Юханан Магрибский

Ездовая Шельма

Шуршали широкие стебли сухой травы, по осенней поре почти совсем высохшие и побуревшие. Иногда, когда ветер усиливался или Шельма теряла осторожность, они ударяли по лицу, так что уши сами собой прижимались к голове: не скажешь, что больно, но шершавое и колючее прикосновение ещё долго оставалось на коже невидимым следом. Ильмейка даже пару раз украдкой переложил поводья в одну руку и растёр лицо ладонью.

А в остальном денёк выдался что надо. Тепло, небо подёрнулось белым пологом и не резало глаз своей голубизной, налетающий порывами ветер свистел в сухостое и подбадривал Ильмейку игриво: давай, давай, парень, у тебя всё получится. Оставалось только поверить ветру, сощурить глаза и поглубже утопить руки с поводьями в тёплой шерсти Шельмы.

Ильмейка никогда раньше не ездил на кошках. Вот совсем никогда, так уж сложилось. И вот, сегодня Старшая велела отвезти настойки, да бисер, да вместе с ними пару слов родне в заооколье. И, что за ненастье, все, решительно все, кроме Ильмейки были заняты. Пришлось забираться в седло, ходящее ходуном вместе с пушистой, серо-бурой, похожей цветом на орешник, шкурой Шельмы.

И, по первости, кошка вела себя покладисто, резво шла на мягких лапах, пробираясь всё глубже и глубже в дебри сухостойного луга. Порой Шельма припадала на брюхо и тогда ноги Ильмейки волочились по земле. Но иногда…

— Нет, Шельма! Нет! — Ильмейка тянул поводья на себя. — Мы не охотимся! В стужу эту синицу, будь она неладна!

Но кошка, казалось, его не замечала: она водила распушённым хвостом из стороны в сторону, и чуть потряхивала головой на вытянутой шее, а сама припала к земле и взгляда с птахи не сводила, вот-вот бросится!

— Нет, Шельма! — Ильмейка сильней натянул поводья, и кошка, наконец, откликнулась: обернулась, показала розовую пасть, щёлкнула зубами, будто отгоняя надоедливую муху.

— Иди! — подтолкнул её Ильмейка каблуком сапога в мягкий, податливый бок. — А ну пошла!

Кадиня говорила: не бойся ты её, Мейка, просто разозлись на неё, да держи поводья потуже! Вот он и злился, стараясь не думать про длинные клыки в розовой пасти и острые когти, которые могли вмиг выпрыгнуть из мягкой лапы. Эх, у Кадини всегда всё было просто…

Птица заприметила кошку и испуганно вспорхнула. Проводив её взглядом — наверняка тоскливым, как думалось Ильмейке, который видел только два её навострённых уха — Шельма пошла вдруг резвой рысью, приминая шелестящую траву и распугивая сонных жуков.

И дальше — поле проскочили, вышли в лес, там легче стало, трава не мешала, а корни и коряги когтистой Шельме нипочём, вот только, разве что, мотало сильно, едва в седле Ильмека удержался, разок даже прихватил Шельму за загривок, вцепился со страху, да всё обошлось.

Только вот вышли из лесу — и всё. Будто подменили кошку. Ни в какую не идёт! Села (чуть кубарем с неё не слетел, едва удержался!), хвост вокруг лап обернула, сидит, жмурится на проглянувшее солнце. Мурчит ещё. Тихонько вроде мурчит, а только Ильмейка и ладонями и коленями, а то даже брюхом ощущал эту ласковую дрожь.

— Ну! — прикрикнул на неё Ильмейка, — пошла! Ашшшшшшша! Ашшшша!

Он шипел, старательно шипел, что есть мочи. Кадиня так и говорила: «Кошки — ленивые создания, пинками их порой не стронешь, нужно шикнуть как следует, чтоб, значит, испугать. Это просто».

Вечно у неё всё просто.

— Чего, не идёт?

Тьфу! Неужели его кто-то видел? Боже ж ты мой, стужа и гарь!

— Не идёт, — буркнул Ильмейка в ответ беловолосой девчонке.

— А ну слезай, я её подтолкну.

— А ты умеешь, что ль? — недоверчиво спросил Ильмейка.

— Да уж получше тебя, наездник, — подмигнула она. — Слезай говорю.

А, что ж делать? Слез. Пусть пробует.

Девчонка придавила пяткой полосатый хвост, танцующим движением обошла Шельму, сгребла в охапку усы и дёрнула, что было силы. Так дёрнула, что Ильмейка даже испугался за неё, вскрикнул, но она ловко увернулась от шельмовской лапы и вскочила в седло.

— Не дрейфь, трусишка! А ну, ашшшшш! — и кошка пошла! Пошла шельмовка, аж зубы Ильмейка стиснул от обиды. А девчонка на ней, на послушной, три круга проскакала хорошим галопом, прям когти землю драли! После подъехала к Ильмейке, не спеша, сидит в седле, красуется: а чего, говорит, хороша у тебя кошка, резвая!

Стужа и гарь. Знал бы он, что Шельма так может, так сам бы спуску ей не давал.

Задумался чуток, отвлёкся, да тут девчонка как ойкнула: глянул — и обомлел. Шельма, дери её леший, на задницу уселась, завалилась, лапы задние протянула, хвост промеж ними, да и… Ильмейка сперва и не поверил. Вылизывать начала, бесстыдница, своё пузо.

Девчонка-то в стременах запуталась, никак не вылезти, даже не пискнет, только болтается в седле, волосами землю метёт. Та ещё наездница, словом. Ну, помог. Вытащил кое-как.

Девчонка из заооколья оказалась. Это уж он потом понял, когда они, чтоб страх случившийся изжить, по десятку глотков настойки рябиновой выпили. Там уж и ночь подкралась как-то незаметно, а они, сами не поняли как, примостились к шельминому тёплому боку. Настойка закончилась, и Ильмейка взялся отчитывать кошку за сорванную поездку. Прям вот всё ей сказал, как думал, прям в глаза её блесткие. А она его языком лизнула. Чуть не всего, разом. Шершавый как липовая кора, а из пасти, ох… гарь и стужа.

Content

Юханан Магрибский
Ездовая Шельма