, мы знаем, что это «Я» Заратустры перешло в тело другого мальчика Иисуса, того мальчика Иисуса, сущность которого слегка просвечивает в Евангелии от Луки, так называемого нафановского мальчика Иисуса.

Рассмотрим подробнее этого нафановского мальчика Иисуса. Я вам уже указывал, мои милые друзья теософы, что в этом мальчике Иисусе мы в строгом смысле слова не имеем дело с человеческим существом, подобным другим человеческим существам. Мы имеем тут дело с существом, о котором мы не можем сказать, что оно раньше было воплощено как человек в том или ином индивидууме на Земле. Мы всегда подчеркивали то, что из того душевного, которое пришло из духовных миров на Землю, чтобы затем излиться в отдельных человеческих индивидуальностях на Земле, что из этого было сохранено нечто, и это сохранившееся и является в нафановском мальчике Иисусе. Так что мы не можем сказать об этом нафановском мальчике Иисусе, что в нем живет такое же «Я», как и в других людях, которое развилось известным образом через предыдущие инкарнации. И для этого нафановского мальчика Иисуса — это видно уже из моего изложения в «Очерке Тайноведения» — мы должны признать, что он раньше не обретался как человек на Земле. Теперь вопрос только в том, было ли это существо, которое мы теперь будем называть просто нафановским Иисусом, было ли это существо ранее каким–либо образом связано с земным развитием? Ведь с земным развитием связаны не только те существа и силы, которые, так сказать, сами воплощаются на Земле, но также духовные существа и силы, принадлежащие к высшим иерархиям. Если сохранилось нечто в субстанции, которая затем распределилась на отдельные человеческие души и которая затем известным образом родилась как нафановский мальчик Иисус, то тем самым не сказано, что это существо не было уже раньше каким–либо образом связано с развитием Земли. Но только оно не пришло в такую связь с земным и человеческим развитием, чтобы уже раньше обретаться на Земле как человек. Как должны мы помыслить это существо в связи с земным развитием? Если мы примем во внимание развитие этого нафановского мальчика Иисуса, то, значит, мы должны искать его не внутри того, что может нам предоставить земное физическое развитие, но мы должны искать его в духовных царствах, в том, что ранее не было земным. И тогда наблюдению, о котором я часто говорил, ясновидческому наблюдению представляется следующее.

Вспомним, что было изложено в «Тайноведении», как некоторым образом, с середины лемурийского времени, души, за исключением одной главной пары человечества, постепенно нисходят с других планет и в продолжение всего атлантического времени воплощаются в человеческие тела. Мы должны представить себе развитие Земли как бы так, что из космического окружения Земли приходят души и в разные мгновения начинают, так сказать, свое возобновляющееся земное развитие. Мы знаем, что до середины лемурийского времени они известным образом удалились к планетам. Но мы знаем также, что это земное развитие Земли, в которое надлежало вступить человеческим душам, было подвержено искушениям Люцифера, а позднее — Аримана. Итак, значит, человеческие души побуждались входить в тела, изнутри которых, в продолжение земного развития, они были подвержены искушениям этих обоих духовных существ. Если бы не произошло ничего, кроме того, что эти человеческие души спустились со своего планетарного бытия в земное развитие и были затем подвержены люциферическо–ариманическим влияниям, то с этими людьми на Земле, каковыми они проходят через свои инкарнации, произошло бы нечто, чего я не коснулся в «Тайноведении», так как в наше время нельзя говорить все в открытую. Прежде всего, эти люди, сходя, таким образом, с планет и принужденные входить в физические тела, были бы подвержены известной опасности в развитии чувств. Дело в том, что не следует представлять себе, что это происходило бы так просто, что эти человеческие души сходили со своего планетарного местопребывания на Землю, вселялись в человеческие тела, и что затем все протекало как следует. Благодаря тому, что в них господствовали люциферический и ариманический принципы, эти человеческие тела не были устроены так, чтобы души могли принять то развитие, какое они затем действительно прошли. Если бы эти души вселялись бы просто так, что воспользовались бы силами, которые бы предоставлялись им в отношении чувств этими человеческими телами, то эти человеческие души были бы принуждены своеобразным образом воспользоваться своими чувствами. Таким образом, который, собственно, невозможен для людей.

Я поясню это следующим образом: когда души вселялись бы в человеческие тела, то, например, глаз (и другие органы чувств) не был бы возбужден цветом лишь так, что он воспринял бы его, как он впоследствии видел этот цвет; он не произвел бы на него такого впечатления, но с другой стороны на глаз было бы произведено такое впечатление, что он почувствовал бы себя исполненным блаженства, пронизанным сильным чувством удовольствия. Глаз прямо–таки млел бы от удовольствия при одном цвете, при другом цвете глаз был бы пронизан интенсивной антипатией к этому цвету, был бы болезненно затронут. Значит, благодаря люциферическому и ариманическому влиянию не возможны были бы тела, чувства которых могли бы служить надлежащим местопребыванием для душ, которые сошли теперь с планет. Люди были бы мучимы антипатией и симпатией своих чувств; им пришлось бы проходить через мир так, что постоянно им давала бы блаженство симпатия или же мучила антипатия, смотря по тому, какой цвет владел бы ими. Люди были бы или исполнены блаженства, или весьма мучительно отталкиваемы. Так построена была вся эволюция, так воздействовали космические силы на Землю, особенно с Солнца, так что чувства развились бы таким образом. Всякое исполненное мудрости, некой спокойной мудрости, рассмотрение мира было бы невозможно. В космических силах, которые притекали из космического окружения Земли и строили, образовывали чувства человеческих тел, должны были произойти изменения. В духовном мире должно было произойти нечто, дабы силы не приходили бы так, чтобы чувства становились бы лишь органами симпатии и антипатии, ибо таковыми они бы стали под влиянием Люцифера и Аримана. По этой причине произошло следующее событие.

То существо, о котором мы теперь сказали, что оно сначала не избрало путь вниз с планет на Землю, но задержалось, то существо, которое позднее явилось как нафановский мальчик Иисус, которое, значит, пока, в древние времена, было в духовных мирах, это существо решило тогда — если дозволено употребить это выражение (конечно, все эти выражения взяты из человеческого языка и не выражают полностью того, что хочешь сказать), — значит, это существо решило, когда оно было еще в мире высших иерархий, пройти через такое развитие, которое сделало его способным быть на время пронизанным в духовных мирах Существом Христа. Значит, мы имеем дело не с человеком, но со сверхчеловеческим существом — если дозволено так сказать — которое жило в духовном мире, которое услышало, так сказать, взывающую вверх к духовным мирам о помощи скорбь человеческой системы чувств и которое через то, что оно ощутило благодаря этому крику о помощи, крику скорби человечества, сделало себя способным быть пронизанным существом Христа.

Благодаря этому, мои милые друзья теософы, существо, которое позднее стало нафановским мальчиком Иисусом, было как бы проодухотворено в духовных мирах существом Христа и таким образом преобразовало космические силы, втекающие для построения чувств, что эти чувства стали из простых органов антипатии и симпатии органами, которыми человечество могло затем воспользоваться так, что человек мог взирать на все оттенки восприятия чувств исполненный спокойной мудрости. Космические силы, строящие его чувства, пришли бы к человеку совсем иным образом, если бы не произошло в духовных мирах это событие, которое далеко отстоит, которое принадлежит лемурийскому времени. Было так, что существо, которое затем явилось как нафановский мальчик Иисус, тогда еще обитало — если дозволено употребить это выражение — на Солнце, и что через только что упомянутый крик скорби — если опять–таки дозволено это выражение — оно пережило в себе нечто такое, что сделало возможным, чтобы оно было пропитано самим Духом Солнца, пропитано так, что деятельность Солнца была как бы так ослаблена, что человеческие органы чувств, которые по существу суть результат этой деятельности Солнца, не стали исключительно органами симпатии и антипатии.

Тем самым, мои милые друзья теософы, мы касаемся действительно значительной космической тайны, которая должна сделать для нас понятным многое, что произошло позднее. Теперь некоторым образом могли войти в мир человеческих чувств порядок и гармония, исполненное мудрости образование и развитие могло некоторое время идти далее. От человеческих чувств была известным образом отражена из высших миров самая пагубная деятельность Люцифера и Аримана.

Позднее пришло время — оно приходится уже ко времени Атлантиды, — когда оказалось, что эта человеческая телесность опять–таки не могла быть надлежащим орудием, если развитие должно идти дальше надлежащим образом. Пришло в неисправность то, что некоторое время развивалось как бы так, что можно было пользоваться им: человеческие органы жизни и их основные силы, эфирное тело. Ибо космические силы, которые воздействовали из окружения Земли и на обязанности которых лежит вводить порядок в эти органы жизни человека — органы дыхания, органы циркуляции и т. д., — эти силы развивались под люциферическим и ариманическим влиянием так, что органы жизни стали бы непригодными для человеческих существ на Земле. Они приняли бы весьма своеобразный облик. Дело в том, что те силы, которые должны обслуживать эти органы жизни, не исходят прямо от Солнца, но с того, что в прежние времена называли семью планетами. Планетарные силы действовали из Космоса в человеке. И было необходимо, чтобы теперь были бы ослаблены также эти космические силы, обусловливающие человеческие органы жизни. Если бы развитие продолжало идти так, как эти космические силы могли его устроить под влиянием Аримана и Люцифера, то произошло бы то, что человек имел бы или исключительно органы алчности, или органы отвращения в этих органах жизни. Человек, например, не мог бы просто есть, но при одной еде он бы не мог владеть собой от алчности, накинулся бы на нее, другая же еда оттолкнула бы его со страшным отвращением. Все это вещи, которые открываются нам как мировые, космические тайны, когда мы ясновидящим путем пытаемся проникнуть в мировые тайны.

Снова должно было произойти нечто в самих духовных мирах, дабы не наступило это разрушительное для человечества действие. И вот, то же самое существо, которое позднее явилось в нафановском мальчике Иисусе, которое, как мы сейчас показали, обитало в древние времена на Солнце и там было проодухотворено Существом Христа, Высоким Духом Солнца, это существо стало теперь переходить с планеты на планету, пораженное в своем самом внутреннем возможностью того, что развитие человечества не сможет продолжаться дальше. И когда оно последовательно воплощалось на различных планетах, то, что оно там пережило, опять–таки так сильно повлияло на него, что в определенное время, в атлантическое время развития, его снова пронизал Дух Христа. И через то, что свершилось теперь благодаря проникновению того же самого существа Духом Христа, явилась возможность привить умеренность органам жизни человека — как прежде уравновешенную мудрость органам чувств, так теперь умеренность органам жизни. Так что теперь не надо жадно вбирать воздух, когда находишься в одном месте, или благодаря отвращению быть отталкиваемым от другого места, но можно вступить в мир с как бы уравновешенными органами. Это было делом проодухотворения этого нафановского мальчика Иисуса — можем мы сказать — в духовных мирах Духом Христа, Высоким Духом Солнца.

Затем в дальнейшем ходе развития человечества наступило третье. Должна была бы произойти третья неисправность в развитии человечества, если души принуждены были бы постоянно вселяться в те тела, которые стали бы возможными на Земле. Мы можем сказать, что в самом существенном телесное было уже устроено к этому времени.

Органы чувств человека благодаря обоим явлениям Христа в сверхчувственных мирах были образованы так, что человек может сейчас пользоваться своим телом на Земле соответствующим образом. Но не были устроены органы души. Если бы ничего другого, кроме этого, не произошло, то человек пришел бы в смятение своими душевными органами. Под этим я подразумеваю, что в смятение пришли бы главным образом мышление, чувствование и воление, так, что воление мешало бы мышлению, чувство — волению и т. д. Некоторым образом люди были бы обречены постоянно хаотически пользоваться своими душевными органами мышления, чувствования и воления. Они стали бы неистовствующими благодаря переизбытку воления, или же затемненными благодаря задержанному мышлению, или же, наоборот, стали бы людьми с поверхностными идеями благодаря гипертрофированному мышлению и т. д. и т. д. Это было третьей великой опасностью, которой известным образом подвергалось человечество на Земле. То, что упорядочивает эти три душевные силы — мышления, чувствования и воления, — образуется также еще из Космоса, из окружения Земли, потому что сама Земля является главным образом ареной для устроения «Я». Должно быть упорядочено соответствующее взаимодействие трех душевных сил мышления, чувствования и воления, но теперь не со всех планет, но только с Солнца, Луны и Земли. Так что через соответствующее взаимодействие Солнца, Луны и Земли, если оно гармонично, и человек также получает способность гармоничного взаимодействия своего мышления, чувствования и воления.

И по отношению к этим силам должна была быть дана помощь из духовного мира. И вот душа того существа, которое стало позднее нафановским Иисусом, приняла такую космическую форму души, что жизнь его была некоторым образом ни на Земле, ни на Луне, ни на Солнце, но что оно, как бы паря вокруг Земли, чувствовало себя в зависимости одновременно от воздействий Солнца, Луны и Земли. Воздействия Земли приходили к нему снизу вверх, воздействия Луны и Солнца — сверху вниз. Ясновидческое сознание видит, собственно говоря, это существо — если я смею так сказать — в расцвете его развития в той же сфере, в которой Луна движется вокруг Земли. Итак, я не могу сказать точно: воздействие Луны приходило сверху, но оно приходило, собственно, с того места, где находился он сам, этот предземной нафановский мальчик Иисус. Но то, что должно было бы стоять с мышлением, чувствованием и волением человеческой души, то опять–таки взывало к нему вверх, и он старался насквозь прочувствовать в своем внутреннем это трагическое в развитии человечества. Но тем самым он снова призвал к себе Высокого Духа Солнца, который и теперь снизошел на него, проодухотворяя его в третий раз, так что мы имеем в космических высотах, внезапно, третье проникновение этого нафановского мальчика Иисуса Высоким Духом Солнца, которого мы называем Христом.

Теперь мне хотелось бы то, что произошло благодаря этому третьему проодушевлению — мне хотелось бы лучше так назвать то, что произошло, — мне хотелось бы описать вам это несколько в другом роде, чем я описал два других проодушевления. То, что произошло как бы на трех последовательных ступенях — мы можем сказать — духовного, пожалуй, небесного развития, то отобразилось затем в разных мировоззрениях послеатлантических народов. Все это продолжало действовать, сохранились воздействия, возникшие благодаря тому, что однажды, в древнее, еще лемурийское время, существо Христа пронизало насквозь душу того существа, которое затем стало нафановским мальчиком Иисусом, воздействие сохранилось, так сказать, в деятельности Солнца. И посвящение Заратустры состояло в том, что он ощутил деятельность Солнца пропитанной этими воздействиями. Через это возникло учение Заратустры, которое как бы спроецировало в его душу, открыло то, что произошло в прадревние времена…

Третий послеатлантический культурный период, который мы обозначаем египетско–халдейским, возник отчасти благодаря тому, что в душах отображались, что души еще переживали внутренние воздействия, возникшие через то, что Дух Солнца пронизал, проодушевил то существо, которое затем стало нафановским мальчиком Иисусом, в то время, когда оно проходило планеты. Благодаря этому возникла та наука о планетарной деятельности, которую мы имеем в халдейской астрологии, о которой люди теперь имеют лишь очень скудные понятия. В третьем послеатлантическом культурном периоде, то есть у египетско–халдейских народов, развилось то поклонение звездам, которое известно и внешне–экзотерически; оно возникло благодаря тому, что то, что было ослаблено в планетарной деятельности, излучалось, продолжая воздействовать в более позднее время.

И еще позднее, в четвертом послеатлантическом культурном периоде, в греческом, видели это отображение планетарных духов, которые возникли как бы через то, что существо, которое, пронизанное Христом, проходило планеты, стало на каждой планете тем или иным. На Юпитере оно стало тем, кого греки позднее назвали Зевсом, на Марсе оно стало тем, кого позднее назвали Аресом, на Меркурии оно стало тем, кого греки назвали Гермесом. В греческих планетарных богах отображается потом то, что Христос Иисус сделал в надземных мирах из планетарных существ, которые были пронизаны люциферическим и ариманическим принципами. Когда грек взирал вверх к своему небу богов, то он имел, одновременно со многим другим, что я описывал уже раньше, тень и отражения деятельности Христа Иисуса на отдельных планетах.

К этому приводит, как третье, отблеск, тень того, что пережило в связи с Солнцем, Луной и Землей Существо Христа еще как сверхземное Существо в более ранние времена (в позднейшее время Атлантиды); если мы хотим охарактеризовать это, то мы можем сказать: в ангелоподобное существо вошел Христос. Если мы говорим про Христа, что Он воплотился в Иисусе из Назарета, то об этом, протекающем в духовных мирах событии, мы должны сказать: Христос вошел в душу ангелоподобного существа, которое действует таким образом, что мышление, чувствование и воление протекают упорядоченными. Это было важным событием, так как для развития человечества оно было еще новым событием, оно привело в порядок душевное развитие человечества. В то время как два предыдущих события Христа привели в порядок более телесное и относящееся к жизни человечества на Земле, что же должно было произойти в сверхчувственных мирах для этого третьего факта?

Мы познаем его, этот третий факт, если мы отыщем — для облегчения нашего представления — его отображение в греческой мифологии. Ибо именно так, как проецируют себя в греческой мифологии планетарные духи Зевс, Арес—Марс, Гермес—Меркурий, Венера—Афродита, Кронос и т. д., точно также отражалось третье космическое событие Христа не только в греческой, но и в мифологиях других народов. Мы сможем понять, каким образом оно отображалось, если мы, так сказать, решимся сравнить то, что отображалось, с отображением, то, что происходило во вне, в космосе, с тем, что затем произошло в Греции как его последствие. Там, наверху, в космосе — что там произошло? Итак, должно было быть изгнано нечто, что хаотично возбуждало человеческую душу, это должно было быть побеждено. Пронизанное Христом ангелоподобное существо должно было совершить дело изгнания из человеческой души, должно было осилить то, что должно уйти из человеческой души, дабы появились гармония и порядок в мышлении, чувствовании и волении. В человеческой душе должно было быть побеждено то, что произвело бы в ней хаос, беспорядок, оно должно было быть изгнано. Итак, перед нами встает картина — поставим ее живою перед нашим душевным оком, — картина ангелоподобного существа, того существа, которое еще в духовных мирах, которое позднее становится нафановским мальчиком Иисусом; оно является нам проодушевленным Существом Христа, через это способным к особым действиям — исторгнуть из мышления, чувствования и воления то, что неистовствует в нем как дракон и ввело бы его в хаос. Воспоминание об этом живет во всех картинах, которые выступают в различных человеческих культурах как Святой Георгий, побеждающий дракона. Святой Георгий с драконом отображает то сверхземное событие, в котором Христос проодушевил Иисуса и сделал его способным исторгнуть дракона из душевной человеческой природы. Это было значительным делом, которое стало возможным в Иисусе, в этом тогдашнем ангелоподобном существе, лишь благодаря помощи Христа. Потому что оно, это ангелоподобное существо, должно было фактически соединиться с природой дракона, должно было как бы принять форму дракона, чтобы отвратить дракона от человеческой души, должно было действовать в драконе так, чтобы дракон облагородился бы, чтобы дракон был приведен из хаоса в род гармонии. Воспитание, укрощение дракона — вот дальнейшая задача этого существа. И случилось так, что хотя дракон и действовал, но благодаря тому, что в него влито было действие того, что исходило от описанного существа, этот дракон стал носителем многих откровений, которые проявлялись в земных культурах всего послеатлантического развития. Вместо того, чтобы в неистовствующих или затемненных людях проявился хаос дракона, выступила прамудрость послеатлантического времени. Христос Иисус воспользовался как бы кровью дракона, дабы человек стал носителем божественной мудрости. В отображении, в греческой мифологии, это значительно выступает нам навстречу, уже и экзотерически, начиная с девятого века до Христа.

Своеобразно, как для греческого восприятия из других обликов богов вырастает один облик. Мы знаем, что греки поклонялись многим богам. Эти боги были тенями, проекциями существ, которые возникли при прохождении через планеты позднейшего нафановского мальчика Иисуса с Христом в себе. Они видели их так, что, когда они взирали вверх, в космические дали, когда они смотрели сквозь световой эфир, они по праву приписывали Юпитеру начало, не внешнее, но истинно духовное, внутреннее, что они говорили о Зевсе. Так говорили они об Афине Палладе, так об Артемиде, о различных планетарных богах, которые были отражением того, о чем мы говорили. Но из этих воззрений на разные облики богов вырос один — облик Аполлона. Своеобразно вырос облик Аполлона. Что именно видели греки в Аполлоне?

Мы знакомимся с ним, когда мы взираем на Парнас и на Кастальский источник. К западу от него открывалась бездна земная, греки возвели над нею храм. Почему? До того из бездны поднимались пары, которые, если воздушные течения были правильными, действительно обвивались, точно изгибы змеи, точно дракон вокруг горы. И Аполлона греки представляли себе, как он пускает стрелы против дракона, поднимающегося в виде сильных паров из бездны земной. Здесь Святой Георгий, пускающий свои стрелы против дракона, выступает нам навстречу в греческом Аполлоне, в земном отражении. И когда он победил его, дракона Пифона, тогда воздвигается храм, и мы видим вместо Пифона, как пары идут в душу Пифии, и как греки представляли себе, что теперь в этих укрощенных драконовых парах живет Аполлон, который через оракула, Пифию прорицает им. И греки, этот сознающий сам себя народ, поднимается через ступени, на которых они душевно подготовлялись, и принимают то, что хочет сказать Аполлон через уста Пифии, проникнутой парами дракона. Это значит, что Аполлон живет в крови дракона и пропитывает людей мудростью, которую они получают у Кастальского источника. И это место становится местом собрания для самых священных игр и празднеств.

Но почему Аполлон может это? Кто такой Аполлон? Он совершает то, чему он таким образом дает подняться, лишь с весны до осени. К осени он уходит на свою прадревнюю родину, на Север, в страну гипербореев. Справляются праздники, прощальные праздники, потому что Аполлон уходит. Весною его опять встречают, когда он приходит с Севера. В этом уходе Аполлона на Север скрыта глубокая мудрость. Солнце, физическое Солнце идет на Юг, в духовном всегда наоборот. Этим указывается, что Аполлон имеет дело с Солнцем. Аполлон есть ангелоподобное существо, о котором мы говорили, отражение, проекция в душу грека, ангелоподобного существа, которое в действительности действовало в конце атлантического времени, которое было проодушевлено Христом. Проекция, отражение в душу грека проодушевленного Христом ангела — вот Аполлон, который говорит грекам мудрость через уста Пифии. И что содержалось для греков в этой мудрости Аполлона? Некоторым образом все, что побуждало в самых важных обстоятельствах жизни принять то или иное решение; все снова и снова в трудных обстоятельствах жизни, хорошо душевно подготовившись, шли к Аполлону и принимали пророчества из уст Пифии, возбужденной парами, в которых жил Аполлон. А целитель Асклепий для греков есть сын Аполлона. Аполлон есть бог — «целитель». Более слабая форма того ангела, в котором некогда был Христос, есть целитель на Земле, или целитель для Земли, потому что Аполлон никогда не был воплощен в физическом облике, но действовал через элементы Земли.

И Аполлон есть бог Муз, главным образом бог песни и музыкального искусства. Почему именно он? Потому что при помощи того, что действует в пении и в струнной музыке, он приводит в порядок взаимодействие мышления, чувствования и воления, которое без того приходит в беспорядок. Мы должны лишь помнить, что Аполлон является проекцией того, что произошло в конце атлантического времени. Тогда действительно еще влияло на человеческую душу из духовных высот нечто, что слабым отзвуком отдавалось в искусстве Муз, которое, под покровительством бога Аполлона, соблюдалось греками. Музыкальное искусство греков было для них осознано как бы земным отблеском того древнего искусства, которое в небесных высотах соблюдалось пронизанным Христом ангелоподобным существом для приведения в гармонию мышления, чувствования и воления. Они не высказывали этого, только в их Мистериях было известно, в чем тут дело, — но у греков дело обстояло так, что они говорили себе: «Высокое божественное существо пронизало однажды существо из иерархии Ангелов, оно привело в гармонию мышление, чувствование и воление. И отблеском этого является искусство Муз, особенно аполлонические искусства, например, то музыкальное искусство, которое изливается в звуке струн». Не считалось аполлоническим то, что, например, проявлялось через духовые инструменты. Греки приписывали действие Муз, приводящее душу в гармонию, тому, что менее полагается на элементы, чем духовые инструменты, которые сильно зависят от действий человека, а именно тому, что звучит в струнах Аполлона. И о людях, которые не тяготеют к этому искусству Муз Аполлона, не ценят его достаточно, о тех греки говорили, принимая во внимание все то, что мы сказали, что они на самом деле имеют на внешнем теле знак своей тупости по отношению к аполлоническому принципу. На внешнем они некоторым образом высказывают, как они атавистически отстали на более ранней ступени. Примечательно, что когда родился человек с особенно удлиненными ушами — это был царь Мидас, — греки сказали: «Он принес с собой в мир ослиные уши, потому что он, до своего прихода в мир, не предался верным образом действиям, которые однажды пришли в мир через то ангелоподобное существо, которое было пронизано Христом». Поэтому, говорили они, у него ослиные уши, и это повлияло так, что он предпочитает духовые инструменты струнным инструментам. И когда однажды родился ребенок, который, так сказать, не имел кожи — Марсий, — то они сказали: «Это от того, что он до своего рождения не слушал того, что исходило от ангелоподобного существа». — Именно так представляется это оккультному наблюдению. Для оккультного наблюдения Марсий не был лишен кожи, содранной с живого тела, но он таким родился. В том, в чем он провинился, он провинился до своего рождения. Многие города, которые были основаны греками как колонии, носят имя Аполлона, потому что они испрашивали совет у Пифии, где именно основать колонию. Греки придерживались принципа свободных городов, поэтому не имели единого государства, но имели то идеальное единство, которое было им дано их богом Аполлоном, для которого они позднее основали род союза государств.

Мы видим, как греки почитали в боге, которого они называли Аполлон, то существо, о котором мы сейчас говорили. И мы могли бы сказать, что в то, что действительно соответствует в конце атлантического времени Аполлону, в душу того вошло Существо Христа. И если мы спросим: что такое поистине Аполлон? Не то теневое отражение, которое потом почитали греки, но собственно сам Аполлон? Как сверхземное существо он есть то существо, которое влило из высших миров исцеляющие душу силы, парализуя люциферические и ариманические власти. Это произвело и в человеческом теле такое взаимодействие мозга, дыхания, легкого с гортанью и сердцем, как оно выразилось в проекции этого взаимодействия — в пении, потому что верное взаимодействие мозга, дыхания и органов речи и сердца есть телесное выражение для верного взаимодействия мышления, чувствования и воления. Аполлон есть целитель, сверхземной целитель. Мы видели его три ступени развития, и целитель, лежащий в основе Аполлона, вновь рождается, и люди называют его Иисусом, что, переведенное на наш язык, значит «через Бога исцеляющий». Это нафановский мальчик Иисус, через Бога исцеляющий, Иешуа—Иисус.

Теперь, на своей четвертой ступени, он делает себя зрелым для пронизания Существом Христа, быть пронизанным «Я». Это происходит через Мистерию Голгофы. Потому что те человеческие души, которые родились до Мистерии Голгофы, не нашли бы на Земле в течение последующего времени тела, в которых они могли бы воплотиться так, чтобы сила «Я» могла выявиться соответствующим образом, если бы теперь не было проникнуто Существом Христа некое существо — то же существо, которое мы проследили через космические времена. В Заратустре «Я» пришло к высочайшему развитию. Никогда души, которые довели себя до развития «Я», не нашли бы снова земных тел, подходящих для истинного развития, если бы не свершилась Мистерия Голгофы.

Теперь мы имеем четыре ступени приведения в гармонию: приведение в гармонию жизни чувств, органов жизни, мышления, чувствования и воления и приведения в гармонию «Я» — последнее через Мистерию Голгофы. Теперь вы имеете, мои милые друзья теософы, связь между существом, которое родилось как нафановский мальчик Иисус, и Существом Христа. Вы узнали, в каком роде подготовлялась эта связь. Мы имеем возможность, путем того, что ныне может быть открыто в истинной теософии, познать этот род взаимодействия, соотношения Существа Христа с человеческим существом нафановского мальчика Иисуса. Для нас это возможно. И в будущем здоровая духовная жизнь будет зависеть от того, чтобы все большему и большему количеству людей стало возможным понять то, что оказалось неспособным понять жизнь мыслей и идей той эпохи, в которой свершилась Мистерия Голгофы.

Четвертая лекция

Лейпциг, 31 декабря 1913 г.

Мои милые друзья теософы!

Вчера мы говорили о том, каким образом было подготовлено то, что через Мистерию Голгофы должно было свершиться на Земле для развития человечества. Говорилось о том, что некое существо высших иерархии было три раза пронизано Существом Христа, и мы нашли в удивительном греческом облике Аполлона отзвук того, что произошло в конце атлантического времени как далеко отстоящее предвестие Мистерии Голгофы.

Теперь нашей задачей будет искать, в каком роде действовало то, что вошло таким образом в развитие человечества. Для этого необходимо будет прежде всего немного охарактеризовать основной характер мировоззрений, которые появились в послеатлантическое время как отзвуки, как последствия этого троякого события Христа, которое, согласно нашему вчерашнему описанию, некоторым образом было закончено в конце атлантического времени.

Попытаемся углубиться в основной характер мировоззрений, возникших в послеатлантическое время. Они возникли таким образом, что нечто продолжало действовать в том, чем затем стала, благодаря всему тому, о чем я вам вчера рассказал, душа человека, эти послеатлантические мировоззрения являются как бы отражениями в послеатлантических человеческих душах этого события Христа. С этой точки зрения о первом послеатлантическом времени можно сказать лишь немногое. С других точек зрения мы его уже часто охарактеризовывали, здесь должно быть сказано лишь, что в отношении спиритуальности оно было до сих пор высшим послеатлантическим культурным периодом, но что оно приняло в души Святых Риши и их последователей еще нечто, что некоторым образом было не столь пронизано теми Мистериями, о которых я говорил вчера.

Первое мировоззрение, которое встает перед нами как непосредственное действие этого тройного события Христа, это мировоззрение, возникшее через импульс Заратустры. Тут я должен заметить, мои милые друзья теософы, что я принужден буду пользоваться словами, которые благодаря тому, как их употребляют теперь, звучат абстрактно и сухо, даже педантично, но как бы мы ни искали в языке, пока в нашем распоряжении нет других слов. Итак, мне бы хотелось обратиться к вашей душе, чтобы вы в словах, которыми я буду теперь пользоваться, поняли нечто несказанно более духовное, чем понимает в этих словах ныне сухая наука. С принятой здесь во внимание точки зрения я хотел бы назвать мировоззрение Заратустры «Хронологией». Над обоими существами — Аура—Маздао и Ариманом мировоззрение Заратустры видит деятельность времени — Зервана—Акарана. Деятельность времени! Но не абстрактного времени, как мы его понимаем в современности, время здесь мыслится как живое, сверхличное существо. Мировоззрение Заратустры видит это существо, которое я должен обозначить словом «время», таким образом, что от этого существа исходят правители времени, прежде всего те духовные существа, которые символизируются в мировом пространстве через знаки Зодиака, Амшаспанды. Своим числом 6, или, мы можем сказать, если мы прибавим их антиподов — 12, они управляют Азатами, по числу 28–31, которые стоят под этими Амшаспандами. Они духи более низкого рода, слуги высокого существа времени, в месяце они управляют днями. Сознание Заратустры взирало в ту удивительную гармонию, которая действует в мире через силы и которая символизирует себя в числах, через всевозможные соотношения и комбинации, получающиеся из отношения 28–31 к 12. Оно взирало во все то, что как бы звучит в мир и вливается в него благодаря тому, что в большом мировом оркестре инструменты приходят в созвучие в этих числовых соотношениях. Мировоззрение Заратустры рассматривало это как нечто, что устраивает и гармонизирует мировой порядок. Я хотел бы лишь указать на эти отношения. И потому что это так, потому что в том, что творит и, творя, одновременно питается, что воспринимает в себя воззрения мира, как бы духовно их переваривая и перенося на другие ступени, — потому что воззрение Заратустры видит во «времени» нечто живое, нечто сверхличное, — поэтому мы смеем, одухотворяя это слово, назвать это мировоззрение «Хронологией», причем мы одновременно мыслим и бога Хроноса, правителя времени.

Затем мы приходим к третьей послеатлантической эпохе, которую уже вчера мы охарактеризовали как такую, где души побуждались к своему знанию сило–существами, сиявшими из звезд, где мировую тайну не видели лишь в господствующих в сверхчувственных отношениях существах времени, но где уже входили в бытие чувств — и в бытии чувств, в ходе звезд и в их сменах, которые они чертят в мировом пространстве, видели гармонизирующее начало, приводящее к мелодии мирового становления. Это мировоззрение мне хотелось бы назвать «Астрологией». За Хронологией следует Астрология. И все то, что открывает подлинная, истинная Хронология зороастризма, что открывает подлинная, истинная Астрология египетских и халдейских Мистерий, все это возбуждено было тайнами, которые до великой атлантической катастрофы действовали над миром через троякое деяние Христа.

А что последовало в Греции, в греко–римское время? То, что я скажу теперь, имеет силу не только для Греции и Рима, но и для остальной Европы. Вчера я старался лишь на единичном случае пояснить это. Оно касается всего Запада. Мы можем еще раз оглянуться на то, как грек почитал Аполлона, этот отблеск нафановского мальчика Иисуса, такого, каким он был еще в конце атлантического времени, — как почитал грек Аполлона. Мы сказали, что из гиперборейской страны, с Севера, пришел Аполлон к Дельфийскому Оракулу. Летом через Пифию он говорил то значительное, что должен был слышать грек. Осенью он возвращался в страну гипербореев. Мы связали этот путь Аполлона с путем Солнца, но так как это духовное Солнце, которое говорит через Аполлона, то он свой путь направляет на Север, в то время как физическое Солнце идет на Юг.

Бесконечно мудрыми оказываются мифы, когда их рассматривают в свете истинного оккультизма. И, тем не менее, не это взирание вверх к звездам символизировало для грека Аполлона. Грек, собственно, обращался не к Солнцу, как к своему внешнему звездному символу, когда он преклонялся перед Аполлоном. Аполлон не символизировал внешнее Солнце, Аполлон не бог Солнца — для этого греки имели Гелиоса, который управлял ходом Солнца на небе. Даже когда мы принимаем во внимание только физическое, Солнце действует на наше земное бытие не так, что имеет действие на человека только то, что притекает непосредственно через солнечные лучи, но Солнце действует прежде всего в воздухе и воде, в водяных парах, также и в парах, о которых мы сказали, что они поднимались из пропасти Кастальского источника и драконообразно обходили соседние горы, и этот дракон был убит греческим Св. Георгием. Во всех элементах действует Солнце, и уже после того, как оно вошло, пропитало земные элементы, оно из них, как бы через слуг, которых мы обозначаем элементарными духами, действует на человека. Живя в элементах, действует Дух Солнца. И эту деятельность видел грек в своем Аполлоне.

Для него Аполлон был богом Солнца, — не тем, который как Гелиос катил солнечную колесницу по небу и управлял временами дня, — смотря вверх к Аполлону, грек видел солнечные действия атмосферы. К тому, что является действием Солнца, обращался он как к Аполлону, обращаясь к нему духовно. И так было со многими богами и духовными существами, которых мы находим на Западе. Можно хотя бы указать — я мог бы указать на многое — на Вотана, мчащегося в буре, и на его буйное войско.

Чем стало в четвертую послеатлантическую эпоху мировоззрение, которое находилось под влиянием тройного события Христа, как его отзвук? Опять–таки я должен употребить педантичное, ставшее сухим слово. За Астрологией последовала «Метеорология». ХРОНОЛОГИЯ — АСТРОЛОГИЯ — МЕТЕОРОЛОГИЯ. Мы должны еще только привести в связь окончание «логия» с ЛОГОСОМ. Но в то время, как все это происходило в западном мире, во всю послеатлантическую культуру влилось нечто, что с совершенно другой стороны было отзвуком троякого события Христа. И это четвертое вошло как бы параллельно, рядом с Метеорологией четвертого послеатлантического периода, это было нечто, что я прошу опять привести в связь «логию» с Логосом, — это стало «ГЕОЛОГИЕЙ». Геология, где встречаемся мы с ней?

Никогда не смогут понять подлинные тайны древнееврейского культурного развития, если не примут их как Геологию в том смысле, как мы рассмотрим их, как Геологию, теперь. Как прежде всего выступают перед нами Элохимы, как выступает перед нами бог Яхве? Он выступает перед нами так, что он хочет преобразовать в человека то, что берется от самой Земли. Он хочет облечь новым покровом, земным покровом то, что пришло из прежних времен от Сатурна, Солнца и Луны. Яхве тот бог, который формирует человека из Земли, то есть из сил, из элементов Земли. Поэтому древнееврейская мудрость как последовательница бога Яхве должна была стать Геологией. И учение о человеке, который образован из сил Земли, есть «Геология». Разве не высказывается нам сейчас, как только дано имя первого человека, геологический характер древнееврейского учения? Адам — из Земли образованный. Вот то, что имеет значение, что надо принять во внимание. Все, что другие народы с метеорологическим мировоззрением рассматривали как душу, они по–иному говорили и о созидании человека. Посмотрим в греческом мировоззрении: Прометей сидит и образует человека; подходит Афина Паллада и дает соединиться с человеком искре духа из духовных высот. Прометей образует душу в символе бабочки. Бог Яхве образует человека из Земли, и он, бог Яхве, который в течение своего развития стал господином Земли, он, бог Яхве, из собственной своей субстанции вдувает в человека живую душу. Так Яхве соединяется через свое дыхание с тем, что он образует из Земли. И он хочет жить в своем сыне, в своем живом духе, в Адаме и его потомках, сынах Земли, тех существах, оболочку которых образовать из Земли бог Яхве считал своей задачей. И если мы пойдем теперь дальше, попробуем вызвать перед нашей душой все то, что мы находим переданным Библией в самой еврейской древности. Мы знаем, мы подчеркиваем это, что Земля развивает известные силы. Гете, Джордано Бруно и др. сравнивали эти силы с силами вдыхания и выдыхания у человека. Земля развивает известные силы, силы вдыхания и выдыхания, которые производят приливы и отливы, поднятие и понижение воды, это внутренние силы Земли, но в тоже время это те же самые силы, которые ведут Луну вокруг Земли. Вот эти силы Земли. В действии воды выступают нам навстречу эти силы Земли как деятельность Земли. В символах Воды Библия указывает нам на потоп, как на дальнейшее важное событие после создания Адама, человека Земли. — А потом, во времена Моисея! Если мы правильно исследуем, в чем всюду дело, то найдем везде деятельность Земли. Моисей с жезлом подходит к скале и дает воде бить ключом из Земли. Моисей восходит на гору. То, что связано наверху, на горе, с действиями Земли и что совершается именно у этой горы, есть деятельность Земли, — ибо эту гору следует представлять себе как вулканическую или по крайней мере подобной вулкану, потому что это не Синай, который обычно имеют в виду. Это есть деятельность Земли. В огненном столпе, в котором стоит Моисей, мы должны усматривать нечто подобное тому, как если бы в серных холмах Италии сжигали кусок бумаги, и восходил дым. Так исходит из горы деятельность Земли, огненный дым, и в деятельности Земли евреи всегда видели символы. Впереди их шла туча или огненный столп, деятельность Земли. Мы могли бы войти глубоко в детали, везде мы нашли бы, что Дух Земли господствует в том, о чем Моисей говорит как об откровении бога Яхве. Весть Моисея есть Геология. Никогда не поймут глубокой разницы между еврейским и греческим мировоззрением, если не захотят познать, что греческое мировоззрение есть Метеорология, а еврейское — Геология. Все то, что чувствует раскрывающимся вокруг себя грек, то он мыслит в связи с силами, излившимися из космоса в элементы Земли, в окружение Земли, в воздух, во все то, что находится вблизи Земли. Все то, чем чувствует себя окруженным еврейское мировоззрение, связано с силами, которые раскрываются из Земли вверх, которые прикованы к Земле. Да и страдания еврейского народа, они происходят от характера пустыни, от того, что связано с Землей и ее деятельностью. В судьбе еврейского народа господствует геология. Геология, плодородность Земли — вот то, что в рассказах разведчиков манит их в землю обетованную.

И Павел хорошо знает, что это сознание связи с Духом Земли есть последствие предземного события Христа, ибо Павел обращает внимание на то, что Христос был тем, который шел впереди евреев и влиял так, что в пустыне изошла вода из скалы. И если бы мы перешли от Библии к значительным сказаниям еврейского народа, мы бы нашли, насколько проникнуты подразумеваемой тут геологией эти сказания. Там рассказывается, как Яхве, когда он образовывал из Земли человека, послал служебных ангелов, чтобы со всех концов Земли они собрали бы разную по окраске землю, разноцветные земли, чтобы вмешать в оболочку Адама все то, что причастно Земле. Ныне же сказали бы, что Иегова позаботился поставить человека на Землю таким, чтобы человек в своем истинном существе был высшим цветом, венцом земного творения. Мы можем сказать, что самым важным в человеке для халдеев, римлян, для европейских народов средней и северной Европы было то, что приходило из духовного мира. Для евреев самое важное в человеке есть то, что связано с Землей и ее силами. Богом, духовно господствующим на Земле, чувствует себя Яхве.

Итак, в послеатлантической эпохе важным событием было то, что рядом с Метеорологией становится Геология. И это чудесно выражается в своем духовном отображении в древнееврейских пророках.

К чему стремились пророки? Попробуем заглянуть некоторым образом в самое внутреннее души этих пророков: Исаии, Иеремии, Иезекииля, Даниила, Иоила, Ионы и Захарии. К чему они стремились? Да, если действительно непредвзято изучить души этих пророков, тогда находишь, что, в сущности, они стараются поставить на первый план душевной жизни одну особую человеческую душевную силу и как бы в глубины душевной жизни оттеснить другую. Я уже обращал ваше внимание на то, как в произведениях Микеланджело, на которые я указал, пророки всегда изображаются так, что они сидят, углубившись в думы, точно поддерживаемые внутренним душевным покоем, так что видно, что то, чему преданы их души, связано как бы в своих подземных основах с вечным. Как контраст Микеланджело выставляет своих сивилл, в которых воздействуют элементы земли, воздействуют, например, так, что у одной волосы подхватываются ветром, ветер развевает даже синеватое верхнее облачение, — под этим влиянием ветра она произносит свои пророчества. Другую мы видим охваченной внутренним горением, в своеобразном показывающем жесте руки мы видим огонь, земной элемент. И так мы могли бы еще раз рассмотреть сивилл. Они живут душевными силами, которые непосредственно из элементарного окружения Земли входят в души. Именно эти силы сивилл, которые, так сказать, всасывают в души дух элементов Земли и выражают его, эти силы сивилл хотели вытеснить из себя пророки древнего еврейства. Если вы действительно непредвзято прочтете всю историю пророков, то вы найдете, что пророк старается — в этом состоит его обучение — подавить в себе характер сивиллы, не дать ему ходу.

Характер сивиллы у Пифии Аполлон преобразует тем, что он сам погружается в нее и говорит через сивиллу. Пророки хотят подавить также и начало Пифии в своей душе и культивировать единственно то, что действует в ясной силе «Я», того «Я», которое есть духовное отражение геологического элемента. Это «Я» хотят культивировать пророки. Как проявляется в невозмутимом покое в «Я» вечное, когда молчат элементы сивилл, когда прекращается всякое внутреннее неистовство, когда все это подавлено, когда господствует только невозмутимое и взирает в основы вечного, — вот что хотели развить еврейские пророки. Их пророчества должны были исходить из такого построения души, которое искало в душе то, что в высшей степени соответствует геологии. Так то, что увлекает у этих пророков, звучит нам навстречу как излияние этого геологического элемента, и именно то, что потом произошло не так, как пророчествовали пророки, доказывает нам, что элемент пророков есть геологический. Царство грядущего, которое должно быть связано внешним видом с Землей и должно следовать за теперешним царством, небо на Земле, вот то, что пророки возвещают прежде всего, на самом же деле это все совсем не столь тесно связано с геологией.

Еще в первые времена христианства звучит этот геологический элемент пророков в том, что ожидают пришествия Мессии, но так, что Он должен сойти с облаков и основать на Земле земное царство. Только тогда поймут то, что сияет в еврейской культуре, если поймут его в этом роде, как Геологию. Вот почему томились пророки, вот чему учили они своих учеников: подавлять элемент сивилл, все то, что ведет душу в подсознательные глубины, и развивать то, что живет в «Я». У всех остальных народов другая связь со своими богами, чем у евреев со своим Яхве. Связи других народов были даны, ибо это были отзвуки того, что образовалось как отношение человека к духам высших иерархий во времена Сатурна, Солнца и Луны. Еврейский же народ должен был развить особенно то, что могло развиться в земное время. Но когда «Я» из себя самого приходит в связь со своим богом, как это выражается? Не как наитие, не так чтобы, например, моральное было бы результатом проникновения души божественными силами, не как наитие, но как заповедь. Форма заповеди, которую мы встречаем в декалоге, впервые встречается у еврейского народа, какие бы странные вещи ни сочиняла наука о прежнем существовании заповедей у Хаммурапи и т. п., — я не могу теперь останавливаться на бессмыслицах новейшей науки. Но то, что выступает как заповедь, где «Я» непосредственно стоит перед Богом и получает от Бога норму, предписание, таким образом, что это «Я» должно следовать ему из внутренней воли, это впервые встречается нам у еврейского народа. Точно также впервые у еврейского народа мы встречаемся с тем, что Бог вступает в союз с народом. Другие боги действуют через силы, которые имеют всегда какое–то дело с подсознательным души. Сравним снова, как Аполлон действует через Пифию, как душа должна была подготовляться, отправляясь к Пифии, дабы бог мог говорить к ней. Аполлон говорил Пифии через погружающуюся в подсознательное душевную связь. Против этого выступает говорящий через заповеди, заключающий со своим народом союз, договор, бог Яхве, который непосредственно говорит к «Я» души. И эти пророки сразу же восстают, когда происходит то, что часто происходило в еврейском народе, когда на евреев начинала влиять деятельность языческих народов. Не должны были входить в евреев подсознательные силы, все должно было покоиться на союзе с богом, все должно было покоиться на принципе заповеди. Об этом особенно заботились пророки. А теперь попробуем оглянуться немного назад, причем в этот обзор сказанного вплетется то, что дают нам оккультные понятия, — сделаем обзор того, что мы старались как бы иллюстрировать только что данным.

Вчера мы познали событие Христа, относящееся к атлантическому времени. Мы видели, как Христос три раза пронизал существо, которое затем позднее явилось как нафановский мальчик Иисус, но пронизал его так, что это существо не было воплощено в земном теле, но осталось в духовных мирах. И если мы обратим взор на то, что произошло, то мы должны сказать: «То, что свершилось в Атлантиде, то перенеслось затем на Восток». Одним из пророков был Илия. Но о чем пророчествует Илия? Он служит богу Яхве, он служит ему так, что в его душе живет отзвук этого троякого события Христа. В его душе живет сознание: «Как пророк Яхве я должен возвещать о Яхве прежде всего так, что в Яхве живет Христос, Который позднее должен свершить Мистерию Голгофы. Он живет действиями, которые при третьем переживании в конце атлантического времени он излил в космос». Илия возвещал пронизанного Христом Иегову. В Иегове, в боге Яхве, уже жил Христос, но Он жил словно в Своем отблеске. Также, как свет Луны есть отраженный свет Солнца, так Яхве отражает то Существо, которое жило затем в Христе. Христос отразил Свою Сущность в Яхве, или боге Иегове. В духе же воздействия этого троякого события Христа действовал подобный вестник как Илия, который как бы шел впереди существа нафановского Иисуса, как оно шло прежде всего духовно с Запада на Восток, дабы пронизать культуры, и быть затем рожденным как один из мальчиков Иисусов. Точно провозвестие ощущалось у всех народов то, что следовало как бы в преизбытке из Метеорологии, особенно если она соприкасалась с Геологией. Мы переживаем своеобразное явление, что в том месте, которое стало затем столь важным для раскрытия христианства, что в этом месте произошел один из этих прежде возвещенных фактов. Мы видим, как в самых разных местах Малой Азии, также и в Европе справлялись праздники, как бы предвещающие событие Христа, предвещающие Мистерию Голгофы. Культ Адониса и культ Аттиса правильно толковали так, будто они были пророческими провозвестниками события Голгофы. Но если мы как следует рассматриваем эти празднества, то мы видим всегда, что они изображают будущее собственно еще как метеорологическое. Бога, которого как Адониса убивают и который воскресает снова, не представляют себе воплощенным во плоти, но то, что имеют как бога, есть прежде всего картина того ангелоподобного существа, которое в духовных высотах было пронизано Христом в конце атлантического времени и которое затем стало нафановским мальчиком Иисусом. В Адонисе, в культе Аттиса справляли судьбу нафановского мальчика Иисуса. И — скажем теперь — это было всемирно–исторической Кармой. Быть может, вы будете искать за этими словами еще большее. Было всемирно–исторической Кармой, что на том месте, куда по известному праву Библия относит рождение мальчика Иисуса, что в Вифлееме прежде справлялся культ Адониса. Там часто праздновали умирающего и воскресающего Адониса и подготовляли таким образом ауру, вызывая воспоминание, что когда–то в духовных высотах было существо, которое тогда принадлежало к иерархии Ангелов, существо, которое позднее должно было прийти на Землю как нафановский мальчик Иисус, существо, которое тогда, в конце атлантического времени, было пронизано Христом… Что свершилось тогда для приведения в гармонию мышления, чувствования и воления, то справлялось на празднике Адониса в месте будущего рождения нафановского мальчика Иисуса. И слова приходят в удивительную связь, мои милые друзья теософы. В то время, как мы отыскали троякое событие Христа, сверхземное событие Христа, разве мы не видим, как с Запада на Восток идет Христос к тому месту, где должна быть свершена Мистерия Голгофы? Разве мы не видим, как Он уже в Илии высылает своего вестника, и разве мы не знаем, что этот вестник снова является, в следующей инкарнации, как Иоанн Креститель? И разве нам не говорится о нем в удивительной связи слов дословно: «Он послал впереди себя своего Ангела, чтобы он возвестил Его». Это можно одинаково сказать как об Иоанне, так и об Илье. Об Илье еще скорее, что поймут те, которые вспомнят мое описание Илии, где я представил, что Илия остался в духовных высотах и имел лишь представителя, при посредстве которого он обретался, так что он никогда и не находился на Земле. Если вы это приметет, то выражение: «Он послал впереди Себя своего Ангела» подходит еще более к Илье, чем к Иоанну. Такие вестники были всегда вестниками идущего с Запада на Восток Христа.

Теперь же то, что было геологией у еврейского народа, должно было быть проникнуто этим духовным существом, которое со вчерашнего дня мы научились рассматривать в его собственной деятельности для Земли. Геология должна была быть как бы пронизана Христом. Должны были в новом роде ощутить Духа Земли, некоторым образом смочь отделить его от Земли. Но это было возможно, только если пришла сила, которая освободила этого Духа Земли от сил Земли. Это произошло благодаря тому, что аура Земли пронизалась силами Христа, и сама Земля тем самым стала чем–то другим. В силы, которые освободил бог Яхве, вошел Христос и сделал сами эти силы чем–то иным.

Когда мы видим все это, мы понимаем одно, мы понимаем, мои милые друзья, почему лавры были символом Аполлона. Кто немного проникает при помощи духовной науки в учение о растениях, для того лавр есть растение, которое прочно связано с метеорологическими условиями. Лавр весь образуется и строится из того, чем является метеорология. Другие растения гораздо более тесно привязаны к Земле, есть так сказать, выражение геологических условий. И если действительно ощущают, как проникает масло в масличное дерево, таким образом, что чувствуют возбужденными элементарные силы собственной души тем, что масличное дерево может быть растением, к которому прививают другой побег, который хорошо прорастает на этом растении, — тогда чувствуют тесное проникновение масличного дерева маслом Земли. В масле чувствуют пульсирующим проникающее Земли. А теперь вспомним нечто, чего я коснулся в первой лекции, вспомним Павла, который был призван построить мост между еврейской древностью и христианством, между геологией и христологией. Деятельность Павла проявляется, как мы сказали, в сфере масличного дерева. И если мы воспринимаем Аполлона в поднимающихся из горной пропасти парах, через которые он возбуждает Пифию и мудро предсказывает человеческую судьбу, то мы можем почувствовать также и элементарные силы, которые изливаются через масличное дерево в окружение и в которых вжилась элементарная душевная сила Павла. Мы можем ощутить ее в словах. Он как бы погружается в геологию, чтобы почувствовать в элементах, в ауре местности дерево и дать инспирировать себя этой ауре, в геологической области, в которой лежит его деятельность.

Да, слишком, слишком абстрактно читаются ныне вещи, думают, что настолько же абстрактны, лишь с мозгом связаны вещи, которые высказывали более древние авторы, настолько же абстрактны, лишь с мозгом связаны, как то, что часто говорят более новые авторы. Не думают о том, что не только рассудок и разум, что все силы души могут иметь связь, изначально Землею связанную с тем, что дает печать известной области. Масличное дерево дало печать области Павла. И через то, к чему его воодушевляло масличное дерево, он говорил самое значительное об отношении исполненных Христом людей к тому, чем являются далекие от Христа люди, так, словно он хотел поднять в себя еврейскую геологию. Разве мы не слышали от Павла необычные слова, которые не примем абстрактно, но примем их как нечто, что коренится элементарно в его душе, как нечто, что из этого элементарного своей души он хочет запечатлеть в слово, через которое он хочет принести в связь язычнико–христиан с евреями, — разве мы не слышим необычные слова: «Вам говорю, язычникам. Как Апостол язычников я прославляю служение мое. Не возбужу ли ревность в сродниках моих по плоти и не спасу ли некоторых из них? Ибо если отвержение их — примирение мира, то что будет принятие, как не жизнь от мертвых? Если начаток свят, то и целое; и если корень свят, то и ветви. Если же некоторые из ветвей отломились, а ты, дикая маслина, привился на место их и стал общником корня и сока маслины, то не превозносись перед ветвями. Если же превозносишься, то вспомни, что не ты корень держишь, но корень тебя. Скажешь: «ветви отломились, чтобы мне привиться». Хорошо. Они отломились неверием, а ты держишься верою: не гордись, но бойся. Ибо, если Бог не пощадил природных ветвей, то смотри, пощадит ли и тебя. Итак, видишь благость и строгость Божию: строгость к отпадшим, а благость к тебе, если пребудешь в благости Божией; иначе и ты будешь отсечен. Но и те, если не пребудут в неверии, привьются, потому что Бог силен опять привить их. Ибо, если ты отсечен от дикой по природе маслины и не по природе привился к хорошей маслине, то тем более сии природные привьются к своей маслине». (Рим 11, 13–24). Так говорит тот, о котором завтра мы опишем далее как то, что он хотел сказать, он извлек из еврейской Геологии как элементарную силу, которая, исходя из Земли, господствует в маслине, он превратил так грандиозно в картину того, что имел сказать.

Пятая лекция

Лейпциг, 1 января 1914 г.

Мои милые друзья теософы!

Я говорил вам о силах сивилл, обратил ваше внимание на то, что мы видим этих сивилл возникающими в Ионии, словно тень греческих философов, что затем они в продолжение веков извлекали из своей хаотичной душевной жизни мудрость, отчасти глубокую, отчасти же производящую духовный хаос, и что в продолжение веков они владели духовной жизнью именно южной Европы и пограничных с нею областей гораздо более, чем хочет признать внешняя история. Я хотел сказать, что это своеобразное проявление души сивилл указывает вообще на известную силу человеческой души, которая имела большое значение в древние времена, еще в третьем послеатлантическом периоде. Но в течение исторического развития человечества изменяются культурные периоды. Силы, которыми сивиллы в поздние времена производили сущую несуразность, были еще вполне правильными, хорошими силами в третье послеатлантическое время, когда занимались астрологией, когда мудрость звезд влияла на человеческие души и когда через воздействие мудрости звезд приводились в гармонию силы, которые проявлялись потом хаотично в сивиллизме. Но из этого вы можете заключить, что силы, которые господствуют вообще где–либо в мире, теперь специально в душах сивилл никак не могут сами по себе быть названы хорошими или дурными, но, смотря по тому, как они проявляются, в своем ли надлежащем месте и в надлежащее ли время, они хороши или дурны. Силы, которые проявлялись в душах сивилл, это вполне хорошие, законные силы, но только они уже не подходили для душевного развития четвертой послеатлантической эпохи, тут должны были господствовать в человеческих душах не силы, приходящие из подсознательных глубин, но силы, говорившие душам через ясность «Я». Вчера мы слышали, как древнееврейские пророки работали как бы над тем, чтобы подавить силы сивилл и выработать силы, говорящие через ясность «Я», как даже существенным в характеристике древнееврейского пророчества является то, чтобы оттеснить хаотические силы сивилл и возвысить то, что может говорить через «Я».

Осуществление того, к чему стремились древнееврейские пророки, что мы можем, следовательно, обозначить как приведение на верный путь сил сивилл, — осуществление этой задачи пришло через Импульс Христа. Когда Импульс Христа известным нам образом вошел в земное развитие человечества, то нужно было, чтобы на время эти силы, хаотично проявляющиеся через сивилл, были оттеснены, вроде того, как бывает оттеснена от внешнего мира река, когда она течет и затем скрывается в подземной пещере, чтобы снова появиться. Эти силы должны были снова появиться в другой форме, в очищенной Импульсом Христа форме, в форме, которую мог дать этим силам Импульс Христа после того, как он вошел в ауру Земли. Как мы должны погрузить наши душевные силы, после того как мы их вполне раскрыли днем, в подсознательное ночи, чтобы затем снова проснуться, точно так же было необходимо, чтобы эти силы, которые были законны в третьем послеатлантическом периоде, потекли бы как бы немного под поверхностью душевной жизни незаметными, чтобы затем снова всплыть, — медленно, как мы потом услышим, но снова всплыть. И так мы увидим, что силы, которые проявляются так хаотично у сивилл и которые суть законные человеческие силы, что они как бы прополаскиваются Импульсом Христа, что они погружаются в подпочву душевной жизни, что человечество в своем обычном сознании ничего не знает о том, что Христос работает с этими силами в подпочвах души. И так на самом деле и есть.

С точки зрения духовной науки великолепное зрелище наблюдать, как входит этот Импульс Христа, наблюдать как, начиная с Никейского Собора, люди ссорятся в своем надсознании о закреплении догматов, как они стараются в своем сознании и как самое важное для христианства происходит в подсознательных глубинах души. Импульс Христа работает не там, где ссорятся, но в подпочвах, и человеческая мудрость должна будет раскрыть еще многое, что, быть может, кажется нам странным, когда мы рассматриваем его лишь на поверхности. Многое еще должно будет быть раскрыто, потому что оно действует как симптом работы Импульса Христа в подпочвах человеческой душевной жизни. Итак, мы видим или понимаем, что важные образования в отношении конфигурации христианского течения на Западе не могут произойти путем того, о чем ссорятся епископы, но что важные исторические вопросы решаются таким образом, что происходят в подпочвах душевной жизни и потом как бы всплывают в сознании, подобно тому, как люди из того, что они воспринимают во сне, не могут хорошенько разгадать то, что происходит в глубинах. И — я хочу указать лишь на один симптом — существуют вещи, где, точно через сны, отражается вверх то, что Христос предпринимает в глубинных основах души, дабы в течение исторического развития Запада привести на верный путь человеческие душевные силы.

Быть может, иную душу затронет так, что она почувствует, что, собственно, я хочу сказать этими словами, если мы увидим, что 28 октября 312 года, когда сын Констанция Хлора, Константин Великий, сражается перед Римом с Максентием и приходит к решению, которое было чрезвычайно важным для всего Запада в отношении будущей конфигурации христианства. Когда Константин сражается с Максентием, сражение и победа решаются замечательным образом. Мои милые друзья теософы, это было сражение, которое перед Римом было дано Константином, сыном Констанция Хлора, своему противнику Максентию, и исход этого сражения решился не благодаря остроумию полководцев, но благодаря снам и знакам сивилл. Нам многозначительно сообщается об этом сражении, которое произошло 28 октября 312 года, что когда Константин приблизился к вратам Рима, а Максентии был в городе под защитой городских стен, Максентии видел сон, во сне ему было сказано: «Не оставайся на том месте, где ты находишься». Под влиянием этого сна, который был еще поддержан тем, что справились с Книгами Сивилл, Максентии совершил, если смотреть внешне, самую большую глупость, какую мог совершить: он оставил Рим и провел сражение своим вчетверо более сильным войском, чем войско Константина, не под прикрытием стен Рима, но вне них. Потому что изречение Книг Сивилл гласило: «Если ты будешь вести сражение вне стен Рима, то ты уничтожишь самого большого врага Рима». Это было самое подлинное изречение оракула сивилл. Максентии последовал ему и полный мужества и доверия вышел из врат Рима. Как однажды другой оракул сивилл повел Креза, так этот повел Максентия. Благодаря своему предприятию он уничтожил врага Рима, то есть самого себя. Константин же видел другой сон. Сон сказал ему: «Неси впереди своих полков (они не были так велики, они были вчетверо меньше, чем у Максентия), неси впереди них монограмму Христа». И он велел нести ее и одержал победу. Через сны и изречения сивилл было получено решение, важное для конфигурации Европы. Здесь просвечивает то, что происходило тогда в подпочвах душевной жизни людей Европы. Поистине, точно река, которая исчезла в горных ложбинах, так что сверху она не видна и, находясь наверху, можно предполагать самое странное, так продолжает течь в подпочвах душ европейских людей Импульс Христа и действует, действует, прежде всего, как оккультный факт.

Мои милые друзья теософы, позвольте мне здесь, в этом месте, признаться, что, именно следуя этому течению в моем духовнонаучном исследовании, я часто терял, так сказать, след; ибо я должен был искать, как он появляется снова. Я мог предположить, что он появляется лишь медленно, что и в наше время он появился еще не вполне, но может только показываться. Но где появляется он? Вот в чем был вопрос. Как восходит он снова? Как он снова всплывает? Где впервые он схватывает души так, что они начинают нечто поднимать в свое сознание? Если, мои милые друзья, вы проследите мои различные изложения в книгах и циклах и отнесетесь к этим изложениям так же, как я, тогда вы найдете, что, особенно в более старых частях этих изложений, к наименее удовлетворительному нужно отнести то, что я сказал в связи с понятием Святого Грааля. Как сказано, для меня это так, и я надеюсь, что другие испытали то же. Не то, чтобы я сказал что–либо, что не имеет основания, но именно, когда я выставлял это, я чувствовал себя неудовлетворенным. Я должен был давать то, что, бесспорно, может быть дано, потому что часто, когда я искал то течение, о котором я теперь говорил, в его дальнейшем продолжении, когда я искал дальнейшее оккультное течение Запада, тогда перед моей душой встало требование: сперва ты должен прочесть имя Парсифаля на его верном месте. — И я должен был узнать, мои милые друзья, что оккультные исследования ведутся удивительным образом. Для того, чтобы мы не соблазнились начать спекулировать и вдаваться в области, где очень легко в оккультную истину может ввязаться фантазия, для этого нас долго — я хотел бы сказать — и осторожно ведут в отношении оккультных исследований, если они в конце концов должны открыть истину, которая сама собою может нам дать уверенность того, что она верна. И так часто я должен был покоряться и ждать ответа на требование: «Ищи, где стоит имя Парсифаль!» — Действительно я воспринял нечто, мои милые друзья, — нечто, что вы все знаете из сказания о Парсифале, что, после того, как Парсифаль возвращается, исцеленный некоторым образом от своих заблуждений, и снова находит путь к Святому Граалю, ему возвещается, что на Святой Чаше сияющими письменами появилось его имя. Значит, оно должно стоять на этой Святой Чаше. Но где Святая Чаша? Где можно ее найти? Вот в чем был вопрос. В таких оккультных исследованиях часто бывают задержаны так, чтобы — мне хотелось бы сказать — в один день, в один год не сделали бы слишком много, чтобы не были выведены через спекуляцию за пределы истины. Бывают задержаны. Появляются указания. И так у меня появились указания в течение, собственно, многих лет, в которых я искал ответа на вопрос: «Где ты найдешь имя Парсифаля начертанным на Святой Чаше?» Я знал, что существует много значений Святой Чаши, внутри которой находится гостия, то есть диск, облатка. И на самой Святой Чаше должно было стоять «Парсифаль». Я понял также, мои милые друзья теософы, насколько глубоко значительно такое место, как в Евангелии от Марка в четвертой главе, стих 11, 12 и 33, 34, где сказано, что Господь многое давал в притчах и лишь постепенно прояснял притчи. Также и при оккультном исследовании ведутся весьма осторожно и постепенно и часто лишь в связи с тем, к чему ведет Карма, и, когда встречается что–либо, что, как кажется, имеет отношение к какой–либо вещи, и не знают, что должно быть однажды сделано из такой вещи в собственной душе под влиянием сил, которые приходят из спиритуального мира. Часто даже не знают, что нечто, что получают из глубин оккультного мира, имеет отношение к какой–либо проблеме, которую исследуешь годами. Так я не знал, что мне с этим делать, когда я вопрошал норвежского Духа Народа, вопрошал однажды норвежского Духа Народа о Парсифале, и он сказал: «Учись познавать слово, которое влилось в северное сказание о Парсифале через мою силу». (Здесь произносится норвежское слово, приблизительно обозначающее обходящее вокруг утоление, нечто подобное). Я не знал, что с этим предпринять. И опять–таки, не знал я, что предпринять с этим, мои милые друзья, когда однажды я вышел из римского собора Св. Петра под впечатлением того произведения Микеланджело, которое находится сейчас по правую руку Матери с Иисусом, еще столь молодой Матери с уже мертвым Иисусом на коленях, и под воздействием (таково это водительство), и под воздействием, оставшимся от созерцания художественного произведения, пришла — не как видение, но как истинная имагинация из духовного мира, — картина, которая вписана в Акаша—Хронику и которая показывает нам, как Парсифаль, после того как он уходит из Замка Грааля, где он не спросил тайн, находившихся там, встречает в лесу молодую женщину, которая держит на коленях жениха и оплакивает его. Но я знал, мои милые друзья, что этот образ, который явился поистине без моего содействия, имеет важное значение, все равно, Мать ли это или Невеста, Жених, которой умер (Христа часто называют Женихом), имеет значение.

Я мог бы привести вам много таких — хотелось бы сказать — предзнаменований, которые получились у меня при поисках ответа на вопрос: «Где находится начертанным на Святом Граале имя Парсифаля?» Потому что оно должно было быть на нем, это ведь сказано в самой легенде. Теперь надо только представить себе самые важные черты сказания о Парсифале.

Мы знаем, что Парсифаль рождается своей матерью Герцелойдой после того, как его отец ушел на войну и был там убит, что мать родила его в особенно больших муках и при сновидческих явлениях. Мы знаем, что потом она хотела охранить его от обычаев рыцарства и от доблести рыцарства, что она передала свои владения управителям и удалилась в уединение, что она хотела воспитать ребенка так, чтобы он остался далеким тому, что все же жило в нем, дабы ребенок не подвергся тем же опасностям, что и отец. Но мы знаем также, что ребенок начал рано взирать вверх на все великолепие природы, и что через воспитание своей матери он не узнал, собственно, ничего, кроме того, что господствует некий Бог, и что у ребенка явилось затем стремление служить этому Богу. Но он не знал ничего об этом Боге. И когда ребенку однажды повстречались рыцари, он принял этих рыцарей за богов и пал перед ними ниц. Когда ребенок затем открывает матери, что он видел рыцарей и сам хочет стать рыцарем, мать надевает ему шутовской наряд и пускает его идти. Мы знаем, что мальчик уходит, переживает много разных приключений, что мать его потом умирает — хотелось бы назвать это сентиментальным, но оно имеет глубочайшее значение, — от разбитого сердца из–за исчезновения своего сына, который даже не оглянулся назад и не послал ей прощальный привет и ушел, чтобы испытать рыцарский приключения. Мы знаем, что после многих странствований, во время которых он многое узнал о сущности рыцарей и о доблести рыцарей и выказал себя, он приходит к Замку Грааля. В другом месте я упомянул, что, пожалуй, лучшую передачу приближения Парсифаля к Замку Грааля мы находим у Кретьена де Труа. Как там передается, после долгих блужданий Парсифаль попадает в уединенное место, где он находит двух людей в челноке — один гребет, другой удит рыбу, как его, благодаря тому, что он спрашивает этих людей, направляют к королю–рыбаку, как он затем встречает короля–рыбака в Замке Грааля. Затем король–рыбак, который уже слишком стар, ослаб и должен поэтому отдыхать, передает ему в разговоре меч, подарок своей племянницы, затем появляется сначала оруженосец, несущий копье, которое сочится кровью, — кровь стекает даже на руку оруженосцу, вслед за ним появляется дева со Святым Граалем, родом чаши. Но такое сияние излучается из того, что находится в Граале, что все свечи в зале затмеваются светом Святого Грааля, как звезды затмеваются Солнцем и Луной. Затем мы узнаем, что в Святом Граале содержится то, чем питается находящийся в особом помещении старый отец короля–рыбака, который не нуждается ни в чем из того, что так обильно подается за трапезой, в которой принимают участие король–рыбак и Парсифаль, они питаются земной пищей. Но каждый раз, как подается новое блюдо, как сказали бы ныне, Святой Грааль снова проходит в покои отца короля–рыбака, который стар и принимает пищу лишь из того, что в Граале. Парсифаль, которому сказано, чтобы он не спрашивал, не вопрошает, почему сочится кровью копье, не вопрошает, что означает Чаша Грааля, — ибо он конечно не знал этих имен. Затем его укладывают спать на ночь, и именно, — так сказано у Кретьена де Труа — в том же помещении, в котором все это происходило. Он намеривался все вопросы задать на следующее утро, но утром он находит весь замок пустым, никого не было. Он стал звать кого–либо, никого не было. Он сам оделся. Лишь внизу он нашел готовой свою лошадь. Он думал, что общество отправилось верхом на охоту, и хотел поехать за ними, чтобы спросить о чуде Грааля. Но когда он проехал через подъемный мост, этот последний так быстро поднялся, что лошадь должна была совершить прыжок, чтобы не упасть в ров замка. Парсифаль не нашел никаких следов общества, которое он нашел за день до того в замке. Затем Кретьен де Труа рассказывает, как Парсифаль едет верхом дальше и находит в уединенной лесной местности женщину с мужчиной на коленях, которого она оплакивает. Согласно Кретьену де Труа, это именно она впервые объясняет Парсифалю, как он должен был бы вопрошать, как он лишил себя того, чтобы испытать действие своих вопросов о великой тайне, подошедшей к нему. Мы знаем, что он прошел через много блужданий, мы знаем затем, согласно Кретьену де Труа, что именно в Страстную Пятницу он приходит к отшельнику, которого зовут Треврицент, мы узнаем затем, что он указывает Парсифалю на то, как его проклинают за то что он упустил возможность осуществить то, что могло бы повлиять на короля–рыбака как избавление: надо было вопросить о чудесах замка. Затем он получает разные поучения.

Теперь, когда я попробовал последовать за Парсифалем к его отшельнику, мне открылось слово, которое таким, каким, согласно духовнонаучным исследованиям, я должен его высказать, нигде не сообщается, но которое, думаю, я могу вполне, согласно истине, утверждать — произвело на меня глубокое впечатление, как он в словах, в каких он мог, обратил внимание Парсифаля на Мистерию Голгофы, о которой Парсифаль мало что знал, несмотря на то, что он пришел в Страстную Пятницу. Тогда старик сказал слово. Он сказал: «Подумай о том, что свершилось при Мистерии Голгофы (я говорю теперь словами, обычными для нас, которые совершенно точно передают смысл сказанного), подумай о том, что свершилось при Мистерии Голгофы. Обрати взор вверх к висящему на кресте Христу, Который сказал Иоанну слова: «С сего часу се Матерь твоя», и Иоанн не оставил ее. Ты же, — так говорил старик Парсифалю, — ты оставил мать свою Герцелойду. Из–за тебя она ушла из мира». — Парсифаль не понял полной связи, но это были слова, которые были ему сказаны, я хотел бы сказать, со спиритуальным намерением, чтобы опять–таки, как картина, влияли в его душе, чтобы именно в образе Иоанна, который не покидает Матери, он нашел кармическое примирение для того, что оставил мать. Это должно было продолжать влиять в его душе. Затем мы слышим, как Парсифаль остается короткое время у отшельника и как он затем снова ищет дорогу к Святому Граалю. Он находит Святой Грааль незадолго или непосредственно перед смертью старого Амфортаса, короля–рыбака. И тогда рыцарство Святого Грааля, святое рыцарство выходит ему навстречу со словами: «Твое имя сияет на Граале, ты будущий владыка, король Грааля, ибо твое имя явилось, излучаясь со Святой Чаши». — Парсифаль становится королем Грааля. Значит, имя Парсифаля стоит на Святой золотистой Чаше, в которой покоится гостия, на ней оно стоит!

И теперь, когда дело для меня состояло в том, чтобы найти Чашу, я впал в заблуждение благодаря известному обстоятельству, мои милые друзья. Мне всегда представлялось необходимым при оккультном исследовании принимать во внимание не только то, что получается непосредственно из оккультных источников, но, если дело касается серьезной проблемы, принимать во внимание и то, что открыло внешнее исследование. И мне кажется вообще хорошо, если при исследовании проблемы не упускаешь возможности действительно добросовестно справляться со всем тем, что имеет сказать внешняя ученость, дабы так сказать, остаться на земле, не потеряться совсем в облачных туманностях. Тут случилось так, что эта экзотерическая ученость ввела меня в заблуждение. Именно благодаря тому, что она открыла, сначала она меня увела с верной дороги, причем довольно давно. Потому что из этого экзотерического исследования я мог увидеть, что Вольфрам фон Эшенбах, когда он сочинял своего «Парсифаля», — так говорит экзотерическое исследование, — по собственному своему заявлению пользовался Кретьеном де Труа и неким Киотом. Внешним экзотерическим исследованием нельзя найти этого Киота, и поэтому это внешнее экзотерическое исследование принимает его за измышление Вольфрама фон Эшенбаха, сделанное для того, чтобы обосновать те добавления, которые он сделал к Кретьену де Труа. Внешняя наука готова допустить самое большее то, что этот Киот был переписчиком сочинений Кретьена де Труа и что Вольфрам фон Эшенбах просто расширил это произведение несколько фантастическим образом.

Вы видите, к чему должно привести это внешнее исследование. Оно должно привести к тому, чтобы полностью, или более или менее, оставить в стороне ту дорогу, которая ведет через Киота, потому что внешнее исследование рассматривает его собственно говоря, как измышление Вольфрама фон Эшенбаха. В то же самое время (таковы опять–таки подобные кармические сцепления), в то же самое время, когда благодаря внешнему исследованию я был некоторым образом введен в заблуждение, ко мне подошло нечто иное. То, что подошло ко мне, я хотел бы так выразиться (я уже часто изображал это в моем «Тайноведении», в циклах и т. п.), что послеатлантические эпохи, каковыми они развились до Мистерии Голгофы, до четвертой послеатлантической эпохи, они снова всплывают известным образом после этой эпохи, так что третья послеатлантическая эпоха известным образом впервые всплывает вновь в нашей пятой культурной эпохе. Вторая всплывет так, как я это часто изображал, в шестой эпохе, и первая эпоха святых Риши — в седьмом культурном периоде. Все яснее и яснее мне представилось — и это результат исследования многих лет, — что в нашей эпохе действительно поднимается нечто подобное астрологии, как бы пронизанное Импульсом Христа воскресение астрологии третьей послеатлантической эпохи. Мы должны ныне изучать звезды, правда, в другом роде, чем изучались звезды тогда, но письмена звезд должны стать для нас тем, что говорит нам нечто. И вот удивительным образом ассоциировалось, сопоставилось с тайной Парсифаля эта мысль о том, что снова всплывает письмо звезд. Так что я был вынужден поверить, что оба каким–то образом связаны. Тогда, мои милые друзья, перед моей душой встала картина, картина, которая явилась, когда я пытался сопровождать Парсифаля, когда он отправляется от Треврицента опять к Замку Грааля. У Кретьена де Труа нам описывается в прекрасных, за душу хватающих словах именно эта встреча с отшельником. Мне хотелось бы прочесть вам небольшой отрывок из того места, где Парсифаль подходит к отшельнику:

Поводья коня он бросает,

Глубоко и тяжко вздыхает,

Пред Богом его неизбывна вина

И гложет раскаянье душу до дна.

Так лесом он едет с рыданьем,

И вот пред заброшенным зданьем

Слезает с коня,

На землю оружье кладя,

И здесь он находит, исполнен терзанья,

Отшельника в маленькой церкви Страданья.

Пред старцем он падает ниц,

А слезы на щеки, с ресниц

Струятся волной бесконечной,

Когда с простотою сердечной

Он руки ломает пред ним,

Прося утешенья печалям своим.

«Послушай мою покаянную повесть,

Пять лет ослепленной была моя совесть,

Без веры я жил

И зло лишь любил…»

«Поведай мне, как же греху ты подпал,

И Бога проси, чтоб Он некогда дал

Покой в небесах тебе снова»…

«Однажды я был у царя–рыболова,

Я видел копье, чья блестящая сталь

Сочилася кровью… Я видел Грааль…

Но я не спросил в цепененьи глубоком,

На что указуется крови потоком

И что означает Грааль…

С тех пор в моем сердце — печаль,

Несу я тягчайшую муку,

И лучше бы смерть протянула мне руку.

Я Господу Богу не смог тогда внять,

И вот удалилась Его благодать».

«Скажи мне, как люди тебя называют?»

«Как Парсифаля они меня знают».

И волю дал вздоху старик своему,

Давно это имя известно ему,

И молвит: «Страданию ты обручился

И этим, не ведая, ты провинился»…

И затем между отшельником и Парсифалем происходит беседа, о которой я уже вам говорил. И когда затем я пытался следовать в духе за Парсифалем, когда, после пребывания у отшельника, он снова направляется к Граалю, мне часто представлялось будто в душе вставал проблеск того, как он ехал день и ночь, и как он предавался природе днем и звездам ночью, будто в его неосознанное говорило письмо звезд, и будто это письмо звезд было только предвестием того, что сказало ему святое рыцарство, которое вышло ему навстречу от Грааля: «Со Святого Грааля, сияя, светит твое имя». Но Парсифаль, очевидно, не знал, что ему предпринять с тем, что приходило к нему, исходя от звезд, ибо оно оставалось в его подсознательном, и поэтому также нельзя как следует пояснить это, как бы ни старался, путем духовнонаучного исследования углубиться в него.

Тогда я попытался еще раз вернуться к Киоту, и вот особенно одна вещь, которую говорит о нем Вольфрам фон Эшенбах, произвела на меня глубокое впечатление, и я должен был сопоставить ее с Кретьеном де Труа, она сопоставилась сама. Я должен был сопоставить ее также с образом женщины, которая держит на коленях мертвого жениха. Это произошло однажды, когда я наткнулся, как бы совсем не ища, на эти слова, которые были сказаны о Киоте. Эти слова гласят: «он видел, нечто, что называлось Граалем». И затем само экзотерическое исследование нам указывает на то, каким образом он напал на это: ему в руки попала книга Флегетаниса из Испании. Это астрологическая книга. Без сомнения можно сказать: Киот является тем, кто побужден Флегетанисом, в котором некоторым образом оживает нечто о знании письма звезд, Киот является тем, кто побужденный этой вновь оживающей астрологией, видит вещь, которая называется Граалем. Теперь я знал, что Киота нельзя отбросить, что именно он открывает важный след, если исследовать духовнонаучно, что, значит, он видел по крайней мере Грааль.

Где же, значит, Грааль, который ныне надо найти так, чтобы на нем стояло имя Парсифаля, где же можно найти его? Итак, вы видите, что в течение моих исследований оказывалось, что надо искать его в письме звезд, прежде всего имя. И затем однажды, в день, который я должен считать особенно важным для себя, мне стало ясно, где найти в своей реальности золотистую Чашу, прежде всего так, что там, где она выражается своим звездным символом, мы приводимся к тайне Грааля. И вот я увидел в письме звезд то, что может видеть каждый, но только он не найдет пока тайну вещи, ибо однажды, когда я следил внутренним взором, для меня воссиял золотистый серп Луны. Именно тогда, когда он появляется на небе так, что темная Луна слабо видна в нем, словно большой диск, так что видят внешне физическую золотистую Луну, тонкой золотистой каемкой обходящую вокруг причастия, и в нем большую гостию, темный диск, то, что не видно от Луны, если смотреть лишь поверхностно, но что видно, если смотреть внимательнее, потому что тогда видишь темный диск на фоне более светлого неба. И в удивительных знаках оккультного письма на серпе Луны начертано имя Парсифаля. В этом прежде всего, мои милые друзья, было письмо звезд. Ибо действительно, рассмотренное в верном свете, это чтение письма звезд передает нашему сердцу и нашей душе нечто, хотя, быть может, и не все, о тайне Парсифаля, о тайне Святого Грааля. То, что я могу еще вкратце сказать об этом, это я постараюсь сделать завтра.

ШЕСТАЯ ЛЕКЦИЯ

Лейпциг, 2 января 1914 г.

Мои милые друзья теософы!

То, что я имел сказать о Мистерии Грааля и о том, что связано с ней, я пытался изложить вчера так, чтобы стало очевидно, как постепенно складываются вещи для ищущей души. Я не скрыл, что прежде чем ищущая душа найдет то, что можно назвать результатом исследований духовного мира, она должна пройти через разное. Конечно, я хорошо знаю, что именно столь поверхностная современная наука о душе — психология — найдет всевозможные или, скорее, невозможные возражения, столкнувшись с мои изложением. И я знаю, я отлично знаком со всеми теми возражениями, которые могут быть сделаны с этой стороны, знаю отлично, какие могут быть приведены курьезные утверждения о всяких законах и ассоциациях идей, о подсознательных представлениях. Тем не менее, именно сознавая все это, я хотел один раз дать такое неприкрашенное изложение, потому что для вас, мои милые друзья теософы, должно быть именно важно уяснить себе, что результаты, к которым должно прийти в духовном исследовании, могут быть достигнуты лишь после того, как осилили все то, о чем я говорил вчера. И конечный результат духовного исследования, который, согласно часто приводимому закону жизни, может легко оказаться действительностью, не есть результат вымышленных идей, как можно было бы подумать, но эти идеи суть то, что ведет к этому конечному результату, словно вестники, и что не имеет ничего общего с самим результатом. Я лишь хотел предпослать эти слова, потому что, как показывает новейшая печать, часто случается так, что напечатанные циклы попадают в руки людей, стоящих извне, и они делают тогда самые нелепые замечания о таких изложениях, причем цитируют вещи, вырывая их из контекста и т. п. Я не хочу быть нескромным, но позвольте мне сказать это, ибо уже ничего не поделаешь, — настал уже момент благодаря нашему теософскому или пожалуй, антропософскому движению, когда тот или иной может надеяться получить выгоду, борясь против нашего дела. А когда дело касается выгоды, не брезгуют, как известно, ничем.

Я говорил о том, мои милые друзья теософы, что действительно на небе можно найти начертание, которое, однако, не есть сам Грааль, которое и не передает самого Грааля. Я нарочно подчеркивал — и прошу вполне серьезно отнестись к подобному подчеркиванию, — что посредством письма на небе находят имя Грааля, но не сам Грааль. Я указал на то, что в золотистом серпе Луны, который стоит на небе и из которого, как каждый сам может убедиться при тщательном наблюдении, выступает темная часть остальной Луны, от которой золотистый серп как бы отграничен, — что там оказывается в оккультном письме имя Парсифаля.

Теперь, прежде чем продолжать наше рассмотрение и прежде чем мы попытаемся разъяснить это изображение на небе, я должен обратить ваше внимание на важный закон, на важный факт. То, что возникает тут как золотистый серп, возникает благодаря тому, что физические лучи Солнца достигают Луны. Потому что Солнце светит с этой стороны, оно освещает Луну с этой стороны, и освещенная часть является как золотистая чаша. В ней покоится темная гостия, физически не освещенная часть, остающаяся темной часть, куда лучи Солнца не проникают, духовно это есть нечто другое. Когда лучи Солнца попадают на одну часть Луны и золотисто отражаются, то нечто все же проходит через физическую материю. То, что проходит, это живущее в лучах Солнца духовное. Духовная сила Солнца не задерживается как физическая сила Солнца и не отражается, она проходит насквозь, и в то время как она задерживается силой Луны, мы видим именно в том, что покоится здесь, в золотой чаше, в действительности духовную силу Солнца. Так что мы можем сказать: «В темной части Луны, которую мы видим, мы видим духовную силу Солнца». В золотистой части, в части, которая чашеобразна, мы видим физическую силу Солнца, его отражающиеся световые лучи. Дух Солнца покоится в чаше физической силы Солнца, когда мы смотрим на Солнце таким образом, так что поистине Дух Солнца покоится в Чаше Луны. И теперь сопоставим все, что мы говорили когда–либо об этом Духе Солнца и о его связи со Христом, и то, что делает Луна на физическом плане, явится нам как важный символ. Тем, что она отражает лучи Солнца и этим самым производит золотистую чашу, она является нам как носитель Духа Солнца. Он (то есть Дух Солнца) находится в ней в форме гостии, диска.

А теперь вспомним, что в сказании о Парсифале отмечается то, что в каждую Страстную Пятницу, значит, к празднику Святой Пасхи, с неба сходит гостия, погружается в Грааль, обновляется. Как в праздник Святой Пасхи в Грааль погружается пища обновленная, так и Парсифаль направляется отшельником к Граалю, — в праздник Святой Пасхи, значение которого для Грааля вновь напомнил человечеству также и Вагнер в своем «Парсифале».

Вспомним теперь. что согласно древней традиции, к одному из тех преданий, относящихся к тому, на что я вчера намекнул, к имеющему место в подпочвах души продолжающемуся действию Импульса Христа, что к этому относится определение времени празднования Святой Пасхи. На какой же день установлен праздник Святой Пасхи? Когда весеннее Солнце, значит, Солнце возрастающее в своей силе (как символ для Христа), после весеннего полнолуния имеет свой день, свой солнечный день (воскресенье — день Солнца). — Как же стоит на небе весенняя Луна в полнолуние к празднику Святой Пасхи? Как должна она всегда стоять на небе к празднику Святой Пасхи? Когда она прошла полнолуние, она должна начать, хоть немного, становиться серпом. Должно стать видимым нечто от этой темной части, нечто от Духа Солнца, который получил свою весеннюю силу, должно быть в ней, это значит, согласно древней традиции, в праздник Святой Пасхи на небе должна появиться эта картина Святого Грааля. Так должно быть. Значит, каждый может видеть в праздник Святой Пасхи картину Святого Грааля. Ради этого, согласно прадревней традиции, установлен соответствующим образом праздник Святой Пасхи.

Теперь попытаемся понять еще также, каким образом сложилось все то, что связано со сказанием о Парсифале, с течением, проходящим в подпочвах душевной жизни. Уже вчера мы сказали, что сила, которая выявляется в сивиллах, должна быть усмирена, должна быть пронизана Импульсом Христа, и в такой умеренной форме она должна постепенно восстать вновь, чтобы стать носительницей духовной культуры новейшего времени. Она должна восстать в умеренной форме. Поставим вопрос: «Что Парсифаль — так называли его у Кретьена де Труа, — что Парсифаль, мог в себе самом познать нечто от этой действующей как бы в подпочвах души силе Христа?» Если мы еще раз оглянемся на основной характер древнееврейской геологии, тогда мы встречаемся все снова и снова с одной вещью. Мы понимаем древнееврейскую геологию только тогда, когда мы основательно примем во внимание, что вся еврейская древность всеми своими силами старалась держаться геологического характера своих откровений. В этом цикле я уже охарактеризовал, что можно всюду проследить, как надо искать откровения древнееврейской мудрости в деятельности Земли, в духовной подвижности Земли. Это является стремлением заставить отойти то, что действует в элементах, и что действует так, что влияние звезд производит в элементах прежде всего то, что затем духовно возбуждает силу сивилл. Еще в древней астрологии третьей послеатлантической эпохи это было дозволено. Тогда человечество имело в себе еще так много наследия старой духовности, что оно, отдаваясь душою элементам, воспринимало благое через откровения звездных письмен. В четвертую послеатлантическую эпоху сила звезд как бы отступила перед элементами, которые окружают и окутывают землю в атмосфере и во всем остальном, и влияние элементов ощущалось таким образом, что тот, кто понимал Дух Времени, особенно когда четвертая эпоха продвигалась все дальше, должен был сказать себе: «Да остережемся же того, что из звезд переходит в элементы, ибо это производит нечто подобное неправомерным действиям сивилл». Тем, что Импульс Христа излился в ауру Земли, силы сивилл должны были быть приведены снова в гармонию, вновь сделаны тем, что может произвести правильные откровения. Действительно сведущий древний еврей не охотно взирал ко звездам, когда он хотел, чтобы открылось духовное. Он держался бога Яхве, который принадлежит к развитию Земли, и только ради того, чтобы способствовать ей, стал богом Луны, так что он — как я показал это в «Тайноведении» — принял функцию бога Луны. В лунных празднествах евреев ясно выражено, что Владыка Земли символически в своем отражении является с Луны. «Но никак не иди дальше» — таково было по отношению к ученику настроение древнего еврейства, «никоим образом не иди дальше. Удовлетворись тем. что отражает в своем символе Луны Яхве, никоим образом не иди дальше». Ибо не время воспринимать что–либо другое из элементов, кроме того, что выражается через символ Луны, так как это становится неправыми элементами сивилл. Если все, что привнесено в земное развитие с развития Сатурна, Солнца и Луны, если все это сопоставить в его естественном аспекте, то все это выступает перед нами символизированным еврейской древностью в Яхве. Jod—He-Wau—He — гласные никогда не произносятся ясно — JHWH. Прибавьте к этому знак для этого божественного существа еврейской древности, которое является руководителем судеб Земли, и у вас получится форма, которая столь же верна, как каждая другая. JHWH — в Луне имеющий символ Руководитель Земли, связанный с тем, что пришло с развития Луны, с результатом для земного развития, развития лунного — Господин Земли, соединенный с Матерью, являющейся в своих силах результатом лунного развития — JHWH. Следовательно, из еврейской древности переходит таинственная связь сил Луны, которые в Луне, являющейся нам астрономический, сохранили свои человеческие силы. Связь Господина Земли с Матерью Луны уже показывается в имени JHWH.

Теперь я хотел бы поставить перед вашей душой два факта, которые могут обратить ваше внимание на то, как изменились под влиянием Импульса Христа силы сивилл, изменились именно в подсознательных глубинах душевной жизни. Я хотел бы и здесь указать на одно явление, на которое я обратил ваше внимание три года тому назад, — приблизительно три года тому назад, почти день в день, — как бы на измененную под влиянием Импульса Христа сивиллу. В лекциях, которые имеются у вас напечатанными под заголовком «Оккультная история, личности и события истории в свете духовной науки» (Библиотечный № 126, этот цикл издан нашим издательством 1998 г., прим. Издателя), я указал на явление Орлеанской Девы, указал на то, как для истории Европы последующего времени действительно имело величайшее значение то, что совершила Орлеанская Дева под влиянием своих инспираций, своих совершенно проникнутых Импульсом Христа инспираций, начавшихся осенью 1428 года. Из внешней истории можно узнать, что без вмешательства Орлеанской Девы судьбы Европы сложились бы совершенно по–иному, и только вполне предубежденный материалист, как, например, Анатоль Франс, может отрицать то мистическое, что вмешалось тогда в историю. Я не хочу указывать здесь на то, что можно прочесть в исторических книгах, и что может все же навести того, кто слышал эти лекции, на то, как в Орлеанской Деве проявляется нечто подобное современной сивилле. Это ведь то время — мы находимся в пятнадцатом веке, — где восходит пятая послеатлантическая эпоха, где сила Христа должна все больше и больше идти к тому, чтобы подниматься из подсознательных основ души. Мы видим, как мягко, как нежно, как погруженная в благороднейшее человеческое душевное является сила сивилл Орлеанской Деве. И мне хотелось бы и тут прочесть то письмо, которое написал человек, сам переживший все это, потому что из этого письма видно, какое впечатление произвела на тех, у кого открыто для этого сердце и чувство, природа сивиллы в Орлеанской Деве. Человек из приближенных короля, которого освободила Орлеанская Дева, пишет после того, как он описал, что свершила Орлеанская Дева:

«Это и многое другое совершила Дева (Орлеанская). И с Божьей помощью она совершит еще большее. Дева по красоте прелестна и держит себя, как мы, она мало говорит и выказывает чудесный ум; голос ее речи приятен, нежен, как подобает женщине. В еде она умеренна, еще более умеренно пьет вино. Красивые кони и доспехи радуют ее. Она очень любит вооруженных и благородных мужей. Большие собрания и разговоры со многими Деве неприятны. Она часто обливается слезами, любит веселые лица, переносит неслыханный труд и столь стойка в употреблении и ношении оружия, что может оставаться в доспехах днем и ночью шесть дней беспрерывно. Она говорит, что англичане не имеют прав на Францию и поэтому Бог послал ее, как она говорит, чтобы она изгнала и победила их, но после предварительного увещания. Королю она оказывает величайшее почтение, она говорит, что он любим Богом и находится под особым покровительством, поэтому он и будет спасен. О герцоге Орлеанском, вашем племяннике, она говорит, что он будет освобожден чудесным образом, но только после того, как предварительно к англичанам. которые его держат в плену, будет предъявлено требование освободить его.

И, светлейший князь, дабы закончить свое повествование скажу: происходит и происходило еще более удивительное, чем я пишу вам или могу выразить словами. В то время как я пишу это, означенная Дева уже направилась к городу Реймс в Шампани, куда король поспешно отправился на свое помазание и коронование, при Божьей помощи. Светлейший и державный князь и мой высочайший господин, приношу вам нижайшее почтение, прося Всевышнего хранить вас и услышать наши пожелания.

Написано в Битерсми в 21 день месяца июня,

Ваш покорный слуга Персиваль, Владетель Бонлевента,

Советник и Камерарий Короля Французского и

Господина Герцога Орлеанского. Сенешаль Короля, уроженец Берри».

Так пишет некий Персиваль об Орлеанской Деве герцогу Орлеанскому. Читатель этого письма должен ощутить, как здесь описывается пронизанная Христом сивилла.

Это одно; другое, на что я хотел бы обратить ваше внимание, это факт из нового времени, восходящего в пятой послеатлантической эпохе. Я хотел бы обратить внимание на то, что пишет один человек, который — хотелось бы сказать — чувствовал себя тогда пронизанным тем, что восходило как новое время, и имел право чувствовать себя так пронизанным. Он чувствовал себя пронизанным так, что он ощутил — правда, можно сказать — неосознанно ощутил: «Да, снова восходит время, когда древняя астрология вновь может стать в новом облике, в пронизанном Христом облике, когда снова можно взирать на звезды и вопрошать о их духовном письме, если только делаешь это надлежащим образом, если делаешь это пронизанным Импульсом Христа». В то же время это человек, который, как вы сейчас увидите, глубоко ощущает, что Земля не есть исключительно то, что находит современная материалистическая геология, нечто чисто физическое, минералогическое, но он чувствует, что Земля есть живое существо, нечто, что имеет не только тело, как хочет заставить нас думать современный материалист, но нечто, что имеет душу. Человек, о котором я говорю, знал это таким образом, что он мог чувствовать (если даже он и не мог выразить, так как тогда еще не было современной духовной науки), что Импульс Христа принят душой Земли в свою ауру и поэтому человек, который своею душою чувствует себя в ауре Земли и чувствует с нею вместе Импульс Христа, может снова взирать вверх к тому, что написано в звездах. Это и делали, так и взирали вверх. Хотя каждое такое приближение и несло с собой много суеверия, и именно в то время появились древние астрономы, проникнутые большим суеверием, все же мы видим человека, глубоко связанного с духовной жизнью новейшего времени, говорящего так: «Эти изменения и феномены, и несметные другие, происходящие в Земле и на Земле, столь пронизаны и определены, что нельзя их приписать какой–либо слепой причине, и так как сами планеты ничего не знают об углах, которые образуют их лучи, падающие на Землю, то Земля должна иметь душу. Земля есть животное». — Но он не подразумевает животное в обычном смысле, а живой организм. — «На ней можно усмотреть все, что аналогично частям тела животного. Растения и деревья суть ее волосы, металлы — ее жилы, вода моря — ее питье. Земля обладает созидающей силой, родом имагинации, движением, известными болезнями, а приливы и отливы — это дыхание животных. Как кажется, душа Земли есть род пламени, отсюда подземное тепло, отсюда нет размножения без тепла. В душу Земли запечатлена Богом известная картина круга Зодиака и всего небосвода».

«В этом связь небесного и земного, причина симпатии между небом и землею. Прообразы всех ее движений исправлены и внедрены ей Богом Создателем. Душа в центре Земли высылает по всем направлениям образы и оттиски себя и ощущает таким образом все, находящееся вне ее, гармонические изменения и предметы. — Как с душой Земли, так обстоит дело и с душою человека. Например, все математические идеи и доказательства душа производит из себя самой, иначе они не могли бы иметь эту высокую степень достоверности и точности.

Планеты и их аспекты имеют влияние на душевные силы человека. Они возбуждают всякого рода душевные волнения и страсти и тем самым часто производят самые ужасные действия и события. Они влияют на зарождение и тем самым на темперамент и характер человека, и на этом основана большая часть астрологии. — По всей вероятности с Солнца не только распространяется по всей вселенной свет и тепло, но оно также есть средоточие и обиталище чистого разума и источник гармонии во всей вселенной. — И все планеты одушевлены.

Во всем мироздании можно найти чудесную гармонию, а именно как в чувственном, так и в сверхчувственном, как в идеях, так и в вещах, в царстве природы и благодати. Эта гармония имеет место как в самих вещах, так и в их соотношениях. Высшая гармония — Бог, и Он запечатлел всем душам, как Свой образ, внутреннюю гармонию. Числа, фигуры, созвездия, природа вообще состоят в гармонии с известными тайнами христианской религии. Так, например, во вселенной существуют три пребывающие в покое вещи: Солнце и две сферы неподвижных звезд, а все же остальное подвижно, так и в Едином Боге: Отец, Сын и Дух. Шар также представляет троичность (Отец есть центр, Сын — окружность, Дух — равенство расстояния от центра до любой точки окружности — радиус), и кроме того еще и другие тайны. Нигде не было бы гармонии без духов и душ. В человеческих душах находятся предрасположения самого различного рода. Вся Земля одушевлена, и через это производится великая гармония как на Земле, так и между нею и созвездиями. Эта душа действует во всем земном теле, но точно также, как человеческая душа в сердце, она имеет свое средоточие в известной его части и оттуда, точно из фокуса или источника, исходят ее действия в океан и в атмосферу Земли. Отсюда симпатии между Землею и созвездиями, отсюда правильные действия природы. Что Земля действительно обладает душой, яснее всего видно из наблюдений погоды и аспектов, через которые каждый раз она вызывается. При известных аспектах и констелляциях воздух всегда становится беспокойным, если их нет или их мало, или они скоропреходящи, то остается тихим».

В 1607 году это пишет человек, в котором тогда, когда восходит новое время, живет и пульсирует пронизанная Христом астрология, лишь ведущая за собой, как свою тень, астрологическое суеверие. Это пишет человек — можно сказать — самой благочестивой души, человек, который знает, что когда–то по праву, а потом незаконно, пользовались как силами сивилл теми силами, которые приходят из элементарного мира. Этот человек говорит, что нельзя отрицать, что подобные духи — он подразумевает духов, образующих сообщение между созвездиями и Землей, — водворяются в элементах Земли, в том, что окружает Землю как атмосфера. «Нельзя отрицать, что некогда подобные духи пророчествовали людям через идолов, дубы, из рощ, пещер, через животных и т. д., и гадание по полету птиц не было лишь искусством обманывать слабых. В направлении полета птиц в воздухе действовали те духи, через которых затем с Божьего соизволения многое давалось в намеках людям, желавшим знать наперед. Еще и в настоящее время слышны приметы зловещих птиц, таких как, совы, коршуны, орлы, вороны, но только приметы эти становятся тем реже, чем больше ими пренебрегают. Так как те духи не выносят, когда ими пренебрегают и презирают, как, без сомнения, они того заслуживают согласно Закону Божию и христианскому учению, но тогда они улетают и безмолвствуют. Так как в начале Обманщик мог еще говорить через животных и через Змея, говорящего с Евою, то он совратил род человеческий. С тех пор это всегда и было у них обычаем, как только они могли говорить с людьми голосами или знамениями, через тела или движения животных, они злоупотребляли этой властью, присваивали себе Божеское почитание и совращали бедных людей. Хотя затем и пришел Христос, чтобы разрушить дела Диавола, и наложил на этих духов молчание, и хотя они и потеряли свои статуи в храмах, рощах, пещерах и землю, которою долго владели, все же они находятся то тут, то там в пустом воздухе и с соизволения Божия испускают крики, часто они бывают бичом Божьим, часто людям через них Богом возвещается разное».

Тонко намекает этот человек, как пронизываются Христом духовные откровения, ибо он делает это, исходя из образа мыслей, которые поистине можно назвать пронизанными Христом. В 1607 году этот человек говорит таким образом о переворотах, происшедших в духовных мирах. Кто этот человек? Что это, человек ли, не имеющий права говорить, человек, которого можно обойти молчанием? Нет, это человек, без которого не было бы современной астрономии и физики, это Иоганн Кеплер. И хотелось бы посоветовать тем людям, которые ныне называют себя материалистами, или монистами, и одновременно указывают на Иоганна Кеплера как на одного из тех, кто является их божками, — надо было бы посоветовать им, чтобы они приняли к сердцу это место у Кеплера. Он дал самые великие законы астрономии, три закона Кеплера. Но так говорит он о том, что с пятой послеатлантической эпохой постепенно входит в земное развитие. Постепенно надо снова привыкнуть познавать немного духовные влияния, связанные со звездами, но теперь проникнутые, пронизанные новым импульсом.

Что же это было за время, мои милые друзья теософы, когда Парсифаль вошел в Замок Грааля, еще несведущим, но готовым вопрошать, согласно позднейшему преданию, воспринятому Вольфрамом фон Эшенбахом, что же это было за время, когда Парсифаль входит в Замок Грааля? Амфортас лежит раненный, и рана при входе Парсифаля причиняет бесконечные муки. В какое время вошел Парсифаль в Замок Грааля? Сказание повествует нам, что было время Сатурна. Сатурн и Солнце стояли одновременно в знаке Рака, восходили (кульминировали). Здесь мы видим, как вплоть до самых интимных действий ищут то, что является связью между Землей и звездами. Было время Сатурна!

И если теперь мы проследим, каким образом Парсифаль постепенно достигает своего знания, что мы узнаем? Каков он, этот Парсифаль? Он невежда в некоторых вещах. Что это за вещи? Его оставляют невеждой. В каких вещах его оставляют невеждой? Ведь мы слышали, что Импульс Христа продолжает течь как бы подземно в подпочвах душ. Наверху происходит богословская разноголосица и производит то, что затем становится традиционным христианством. Проследим личность Парсифаля, как ее описывает сказание, он ничего не знает обо всем этом. Он удален именно от того, что происходит на поверхности, все это он не должен знать. Так оберегли его от всего того, что происходит на поверхности, он все узнает из источников, черпающих из подпочв души, как мы вчера слышали. Сначала, когда он неведающим уезжает на коне из Замка Грааля от женщины, которая охраняет умершего и покоящегося на ее коленях жениха, потом от отшельника, который приведен в связь с мистическими силами, и от силы Грааля, ибо именно в Страстную Пятницу он приходит к отшельнику. Еще неосознанно для него уже действует на него сила Грааля. Значит Парсифаль является как бы кем–то, кто ничего не знал обо всем, что произошло на поверхности сознания, он некто, кого приводят в связь со встающими в новейшее время подсознательными источниками, который должен черпать из этих источников. Это некто, сердце и душа которого должны воспринять в невинности, незатронутые тем, что в человеческой жизни приносит человеку мир внешний, — который незатронутым должен воспринять тайну Грааля. Он должен воспринять тайну Грааля самыми высшими, самыми чистыми, самыми благородными силами души. Ему должен повстречаться некто, кто не в состоянии нести те силы души, которые должны вполне пережить тайну Грааля, он должен повстречаться с Амфортасом. Мы знаем, что хотя Амфортас и был избран хранителем Грааля, но он подпал низшим силам человеческой природы, и дело здесь в том, как подпал он низшим силам человеческой природы; он приводит это в связь с охраной Грааля. Из сладострастия и ревности он убил своего противника. Все эти вещи подразумеваются сами собою, и так как постоянно снова вещи понимаются ложно, то должно быть указано на то, что теософия не хочет учить аскетизму. За этим скрывается нечто гораздо более глубокое.

Это были как бы естественные, элементарные силы, которые не обнаруживались или которых не принимали во внимание такими, как они обнаруживаются в обыденной жизни, но такими, как еще в третью послеатлантическую эпоху они обнаруживались в своей связи с духовными мирами. То, что как бы пульсировало через элементы в человеческой кровеносной системе и системе нервов, поднялось и восприняло тайны. Дело не в чувственном аскетизме, но в восприятии святых тайн. Еще в третьем послеатлантическом культурном периоде можно было воспринять их теми силами, которые обычно владеют человеком на Земле. Но теперь пришло то время, когда святые тайны открываются только чистым, невинным силам души, когда человек получает возможность подняться от того, что связывает его с его земным призванием, от которого не хочет отвлечь его и теософия, но когда он хочет подняться от этого земного призвания, от того, что могло быть действенным в нем в старой астрологии. Он должен подняться, если он хочет по–новому найти свой путь к древним тайнам. Он должен совершить это невинными силами души, которая освободилась от всего земного. Вместо противовеса, который создала еврейская древность, должен быть создан другой противовес. Еврейская древность строго указывала: «Гоните прочь силы сивилл, которые были еще законны в Астрологии, прочь их! Да будем придерживаться Бога Земли — Яхве!» — Путем этого создавалось отвращение ко всякому откровению свыше, боязнь того, что открывалось с неба, зато принимались все откровения снизу. Это должно было господствовать на Земле некоторое время, на время на Земле должен был иметь силу известный противовес тому, что приходило свыше, и в таких силах, как силы сивилл, видели неправое люциферическое, приходящее свыше. Но теперь, после того, как существо Христа спустилось в тело Иисуса из Назарета, теперь то, что приходило свыше, было пронизано Христом, теперь можно было опять взирать вверх, теперь связь Господина Земли и Матери Луны стала совсем иной. Потому что Господином Земли стал Христос, который излился в ауру Земли. В мирских делах, как они устраивались двором короля Артура, можно было сближаться с силами Земли. К собственным делам Грааля нельзя было приближаться с тем, что было действием сил Земли, как это было у Амфортаса. Человек, который приближался к тайнам Грааля с такими силами, должен был ощутить боль. И так как действия звезд были пронизаны Христом, то человек, который хотя и не воспринял в себя ничего из того, о чем ссорились на внешней поверхности, но который через свою Карму стоял на той точке, где его душа могла быть воспринята Христом, такого человека было возможно мыслить связанным с такими силами, на которые намекается в символе времени Сатурна, то есть, Сатурн и Солнце стоят одновременно в знаке Рака. Тот, в ком еще подземно, еще в подсознательных основах души действует Импульс Христа, Парсифаль, приходит с силой Сатурна. И рана горит так, как она не горела еще никогда.

Итак, мы видим, как объявляется новейшее время, как душа Парсифаля находится в связи с подсознательными, пронизанными аурой Христа историческими импульсами, Импульсами Христа. Также и тогда, когда он еще ничего не знает об этом. Но одно должно постепенно подняться: то, что господствовало там, внизу, что вело историю человечества. Поэтому оно должно постепенно подняться, то что господствовало там, внизу, что вело историю человечества. Постепенно он должен научиться понимать то, что никогда не будет понято, если не подходить к нему с невинными, чистыми силами души, что также никогда не может быть понято, если подходить к нему с традиционным знанием и ученостью. Его можно видеть тогда — ибо оно взошло и оказалось почти столь же повседневным, как сам Грааль, который произносит имя, но оно все же есть обновление, преобразование того, ради чего в свое время боролась еврейская древность.

Встанем теперь перед девственной Матерью со Христом на коленях и тогда скажем это: «Кто может свято ощущать эту картину, тот ощущает Грааль». Все другие светочи, всех других богов затмевает светом Святая Чаша, Мать—Луна, которой теперь коснулся Христос, новая Ева, носительница Духа Солнца — Христа. Обдумай «Что», но более обдумай «Как»! И взглянем в душу Парсифаля, как, уезжая на коне из Замка Грааля, он имеет картину невесты и жениха, которая приводит его в связь с подсознательными силами Христа; посмотрим, как во время Святой Пасхи, когда образ Грааля должен быть написан на небе в письме звезд, отшельник поучает его невинную душу. Последуем за ним, как он едет на коне — вчера я нарочно подчеркивал это — день и ночь, днем вглядываясь в природу, ночью часто имея перед собой небесный знак Святого Грааля. Как едет он верхом, имея перед собой золотистый серп Луны с облаткой (гостией), с Духом Христа, Духом Солнца в нем. Посмотрим, как через созвучие картины девственной матери с женихом–сыном и знака небесного письма он подготовляется к тому, чтобы понять тайну Святого Грааля. Посмотрим, как в его душе то, что пронизало историю Земли как Импульс Христа, действует в совокупности с письмом звезд, которое должно быть обновлено, и посмотрим, как родственно все то, что пронизано Христом, силами звезд… Когда он во время Сатурна должен был войти и должен был побудить гореть сильнее раны того, кто неправильным образом пребывал у Грааля, — Амфортаса… Обдумай «Как», обдумай больше «Что»! Ибо дело не в том, чтобы характеризовать такие вещи словами, которые я употребил здесь, или другими… К Граалю никогда не приближаются с какими–либо словами или тем более с какой–либо философской спекуляцией, к Граалю подходят, когда могут обратить все эти слова в ощущения и когда в состоянии именно ощутить, что надо почувствовать на этом Святом Граале сумму всего святого, что надо почувствовать стечение того, что перешло с Луны, что сначала появилось в Матери Земли — Еве, затем появляется обновленным в девственной Матери, — что стало Господином Земли в боге Яхве, что является как новый Господин Земли в Существе Христа, которое излилось в ауру Земли. Чувствуют связь того, что, символизированное через письмо звезд, влияет из звезд вниз, с этим земным развитием человечества. Если примут все это во внимание и почувствуют это затем как созвучие истории человечества с письмом звезд, тогда поймут также тайну, которая должна быть выражена словами, которые доверены были Парсифалю, отголосок которых в сказании, что каждый раз, когда умирает король Грааля, действительно призванный хранитель Грааля, на Святом Граале появляется имя его достойного преемника. Там должно быть прочитано оно, что означает приглашение вновь научиться читать письма звезд в новом облике. Попытаемся, мои милые друзья теософы, сделать себя достойными снова научиться читать его так, как оно должно быть дано нам теперь. Ибо, в сущности, когда мы стараемся разложить человеческую эволюцию в развитие на Сатурне, на Солнце, Луне и Земле,… на Вулкане, это ничто иное, как чтение письма звезд. Но мы должны познать, в каких отношениях мы хотим в наше время расшифровать письмо звезд. Сделаем себя достойными этого. Ибо не напрасно рассказывается, что Грааль был пока вновь унесен прочь со своего места, что в последующее время он внешне не был виден. Рассмотрим то, что нам дозволено в теософии заниматься новым исканием Грааля, и постараемся научиться познавать значение того, что тогда говорило как из подсознательных основ души, что лишь постепенно поднялось в сознание людей. Постараемся постепенно превратить это все во все более осознанную речь. Постараемся изведать мудрость, которая снова может обнаружить нам связь земного и небесного, может открыть без древних традиций, так как мы пытаемся найти ее, как она может быть обнаружена в настоящее время.

И затем, мои милые друзья теософы, проникнемся вместе тем, что через то, что мы увидим, каким образом Парсифаль достиг тайны Грааля, может стать в нас ощущением. Она осталась затем снова закрытой, потому что люди должны были искать связь Земли с космическими Властями сначала на самом внешнем поприще, на поприще самой внешней науки. Да поймем также такое явление, что подобный дух, как Кеплер, нашел в свое время и после признание в том, что он мог сказать своими математико–механическими законами неба. Но то, что он, поистине пронизанный Импульсом Христа, добавил к этому, должно было снова погрузиться в подсознательные основы души. Мы говорим в его духе, когда мы говорим теперь то, что мы можем сказать о нашей земной эволюции и о том, как она связана с космосом. Мы говорим в том духе, где он говорит нам: «Как, например, во вселенной существуют три покоящиеся вещи: Солнце, неподвижные звезды, и так в едином Боге: Отец, Сын и Дух. Шар также представляет троичность: Отец есть центр, Сын — окружность, Дух — равенство расстояния от центра до окружности — радиус, и кроме того есть еще и другие тайны. Нигде не было бы гармонии без духов и душ. В человеческих душах образуются гармонические предрасположения бесконечно разного рода. Вся Земля одушевлена, и через это производится великая гармония как на Земле, так и между нею и созвездиями. Это душа действует во всем земном теле, но как человеческая душа в сердце, она имеет свое средоточие в известной части его, и оттуда, словно из фокуса, или источника, исходит ее действие в океан и в атмосферу Земли. Отсюда симпатия между Землей и созвездиями, отсюда правильные действия природы. Что Земля обладает душой, яснее всего видно из наблюдения погоды и аспектов, через которые она каждый раз вызывается. При известных аспектах и констелляциях воздух всегда становится беспокойным, если их нет или мало, или скоропреходящи, он остается тихим. Эти изменения и феномены и несметные другие, происходящие в Земле и на Земле, столь правильны и определенны, что нельзя их приписать какой–либо слепой причине, и так как сами планеты ничего не знают об углах, которые образуют их лучи на Земле, то Земля должна иметь душу. Земля есть животное. На ней можно усмотреть все, что аналогично частям животного тела: растения и деревья суть ее волосы, металлы — ее жилы, вода моря — ее питье. Земля обладает созидающей силой, родом имагинации, движением, известным болезнями, а прилив и отлив — это дыхание животных. Как кажется, душа Земли есть род пламени, отсюда подземное тепло и отсюда нет размножения без тепла. В душу Земли запечатлена Богом известная картина круга Зодиака, запечатлена в душу Земли, в ауру Земли…» Именно через ауру Земли мы и врабатываем себя постепенно до другой части мировоззрения Кеплера, до той части, которая также должна была еще остаться в подсознательных основах души, но которая ясно показывает, что то, что мы можем ныне дать как космологию, есть осуществление. Но столь же глубоко обосновано в эволюции человечества то, чем должна быть для нас теософия, но столь же тесно связано оно с тем требованием, которое звучит нам со Святого Грааля. И если мы рассматриваем Европу, Запад древних времен и смотрим во времена доатлантические и послеатлантические, в то, что ожило как воспоминание атлантических времен в послеатлантическое время; если мы видим, как в Греции, в служении Аполлону всплывает последний отзвук, который должен был показать, как был пронизан Христом в верхних мирах позднейший нафановский мальчик Иисус, который затем спустился, свершил Мистерию Голгофы, — если мы проследим это и затем спросим себя: «Откуда же Он пришел, Христос? Как Он шел, идя сверху вниз, чтобы стать Господином Земли, как Он шел?» Да, Он шел с Запада на Восток. С Востока он пошел опять на Запад. Его внешнее облачение сошло из области самых высших иерархий. Существа высших иерархий снесли Его вниз. Он принадлежал к ним. Сказание о Парсифале прекрасно напоминает, что это так, говоря: «Сонм Ангелов принес Титурелю Святой Грааль, истинную тайну о Христе Иисусе, о связи Господина Земли с девственной Матерью, и сонм Ангелов ожидает Его снова в области высших иерархий». Если мы ищем Его там, тогда мы понимаем искание нашего теософского мировоззрения, тогда мы постепенно проникаем все более и более к чувству, к ощущению, от звездного аспекта Грааля к человеческому аспекту Святого Грааля, к Матери с Иисусом, со Христом.

Тем самым, мои милые друзья теософы, мы попытались вступить немного в область истории человечества, поскольку эта история человечества зависит от духовных сил. И если, мои милые друзья теософы, вы ощутили нечто из того, что я хотел возбудить не только в вашем мышлении, но и в вашей душе, тогда достигнуто то, что должно было быть сказано душе этим циклом лекций. Я мог бы назвать этот цикл также: «Об искании Святого Грааля». Собственному суждению каждого должно быть предоставлено решить, найдут ли действительно посредством того, что здесь подразумевается под созвучием религий, найдут ли действительно когда–нибудь доступ друг к другу все вероисповедания, распространившиеся по всей Земле. Да будет предоставлено каждому человеку решить это самому себе и для себя. И да будет также предоставлено каждой душе суждение о том, лучше ли отвечает тому, что называется единством религий, то, что мы пытались охарактеризовать как искание Святого Грааля, чем многое другое, что трактует о единстве религий, но что, быть может, является чем–то совершенно иным.

Кто хочет придерживаться узко–ограниченно–конфессионального, конечно, прежде всего не сможет быть убежден тем, что сказано. Это происходит потому, что, мои милые друзья теософы, он слушает то, о чем мы видели, что оно происходило лишь на поверхности, что оно есть лишь внешняя сторона собственных деяний Христа, которые духовного рода. Как некто был своей Кармой приведен к этим деяниям Духа Христа и поэтому стоит как великий пример религиозного единения Земли, как был приведен к этому Парсифаль, — это хотели мы поставить перед своей душой и вспомнить то продолжение сказания о Парсифале, которое говорит, что Грааль на то время, когда он стал незрим для Европы, был перенесен в область Пресвитера Иоанна, имеющего свое царство по ту сторону областей, которые были достигнуты крестоносцами. Во время крестовых походов еще почиталась область Пресвитера Иоанна, наследника Парсифаля, и по тому, как искали ее, надо сказать: Если все это и высказывалось в земных географических формулировках, — место Иоанна, в сущности, нельзя найти на Земле. — Не предчувствие ли это, пожалуй, в европейском сказании, которое хотело продолжить сказание о Парсифале… Предчувствие того, что начиная с того времени Христос действует в нас, действует неосознанно и в подпочвах Востока и что, может быть, то, что на Востоке происходит в виде религиозных распрей в верхнем сознании, может быть также произведено истечениями откровений истинного Импульса Христа, как это начало происходить на Западе согласно откровению Парсифаля? Не призван ли, пожалуй, свет солнца Грааля светить надо всеми богами Земли, как на это символически намекается тем, что, когда Дева приносит золотистую Чашу с тайнами Грааля в ней, свет Грааля затмевает все другие светочи? Не смеем ли мы, пожалуй, ожидать, что действующие еще неосознанно силы Христа придут в измененной форме, измененной по отношению к тому, что думают ныне…

…Не сможет ли, пожалуй, свет соединиться со светом? Но для этого будет необходимо, чтобы мы были подготовлены, мы, которые своей Кармой поставлены на почву тех географических и культурных течений, через которые прошел путь Христа уже тогда, когда Он в сверхземных областях пронизал будущего нафановского Иисуса, чтобы идти на Восток. Посмотрим вверх и почувствуем, что через нашу высоту прошел путь Христа еще в его доземных откровениях. Да сделаем себя способными понять его так, чтобы не понять превратно то, что, быть может, некогда Он сможет говорить нам, когда придет время, чтобы другие исповедания Земли были пронизаны Его Импульсом.

Content

РУДОЛЬФ ШТАЙНЕР
ХРИСТОС И ДУХОВНЫЙ МИР
GA 149

ПЕРВАЯ ЛЕКЦИЯ

Вторая Лекция

ТРЕТЬЯ Лекция

Четвертая лекция

Пятая лекция

ШЕСТАЯ ЛЕКЦИЯ