Кен У. Парди

ШУМ

Доктор Кабат смотрел на Барнеби Хэкета спокойным, изучающим взглядом психиатра.

— Вы рассказали мне очень много, потратив на это довольно мало времени, мистер Хэкет, — задумчиво произнес он, — могу вас заверить, не часто встречается человек, способный так ясно и четко изложить столь сложную проблему. Только одно вы упустили: когда вы впервые заметили это явление?

— Я уже упоминал об этом, но могу и повторить, — ответил Хэкет. — Я учился тогда во втором классе. Мисс Гренч пригнула Томми Барстоу к парте и била его указкой — и вдруг я услышал ее мысли. То был первый раз, когда это заметил я. Но моя мать рассказывала, что раньше всех обратила внимание моя старая нянька — мне тогда было полтора года. Она стояла около меня и думала: «Если этот ребенок швырнет на пол хоть еще одну ложку каши, я его высеку». Я закрыл лицо руками и расплакался. Мерси-Элен — моя нянька — была потрясена. Она с тех пор не решалась меня ударить, просто рука не поднималась.

— Понимаю, — сказал доктор Кабат. — Потом вы сами это заметили в семилетнем возрасте. А теперь вам тридцать два года, и ваша необычайная способность читать мысли усиливается. Или увеличивается чувствительность. Или же, по крайней мере, вы встречаетесь с данным явлением все чаще и чаще.

— Да, это так, — согласился Хэкет. — Раньше — приблизительно раз в неделю. Потом два и три раза в неделю, затем каждый день, два раза в день — как правило, необычные случаи, мелкие, но запоминающиеся. Я вам уже рассказывал о них: например, я уговариваю девушку лечь со мной в постель, она не соглашается, и вдруг слышу, как она себе говорит, как будет себя вести, оказавшись со мной в постели. Такие вот случаи… А потом это наваждение стало повторяться чаще и чаще, прошло шесть месяцев, и сейчас я уже не могу отделить один случай от другого, все слилось в одну картину, но самое ужасное — это то, что я называю шумом.

— Позвольте вас перебить, — сказал доктор Кабат. — Как это понимать — «шум»?

— Я имею в виду обрывки мыслей. Дошло уже до того, что я просто не могу ходить по улицам. Например, чтобы попасть сегодня к вам, я шел пешком по Пятой авеню от Пятьдесят девятой улицы до вашего дома, а это ведь даже не самый оживленный участок Пятой, но я едва выдержал. Мне хотелось кричать во всю глотку, в надежде, что тогда я не буду слышать весь этот шум: обрывки, полумысли, полуфразы. Ужасная мешанина. Да еще так громко, будто радио включили на полную мощность прямо под ухом… А я ведь уже говорил вам, что ничего никогда не забываю. Вот и получается, иду я по улице и откладываю у себя в голове всякую гадость. Я сейчас все это вам прокричу, чтобы вы знали, как это у меня бывает: «Машина не черная, я знаю, я… Взять его поганые два доллара. Игрушки теперь не те… Какая блондинка… Нет, он так и не женился… двадцать девять долларов, как раз столько… Рисковать, как эта картина, она… Комната триста восемь, комната триста восемь… Все равно он умрет раньше… Сукин сын пытался… Господь и отец наш, вмешайся… Я никогда не смогу, никогда… Не выигрывает… Если я не найду туалет… Он всегда терпеть не мог бифштексы, но она, о, она… Ну и что, я подлец, самый подлый, но никогда я не…»

Доктор Кабат поднял руку.

— Я представляю, что это такое. Да.

Барнеби Хэкет медленно покачал головой. Он сидел в мягком кожаном кресле и смотрел снизу вверх на Кабата. Глаза у него были светло-коричневые с рыжеватым оттенком, а волосы светлые. Лицо приятное — тонкое, с правильными чертами.

— Нет, доктор, вы не можете себе это представить, ведь я произношу кусок за куском, мысль за мыслью, а не все сразу, единым потоком. Понимаете, все эти обрывки громоздятся друг на друга, фразы торчат в разные стороны, как колья, пики, винтовки со штыками или что-то в этом роде. Вы должны понять, что фактор расстояния имеет, несомненно, решающее значение: за пределами пятнадцати-шестнадцати футов я не воспринимаю, но вот в круге этих пятнадцати или шестнадцати футов на меня обрушивается все сразу…

— Я понимаю, — сказал Кабат. — Это, должно быть, очень тяжело.

Оба помолчали.

— И все же наверняка бывало так, что эта способность оказывалась для вас полезной, — наконец предположил доктор Кабат. — Взять хотя бы тот пример, о котором мы упомянули — с девушкой. Вы знали, что добьетесь успеха, хотя она и говорила «нет».

— Это верно, — согласился Хэкет. — Пока такие вещи случались время от времени, я ничего не имел против. Мне даже нравилось. Но меня пугает, что это учащается.

— Я думаю, способность воспринимать чужие мысли очень пригодилась бы в бизнесе, — сказал доктор Кабат. — Кстати, чем вы занимаетесь?

— Торгую автомобилями. Я начал разъездным продавцом и, конечно, всегда знал, кто просто приценивается, а кто действительно хочет купить. Так что я зарабатывал кучу денег и через два года откупил все дело. Теперь у меня целая сеть агентств вдоль Восточного побережья: «фольксвагены», «рено», «ягуары» и прочее — только хорошие марки. Моя способность, как вы это называете, действительно явилась большим преимуществом в бизнесе, но сейчас у меня денег больше чем достаточно. Но я не хочу быть крупным магнатом — меня не интересуют все эти отели, пароходы, нефть и прочая ерунда. Я думаю, люди, которые хотят этим завладеть — больные, гнилые внутри, с какой-то червоточиной. — Он выпрямился в кресле. — Послушайте, доктор Кабат, — я был всем доволен, пока, месяца три назад, не начал слышать все больше и больше. В дальнейшем может случиться что-нибудь похуже.

— Как вас понимать — похуже?

Хэкет медленно кивнул и откинулся на спинку кресла.

— Да, если это действительно случится, мне придется убить себя, а я думаю, что это уже началось: мне кажется, увеличивается радиус моего восприятия. Я говорил, что предел — пятнадцать-шестнадцать футов. Ну вот вчера я гулял в Центральном парке — это, знаете ли, очень удобное для меня место, много пустого пространства — и сел на скамейку у пруда. Через некоторое время подошел полицейский и постоял с минуту, глядя на воду. Я начал воспринимать его мысли и ничего в общем необычного в этом не усмотрел — он фантазировал, как один из сыновей майора Вагнера будет кататься здесь зимой на коньках и провалится в воду, а он его вытащит, и его тут же произведут в детективы первого разряда; чушь всякая… А потом он ушел, и до меня стало понемногу доходить, что он стоял далековато от моей скамьи… Я встал и измерил расстояние шагами — получилось восемнадцать футов, если не девятнадцать, ну а потом я кое-что сопоставил и понял, что круг моего восприятия расширился… Если и дальше так пойдет, скоро я буду слышать мысли на расстоянии в полмили, а вы понимаете, что никакой мозг этого долго не вынесет, и я умру. Вы представьте себе на минуту, что получится, если стоять, скажем, у клумб в Радио-сити и воспринимать каждую мысль в окружности радиусом полмили, тысяч сто человек получится, я думаю, и все до одного только и делают, что думают всякую чушь, потому что даже самый набитый дурак и тот думает, а от того, что он думает, у буйвола может шерсть встать…

Глаза Хэкета широко раскрылись, веки вздернулись, как резко поднятые оконные шторы, он обхватил голову руками и стал раскачиваться взад-вперед.

Доктор Кабат пристально смотрел на него, и его рука медленно тянулась к среднему ящику стола. В этом ящике слева он держал набор транквилизаторов — от совсем легких, чуть сильнее аспирина, до таких, что могли бы успокоить разъяренного быка, а справа — кастет. Никогда не знаешь заранее, что может понадобиться. Не успел он решить, выдвинуть ли ему ящик, как Хэкет вскочил и выбежал из кабинета. Кабат услышал, что он кричит в коридоре, и сам подбежал к двери. «Мадам! Мадам! Одну минуту… Что у вас в руках? Что это?» — вопил Хэкет.

Кабату не удалось догнать Хэкета в коридоре — его пациент уже стоял в холле у открытого лифта и разговаривал с кем-то, кто был внутри. Потом Хэкет повернулся и пошел обратно, и его тусклые глаза были глазами идущего на виселицу. Задев плечом Кабата, он вернулся в кабинет и тяжело опустился в кресло.

— Теперь как под гору покатилось, — пробормотал он, — быстрее и быстрее.

— А в чем дело, мистер Хэкет? — спросил Кабат.

Хэкет ответил не сразу. Он сидел, низко опустив голову.

— Я услышал мысль, — сказал он. — Как раз когда рассказывал вам, что люди все время думают. Какой-то неясный обрывок: «Если она не перестанет так сильно меня сжимать, я ее обмочу…» — и понял, что она исходит от животного, не от человека. Мысль пришла совсем по-новому — на высокой ноте, скрипучая, ворсистая, шероховатая и с острыми углами. Я был в ужасе, в ужасе! Пришлось напрячь все силы, и тогда я смог вскочить и выбежать в холл. Там я увидел женщину, у нее на руках было что-то маленькое и волосатое. — Он опять начал раскачиваться взад-вперед.

— Прекратите! — крикнул Кабат. — Опустите руки. Так что это было?

— Собака, — сказал Хэкет. — Маленькая собачка. Померанская. Я ведь чувствовал, доктор, что это будет быстро прогрессировать. Радиус увеличивается, а сейчас я и животных стал воспринимать. Если бы у меня еще оставалась капля здравого смысла, я бы немедленно бросился в окно. Я знаю, чем это кончится: я буду слышать мысли всех живых существ в мире — от рыбы на самом дне океана, которую еще и не видел никто, до обезьян, сидящих в спутниках на расстоянии в тысячу миль отсюда, и, боже мой, потом я буду слышать всю галактику, а потом дальше, еще дальше… — Он откинулся на спину кресла и закрыл глаза. Лицо его было совершенно белым.

— Не волнуйтесь раньше времени, — сказал доктор Кабат. — Ничего еще не случилось. Может быть, и не случится. Сейчас нам нужно заняться вашим теперешним состоянием, подумать, что мы можем сделать. Следует с чего-то начать.

— Шум, — продолжал Хэкет, будто не слыша, — можете вы себе представить, доктор, что это будет за шум. Живые существа всего мира, миллиарды и миллиарды живых существ, и все они кричат, а я их слышу. Вы можете представить хотя бы тысячную долю подобного шума, а?

— И не собираюсь, — сказал Кабат. — И вам не советую. Ограничимся реальностью и посмотрим, что в наших силах.

— Но вы ведь не думаете, что способны сделать что-либо радикальное, — тихо сказал Хэкет. — Когда я начал все это вам рассказывать, вы решили, что я шизофреник, возможно с параноидными тенденциями. Потом вы поняли, что я действительно обладаю способностью к внечувственному восприятию. Ну а сейчас у вас единственная четко сформулированная мысль — нужно поговорить обо мне с кем-то, кого зовут Гарднер Мэрфи.

— С вами удобно работать, — усмехнулся Кабат. — Не нужно ничего объяснять. Да, я хотел бы поговорить на эту тему с Гарднером Мэрфи. Он, я думаю, знает о внечувствительном восприятии больше, чем кто-либо в этой стране. Но у меня есть еще одна идея.

— Да, я хорошо поддаюсь гипнозу, — ответил на его мысль Хэкет. — Меня уже гипнотизировали раньше, просто так, знаете ли, для развлечения.

— Хорошо. В таком случае…

— Я знаю, — устало сказал Хэкет. — Вас дожидается другой пациент. Женщина. Ее проблема — фригидность. Она пытается читать номер «Форчун» за декабрь тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года, но не может сосредоточиться, так как нашла способ разрешения своей проблемы. Это имеет отношение к вам…

Доктор Кабат поднял руку.

— Пожалуйста, не продолжайте. Я приму вас завтра в три часа, если вам это удобно.

— Если я дотяну до завтра, — ответил Хэкет. Он с трудом поднялся. Уходя, он посмотрел на ожидавшую пациентку. Это была огненно-рыжая женщина, тощая, с голодным взглядом. Ему вспомнилась работница службы социального обеспечения в Чикаго, девушка лет тридцати, пухленькая, с тупым безмятежным лицом — он сидел рядом с ней в автобусе, идущем на север, в Мичиган, и, послушав немного её мысли, вышел следом за ней на Гете-стрит, в основном потому, что не мог поверить услышанному. Она оказалась страстной, невероятно изобретательной и поистине ненасытной. С тех пор он ничему не удивлялся. Например, пожилой служитель в церкви вполне мог замышлять кровавое убийство, со смиренным видом прохаживаясь с тарелкой для пожертвований. Это казалось ему почти нормальным. Барнеби Хэкет не часто думал о ближнем своем как о благородном существе.

Читая газету и поглощая ленч, он с трудом постигал смысл строчек из-за обрывков мыслей в голове. Потом сел в машину и поехал в Конненктикут. Около Вестпорта есть водохранилище, рассеченное пополам дамбой. Хэкет остановил машину посреди дамбы и там, в благословенной тишине, уснул.

Хэкет был прав: загипнотизировать его не составило труда. Кабат не применял ничего радикального. Он погрузил Хэкета в неглубокий сон, потом перевел в глубокий. Затем вызвал у него временную потерю памяти, подготовил почву для постгипнотического внушения и, обучив приемам самогипноза, перешел к самому главному.

— Вы не будете слышать ничего, кроме моего голоса, — сказал он Хэкету. — На моем столе тикают часы. Вы не будете их слышать. Вы не будете слышать тиканья часов. Вы не будете слышать никаких звуков с улицы. Вы не будете слышать проходящий мимо нашего этажа лифт. Вы не будете слышать ничего, кроме моего голоса. Пока я не скажу вам, что вы можете слышать все остальное, вы будете слышать только мой голос. Вы больше не будете слышать ничего, совсем ничего. Я медленно сосчитаю до пяти, и на цифре пять вы уже не сможете слышать ничего, кроме моего голоса. Один, два, три, четыре, пять. Вы не слышите ничего, кроме моего голоса. Если вы слышите что-нибудь, кроме моего голоса, поднимите указательный палец правой руки.

Распластавшийся на кушетке Хэкет не шелохнулся. Дыхание его было ровным и спокойным.

— Вы не слышите ничего, кроме моего голоса, — произнес Кабат. — Я просто отключил все остальные звуки. Вы сможете делать это сами. Вы можете заглушить любой звук, который хотите заглушить, немедленно, усилием воли. Весь сегодняшний день и всю ночь, до нашей завтрашней встречи, вы сможете заглушить любой звук. Вы не будете слышать ничего, что не хотели бы услышать. Если услышите раздражающий вас звук, вы закроете глаза, расслабитесь, впадете в состояние гипноза и скажете себе, что не слышите этого звука, и он немедленно исчезнет. Вы не будете его слышать.

По истечении часа Хэкет сидел на краешке кушетки, потирая глаза и медленно просыпаясь.

— Как тихо, — прошептал он.

— Меня ждет пациент, — сказал доктор Кабат.

— Мужчина, — подхватил Хэкет, — очень расстроенный. — Он поморщился и тряхнул головой. — Тридцать один год назад у него утонула сестра. Он думает, что это его вина. Она была младше его… — Он остановился и закрыл глаза. Обмякшие руки покоились на коленях, плечи поникли. Вдруг он улыбнулся и посмотрел на Кабата. — Я отключил этого сукиного сына! — воскликнул он. — Я его отключил, мерзавца! Я это сделал, и почти без труда!

— Конечно, — согласился Кабат. — Увидимся завтра. И продолжайте в том же духе. С каждым разом будет все легче.

На следующий день Хэкет рассыпался в благодарностях.

— Вы правы, доктор Кабат, это становится легче и легче. Я ловлю их мысли и отправляю обратно. С каждым разом мне это дается все проще. Не знаю, как вас отблагодарить. Вы спасли мне жизнь. Вы излечили меня от неизлечимого страдания.

— Я не знаю, можно ли в данном случае употребить термин «излечение», — покачал головой Кабат. — К тому же я не уверен, что у вас уже все в порядке. Но вы явно на пути к улучшению.

Взгляд Кабата упал на лежащий на столе карандаш. Он заметил, что его кончик сломан, открыл ящик, чтобы достать новый, и тут с ним впервые случилось это. Мозг его моментально опустел. Он смотрел внутрь ящика, видел аккуратно разложенные карандаши, резиновые колечки, скрепки для бумаги, набор лекарств слева, кастет справа — но ни один из этих предметов не регистрировался в его мозгу. Он знал, что ему нужно что-то сделать, видел будто сквозь какой-то серый маслянистый туман эту цель, но не мог шевельнуться. Он не ощущал беспокойства. Он вообще ничего не чувствовал. Просто сидел, замерев, пока Хэкет не спросил необычно громким голосом:

— В чем дело, доктор?

Кабат встрепенулся и стал озираться по сторонам.

— Ничего, — сказал он. — Все в порядке. Я просто задумался. — Он взял из ящика карандаш. — Будем продолжать?

Быстро, как только мог — за 30 секунд, — он погрузил Хэкета в поверхностный сон, затем довел его до глубокой стадии. Ему очень хотелось выпить, но он довольствовался сигаретой. Он тихонько подошел к окну и долго стоял, глядя сквозь узкую щель в тонких шторах. Тихо шипел кондиционер, а за его спиной слышалось ровное дыхание пациента. Доктор Кабат был очень испуган.

Через сорок минут, когда Хэкет ушел, доктор Кабат медленно и с опаской открыл дверь в приемную. То, что он увидел, не было для него неожиданностью. Там сидел мистер Хольвак, назначенный на четыре часа пациент, уронив на пол журнал, безвольно свесив руки, из угла его рта бежала тонкая блестящая струйка слюны. Кабат включил секундомер ручных часов и стал ждать. Он знал, что очень важно определить, сколько уйдет времени. Через четыре минуты и шестнадцать секунд мистер Хольвак зашевелился и быстро заморгал.

— Что-то я замечтался, — сказал он и, печально улыбнувшись, встал и вошел в кабинет.

Первым услышал шум Хольвак. Доктор Кабат, охваченный ужасом и старающийся тем не менее заставить себя слушать скучный монолог Хольвака о его несчастьях, ничего не заметил.

— Что-то, знаете, на улице все машины засигналили, — робко заметил Хольвак. Это было правдой. Кабат приоткрыл окно.

Вниз по Пятой авеню, сколько хватал глаз, пространство было забито автомобилями. Пятьдесят девятая улица была блокирована до самого Колизея. Большинство пешеходов стояли, замерев, а кто не стоял, двигались медленно и неуверенно. В районе Пятидесятой улицы на Пятой авеню летел направляющийся из Идлвилда на запад самолет. Его ревущие на подъеме моторы вдруг замолкли, он завалился на одно крыло в фигуре, известной как «падающий лист», и рухнул вниз. В окрестностях Десятой авеню вырос маслянисто-черный столб дыма. Кабат закрыл окно.

— Мистер Хольвак, — сказал он, — мне придется просить вас извинить меня. Будем считать, что сегодняшний прием не состоялся. Приходите, пожалуйста, во вторник в обычное время. Мне очень жаль, но сейчас вам придется уйти — возникли непредвиденные обстоятельства…

Он быстро выпроводил пациента и схватил телефонную трубку. Квартира Хэкета не отвечала, и в два часа ночи Кабат сдался, так и не дозвонившись.

Хэкет пришел в три часа пополудни, как обычно.

Кабат смотрел на него через стол — молодой человек сидел, развалившись в кресле и счастливо улыбаясь. На секунду Кабат закрыл глаза, стал думать о пустой белой стене. Пустота, говорил он себе, пустота, пустота, ничего нет.

— Надеюсь, вы читали утренние газеты? — громко спросил Кабат.

— О вчерашней транспортной пробке? Да, я читал о ней.

— Странно, не правда ли? — заметил Кабат.

— Вовсе нет, — фыркнул Хэкет. — Это я сделал, и вы отлично это знаете.

— Я… предполагал это, — уточнил доктор Кабат. — Когда вы вчера сказали, что можете не только останавливать голоса-мысли, но и отправлять их обратно, мне пришло в голову, что нечто подобное может произойти. Мы с вами столкнулись с серьезной проблемой. Вчера погибло немало людей.

— Сорок шесть в самолете, — медленно произнес Хэкет, — девять в доме, на который он упал, шестнадцать пешеходов и два мойщика окон. Всего семьдесят один.

— Есть и некоторые другие соображения, — продолжал Кабат. — Вы понимаете, что, когда вы проходили мимо, на несколько минут были заблокированы все мысли. Оставляя в стороне очевидные последствия этого обстоятельства, скажем, хирургическую бригаду в операционной, мы не знаем, какой еще ущерб мог быть нанесен.

— Это верно, пожалуй, — кивнул Хэкет, — но боже мой, доктор Кабат, я ничего не мог сделать, я не знал и не понимал. Я думал только о том, что мы с вами побеждаем, что я побеждаю, излечиваюсь, смогу жить дальше…

— Я и не утверждаю, что вы виноваты, — согласился доктор Кабат. — Думаю, мы сумеем найти какой-то компромисс. Вы должны научиться контролировать себя — ставить заслон идущим к вам мыслям, но не отправлять их обратно, потому что в таком случае все мыслительные процессы замирают на четыре-пять минут. А какой, интересно, у вас сейчас радиус?

— Миля, — с трудом выдавил из себя Хэкет. — Тот самолет был на высоте более пяти тысяч футов.

Некоторое время они сидели молча. Кабат закрыл глаза и представил белую стену, изо всех сил стараясь не дать родиться образу, который Хэкет мог бы прочитать. Кабат был достаточно смелым человеком, но ему совсем не хотелось умирать.

— Знаете, это не получится, — сказал наконец Хэкет. — Вся суть того, что мы делали до сих пор, заключается в резком усилии — оттолкнуть мысли обратно. Даже если бы я смог добиться зыбкого равновесия, при котором мысли только останавливаются, а не отправляются обратно, я сумел бы поступать так не более чем с одним человеком — как делаю сейчас с вами, — потому что, как вы сами понимаете, они все разные. Представьте себе это как поток радиосигналов различной силы. Один из них я в состоянии остановить, но двадцать других пройдут. Единственное решение — оказывать сопротивление самому мощному из них, но тогда все остальные будут отброшены назад. Нет, ничего не получится.

— Должно получиться, — тихо сказал Кабат. — У вас довольно богатое воображение. Вы понимаете, чем все это кончится. В лучшем случае — эпидемия несчастных случаев с летальным исходом, остановка творческих процессов, опустошение, возврат к варварству. В худшем…

— Я знаю, — кивнул Хэкет. — Я уже думал об этом. Например, тот самолет мог оказаться бомбардировщиком Б-47 с атомной бомбой на борту…

— Давайте попытаемся, — сказал Кабат.

Хэкет покорно лег на кушетку.

На следующий день не упал ни один самолет. Инженер-электроник высказал предположение, что моторы самолета остановились в результате воздействия излучения, исходившего из Нью-Йоркской лаборатории, а транспортные магистрали города функционировали нормально — просто двадцать два пешехода вышли на проезжую часть улицы прямо перед быстро идущими машинами и погибли; убытки от столкновений автомашин были оценены в 1500 000 долларов, а в Вест-Сайде опрокинувшаяся керосиновая плитка стала причиной разрушительного пожара в квартале многоквартирных домов. Девять из пробившихся к огню пожарных погибли. В Радио-сити рухнул с сорок второго этажа в подвал лифт, а в здании ООН делегаты тупо кивали во время заседания или бродили по коридорам, натыкаясь на стены.

Герберт Кабат в ту ночь не спал. Он отменил все назначенные на следующий день приемы и ждал, бледный от волнения, прихода Барнеби Хэкета.

«Если Бог еще существует, — думал он, — этот тип уже перерезал себе глотку».

Однако в три часа раздался звонок в дверь.

— Я не хочу разговаривать на эту тему, — заявил Хэкет. Он повесил пиджак на спинку стула и бросился на кушетку. — Давайте не будем терять времени. До сих пор ничто, кроме гипноза, мне не помогало, и если что-то вообще способно решить проблему, то это гипноз.

— Знаете, — осторожно предположил Кабат, — вы могли бы уехать. Например, поселиться в Австралии, в самой глуши…

— Чепуха, — отрезал Хэкет. — Никто не может жить один, совершенно один. Кроме того, радиус увеличивается, сегодня миля, завтра пять миль, потом пятнадцать, пятьдесят… — Он сложил руки на груди. — Я готов.

Кабат, судорожно вцепившись в край стола, напряженно смотрел в стену напротив. Никаких образов говорил он себе, только не сейчас, в эту последнюю минуту.

— Ваши веки тяжелеют, — негромко говорил он. — Они стали совсем тяжелыми. Вам хочется спать. Вам очень хочется спать. Вы погружаетесь в глубокий сон. Глубокий сон. Глубокий сон. Глубокий сон…

Кабат стоял у окна и смотрел вниз. Все будто вымерло: ни машины, ни человека.

— Глубокий сон, — повторял он. — Глубокий, глубокий, глубокий…

Он вынул из ящика стола маленькую коробочку и сунул ее в карман пиджака Хэкета. Подождал еще немного.

— Когда вы проснетесь, — медленно произнес он, — вы будете чувствовать себя отдохнувшим и счастливым. Вы поедете прямо к себе домой. Вы будете торопиться, потому что дома вам нужно сделать что-то очень важное. В правом кармане пиджака вы найдете коробочку с шестью порошками. Вы примете эти порошки, быстро, один за другим, запивая водой. Потом вы ляжете. Вы будете чувствовать себя здоровым, отдохнувшим, всем довольным. Когда вы проснетесь сейчас, вы не будете помнить ничего из сказанного мною только что, совершенно ничего. Вы заспешите домой, а приехав туда, сунете руку в карман и найдете порошки. Вам захочется принять их. Вы быстро их примете. Сейчас я досчитаю до пяти, и после того как я закончу счет, вы можете проснуться в любую секунду. Один, два, три, четыре… пять.

Хэкет медленно поднялся, потирая глаза. Огляделся вокруг.

— Мне следовало бы дать вам сегодня чек, — сказал он. — Но мне сейчас некогда… Я спешу… Увидимся завтра. — Он открыл дверь, но на пороге задержался, обернулся и рассеянно кивнул.

— Прощайте, мистер Хэкет, — сказал доктор Кабат. — Прощайте.

Content

Кен У. Парди
ШУМ