Иван Валеев

Куда вы денетесь…

Выбираюсь из метро на улицу, смотрю, задрав голову, вверх, на громаду дома, висящего неподалеку. Да, такое пропустить трудно. Как это, интересно знать, он там держится?

Мы с Василием договорились встретиться, как только он переберется на новую квартиру. Было это еще в Тирасполе, сразу после того, как я купил билеты. Василий крутил там что-то насчет мебели — ну так деньги лишними не бывают, да и за окно из его офиса я пока еще не расплатился. Он, правда, тоже не напоминает, но все-таки.

Ну, после тех тираспольских делишек он поднялся и вымутил себе квартиру в этом доме. Цены как раз упали — дурных, как говорится, нема. Я как представлю себя хотя бы на середине эскалатора, так у меня все яйца от страха поджимаются. А ему там жить…

Ну, подхожу к дому, достаю, короче, телефон, звоню Василию, чтоб спускался, а он трубу не берет. Ладно, сажусь на лавочку у дома, жду, дом этот рассматриваю. И такое, знаешь, ну как сказать-то? Не просто «предчувствие катастрофы» — это фигня, — а чувство, что катастрофа уже произошла, только ее не видно, понимаешь? Вот прикинь мое состояние: сижу под висящим хрен знает на какой высоте домом, небо все в тучах, только вокруг этого дома такой туннель в них проделан, почти квадратного сечения (по форме дома-то), то есть, я-то на солнышке. Приятно, конечно, ничего не скажешь, только не может же этот домина на своих пружинках эскалаторов стоять! Что-то же должно быть еще.

Ну, короче, сижу, жду, уже минут пятнадцать пошло, и тут телефон. Але, говорю, у аппарата. А он мне в ухо орет голосом Василия: «Ты где?». Где, говорю, где, около дома твоего, а он мне: «Какого тебе там надо? Тикай оттуда и быстро в школу, тебя все ждут уже!». Ну я ему в ответ: «Ты, — говорю, — представляешь, сколько мне?..», но он уже того, отключился. Ну, короче, подорвался я с лавочки, бегу к метро, там на секундочку буквально задержался, смотрю — а дом качнулся и — раз! — вместо двенадцати часов полпятого показывает, хрена се, думаю, время летит… И в дырке в тучах какая-то конструкция висит, вроде куска Останкинской башни. С лампочками.

Ладно. Спускаюсь в метро, эскалатор скрежещет что-то из Вельвет Андерграунд, оказываюсь на платформе, смотрю — о, поезд идет, повезло, думаю. Ага… Поезд — ну, он серый такой, знаешь, да, — идет, и тут я понимаю, что такого я даже в кино еще не видел. Вагоны местами обожжены, местами помяты, стекол нет, окна кое-где забраны серой такой фанерой, и, короче, накладки еще такие стальные с вот такими вот толстенными шипами. Приехали, думаю, я уж лучше на следующем.

Добрался, короче, до школы — странно, кстати, транспорт ходит вполне прилично, — вошел, смотрю, на первом этаже — никого, кроме следов ремонта. Ну, я на лестницу, иду на второй этаж, открываю какую-то непонятную черную дверь и офигеваю. Темно, свет не горит, окна завешены или там заколочены, хрен знает, и пипл кучкуется прихиппованный, с фонариками и чуть ли не со свечками — идиоты, еще б костры развели! — кое-кто кутается в ватные одеяла. Во придурки. Натыкаюсь взглядом на Настю — а она-то что тут делает, всегда у нее с головой нормально было, — она идет в мою сторону с чем-то типа чехла от расчески на плече. Она делает большие глаза — узнала, видать, — и, решив, что меня следует игнорировать, куда-то пропадает из поля зрения. Ну и пожалста.

Мне надо найти Василия. Ну и, короче, я минут двенадцать, как последний придурок, бегаю по второму этажу и еще пять раз сталкиваюсь с Настей в совершенно разных местах (я считаю, что пять раз за двенадцать минут многовато для людей, которые не хотят друг друга видеть… особенно когда у одного из них ружье). Наконец, я замечаю его — то есть, Василия, конечно — в двух шагах от двери, через которую я и вошел так неосмотрительно. Он радостно беседует с группкой неустановленных лиц, из тех, что закутались в одеяла (я про костры говорил уже?). Подхожу, хлопаю его по плечу и, когда он оборачивается с кружкой в руке и лыбой поперек лица, брезгливо беру его двумя пальцами за пуговицу и молча веду в незанятый вроде никем угол.

— Здарова! — он в приподнятом настроении.

Я смотрю на него исподлобья, отбираю чашку и спрашиваю:

— Это чо у вас тут за перфоманс?

Делаю глоток. В чашке зеленый чай. Крепкий. Кажется, без примесей. Скучно. Сую ему эту чашку обратно в руку.

— У тебя, кстати, дом упал. Ты в курсе?

— Да хер с ним! Не до того сейчас.

— Аааа… Дай лизнуть.

— Чего? — отшатывается он.

— Марку. Ну или на чем тут ЛСД у вас.

— Да нету у нас…

Я вздыхаю:

— Жаль. Тогда отмотаем назад и перефразируем первый вопрос. Что это за слет герлскаутов?

— А ты что думаешь?

— Вась, ты же знаешь, что медицинской вышки у меня нет. Но если б была, я бы тут уже кандидатскую накатал.

— Блин, ну ты не врубаешься? Конец это! — сказал он, причем «конец» у него явно получился с большой буквы.

— Абстрактный или конкретный?

— Как сказать…

— Слушай, я не знаю, чем вы тут разговляетесь, но требую, чтоб мне тоже отсыпали, иначе я, получается, зря приехал, — говорю я ему, замечаю внимательный Настин взгляд и продолжаю, — Да. Так вот, по поводу концов. Ну, вот например, конкретный у меня в штанах, а абстрактный — вон та дурында с ружбайкой у тебя за спиной.

Он оглядывается.

— Короче, не хотите делиться — я поехал. Созвонимся.

И я вышел из всего этого на улицу. Погода портилась.

Я подошел к новому дому, длинному, формой напоминающему поставленную раскрытую книжку. Третий подъезд, пятый этаж, лифт, разумеется, не работает, пробираюсь по захламленной лестнице. Ну и бардак, а ведь жильцы тутошние так каждый день, их, правда, раз-два, и обчелся. Лестничная клетка — большой, перепачканный побелкой холл. Три квартиры. Звоню в центральную. Дверь открывает красивая женщина в домашнем платье. Здрасте-здрасте, получите, распишитесь, до свиданья, всего хорошего. Стараясь не испачкаться побелкой, спускаюсь по той же лестнице.

На улице начинается снег. Как всегда, по расписанию. Крупные редкие снежинки медленно падают вниз и тают на асфальте. Я застегиваю купленный в сэконд-хэнде плащ. Хочется есть. В кармане лежат несколько купонов на десятипроцентную скидку. С другой стороны, у меня еще четыре адреса плюс один тут, совсем рядом. Я не люблю опаздывать, а это эвфемизм словосочетания «поем потом».

Это моя дополнительная работа. Кое-кто — например, тот, к кому я иду — наверняка считает ее основной.

Во дворы. Вон эта дура двенадцатиэтажная торчит, наверное, скоро развалится к чертовой матери, даже ломать не надо будет (а их и не ломают). Настоящие трущобы.

Вхожу в подъезд. Маленького лифта давно нет, большой, надеюсь, работает, иначе кранты. Нажимаю на кнопку. Идет. Пришел, зараза, родимый, без дверей, хрен знает, как он еще ползает. Перешагиваю дыру в полу, аккуратно встаю на толстую фанеру, положенную кем-то на кое-как приколоченные доски, мне на последний этаж, нажимаю соответствующую кнопку, лифт движется душераздирающе медленно, его регулярно встряхивает, он гремит, скрипит и вообще ему нехорошо. Борюсь с желанием выйти к чертовой матери на ближайшем же этаже — смысла все равно нет, по черному ходу тут идти еще страшнее.

Доехал, выхожу в длинный коридор с одной тусклой лампочкой, иду. Дверь, к которой я подхожу, распахивается. На пороге стоит высокий тощий человек в пиджаке и брюках, только что не при галстуке, с маленьким, уже измятым почтовым конвертом в руке и кромешным отчаянием в глазах. Я протягиваю ему другой конверт, побольше, поболее и не мятый. Человек выхватывает его у меня из рук, швыряет мне свой и пытается тут же захлопнуть дверь. Как всегда, я не даю ему это сделать, аккуратно подставив ногу, и пересчитываю купюры. Он тоже мог бы проверить содержимое, но вместо этого он будет буравить меня взглядом, в котором отчаяние уже сменилось ненавистью. Оскорбляемое достоинство. Ему необходим этот ритуал. Им всем необходимы какие-то ритуалы.

Пересчитав деньги, я убираю ногу от двери, и человек тотчас же захлопывает ее, слегка толкая меня в плечо. Щелкает замок. Все — без единого слова.

Я иду к лифту — будем надеяться, что он и обратно довезет. Блин, за него мне вообще-то премия полагается. За лифт, я имею в виду.

Что было в том конверте? Эсперанца, сеньор. Это ведь не запрещено законом, си?

Снег. Еще один адрес — и обед.

Холодно. Кабина движется вниз по спирали вокруг высотного офисного здания. Снег.

— Почему мне всегда так везет? — спрашиваю я у девушки, которая стоит в другом углу кабины, облокотившись о парапет, и смотрит на город.

— Как «так»? — интересуется она не оборачиваясь.

Как будто она не понимает. Одна из наших встреч:

Жилой дом-высотка. В этом доме, чтобы попасть с черного хода в предбанник к лифтам, нужно пройти по балкону. В принципе, мне это даже нравится, но на том этаже, где мы должны пройти, балкона попросту нет. Девушка заявляет мне, чтобы я ее подстраховал, на что я спокойно отвечаю: «Я тебя не удержу». А, и в самом деле, на кой ей меня слушать?

— Ну, вот так, — я обвожу рукой вокруг, — холодно, серо, ты тут, а я вообще высоты боюсь.

Она прыскает и, обернувшись, всматривается в мое лицо.

— Потому что ты ничего не покупаешь, — заявляет она, как и тогда, безапелляционно. — А почему, между прочим? У нас все гадают…

Я ухмыляюсь:

— Меня в прошлой жизни слишком часто обманывали. Не поверишь — надоело, жуть.

— Мы никого не обманываем.

— Ты сама-то пробовала?

— Нет, — слишком поспешно отвечает она и отводит взгляд.

Я вдруг вспоминаю, что она почти вдвое младше меня. Мог бы я быть ее папашей, если бы вовремя подсуетился? Пожалуй.

— Ты очень красивая, — говорю я (она недоверчиво смотрит на меня), — но врать старшим нехорошо.

Играем в молчанку. И только когда кабина останавливается, она вдруг не выдерживает и выдает:

— Без нее никак. Понимаете?

— Нет, — отвечаю я.

Судя по запаху, пару дней назад здесь кто-то скончался. Хотелось бы, чтобы покойного все-таки предали земле. Неподалеку от выхода со станции меня настигает телефонный звонок.

(Приятный женский голос) — Встречаемся завтра в восемь.

(Я) — Это смотря зачем.

(Приятный женский голос) — Я насчет синтезатора… Ой, извините.

Она отключается. Жаль. Бегу домой — первый за год с лишним раз, когда я действительно рискую опоздать. Первый за год с лишним раз, когда исчезло все, к чему уже привык за этот год с лишним — снег, холод, тучи, — исчезли. Я уже успел забыть, как это — не зябнуть. Интересно знать, связаны ли эти два события между собой?

Вбегаю в новый, построенный по довольно идиотскому проекту дом — согласно этому проекту, например, третий, боковой, лифт открывается прямиком в мою квартиру. Но эти лифты пока хотя бы действуют. За что уважаю. На больших круглых часах на кухне — ровно час дня. Что-то не то. На телефоне — одиннадцать с четвертью. Где не так? Хватаю сумку, выскакиваю обратно.

Опять телефон.

— Да?

— Скажи, ты сегодня очень занят?

Это еще что за новости? Нет, и телефон, и голос знакомые, но что ей-то сейчас надо?

— Ты не насчет синтезатора? — интересуюсь я.

Собеседница подвисает.

— Ладно, смотри. У меня еще два адреса в двух разных концах Москвы — и я весь твой.

— Я буду ждать здесь, — произносит она и отключается.

Блин, логика. Где «здесь»? А-а, понятно, где. У меня на экране телефона карта и адрес. Прекрасно. Похоже, какое-то кафе.

Большой холл давно построенного, но так и не использованного по назначению торгового центра. Нуждается в отделке, уборке и дизайне, но в принципе можно было бы и приобрести, были бы деньги. Странная группа людей.

Пять человек, одетых в черные костюмы, стоят — руки за спину, ноги на ширине плеч — полукругом. Два человека — в джинсах, куртках и кроссовках — сидят на стульях спинами к полукругу. И еще один… Ба, да это же я. Да, так вот, я расхаживаю перед этими двумя. Я настроен вещать и ораторствовать, спасайся кто может.

— Итак, господа. Давайте проясним. Вы — посредники. Стало быть, вы находитесь где-то между торговцами и потребителями надежды.

— Это не запрещено, — быстро говорит один из них, тот, что в наглухо застегнутой красной куртке.

— Правильно. Строго говоря, противозаконно сейчас поступаем мы, — я обвожу охранников взглядом, — Но я предпочел бы, чтобы это осталось между нами и готов принести вам свои самые искренние извинения. К сожалению, вы оба проигнорировали мое приглашение без объяснения причин, поэтому нам и пришлось… Впрочем, у вас, наверное, есть вопросы?

— Что вам нужно? — спрашивает первый.

— Не торопитесь. Вы ведь тоже употребляете ее, не так ли?

Они переглядываются.

— Отвечать необязательно. Я предлагаю бросить вам это дело. Вы можете и дальше торговать, но сами — ну не надо вам это, — тут я делаю брезгливое лицо, — ни к чему оно вам.

— Это все, чего вы хотите? — прорезается второй, в белой расстегнутой куртке и клетчатой рубашке.

— Да. Разумеется, если вы дадите нам списки курьеров и клиентов — или и тех и других, — это будет совсем хорошо, но, — я поднимаю руки, — только по желанию.

— А если нет? — это опять первый.

— Вы, кажется, не понимаете, что происходит. Решать будете вы. Я предлагаю вам, — тут я похлопываю по плечу второго, обходя их сбоку, — стать свидетелями.

— А сейчас мы кто? — спрашивает первый, а второй просто смотрит на меня снизу вверх.

Я улыбаюсь, встаю позади них, кладу руки на спинки пластиковых стульев и наклоняюсь вперед, оказываясь между ними.

— Сейчас вы, господа, квалифицируетесь в качестве потерпевших. Я попробую вам объяснить, — я выпрямляюсь и обхожу их вокруг, — Смотрите. У нас есть организм, так? Он, этот организм, вырабатывает некую весьма важную субстанцию. А потом он вдруг начинает получать эту субстанцию извне. Что у нас получается? У нас получается избыток этой субстанции и, во избежание передозировки, наш организм перестает эту субстанцию вырабатывать. Так? Так. И что же произойдет с организмом тогда, когда у него эту важную, я бы сказал — жизненно необходимую субстанцию внезапно отнимут?

Оба молчат. Охранники переглядываются.

— В конце концов, господа, эксперимент вы можете поставить сами. И лучше сделать это как можно раньше.

За прошедшие год с небольшим наш суетливый мирок изрядно потерял в темпе, выцвел, да и вообще — поистрепался как-то. Цвета потускнели, а о звуках даже и говорить-то не хочется, чтобы лишний раз не бередить… Но сейчас я слышу каждый свой шаг, я слышу чужие шаги, я слышу голоса людей, шум машин и ветра — как при включенном диктофоне. Мне становится страшно.

Я нахожу строение, выбранное Мариной в качестве места нашей встречи, нахожу выбранный ею столик, за которым она и сидит — но чего-то очень важного я не нахожу.

— Привет, — говорю я и сажусь за столик.

Она молча кивает, пряча лицо. Подпархивает этакая юная свежая официанточка, я заказываю горячий шоколад и лимонный пирог, и она упархивает исполнять. Молчим дальше. Я смотрю в окно, и тут до меня медленно доходит, что эпитеты, которыми я мысленно наградил официантку, неслучайны, причем вдвойне. Она их действительно более чем заслуживает, но вот моя собеседница сейчас ну никак не выглядит ни юной, ни свежей. Это, видимо, связано с погодой… и, скорее всего, с работой…

— Они все забрали, — тихо говорит она, словно отвечая на мои мысли. — Выбрали все подчистую и ушли. Так что работу ты потерял.

— Вон оно что, — пробормотал я и снова уставился в окно.

— Надеюсь, я тебя не очень огорчила, — говорит она.

Если бы в ее голосе было немного жизни, это сошло бы за сарказм, но жизни в нем как в листе бумаги под кварцевой лампой. Я хмыкаю и смотрю на чистое небо уже как-то по-новому. Взглянуть на старое небо по-новому… Я прокручиваю эту фразу в голове несколько раз, и с каждым разом она мне нравится все больше. И я принимаю решение озвучить ее.

— Ты и дальше намерен угощать меня подобными сентенциями? — спрашивает она.

— Хорошо. Давай по-другому.

Я резко подаюсь вперед, облокачиваясь на столик и приближая свое лицо к ее лицу, так, что она отшатывается.

— А ты помнишь, — говорю я громким свистящим шепотом, — что я говорил тебе? Обманывать нехорошо, — и я откидываюсь на спинку стула, наблюдая за произведенным эффектом.

— Сволочь ты все-таки.

Я киваю:

— Отзывчивый мальчик в тысяче километров на холме.

Но она опять смотрит в сторону, потому что прискакала официантка с моим заказом.

— Вот, пожалуйста, горячий шоколад и лимонный пай, — девушка ставит принесенное на столик.

— Благодарю.

Официантка улыбается и снова упархивает. Я разворачиваю вилочку из салфетки, аккуратно отделяю ей кусочек пирога, отправляю его в рот, запиваю глотком шоколада и жмурюсь от удовольствия.

— Прекрасно. Учись, между прочим.

— У кого?

— Да вот хоть у нее, — я указываю вилочкой на официантку, которая сейчас болтает у стойки с барменом. — Приносит же. Иногда пироги, иногда радость.

И я неспешно принимаюсь есть пирог. Потом, когда на тарелке почти ничего не остается, я откладываю вилочку, отпиваю еще глоток и заявляю:

— Слушай, это не я тебя сюда позвал. Это ты меня сюда позвала. Тебе горы, мне конфеты.

— Я не знаю, — тихо говорит она. — Он умер…

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно!

— А кто кого подсадил?

— Ну… Он первый… попробовал…

— Тогда да, непонятно, — соглашаюсь я.

Снова молчим. Я отодвигаю пустую тарелку.

— Знаешь, у меня как-то случай был… Есть такая улица — Новая Басманная, знаешь? — никакой реакции. — Вот. Она идет по мосту, над какими-то там железнодорожными путями, ну, там, рельсы, провода, столбы всякие, понимаешь. И я как-то летом — солнышко там, жара, ну нормальное лето, короче, — шел через этот идиотский мост. В офис. Перешел уже почти, а тут ветер как дунет — и сдувает с меня кепку, и она не просто там куда-то летит — она летит в сторону путей и застревает на ближайшем столбе, прикинь. Ну, я так постоял, посмотрел, думаю — ну и хрен с ним, с плащом, и, короче, пошел в офис. Забрал там какую-то ерунду, возвращаюсь назад, смотрю — нет кепки. На столбе, то есть, нет. А под столбом есть. Спустился, поднял, отряхнул, в сумку ее спрятал и ушел…

— Что мне делать?

— А я-то тут при чем?

— Я думала, ты должен знать, — в ее голосе звучат слезы.

— Да? А я вот не знаю. Подожди, сейчас узнаем, — и я жестом подозвал официантку, ту самую.

— Да? Вы что-то еще хотели?

— Да, — киваю я и щурюсь на ее бейджик, — Юлия… Юлия, скажите, что ей делать? — и указываю на свою собеседницу.

Немая сцена. Официантка переводит взгляд с меня на нее и обратно.

— Не знаю, — тут у девушки сбивается программа и она выпаливает: — Но у нас специальное предложение… — и осекается.

Я начинаю смеяться, официантка хихикает, и даже Марину вдруг прорывает — она заходится немного истеричным смехом сквозь брызнувшие из глаз слезы.

— Спасибо, Юля, — говорю я, — вы лучше нам принесите две чашки капуччино и два этих… как их… мать их… пая. И посчитайте все, пожалуйста.

— Хорошо, — кивает она и исчезает.

— Видала, — спрашиваю я Марину. — Учись, истинно тебе говорю. И, если вернуться к нашим баранам, придется вспомнить то, что я тебе давеча сказал, — и я указываю пальцем на небо, — пора смотреть туда по-новому.

Ну что же. Теперь те, кто выжил, могут вернуться к старому доброму надувательству. К своим склянкам. К своим пробиркам. К своим конвертикам. И, конечно же, к своим книжкам с верными инструкциями — с единственно верными инструкциями, конечно же, — с инструкциями, как выйти на ту сторону и уцелеть. Кому интересно, что эти инструкции бесполезны и что это только что было доказано?

— Девушки, пожалуйста, в следующий раз постарайтесь согласовать свои задания. А то мне пришлось побывать в двух местах одновременно — а это дополнительные энергозатраты, и я бы хотел, чтобы вы показали мне того, кто их мне компенсирует. Учтите, в следующий такой раз я просто вернусь вдвоем и хором потребую двойных премиальных.

Парк, скамейка, солнышко. Хорошо, если бы не.

— Здравствуй.

Я киваю. Человек садится рядом со мной, пытается заглянуть мне в лицо, для чего ему приходится довольно неестественно изогнуть шею.

— У нас получилось, — говорит он, — видишь?

— У вас получилось, — соглашаюсь я.

Я знаю, что его коробит от такого самоотделения меня от коллектива. Не любит он этого. А мне интересно его провоцировать. Но гораздо больше мне интересен гонорар.

— Но ты ведь сделал достаточно много…

Я молча подставляю раскрытую ладонь, от чего его просто передергивает, но он все-таки кладет на мою ладонь конверт. В конверте, судя по всему, только пластиковая карточка. Я встаю и говорю:

— Не уходите, я скоро.

Его потенциальные возражения несущественны. Я иду в банк, вставляю пластиковую карточку из конверта в банкомат, набираю написанный внутри конверта код, проверяю сумму. Да, я действительно прилично поработал. Перекидываю деньги на другой счет, достаю соответствующую карточку, с нее раскидываю еще на три счета. Не знаю точно, зачем, но пусть будет так.

Возвращаюсь на бульвар. Он все еще там, лицо у него недовольное. Ему надо, чтобы все были такими же, как он. Щазз. Сажусь рядом, спрашиваю:

— У вас зажигалки нет?

— А ты разве куришь? — фальшивит он, протягивая мне дешевую зажигалку.

Я не отвечаю. Я достаю их карточку и поджигаю ее над урной. Карточка чадит. Я протягиваю зажигалку обратно:

— Благодарю.

Он тупо смотрит на огонек, пытаясь запихать зажигалку в карман.

— Что-то не так? — совладав наконец с зажигалкой, спрашивает он.

— Да. Но еще чуть-чуть — и все будет в порядке.

— Зачем ты с нами работал? — не выдерживает он.

Я роняю почти догоревшую карточку в урну, достаю из кармана плаща бутылку воды и заливаю огонек.

— По-моему, вы меня наняли. Работа — деньги. Деньги нужны.

— Только поэтому?

Я убираю бутылку в карман и оглядываю бульвар.

— Да нет. Вот из-за них еще, — и я указываю на двух девушек в джинсах и белых рубашечках.

Нет, он, похоже, не понимает.

— Ладно, — говорю я и встаю, — всего хорошего.

— Еще увидимся, — отвечает он.

Разбежался.

— Пойдем, я тебя провожу.

Лениво шел дождь. Она посмотрела вверх.

— Давно дождя не было…

— Давно. Тебе куда?

Она указала направление подбородком. Мы сошли с дороги и углубились во дворы. Внезапно она остановилась. Я проследил за ее взглядом. Девушка смотрела на детскую площадку.

— Давай, — кивнул я.

Мы устроились на качелях. Марина самозабвенно раскачивалась, запрокинув голову. Я молча поглядывал на нее. Любила ли она его?.. Впрочем, какая разница.

Она прекратила раскачиваться и вскоре качели совсем остановились. Девушка смущенно посмотрела на меня.

— Ты так смотришь…

— Как папочка, у которого доча резко подросла, да?

— Ну… не знаю. Может, и так.

Мы помолчали.

— Куда они делись, как думаешь?

— Кто?

— Ну… Они.

Да уж. Папочка должен знать ответы на все вопросы.

— Глупо это.

— Что глупо?

— Все глупо. И у меня спрашивать — особенно… Почему бы тебе не спросить у себя, куда делись вы? — я встал и сунул руки в карманы, — Это ведь вы были. Вам это было надо… Вы это устроили. А потом вы ушли и оставили вас тут, среди меня. Правда, это не тот ответ, ты же хочешь знать, куда… Извини, но вам должно быть виднее.

Content

Иван Валеев
Куда вы денетесь…