Дана Арнаутова (Твиллайт)

совместно с Юхананом Магрибским

Культурный слой

Московское утро

Знаете, говорят, что не принято и даже неприлично начинать повествование с пробуждения главного героя. И это правда: подумаешь, невидаль — проснулась Марья Степановна! или Мишка-двоечник, да хоть бы и Хуан Мария Карлос очнулся вдруг ото сна, разбуженный только что пришедшей ему в голову замечательной мыслью, — читатель-то ничего не знает ни о ком из них, и ему, читателю, нет вовсе никакого дела до того, хорошо ли спал этот столь внезапно проснувшийся и что ему снилось. Скажем, о Джереми читатель не знает ещё ничего, и вряд ли ему хоть сколько-то любопытно будет знать, что Джереми совершенно не выспался и во сне видел только тревожные обрывки бог весть чего, скрытые от памяти, но ютящиеся где-то по тёмным углам сознания. Однако, если читателю настолько уж нечем заняться, что он до сих пор не бросил чтение, то стоит рассказать ему, что Джереми проснулся ранним утром, проспав всего-то пару часов. А там…

А там холодный гостиничный номер, высокие окна, серый свет; постель, кресло. На столике мигает индикатором ноутбук. Мысли судорожные, ясные, пальцы холодные, живот подводит. «Спокойно. Спокойно, Джем. Просто выдохни, а теперь глубоко вдохни. Медленно. И ещё раз».

Вот, как будто полегчало. Теперь чаю — и проверить почту.

Джереми потянулся к телефону, чтоб заказать завтрак. Набрал номер, но живо представил ответы на ломаном английском с сильным акцентом и бесконечно растянутым «э-э» между слов, бросил трубку — нет, не сейчас. Стоит поберечь нервы. Благо, в номере есть электрический чайник, а в сумке завалялся чай в пакетиках и сахар.

Глоток горького, сладкого, горячего чая… как будто легче. Теперь — почта. Что там? Подключение устанавливается — медленно! — почта проверяется. Новых писем нет. Ничего удивительного. В Москве сейчас семь тридцать две, значит, в Стокгольме половина шестого, ещё слишком рано. А дома? Он бросил взгляд на циферблат наручных часов, оставленных на уродливой лакированной тумбочке. 19:40. Спешат, хорошо бы подвести.

Дома вечер. Элен, наверное, только что вышла из душа и сидит в гостиной на широком подоконнике с книгой в руках, рассыпав по плечам потемневшие от воды каштановые волосы. Книжка какая-нибудь дешёвая, в мягком переплёте, из тех, которыми полнятся привокзальные киоски, она читает и чуть-чуть, еле заметно, краешком губ, улыбается. Она представилась Джереми в мягком лиловом свитере и цыганской пестрой юбке, которая лёгкими складками спадает едва не до пола, а за окном величавый клён торжественно и неуклонно роняет последние разлапистые листья. Позвонить и услышать теплый, чуть надтреснутый голос. «Привет! — сказал бы ей Джереми. — Я тут в Москве. Холодно что-то: нет, топят, ты не подумай, однако. Ты как? Читаешь?» — вот так бы, даром, что журналист, не связал бы и четырёх слов. Ах, и Элен бы рассмеялась, и рассказала бы шелестящей быстрой речью, похожей одновременно на шорох сухих листьев и звук дощечек ксилофона, мягкой, беглой, ласкающей слух речью, рассказала бы только что прочитанный роман. Но звонить он не стал. Не нужно тревожить её лишний раз, не сегодня. Пусть всё решится, вот тогда… Да и потом…

И потом он ясно отдавал себе отчёт, хоть и гнал прочь непрошеные мысли, что мягкая, чарующая хрипотца голоса становится грубее, слова всё неохотнее слушаются Элен и не стыкуются друг с другом, а предложения порой и вовсе повисают в пустоте, как беспомощной гусеницей повисает над обрывом поезд, под которым обрушился мост. Он с болезненной ясностью замечал эти признаки разрушения (Проверить почту: может быть? Нет) и прощался с её телом. Пусть красивым, пусть желанным и таким родным, но только телом. Как они хохотали в тот день в швейцарской гостинице, когда вдруг премия стала казаться достижимой, и Джереми всерьёз и с надеждой о ней заговорил, а Элен с самым невинным видом спросила, будет ли он по-прежнему любить её, помещённую в тело камбоджийского мальчика, и намерен ли он на ней жениться? И как он, любимый, представляет себе семейную жизнь? Джереми смешался, не зная, что ответить, а Элен не выдержала и прыснула со смеху. «А давай поженимся сейчас, Джем! Хорош же ты будешь, первый американец, законно женатый одновременно на двух Элен О’Нилл!» «О да! — подхватил он, — одна из которых будет очень красивым женским голосом лопотать камбоджийские ругательства, а другая Элен окажется десятилетним мальчиком, сыплющим интегралами, дифференциалами, асимптотическими приближениями поверхностями к инвариантным торам четырёхмерного пространства многочленов! И я вовсе не уверен, что камбоджийские ругательства мне понравятся меньше!» Тогда Элен перестала улыбаться и посмотрела на него очень холодно и осуждающе. Он мигом замолчал. «Ну и чушь же ты несёшь!» — сказала горько. Отвернулась, сбросила с плеча его руку. И снова расхохоталась, повалившись на диван: «Джем, Джем! Видел бы ты свои глаза!»

К полудню он окончательно извелся, разрываясь между желанием позвонить ей и придушить тщедушного и костлявого Йохана Страабонена, секретаря комитета, который после долгих уговоров, угроз и увещеваний, обещал сообщить ему, как только будет вынесено решение, каким бы оно ни было. Проклятье! Этому русскому профессору, проклятому Навкину, восемьдесят три! Он прожил жизнь, полную всего, чего только хотел: открытий, путешествий, любви… Что такого важного он открыл? Перемещать сознания могли и до него. Да — улучшил, да — доработал, да — подробно описал механизмы и построил модель нейро-психической активности во время перехода, но так ли это нужно? Этого академика самого ещё в восьмидесятые перекачивали из одной головы в другую чуть ли не каждый год. Да за ним рекорд Гиннеса держался сорок лет, пока какой-то японец не переплюнул старика разом на десяток переходов. Но — признанный гений. Но — заслуги перед мировой общественностью. Собственная научная школа, государственные награды.

Что там с любимыми учениками? Джереми не помнил. От чая тошнило — сколько можно пить эту горькую бурду, уже подёрнувшуюся тонкой радужной плёночкой, совершенно остывшую, вяжущую — он скривился, но всё же сделал глоток. Его тошнило от хмурого московского неба за окном, неприятного акцента в телефонной трубке. Все сливалось в единый вкус безнадежности и тщательно задавленного страха. В который раз задавался он одним и тем же вопросом: почему и зачем бюрократы придумали эти ограничения? Почему только нобелевским лауреатам можно? Разве Элен недостаточно хороша? Разве она недостаточно умна, разве плохо она строит эти проклятые дифференциальные системы, в которых сам Господь Бог не разберётся? Разве ценнее жизнь убийцы, насильника, наркомана, разве их жизни ценнее, чем её? Бог дал нам в руки орудие, мы обязаны им пользоваться! Теперь мы сами вправе выбирать, кому жить!

Какая подлость! Да, операция чрезвычайно дорогостоящая. И пусть она требует уникального оборудования и не менее уникального персонала. Да-да-да… Да он бы всю жизнь работал на этот кредит, он бы продал всё, ведь на другой чаше весов — Элен. Его сероглазая Элен, у которой куда меньше заслуг перед мировой наукой и совсем нет времени, чтобы эти заслуги появились.

Джереми вспомнил профессионально сочувственный тон врача в баснословно дорогой швейцарской клинике. Анализы и томография, всестороннее обследование, всё, что нужно. Сбережения ушли водой в песок, дом пришлось продать — плевать. И эти форменные цветные халатики, сливающиеся в радугу от мельтешения перед глазами… Они пили кофе в крохотном ресторанчике на горном склоне, он ломал плитку знаменитого шоколада: черного, маслянисто-тяжелого, с густым запахом. И думал, что вот еще день-два — и ей станет лучше. Не может не стать. Шоколатье улыбались им, принимая за молодоженов — бог весть отчего. Элен смеялась, клала ему в рот кусочки шоколада, а в глубине серо-зеленых глаз плескался страх.

А потом ему позвонил костлявый Страабонен, которого Джереми тогда знать не знал, и сообщил плаксивым голосом, что, по имеющейся у него неофициальной пока информации, попадание которой в прессу крайне нежелательно, кандидатура мисс О’Нил рассматривается среди прочих соискателей нобелевской премии в области физики. «Особенно в связи с тем, что состояние мисс О’Нилл может внушать некоторые опасения, — подчеркнул он, — я хочу поздравить вас и пожелать успеха мисс О’Нилл»… Это было как раз в тот день, когда Джереми забирал последние анализы из клиники. Разноцветные листочки — весёленькие, чёрт возьми! — сыпались из непослушных пальцев, врач взирал мягко и понимающе, твердил о возможности чуда, призывал не отчаиваться. Он чуть не пропустил звонок из комитета, ведя машину по серпантину горной дороги, но съехал на обочину, взял трубку и потом долго сидел, чувствуя себя приговорённым, которому дали не помилование, нет. Только надежду. И эта надежда хуже всего, потому что не хочет умирать, не хочет погаснуть, заставляет цепляться до конца и не даёт с достоинством принять неизбежное. И эту надежду разбудил Страабонен.

Джереми так и не понял, зачем этот надушенный слизняк, каждое слово которого отдавало гнилью и коварством, решил вдруг сообщить ему о решении комитета. Сначала он думал, что старик намекает на взятку, но, сколько бы и в каких учтивых выражениях Джереми ни предлагал, Страабонен делал вид, что не понимает.

Но тогда, в тот день, он даже не думал про старика, не до него было. В гостинице он выложил Элен обе новости, радуясь, что их две, что можно по профессиональной привычке выдвинуть на первый план нужную, прикрыв вторую фальшивым оптимизмом. Элен молчала. Рассеянно чертила на салфетке какие-то формулы, как другие рисуют цветочки и рыбок, потом подняла на него глаза. И он понял, что все это время она не верила любезности врачей, холодной асептической белизне швейцарских томографов и даже маслянистому вкусу прославленного шоколада, скрывающему горечь под сладким тяжелым запахом и вкусом. И еще он понял, что проклятый short-list — самый изысканный вид жестокости, известный ему. Тонкая пытка затянутой, сложной игрой дворцовых интриг, где вместо трона разыгрывается жизнь, бесценная возможность обмануть костлявую, вывернуться из её суставчатых пальцев, ускользнуть из-под самого её носа, провалившегося от дурных болезней. Когда Джереми навёл справки об этом Йохане Страабонене и побегал изрядно, перетряхивая все старые телефоны друзей, чтобы ущучить проклятого интригана, поймав его на утайке от налоговой сторонних доходов, он узнал, что вероятнее всего в ноябре нобелевский комитет назовёт фамилию русского академика, который усовершенствовал теорию и технологию ментального переноса (теперь-то он чуть не наизусть выучил биографию этого Виталия Навкина), но многие считают, что работы мисс Элен О’Нилл совершенно революционны, и звучат даже предложения забыть нелепый обычай и учредить премию по математике, так что есть шансы, шансы есть. Надежда теплится.

Потом они ждали. Бесконечные пять недель, пока шел сбор подписей и резюме, пока заседал комитет: неторопливо, обстоятельно взвешивающий все за и против. Кто-то из этого списка вполне имел шансы дождаться следующей номинации, но только не Элен. Джереми надеялся, что это подтолкнет комитет к нужному решению, но три дня назад пришло известие, что Навкин в предынфарктном состоянии, операции изношенное сердце просто не выдержит — и шансы Элен начали таять на глазах. Накануне дня решающего дня (Страабонен писал, что в пятницу станет известно) Джереми не выдержал и заказал билет на прямой рейс в Москву. Он и сам не понимал, на что надеется, вылетая в Россию. Прийти к умирающему старику и попросить его отказаться от заслуженной награды, от смерти в рассрочку? От новой жизни, за которую он невесть сколько придумает и откроет на пользу человечеству? Бред. Бред-бред-бред… Но Элен роняла чашки, забывала фамилии и однажды насыпала в заварник вместо чая кошачий корм. А потом плакала в ванной, думая, что он не слышит. И Джереми понимал, что своими руками убил бы далекого, никогда не виденного вживую, почти несуществующего Навкина, если бы не уверенность, что этого комитет точно не поймет и не простит.

Ноутбук деликатно пискнул, сообщая о письме, и Джереми рванул к экрану.

НИК «Ментал»

По обе стороны бесконечно тянулся серый унылый вид, над которым столь же серо, уныло и бесконечно, безо всякой надежды на перемены, нависало низкое тяжёлое небо. Джереми отвернулся от окна и ещё раз перечитал заголовок статьи из энциклопедии:

НИК «Ментал» (научно-исследовательский комплекс Ментал, основан в 2073 году) — лабораторный комплекс по исследованию, разработке и практическому применению теории ментального переноса. Расположен в России, к северу от Москвы, по дороге на Дубну. Третий в мире центр после французского «L’etoile rational» (2069) и американского «Большой мозг» (2073), расположенных в Провансе и во Флориде соответственно. Может так же обозначать и поселение, возникшее вокруг комплекса и насчитывающее порядка 5 тыс. жителей. Один из самых высоких процентов учёных с международно-подтверждённым статусом в мире — 9,98 %.

Фотографии изображали белый, прихотливо изогнутый купол самого комплекса и двухэтажные белые дома, утопающие в цветущих садах, однако, пейзаж за окном не менялся вот уже второй час, и вообразить, что в этой стране возможно ярко сияющее солнце, аккуратные домики и цветущие сады, Джереми не мог.

Страабонен сдержал слово и прислал письмо. Лауреатом премии будет назван Навкин. Жизнь подарят этому русскому старику. Йохан учтиво и многосложно сожалел, а Джереми так ни разу и не сумел прочитать его письмо с начала и до конца, хотя брался раз пять, но глаза соскальзывали, смысл таял, и очень хотелось позвонить Элен, чтобы услышать её голос. Но он позвонил Навкину. Трижды начинал набирать его номер и сбрасывал, приказывая себе сперва успокоиться. Наконец, дождался гудков. Ни слова о премии, просто интервью. Готовится юбилейная статья. Есть повод — восьмидесятилетие первой публикации Патрисом Блорине в журнале «Научная Америка» статьи «Алгебра души», заложившей краеугольный камень теории ментального переноса. Академик на удивление легко согласился. Никаких лишних вопросов, просто: «Вы в Москве? Приезжайте в Ментал к трём часам дня, вам выпишут пропуск». Оказалось, что старик говорит очень медленно, выделяя отдельно каждое слово, и перед словом «пропуск» он замялся, замешкался, очевидно, не находя нужного перевода.

Часы показывали 2:25 (сдался и выставил на местное время), спрашивать таксиста совершенно бесполезно, но маячок на карте сообщал, что осталось не больше 30 миль. Джереми вздохнул и закрыл глаза. Пора было решать, что говорить академику. Как повести разговор? Джереми очень мало знал о старике — официальная биография была суха и скупа на подробности, все интервью, которые удалось найти, Навкин давал местным СМИ, и мало что удалось выудить из того корявого перевода, который спешно состряпал для Джереми Боб, выучивший русский в десятые, на волне возвращения интереса к идеям Союза (старина Боб, как ни крути, а свой коньяк ты заслужил); едва ли можно строить разговор на том, что четыре года назад НИК никак не мог договориться с жильцами посёлка «Сатурн» о том, в чьи обязанности входит починка поселковой дороги. Ничуть не лучше были «Юбилейные беседы», где репортёр зачитывал выдержки из биографии Навкина, а старик всё больше отмалчивался, являя собой скорее недвижного идола, чем собеседника. По всему выходило — придётся полагаться на чутьё и не изменявшую до сих пор журналистскую хватку. То есть повторять безумство полководца, бросающего в бой войска безо всякой диспозиции, строителя, возводящего небоскрёб на болоте, пилота, ведущего самолёт без диспетчера. Дело-то привычное. Но Элен… От одной мысли подводило живот (может, с голоду? Так и не заставил себя спуститься и поесть), мурашки бежали по липкой от проступившего пота спине, а вместе с тем разгорался радостный азарт предстоящей схватки, и Джереми безуспешно пытался сдержать, обуздать его, чтобы не спугнуть старика раньше срока.

Он открыл глаза, бросил взгляд в окно и подобрался, едва подавив в себе мальчишеское желание прижаться к стеклу: дорога заметно сузилась и теперь петляла между домов вполне походящих на те, с фотографий, так же часто и круто поворачивая, как если бы вилась между гор, а не стелилась по равнине.

Любезная охрана на пропуске, кружная дорога до нужного корпуса, начавшаяся всё же морось, светлый холл, хорошо одетый молодой человек в накинутом поверх костюма белом халате (Мистер Волтер? Сюда, пожалуйста. Осторожно, здесь ступенька. Теперь направо. Будьте любезны, подождите академика Навкина здесь). Скромный кабинет без окон, большую часть которого занимал огромный стол, по старомодной привычке заваленный книгами (почти все названия на русском, Джереми не понял ни слова). На стене в строгой рамке портрет мужчины с вытянутым лицом и рыбьими глазами (кто это, Джереми не знал, предполагая, однако, что какой-то видный учёный), два удобных кресла для гостей (Джереми занял правое), придвинутый к столу стул с непомерно высокой спинкой, пять разных чашек, стоящих среди книг и бумаг в совершенном беспорядке (чашки, однако, были чистыми — Джереми не преминул заглянуть), маленький бронзовый бюст лысеющего мужчины с прямым носом и строгим профилем, чью голову венчал лавровый венок. Бюст показался знакомым, и Джереми минут пять разглядывал тонкие черты, а потом, узнав, едва не хлопнул себя по лбу, зато, поднимаясь навстречу хозяину кабинета, он гордо сказал себе: «Рубикон перейдён, принимай бой».

Академик Навкин

— Простите, я знаю, вы уже десятки раз отвечали на этот вопрос, но не задать его не могу. Вы занялись физикой в пятьдесят четыре года. Мистер Навкин, в пятьдесят четыре! Это поражает воображение, — начал Джереми, когда старик, пожав протянутую руку, занял свободное кресло; после того, как он неспешно разлил чай из небольшого фарфорового чайника, который принёс с собой, осторожно держа за маленькую ручку; после того, как дважды с шумом вдохнул горячий напиток, а Джереми поднёс чашку к губам и вежливо кивнул; после того, как сказаны были обычные приветствия, и старик церемонно извинился за свой несовершенный английский. Только тогда, включив диктофон, Джереми начал.

— Возможности человека ещё не изучены до конца, — отвечал ему академик шершавым, натужным голосом. Он совсем неплохо выглядел для своих лет, даже лучше, чем на фотографиях. Высокий, широкоплечий, с мощной грудью и лысым черепом. Возраст выдавало оплывшее лицо сердечника и до полупрозрачности высохшая, сморщенная, отвисшая на шее кожа. Держался старик так, что Джереми не удивился бы, окажись под белым халатом и толстым бурым свитером развитая мускулатура.

— И вам известен тайный ключ? Способ их открыть?

— Разумеется. Но вам он не понравится, — сказал Навкин, криво улыбаясь. Странная у него вышла улыбка — одной только правой половиной лица. Принимает игру, подмигивает? Или возрастное нарушение мимики? Джереми никак не мог понять и внимательно вглядывался в лицо собеседника: глаз прищурен, уголок губ приподнят, но слишком сильно и как-то неестественно долго, больше похоже на судорогу. Едва не вздрогнул, вспомнив, что нужно продолжать интервью:

— Работа, работа и ещё раз работа? — предположил он, стараясь шуткой скрыть неловкость.

— Вдумчивая, сосредоточенная работа. Постоянная и каждодневная, — наставительно выдал академик трюизм с видом настолько серьёзным, что Джереми невольно поставил под сомнение его ум. — Впрочем, частый перенос стимулирует кровообращение в мозгу.

Нужно было расположить его к себе, заставить открыться, вызвать на беседу, на разговор! Попытался зайти с другой стороны:

— Вы около сорока лет оставались рекордсменом по количеству переносов сознания. Каково это, каждый год ощущать себя в новом теле?

Внимательный взгляд академика застыл на Джереми. Тому сделалось не по себе. Не то чтобы Навкин пронизывал его насквозь, если бы, — глаза старика казались слепыми. Серые, подёрнутые белёсой, чуть мутноватой плёнкой, но зрячие, и от этого делалось жутковато. «Джереми, Джереми, успокойся» — сказал он себе.

— Это странно, мистер Волтер, я когда-нибудь напишу об этом книгу. Это странно, но к этому довольно быстро привыкаешь и уже сложно представить себе жизнь… — он помедлил, взгляд вновь сделался невидящим, — иначе.

И ещё с десяток таких же односложных ответов. Провальное интервью. Навкин, казалось, выжидал. Чёрт побери, зачем было соглашаться на разговор, если ничего не хочешь сказать? Он был скрытен и хитёр как византиец, говорил медленно и весомо, словно и впрямь всерьёз отвечал на вопросы, но на деле выходило, что говорит пока только Джереми, заходя то так, то эдак и получая в ответ лишь монотонное гудение — общезначимые банальности, несодержательные истины. Словно сидели не в кабинете учёного промозглой и строгой страны, а где-нибудь в азиатской, забытой богом чайхане, в каких Джереми никогда не бывал, но живо представлял себе медленно-растянутые разговоры, тянущиеся через весь день, нестерпимо долгий от палящего, неблагосклонного солнца, и, вместе с чаем, с каждым глотком — редким и вдумчивым, — говорится по слову, повисающему в пустой тишине. Слова тянутся, длятся и теряют собственный смысл, обретая что-то очень важное и понятное собеседникам, но непредставимое без жары, халатов, ковра и горького чефира. Было в этой просмолённой, уверенной медлительности Навкина что-то восточное, а Джереми не любил восток, который представлялся ему подсознанием — тёмным, глубоким омутом, куда почти не проникает свет сознания, а если и проникает, то ужасается и гибнет, охваченный безмерно чужим — не враждебным, но убийственно иным — пространством. Заготовленные вопросы подходили к концу, Навкин всё больше казался среднеазиатским старцем из фильмов Лейзы Карнееф или греком, византийским полководцем (чему весьма способствовал острый тонкий нос с лёгкой горбинкой и густые, с разлётом, брови). Но этот азиат молчал, и Джереми начинал злиться. Человек с одной из самых ярких биографий, которые только можно себе представить, сидел перед ним, в соседнем кресле — руку протяни — и не хотел рассказывать ни о чём! Кто ты, старик, побывавший в шестнадцати разных телах? Как тебе удалось получить Нобелевскую премию по физике, если к пятидесяти годам ты был ходячей развалиной, не просыхающей от водки, с образованием в одиннадцать классов средней школы и залеченным сифилисом? С каким дьяволом ты подписал контракт, заложив душу на вечный срок? О чём тебя спрашивать, если охотно ты рассказываешь только про починку дорог и латание крыш? И почему ты цедишь не чефир, а вполне сносный чай, заваренный со смородиной и мятой?

Джереми лихорадочно перебирал варианты. Поддеть бы это спокойствие, подцепить крюком, вытянуть из костяного панциря, как древнюю черепаху, осторожную и опасливую. Чтобы только выиграть время, спросил, сопроводив небрежным жестом:

— Не расскажете ли, кто этот человек на портрете? Отчего он висит в вашем кабинете?

И вот тут-то Джереми понял, что угадал! Попал в точку: азиат не ожидал вопроса, он смутился, суетно зашевелился: глаза приоткрылись, зрачки сделались чуть шире, пальцы непроизвольно коснулись ворота свитера, взгляд метнулся сначала на Джереми, затем на портрет, и только потом застыл, не видя. Кто-нибудь менее наблюдательный не заметил бы. Вот Кит бы не заметил точно, ему нет дела ни до кого, когда он сам говорит, а Джереми увидел — и потому терпеливо ждал ответа, принимая неторопливую игру беседы.

Академик молчал довольно долго. Когда он заговорил, не поднимая неподвижных глаз, в его английском слышался куда как более сильный акцент, делающий его шамкающую речь странно понятной, но нестерпимо чужой.

— Знаете, мистер-р-р Волтер, — старик произносил теперь «ар» долгим, мягко затухающим дрожащим звуком, — всё зависит от того, как подходить к вопросу. С одной стороны, это мистер Стив Лисовски, гражданин Соединённых Штатов, житель Алабамы, чей портрет снят через пару месяцев после того, как он героическим усилием воли избавился от пятисот пятидесяти четырех килограммов лишнего веса, потеряв тем самым звание самого тяжёлого человека планеты. С другой же стороны, это я, — вот тут он посмотрел на Джереми и улыбнулся, едва заметно и будто заискивающе, — Виталий Михайлович Навкин, гражданин России, сфотографированный в семнадцать лет, в день своего рождения.

— Я не ослышался, вы сказали пятьсот пятьдесят четыре килограмма? — слабо ориентируясь в метрической системе, Джереми, однако, понимал, что человек не может столько весить. Но главным было другое: ни слова, нигде и никогда, ни в одной из прочитанных биографий, ни в одном из данных интервью, не было сказано о том, что Навкин уже в семнадцать лет был в чужом теле! Зато любая биография начиналась статьёй о том, как молодой и талантливый спортсмен, легкоатлет, успевший показать себя на местных соревнованиях и заставивший федеральных тренеров внимательно за собой следить, девятнадцатилетний Виталий Навкин был приглашён для участия в работе недавно основанного НИКа. Но… Джереми затаил дыхание.

— Мистер Волтер, вы знаете, что ощущать себя запертым в огромном неподвижном теле, довольно страшно? Бог знает, как сработает машина по перекачке мозга в другой раз, переместит ли она назад замурованное сознание? Легко можно остаться в нём навсегда. Знаете, мистер Волтер, как страшно звучит слово «навсегда» для того, кому шестнадцать? Поверьте старику, намного страшнее, чем для того, кому восемьдесят три. Наверное, мистер Волтер, именно поэтому выбрали меня: очень уж я слабо верил в менятель мозгов (он сказал «brain exchanger», снова растянув затухающую ар) и очень уж хотел вырваться из плена на свободу.

Джереми постарался подхватить проникновенную интонацию, заговорил быстро, легко заставляя послушный голос возноситься вверх или соскальзывать к шёпоту:

— Мистер Навкин, я уволю всех своих референтов, а после подам заявление об уходе, оставляя за начальством право удержать из моих доходов штрафные, но я впервые слышу, что вас, шестнадцатилетнего мальчишку, — простите, мистер Навкин, — подвергли такому испытанию! Что говорить, подобное едва ли выдержит каждый взрослый!

Старик беззвучно рассмеялся.

— Оставьте своих референтов. Если бы они раздобыли вам такие сведения, тогда… — он надолго замолчал, словно задумавшись. — Тогда, — продолжил хриплым, разбивающим дрёму голосом, — их и ваша жизни оказались бы под некоторой угрозой. Вряд ли нашим, — он многозначительно закатил глаза, — понравилось бы такое… всезнайство. Нет, мистер Волтер, весь мир и каждый школьник, если школьнику вдруг захочется узнать о судьбе толстяка мистера Лисовски, знает, что разжиревший поляк однажды, собрав всю свою волю, заручился поддержкой опытных врачей и всего-навсего за год превратился во-он в того красавца с выпученными серыми глазами и сжатыми желваками. Слышал, кажется, что об этом подвиге человеческого духа играют пьесу в нескольких местечковых театрах Алабамы. Не будем же мы отнимать хлеб у драматургов, мистер Волтер?

Помолчав, старик ответил сам:

— Не будем. Какие у вас ещё есть вопросы?

Джереми, отлично понимая, что давить сейчас нет смысла, не заставил себя ждать, лёгкой скороговоркой выдав заготовку:

— Что вы думаете об использовании технологии ментального переноса для своего рода награждения нобелевских лауреатов? Споры не утихают и поныне, хотя Юкасима Хоэдзи уже благополучно дожил до ста десяти и успел закончить в новом теле два романа. То есть, гений теперь не исчезает со смертью тела. Но, тем не менее, споры продолжаются. На чьей вы стороне?

— Мало интересуюсь японской прозой, — невпопад ответил старик. — Ментальный перенос открыл множество возможностей, слишком много, если вы спросите меня, мистер Волтер. Как вы знаете я, по своему прежнему роду занятий, вынужден был иметь дело с людьми богатыми, влиятельными, но… — не закончив фразы, он изогнул высокую бровь. — И я из тех ретроградов, что приветствуют ограничения. Слишком опасно, слишком, мистер Волтер. Слишком манит мечтой о вечной жизни, так легко уговорить себя, доказать самому себе, что ты лучше вот этого оборванца или того убийцы. Наша эпоха подвергает христианскую душу такому испытанию, каких не знало ни жестокое средневековье, ни распущенный декаданс.

Только слушая неторопливый ответ старика, Джереми понял вдруг, что забыл про Элен. Увлёкся разговором, игрой. «Господи, Господи, как же так! — молча восклицал он. — Я думаю о жизни этого пьяницы, сифилитика и вора (ведь воровал же на дорогах, воровал!), когда единственно важное забыто! Но…»

— То есть, вы против практики законного продления жизни, верно я вас понял? — голос Джереми чуть дрогнул.

— Я этого не говорил, мистер Волтер. Нобелевский комитет всегда пользовался определённым уважением в обществе. Порой ему случалось ошибаться, но такие периоды были обусловлены скорее общим кризисом мировоззрения белых. Теперь же, когда наука пользуется заслуженным уважением, выбор комитета сложно оспорить. За последние пятьдесят лет, насколько я знаю, премии не удостаивались случайные люди. Вспомните, мистер Волтер, девяносто пятый, двадцать шестой и тридцать третий годы, когда премия не была вручена ни в одной из областей за отсутствием достойных номинантов. Но лишать шанса прожить ещё семь десятков лет этих лучших, признанных и отобранных, глупо и расточительно.

— То есть, вы — за? — тихо спросил Джереми, не чувствуя ладоней.

— Мало того, мистер Волтер, я искренне рассчитываю прожить ещё полсотни лет, стряхнув это одряхлевшее тело, — старик опять улыбнулся, как улыбалась бы большая древняя черепаха: медленно, чуждо и безо всякого веселья.

На этом разговор был окончен. Джереми едва нашёл в себе силы вежливо распрощаться. Мистер Навкин своей шаркающей походкой медленно удалился из кабинета, но вдруг с самого порога окликнул Джереми:

— Мистер Волтер! Я слышал, здоровье мисс О’Нилл ухудшилось. Передайте ей при случае, что я очень высоко ценю её работы и желаю ей скорейшего выздоровления. Будьте здоровы, мистер Волтер! — добавил ещё что-то по-русски и затворил дверь.

Джереми схватил со стола бронзовый бюст — бросить вслед! Чёрт, слишком лёгкий, смешно. Догнать, ударить, убить… Джем, Джем, он просто старик. Чёртов византиец. Тогда Джереми опустился в кресло и заплакал.

Еще одно утро в Москве

Утра Джереми не заметил. Оно, разумеется, наступило, когда ему и было положено, однако для Джереми этот день начался после обеда с дикой головной боли и звонка редактора. Звонков было много, но вечером Джереми сообразил отключить телефон. Это было последнее, что он сделал осмысленно, когда уровень водки в литровой сувенирной бутылке понизился примерно наполовину, а его, наконец-то, немного отпустило.

Пил Джереми крайне редко, а на работе так и вообще — никогда. На фуршетах для прессы обычно проводил вечер с нетронутым бокалом шампанского, а еще лучше — со стаканом содовой, в известной степени щеголяя трезвостью. Коллегам с обаятельной улыбкой пояснял, что смотреть, слушать, общаться и анализировать предпочитает на свежую голову. Сам же знал, что пить нельзя. Никогда, нисколько, ни под каким предлогом. Виски и ром, текилу и джин Джереми научился отличать по запаху и виду раньше, чем научился выговаривать большинство букв. Он свинчивал крышки и сыпал в горлышко соль, боясь вылить пойло в унитаз, но всё равно влетало, и он прятался в чулане, забившись в угол под старое пальто. И всё зря. Сначала умер отец, которого Джереми помнил уже совсем плохо, а после мать тронулась умом и попала в больницу, оставив его в заботливо-бесстрастных руках попечительниц из государственных органов. Сверстники пили пиво, называя его слабаком и слюнтяем, потом переходили на что покрепче. Джереми ненавидел тупых ослов и усердно, с остервенением, читал, в каждой книге находя спасение от бездны. Годам к четырнадцати он уже не выпускал из рук старенькую читалку, пожертвованную когда-то в приют, небольшой экранчик которой позволял ему следить за статьями толстых журналов и ведущих газет. Само собой, он начал писать. Сначала коряво и водянисто, но уже скоро его сочинения, проектные работы и доклады стали оцениваться все выше, а каникулы он вместо заправки проводил курьером в редакции, ловя каждое слово окружавших его богов.

Потом был колледж. Коэффициент интеллекта Джереми превысил уровень, установленный правительством для одаренных детей, и он попал в квоту на стипендию. На пиво и сигареты стипендии не хватало, но на еду и шмотки из магазина подержанных вещей — вполне. И он продолжал карабкаться, благословляя своё трудолюбие и проклиная свои жидкие мозги, из которых едва-едва можно было выжать две-три капли концентрата мыслей, которые он изрядно разбавлял водой слов и относил статьи в редакцию. Отдаваясь работе, как любимой девушке, выкладываясь целиком, сделав здоровый образ жизни своим кредо, гордясь им, как другие гордятся умением пить не пьянея. И никогда не позволял себе лишнего, а лишним считалось почти все. Кроме Элен, разумеется.

После разговора с Навкиным Джереми всю дорогу до отеля просидел, бессмысленно таращась в окно. Гудела пустая голова, и внутри невыносимо жгло, так что перехватывало дыхание. Отпустив водителя, он зашел в магазин возле отеля, молча ткнул в стеклянную башенку с часами и какую-то нарезку, поднялся в номер, не раздеваясь налил первую рюмку. Водка оказалась безвкусной, жгучей и противно воняла больницей, напоминая об Элен, вместо того чтобы помочь забыть. Но спускаться за другим спиртным уже не было сил, как и разговаривать со службой доставки. Он поспешно влил в себя еще пару порций, раскрыл нарезку, смутно понимая, что надо чем-то закусывать, но так и не смог прикоснуться к мясу, подернутому белёсой тонкой пленочкой жира. После пятой или шестой рюмки раскаленный комок в груди начал таять, Джереми снял куртку и даже достал телефон, чтобы позвонить Элен, но сначала решил выпить еще чуть-чуть, тем более, что все оказалось не так уж страшно. И да будут благословенны то ли инстинкты, то ли последние остатки соображения, благодаря которым он отключил сотовый перед тем, как вырубиться окончательно.

Телефон звонил долго, так что он успел проснуться, отдышаться от привидевшегося кошмара и сообразить, что адрес отеля знают только в родной редакции. Тяжело перекатился по постели, заметив, что не снял ботинки, поднял раритетную пластмассовую трубку. Ликующий голос редактора штопором ввинчивался в мозг, вспышками отдавался под зажмуренными веками, Джереми с трудом выхватил знакомую фамилию, употребленную в каком-то странном, режущем слух сочетании.

— Что Навкин? — переспросил он хрипло, мечтая о стакане ледяной содовой, душе и таблетке от головной боли.

— Навкин в коме! — жизнерадостно проорал редактор. — Джереми, ты меня совсем не слушаешь? Ты что, всю ночь пил и гулял с московскими девушками?

Он отвратительно весело заржал над собственной шуткой. Разумеется, аскет Джереми — пьет? Шутка дня, ага…

Джереми сполз с кровати, одной рукой держа трубку возле уха, а второй пытаясь нащупать в тумбочке аптечку. Там должны быть таблетки, определенно должны быть… А Навкин может сдохнуть, и чем быстрее — тем лучше… Что?!

— Когда? — прокаркал он в трубку. — Черт побери, потише, Кит, умоляю. Голова раскалывается. Что с Навкиным?

— Сегодня ночью, — снизил уровень громкости Кит, умница, лучший редактор, который когда-либо был у Джереми, идеальный журналист, сволочь редкостная, готовая и собственную мать продать за сенсацию. Разумеется, только в мертвый сезон.

— Джереми, если ты не в порядке, приходи в себя и давай за работу. Вечером, после разговора с тобой, старику стало плохо. Колись, Джереми, что ты ему такое наговорил? В общем, врачи рекомендовали немедленный перенос. Сердце там, сам понимаешь… Но что-то у них пошло не так, и на выходе получился не новенький академик в теле какого-то неудачника, а сам неудачник и тело Навкина в коме. Мозговая активность по нулям. Джереми, ты слушаешь? Это сенсация, парень! Первый провальный перенос с того времени, как процесс был заявлен отработанным и безопасным. И кто! Один из отцов переноса. Эй, малыш, ты там не заснул? Я звонил тебе на сотовый, какого чёрта ты отключил телефон? В Москве нет аптек? Что с твоим вчерашним интервью? Утренние газеты сходят с ума, но у нас эксклюзив, если ты сейчас оторвешь задницу от дивана и скинешь текст в редакцию…

«В этом весь Кит, — мрачно подумал Джереми. — Сам работает до одурения и считает, что смерть — это просто повод для эксклюзива. Проклятье, что пошло не так? Что могло пойти не так с самим Навкиным? А если бы это была Элен?»

Имя обожгло чувством вины. Господи, она же с ума сходит, девочка моя, какая ты свинья, Джереми. Пьяная свинья! И Кит теперь не отцепится, пока материал не будет в редакции, его тоже можно понять — и в самом деле, это эксклюзив — последнее интервью Навкина за… Его переносили ночью, так что за несколько часов до смерти, получается. То есть, комы, конечно. Пока только комы.

— Кит, — вклинился он в монолог редактора. — Мне нужны утренние газеты с информацией о случившемся. Нет времени искать самому. Посади кого-нибудь из стажеров, пусть скинут мне все на почту. А я сейчас же займусь текстом. На какой объем считать?

— Сколько угодно! — проорали в трубку. — Джереми, детка, это будет на первой полосе, и я сдвину что угодно. Никаких интервью никому, все только для нас! И готовься делать цикл статей о Навкине и переносе. Пока тема свежая, мы сделаем серию. Копни его прошлое, Джереми. Чем больше вони — тем лучше. Я сегодня же иду к главному, и если все выйдет как надо, получится материал года!

— Серию? Кит, я не могу! Мне…надо домой, ты же знаешь. Кит, это исключено! Пришли Томми или Кэйт, я передам им все материалы…

— Даже не думай, — в жизнерадостном голосе весельчака и балагура неожиданно прорезались ледяные нотки. — Это твой материал, Джереми. Ты мне еще спасибо потом скажешь. Малыш, я все понимаю, но твоя девочка подождет пару недель. Можешь сделать материал раньше, тогда я постараюсь выбить из главного отпуск. Но упускать такой шанс глупо, этого я тебе не позволю. Ну давай, детка, съешь таблеток — и за работу. Сейчас наши юные энтузиасты завалят тебя сплетнями, но ты же сам там был, так что разберешься. Жду материал! Ча-а-ао…

В трубке послышались гудки. Джереми сел на кровать, сжимая пальцами ноющие виски. Неудачный перенос. Статистически менее вероятно, чем падение самолёта. И, главное, — это была не Элен. Господи милосердный, она же, наверное, ему звонила!

Сотовый радостно откликнулся на движение пальцев и выдал десятка два пропущенных вызовов. Джереми быстро, почти не успевая читать, пролистывал, отмечая знакомые номера. Тони из «Санди» — три вызова. Люси из «Утренних новостей» — два вызова, кто-то еще… Совсем незнакомые номера… Плевать, он все равно не собирается ни с кем делиться… Звонка от Элен не было. Ей стало хуже? Он откинул крышку ноутбука, ткнул в кнопку, и, слушая тихий шелест пробуждающейся машины, стянул, наконец-то, ботинки. На мгновение показалось, что даже голова стала болеть меньше. Так, теперь таблетку цитрадола — и за работу. Но сначала Элен. Что же так долго? Если ей хуже — придется все бросить и мчаться домой. Кит пришлет кого-нибудь еще, и плевать, что будет потом. Никакой материал года не стоит Элен. И вся его карьера не стоит!

Почта была пуста. Обычный мусор, несколько писем от тех же, кто звонил — Джереми даже открывать их не стал — и ничего от Элен. Он протянул руку к сотовому, взял его осторожно, как опасного мелкого зверька. Улыбающееся лицо Элен напротив имени. Гудки. Долгие гудки. Видела ли она газеты? Или, может, ей кто-то позвонил? Гудки, гудки, гудки…

— Да, милый, — послышался приглушенный, будто стертый расстоянием голос. — Нет, я спала. Так хочется спать… А ты, милый? Да… Нет. Газеты? Не видела. Я перестала читать газеты, от них голова болит. И от телефона. То есть… от телевизора. Джереми, когда ты приедешь? Неделя? Ммм… Ты что-то… разрыл?

«Раскопал, — мысленно поправил ее Джереми. — Ты всегда говорила «раскопал», подцепила у Кита. Но слова уходят. Прости».

— Да, почти, — отозвался он вслух. — Отдыхай, Элли. Я скоро приеду. И еще позвоню тебе попозже…

Потом он целых две минуты — непозволительная роскошь в его положении! — сидел на кровати, сжимая телефон и уставившись в одну точку. Пискнул ноутбук: на почту начала сыпаться информация от армии стажеров Кита. Вздрогнув, Джереми придвинул его поближе, лихорадочно прикидывая план статьи. Пусть так! Он возьмется за эту работу и сделает ее как можно быстрее. В биографии Навкина масса белых пятен. Кит получит свою серию. А Джереми — достаточно грязи, чтобы заставить комитет задуматься о кандидатуре для следующего объекта переноса. Ван Страабонен упоминал об идее создать специальную квоту награждения для математиков? Вот пусть и начнут с Элен! Только этим можно оправдать то, что он торчит в Москве, когда нужен ей там.

К чёрту диктофон, Джереми помнил весь разговор наизусть. Но все-таки нажал клавишу, и рядом раздался отчетливый, глуховатый голос Навкина. На мгновение показалось, что пахнет крепким чаем.

I

Помню, я пытался угадать, как это будет. Что почувствую? Мерещились холод, мурашки и онемение разом всего тела, как бывает, когда отсидишь ногу. Думал, буду мыслить чужими мыслями и с удивлением натыкаться на них там, где привык находить свои. Думал, чем чёрт не шутит, заговорю на английском. Нет. Не так.

Запах. Повсюду, повсеместно, сводил с ума, заставлял тонко скулить от бессилия. Омерзительный, навязчивый, такой сильный, что не давал думать. Кислый запах больного пота, протухшей рыбы, мочи и тёплой гречки. Хуже всех был именно этот, последний, домашний — он доводил до изнеможения, путал мысли и преследовал даже во сне. Только на третьи сутки я понял главное — от него невозможно избавиться. Неважно, сколько раз обтирают огромное, раздутое тело мылом и уксусом, пускают воздух в комнату и меняют бельё. Запах неистребим. Потому что его не существует. Он только кажется, существует лишь в мозгу, как след своего прежнего хозяина. Не знаю, что он означает. Может, застоявшуюся кровь и не выведенные шлаки, густо в ней растворённые. Может, простая ошибка восприятия — Герман Игоревич предупреждал, что подобные мелочи возможны. Легко себе представить: вот моя, Витальки, карта восприятия запахов — на клетке a1 там, скажем, запах молока, а рядом, на клетке b1, запах влажной пыли, а вот карта этого жирдяя — на a1 у него пыль, а на b1 та самая тёплая гречка. От одной мысли начинает мутить. Никогда больше не смогу есть кашу. Наверное.

Нужно бы рассказать шефу, он поймёт. Герман Игоревич умница и очень внимателен, этого не отнять. Впрочем, не стоит. Он и без того понял: первое, о чём я попросил тогда — открыть окно, пустить воздух. И вымыть полы. И выпить коньяку. Смешно, но дали — сладкий, душистый и густой как масло коньяк. В столовой ложке.

Шеф сам подносил ложку ко рту и вливал в непослушные губы, приговаривая своим мягким картавящим, курлыкающим голосом.

— В следующий раз, друг мой, выпьем за успешное завершение нашего эксперимента!

Знал бы я, чем обернётся! Помню, в детстве, в деревне, я как-то нашёл коровий рог. Бог его знает, как корова без него осталась, может, бодалась слишком да сорвала, как ноготь с пальца. А может, ещё как, но об этом думать не хочу. Так вот, красивый был рог: большой, крепкий, изогнутый, постучишь — отзывается сухим костяным звуком. Но вонял он страшно. Крепче всякой нашатырки (вчера прочитал случайно, что по-английски «нюхательная соль» будет «дух оленьего рога», вот и вспомнил всю эту историю). Запах был настолько невыносим, что я решил во что бы то ни стало от него избавиться. Рог-то было жалко. Хороший был рог — хоть труби в него, созывая охотников, хоть вино пей на пиру с дружиной. И сделал глупость. Прыснул в него, прямо внутрь, освежителем воздуха. Из баллончика. Густо так, не пожалев.

Вот после этого рог пришлось забросить далеко-далеко, не помню куда, да так он и потерялся. Потому что запах удесятерился, получив в придачу сладкие жасминовые нотки. Старая его вонь стала вспоминаться как вполне недурной запашок… Вот именно такое чувство — что в рог прыснули духами — я пережил, когда победно вернулся в своё тело. В своё, родное, Виталькино, с шрамом на лодыжке от падения с велосипеда, с близорукими глазами, с послушными мышцами. Я плакать хотел. А может, и плакал, я даже не могу точно сказать, настолько сшиб меня этот запах, настолько обидно стало, мерзко. Это что же, толстяк тут навонял? Или всегда так было, но я не замечал, пока с другим не сравнил? Вот это страшнее всего. А вдруг я урод, выродок, душевнобольной, но не знаю об этом, потому что тело-то легко сравнить с телом других, мозги тоже ничего, можно: взять вот задачки олимпиадные — а ну, кто быстрее? Или стихи на память. Я десятка три знаю. Но это мозги. А души как сравнить? Хорошо, не души, моральный облик, личность — как? Может, моя воняет настолько, что вернуться в неё — сущий ад? Впрочем, притерпелся уже. Не замечаю.

Но скорее всего, карта запахов сбивается. Надо бы всё же сказать шефу.

II

И всё же решился собраться с мыслями и писать заметки об эксперименте шефа и моём в нём участии. Редкий опыт, пока и вовсе — единичный. Слышал, что проект могут прикрыть конвенцией ООН, значит, я могу остаться одним из десятка (самое большее), кому довелось побывать в чужом теле. Уже писал про запах, который меня ошеломил и совершенно сбил с толку — это ощущение теперь стало забываться, вспомнил о нём случайно. Пишу, пока не забылось остальное.

И туда, и обратно сознание переносили во время медикаментозного сна, так что не помню ничего. Уснул Виталькой — проснулся жирдяем. Шеф говорил, сон необходим, чтобы не травмировать сознание и не мешать работе подсознательных адаптационных механизмов. То есть, подсознание по каким-то своим собственным соображениям понимает, за какие ниточки нужно дёргать в чужом мозгу, чтобы сгибать руки или пускать в кровь гормоны. У него это занимает довольно много времени, потому сон выходит дольше обычного. После переноса я проспал девятнадцать с половиной часов и проснулся от отвратительного запаха. Сначала подумал, что на меня сверху навалили гору подушек — дышать было тяжело, тело не слушалось, я судорожно пытался выбраться, еле уняли. Оказалось, что подушек никаких нет, что теперь я настолько толст, что не могу не то что встать, а даже перевернуться с боку на бок, лёжа на кровати. Пальцы слушались хорошо, но поднять руку над головой было уже тяжело, ноги почти не двигались, и, как ни поворачивай голову, всегда перед глазами огромный живот.

Смириться со своим новым положением оказалось легко. Герман Игоревич показывал мне видео с Лисовским и готовил к переносу. Я представлял, что за работу мне предстоит проделать. Неожиданностью оказался только запах, но это, в сущности, мелочь. Работать я начал на второй день. Мы всё заранее обговорили с шефом и Валерием Николаевичем (долговязый, носатый, улыбчивый врач-реабилитолог со странной манерой превращать все слова в уменьшительно-ласкательные: хлопаем в ладошечки, делаем приседаньица, встаём на носочечки, — что особенно странно, если учесть его низкий, чуть гнусящий голос). Выработали систему упражнений, примерный график занятий с чередованием упражнений на разные группы мышц и с днями отдыха, когда организм восстанавливается. Так что я знал с самого начала, что через полгода Лисовский будет весить около 230 (с точностью до 25) килограммов, а к концу года вес приблизится к нормальным 90–95. От меня не требовалось совершать подвиг, просто делать то, что я хорошо умею — тренироваться.

Естественно, сначала мышцы не слушались вовсе, и я хватал ртом воздух, задыхаясь, после того, как десятка два раз крепко хлопну в ладоши перед грудью. Потом ещё пять раз над головой (для занятий тело сажали, подпирая подушками). Потом пять минут отдыха и повтор. На следующий день руки не шевелились вовсе, мышцы болели давно забытой, острой болью — чувствовались и грудь, и плечи, словом — всё как нужно.

Тяжелее всего было по ночам. Первую и вторую ночь я проспал как убитый, но потом целый месяц едва ли спал больше нескольких часов подряд — боялся задохнуться. Наёмный работник, каким бы тяжёлым ни был труд, вечером возвращается домой. Из тела же не уйти никуда: ни отдыха, ни отпуска. Ночью тело задыхалось, ныли отлёжанные бока, чесалась задница и спина. Приходили непрошеные мысли.

Самой навязчивой и глубоко укоренившейся была одна: страх, что я никогда не выберусь из этого тела. Навсегда останусь заключённым в тюрьме духа. Причин этому я успел придумать множество — бессонные ночи, как выяснилось, располагают к длинным, слабо связанным, навязчивым рассуждениям. Мне думалось, что сломается перегонный аппарат (его так в шутку называет шеф), что безвольный жирдяй Лисовский загубит моё тело и возвращаться будет некуда. Что запретят любые переносы, и легально вернуться назад будет нельзя. Много вариантов. Но главное — я навсегда прикован к этому телу.

Это было страшно. А потому днём я работал, утроив усилия. Если это тело вдруг окажется моим, то оно должно быть пригодным для жилья. И всё получалось. Ровно по графику, который улыбчивый Валерий Николаевич распечатал на громадном плакате и повесил на стенку передо мной (моя постель была в НИКовской палате: два окна, стены и пол серого пластика, сизые, с зелёными и красными разводами шторы — видимо, чтобы разбавить серые тона). И тогда меня всё больше стала занимать одна мысль: почему я могу следовать этому графику, а жирдяй не может? У нас одно тело, одни возможности. Он точно так же мог часами бить в ладоши, чтобы через две недели уже поднимать килограммовые гантели и вращать корпусом до боли в косых мышцах пресса. Ничего сложного, просто много труда. Это ведь не симфонию сочинить, не стихи написать, не открыть новый закон в физике — нет того необъяснимого скачка, который не могут повторить роботы. Нет, тут всё просто: сказал тебе Валер Николаич, что бьём в ладошеньки, значит, бьём и не скулим. Я спрашивал, это тело (пишу «это тело» потому что так о нём и думал. Оказалось, что проще отстраниться, отказаться называть его «я», тогда пропадает отвращение и стыд. Не представляю, как иначе пережить то, что три человека дважды в день вытирают тебе зад и меняют пелёнки, потому что ни в какую утку сходить не получается.) Так вот, я спрашивал, это тело весило больше трехсот килограммов уже десяток лет. То есть, десять лет жизни обитающий в нём поляк тратил ни на что, впустую. Вместо того чтобы всего за год под наблюдением врачей привести себя в порядок. Прогноз на восстановление отличный, вплоть до ста процентов.

Так почему я могу, а он нет?

III

Анька заболела. Позвонил шефу, он обещал помочь. Говорил ласково, как с родным, хотя — кто я ему? Почти год прошёл, как виделись в последний раз, а узнал по голосу. Помочь обещал. Что с Анькой, не знаем. Посерела, притихла, смолкла, сидит. Спрашиваем — болит чего? Головой мотает. Ласкаешь — ершится, ест мало. На мамку смотреть страшно, страшней, чем на сестрёнку — очень стала нервная, суетно заботливая, голос стал резким. Не помню, чтобы она из-за меня так. Или правда с Анькой что-то дурное? Я-то думал, то ли запор, то ли глисты. В районной больнице после обследования у пяти врачей ничего не обнаружили. Ни глистов, ни запора, ни аритмии, ни язвы желудка. Записались на томографию, очередь — месяц. Звонил шефу, шеф обещал помочь.

Перечитал. Я повторяюсь, и это не удивительно: мысли ходят по кругу. Медленно так ходят, заунывно, как зэки, которые каждую вешку на пути в лицо знают, презирают, но смотрят с затаённой надеждой. Это я Солженицына открывал, чтобы отвлечься. Буду писать дальше про эксперимент шефа — за круг нужно выходить.

В тот раз писал, что было тяжело. Не врал, ночами — было. Задыхался, вырваться хотел, скинуть груз с груди. Иногда, опять же, ночью, казалось, что стоит уснуть, и подсознание взбунтуется, вернёт себе тело незаконно, насильно захваченное. А меня просто растерзает, как толпа черни царскую челядь, в клочки, в брызги, ничего не останется. Очень живо мне это представлялось, а потому спать было страшно. Очень хотелось, но не мог. Засну, потеряю контроль над телом, и всё — конец. Ничего, пережил, уснул. Как-то я рассказал об этом Валер Николаичу (лучше бы шефу, да он слишком занят, навещал редко), в шутку, конечно, рассказал. Он тоже отшутился как-то, но я-то заметил, что он испугался. И нагрузки после того разговора стал давать больше и разнообразней. Чуть не ночью заставлял тянуться пальцами к носочкам или до одури ходить на ходунках.

О, да! Я уже мог ходить. Невероятное, блаженное чувство возвращённого рая — я ходил! Сам! Вот этими дрожащими ногами, опираясь на огромную раму ходунка, чтобы слабые колени могли выдержать вес, но я ходил! Много ли людей в своей жизни испытали это чувство вновь обретаемой силы тела? Я теперь задумываюсь над этим, стараюсь понять. Дело в том, что два года назад, когда я ещё не знал ни о Лисовском, ни о Германе Игоревиче, я всерьёз думал бросить спорт. Конечно, не говорил об этом никому — ни Антону Владимировичу, ни маме: они столько сил вложили, подумать страшно, что всё зря. Но и держался я уже только на этом чувстве долга, ни на чём другом. Должен ты, Виталька, пробежать в хорошем ритме, отталкиваясь носком, чтобы пульс был ровный: браслетка следит за дыханием. Чёрт!.. Да мне даром не нужен был этот бег, надоело мне до тошноты. Ни велосипед, ни прыжки. Однообразно, бесконечно и, что главное-то — зачем? Всю жизнь вот так, чтобы прибежать под только что изобретённым допингом, который ещё не успели распознать лаборатории, на сотую долю секунды быстрее, чем какой-нибудь негр полтора десятка лет назад? И это — вершина жизни, цель, устремление? Мне делалось противно всякий раз, когда думал о себе в сорок. Хотел сбежать — не сбежал. Нужно готовиться к соревнованиям и подавать надежды.

Всё это сейчас пишу без страха, что кто-то случайно прочитает. Не знаю, что тогда на меня нашло, почему я забыл тот восторг, который захватывал меня перед стартом, когда весь мир перестаёт существовать и все мысли устремляются в одну точку, когда замедляется время перед стартовым выстрелом… Как я мог забыть всё это? Но факт остаётся фактом, спорт стал казаться мне тяжёлой, изнурительной и вовсе безрадостной обязанностью. А теперь легко, даже с усмешкой, пишу об этом — пусть. Потому что дело прошлое. Не берусь сказать, что причиной — переходный возраст, о котором все твердят, или эксперимент шефа. Что за переходный возраст, не знаю, а Лисовского я очень хорошо прочувствовал. Я восстанавливал, шаг за шагом, разваливавшуюся, гибнущую на глазах систему. Чувствовал, видел, наблюдал, как в ней просыпается жизнь, рождаются заново утраченные, заплывшие чувства, крепнут мышцы, полнокровно, здорово набухают от напряжения вены. И всё очень быстро, за невероятно короткий срок, всего за год (это сейчас уже могу оценить, тогда он казался вечностью, — но только оттого, что каждый день был наполнен новыми, небывалыми ощущениями). Более того, я вернулся в своё тело, разношенное этой безвольной, плаксивой гусеницей Лисовским, и… что? опять то же! Работа, работа, постоянная, осмысленная, вдумчивая, с быстрой отдачей восстанавливающегося, здоровеющего тела. Достигать вершин можно только оттолкнувшись ото дна. Это всё равно, что перед прыжком отойти назад, дать себе место для разбега. Невозможно подойти к планке на вытянутую руку и сигануть через неё, как Джейреми Уэткинс в «Каскадёрах». Отойти, разбежаться, оттолкнуться и — взлететь!

Иногда хочется ещё одного такого Лисовски поставить на ноги.

Но этот был самый жирный.

IV

Некогда писать много: всё время опять отнимают приготовления. На этот раз их даже больше: шеф говорит, что многие ошибки прошлых испытаний были учтены и исправлены, и теперь меня обмеряют, взвешивают, гоняют по беговой дорожке и замеряют пульс. Я бы всё понял, но стилист?! Какого лешего шеф послал ко мне эту ходячую манерность, что им не так в моей стрижке? Собрались как пса на выставку посылать? Но терплю, не беда. Главное — я ещё раз сделаю это. Страшно, но не могу себе врать — хочу, очень хочу. И Анька…

Стив Лисовски

Вот это утро оказалось правильным. Совершенно правильным, просто безупречным. Несколько минут Джереми лежал в постели, стряхивая обрывки вязких путаных снов и ожидая, пока зазвонит будильник. Он всегда вставал на несколько минут позже сигнала, на сколько бы ни ставил блестящую японскую игрушку, подарок приютских попечителей на какое-то давнее Рождество. Просыпался — и лежал. В колледже, оправдывая собственную лень, Джереми тратил эти минуты на повторение уроков. После, делая карьеру, оценил пользу и сделал приятную привычку еще одним тайным оружием. Потратить десять минут утром на составление планов, чтобы сэкономить пару часов днем — выгодная сделка, как ни крути. А потом появилась Элен, и оказалось, что наметить распорядок дня он и так успеет, и вместо этого можно, едва проснувшись, повернуться к теплому сонному чуду, уткнуться в пушистые волосы, пахнущие миндалем, карамелью и чем-то еще, недостижимым никаким парфюмом, родным и нужным. Она ложилась на несколько часов позже, вставала тяжело, зевая почти до обеда, но ни за что не соглашалась спать порознь. И он добавил к своим утренним ритуалам еще один, самый важный: вовремя отключить будильник, проснувшись на пару минут раньше. Нельзя. Не думать. Не открывая глаз, Джереми протянул руку, нажал кнопку будильника, позволив ему только деликатно пискнуть, словно Элен и в самом деле была рядом. Один-ноль в твою пользу, Джем.

Потом была зарядка, четверть часа, как и всегда. Повороты, наклоны, отжимания. Никакой не выходящей из моды йоги, никаких голливудских систем чудесного восстановления. Врать самому себе Джереми не собирался, его здоровье — его капитал, единственный, на который он может рассчитывать. Звонок в приёмную гостиницы перед тем, как уйти в ванную комнату. Контрастный душ: две минуты холодного, две — горячего, повторить еще два раза. И жесткое полотенце, привезенное специально для растирания. Зеркало отражало мистера Безупречность: энергичного молодого репортера, звезду ведущей газеты США. Ладно, одной из ведущих газет. И все же, вот она — американская мечта в действии, смотрит на него из слегка запотевшего зеркального стекла. Что бы ты делал на месте Навкина, Джереми? Вы ведь похожи. Не самый лучший старт, со дна общества, любовь к спорту, привычка всего добиваться самому. Навкин взял от жизни все. Ухватил свой шанс, вцепился в него руками, ногами, зубами вгрызся… А ты? Джереми криво усмехнулся зеркалу. «Все мне без надобности, — беззвучно сказал он. — Только жизнь Элен. Шанс — ей, а я и так добьюсь всего, что нам нужно».

Безупречное утро продолжалось. Овсянка, пара яиц всмятку, апельсиновый сок. Свежевыжатый, естественно. И снова звонок в приёмную. Газеты за вчера и сегодня? Нет проблем, мистер Уолтер, сейчас принесут. А потом крепкий сладкий чай каждые пару часов? Да, конечно, с удовольствием. Не стучать? Конечно, горничная не будет вас беспокоить. Как скажете, мистер Уолтер, приятного пребывания в нашей гостинице… Завтракая, Джереми еще раз перечитал уже отправленную статью, ища недостатки и содрогаясь от брезгливости к себе, вчерашнему. Не лучший его текст, определенно, но все же на уровне. Может, пару выражений здесь и здесь Кит поправит, как поправил бы теперь сам Джереми. И хватит откладывать, черт побери! Да, ему не хочется браться за эту работу, но стоит сделать несколько шагов и азарт привычно захлестнет, как это было всегда. Уговаривая себя, Джереми встал, прошелся по комнате, выглянул в окно, где, наконец-то, начала меняться погода. Выглянувшее солнце показалось добрым знаком, хотя когда это он был суеверным? Этот город на него дурно влияет. Обычный мегаполис, вроде бы, но есть у него второе дно, как у… Да, у Навкина. Проклятый византиец. Почему он рассказал про Лисовского? Поддался на провокацию? Конечно, и это тоже, но мог ведь выкрутиться, не говорить лишнего. Мог! А он пропустил удар, выложил тайну, хранившуюся полвека, и Джереми обрадовался, как щенок, ухвативший косточку.

Что-то здесь не так. Не было ни одной причины подозревать Навкина во вранье, но почему он это сказал? Решил, что американский мальчишка схватит приманку и начнет копать? А ведь похоже… Зачем Навкину раскрывать старую историю, да еще перед переносом? Он вряд ли рассчитывал погибнуть, значит, ему нужен был скандал. Запихнуть шестнадцатилетнего паренька в… это!

Джереми лихорадочно забегал пальцами по клавишам ноутбука. Лисовски в молодости. Лисовски, начинающий полнеть. Лисовски — гора жира. Отвратительное зрелище даже со стороны. А уж оказаться внутри… Джереми замутило. Любопытно, Навкин понимал, какую подлость с ним сотворили? Может, тогда и нет. Но потом наверняка понял. Месть? Решил руками Джереми раскопать ту давнюю историю? Глупо — большинства фигурантов давно нет в живых. Вот разве что сам Навкин и остался… А вот и он: обычный подросток, слегка конопатый, круглолицый, с типичными славянскими чертами. Ничего от византийца, померещившегося Джереми на интервью. Надо же, как изменился. Один и тот же простенький спортивный костюм, в котором Виталий появлялся почти на всех фотографиях: явно ничего приличнее у мальчишки просто не было. А глаза умные. Цепкий пронзительный взгляд, не по возрасту. И достижения впечатляют. На первый взгляд, ничего особенно, но поражал устойчивый целеустремленный прогресс, с которым юный Навкин карабкался по турнирной лестнице. В прошлом году Джереми делал материал об игроках Национальной бейсбольной лиги и знал цену почти неуловимым изменениям цифр после запятой. Сегодня пробежать на столько, завтра — чуть быстрее, потом — еще. А если сравнить начальные показатели и конечные, то понятно, почему мальчишкой заинтересовались тренеры высшего звена. Но почему его выбрал Ментал?

Ах да, тогда это был еще не Ментал, тогда Ментала не было в помине. Был закрытый институт. Джереми поморщился, глядя на непроизносимую аббревиатуру. Для статьи придется поменять на что-то, понятное читателю. Ключевое слово — закрытый. Но они берут в работу Лисовски — гражданина США, при том, что отношения стран тогда теплотой не отличались. Причина — деньги Лисовски? Нефтяной магнат в четвертом поколении. Продавайся тот поселок, где выстроили Ментал, с торгов, Лисовски вполне мог его купить. Под поле для гольфа, например. Но вместо этого он купил Виталия Навкина. Джереми даже сощурился от удовольствия, представляя эффектный заголовок. Кит будет в восторге. Не отвлекаться. Значит, они — таинственные они, о которых упоминал Навкин — решают проблему Лисовски незаконным переносом подростка в эту медузу. И Навкин худеет вместо Лисовски. Где это было? Вот — обычная клиника где-то под Калугой. Калуга… Джереми это название не говорило ровным счетом ничего. Провинция, глухое местечко. А ведь клиника должна была сделать бешеную рекламу! Любой американский институт озолотился бы, приведя в норму самого толстого человека планеты. Но им реклама была ни к чему, теперь оно и понятно. А что с Навкиным? Что делает Лисовски в теле Навкина весь этот год?

Джереми потер виски пальцами. Надо отдохнуть. Но драма полувековой давности, разворачивавшаяся перед ним, не отпускала. Джереми встал на след, а усталость могла идти к черту. Навкин-Лисовски едет в университет. Американский! Программа по обмену одаренными детьми. Ну, разумеется! Что же такого одаренного раскопали в мальчишке из крошечного городка при каком-то заводе? Спортивные успехи? Нет, Навкина отправляют на экономический факультет. И правильно, что Лисовски делать в Союзе, где он — подросток из полунищей семьи? Мать, маленькая сестра, товарищи по спортивной школе… Кто-то мог заметить несоответствие. А Лисовски на беговой дорожке, даже в теле Навкина — смешно. Кто же финансировал обмен? Ноутбук, пошуршав, выдал: «Лисовски Инкорпорейтед Ойл». Индивидуальная стипендия. Теперь все окончательно сошлось. Этот же факультет в юные годы заканчивал сам Лисовски. Решил вспомнить молодость, сволочь! Джереми едва не опрокинул большую чашку чая, как по волшебству появившуюся рядом. Ах да, он же заказывал. Допинг! Единственный, что он себе позволяет за работой. Уже почти остыл, значит, принесли давно, а он и не заметил. Ладно, не страшно. Глоток сладко-вяжущей жидкости, новый запрос, еще глоток… Джереми набрал один из немногих номеров, которые знал наизусть. В Америке сейчас рань несусветная… Ничего, потерпит.

— Тони? Да, я знаю, который час. Извини. Да, срочно. И можешь указать это в счете. Слушай, мне нужно то, что не достанешь в Сети. Записывай. Алабамский Университет торговых отношений и управления, экономический факультет. В семьдесят пятом там учился по обмену парень из России, Виталий Навкин. Ты знаешь, кто это? Нет? Отлично, я тебе завидую. Просто учти, что потом он стал мировой знаменитостью в области науки. А тогда был никем, конечно. Нав-кин…Эн, эй, ви… Ладно, я скину тебе на мэйл. У него была индивидуальная стипендия от местного спонсора, владельца кучи нефтяных вышек. Раскопай все, что можно, о том годе, который он провел в Алабаме. Как себя вел, с кем встречался, на чем ездил и какое пиво пил. Сроки? Какие сроки, Тони? Вчера, конечно. Да я понимаю, сколько времени прошло, но за это газета тебе и платит. Ты лучший. Ну и что, что полвека? Я же не прошу марку его трусов, мне достаточно общей картины. Всегда есть кто-нибудь, кто помнит своих однокурсников. Не могли же они все вымереть, как динозавры. А если я прав, то парень веселился на полную катушку, его должны были запомнить. Да, жду. Два-три дня, не больше. Привет Корин и Тони-младшему.

Допивая чай, Джереми морщился все сильнее, как от мерзкого запаха. Грязная история, как и хотел Кит. В то время даже над законными переносами в научных целях был строжайший контроль. И две трети заканчивались неудачей. Во Флориде, в «Большом мозге», есть мемориал всем, погибшим или оставшимся инвалидами в результате таких неудач. Здоровые молодые парни: лаборанты, солдаты, студенты. Все — добровольцы. Тщательный отбор, медицинская страховка, абсолютное сопровождение по всем параметрам, в случае успеха — реабилитация и щедрое вознаграждение. И перемещали их в такие же безупречно здоровые тела. А здесь… Интересно, если бы Лисовски за этот год подох, угробив тело Навкина, как его кураторы решили эту проблему? А если бы умер Навкин в теле Лисовски? Они поставили на карту все и сорвали джек-пот. Уникальный научный опыт плюс деньги мистера Лисовски, наверняка щедро оплатившего свой годовой моцион… Джереми откинулся в кресле, закусив губу. Да, он сделает этот материал. Он сделает его так, что Лисовски со своими спасителями в гробу перевернется. Навкин заслужил реквием. Что же он хотел сказать Джереми, забрасывая приманку? И что там со следующим переносом, легальным?

V

Пишу от руки, так лучше развивается мелкая моторика. Рука сильно дрожит, буквы получаются словно покрытые рябью, даже встроенный распознаватель путается. Хуже всего, что почерк — не мой. Буквы высокие, плотно прижатые друг к другу, как дома в готическом квартале какой-нибудь Праги или Каркассона. Высоко, словно шпили, вынесены петельки «в» и «к», хвосты «р», «з», «д» кончаются хищными крючками, тем смешней, что вывожу буквы с натугой, как первоклассник. Так, наверное, художник, привыкший несколькими штрихами набрасывать рисунок, понимает вдруг, что линии разбегаются, не слушаются, не складываются в картину.

Своё нынешнее тело я видел, когда хозяин ещё был в нём. Он заходил знакомиться. Представился Альбертом Николаевичем Зельдманом: невысокий сухой старичок, довольно подвижный и улыбчивый. Помню, изрядно удивился, узнав, что окажусь в его теле, ведь, в сравнении с тем безобразным толстяком, Альберт Николаевич держался отлично. Меня насмешила тогда мысль: не хочет ли он, на старости лет, сделаться, моей волей, культуристом и щеголять на пляже бугрящимися мускулами? Нет, Альберт Николаевич хотел не этого — он жаловался на слабость и недомогание, на мелкую дрожь рук, которой я теперь волен насладиться в полной мере; чуть понизив голос, жаловался на недержание мочи и боли в спине. Сердце, зато, по его словам, работало как часы, с точностью измеряя его жизнь в негромких ударах. Да, он так и выражался, с некоторой поэтичностью, с показной велеречивостью, нарочито избегая грубостей, и в этом звучала непоправимая, врождённая фальшь.

От меня нужно не так много: каждое утро начинаю с лёгкой гимнастики, много сплю, много гуляю по окрестному лесу (естественно, в сопровождении Валерия Николаевича или Зинаиды Александровны), хожу на процедуры. Выходит какой-то старорежимный санаторий, зато я во многом предоставлен сам себе. Когда я, в молчании, брожу среди высоких сосен, по опавшей и прелой хвое, мне кажется иногда, что сам ход моих мыслей сделался несколько иным, однако, это сложно заметить, я слишком плохо помню первые дни после переноса, когда, верно, и случилась адаптация. Должен признать, думать сложно: словно белёсая пелена наброшена на все мои мысли и чувства, скрывая собой их былую пестроту. Мне хочется их сравнить с кошкой, которая в сильный мороз спит на печи, не желая просыпаться, и открывает глаза лишь за тем, чтобы встать, потянуться, напрягая лапы, выгибая спину, и снова свернуться уютным калачом.

Мне не рекомендованы встречи, это условие обговаривалось заранее, но матушка моя мне звонит не реже двух раз в неделю и рассказывает последние новости. Признаться, новости довольно однообразны, а её милая забота о моём самочувствии несколько смешна, учитывая всё положение. К тому же, мне кажется, она так и не может привыкнуть слышать мои слова, сказанные голосом человека, годящегося самой ей в отцы. Но моя милая сестрёнка идёт на поправку и уже скучает по мне. Ей рассказали, что я уехал на год в Америку, а тот старик, с которым она иногда боязливо разговаривает, её двоюродный дед. К моей радости, девочка уже за прошедшие три месяца перестала меня чураться, несмотря на то, что мы не видимся и говорим лишь по телефону, и мне кажется теперь, что мы стали куда большими друзьями, чем когда-либо были. Жаль будет возвращаться в собственное тело, Витальку она не так любит, как сочиняющего сказки старика.

Да, мне теперь стало нравиться сочинять сказки на досуге. Чистый воздух, уединение и прогулки весьма этому способствуют. Сказки выходят в духе немецких романтиков… Кажется. Я теперь не уверен в этом, да и много в чём не уверен. Наверняка сказывается подступающее старческое слабоумие Альберта Николаевича.

Что же я сам могу сделать для этого тела? Что ж, кое-что уже получилось: кожа стала плотней и даже несколько разгладилась, походка сделалась куда как более упругой — гимнастика не проходит даром, реже заходится в жалком трепете сердце (врал, врал Альберт Николаевич, шалит сердечко). Помогают и процедуры — спине как будто бы легче. В мышцах чувствуется некоторая сила, хочется даже больших нагрузок, но Валерий Николаевич запрещает их категорически. Честно сказать, не знаю, прав ли он. Смешно сказать, но и буквы теперь стали уверенней, всё больше они походят на пламенеющую готику — колечки «е» и «а» кажутся бойницами, контрфорсами подпирают ажурные соборы заглавных «В» и «Р» чёрточки справа, стрельчатыми арками поднимаются своды заглавного «m»…

VI

Перечитал раз десять, не меньше, всё то, что написал за последний год в дневнике. Всё то, что писал будучи этим надушенным стариком. Не знаю теперь: плакать мне, кричать или хвататься за голову — ведь это писал не я! Кто угодно, только не я! Манерно и длинно, бесконечно длинно, исписаны десятки страниц. Разработал мелкую моторику правой руки, ничего не скажешь. Читать записи невыносимо, они — живое свидетельство моего безумия, целого года моего не-существования, жизни в чистилище, в лимбе. Наверное, изуродованному красавцу так же больно видеть любое зеркало, как мне эти листы. Нет, не говорю, что мои дневники чего-то стоят! Не литература. Но ведь всё это — не я, не я! Месяц ничего не писал в дневник — только чтобы не быть похожим на Зельдмана, соскоблить его с себя как краску, даже содрать, как кожу, если он въелся слишком глубоко. Доходит до паранойи, но бороться сложно. Помогает спорт. Наконец, уговорил себя написать: в конце концов, писал же я дневник до всякого Зельдмана! Значит, бросить — всё равно, что поддаться его влиянию, только с обратным знаком.

Страшно. Не могу себе ответить на один, очень простой и очень мучительный вопрос — а где же был я сам? Когда исчез? Ведь память сохранила (пусть несколько туманно) весь прошлый год. Ответа нет.

Узнавал про Зельдмана: оказывается, известный в филологических кругах писатель, по образованию художник, заканчивал Глазуновскую. Пролистал пару его книг, послушал интервью — и вот что. Насколько могу судить, именно его стилем, с поправками и оговорками, но его, не моим, написаны дневники. Очень хочется отдать их на лингвистическую экспертизу, чтобы получить точный ответ, но… Во-первых, не буду врать сам себе — ответ я знаю и так. Во-вторых, он настолько дик и настолько противоречит всему, что я знал, что я не готов его принять. И, кроме того, страшно. Я думал, и раз от раза прихожу к одной и той же картине: разум Зельдмана оказался сильнее, развитее моего, причём значительно. Видимо, мозги Лисовского заплыли жиром и вовсе уж не были ни на что способны, если я и замечал изменения в себе, то легко объяснял их физиологией. Но Зельдман привык думать — многословно, вычурно, с завитушками философствовать — и этого оказалось достаточно, чтобы его мозг справился с моим, подчинил его себе. Наверное, всё случилось в адаптационный период (я спрашивал шефа, адаптация на этот раз заняла почти трое суток: я бредил, начиналась горячка, поминутно я засыпал и просыпался). Дорого бы дал, чтобы узнать, как провёл это время сам Зельдман в моём теле, но тут шеф оказался на удивление непреклонен: закрытые сведения, ничего разглашать нельзя.

Одна догадка мучит меня вот уже второй месяц. Что если я, Виталька, моя воля и мои умения, на этот раз не были нужны вовсе, что если высоколобые НИКовцы играются со своим перегонным аппаратом: им хотелось проверить, сохранится ли разум дряхлого старика в молодом теле, сумеет ли полноценно адаптироваться? Меньше всего на этот раз они заботились о старом теле, плевать им было! Волновал их только Зельдман в моём, Виталькином, теле! Сумеет ли этот благоухающий педераст писать свои писульки или, чем чёрт не шутит, займётся лёгкой атлетикой, увлечётся бегом? Представляю себе тему диссертации какого-нибудь кандидата филологических наук: «Влияние резкой смены физиологического фона, обусловленного возвращением молодости тела, на творчество Зельдмана А.Н» или «Реминисценции собственного сознания тела при ментальном переносе, их влияние на…», да опять на творчество того же Зельдмана. Да десяток науч. степеней как с куста можно снять!

Напрямую у шефа не спрашивал. Не знаю, почему. Порывался, но сдерживался. То ли боюсь, то ли не хочу ссоры (а удержаться от неё мне будет трудно, если уж начну вовсе). Зато спросил, нет ли у него копий моего дневника за прошлый год. И Герман Игоревич, кажется, вполне искренне сокрушаясь, сказал мне, что нет, увы, нет. Вот и отлично.

Трусость. Сжёг весь дневник.

VII

Виталька! Да, ты, Виталька, бегун-легкоатлет, с быстрой широкой улыбкой и соломенными волосами. Ты, которому шестнадцать, который ещё не проходил перегон, тебе пишу. Как-то родилась в этот вечер в пустой голове такая блажь. Мне стало казаться, что напишу — а ты прочтёшь. Теперь во многое можно верить, о чём раньше только мечтали. Так вот, представь себе, Виталька, гостиничный номер в плохонькой придорожной гостинице, где бывают, сменяя друг друга, десятки постояльцев за пару месяцев. Всё абы как, обслуги почти и нет, да и уборкой она занята в последнюю очередь. Не то чтобы совсем уж плохо — вроде не так уж и загажено, не так заплёвано, как могло бы быть — а всё же мерзко. Вселишься в такой номер и чемодан откроешь только затем, чтобы достать зубную щётку, бритву и смену белья — остальное пусть остаётся внутри, пусть не пропитывается здешним неуютом, беглостью, вялой и неизбежной, как однажды начавшаяся проказа, разрухой. В этом чемодане, уложенном ещё дома, когда в голове ещё роились мысли о путешествии и прочая романтическая чушь, остаётся ещё какой-то спасительный дух, надежда, что всё устроится и наладится. Но нет, Виталька, не наладится. Слабоват душок, значит.

Я теперь последняя шлюха. Потаскуха. Даже хуже — они торгуют телом, сохраняя надежду спасти душу. Некоторые торгуют одной душой, но хоть блюдут тело, бывает и такое, не так уж редко, как тебе может казаться. Я же торгую и тем и другим. Хорошо торгую, успешно, доходно, сытно. Со спорта никогда не имел бы таких наваров. Мне двадцать семь: из них шесть с половиной лет в нашем с тобой, Виталька, теле жили постояльцы. Сброд тот ещё, поверь мне. К тому же представь, Виталька, как веселились эти старики, попав вдруг в молодое тело. С теплотой я теперь вспоминаю только Зельдмана, которого ненавидел и проклинал поначалу. За год «отпуска» старик успел написать «Шестикрылого» — лучший свой роман, где серафим трижды спускается к герою: в детстве, чтобы спасти от страшной сказки, в молодости, чтобы убедить не отказываться от искусства, и, в последний раз, чтобы забрать его с собой. Написал и несколько картин. Сам он говорил, что зрение у него переменилось и картины писались сами собой — быстрее, острее и всегда точно. Не знаю, что тебе сказать про эти картины, Виталька, я не спец в таких делах. Там всё портреты — и хорошие. Одну Зельдман мне подарил.

Так вот, этот старик, которого ты сам вскоре будешь называть надушенным педерастом (если всё же мои слова не дойдут до тебя), оказался единственным, кто использовал наше тело для чего-то хорошего. Для искусства, для порыва души. Он, видно, весь выложился за тот год. Я ведь знаю, каким оставил его тело: оно протянуло бы ещё десяток лет. А то и все два. Но старик умер, не прожив и года после того как вернулся. Не знаю, может, ему слишком тяжело далось осознание вновь захватившей его телесной немощи. А может… может, серафим прилетел за его душой. Светлая память, Альберт Николаевич!

Но я не за тем сел писать тебе, чтобы рассказать о том единственном светлом человеке, который встретился мне за эти годы. Нет, Виталька. Я взялся упредить, уберечь тебя от опасности, а потому слушай. Первый раз эта мысль ударила меня током, когда я был Лидией Артуровной Гарибян. Толстозадой тётушкой, светской клушей сорока восьми лет, которая считала своим долгом следить за модой и новыми веяниями. А я был в моде, доложу тебе. Ещё пятеро промышляли тем же, но я был и самым опытным, и первым среди них. О, мои услуги стоили дорого (впрочем, сейчас, уверяю тебя, они отнюдь не стали дешевле), и штат юристов составлял контракт, в котором я обязуюсь и гарантирую в обмен на определённые гарантии со стороны клиента, что всё будет по высшему разряду. А что по высшему разряду? Да ничего особенного: обычный фитнес, хорошее питание и прогулки на свежем воздухе — вот и всё, что я гарантировал. Да ей и не нужно было ничего больше! Здорова была как лошадь: полнокровна, крепкозуба, расплылась вот чуток, да и то в пределах нормы. Но я тогда не задавал лишних вопросов, ещё меньше вопросов задавал шеф. И вот потому она, вместо фитнеса, выбрала меня. Ей-богу, дешевле было слетать в космос.

Тогда я был собран. Больше всего боялся, что вновь потеряю себя, исчезну и растворюсь в остатках чужого разума, на время прекращу быть. А то и вовсе прекращу, как знать. После Зельдмана были ещё переносы, но нельзя было расслабляться — просто мне везло, и попадались такие же идиоты, как Лисовский. Не знаю, что случилось бы, доведись мне вновь очутиться в теле мыслителя. Впрочем, знаю, но боюсь слишком далеко заходить в этих мыслях, потому хватит об этом. Я беспрестанно твердил наизусть стихи, прорешивал школьный задачник по алгебре, которая никогда мне не давалась, вместо музыки слушал лекции по истории: и всё с единственной целью: выстроить свою крепость, натренировать те невидимые мускулы, которые только и могут мне позволить не потерять себя, случись ещё одна такая схватка. В общем, Виталька, ты понял — случай с Зельдманом перепугал меня не на шутку. Как тогда, помнишь? В деревне, когда Светке было семь, а тебе девять. Ты потом долго не мог есть, только пил тёплый травяной чай — до сих пор его вкус отзывается глухим, забытым ужасом. Повезло Аньке — мы её спугнули, помнишь? Наговорили в шутку, подмигивая друг другу, делая большие глаза, что там, в лесу, ходят дикие волки и в новостях передавали, что одного мальчика уже загрызли. А то б увязалась за нами.

Бобриный оторванный хвост с тянущимися лиловыми жилами, клочки бурой шкуры, вырванной с мясом, ворона, одноглазая голова с половиной лапы, длинные резцы; хвойный запах мешается с железно-кислой кровью, желудок сводит. Тёплый травяной чай…

Впрочем, я отвлёкся. Зато ты знаешь теперь, Виталька, что это я. Я, не Светка, она бы так не написала — всё ей нипочём, дикарке. Так вот, собран я был тогда, сжат как кулак, не давал себе покоя, напрягал мышцы, память — проверял волю. Клуша стала для меня подарком — податливый и мягкий разум повиновался бесспорно. Или мне так только казалось, ведь я же не чувствовал, ни на миг не чувствовал, что стал другим, тогда, в теле Альберта Николаевича!.. Вот опять разгорячился, даже сердце зашлось. Прости. Мне всё ещё страшно, хотя казалось бы — чего бояться теперь?

Она очень хотела научиться красиво плавать и обговаривала это отдельным пунктом в договоре, настаивая, что по прошествии года я должен предоставить ей видеосъёмку моих заплывов «Непременно, непременно нужна видеосъёмка, как безусловное доказательство! — тараторила она. — Что мне скажет, что после переноса я буду плавать, а? Ты мне гарантируешь, а? А ты? Нет? Нет? Вот, Герман, потому съёмка, съёмка». И я подписал, да: в совершенстве научусь плавать всеми четырьмя стилями. Иными словами, я должен был заставить плавать эту брошенную в воду квашню теста кролем и брассом, на спине и, что доставляло самой Лидии Артуровне наибольшую радость предвкушения, выпрыгивающим из воды баттерфляем. Шёл, пожалуй, четвёртый месяц работы, никак не меньше, потому что мышцы уже переболели своей первой, молочной, самой острой и самой искренней усталостью, успели подтянуться и окрепнуть, и теперь я уже плавал, не без удовольствия скользя между потоков воды. Люблю бассейны с течением, будоражит. Вот как раз тогда я учился плавать в третий раз, считая тот самый, Виталька, когда мы с тобой плескались со Светкой и Володькой в нашем пруду, только теперь меня наставляли лучшие тренеры, а это, доложу я тебе… впрочем, ты знаешь и без меня. Привет Антону Владимировичу!

Перечитал написанное. Каким же ханжой должен я казаться тебе! Я плутаю и ухожу от того единственного вопроса, который, наверное, давно тебя волнует. Да, Виталька, да. Мало того, что Лидия Артуровна была стареющей клушей, потакающей моде и стремящейся во что бы то ни стало удержать при себе молодого любовника, мало того — она была женщиной. Впервые мне довелось очутиться в женском теле. Я всегда это помнил, и известный зуд любопытства и лёгкого возбуждения не покидал меня задолго до переноса, однако, я писал всё это, чтобы ты понял — я мог держаться. Я умел повторять в памяти стихи и мучить тело до отупения и изнеможения, но вот, верно, после плавания расслабился. Я позволил себе томный вечерний сон, дрёму, которая то охватывала меня, то отпускала, не забирая до конца, но и не давая проснуться. И с приятным удовлетворением от проделанной работы ощутил, скользнув рукой, что грудь окрепла и округлилась, что кожа теперь упруга, а бёдра и зад больше не растекаются по простыням безвольными кисельными лужицами. По коже пробежался холодок, и я с мысленной улыбкой понял природу этого холодка, который ощутил впервые в этом неотзывчивом, обрюзгшем теле. Впрочем, теперь всё было не так. Смешно сказать, Лидии Артуровне было только сорок семь, и, право, восстанавливалась она куда быстрее, чем бедный старик Зельдман. Я ведь каждое утро вместе с Валер Николаевичем придирчиво осматривал тело Лидии Артуровны перед громадным зеркалом (поднимаем рученьки, встаём на цыпоньки, тянемся-тянемся, повернулись бочком, другим, во-о-на как! Тянемся к носочечкам, коленочки прямые, и так дальше — весь этот длинный каждодневный ритуал, который я помнил наизусть, но не мог отказать Валер Николаичу в удовольствии лишний раз называть руки рученьками, а носки носочечками).

Мне очень хотелось знать, почувствовать, ощутить, и я, разморённый негой, не сопротивлялся нарастающей волне, пальцы касались здесь и там, спина выгибалась дугой, пока вдруг… Пока вдруг простая и прямая мысль ударила, оглушила меня, рельсой жахнула по голове, да так, что вышибла дух минуты на полторы. Я понял вдруг, что мне, безотрывно занятому, изводящему себя спортом, мне, для которого всё это — работа, мне невозможно удержаться от искушения насладиться здоровым телом сорокасемилетней Гарибян. Смейся, Виталька, смейся, но только тогда я впервые понял, что должны были вытворять со мной все эти Лисовские, Бродсоны и Гарибяны. Вот только тогда, в то мгновение мигом отрезвевший мозг осознал всё… что — всё? Я и слова не подберу, Виталька. Сказал — шлюха я теперь. Потаскуха. Клейма негде ставить. Хоть и не был с женщиной.

VIII

Вчера шеф сказал мне: «Виталенька, убираем, убираем эти мешочки под глазами и лечим зубки, а то нас не купят». Вот так и сказал, «нас не купят». А ведь прав, прав Валер Николаич! Кстати, пишу вот и думаю — давно ли я стал называть шефом Валер Николаича? До сих пор, как подумаю «шеф», и перед глазами, как живой, встаёт Герман Игоревич с обыкновенной своей, нестриженной шапкой густых, тонких как пух и совершенно белых волос, с мягким, смеющимся взглядом карих глаз из-под очков. Что уж, не достаёт его рассудительного ободрения, какого-нибудь: «Виталий Михайлович, куда уж нам с вами отступать? Прорвёмся, не впервой» — когда от так говорил, последние слова таяли в картавом курлыканье, и сам он это прекрасно понимал и едва заметно улыбался. Не видел никого, в ком ещё так сочетались бы ум, доброта и такая вот детская весёлость, которую ему повезло сохранить.

Впрочем, наверняка Герман Игоревич Заславский был человеком куда как не простым. Уж точно много сложнее, чем мне удалось набросать тут несколькими словами. Не с его ли мягкой, благожелательной подачи я прошёл через всю эту кунсткамеру, пропуская всю грязь через себя, как карась пропускает мутную, взбаламученную воду через жабры, роясь в иле в поисках улиток? До меня доходили разные слухи, в том числе и об одном вопросе, давно меня занимавшем — отчего именно мне, ребёнку ещё, шестнадцатилетнему мальчишке, Герман Игоревич поручил влезть в слоновью шкуру Лисовского? Объяснение оказалось столь простым, что странно, почему я сам до него не догадался. Я не был первым, вот в чём дело. Двое взрослых мужчин: психолог и профессиональный спортсмен (вот тут не знаю точно, но поговаривают, да и выходит по всему, что спортсменом-то был Валер Николаич) — так вот, двое взрослых мужчин уже пытались привести это тело в порядок, но — и тут самое любопытное — не то чтобы не смогли, нет! Не то, чтобы сдались — если бы. Говорят, будто оба где-то на втором месяце стали явственно сходить с ума. Путать имена родных и называния вещей, не в состоянии были выполнять упражнения и прочее. Хотя сам Лисовский, разумеется, словно сыр в масле катался. Не знаю, как объяснить, что я не тронулся рассудком вслед за ними. Может быть, они слишком отвыкли меняться, а ребёнку-то привычно. Но кто ж знал-то, что получится? Однако ж, Герман Игоревич не побоялся рискнуть. С истинно полководческой храбростью он благословил меня и отправил в бой.

И всё ведь, кажется, понимаю, а не могу ни злиться на него, ни проклясть его память. Была в старике какая-то подкупающая беззащитность. Вот будь он полон мощной, дебелой, самоутверждающей силой и красотой, щедрой весёлостью, нахальным здоровьем — вот тогда бы я плюнул на его могилу. Но был он человек потерянный, оставленный в живых по недосмотру, на каждого смотрел так, словно тот владел неким волшебным словом, которое стоит только произнести в присутствии Германа Игоревича, и он растворится в воздухе, перестанет быть, вместе со всем своим НИКом. Но, раз уж, дружок, ты словца этого не произносишь, — хоть и вертится оно на языке, — то ты, милостивый государь, всё равно, что в тайном сговоре, ты свой. А уж над своими у Германа Игоревича была особая, мягкая власть. Ну, чем я не чёрта описал?

Чёрт, как есть. Одно только — где ж вы найдёте чёрта, который бы так беззаветно радел за науку? А потому, светлая тебя память, старик, Герман Игоревич Заславский.

IX

Перечитал вчерашнее^ начал с Валер Николаича и больных зубов, а пришёл к эпитафии на могилу Заславского. Но ту мысль, которая заставила меня вчера взяться за дневник, всё-таки выскажу. Не хочу, чтобы она и дальше гуляла по извилинам и будила по ночам. Пусть лучше остаётся здесь, в бумажной пыли, темноте и забвении. Мысль простая, сложных у меня немного: я не успеваю восстанавливаться между перегонами. С каждым разом тяжелее приводить в порядок расхристанное тело. Наверное, это что-то вроде привычного вывиха, когда сустав вот он, на месте, кажется, и мышцы ещё ничего, крепкие, а махнёшь неловко рукой, и всё — привет, вывих. Обычно больнее всего в первый раз — и выходит сустав из сумки с дикой болью, и вправлять не легче, а вот дальше всё прощё, с каждым разом всё незаметнее, только вправляется плечо всё равно недостаточно, не до конца, что-нибудь да мешает, скажем, защемится мышечная ткань и начинает натурально гнить — а как иначе? Кровь-то не доходит.

Не так давно, месяца два назад, сменил в наушниках, разнообразия ради, лекции по истории лекциями о философии. Так вот, были в двадцатом веке такие ребята, которые считали, что жизнь отдельного человека содержит бесценный, очень важный опыт, только вот передать его нельзя никому и никогда, потому что для всех других он оказывается вовсе бесполезным. Хотел бы я послушать, что сказали бы они обо мне, проживающем жизнь в разных телах. Кажется, я знаю лучше любого хирурга, ортопеда и реабилитолога, изнутри чувствую все неполадки сложной системы — человеческого тела. Простая привычка, поворот головы, положение стоп при ходьбе (носки внутрь или наружу? Подвёрнута ступня или вывернута? Слышится ли в пояснице слабенькая, колющая холодноватость?), прикус (выходит ли нижняя челюсть вперёд, задвинута ли назад или вовсе перекошена?), линия роста волос, морщины, подвижность пальцев, всё это вместе говорит мне, что нужно делать, где подтянуть, а где ослабить, в чём лучше не упорствовать — быстрее пройдёт само, а где поможет только каждодневный труд. Я всё это знаю, и я очень долго и очень внимательно слушал указания хороших врачей и лучших тренеров. Я знаю, как работать с телом — и ничего не могу сделать со своим. Всё, кажется, конец. Оно разрушается, крошится, гноится и сдувается, едва дожив до тридцати четырёх. Мне кажется, что мои гости — теперь я называю их так, других гостей у меня всё равно нет — хуже сосущих паразитов. Они выпивают всю жизнь, все соки, оставляя после себя нечищеные, крошащиеся зубы, воспалённые десны и запоры. Мне кажется, что меня отключили от какого-то источника питания, отменили тот поток, что напряжённо бил от земли до неба, проходя прямёхонько через меня. Отменили или пустили другим путём. Может, теперь эта невидимая электрическая дуга выпрямляет спину милой Лидии Артуровне? Или сверкает искрами из глаз крепыша мистера Гильбертзона?

Нечего скакать, как блоха отсюда туда и назад. Где это видано? Может, не только тот бьющий ключ, может, и я сам размазался по коре десятков мозговых полушарий? И сколько минут своей жизни я не был человеком — ведь когда я только поток электронов, несущихся по проводам, разогнанная процессорная плазма, команда, приходящая на томограф — разве я человек? Нет, я уже совсем иное создание, не привязанное ни к телу, ни к людям.

Всё. Оставайся тут, рассыпайся бумажной пылью, истлевай и дохни, а мне нужно жить.

Жан-Луи Куто

На встречу с Куто Джереми даже не рассчитывал. Но велик репортерский бог — а дело получило такой резонанс, что жернова сдвинулись, тяжело заскрипев, и пошли молоть зерно истины в муку общественного мнения. Комитеты правозащитников, комиссия из Парижского центра по контролю над ментальным взаимодействием… Как Киту удалось всунуть его в группу визитеров, осталось тайной за множеством печатей. Может, кого-нибудь шантажировал? Неважно. Джереми оказался единственным репортером. Снова эксклюзив. «Не подведи меня, детка», — сказал Кит.

В блоке содержания объектов повышенного надзора было тихо и стерильно чисто. Даже две говорливые парижанки, всю дорогу возмущавшиеся нарушением прав кого-то и регламентов чего-то — даже они притихли и выглядели экзотическими птичками, печально нахохлившимися в витрине зоомагазина. И каблучками по глянцевому полу старались цокать как можно тише. Делегация шла по длинному коридору с множеством дверей, следуя коротким сухим указаниям гида в белом халате, а Джереми размышлял о том, что это ведь шикарный прецедент, мечта профессионального крючкотвора. Висельник, у которого оборвалась веревка. И что непременно стоит поговорить с адвокатом Куто, знаменитой Ларой Стрюз. Сия энергичная дама, добровольно предложившая услуги семье Куто — еще бы, такая реклама — уже успела сказать по дороге, что ознакомилась с его статьями и считает формирование общественного мнения важной частью действий защиты. Ну, разумеется. Всегда найдутся те, кто пожалеет любого мерзавца, будь он сто раз насильником и убийцей. Оправдать подонка — что может быть гуманнее для просвещенного и толерантного человека современной цивилизации? Терпимость, милосердие и практичность — основные черты культурного слоя нашего общества, сформированного веками восхождения к вершинам… Чего? У Джереми аж скулы свело от пафосности фразы, но ход мысли, который привел к ней, был не лучше. Нет, это в статью нельзя.

Но что же случилось при переносе? Кто гарантирует, что это не повторится в следующий раз. Впрочем, какое ему дело до следующего раза? Элен не успеет стать нобелевским лауреатом. Не думать об этом. Думать о работе. Куто. Как построить разговор с ним? Вызвать в читателе жалость? Обличить аморальность мальчишки и общества, его породившего? Или и то, и другое?

В комнату Куто их не повели, но продемонстрировали снимки с камер наблюдения. Маленькая комнатка: стол, стул, кровать, книжная полка. Дверь в ванную. На фальшивом окне, подсвеченном специальной лампой, анемичный цветок. На столе — книга. Ничего лишнего, но удобно и вполне пристойно, как недорогой гостиничный номер. На снимках с камер молодой человек, одетый в подобие пижамы, ел, читал, лежал на кровати, глядя в потолок.

Потом провели в комнату для переговоров, корректно объяснив, что размеры комнаты мсье Куто не позволят провести встречу там. Действительно, не позволили бы. А у Джереми разболелась голова. Вполне ожидаемо разболелась: последние пару ночей он маялся бессонницей, и, ради экономии времени, работал едва ли не до утра. Лампы дневного света в Ментале были отрегулированы идеально, но Джереми все равно казалось, что они мерцают, вызывая легкую тошноту и ломоту в висках. Он сел на предложенный стул, расчехлил камеру и сделал несколько снимков под неодобрительное молчание охранника у двери.

Куто привели под конвоем: два охранника в таких же форменных куртках с эмблемой Ментала ввели его в комнату, усадили на стул возле круглого стола, напротив делегации. Джереми снова поднял камеру.

Он, конечно, видел объект для переноса на фото, сделанных во время следствия. Подбирал и ранние снимки Куто для статьи. Сейчас парень не слишком изменился. Волосы отросли чуть длиннее, сутулость немного заметнее. И затравленный взгляд, обращенный не на людей вокруг, а куда-то внутрь себя. Интересно, могло ли случиться так, что какой-то этап переноса все же прошел успешно? Возможно ли это в принципе? Что, если какая-то часть академика дремлет в сознании Куто, то ли пока не проявляя себя, то ли всплывая наружу в редкие моменты? Джереми мысленно сделал заметку узнать о теоретической возможности такого. Тогда, кстати, позиция Лары Стрюз и ее претензии на полное оправдание Куто выглядят обоснованными и логичными. Вдобавок, по европейским законам мальчишка еще несовершеннолетний, Куто всего девятнадцать. Достаточно взрослый, чтобы быть приговоренным к смертной казни за особо тяжкое преступление — но достаточно юный, чтобы вызывать сочувствие. Да, у Стрюз вполне может выгореть. Снимок. Еще один. Самый обычный паренек. Темные волосы, нос с горбинкой, сливово-черные глаза с характерным разрезом — среди предков Куто явно были выходцы с Востока. Встретишь такого на улице — пройдешь мимо, ни за что не подумав, что перед тобой отъявленная мразь. Дамы из комитета расспрашивали мальчишку о какой-то ерунде: как его кормят, разрешают ли чтение… Куто отвечал односложно, сжавшись на стуле, сунув руки между коленей, словно не доверяя собственным пальцам. Сидел, уставившись в стол, явно тяготясь всеобщим вниманием, и ни капельки не был похож ни на жертву, ни на преступника.

Потом заговорила Стрюз. Краткая и энергичная речь должна была убедить всех присутствующих, а больше всего — читателей Джереми, если он правильно понял взгляд Лары, что правосудие непременно восторжествует и Жан-Луи может, с учетом раскаяния и пережитого стресса, рассчитывать на гуманное отношение суда и внимание общественности цивилизованных стран. Кашлянув, она внимательно посмотрела на Джереми, и тот послушно подхватил намек.

— Мсье Куто, я Джереми Уолтер, «Вести нового дня». Скажите, как вы относитесь к тому, что перенос сорвался?

Кто-то из правозащитников возмущенно зашипел, но Жан-Луи впервые поднял голову, посмотрел на Джереми слегка растерянно, будто не понимая, о чем его спрашивают.

— Я… не знаю. Я, наверное, рад, но…

— Но? — профессионально мягко подбодрил его Джереми.

— Не знаю, — пожал плечами Куто.

Вот как с таким работать? Слизняк… Хоть бы сказал что-нибудь интересное… Джереми чувствовал неодобрительный взгляд Стрюз. Можно подумать, он сам не хочет раскрутить его на удачную реплику. Только вот цели у них с Ларой вряд ли совпадают.

— Что бы вы хотели сказать нашим читателям, мсье Куто? О том, что с вами случилось и о ваших поступках.

Он уже почти подсказывал проклятому мальчишке, наталкивал его на нужную мысль, откровенно играя на руку Ларе Стрюз. Но плевать. Все равно любые слова можно подать, как угодно. И опять Куто, опустивший было взгляд, дернулся, как марионетка, что потянули за нитку.

— Я… мне жаль. Мне очень жаль, правда. Я бы хотел все исправить…

Ну, просто разрыдаться от умиления. Все эти клуши, умиленно вздыхающие над судьбой бедного мальчика — Джереми нагляделся на подобных Куто в приюте, они изрядно попортили ему жизнь — неужели не понимают, что сами могли бы оказаться на месте той женщины? Они или их дочери…

— Ваша жертва проходит курс психологической реабилитации, мсье Куто. Ей сделали четыре операции, в том числе пластическую на лице. Как бы вы могли исправить это?

В комнате для свиданий стало совершенно тихо и как-то неловко, будто он сказал непристойность, и никто не знает, как реагировать: то ли не заметить, то ли свести все к шутке.

— Никак, — глухо ответил Куто. — Я понимаю, что никак. Я бы хотел попросить у нее прощения.

— Жан-Луи крайне сожалеет, — твердо и уверенно подтвердила Стрюз, качнув головой так, что на длинных серьгах блеснули отблески света. — При благоприятном исходе дела он станет, я уверена, полноценным членом общества, осознав свои ошибки.

— Мсье Куто, — негромко и четко спросил Джереми, не обращая внимания ни на кого. — Есть мнение, что перенос удался — и на самом деле личность академика сохранилась в вашем теле. Что вы думаете об этом? У вас есть какие-то необычные ощущения? Возможно, вы чувствуете чье-то влияние?

— Мой клиент не будет отвечать на этот вопрос!

Мальчишка смотрел на него удивленно, но совершенно спокойно, будто не понимая, о чем речь. А Лара, так резко и звонко оборвавшая, сверкнула глазами, заговорила по-русски с сопровождающим — Джереми и не думал, что она знает русский — и тот безукоризненно вежливо сообщил, что встреча окончена.

Выходя, Джереми оглянулся на Куто. Тот стоял у стены, неестественно выпрямившись, слегка запрокинув голову к лампам и не глядя на посетителей. Джереми подумал, каков шанс, что Стрюз проиграет дело? И не останется ли Куто здесь, в качестве объекта для следующего переноса. Мысль была омерзительна. Из этих стерильных коридоров и комнат хотелось бежать, вопя от ужаса, стоило представить, как ждешь недели, месяцы, пока за тобой опять придут и на этот раз — наверняка. Но почему Лара так отреагировала на невинный, в сущности, вопрос? Что так затронул Джереми своей почти случайной репликой?

Возвращаясь в отель, он прикидывал план новой статьи и боролся с непонятным раздражением, поднимавшимся при одном воспоминании о Куто. Нет, раздражение-то было понятным — Джереми не собирался сочувствовать насильнику и мерзавцу. Только вот… Каково это — снова ждать смерти, избегнув ее в первый раз? Можно ли остаться прежним после такого? И почему Стрюз… испугалась?

Подонок будет жить

Статья нашего обозревателя Джереми Уолтера

«19 октября 2142 года, во вторник, в час сорок две минуты пополудни, консилиум врачей Московского института экспериментальной нейродинамики имени В.М. Бехтерева принял решение отключить больного от аппаратов искусственного жизнеобеспечения, и через шестнадцать часов восемь минут сердце знаменитого учёного, первопроходца ментальных путешествий, академика Российской Академии Медицинских Наук (РАМН) Виталия Михайловича Навкина перестало биться. Но умереть в этот день должен был совсем другой человек.

Читатель позволит мне коротко обрисовать его. Наш герой родился в Марселе, в семье мелкого чиновника местной администрации, занимавшегося вопросами регулирования городской канализации и зарекомендовавшего себя на службе человеком честным, неподкупным и, по свидетельству сослуживцев, недалёким. Впрочем, нам неизвестно, насколько такому свидетельству можно доверять, учитывая, что он весьма неплохо проявил себя во время Большого марсельского паводка, за что был отмечен правительственной наградой и заметкой в «Le Soleil» от 2-ого марта 2111 года. Не хочу вдаваться в дешёвый психоанализ и утверждать, что парень, родившись третьим сыном в небогатой семье, к тому же, не в самом спокойном городе, полном иммигрантов и наркоторговцев, не мог пойти по другому пути. Мог. И в школе он подавал надежды (с седьмого по девятый класс его тесты показывают отличные знания по химии и математике, а в четырнадцать лет он выигрывает городскую олимпиаду по математике), но связался с местными бандами и стал, очевидно, приторговывать наркотиками, а с шестнадцати лет не раз привлекался к беседам и следственным мероприятиям, которые, однако, не выявили прямых доказательств его вины.

«Он был задирой, мелкой шавкой, которая лает из-за спин больших псов. Довольно мерзкий тип. Иногда самому хотелось его придушить, но пачкаться было западло», — рассказывает Николя Сансере, бывший участник банды, ныне музыкант группы «Мёртые головы».

Все это, однако, не помешало ему поступить в Прованскую академию на естественное отделение. Проучившись семестр, парень берёт академический отпуск и отправляется кутить в Египет вместе со своей подружкой, на чьи деньги он, собственно, и едет. Там, в Каире, случается история, о которой читатель, безусловно, слышал уже не раз за последние дни, но я всё же позволю себе её напомнить. Наш герой по какой-то причине (видимо, из-за денег), ссорится со своей подружкой, громко материт её на улице, ведёт себя неадекватно, чем привлекает внимание местных полицейских и оказывается в обезьяннике на сутки. Выходит оттуда оштрафованный и озлобленный, возвращается в отель, напивается, избивает подружку (чьё имя по понятным причинам не называется) и уходит шляться по улицам. Пробродив до ночи, он, что установлено следствием и подтверждено судебным приговором, выслеживает, избивает и насилует молодую женщину, мать двоих детей (чьё имя мы так же не указываем), которой случилось оказаться одной в сумерки на окраине города. Слава Богу, он совершенно пьян и плохо понимает, что делает. Женщина остаётся жива, тут же вызывает полицию, его находят — и к утру парень подписывает чистосердечное. Безусловно, читатель, который провёл последние три года не на луне, понял, что парня зовут Жан Луи Куто.

Весь дальнейший скандал, который закончился вынесением отложенного смертного приговора Жану Луи египетскими властями и выдачей его на родину, в чём нам видится немалая заслуга европейской дипломатии, хорошо известен. С апреля 2139 Жан Луи Куто пребывал в камере одиночного заключения (где, по имеющимся у редакции сведениям, прочитал научное собрание сочинений Гюго и письма Вольтера — разумеется, никто не поручится, читал ли насильник и несостоявшийся убийца эти книги, но именно их он брал в тюремной библиотеке), в ожидании приведения смертного приговора в исполнение.

И вот, 14 октября, на следующий день после того как в подмосковном посёлке Ментал у академика Навкина случился сердечный приступ и Нобелевский комитет, в виду исключительных обстоятельств идёт против собственных правил, спешно объявляя, что собирается назвать В. М. Навкина в числе лауреатов, Жан Луи Куто под конвоем, самолётом военно-спасательной службы ЕС, был срочно перевезён в Ментал, обследован, обездвижен и помещён в терминал комплекса ментального переноса (покойный академик Навкин с известной вольностью, с которой большие учёные обращаются с терминами, называл такой комплекс «менятелем мозгов»).

Читателю наверняка известно (например, из книги воспоминаний Хуэто Косамо «Мои жизни»), что сознанию требуется довольно много времени, чтобы освоиться в новом теле. Обыкновенно, пара дней уходит на возвращение основных функций и от месяца до года на полное восстановление высших функций центральной нервной системы. Поэтому, разумеется, невозможно было ждать, что академик Навкин, очнувшись в теле Луи Куто, окажется равен себе прежнему. Но представьте себе ужас учёных, когда предполагаемый Навкин в молодом теле Жана Луи заговорил на беглом, но сбивчивом и изрядно испорченном французском, тогда как сам старик, увы, впал в кому и не приходил в сознание, пока консилиум врачей, признав безнадёжным его положение, не отключил аппараты искусственного жизнеобеспечения.

Казалось бы, произошёл несчастный случай, неудача сложной операции, из-за которой умер академик Навкин и остался жить мсье Куто, однако то, что очевидно любому здравомыслящему человеку, оказалось поводом для разбирательств во французском суде, куда адвокаты мсье Куто внесли ходатайство о признании высшей меры в отношении мсье Куто исполненной. Я призываю читателя вдуматься и понять, что это значит. По принятой ещё в римском праве норме за одно преступление не наказывают дважды, следовательно, мсье Куто, в случае положительного решения судом этого дела, оказывается чист перед законом, более того, получает документы на имя академика Навкина и, никем не преследуемый, возвращается в европейское общество.

Вот что заявила госпожа Лара Стрюз на мой вопрос о правомочности её судебных притязаний:

«Безусловно, мы будем бороться за то, чтобы справедливость восторжествовала. Доподлинно известно, что многочисленные ментальные переносы, совершаемые, в том числе, и в русском «Ментале», совершенно безопасны. По статистике, например, поездка на автомобиле через город опаснее для жизни в десять раз, полёт к Орбитальной Космической Станции — в два с половиной раза. Говорить, что ментальный перенос не разрушил личность мсье Куто — всё равно, что предполагать, будто пущенная в лоб пуля случайным образом отклонилась от траектории своего полёта и обогнула голову несостоявшейся жертвы. Это полная чепуха! Для нас очевидно, что сейчас именно академик Навкин находится в этом теле, что мы и хотим засвидетельствовать. Поймите, я, как защитник интересов семьи Куто, требую, чтобы казнь моего подзащитного была хотя бы отчасти оправдана продолжением жизни в его теле великого учёного».

Ожидается, что суд вынесет приговор к концу декабря этого года. И, помня о других экстравагантных решениях судьи Антуанетт Бежо, должен с горечью сказать, что не верю в торжество справедливости в этом деле. Не знаю, простая ли то случайность или божественное провидение, но теперь приговорённый к смерти подонок будет жить, когда первопроходец ментального переноса погиб и нам остаётся лишь память о нём — о мощном старике с большим лысым черепом и кустистыми бровями, медленной, вдумчивой речью — необыкновенном человеке, поившем меня смородиновым чаем за несколько часов до последнего переноса, который ему не суждено было пережить. Покойся с миром!»

X

Что же, вот и итог моей жизни. Черта. Последний рубеж. К чему я пришёл за сорок лет, тридцать два из которых были отданы напряжённой работе? Чего добился? Я был первым и лучшим в своём деле — но что это значит?

Тринадцать лет разные люди жили в этом теле, тринадцать лет сам я жил в других. Что, в сущности, я делал? Обычную чёрную работу. Не распилка дров, не укладка шпал, чуть более искусная, требующая чуть большей выдумки, но всё же та же чёрная работа: так нанимают строителей и маляров, чтобы привести в порядок обветшалое жильё. Конечно, хозяин мог бы и сам, но ему ни к чему тратить столько времени на пустяки, да и чурается он, белоручка, чёрной работы. Почему не позвать хорошего рабочего с целой бригадой прорабов и дизайнеров, которые не позволят пройдохе лениться и отлынивать? Только не квартиру чинить, а собственное тело. А самому укатить в отпуск на море, моложавым, красивым, подтянутым. Комфортно. Надёжно. Дорого. Да, и ещё — можно дать себе волю, наконец! Зачем особенно-то беречься? Можно хоть зуб сломать, открывая пивные бутылки: двадцать тысяч условных — и вопрос решён. Подумаешь! Пожалуй, я был бы рад, если бы всё ограничивалось только сломанными зубами.

Раз за разом вспоминал всё, что сделал, чего достиг за эти годы, но, кажется, единственное, что стоило времени и сил — роман Зельдмана. К роману я имею такое же отношение, как брошенное в землю удобрение к распустившемуся цветку, как конь Александра Великого к его гремящим победам. Как корсиканские курицы к походам Наполеона. То есть, всё же имею какое-то.

Я приучил себя к дневнику. Две рукописные странички убористым почерком (мне до сих пор нравится перо с памятью: пиши где хочешь, оно запомнит все движения и повторит все закорючки до последней запятой — ну, разве не чудесная выдумка? Я очень радовался ей в семь лет — тогда запоминалки были редкостью, но у меня она была: весь класс с щенячьей радостью следил, как она в режиме воспроизведения, натужно жужжа, расставив в стороны длинные и тонкие ножки-опоры, повторяет только что нарисованные кривые рожицы. Я любил это перо и приучил себя к дневнику). Каждый раз — две рукописные странички, редко больше или меньше. Вот и теперь пишу, но оттого только, что привык. Сказать мне больше нечего. О чём говорить? Сказать, что моя работа оставила меня одиноким социопатом, которого чураются даже родные? Это ясно без всяких слов, не стоит тратить время. Я с нежностью вспоминаю о своей сестрёнке, об Аньке, когда она была совсем маленькой, как ластилась она ко мне, когда я рассказывал сказки (начал после Зельдмана), но что теперь? У Анны Михайловны Кудельковой своя жизнь, своя семья, и вникать в тонкости моего душевного расстройства ей недосуг. Зато мне обеспечена цветастая открытка мгновенной почтой на новый год и на день рождения с мало меняющимися словами поздравлений. Впрочем, не будь и этой малости, не будь редких наших встреч и разговоров за накрытым столом, возни визжащих и смеющихся Саньки с Женькой, которые опять успели меня забыть и знакомятся по новой, не будь их, добром бы не кончилось. Разбил бы в мясцо рожицу Валерочки Николаича и пустил бы себе пулю в рот, а так…

А так жизнь течёт привычным током, не вынося ни на стремнины, ни на пороги. А теперь, видно, река влилась в море, донесла меня до устья, вот она — единственная перемена, солёная вода. Что ж, я ждал её. Последний рубеж…

Признаться, удивительно, что Ризовская Зинаида Яковлевна решилась подписать контракт, хоть впрочем, её я могу понять: тяжёлый сколиоз, растоптанные ступни, слабое сердце, исключающее любые операции, бляшки холестерина на стенках жил, очень слабое зрение и сын миллионер. Что же, признаюсь, благодарен Зинаиде Яковлевне: она дала мне ещё год. Ещё один год скрупулёзного анализа и тяжёлой работы; понадобилось почти всё моё искусство, чтобы разогнуть спину и почти вполовину улучшить зрение (помню, целую ночь проспорили с Эдиком — блестящим офтальмологом — какой выбрать курс лечения; мне пришлось уступить, но Эдик умница, многое из моих слов услышал и учёл: в итоге зрение почти восстановлено!), заставить сердце чуть меньше трепыхаться и заходиться по любому поводу (о, какое наслаждение было почувствовать вновь прихлынувшую в мозг Зинаиды Яковлевны кровь — колкое, острое чувство, пьянящее и пугающее, как всё великое, обещающее возвращение молодости и жизни! Увы, позвонок удалось вправить довольно поздно, и эйфория сменилась почти полным возвращением к старому).

И всё же благодарен вам, Зинаида Яковлевна, ваше тело стало моей последней работой. Теперь контракты не окупают переноса, мне, старику, не предлагают прежних денег. Но есть одно преимущество: я могу напиться и разбить рожу Валер Николаичу.

XI

И опять сначала. Ходить тяжело, нога приволакивается, перед глазами всё плывёт, движения выходят мелкие, судорожные, беспорядочные. Легко узнать это возбуждённо-воспалённое сознание мозга, когда, как ни шагни шаг, ему, бедняге, всё кажется, что вот сейчас дунет ветерок, да и упадёшь, рухнешь весь, целиком, со всеми своими чересчур длинными руками и ходулями вместо ног. Опять новое тело, опять бороться за жизнь. Впрочем, война уже выиграна: я отлично знаю, что делать. Тупая рутина.

Полуседые, взъерошенные и редеющие волосы, отёчное лицо, мешки под глазами — словом, есть над чем работать. Ну так даром ли я специалист, Виталька? Вот я и решил, что недаром. Ни Валер Николаич, ни его лаборанты-аспиранты-практиканты меня не донимали — оно и к лучшему. Признаюсь, давно надоели — да и что нового они могли мне рассказать? Хорошо бы посмотреть анализы и результаты обследований, потому как они совсем вылетели из головы, но почти обо всём, что стоило знать, догадаться можно было и так. Впрочем, нет, не догадаться — не то это слово. Вывести, понять по тонким признакам. Скажем, сразу ясно, что слишком усердствовать с приседаниями и трусцой не стоит — сердце пошаливает. Значит, разомнёмся — тянем руки вверх, до приятного похрустывания отвыкших от всякого движения косточек, теперь медленно поворачиваемся… так! В другую сторону. Да уж, видно, что постарел ты, Виталька, и из моды успел выйти — теперь бары тебя зовут не обои клеить, а стены подпирать распорками, чтоб совсем не рухнули. Ну да ничего, вытянул же я старика Зельдмана! Кстати, кстати, кстати, — мигом встрепыхнулся застарелый страх. — Что я помню? Нужно проверить. Насколько я — по-прежнему я? Ну-ка: «уронила девушка перстень в колодец, в колодец ночной, простирает лёгкие персты к холодной воде ледяной»… Прочитал. Помню. А ещё? И другое помню, и остальные всплывают из памяти. Страх медленно улёгся.

Так, легкая разминка, теперь нужен завтрак и прогулка на свежем воздухе. Поначалу нужно осторожничать, хоть и не люблю я это. Впрочем, одно преимущество бесспорно: во время прогулок голова не занята ничем и можно неспешно, обстоятельно обдумывать собственные, недодуманные мысли.

Только Валер Николаевич всё не появляется. И завтрак никто не несёт. И в центре ни души. И за окном высятся городские громады — где же родная НИКовская глушь? Да и я не в аскетичной палате, а в квартире. В своей. У меня есть квартира. И я — это я.

Сердце зашлось, забилось, перед глазами помутнело; я рухнул на диван, не чувствуя ног. Память очнулась, накатила безумным хороводом: малосвязные, обрывочные вскрики, какие-то слова, стоны, шлюхи, никогда не любил клубов, шумно, басы давят на уши, ничего уже легче — ещё затяжку, девка за руку уцепилась — прочь иди! А ну прочь, хочу смотреть, как наша тень по облакам летит. Люблю самолёты… правда, облака похожи на перину? Вот отсюда, сверху и вблизи. Или на снег. Крылья дрожат — страшно: куда уползла, тварь, а ну, ко мне! Целуй! Гранада, Андалусия… Хватит!

Не знаю, что случилось со мной в тот день. Отчего я вдруг забыл десять лет разудалого разгула и увидел в зеркале просто очередного клиента, который себя запустил и которому нужно помочь? Может быть потому, что новая моя оболочка совсем уж сгнила и сползла с крепкой ещё сердцевины, как верхний слой с луковицы. Не знаю, судить не берусь, но спасло меня только это. И странно теперь рассуждать со стороны о себе самом как о ком-то далёком, едва ли важном. Думать о себе как о любопытном образчике поведения представителя человеческого рода, попавшего в необычные обстоятельства. Ничего удивительного нет в том, что, оставшись при деньгах и без работы, никогда не живший обычной жизнью, не связанный друзьями, семьёй, обещаниями, делами и всеми теми тонкими, почти незаметными связями, которые удерживают обыкновенно человека от того, чтобы упасть в грязь, гниль и прах, равно как и от того, чтобы взлететь над облаками, вырванный из этой сети, я хватался за любые развлечения и удовольствия. Единственное, из-за чего я ещё держался на плаву, возвращаясь в трезвый рассудок, заставляя себя думать и анализировать — так это желание увидеть мир. Я видел прекрасные ажурные дворцы Гранады, где расцвело небывалой красотой искусство арабов, пёструю и великолепную Сицилию, где сошлась вся Европа, видел гордые замки Шотландии, совсем уже милые и ручные, как состарившиеся львы, видел пирамиды Египта и Америки. Многое я не помню вовсе, спасают только фотографии. Впрочем, теперь уже неважно. Хватит, погулял. Ещё не поздно, я смогу. Ничего, мышцы тянутся и крепнут, дышать уже легче, тремор меньше донимает. Какие-то деньги чудом уцелели, на врачей хватило. Сифилис лечится.

Ничего.

Знаю, должен был умереть! Отставлен от дела всей жизни, выпущен из клетки, как птах, никогда не летавший, уже состарившийся — а что же делать с тобой, лети! Но, раз не умер, то будем жить, Виталька!

XII

Я уже много писал о том, как приводил себя в порядок эти два года. В сущности, ничего нового, всё та же рутина, всё тот же труд, что и обычно; всё те же описания, которыми пестрят мои дневники. Сейчас хочу сказать о другом. Я много думал и раз от раза приходил к выводам простым и очевидным, отчего-то не решаясь излагать их на бумаге, рассказать своему немому исповедальнику. Боялся ли я ошибиться? Боялся слишком рано открыть сокровенные мысли? Так бывало в детстве, когда с разбегу растянешься на асфальте, лежишь, вздохнуть не можешь, слёзы на глазах, и страшно как-то (а вдруг вот так и помрёшь теперь?), но — ничего, обходится, поднимешься, отряхнёшься, повеселеешь, не замечая разбитых коленок. А коленки потом долго заживают, долго-долго присохшая бурая короста не хочет отваливаться от тоненькой, только народившейся кожи. Вот, бывает, не вытерпишь и сковырнёшь её, поддев за отлупившийся край. И тогда, конечно, кожица гибнет, грубеет, желтеет, сочится сукровицей — жди потом, пока под ней нарастёт новая. Так и я, пожалуй, боялся высказать, открыть самому себе волнующие меня мысли. Но теперь — пора.

Сначала вот что — стоит ли жениться? Я ещё достаточно здоров и могу казаться красивым, обаятельным. Я обеспечен и неглуп. Значит, я смогу влюбить в себя девушку, завести семью. У меня ещё могут быть дети и — отчего нет? — я увижу их взрослыми. Одного боюсь — я совершенно не умею жить с людьми. Отлично понимаю, что замкнут на себе. Мой мозг постоянно занят самоанализом, причём довольно поверхностным, когда важны не устремления души, а физиология тела. Есть ли чему удивляться? Всю жизнь главным моим занятием было прислушиваться к тонким изменениям в собственном теле, как прислушивается беременная женщина к своим ощущениям, преувеличивает их, раздувает сверх всякой меры. Так любят порой не такие уж старые и не такие уж больные люди проводить целые дни, судача о том, как именно стрельнуло у них под лопаткой, как трепыхнулось сердце, и уж не щитовидка ли сбоит — отчего ж прям нервы на взводе? На какую жизнь я обреку жену? Что за воспитание дам детям? Живо представляю себе — каждый их шаг мне будет казаться неправильным. В радостном смехе я буду слышать зажатые связки, в беззаботной позе — будущий сколиоз, в топоте и беготне услышу признаки плоскостопия, сощуренные глаза мигом скажут мне о слабом зрении, я буду видеть лысины, прыщи и отёчные лица, я не дам им жить. Но дети будут болезненно привязаны ко мне, супруга же не выдержит намного раньше и уйдёт. Даже предвидя всё это, я всё-таки не нахожу в себе сил сломать собственный нрав, складывавшийся на протяжении десятилетий. Вывод один, сколь ни болезненный он, но сделать его придётся: я должен отказаться от мечты о счастливой семье. Но есть ещё один довод, и он, кажется, играет решающую роль.

Мне нужно дело.

Не занятие, не времяпрепровождение, но дело, которому можно отдаться целиком, о котором можно думать и днём и ночью, не жалея времени и сил, а, значит, дело должно быть достойным. Семья будет мне только мешать, отвлекать на мелкие заботы быта, раздражать и приводить в бешенство — нет. Я должен быть один. Давно взлелеянная, выпестованная мечта требует полного моего внимания, всех сил. Ей суждено стать и женой моей, и ребёнком. Придётся много потрудиться, но и об этом я думал. Кто, в сущности, все эти физики, биологи? Большинство из них ничуть не умнее часовщика, который один раз, когда-то давно, хорошо разобрался во всех этих тонко налаженных вращениях шестерёнок. Есть вполне определённый, довольно ограниченный круг литературы, который мне придётся освоить, пусть на это уйдёт даже десяток-другой лет (я оцениваю оставшийся мне срок лет в сорок; при хорошем медицинском обеспечении и определённой удаче я могу распоряжаться этим временем). Что мне нужно в первую очередь? Понять основы работы перегонного аппарата, разобраться в том, как именно сознание перекачивается по проводам и медным жилам из одной дурной башки в другую? Что происходит в это время с мозгом? Понадобится хотя бы поверхностное знание его биохимии. Ничего, я успею. Это не так уж и сложно.

Помню, когда-то я любил повторять про себя одну мысль — чтобы высоко подпрыгнуть, нужно хорошо разбежаться, а для этого сперва отойти назад. Или иначе — перед полётом нужно упасть, потому что в падении набираешь значительную энергию, пусть и направленную не в ту сторону. Как бы там ни было, упал я знатно. Ещё года полтора уйдёт на восстановление, а после — книги. Но «Алгебру души» Патриса Блорине я начну сегодня же.

XIII

Много размышлял о смерти. Зачем, отчего я перестану быть? Имею ли я право жить за чужой счёт? И тогда я понял, что нужно спросить себя — а что ты, Виталька, сумел сделать? Да, ты много и честно работал, этого никто не отнимет. Можешь плюнуть в лицо любому, кто назовёт тебя лодырем, неучем, дураком. Нет, всю жизнь работал, редко оставляя пару дней на отдых. Ты зубрил стихи и слушал лекции, упражнял тело, в котором был, думал над тем, как лучше и правильнее заниматься — физикой ли, гимнастикой, не важно. Ты в самом деле много работал. И чего же достиг? Твои аспиранты смотрят на тебя как на бога — великое достижение! Довольно много знаю — только и всего. Я внимательно читал книги — ничего больше. Я не сумел сделать ничего такого, чего не мог бы сделать всякий, у кого довольно терпения и усидчивости. Не было в моей жизни того гениального скачка, ухода из человеческого в трасцендентальное (должен ли я говорить — божественное?), скачка, о котором я мечтал всю жизнь.

Всё чаще я думаю о том, что мне дана была возможность превзойти себя — тогда, много лет назад, когда я вдруг очнулся от десятилетнего небытия, тогда я решил и уверил себя, что должен заниматься наукой. Что было бы теперь, будь у меня семья? Это подарки, которые так легко получить, незаслуженные, незаработанные, бесценные подарки: любовь женщины, любовь детей. В них, думаю я теперь, я сумел бы найти то, что искал. Сумел бы проколоть пузырь человечного, рационального, познаваемого, обыденного, переступить эту незримую черту, но — нет. Вся твоя жизнь, Виталька, внутри кокона, внутри пузыря. И ты уже не сможешь разорвать его.

Вот видишь, я размышлял так о своей жизни и вдруг ясно понял, что не учёл ещё одну возможность, ещё один, последний шанс, упустить который нельзя. Единственно, как могу я выбраться за эти всё явственнее ощущаемые пределы, скинуть тесные, влажные, сковывающие пелёнки, выйти за границы разума, единственный шанс для меня, не сумевшего это сделать за всю жизнь — смерть.

Нет, я не тешу себя надеждами на вечную жизнь собственной души. Мне представляется это скорее наказанием — не вечной жизнью, но вечным заточением в нерушимом узилище собственных пределов. К слову, всё отчуждённее с каждым годом я смотрю на собственное тело. Мне кажется, что я слишком задержался в нём, что стал слишком с ним свычен, потеряв ту лёгкость ветра, с которой носился по разным головам в молодости. Но — не о том, не о том. Мне не нужно ни заёмной второй, ни вечной жизни. Всё, что могу я, может любой. Всё, что могу я, может хорошо обученный компьютер.

Но остаётся надежда. Странно, но мне тяжело писать о ней. Она слишком любима, слишком близка сердцу, чтобы облечь её словами даже мысленно, не говоря уже о письме, но — решусь. Я должен стать почвой для саженца, подножным кормом, тенью, наставником, совестью. Весь я — ничуть не больше, чем жирная, удобренная, богатая почва, лишённая семени, не дающая всходов. Ничуть не более, но и не менее. Моя работа не принесла качественного скачка, но количество моих запасов обширно. Я — полная чудес сокровищница скупого и жадного шаха, я — умелая рука не знавшего вдохновения художника.

Расчёты и опыты говорят о том, что распад подселённой личности должен быть достаточно медленным, чтобы накопленное не исчезло в один миг. Многое будет утрачено, но многое я успею. К тому времени, как я окончательно перестану быть, я буду уверен в одном — я обманул судьбу и схватил Бога за бороду, я укоренил живой саженец в мёртвой плоти. Я не увижу ни цветов его, ни плодов, но в одно я верю: он проколет проклятый пузырь, разорвёт тесный кокон и откроется солнцу.

Анна Куделькова

На пятые сутки в Москве, которая все так же равнодушно-враждебно шумела за окнами, лишь слегка умолкая ночью, Джереми разбудил страх. Липкий тяжелый ужас, скрутивший внутренности, подогнул ему колени к животу, навалился давящей тяжестью и пронзительной тоской. Проснувшись, он еще несколько секунд не понимал, где он и как здесь очутился, всем существом осознавая только одно — пустоту рядом. Выдираясь из объятий медленно уплывающего кошмара, Джереми перевернулся на спину, с трудом разжал сведенные судорогой пальцы и дотянулся до кнопки подсветки на будильнике. Полчетвертого утра. Он в Москве. Ему приснилось, что Элен умерла.

Он стоял в палате, невыносимо-белой и отвратительно пустой, смотрел на аккуратно заправленную кровать и знал, без тени сомнения, что Элен больше нет. Нигде. Никогда. И не будет. Во сне он беззвучно выл, не в силах пошевельнуться, забиться в судороге, крикнуть — а наяву… Джереми смахнул слезы, текущие по мокрым щекам, только сейчас почувствовав их. Ну всё, всё… Это просто сон. Можно взять мобильник, привычным жестом, не глядя, вызывать Элен — и через несколько секунд услышать её голос …

Надолго ли? — издевательски подмигнул экранчик часов. Тик-так… Еще час, еще день, неделю… Ты же умный мальчик, Джем Уолтер, с чего ты решил, что сможешь победить? Что у тебя есть? Скандал полувековой давности, который невозможно доказать? Кого ты им напугаешь? В лучшем случае, от тебя отмахнутся, в худшем — всякое может случиться с докучливым журналистом в чужой стране. А время Элен уходит: тик-так, тик-так… И будет белая палата и пустая постель. А ты сидишь в Москве, Джем, потому что тебе страшно вернуться к ней и сказать, что ничего не вышло. Что ты будешь делать, когда командировка закончится, Джереми? И что ты будешь делать, когда останешься один, с проклятой премией за проклятое расследование? Хорошо над тобой подшутили, Джем? Возвращайся к Элен. Хоть на неделю, на месяц, не бросай ее сейчас… Побудь с ней — а потом попробуй выжить без нее. Ты же теперь знаешь, как заглушить боль? В любом баре твою беду поймут и помогут забыть про нее…

— Нет, — прошептал Джереми. — Нет!

Протянув руку, он сомкнул пальцы на холодном пластмассовом корпусе и, размахнувшись, ударил им о стену. А потом еще раз, и еще, пока пластик, растрескавшись, не посыпался у него из кулака.

— Нет, — повторил он снова, бессильно и зло глядя в подсвеченную неоном рекламных щитов пустоту за окнами. — Я не боюсь, ты слышишь? Я не брошу Элен. Что бы ни случилось — я вернусь, когда сделаю все, что смогу. И уж точно я не буду пить…

Поморщившись, Джереми вытащил острый осколок, впившийся в ладонь. Не хватало ему еще истерик. Статьи, аккуратно уходящие Киту каждый вечер, принимаются читателями на ура. Но это не то. Нужно что-то другое, что-то, скрытое под самым глубоким двойным дном этой поганой истории. Хватит копать прошлое толстозадых нуворишей — это не приблизит его к разгадке. Навкин. Что он хотел сказать Джереми, дав ему зацепку? И где искать следующий узелок на этой ниточке. Академик не был женат, у него нет детей. А любовница? Родные? Друзья? Кто может подсказать хоть что-нибудь?

Точно. У Навкина есть младшая сестра! Вскочив с постели, Джереми, как был, голышом, схватил ноутбук. Заметки к статьям, собранный еще в Америке материал… Вот! Куделькова Анна Михайловна! Социальная база… Адрес, телефон. Боже, как просто. Джереми, ты теряешь хватку, забываешь азы работы! Он потянул мобильник, но, глянув на мигающую четверку, опомнился. Ладно, значит, сейчас он просто займется следующей статьей, чтоб сэкономить время для встречи. Уснуть все равно не удастся… Только бы получилось! Только бы она была дома и согласилась его принять. Во сколько можно позвонить? В восемь, в девять? Джереми с сожалением глянул на разбитый будильник, стыдясь собственной вспышки.

Или все же Навкина?

Решительно ничего близкого между ними не было: никакого семейного сходства, никакой общности манер или поведения. Джереми оставалось только удивляться, откуда взялась в Навкине эта холодная аристократичность, если судить по его сестре. Невысокая расплывшаяся женщина с круглым, чисто славянским лицом, курносым носом уточкой и отросшими седыми корнями небрежно покрашенных волос была неизмеримо далека от «Ментала», мира науки и своего брата, похоже. Английским она не владела и едва не положила трубку, услышав иностранную речь, но, видимо, умоляющие интонации Джереми сделали свое дело: Куделькова позвала к телефону внучку. Через час Джереми сидел в небольшой, скромно обставленной гостиной, пил из вежливости паршивый растворимый кофе и понимал, что промахнулся. Рыженькая круглолицая девчушка — а вот она была похожа одновременно и на бабку, и на молодого Навкина — медленно переводила, старательно составляя предложения. Но рассказ Анны Кудельковой был также правилен и скучен, как школьный английский ее внучки. С академиком она общалась редко и формально: открытки на праздники, иногда звонки. Рано вышла замуж, на себе вытягивала быстро спившегося мужа, воспитывала сыновей, работая в заштатной библиотеке. Насколько понял Джереми, Навкин помогал сестре деньгами на крупные покупки и оплатил образование вот этой вот рыженькой. Дорогая частная школа с естественно-научным уклоном — что же, видимо, любовь к науке в семье передалась через поколение. Визиты? Нет, Виталий Михайлович был очень занят. Девочка заколебалась, выбирая слово, но, в конце концов, назвала академика не дедом, а полным именем, официально, насколько Джереми знал русский этикет обращений.

Сделав очередной глоток, Джереми деликатно отставил кофе, решив, что половина чашки — вполне достаточная дань гостеприимству.

— Госпожа Куделькова, скажите, пожалуйста, у вашего брата была…личная жизнь? Может быть, близкая женщина?

Дождавшись перевода, Куделькова покачала головой и что-то сказала.

— Нет, мистер Уолтер, — отозвалась девочка. — Бабушка говорит, что Виталий Михайлович был… как это… женат со своей работой.

Что ж, и эта ниточка оборвалась. Вот так — просто и бесповоротно. И на что он надеялся? Старушка что-то нудно и монотонно рассказывала про детство академика, первые спортивные успехи, рыженькая переводила, а Джереми никак не мог сосредоточиться. Дуэт женских голосов плыл в сознании, распадаясь на мешанину отдельных слов. Рабочий поселок… тренер в спортивной школе… конкурсы и состязания, кубки. Кажется, она говорила, что хранит его награды? Неважно. Все уже неважно. Резко заболела голова. Ничего удивительного: сколько дней он не высыпался как следует, работая на износ? Нервы, постоянный чай вместо нормальной еды, сидение перед монитором. А теперь вот еще этот отвратительный кофе. Джереми глубоко вздохнул, возвращаясь к реальности, старательно улыбнулся. Как же зовут девочку? Она представлялась… Но память отказала, как вдруг заклинившая счётная машина старых времён. Он поднялся, щелкнул кнопкой диктофона.

— Огромное спасибо, мисс. И передайте мою искреннюю благодарность вашей уважаемой бабушке.

Девочка серьезно кивнула. Повернулась к старушке и спросила что-то. Та снова поджала губы. Рыженькая — ну как же ее все-таки зовут? — повторила, настойчиво, едва ли не умоляюще. И Куделькова, сдаваясь, недовольно бросила пару слов, уже не глядя на ничего не понимающего Джереми. А ведь им теперь придется куда тяжелей. Цинично, но Навкин был не только любимым дедом, а ещё и хорошим подспорьем в жизни. Но вряд ли академик оставил значительное наследство. Трудоголик, фанатик науки, такие о деньгах не думают. Не в этом ли причина невольного раздражения его сестры? И… что там она говорит?

— Мистер Уолтер, — снова повторила девочка. — Вы меня слышите?

— Простите, — сконфуженно отозвался Джереми. — Я задумался.

— Вы не хотите посмотреть мою комнату? Там… есть дедушкины вещи…

Под недовольным взглядом хозяйки Джереми проследовал через гостиную и дальше, в маленькую, узкую, как пенал, комнату со светлыми обоями и единственным окном, выходящим на городскую панораму. Осмотрелся не без любопытства. Диван в тон обоям, письменный стол, горшок с каким-то цветком, лесенка книжных полок на стене. Здесь ещё берегли бумажные книги. На одной полке несколько тонких, в цветных глянцевых обложках — какая-то беллетристика. Остальные заняты толстыми томами, скучного вида брошюрами. Скромно пристроившийся в углу дивана розовый плюшевый заяц — единственное, что в комнате оказалось детского. Потрепанный, явно любимый. А в противоположном углу, возле окна…

Джереми стремительно шагнул к стене, с которой смотрели фотографии. Улыбающийся мальчишка в уже знакомом и памятном спортивном костюме. Вихрастый, светловолосый, конопатый. Навкин на беговой дорожке — сосредоточенный, готовящийся к старту. На финише — влажные волосы прилипли ко лбу, в глазах пьяное торжество победы. И рядом — уже пожилой мужчина в дорогом костюме, фотографии парадные, явно постановочные. Словно и не было нескольких десятилетий между Навкиным-бегуном и Навкиным-ученым. Как черта-пробел между двумя датами. Он не фотографировался? Не считал собственное тело, возвращаемое ему на краткий срок между переходами, своим? Глядя на улыбающегося мальчишку и старика с непроницаемым тяжелым взглядом, Джереми судорожно вздохнул. Проданная молодость, как в страшной сказке. Потраченная душа, бессмысленно потерянный кусок жизни. Или нет? Коварный византиец холодно смотрел на него, словно бросая вызов. Догадаешься, ну?

Заворожённый, Джереми потянулся за камерой. Щелкнул фотографии по отдельности и несколько крупных планов. Перешел к полочке рядом со снимками. Несколько затертых тетрадок, четыре тускло блестящих кубка, висящая на ленточке серебряная (и серебряная, похоже, только по названию, учитывая следы ржавчины по ободку) медаль. Газетные вырезки. Научные журналы: русские и международные. Общий план комнаты. Замершая рыжеволосая девочка с тоскливым взглядом и упрямо, по-семейному, сжатыми губами. Господи, да она здесь целый музей собрала! Мемориал… В голову лезло профессиональное, что получится замечательный сюжет: читатели любят сентиментальные моменты, а симпатичная внучка знаменитого академика, свято чтущая память своего великого деда — о, это же просто находка! Он продолжал щелкать, фотографируя каждую мелочь: в лабораториях техотдела из его грамотных, но простеньких снимков сделают настоящую конфетку! И остановился, зацепившись за смутную мысль, пробившуюся и через головную боль, тупо и нагло бьющую в виски, и через азарт работы. Очередной снимок. Навкин, молодой, но не в спортивном костюме и не на стадионе. Выгоревшая майка, стебель колоска в зубах… Сидя на пеньке, он поднял голову от толстой тетради на коленях, растерянно глядя в объектив. Явно не ожидая, что его снимают. Снимок был удачен так, как бывают редкостно удачны совершенно не профессиональные фотографии, случайно заглядывающие в самую суть человека. Теперь Джереми ясно видел сходство. И с Анной Кудельковой, не сберегшей в себе огонь, что до последних дней горел в ее брате, и с рыжей Наташей — имя вернулось легко, словно он и не забывал его никогда, и с тем, кто держал на столе бюстик Цезаря, имея полное право повторить его слова про жребий и Рубикон. Будущий академик, мальчишка, бегун — писатель? Догадка пришла резко и ясно, утверждая, что нельзя ошибиться, глядя в сосредоточенный и одновременно затуманенный взгляд. Что, Джереми никогда не видел пишущих людей? Не случайные заметки или расчеты, а свое, сокровенное.

Замерев, как собака в охотничьей стойке, Джереми разлепил пересохшие губы:

— Скажите, Наташа, ваш дед писал не только научные работы? Он вел дневник?

— Да, — подтвердила рыженькая, ничуть не удивившись вопросу. — Виталий Михайлович всегда делал записи. Бабушка рассказывала, что он еще в школе записывал все в дневник. Он и меня потом учил. Говорил, что ученому нужно понимать себя.

— А эти дневники? — жадно спросил Джереми, не представляя, что делать, если ему откажут. И ведь наверняка откажут! Семейная ценность, реликвия, а то и хранилище интимных секретов.

Однако Наташа покачала головой не столько отрицательно, сколько грустно.

— Они не сохранились. Я… сама искала. Там, на полке, тетради. Но в них только расписание тренировок, записи о соревнованиях. А дневников нет. Мне… очень жаль, мистер Уолтер.

— Мне тоже, — тихо произнес Джереми. — Очень жаль, Наташа…

Он смотрел на девочку, на маячащую из-за ее спины старушку с неодобрительно поджатыми губами, а перед глазами стояло лицо молодого Навкина с фотографии, и в его глазах Джереми мерещилось разочарование.

— Большое спасибо. Я обязательно пришлю вам номер газеты со статьей.

— Мне будет очень приятно, — отозвалась рыженькая. И, поколебавшись, добавила: — Я собрала все статьи про дедушку, которые вышли… сейчас. Все, которые смогла найти. И ваши тоже. Вы… очень хорошо пишете, мистер Уолтер. Спасибо.

Джереми едва не покраснел, подумав, сколько намеков и откровенно жареных фактов рассыпал в своих текстах. Господи, но разве он думал, что его будет читать семья академика? Эта девочка с наивным и вместе с тем взрослым взглядом? А Анна? Она не владеет английским, но если читала перевод… Нет, ничего откровенно порочащего там нет, разумеется, и вообще весь пафос направлен против тех, кто использовал молодого Навкина в своих целях: Джереми аккуратно готовил почву для возможных разоблачений. Но женские тела, в которых приходилось бывать Навкину… Упоминания о том, какую жизнь вели «гости» в теле будущего академика. Не сказать, что стыдно, но как-то неловко и тяжело.

— Боюсь, это очень взрослое чтение, — виновато проговорил он. — Мне жаль, если я задел ваши чувства.

Тонкие рыжие косички энергично заплескались в воздухе.

— Нет, конечно. Я… наоборот… хотела благодарить. Вы написали про дедушку правду, мистер Уолтер. А правда не может обидеть. Сергей тоже говорит, что вы хорошо написали.

— Сергей? — уцепился Джереми за незнакомое имя.

— Дедушкин помогатель. Простите, помощник. Он… отдавал мне статьи, — чуть поколебавшись, призналась рыженькая и неуверенно оглянулась на хранящую неодобрительное молчание бабку. — Сергей мой друг. Бабушка его не любит. Но он… очень нам помог. Тогда, понимаете? И дедушка говорил, чтобы я к нему обращалась, если будет нужно…

Словно подтверждая, Навкина переспросила резко, недовольно, и Джереми уловил повторенное имя. Новый след? Голова болела уже невыносимо, он держался из последних сил. Помощник Сергей… Друг маленькой Наташи, но не друг семьи, похоже. Что ж, на месте академика Джереми тоже попросил бы кого-нибудь позаботиться о единственной внучке. Например, своего ученика. Джереми чувствовал, что упускает что-то важное, что-то, буквально крутящееся рядом. О чем еще можно попросить человека, которому доверяешь настолько, чтобы доверить ребенка? Да, определенно. Если и это пустышка — что ж, придется признать поражение.

Последний раз окинув взглядом Наташин музей, Джереми неловкими от боли и головокружения пальцами убрал камеру. Попрощался, насколько мог вежливо. Еще раз пообещал прислать статью. И едва не бегом вышел на улицу. Взятая напрокат машина, оставленная на парковке, неприятно нагрелась на солнце. Сев за руль, Джереми на максимум включил кондиционер и откинулся на сиденье, закрыв глаза и обессилено дожидаясь, пока в салоне станет прохладней. Тихое умиротворяющее гудение кондиционера, запах нагретой обивки, голоса, до сих пор звучащие в ушах, калейдоскоп фотографий… Что он делает в чужой стране, с чужими людьми? Разве здесь ему сейчас нужно быть? Морщась, Джереми открыл глаза, достал из бардачка сотовый. Когда уже пошел вызов, успел сообразить про разницу во времени и едва не нажал на кнопку сброса, но не успел.

— Привет, милый… — послышалось хрипловато-сонно, и Джереми, не в силах произнести ни слова, расплылся в дурацкой, виноватой, совершенно счастливой улыбке.

— Джем? Джем!

— Да, Элен, — сказал он в трубку, закрыв глаза. — Как ты, родная? Я тебя разбудил? Прости…

Она говорила что-то, но он, не разбирая слова, наслаждался звуком ее голоса, не вдумываясь в смысл, не в силах думать о чем-либо кроме того, что она есть. Далеко, не рядом, но если не смотреть, то можно представить, что они сидят в гостиной, Элен зачем-то мешает чай, в который никогда не кладет сахар, а ноги она поджала под себя и каштановые пряди закрывают с одной стороны лицо… Но какая же он свинья! Ей ведь нужно отдыхать…

— Прости, — повторил он. — Я только хотел сказать, что скоро возвращаюсь домой. Что тебе привезти?

— Домой? — переспросила она словно бы растерянно. — Ох, Джем, шоколад, конечно.

— Шоколад? Из Москвы?

— А… разве ты не в Швейцарии? Джем? Джем…

— Да, конечно, — мягко согласился он, чувствуя, как к глазам подступают злые слезы. Все эти дни… Все время, когда он разговаривал с ней, рассказывая, как выглядит Москва. Фотографии, снятые и отправленные по электронке… И она даже не помнит. Проклятье! За что? За что ей — умнице, талантливой — такое!

Джереми судорожно сжал сотовый. Ну уж нет, это уже было. Хватит. Дыши, Джем. Как на тренировке. Раз-два, раз-два, вот и все, молодец.

— Я скоро приеду, Элен, — повторил он. — Привезу кучу сувениров. И шоколад тоже… Я люблю тебя, слышишь? Очень люблю…

Потом он еще несколько минут сидел, до боли сжимая кулаки, пока не восстановил полностью дыхание. Плевать. На все плевать! Получится или нет, но он нужен Элен. Один Бог знает, каково ей там с нанятой сиделкой. Высококлассной сиделкой, да. Безупречно профессиональной и стерильной, как больничная палата из ночного кошмара. Он должен быть там. Но сначала… Сначала еще одна попытка, последняя. Все равно нужно занять чем-то время до самолета. Полистав записную книжку, он нашел контакт ассистента Навкина, с которым договаривался о злосчастном интервью в Ментале. Так и есть. Сергей Гардаришвили… Ох и фамилия! Как он только в прошлый раз ее выговорил? Память упорно не желала воспроизводить, как выглядит ассистент Навкина. А ведь это он встречал Джереми в Ментале. Какой-то совершенно блеклый молодой человек…

Набранный номер отозвался почти мгновенно.

— Мистер Гардаришвили? — начал Джереми, втайне гордясь, что сумел правильно произнести эту способную сломать язык фамилию.

— Мистер Уолтер, — спокойно ответили ему. — Здравствуйте, я ждал вашего звонка.

— Ждали, — тупо повторил Джереми.

— Виталий Михайлович предупреждал, что вы можете позвонить. И в таком случае я должен вам кое-что отдать. Завтра я улетаю в Чехию, на конгресс. Мы могли бы встретиться сегодня? Мистер Уолтер?

— Да, конечно! — выдохнул Джереми.

Бесстрастный голос в трубке подробно объяснял, как добраться до кафе в центре города, а Джереми била дрожь. И только потом, спустя несколько минут после разговора, сидя с молчащим сотовым в руке и таращась на улицу перед собой, Джереми вяло подумал, что просто замерз. Кондиционер… Не хватало еще подцепить простуду! Не сейчас, когда ему нужно быть здоровым за двоих.

Ассистент

Ожидая Гардари… как-там-его, безупречно вежливо позвонившего минут через двадцать и предупредившего, что застрял в пробке, Джереми выпил две чашки кофе. Настоящего, приготовленного ничуть не хуже, чем в Швейцарии или Италии. Но вкус растворимой кисловато-горькой гадости из квартиры Навкиных так и не желал уходить, обволакивая нёбо. Вкус поражения? Вкус тревоги, тоски? Джереми цедил душистую черную жидкость маленькими глоточками, бездумно ломал спички из маленькой фирменной коробочки рядом с пепельницей и ждал. Утром он так и не смог позавтракать, а в кафе вкусно пахло печеньем и апельсинами, так что желудок сводило от голода, но одна мысль о еде вызывала тошноту. Горка сломанных спичек на клетчатой скатерти, осадок на дне очередной чашки… И что теперь будет с Куто? Смертный приговор приведут в исполнение? Или все же новый перенос? По сути — одно и то же. В любом случае, Куто не позавидуешь. Пережить одну попытку и мучиться новым ожиданием смерти — какая мерзость! Да, он тот еще ублюдок, но это уж слишком. Перед глазами стоял наполненный безысходной тоской и страхом взгляд, которым мальчишка встретил журналистов. А ведь он, наверное, каждого вошедшего так встречает, — подумалось тянуще-беспомощно, словно Джереми и сам был в чем-то виноват. Откуда ему знать, когда войдет не врач или профессионально-равнодушный санитар, а палачи? Смертельная инъекция, лицемерно прикрытая витаминами или снотворным, белые халаты вокруг… Что было бы с Куто, получи он в подарок от судьбы ещё одну, последнюю возможность? Неужели можно пройти через такое и остаться наглым разгильдяем и эгоистом? Бессмысленный вопрос.

Третья чашка кофе… Джереми с мрачным удовольствием вспоминал чувство отключения от реальности, что дает алкоголь. Теперь он понимал. Невыносимый соблазн для того, кто хочет уйти, сбросить ответственность, забыться. Нет, это не для него. Да где же…?

— Мистер Уолтер?

У ассистента Навкина оказались крепкое рукопожатие, европейские манеры и спокойный невыразительный голос. Такой же невыразительный, как и весь облик: прямые русые волосы, равнодушный взгляд светло-серых глаз, тонкое умное лицо с плотно сжатыми узкими губами. Умеренно дорогой костюм, опрятная стрижка, безупречно подобранный галстук. Джереми разглядывал русского с жадным любопытством, что тот принимал с вежливым безразличием, словно понимая… А что он мог понимать? Что стал ключом к загадке, мучившей Джереми?

Словно отвечая на его мысли, Гардаришвили скупо и вежливо улыбнулся, присел за столик.

— Простите, что заставил ждать.

— Ничего страшного, — поспешно откликнулся Джереми, невольно подаваясь вперед. — Мистер… Гарда… ришвили, вы сказали, что академик говорил обо мне?

— Можно просто Сергей. Или Серж. У меня сложная фамилия, знаю — легко обронил русский. Метнул быстрый взгляд на изломанные спички, которые Джереми не успел убрать, махнул официанту. — Да, Виталий Михайлович полагал, что вы меня найдете. Узнавали в «Ментале»?

— Наташа подсказала.

— Умная девочка. Подает надежды.

Гардаришвили поднес ко рту чашку, пригубил и сразу поставил. Откинулся на спинку стула, посмотрел бесстрастно и слегка устало.

— Вы хотели о чем-то спросить меня, мистер Уолтер?

Время вдруг сжалось в одну немыслимо яркую точку, скрутилось вокруг них бешеной звенящей спиралью. Джереми нервно сглотнул, понимая, что ступает на хрупкий лед. Что оставил ему академик? Какие инструкции дал этому блеклому, холодному, умному человеку, так не похожему на самого Навкина? Если Джереми ошибется, задаст не тот вопрос — не встанет ли он, глядя безразлично, не уйдет ли? А вслед за страхом пришла злость: да в кого он превратился за эти недели? В издёрганного нытика, который боится поражения? Это он, Джереми, для кого интервью всегда было поединком — и чем азартнее, тем лучше? И прежде чем спокойствие в глазах ассистента Навкина сменилось разочарованием, Джереми глубоко вдохнул и улыбнулся ему с профессиональной искренностью.

— Зовите меня Джереми, если можно. Сергей, расскажите об исследованиях академика? Тех, что он проводил в последние годы?

Мгновение Гардаришвили медлил, глядя на Джереми. Затем скупая улыбка тронула узкие губы и скандинавский холод глаз неуловимо потеплел.

— Боюсь, Джереми, это совершенно преждевременно. Да, время… Виталий Михайлович опередил его. Исследования академика, основанные на собственном опыте, настолько уникальны, что ни повторить их, ни должным образом проанализировать попросту невозможно.

Он снова пригубил кофе, не прячась за чашкой и не лукавя, а подбирая нужные слова. И Джереми затаил дыхание в ожидании. А Гардаришвили медленно продолжил:

— Я, к сожалению, не уполномочен рассказывать вам, как и кому-либо, о сути его исследований. Могу лишь сказать, что они имеют все перспективы стать величайшим прорывом в экспериментальной психо-нейрофизиологии со времен открытия и разработки ментального переноса.

— Но академик не сможет завершить их, — отыграл Джереми ожидаемую от него реплику. И снова попал, потому что в улыбке русского проскользнуло тщательно сдерживаемое самодовольство.

— Он заложил основы. Разработал теорию, наметил пути решения. И воспитал сильную научную школу, способную достойно продолжить работу.

— Вы ведь были его ближайшим учеником, — тихо подсказал Джереми.

— Нет, — ровно ответил Гардаришвили и пояснил — Я им и остался. Обучение у настоящего гения не прерывается такой банальностью, как смерть. Простите за пафос, — тут же иронично добавил он, смягчая эффект.

— Значит ли это, — подхватил Джереми, принимая вызов, — что академик и сейчас продолжает руководить исследованиями?

Гардаришвили неожиданно смолк, глянув так, что у Джереми мороз по спине пробежал. Это что же ты такое ляпнул, Джем? Русский обиделся? Не похоже. Он как будто выжидает… Чего? Джереми молчал, не торопясь извиняться, лишь внимательно смотрел на собеседника. И тот отвел взгляд, вздохнул устало и снова посмотрел в глаза Джереми.

— Виталий Михайлович в вас не ошибся. Вы умеете задавать вопросы, Джереми. Я читал ваши статьи. Вы не просто искали сплетни и сенсации, но подошли довольно близко к тому, чтобы понять…

— Понять что? — пересохшими губами спросил Джереми.

— Суть, — без улыбки ответил русский. — Суть его последнего эксперимента, который не закончен и сейчас. Я бы даже сказал, который начался только сейчас.

— Значит, это не случайность? Неудача с переносом была спланирована?

Гардаришвили покачал головой, поднимаясь.

— Я и так сказал слишком много, Джереми. Академик просил передать вам кое-что.

На уютную клетчатую скатерть легло перо-запоминалка. Пластик корпуса совершенно истерся, в углу экранчика поблескивала трещина. Недорогая и, вдобавок, очень старая модель. Модель с фотографии — без сомнения!

— Это… — заворожённо проговорил Джереми.

— Это то, что поможет вам понять. И убедит не выносить эту историю на свет раньше времени.

— Вы мне настолько доверяете? — опомнился Джереми, стоило теплому пластику оказаться у него в пальцах. — Так, что позволяете решить самому?

— Виталий Михайлович не ошибался в людях, — скупо улыбнулся русский. — Да, вам придется решать самому. Нам всем приходится что-то решать, не так ли?

Повернувшись, он вышел из кафе, задержавшись на полминуты, чтобы расплатиться. Джереми, оглушенный, смотрел ему вслед, сжимая в пальцах перо, пока не испугался за его целость. Потом молча встал, машинально протянул кредитку услужливому официанту, так же машинально спустился по лестнице и вышел на улицу. Показалось, что жара спадает. Джереми взглянул на небо, где стремительно наливались темно-серым грозовые тучи. Подумал, что выиграл. Вот он — выигрыш, только руку протяни к приборной панели, на которой тускло мерцает старый пластик. Но у победы оказался вкус дешевого растворимого кофе: кисло-горький, вяжущий во рту. «Как медаль из фальшивого серебра, — вспомнил Джереми. — Но я ведь смогу решать сам? Я смогу. Лучший репортаж в моей карьере… Неизвестная еще сенсация, от которой аж зубы ломит, так не терпится взломать тайну…» Телефон, лежащий на той же панели, рядом с пером, зачирикал беззаботно, но Джереми протянул к нему руку, как к ядовитой змее. Посмотрел на экран, выдохнул, нахмурился. Рядом с сигналом вызова горело имя ванн Страабонена.

Новые лица в семье Джереми Уолтера

Отвести глаза от верхней губы, покрытой тонким чёрным пушком было невозможно, и Джереми смотрел на неё одну, лаская взглядом крохотную ложбинку под носом и сам нос, маленький и вздёрнутый, с круглыми широкими крыльями. Зачарованный он смотрел на кожу, словно бы не кожу вовсе, а мрамор — белую и совсем немного, едва заметно, прозрачную, каким бывает свечной воск, уже нагревшийся и подтаявший, освещённый будто изнутри горящим язычком пламени. Веки дрогнули, и она очнулась. Потянулась, сощурилась на свет, села на кровати.

— Джем! Ты что уставился? Доброе утро, — зевнула и завернулась в одеяло, как японка в своё кимоно.

— Доброе… — ответил он, едва не вздрогнув от её непривычно высокого, звонкого голоса.

Он плохо помнил последние дни и не хотел вспоминать. Зачем, если можно смотреть на её странное, угловатое лицо со слишком резко очерченной нижней челюстью и мощным лбом, крупными, водянистыми глазами, кудряшками волос и этим чёрным пушком на верней губе? Вся мирская суета может остановиться и подождать, как в сочельник Рождества, и память, и мысли, и люди, и обязательства уже неважны — как мелки и смешны они перед ликом смерти, такой же безделицей кажутся они перед самой жизнью, в её простых и белых одеждах греческой богини. В мягкой крахмально-белой пижаме и пелёнках одеяла.

— Джем, ты всё ещё тут? Ты дырку на мне просмотришь. Иди за соком, я хочу пить. Яблочный. Не сиди, неси жене сок.

Джереми рассеянно кивнул и не ответил.

— Джем?

— Ах, да! — он вскочил, накинул плащ, выбежал из палаты, соображая на ходу, где тут можно купить сок. У выхода из больницы натолкнулся на Страабонена, который шёл с небольшим букетиком чёрти-чего (тюльпаны-гиацинты-хризантемы — до них ли!) и маленькой коробкой конфет, перевязанной большой алой лентой с бантом — такие коробки любят дарить детям. Раскланялся со Страабоненом, радостно отвечая на его всегда немного испуганную и заискивающую улыбку. Джереми готов был расцеловать старика, но только обнял его слегка, боясь слишком помять худое, костлявое тело.

— Всё ли хорошо с мисс О’Нилл? Впрочем, можете не отвечать: я вижу, что всё хорошо. Ну, идите, идите, вам пора, — закончил он неожиданно и засеменил по больничному коридору.

Джереми шёл быстро, но бездумно, плохо понимая, где он. Глаза сами собой искали какую-нибудь лавчонку, где бы можно купить сок. Теперь, когда Элен не было рядом, память постепенно возвращалась к нему. Он с трудом вспоминал минувший день, бессонную ночь, когда ещё не был уверен, правильно ли прошёл перенос. Тогда он перечитывал дневники Навкина и говорил себе — вот видишь? — всё работает отлично, всё получится. Не может быть никакой ошибки. Величественная торжественность награждения Нобелевской почти исчезла из памяти, смятая надеждами, тревогами и бессонными ночами. Главное, они дали ей премию, а с нею — право на жизнь. Комитет объявил, что нобель не вручается посмертно, следовательно, академик Навкин не может оказаться в числе лауреатов. А если не Навкин, то Элен. Вот так просто. Но он запрещал себе надеяться, хотя оформлял все бумаги — огромный ворох бумаг, бесконечные доверенности, свидетельства и разрешения, согласия и отказы, которые смешались в совершенно неразборчивую последовательность юридического текста и плавали теперь в его голове чем-то вроде «прошу предоставить мне в силу отмеченных выше обстоятельств возможность, обоснованную вышеуказанными причинами, составить». Фразы эти всегда обрывались на середине, ровно в тот самый миг, когда Джереми начинало казаться, что в них есть смысл.

Он с трудом отбивался от журналистских атак, превращающих всю историю в скандал — неважно, всё неважно, если Элен жива. Как объяснить им, зачем он оформил попечительство над Жаном Луи, которого всего неделю назад уничтожил в своей статье? Слова о признательности к академику Навкину и памяти о нём, мало кого убеждали — не убедили бы и Джереми. Не убедили и Кита (Джереми ясно понимал это), но Кит сражался, как лев с шакалами, как волк с собаками, раскидывая накинувшихся искателей дешёвых сенсаций. Лучшего редактора Джереми не мог себе представить. Но возможно, он просто чуял очередной эксклюзив? Не сейчас — когда-нибудь… С Кита бы сталось.

А первыми в этой череде событий были дневники Навкина, которые обрушились на него лавиной, селем и смели, как маленький городок, приютившийся на склоне горы. Джереми пытался понять учёного, разобраться в его жизни, но статьи не клеились, получались неправдоподобными, неживыми, как гальванизированный монстр Франкенштейна, сшитый из кусков мёртых тел. Джереми чувствовал, что подводит Кита: да и подвёл, что уж там — после дневников Джереми наотрез отказался писать о Навкине… Но тогда напряжённо вслушивался в запись разговора, слушал ранние интервью академика, находил отзывы о нём, расспрашивал его лабарантов и аспирантов — бесполезно. Никто не помнил его другим, все рассказывали только о замкнутом старике с медленной речью, прекрасно ориентировавшемся в теории переноса — но и только. Невозможно было выяснить даже, над чем Навкин работал в последние годы. Результаты, за которые он удостоился премии, были получены около пятнадцати лет назад и представляли, по-видимому, узко-научный интерес.

А переданная Гардаришвили игрушка, перо-запоминалка, отказывалась включаться, и выключенный телефон Гардаришвили отзывался только гудками. Но Джереми вслушивался в интервью, пока не понял вдруг, что не понимает, что говорит академик. Он хорошо помнил этот час — было поздно, уже близилось утро, жёлтая лампа светила в стол, и отражённый свет всё равно бил в глаза, хрипящий голос Навкина с записи, который произносит… что-то на русском. В самом конце разговора, когда Джереми готов был убить его, но только расплакался.

Джереми не смог удержаться и тут же позвонил Бобу, который (долг неоплатен) безропотно дал себя разбудить и, прослушав запись четыре раза, выдал:

— Здесь что-то вроде «Перо откроется по слову ‘здравствуй’».

— Боб, старина, ты точно проснулся? Что за чушь ты несёшь? — спросил Джереми с замирающим сердцем.

— Перо, Джем, перо. Эта такая штука, которой пишут, представь себе. Оно запоминает твои каракули, и, конечно, его память запаролена. Ты что, никогда не видел этих игрушек?

— Видел, конечно, но… как-то не подумал.

— Очень зря, Джем. Теперь я могу идти спать? У меня ещё есть шанс поймать за хвост последний сон.

— Да, да… конечно. Боб, я тебе обязан! С меня виски.

— Ящик, — буркнула трубка и запиликала.

Джереми спешно достал перо, положил на ладонь, и старательно, как мог внятно сказал ему «Здравствуй!». Тогда перо зажужжало, выпятило свой маленький продолговатый экранчик и вскоре забегало по вырванному тетрадному листу, спешно выводя убористым почерком написанные строчки. Пришлось нанять переводчика, но как только Джереми получил первые листы, лавина обрушилась на него сходящими с горных вершин снегами.

И тогда он понял, что должен взять опеку над Жаном Луи.

XIV

Последняя запись

Мистер Волтер! Эту последнюю запись в моём дневнике я адресую вам, потому как уверен, что вы её прочтёте. Я пишу по-английски в надежде на честность переводчика, который не станет читать дальше, но просто передаст эти строки адресату с тем, чтобы не рушить три судьбы, счастье которых во многом зависит от содержания этих строк.

Мистер Волтер! Надеюсь теперь, когда мы с вами наедине, я могу говорить спокойно. Не ожидайте, впрочем, что я сумею полностью объяснить вам все причины своих действий и весь свой восторг, который переполняет меня при одной только мысли о предстоящем мне. Не ждите, потому что я дурно говорю по-английски и мне тяжело выражать свои мысли, которые и на родном моём языке с трудом нашли бы нужные слова.

Так что, мистер Волтер, я буду предельно краток. На следующий день после нашей с вами встречи я умру. Мистер Страабонен знает об этом, потому он без колебаний применил некоторые свои связи, чтобы именно моё имя было названо в числе лауреатов на закрытом заседании. Не бойтесь, мистер Волтер, я не займу законного места мисс О’Нилл на этом столь высоком пьедестале. Однако мне предстоит великая задача, поистине первопроходческая и необыкновенная. Эта задача не окончится с моей смертью, и выполнять её мне поможете вы.

Думаю, к тому времени, когда вы прочтёте эти строки, вы будете знать имя Жана Луи Куто, потому я не буду тратить лишних слов, стараясь объяснить вам, что за непростой, талантливый и испорченный это человек. Всю жизнь, мистер Волтер, я исправлял тела и давно понял, что я не могу ничего создать. Всё, что я умею, дорогой мой Джереми, это исправлять. Однако, я поставил себе задачу совершенно непосильную и невозможную, и только она одна давала мне сил разбираться в нейробиологии и химии, в физике и психологии. Я достиг определённых успехов и теперь могу с готовностью сделать долгожданный шаг. Мистер Волтер, на следующий день после нашей встречи моё сознание будет перемещено в черепную коробку месье Куто. Перемещено оно будет как прививка оспы — ослабленным и беспомощным, почти себя не сознающим. Значительная его часть распадётся и утратит целостность, но станет питательной почвой для мсье Куто, та же часть, что уцелеет, единственной целью своего существования будет видеть ту же работу, которую я привык делать всегда — она станет исправлять душу мсье Куто.

Очень просто, мистер Джереми, я стану постоянным слабым голосом, совестью Жана Луи Куто.

С надеждой на вашу поддержку, помощь и понимание, искренне ваш Виталька.

Content

Дана Арнаутова (Твиллайт)
совместно с Юхананом Магрибским
Культурный слой

Московское утро

НИК «Ментал»

Академик Навкин

Еще одно утро в Москве

I

II

III

IV

Стив Лисовски

V

VI

VII

VIII

IX

Жан-Луи Куто

Подонок будет жить

X

XI

XII

XIII

Анна Куделькова

Или все же Навкина?

Ассистент

Новые лица в семье Джереми Уолтера

XIV Последняя запись