Ануй Жан

Портки

Жан Ануй

Портки

La culotte de Jean Anouilh (1976)

Перевод с французского и адаптация Алексей Коновалов-Луваль ©

Фарс

Действующие лица:

Леон дё Сэн-Пе, академик (50 лет)

Лебеллюк, его друг (адвокат)

Тото, его сын (20 лет)

Ля Фисель[1], его прислуга

Ада, его жена (40–45 лет)

Мари-Кристина, его дочь (10 лет)

Бабушка

Флипот, его прислуга (жена Ля Фиселя)

Новая горничная

Председательша свободных женщин XVI[2] округа Парижа

Вторая заседательша

Третья заседательша

Действие будет иметь место во Франции в очень скором будущем.

Мрачные декорации составлены из поломанных предметов и рваных тряпок. Персонажи тоже одеты в тряпьё. Как хозяева, так и прислуга. В середине сцены установлен пыточный столб, к нему привязан мужчина лет пятидесяти, одетый в выцветший мундир члена Французской Академии. Это Леон.

Когда занавес поднимается, Леон спит.

Ведя за руку десятилетнюю внучку, через сцену идёт Бабушка. Все персонажи, включая девочку, носят приставные носы. Кто бы они ни были, они, по существу, клоуны.

Бабушка. Шевелись, Мари-Кристина, иначе в школу опоздаешь, директорша будет ругаться.

Мари-Кристина. Почему папа ещё привязан?

Бабушка. Это потому, что он сделал горничной ребёночка.

Мари-Кристина. И его больше не отвяжут?

Бабушка. Отвяжут. Время придёт статью писать, тогда и отвяжут. (Они выходят).

Со шваброй, тряпками и с пылесосом входят Флипот и Ля Фисель, прислуга. Они тоже одеты в балахоны, но их можно узнать по фартукам, которые на них повязаны. Ля Фисель ещё щеголяет в полосатом жилете комнатного лакея.

Флипот. Окаянный, каков ты есть! Пятерых-то наделал мне, ну! Будешь шляться по забегаловкам и анисовую свою насасывать тут!

Ля Фисель (уворачиваясь от ударов). Неправда! Только красненького рюмочку опрокинул с шофером! Мороз стоит, а он два часа ждёт по тротуару в минус пять на градуснике! Не мог же я бросить бедного негра на произвол судеб!

Флипот. Расист! Пьяница! Я тобой займусь, пройдусь по тебе, фаллократ проклятый, палкой! Шевелись, пошевеливайся! Напылесосишь всё, уберёшь дерьмо, не вздумай только беседовать со стариком. Мадам строго-настрого!

Она выходит. Ля Фисель начинает пылесосить. Наконец, вой пылесоса будит академика.

Леон (просыпаясь и зевая). Утро уже?

Ля Фисель. Не имея права вступать с вами, м'сье, в разговор…

Леон. Я не прошу тебя вступать с нами, скажи, утро уже или как?

Ля Фисель. Утро, м'сье. Но я ничего не говорил. Вы сами догадались.

Леон (после паузы, заискивающе). Думаешь, кофе принесут?

Ля Фисель. Возможно. Если других наказаний не последует, когда руку отвяжут, тогда, может быть. Я говорю, но, права разговаривать с вами не имея… так что уж вы, пожалуйста, сделайте так, будто я с вами не говорил.

Леон. Если жена твоя пойдёт, попроси, чтоб отвязала и левую… У меня затекло всё, ей-богу.

Ля Фисель. Как вам будет угодно, м'сье, но это рискованно. Она об хребет мне уже три швабры переломила. Выходит, что мы поголовно сластолюбивые поросята, расисты и фаллократы проклятые, так что рано или поздно приходится отвечать! Признайтесь, м'сье, вы ведь тоже таво… тоже далеко заехали, сделали ей младенца!

Леон. Но она такая была… нежная. Со мной уже долго так ласково никто не говорил. Она была… словно мамуля моя, ей-богу. Я о маме мечтаю уже пятьдесят лет.

Ля Фисель (рассудительно. Причина ли это, м'сье, чтобы делать прислугу матерью?

Леон (обеспокоенный). Ля Фисель, тебя воспитали до всеобщего обязательного образования! Ты ничего не слышал о психоанализе. Ты не понимаешь. Ты даже не знаешь, что такое влечение).

Ля Фисель. Но можно ли думать, м'сье, я тоже… во времена, когда это было позволено, я тоже шпикачил, как всякий из нас! Теперь же, молчок! Теперь такое обходится слишком!

Леон (мечтательно). И кожа на ляжках у неё тоже такая нежная… а у жены моей шершавая, как и душа.

Ля Фисель. Об этом давно нужно было подумать, м'сье, когда вы женились!

Леон. Тогда и у ней ляжки были, что надо. И душа, казалось, тоже была.

Ля Фисель. Всё, сударь, стирается, портится. (Он обнаруживает, что аппарат не работает.) Пылесос тоже дуба дал. Но если скажете, что я с вами вступал, м'сье, я тоже скажу, что вы лжёте. А поверят мне. Потому что я рабочий класс. А в эпоху великих перемен рабочий класс всегда прав.

Леон. С тех пор, как меня привязали, я больше ни о чём не имею представления. Революция совершилась, идёт?

Ля Фисель. Идёт. Всё идёт, как надо. А, по мне, как идёт, так и надо.

Леон. А газета? «Фигаро» ещё существует?

Ля Фисель. Ну, а как же? Вы же пишите туда каждый день. Газета, как и все остальные, она приспосабливается.

Леон. А тебе-то от революции, что?

Ля Фисель. Не знаю. Может, он ней говорить перестанут! Уже кое-что. Только, молчок! Скажете, что я говорил, я расскажу про ваши фаллократические выпады в Комитет Освобождённых Женщин Парижа.

Леон (огорчённо). И ты, мой старый приятель, это сделаешь?

Ля Фисель. Сделаю, что угодно, лишь бы ятра спасти. Позавчера оскопили ещё колбасника с улицы Успения Пресвятой Богоматери. Тот пошутил с клиенткой, подпустил старую, как стены Парижа шутку про колбасу. Женщина пожаловалась в Комитет, и вот тебе на… чик-чирик!

Леон (ностальгически. Много ль ты свои-то в дело пускаешь?

Ля Фисель. Если контрреволюция наступит раньше, чем я остарею окончательно, эти подвески ещё смогут мне послужить. (Он останавливается в ужасе.) Если вы скажете, что я сказал, я скажу, что это вы мне сказали! А поверят мне. Народ никогда не врёт. В эпоху великих перемен.

Он уходит. Оставшись один, академик шепчет, пытаясь размять затёкшие члены.

Леон. Двадцать два! Подумать только, как долго я колебался, прежде чем войти во Французскую Академию! В конце концов, мундир сыграл решительную роль. Только у нас он шит золотом! Но спать в нём, увы, неудобно… царапает, а потом чешется всё. Хоть бы оставили что ли шпагу, я б защитился? Но против семьи разве попрёшь? И так угрязнений совести хоть отбавляй. Поначалу в таком количестве их не наблюдалось. Но, как начались сеансы самокритики, эти самые угрызения раздобрели, как грызуны. А теперь уж вообще они, как шары в масле, жирные такие, мордатые… Странно, но я к ним привык. Они мне теперь даже нравятся. (Скромно, но с аппетитом.) Особенно одно угрызение…

В потрёпанном шёлковом платье входит Ада (фальшивый жемчуг; из мятой шляпки торчат перья). Впечатление, что женщина нарядилась на бал нищих.

Ада (заканчивая надевать дырявые перчатки). Как сегодня себя чувствуют твои угрызения совести?

Леон. Понятия не имею. Всё слишком затекло, муравьи в членах бегают. Ночь была длинной.

Ада. Не хнычь в жилетку. Ты знаешь, что пользы в этом никакой. Пятнадцать дней столба ты заслужил. Помнишь, за что?

Леон (покорно). Помню.

Ада. То-то! Когда вернусь, перескажешь в деталях. После парикмахерской я проведу с тобой сеанс самокритики. А сейчас я убегаю. Я уже опаздываю, ты ведь знаешь, как Сандро обидчив!

Леон (вздыхает). Сандре повезло!

Ада (останавливается в раздражении). Что?

Леон. Твоему парикмахеру… ему повезло, он может обижаться!

Ада. Сандро — гениален, он возвращает женщинам красоту. К тому же, он гомосексуалист. Не будешь же ты себя сравнивать…

Леон (жалобно). Нет, разумеется. Может, меня отвяжут? У меня всё затекло, муравьи, говорю, гложут и бегают…

Ада (выходя). Жди. Скоро тебе правую руку отвяжут, и ты сможешь написать статью в «Фигаро»).

Леон (смиренно). А левую?

Ада (энергично оборачиваясь). Размечтался, дружок! Забыл, что ты ручонками своими развязными наделал, поросёнок сластолюбивый!

Леон (побеждённый). Нет. Я не забыл.

Ада. Новый товарищ, поступивший к нам на службу, принесёт тебе ручку и блокнот, а также проследит за тобой, пока ты пишешь. Или ты хочешь диктовать? Она знает и стенографию.

Леон. Нет, при диктовке вдохновения не бывает. Так я хоть руку разомну.

Ада. Как тебе будет удобно! Я специально выбрала смазливую, чтобы ты мучился, поросёнок! Повторяй: «Я — сластолюбивый поросёнок!»

Леон (покорно). Я — сластолюбивый поросёнок.

Ада. Хорошо. По её поводу губу не раскатывай. Она — активный член Освободительного Движения Женщин. Запомни! Она слово в слово мне повторит всё, что ты скажешь. Я же тобой займусь по возвращении из парикмахерской. Надежды промыть тебе мозги, дружок, я не оставляю. И сделаю это хотя бы ради детей. Исполню долг супруги и матери. Теперь скажи… «Спасибо, Ада».

Леон (хмуро). Спасибо, Ада.

Ада. Так. Говоришь без души, но что возьмёшь с бездушного человека! До скорой встречи на сеансе самокритики! Готовься. Всё вспомни!

Леон (оставшись один, внезапно вскрикивает). Говнюки! (Осекается, смущённый.) Я не должен был говорить этого слова! Она наверняка полна добрых намерений… Эта женщина была мне верна двадцать лет, и друзья говорят, что она умна и хорошая. Может быть, только я этого не заметил. Двадцать лет невнимания, бывает же такое… Наверное, я и вправду свинья, каких свет не видывал! (Измученный, стонет.) Больше ничего не понимаю! (Внезапно кричит.) Виновен, ваша честь! Глянешь как окрест себя… думаю, в интересах каждого признать свою вину. (Опять кричит с пафосом.) Виновен, ваша честь! Я ей-таки сделал ребёнка. Это факт. (Добавляет с нежной улыбкой.)

Факт нежный, как кожа её ляжек. Она так ласково со мной разговаривала. (Потихонечку хнычет.) Мамуля моя! Где ты теперь есть? Прихлопнули, как в ловушке… (Опомнившись в ужасе.) Заткнись, несчастный! Ты, я знаю, на себя самого готов донести! Лучше готовься к сеансу, подкорми свои угрызения… кс-кс-кс-кс-кс, мои миленькие… пора кушать! Постараемся вспомнить всё, что я сделал дурного… Вперёд! Начал я с пятнадцати лет… впрочем, в двенадцать уже… Нет, до того было детство, невинность… Хотя в новом кодексе допускается. В двенадцать лет. Короче. Во-первых, сны. Преподобный Зигмунд, помолись за меня грешного!

Леон входит в религиозное созерцание.

Через короткое время появляется его сын, Тото.

Тото. Бать, дай лаковые, а… я сегодня гулять иду.

Леон. А я?

Тото. Не будь эгоистом! Ты привязан. Носков тебе будет достаточно. Какой срок дали?

Леон. Пятнадцать дней.

Тото. За горничную?

Леон. Ну.

Тото. Ты хоть раскаиваешься? Покайся, она страшней войны была! (Обиженный отец не отвечает.) Ну что тебе, бать, дай штиблеты! Прошу покорно, как выражались в прежние времена.

Леон (упрямо). Не дам. Туфли академические, форменные. У меня и так не много чего осталось. Жди моей смерти!

Тото. Не люблю повторять. Иначе я их у тебя силой возьму?

Леон. Посмеешь напасть на связанного человека?

Тото. Посмею.

Леон. Значит, у тебя чести нет!

Тото. Не, чести нету.

Леон (внезапно вскрикивает в язвительной ярости). Хорошо придумано! Так тебе и надо! Правильно!

Тото (который ничего не понимает). Чего хорошего? Для кого?

Леон. Для меня! Я страстно хотел сына и теперь, когда ты вырос, я могу тебе это сказать… я сделал тебя нарочно!

Тото. Эгоист! Я тебя ни о чём не просил.

Леон. У моего деда были только дочери, у отца тоже.

Тото. Хороша новость! Значит, он не твой отец?

Леон. Нет. Только мать видела лицо настоящего. Через девять месяцев я появился.

Тото. Тебе повезло!

Леон. Почему?

Тото. Поищи… и обрящешь!

Леон с раздражением). Дай мысль проследить! Французу со связанными руками говорить и так трудно! На чём мы остановились?

Тото. У твоего деда были только дочери, у твоего отца тоже. Что послужило поводом для моего удивления и падения духа.

Леон. Со стороны матери, то же самое. Дочери, дочери, дочери… У тебя тридцать тёть и семьдесят две кузины.

Тото. Настоящий дом терпимости! И, тем не менее, я тут. Объясни, время пришло.

Леон. Нужно заметить, что когда ты родился, я уже изменял твоей матери.

Тото. Нельзя открывать мне всего сразу, нахрапом! Я бунтарь, но, когда нужно судить других, я полон предрассудков. Не будешь же ты утверждать, что я не от моей собственной матери!

Леон. Не буду. В этом не может быть сомнений. Я видел, как ты появлялся. Тогда уже пошла мода приглашать отцов на мясокомбинат.

Тото. Значит, я не твой сын?

Леон. Это рабочая гипотеза. Однако твоя мать была мне безнадежно верна. Впрочем, не по совсем лестным для меня причинам. И у тебя, кстати, мой нос.

Тото (язвительно). Хочешь забрать его обратно?

Леон (грустно). Мерси. Моего мне достаточно. Что ж ты не спрашиваешь меня о причинах?

Тото. Смысл? Они вот-вот сами появятся. Чувствую, как ты горишь желанием высказаться. И, как обычно, наворотишь в три короба… я тебя знаю, по носу видно, шевелится…

Леон. И, тем не менее, это чистая правда! Я читал в научном журнале, что природа даёт наследника слабому. Мальчики родятся от изнурённых отцов.

Тото. И так как ты, несколько опрометчиво, мечтал о появлении сына, то стал морить себя голодом?

Леон. Нет. Несмотря на множество неприятностей в жизни, у меня всегда сохранялся прекрасный аппетит. Однажды, в целях противостоять твоей матери, которая зашла слишком далеко, я решил устроить голодовку протеста… однако мне удалось дотянуть только до третьего. Когда подали сыр[3], я не смог устоять! Но уже тогда, помимо, разумеется, мимолётных приключений, у меня имелись две постоянные любовницы. Я, дорогой мой, в своё время был атлетом… горничная…

Тото. Уже?

Леон. Конечно, другая! Рыжая такая была, красуля. Каждое утро она приносила мне завтрак. Я работал в башенке с рассвета, там был мой кабинет. Она туда поднималась. Я всегда много работал!

Тото. Ты уже готовился в академики, выскочка?

Леон. Да, но меня приняли только с третьего раза. Я также был любовником прелестной комедиантки. Не назову её имени из приличия, она стала известна.

Тото. Избавь, пожалуйста, от твоих скабрезных подробностей. Я, как ни как, твой сын!

Леон (вздыхает). Увы! Я был влюблён по уши! Если б ты увидел её теперь, то, конечно, засмеялся бы. Однако что поделаешь, малыш, прошлое! Я возился с ней все вечера напролёт, ты же знаешь, что это значит?

Тото. Короче! Цифры мне не нужны, они всегда врут.

Леон (мечтательно). И, тем не менее, какое славное было время! Теперь я могу в этом признаться, мой мальчик…

Тото (твёрдо). Нет, папа, ты не можешь мне ни в чём признаваться. И падение твоих показателей меня совершенно не интересует. Короче?

Леон. Короче, возвращаюсь я как-то домой из театра, утомлённый…

Тото. Театр — это опасно… можно войти в роль.

Леон (с плутовским видом). Нет, я предпринял все предосторожности. Было жарко, твоя мать спала на животе. Тогда она была ещё весьма аппетитна. Я был, дорогой мой, без сил… и даже не предполагал, что ещё способен на что бы то ни было. Однако, дорогой мой, однако!

Тото (бледный, безжалостно кричит, хватая отца за грудки). Однако я отказываюсь быть зачатым таким омерзительным образом, подлец!

Леон (гнусно смеясь). Что ты хочешь, мой мальчик, я поставил себя в ситуацию, предполагаемую наукой, я был без сил! Таким именно образом ты и родился — вопреки законам генетики.

Тото (вне себя, тряся отца). Развалина! Старпёр сраный! Выкладывай свои академические, со скрипом! (Он набрасывается на отца.) Пальцы на ногах расставлять бессмысленно — не удержишь! Ты так и остался слабаком, тряпка несчастная! К тому же ты дашь мне немедленно десять тысяч, у меня ни гроша!

Леон (стараясь сохранить достоинство). Невозможно! У меня руки связаны.

Тото. Вот именно. Я знаю, где ты бабки прячешь, жила консервативная, грязный фашист! Прошу покорно. Я возьму двадцать и оставлю тебе бумажку, чтобы ты покуражился, когда мама тебя отвяжет… если она тебя отвяжет! Вот видишь, не такой уж я и плохой, как рассказывают!

Леон (глядя на сына, который надел его лаковые туфли и положил в карман деньги, говорит с болью и слезами в голосе). Ты меня не любишь… малыш?

Тото (холодно глядя на него). Интересно, что ты чувствуешь, когда это говоришь?

Больше не взглянув на отца, Тото выходит. Оставшись один, Леон вздыхает.

Леон. Неизбежно, моя вина! Я не достаточно им занимался. Я должен был послужить ему примером. Но, каким примером? (Он опять зовёт, как котят.) Кс-кс-кс… кс-кс-кс… кс-кс-кс! Идите, мои зубастенькие! Идите мои угрызения! Вам есть, что погрызть! Не все сразу, обжоры эдакие, всем хватит! (Болезненно размышляет некоторое время, потом искренне, с рассудительностью.) И, тем не менее, в глубине души я был носителем нравственности! Достаточно почитать, что я написал. Перечитайте «Фигаро», мою хронику… откупорьте, наконец, шампанского бутылку. Я пачками получаю письма… из бретонской глубинки, Конталя, люди мне пишут толпами… «Продолжайте, м'сье! Вы ведёте праведную борьбу! Нужно, чтобы Франция осталась чистой… чтобы Франция осталась Францией!» Порнография, меркантильность, понимаешь, американизм и мрачное падение в пропасть… кто всегда с этим боролся? Одна даже написала… «Продолжайте, сударь, ваше перо разит, как копьё… станьте нашим Эс-Вэ Георгием, попирающим дракона!» Я всегда защищал семью, вот именно, интеграл морали, долг! В каждой строке (десять франков за строчку!), не опасаясь ударов! Имел неприятности с Министерством Абортов, которое выставило мою хронику травмирующей кандидаток на прерывание беременности. Правительство оказало давление на «Фигаро», требуя, чтобы моя компания прекратилась, ибо она пошатнула общественную мораль. Именно это мне, видимо, и стоило Нобелевской премии! (Восклицает.) Впрочем, я отказался бы от неё, как Сартр, но по противоположным причинам! Во всяком случае, если б и принял чек, то ни в коем случае не поехал бы лично в Стокгольм для его получения, отправил бы туда моего издателя. Мало кто из литераторов может так высоко нести голову, чьё прошлое было таким незапятнанным, как моё. Я был героем Сопротивления. Во время оккупации я работал под псевдонимом! Какие же претензии ко мне предъявляются? (Гордо кричит в пустой комнате.) Я требую, чтобы мне ответили! (По понятным причинам никто не отвечает; он усмехается.) Ваше молчание вопиет! Это признание! (Он улыбается с презрением.) Переспал с горничной? Вот моя социальная позиция! Если бы я был любовником какой-нибудь артистки, как все остальные, не сказали бы ничего. Нашли бы такое поведение вполне столичным.

Однако приблизиться к народу, и иначе, чем словом — ух-ля! Не правда ли? Ух-ля! (Ядовито.) Я пишу для консервативной газеты, но в глубине души я человек, скорее, левого толка. Именно это обстоятельство левые мне и не могут простить! Нет больших реакционеров, чем все эти левые!

Входит новая горничная, с блокнотом и ручкой, бойкая деревенская девка, которую можно назвать смазливой.

Новая горничная. Я новая прислуга. Пришла отвязать вам руку, чтобы вы смогли написать вашу статью.

Леон (всё ещё в порыве негодования). Спасибо, дитя моё. Они увидят, из чего я сделан! Всё, как на духу, выскажу!

Новая горничная (отвязывает ему правую руку и протягивает ручку). Вот. Я вам и колпачок отвинчу…

Леон (вдруг смотрит на неё и восклицает от радости). Какое прелестное выражение! Нет, сударыня, свинчивать преждевременно. (Он неловко трясёт затёкшей рукой.) Не знаю, смогу ли я писать сразу. Рука затекла, понятное дело. Не могли бы вы отвязать мне и левую, чтобы я смог потереть ей правую руку?

Новая горничная (твёрдо). Нет. Это запрещено. Мадам приказала отвязать только одну руку.

Леон. Тогда вы, может быть, потрёте её сами, я решительно не в состоянии держать ручку в руке.

Новая горничная (потирая ему руку). С удовольствием. Так?

Леон. Благодарю вас, дитя моё. У вас есть сердце. Такое сейчас встречается крайне редко. Эмансипация отворила женщине дорогу к чувственным проявлениям, но, кажется, затворила её с другой стороны. (Она крепко трёт ему руку, он гримасничает.) Ай! Нужно, чтобы кровь возвратилась, и всё. Лучше просто её подержите, так будет нежнее.

Новая горничная. У меня самой руки ледяные. Я только что шерстяные вещи стирала, а мадам приказывала сделать это в холодной воде.

Леон. И, тем не менее, мне необходимо разогреть руку, иначе я не смогу. На мой труд все живут в этом доме. Нет статьи, и обеда не будет. Они прекрасно знают об этом, стервы, поэтому и отвязывают мне каждое утро орудие труда!

Новая горничная. Что же вы такое наделали, чтобы вас приговорили к столбу?

Леон (пожимая плечами). Ничего. Ровно ничего, чепуху какую-то. Знаете, чем величавей эпоха, тем мелочней суд. Чуть только от линии отклонился, тут же и получил по рукам! У вас, и, правда, дитя моё, руки ледяные! Зато, видимо, сердечко горячее… (С невинным видом.) Между ног-то, конечно, и просить не стоит, но, может, положите её себе под руку? Подмышка — самое тёплое место на теле. В том случае, когда центральную температуру мерить нельзя, градусник подмышку кладут.

Новая горничная (ласково кладя руку академика себе подмышку). С удовольствием, если вам от этого лучше будет. Так?

Леон. Да-да, вот так!

Короткое молчания наводит между ними нечто интимное.

Новая горничная (спрашивает). Ну что? Проходит?

Леон (проникновенно). Сейчас пройдёт. Кровь — любопытная штука. Она отходит, а потом возвращается. Иной раз — разом! Такое ощущение, почти болезненное, но вместе с тем дивное. (Ласково.) Как будто бы муравьи побежали…

Новая горничная (спокойно). Муравьи? Действительно, интересно… только не нужно трогать мне грудь.

Леон (удивлённо). Что? Я двинул пальцем?

Новая горничная. Двинули.

Леон. Это муравьи виноваты. Я даже не отдал себе в этом отчёт. Прошу прощения, сударыня, за недостойное поведение моей несчастной руки.

Новая горничная (в тайне польщённая). Ах, ничего страшного. А вы хорошо говорите.

Леон (скромно). Это моя профессия!

Новая горничная. Чтобы писать, наверное, нужно быть очень образованным!

Леон. Да, очень. Очень!

Новая горничная. Я бы тоже образовалась. В наше время без культуры шагу ступить нельзя. Я вот хотела стать воспитательницей детского сада, но провалила экзамены. По тригонометрии.

Леон (с некоторым всё же удивлением). Теперь, значит, чтобы стать воспитательницей детского сада, требуется тригонометрию сдавать?

Новая горничная. По коэффициенту 2. А философия идёт по коэффициенту 4. Мне попался Кант. Отношения между категорическим императивом и свободной волей. Я вообще Канта не эта… Но мне бы хотелось стать воспитательницей. Постараюсь на следующий год. Если мадам не будет слишком требовательна, я вечерами буду заниматься.

Леон. Может, я смогу вам помочь? Для меня, знаете, Кант, всё равно как школьный товарищ. А категорический императив, я, мне кажется, сам его выдумал.

Новая горничная (обворожённая. И вы для меня это сделаете?

Леон (просветлев). С радостью, дитя моё!

Новая горничная. Какой вы добрый!

Леон (искренне). Да. Здесь все сомневаются, но, в сущности, я неплохой человек. Только нужно мне отвязать левую руку. Одной рукой объяснять неудобно. И говорить вам об этом всем остальным не обязательно, пусть это останется между нами.

Новая горничная (замыкаясь). Нет, этого я не могу, правда. В Комитете Освобождённых Женщин XVI округа мне сказали, что я должна подчиняться только мадам. Теперь это так. Общество развивается. Ну, как теперь, лучше? Сможете написать статью?

Леон. Да. У меня такое впечатление, что теперь лучше.

Новая горничная (ласково). Вы опять дотронулись до моей груди!

Леон. Нужно же было, чтобы я пошевелил пальцами. Я сделал вам больно?

Новая горничная (освобождаясь). Нет. Но мадам меня предупредила. Она мне сказала, что вы старый сластолюбивый поросёнок.

Леон (огорчаясь). Как это вульгарно! Похож ли я на старого поросёнка?

Новая горничная (ласково). На старого, похожи. Но поросёнок ли вы, я пока что не знаю. Впрочем, мне не потребуется много времени, чтобы это понять. Знаете, я рано начала, с дядей, в четырнадцать лет!

Леон (искренне восклицая). Вот старый сластолюбивый поросёнок!

Новая горничная (смеясь). Видите, когда речь идёт о других! (Он добавляет.) Дядя был симпатичный. В конце концов, это мой дядя, он родственник.

Леон (затронутый за живое). Родственник! Какой, впрочем, мерзавец! Дайте мне ручку! Я напишу статью в «Фигаро»). Так, что они на сей раз получат?

Новая горничная. Вам блокнот как держать, так?

Леон. Нет, у вас тоже всё затечёт к чёртовой матери. На спине лучше, как горбун с улицы Канкампуа. Повернитесь. Сгорбьтесь, нагорбите спину, вот так. Ещё! Поближе ко мне. Ближе! Так хорошо. Вы мне послужите, в некотором роде, пюпитром.

Новая горничная (поддаваясь на игру, как послушная девочка). Смешно! Это кто же такой, горбун с улицы Канкампуа?

Леон (с норовом трясет ручку). На улице Канкампуа когда-то находилась Парижская Биржа. Все операции совершались, разумеется, стоя, прямо на мостовой. А как подписать договор о купле-продаже, бумагу-то нужно устроить, что-нибудь подложить? Вот одному горбуну и пришла в голову полезная мысль предложить для этого дела свою, как бы сказать, на спине выпуклость. К тому же, говорят, это приносит счастье. Короче, так горбун с улицы Канкампуа сколотил себе целое состояние!

Новая горничная (в восхищении). Какой вы всё-таки образованный! С вашими-то знаниями вы бы тоже могли деньги лопатой грести, участвуя в телевизионных играх!

Леон (с вдохновением пишет). Мог бы, дитя моё, мог бы. Но я всегда презирал деньги. Сотрудничая в «Фигаро», я предпочёл посвятить мою эрудицию почти безвозмездному просвещению трудовых масс. Газета, вы знаете, платит очень скверно!

Новая горничная (спрашивает после некоторой паузы). Вы думаете, что «Фигаро» читают трудовые массы? Это же буржуазный орган консервативного направления.

Леон (продолжая писать). У «Фигаро» шестьсот тысяч читателей. Все руководители предприятий. Вы, наверное, думаете, что директора не работают в поте лица? А, тем не менее, именно на них приходится большинство инфарктов. С какого количества человек начинается масса? Шестьсот тысяч, это ещё не масса, по-вашему? Рабочая масса!

Новая горничная. Ну, не знаю. Я не была знакома ни с один директором. Раньше я работала в детском доме… общалась, в основном, с сиротами.

Леон (продолжая писать с прежним вдохновением). Директора предприятий такие же люди, как и все! Среди них, кстати, много сирот!

Новая горничная (с жалостью). Бедные…

Леон (по-прежнему лихорадочно пишет). Сиротами они становятся довольно поздно, но это не менее грустно.

Новая горничная (ласково, после короткой паузы). Я чувствую, как вы быстро пишите. Мне почти щекотно! Я, конечно, не настоящий горбун, как господин Канкампуа, но всё-таки… вам подходит?

Леон (безобидно, продолжая писать). Придвиньтесь чуть ближе. Сюда. Вы — просто ангел! Если бы вы отвязали мне и левую руку, было бы ещё лучше, и для вас не так трудоёмко. Я бы вас поддержал…

Новая горничная (смеясь). За сиськи? Не глупо! Пока ваша правая рука занята, я знаю, что ничем не рискую. Вам нужно написать статью, а работа в эпоху перемен — дело святое. В новом обществе все должны работать!

Леон (лицемерно). Но я бы продолжал писать… (Цитирует.) Пусть левая рука не знает, что делает правая…

Внезапно входит Ада, чрезвычайно завитая.

Ада (кричит). Что я вижу! Что ты творишь?

Леон (после короткого ступора, чистосердечно). Пишу статью.

Ада. На спине у женщины? Встаньте немедленно, идиотка! Вы должны были рассказать мне всё, что м'сье вам сказал!

Новая горничная. Я собиралась всё рассказать мадам! М'сье мне объяснил про горбуна с улицы Канкампуа. Говорят, это такой был горбун при старом режиме, который жил на улице Канкампуа, так называлась эта улица, короче, он одалживал свой горб, чтобы играть на бирже…

Ада (прерывая её). Знаю! Я училась столько же, сколько и он, если не больше! У меня диплом по социологии, а не у него. Вы слишком наивны, бедная девочка! Вы не поняли, что под предлогом спины и, прибегая к историческим аллегориям, что само по себе является примером лицемерия, такие, как вы подставляют свои части тела и…

Леон (чистосердечно). Что ты такое говоришь?

Новая горничная (честно). Он ничего бы не смог, мадам! У него одна рука только была свободная, а пока другой он ручку держит…

Ада (вздыхая). Бедный ребёнок! Сразу видно, что вы не знаете мужчин!

Новая горничная (с обидой). Я знаю, мадам, немного, но всё-таки…

Ада (громогласно). А в голове? Были ли вы у него в голов!

Новая горничная (наивно). Нет, я была тут, на корточках…

Ада, безнадёжно. На корточках! Хочу верить, что вы поступали необдуманно. Оставьте нас!

Новая горничная. Слушаюсь, мадам. Но, пока в руке у него была ручка…

Она выходит полуобиженная. Ада поворачивается к Леону.

Ада (пламенно). Теперь мы вдвоём, дружок! (Она подбирает верёвку и угрожающе держит её в руке.) Статья закончена?

Леон (холодно). Ещё нет. Если ты хочешь отослать статью в таком виде, «Фигаро» её не примет, и плакала тогда построчная оплата!

Ада. Это бунт! Шантаж?

Леон (холодно). Это констатация факта.

Ада (внезапно угрожающим тоном). Ты думаешь, что живёшь ещё во времена мужской гегемонии? Если я подам жалобу в Комитет Освобождённых Женщин, будет уже не пятнадцать, дружок, а пятнадцать плюс восемь дней в ожидании суда?

Леон. Я ничего не сказал! Я сказал только, что не закончил статью.

Ада (привязывая его). После продолжишь. Во время сеанса самокритики ты должен быть связан, ты знаешь.

Леон. Кто сказал, что нельзя критиковать себя со свободными руками?

Ада. Инструкция!

Леон (ворчит в то время как она привязывает его к столбу). Во всём инструкции виноваты!

Ада (строго). Не горничных же винить? (Не отвечая, он опускает голову.) Видишь, что у тебя совесть не чиста, дружок. Ну что, всё вспомнил?

Леон (мямлит). Частично. Жизнь длинная, всего вспомнить нельзя!

Ада. Свинячества не забываются! Как со старыми-то приятелями по школе ли, по полку соберетесь после обеда, хоть тридцать лет спустя, всё мигом всплывёт! Я довольно наслушалась, пока вы там тешились с однокашниками в твоём кабинете, с сигарами да за коньяком!

Леон (подскакивая). Ты подслушивала под дверью?

Ада (ядовито). Это моя дверь, а ты — мой муж!

Леон. Только прислуга под дверьми стоит!

Ада (внезапно выпрямляясь, ядовито вопит). Именно! Именно была я твоей прислугой всю мою жизнь! Так что могу себе это позволить! Попробуй сказать, что я не прислуживала тебе двадцать лет, твоих детей подтирала да тарелки мыла, носки твои вонючие кипятила, трусы гнилые проветривала!

Леон (кричит). Ты лжёшь! Благодаря моей работе, тебя всегда люди обслуживали! У нас даже кухарка с камердинером жили!

Ада (усмехается). Жили! Двух недель не прожили! Пара на славу, честное слово! Кухарка, правда что, перл! Но сутенёр этот её эксплуатировал, а обязанностей своих ни ухом, ни рылом! Объявляет: «Мадам, кушать подано!» И, выйдя, за дверью, бывало, так ветры громогласно спустит, что хрусталь на столе верещит. Пренебрежение своё выказывал, бездельник! Нечего тебе сказать против этого!

Леон (холодно). Я ничего и не говорю. По этой причине они были уволены. Впрочем, Ада… это супружеская ссора или сеанс самокритики? Если ссора, то нам нужно, по меньшей мере, часа два времени, если тебя, конечно, не понесёт. А мне статью курьеру отдавать, он везёт её на велосипеде к полудню. Иначе денег на сегодня, как своих ушей…

Ада (с неожиданным спокойствием. Хорошо. Ты меня вывел из себя. Начнём. (Она садится, надевает учительские очки и берёт блокнот.) Что я тут вчера записала? Детство. На чём мы остановились? Ах, да. Девочка тринадцати лет… была старше тебя на два года… она завела тебя в уборную…

Леон (стараясь уменьшить значимость этого). Боф!

Ада (строго). Нет, не «боф»! Она портки тебе расстегнула, как ты вчера заявил… она ли, иль ты сам расстегнулся? Постарайся припомнить, это главное!

Леон. Она. Подтверждаю.

Ада (нейтрально). И тебе это доставило удовольствие?

Леон. Да.

Ада (подскочив, справляется в своих записках). Как это да? Ты же вчера говорил нет!

Леон. Вчера мои мозги не были достаточно промыты. Там оставалось немного угрязнения. Сегодня, к моему стыду, я должен признаться, что да, мне это понравилось.

Ада (многозначительно записывает). Так. Первый опыт я зачёркиваю. Пишу… удовольствие. Это она сделала первый жест? Ты уверен?

Леон. Это случилось задолго до противозачаточных таблеток и освобождённых женщин! Это была маленькая первооткрывательница! (Хнычет, смягчаясь.) Я сделал это впервые с пионэркой! По-моему, даже мило.

Ада (справляется в своём вопроснике). Ещё чего! Кто она была, социально?

Леон. Дочь батрака… он работал у деда.

Ада (с внезапной строгостью). И ты, конечно, ни минуту не думал, что твой мелкобуржуазный жест фаллократа и гегемона может поранить чистую душу дитя народа?

Леон (ошеломлённый, стонет). Я же говорю, что это она расстегнула мне пуговицы, и при этом была на два года старше меня!

Ада (размышляет с ледяным выражением лица). Нечисть! Повторяй за мной… «Я — буржуазная дрянь. Преследуя низменные желания и извращённые удовольствия, я запятнал невинное дитя народа, не заботясь об ужасной душевной травме, которая могла бы стать этому последствием, и, таким образом, навсегда скомпрометировал её будущее, обрекая на нищету и, может быть, тротуар».

Леон. Но, я тебе говорю, что это она расстег… (Под ледяным взглядом Ады он прерывается и покорно повторяет.) Я — буржуазная эта самая дрянь. В целях удовлетворения низменных и извращённых желаний испачкал ребёнка… (Он хочет ещё что-то сказать.) Она была на два года… (Он неслышно заканчивает фразу «…старше меня», затем продолжает, укрощённый.)…дитя невинного народа, не заботясь о серьёзном увечье, которое могло бы стать последствием, компрометируя её навсегда и обрекая на улицу… (Внезапно он кричит.) Чёрт побери! Ей это тоже доставило удовольствие! Даже больше, чем мне! Она вышла замуж в восемнадцать лет, родила семерых детей, теперь у них одиннадцать лавок в области. Ей муж глава Областного Совета. Она носит норковую шубу, стала настоящей госпожой, и они, кстати, с супругом купили местный замок, некогда принадлежавший сеньору края!

Ада (ледяным тоном констатирует). Бедняга! Ты глух ко всякой нравственности. Ты разочаруешь и блаженную. После обеда тебя освободят руку, и ты напишешь пятьдесят раз следующее: «Я — безнравственный и сластолюбивый поросёнок».

Леон (выходя из себя, кричит). Хрен вам! Не стану я раскаиваться! Ну, что ты будешь делать! Статьи в «Фигаро» сегодня тоже фиг! На тебе!

Ада. Что ты сказал?

Леон (сконфуженный). Я сказал: «На тебе!»

Ада. А до этого?

Леон (из недр трусости). Я забыл.

Не сказав ни слова, Ада выходит.

Чтобы закончить уборку, с тряпками и шваброй появляется Ля Фисель.

Леон (кричит ему). Ля Фисель, отвяжи меня! Я дам тебе сто тысяч франков, все мои сбережения, которые я утаил в треуголке… и мы оба сбежим отсюда к чёртовой матери!

Ля Фисель. Куда? Их комитеты разбросаны по всей Франции.

Леон. В Швейцарию. Это единственная страна, которая ещё противостоит. Там, представляешь, есть кантоны, где женщина ещё не имеет права голоса!

Ля Фисель. Нас поймают прежде, чем мы пересечём кордон. И даже если мы доберёмся туда невредимыми, нам нужна будет виза, чтобы выехать из страны.

Леон. Мы переползём границу на брюхе. Найди мою шпагу, в случае чего, защитимся.

Ля Фисель (трясёт головой). Это несерьёзно. Баба — всегда была бабой, но бабой и останется. К тому же дети, как всё бросишь! Как они будут жить, на что? Нет, я не могу, совесть не чиста будет, заест.

Леон (безнадежно кричит). Но, как же дошли мы до этого! Все мы!

Ля Фисель. Что вы хотите? Как ни крути, а мужчине свойственны поросячьи порывы. От сластолюбия, как говорится, не убежишь. Мы, видимо, правильно они говорят, злоупотребили…

Леон (мечтательно, гложимый сомнением). Думаешь?

Свет внезапно гаснет.

Когда сцена вновь освещается, академик по-прежнему привязан к столбу. Рядом стоит небольшой круглый столик. Ля Фисель помогает Леону есть, так как у того отвязана только правая рука.

Леон. Отрежь ещё мяса, но не слишком большой кусок… Как будто бы на обед нельзя было отвязать руки! В конце концов, это унизительно… кормят, как дитя малое! Отвяжи мне левую руку!

Ля Фисель (твёрдо). Нет. Приказ есть приказ. Упаси Бог обе сразу!

Леон (продолжая есть). Почему сегодня подали обедать так поздно? Я мучился голодом!

Ля Фисель. Мне приказали подавать только тогда, когда статья будет отправлена. Курьер с велосипедом ждал уже час. Если бы статьи не получилось, вас бы лишили обеда. Таков был приказ.

Леон. Почему опять шпинат? Я же не лошадь! Я не люблю шпинат!

Ля Фисель. Именно по этой причине. Мадам сказала Флипет, что нужно быть твёрдым. В вашем возрасте пора начинать есть всё подряд. (Не хочет разговаривать.) Ладно! Я не должен был с вами говорить. Я всегда подчинялся начальникам, чтобы меня оставили в покое. Сейчас мой начальник — мадам!

Леон. Но ты же мужчина, как и я!

Ля Фисель. Нет. Я на окладе, служу. Мои мысли о начальстве никого не касается. Начальник есть начальник, даже при социализме. Так что, если хотите оставаться начальниками, выкручивайтесь, как хотите, хоть из кожи вон. (Подносит к его рту ложку.) Желаете обмакнуть ещё хлебушка в соус? Обычно вам нравится…

Леон (с отвращением). У тебя руки грязные, как чёрт знает что такое!

Ля Фисель (с достоинством). Я в этом доме паркетом заведую, м'сье! Такова моя профессия. И руки мне мыть не обязательно. Это не моё дело!

Леон. Вот именно. Почему не прислали новенькую, чтобы меня покормить? Это же входит в её обязанности!

Ля Фисель (подмигивает). Вы прекрасно знаете, забавник, почему! (Заговорчески ему доверяется.) Между нами, м'сье, она имеет сложение… (Осекаясь, смотрит на академика.) Если вы скажете, что я вам это сказал, я скажу, что вы мне это сказали, ясно?

Леон. Ясно.

Ля Фисель (давая ему вилку). Всё, доедайте шпинат, пора убирать посуду. Хватит копаться!

Леон (отворачивается). Я не лошадь, я не люблю шпинат.

Ля Фисель. Через нелюблю! Мне приказали, чтобы тарелка была чистая. Я подчиняюсь начальникам. Ну-ка, за папу… за маму…

Леон (с отвращением). Трус! Мог бы выкинуть остатки в унитаз. Трус ты несчастный!

Ля Фисель (принуждая его есть, как младенца). Может, и трус, но я спасус! От немцев спасся, от голлистов при освобождении Парижа ушёл, а, если окончательно выяснится, что теперь к власти пришли коммунисты, то от коммуняков и подавно… Я вам только одну правду скажу и больше ничего говорить не буду. Только мелкая сошка живёт! Мелочь всегда из грязи выползет! (Он собирается унести поднос.)

Леон (кричит). Почему не принесли сладкого? Десерта, что… не было?

Ля Фисель. Был. Пенка шоколадная. Но вас лишили десерта.

Леон. Почему?

Ля Фисель. Не знаю. Кажется, потому, что вы не дописали статью вовремя… и сделали это намеренно.

Леон (кричит ему вслед). Ля Фисель!

Ля Фисель. Что? Не перебарщивайте, м'сье, нас могут услышать.

Леон. Тебя жена тоже пилит?

Ля Фисель. Знаете, у мелкой сошки всё всегда проще. Во-первых, Флипот на меня орала ещё в эпоху фаллократии, когда я, как говорится, был главный… но всегда меня и уваживала. А в постели вообще, ласки там, шуты-муры, она — шёлковая. Что ж вы хотите? Мы же им годимся кое на что! (Он опять замолкает, твердеет.) Если скажете, что я вам это сказал, я скажу, что это вы мне сказали. Понятно?

Леон (покорённый). Понятно.

Ля Фисель (опять становится примерным). М'сье ничего не желают?

Леон. Нет, благодарю. Суд сегодня?

Ля Фисель. В пятнадцать часов. Мадам Мария Абортова[1], председательша Комитета Освобождённых Женщин XVI округа Парижа будет лично участвовать. Тяжёлая артиллерия, короче!

Он идёт к выходу.

Леон (с плачевным достоинством). Ля Фисель?

Ля Фисель. Что?

Леон. Ты опять забыл привязать мне руку.

Ля Фисель (возвращаясь в ужасе и привязывая ему руку). Вот участь хренова! Как пить дать под трибунал бы пошёл! Спасибо, м'сье, что напомнили. Я ваш должник! (Он мямлит, привязывая его.) Вы неплохой человек, но, что вы хотите, мы — массы, мы обязаны подчиняться. Так было всегда, при всех режимах. И не с завтрашнего для это обстоятельство изменится. Я всего-навсего масса!

Ля Фисель выходит. Леон остаётся один.

Леон (констатирует). Народ не потерял своего здоровья. Но мне-то, какой от этого прок? В 1793 году они тоже, в большинстве своём, были роялистами, но это отнюдь не помешало Людовику XVI чихнуть в корзину. Загадочным в революциях является то, что никто не знает, как они начинаются. На этот раз, может, в 25-м году, когда мы позволили им волосы обрезать?

Входит Лебеллюк, крупный вальяжный мужчина, говорящий фальцетом.

Леон (в ярости кричит ему). Ты ещё, что здесь делаешь!

Лебеллюк (бодро). Хотел посмотреть вместе с тобой твоё дело. Я приставлен к твоей персоне обязательным бесплатным адвокатом, хороший мой. Ты забываешь, что я при суде служу… я изучал право, когда ты учился на Бульмише изящной словесности.

Леон. Вон отсюда! Я больше не хочу тебя видеть. Ты стал дерьмом!

Лебеллюк. Не будем терять драгоценное время на дискуссии. Знаешь ли, корешок, что твоё дело нехорошо?

Леон (вне себя). Я тебе не корешок! Хочешь, заделаю по мордасам?

Лебеллюк. Задача нелёгкая, у тебя руки привязаны.

Леон (рычит). Убирайся немедленно вон, подлец!

Лебеллюк (спокойно присаживается, разворачивает полотенце, в котором завёрнуто дело). Какой ты легкомысленный! Я тебе понадоблюсь. (Продолжает писклявым голосом.) Я знаю, что ты на меня в обиде потому, что я принял операцию. Во-первых, между нами говоря, терять мне было нечего… И затем, хороший мой, нужно определиться! Особенно, когда есть амбиции. В XVI веке, кастрация, например, была обычным явлением. Не счесть скопцов из Сикстинской капеллы, ставших кардиналами!

Леон (ворчит). Я тебе этого никогда не прощу!

Лебеллюк (запросто). Чего ты кипятишься, тестикулы-то были мои, а не общие! Чтобы правильно жить, необходимо принять новое общество.

Леон (рычит). Никогда!

Лебеллюк. Неисправимый пассеист! Ты никогда не освободишься от прошлого! Своими вправо-влево шатаниями и бесплодными обещаниями самец-гегемон попался на удочку традиционно обездоленной женщине, которая взялась избавиться от его вечного гнёта. Число женщин, как ты знаешь, превышает мужское население. Таким образом, в результате всеобщих выборов, мы оказались в меньшинстве, и, более того, в матриархате. Последние пять-шесть тысяч лет такого в наших краях не случалось. Так что, хоть что-нибудь новенькое! Дамы мгновенно заняли все ключевые точки. Но, так как после тысячелетий рабства им не хватало компетенции, а гомосексуалисты толпятся, главным образом, в артистических областях, они призвали волонтёров. Я был одним из первых, кто проголосовал за Петэна, принял немецкую оккупацию, один из первых я последовал за Шарлем дё Голлем… Быть в первых рядах стало у меня традицией, так что на операцию я тоже пошёл добровольно. Что поделаешь, хороший мой, за женщиной будущее! К тому же, при совершенстве современной анестезии, это всё равно, что зуб удалить. Зато потом… какое спокойствие! Кстати, в моей чувствительной природе, всегда присутствовало нечто женское, теперь я чувствую, как это нечто цветёт!

Леон (опять ворчит). Пуля ты холостая!

Лебеллюк (улыбаясь). Да, но вместе с тем я и старшина присяжных заседателей. Пожертвовав моими брелоками, и в память о наших студенческих безобразиях я, хороший мой, быть может, спасу тебя от такой участи! (С печальным видом.) Однако ты выбрал для проживания не самый лучший район. Если бы ты обретался на Менильмонтане, у площади Бастилии… или в другом-каком рабочем квартале… Благодаря остаткам их здравого смысла, у судей иной раз удаётся выторговать смягчающие обстоятельства… Но в шикарном Пасси, рядом с Комитетом Освобождённых Женщин во главе с Марией Абортовой… это, признаться, самое худшее, что только можно предположить. Тут самый высокий в Париже процент левых интеллектуалов на квадратный метр.

Леон (орёт вне себя). Накласть мне на твоих интеллектуалов!

Лебеллюк (в ужасе). Не так громко! Какай на них потихонечку, как и все остальные. Иначе они обосрут тебя так… ты знаком с новым уголовным кодексом?

Леон. Ещё чего!

Лебеллюк. А я его вызубрил, это моя профессия. Мы подпадаем под статью 122-ю, хороший мой! Хочешь, прочту? (Он достаёт из полотенца кодекс и читает фальцетом.) «Подлежит высшей мере… ты знаешь, что под этим подразумевается? Чик-чирик без выходного пособия… а также штрафу в размере от 2-х до 6-ти тысяч новых франков… вот… все лица мужского пола, применившие физическую силу или таковую в форме красноречия, или же лживые обещания, либо, пользуясь мимолётным смятением жертвы, которое могло показаться лицу мужского пола согласием… замечаешь ловушку! Короче… в целях склонить лицо женского пола младше 25-ти лет). И ещё… В случаях, когда лицо мужского пола на момент совершения вышеуказанного уже было связано браком, данное лицо подлежит высшей мере (чик-чирик!) и штрафом в размере от 4-х до 12-ти тысяч новых франков. Если же лицо женского пола на момент совершения вышеуказанного было несовершеннолетним, или в обоих случая, если оно находилась на службе у вышеупомятого.»

Леон. Вышеупомянутый, это кто?

Лебеллюк. В данном случае, ты. Она была несовершеннолетняя?

Леон. Нет.

Лебеллюк. Но она была у тебя на службе?

Леон. Нет. Она была службе у моей жены. Я больше не считаюсь главой семьи.

Лебеллюк. Словесная уловка или крючкотворство, хороший мой!

Леон (просветлев). Нет! Листай, листай! В преамбуле утверждения матриархата… статья 7-я или 9-я.

Лебеллюк (поражённый). Вот, бляха! Может, ты и прав… (Ищёт.) Статья 9-я. «…всякая власть и авторитет, любая собственность исходят из чрева… будут исключены из наследования все за исключением лица мужского пола…» Нет, это не то!

Леон. Ищи дальше! Где-то там! Статья 11-я или 13-я.

Лебеллюк. Подожди… Подожди… Вижу, куда ты клонишь. Может, и есть основания для защиты. Стать 13-я: «Всякая прислуга обоих полов, находящаяся на службе при предприятии или в пользу частных лиц… ни в коем случае лицо мужского пола не имеет права распоряжения по своей собственной инициативе…»

Леон (с триумфом). Следовательно, она не была у меня на службе!

Лебеллюк (в недоумении). Ну. Но ты, тем не менее, её обрюхатил!

Леон (ёрничая). Никто не давал ей приказания делать детей! Я ограничился любезностями. И был не один. Она меня, кажется, любила.

Лебеллюк. Слишком легко! (Листает кодекс.) Статья 207-я. «Согласие девушки или женщины не может быть приведено лицом мужского пола, взятого на месте преступления, в качестве оправдания, даже в случае формального признания этого его партнёршей». (Восклицает.) Серпом по яйцам, нет? (Клоуничает с писклявым хихиканьем.) Буквально!

Леон. Каплун! Жаждешь, чтобы я пристал к вашей Сикстинскому капелле, нет так ли?

Лебеллюк (с достоинством). Не будемте путать мух с котлетами. Я пожертвовал собой из идеалистических соображений… или амбиции, как угодно, но моя роль избавить тебя от этого! Обязанности и права на защиту, учти, всегда были священными. Мы всё-таки остались великой либеральной демократией, и наши новые ответственные лица заявляют об этом по телевидению каждый день. Только между реальностью и тем, что говорят по телевизору всегда, как известно, было хиатус, зияние… ничего нового я этим не открываю. Хочешь моё мнение? Единственный человек, который может тебя спасти, это Ада. У вас ещё сохранились интимные отношения?

Леон (мрачно). Крайне редко.

Лебеллюк. И как оно?

Леон (вне себя). Тебя это, засранец, касается?

Лебеллюк. Чтобы обеспечить твою защиту, да. Будем откровенны. Входит ли в личные интересы Ады, чтобы ты сохранил… телесную целостность? У неё есть любовники?

Леон. Не думаю. Это холодная женщина.

Лебеллюк. Надо, хороший мой, её разогреть! В этом твоё спасение.

Леон. Невозможно! И времени нет. Через два часа суд.

Лебеллюк. За два часа оккупировали Францию!

Леон (мрачно). Вот именно, только не это. Это выше человеческих сил. Во всяком случае, моих. С ней, с давнего времени. Бабы могут поставить нас на колени, но поставить член — дело особенное. Во всяком случае, когда они встают на колени, у них это получается лучше.

Лебеллюк (прерывает его в ужасе). Никаких таких слов! Ты знаешь, что это тоже наказуемо. Статьи 317-я, параграф 12-ть. (Читает.) «Всякое непристойное или скабрезное выражение, либо иное слово, принижающее или же просто обозначающее всю или только часть женской анатомии, равно мужских половых органов, а также половой акт или женщину в целом, подлежит наказанию…» etc., etc.

Леон. Куда же это нас приведёт, чёрт бы их побрал!

Лебеллюк. Они хотят, Леон, чтобы их уважали. Говорят, что их мяли тысячелетиями. Теперь они взяли власть и требуют. Се человек! Это диктатура, хороший мой… требовательная, щепетильная… господство самых униженных и оскорбленных! А, когда бывший раб становятся господином… поверь мне…

Леон (после паузы, без настроения). Есть ли смысл отрицать?

Лебеллюк. Не думаю. Ребёнок родился, они заставили её признать, что отец ты. У них эффективные методы. Особая Женская Бригада умеет заставлять признаться, в чём угодно.

Леон. Как же ты рассчитываешь строить защиту?

Лебеллюк. Насилие!

Леон. Сказано тебе, что она была согласна. Кстати, я вообще не вижу, в чём именно…

Лебеллюк. Именно в этом. Насилие с её стороны. В своём кодексе они предвидели всё, но этого не учли. Женщина тебя изнасиловала. У неё были соучастники… их лица вылетели у тебя из головы… понятное дело — шок, который ты пережил! Тебя опрокинули, привязали… несмотря на уговоры и крики… данное лицо женского пола бросилось на тебя в диком порыве. Новое общество защищает только слабых. Я построю мою защиту на определении слабых сторон.

Леон (ошеломлённо). Лебеллюк, когда тебя чикчирикнули?

Лебеллюк. Десять лет назад… почему?

Леон. Я вижу, что ты забыл, как это происходит? Пусть кому-то покажется оскорбительным, но мужчина может изнасиловать женщину… а женщина, увы, сделать такого не в состоянии. Ей обязательно нужно содействие мужчины. Во всяком случае, если пользоваться естественными, как бы сказать, путями. Хочешь, я тебе нарисую? Теперь это проходят в четвёртом классе…

Лебеллюк (в недоумении). Разумеется, природоведение… (Приходит в себя.) Вот именно! Природе мы не указ! Тебя держат, ты умоляешь, повергнутый… твой взгляд блуждает в мольбе… нравственность твоя изо всех сил противится этому, но безжалостность данного лица женского пола, умелого и изращённого… оно и в глаза тебе даже не смотрит… (Встав, продолжает, как на суде.) Оно бросается, ваша честь, ни малейшей жалости не испытывая… ни каких бы то ни было колебаний… упомянутое лицо женского пола зверски бросается на моего подзащитного! Увы! Будучи не в силах совладать с могущественной природой, которая самодержавно властвует над вышеуказанными лицами… не помогают ни стоны, ни мольба о помиловании, ни преклонный возраст… Всё равно, она добивается, как бы сказать… не просите меня уточнять в сводах Суда, чего именно… от трепещущей жертвы!

Леон (с отвращением шепчет). Трепещущей… (Кричит ему в негодовании.) Гадина! Забирай свои сраные бумажки и уматывай к чёртовой матери! Если ты будешь защищать меня таким образом, я встану и выложу всю правду-матку!

Лебеллюк (обиженный, собирает бумаги). В мире абсурда правда ничего не стоит, а заплатить за неё можно дорогой ценой! Мужская гордость приведёт тебя к бахвальству, и это будет последний твой подвиг. До скорой встречи! Перед началом суда мне нужно увидеть ещё двух клиентов. Надеюсь, они будут благоразумней тебя.

Лебеллюк выходит. Оставшись один, Леон грустно соображает, потом пускается произносить неожиданно лирический монолог.

Леон. Иметь, иль не иметь? Вот в чём вопрос. Достойно ли смиряться под ударами судьбы, иль надо оказать сопротивленье, и в смертной схватке с целым морем бед покончить с ними? Умереть. Забыться и узнать, что этим обрываешь цепь сердечных мук и тысячи лишений, присущих телу. Это ли не цель желанная? В больницу лечь и спать… уснуть… и видеть сны? Отринутые чувства, старый хрыч, не смогут оградить от беспокойных снов, сферических видений медсестёр под белоснежным одеяньем, это ли ответ? Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства не был снят? Вот в чем разгадка. Вот что удлиняет несчастьям нашим жизнь настолько лет.

Решительным шагом входит строгая Ада.

Ада. Чем ты был занят?

Леон. Я думал.

Ада. Предпочитаю не спрашивать, о чём. Слишком хорошо устроился, милый друг! Ладно, скоро у нас появится детектор лжи. У меня есть двадцать минут перед приходом массажистки. Дочка до полудня в школе, так что я пришла немного промыть тебе мозги. Твой мозг издалека чувствуется, смердит, друг мой! На чём мы остановились? (Она надевает очки учительницы, берёт блокнот.) Ах да! Девочка тринадцати лет! Тебе хоть стыдно было с тех пор, как я тебя оставила?

Леон. Нет.

Ада (ожесточаясь). Значит, ты безнадёжен.

Леон (с влажными глазами). Я тебе скажу, Ада. Стыдно мне не было, но я много думал. Эти бесконтрольные движения, смятение, которое заставило меня отступиться так быстро… Без сомнения, я до сих пор виноват. Но теперь я могу объяснить. Наше подсознание, боже-мой, какая бездна! На какие тайные предчувствия способно оно! Та тринадцатилетняя девочка… я, было, забыл её лицо, но теперь черты его возвращаются… эта девочка была чем-то похожа на тебя…

Тронутая этим откровением, Ада смотрит на мужа.

Леон (озадаченный). Может быть, это слишком грубо…

Свет внезапно гаснет.

Когда свет опять зажигается, пыточного столба больше нет. На сцене установлен зал суда, импровизированный из мебели гостиной.

Леон, в мундире члена академии сидит на стуле посередине сцены. Поодаль, за маленьким столиком находится Лебеллюк в мантии адвоката, он просматривает папки с делами. За овальным столом в стиле Наполеон III-й сидит Мария Абортова и две её коллеги-заседательши. Всеми тремя элегантность отрицается начисто. Неопрятность сочетается с подозрительным вкусом и кокетливыми тюрбанами на головах. Они, по-видимому, более-менее реализовавшие свою половую направленность лесбиянки, представляют собой мужеподобных интеллектуальных работников. Эти роли могут исполняться трансвеститами.

Остальная аудитория состоит из прислуги, которая сидит на стульях поодаль. Нелепая скамейка перед судом служит трибуной для прослушивания участников.

Председательша. Подсудимый, встаньте. (Леон угрюмо встаёт.) Ваше имя Леон дё Сан-Пе, так ли это?

Леон. Так.

Председательша. Вы являетесь кавалером ордена Почётного Легиона, кавалером ордена Искусств и Изящной словесности. Вы, наконец, член Французской Академии. Ввиду этого Центральный Комитет Свободных Женщин XVI округа Парижа принял решение избавить вас от бесчестья предстать непосредственно перед народным Судом, который, в подобных случаях, является непререкаемым правилом. Так что ваш процесс проходит при закрытых дверях. Леон дё Сан-Пе, вы обвиняетесь в надругательстве над девушкой, которая состояла у вас на службе, Мари-Жозеф Паремпуир, (холостячка, двадцать трёх лет от роду), повлекшем за собой беременность вышеуказанного лица. Обвинение по составу преступления подлежит наказанию по статьям 122-й, 127-й, 417-й и 445-й нового уголовного кодекса, то есть приговаривается к высшей мере или лишению обвиняемого стати через операцию, а также тюремному заключению от 7 до 22 лет, и штрафу в размере от 4-х до 12-ти тысяч новых франков. В случае доказательства вины обвиняемого вышеупомянутые наказания могут присовокупляться одно другому. Хотите ли вы сказать вступительное слово?

Леон. Я отрицаю ваше судопроизводство!

Председательша (формально посоветовавшись с заседательшами). Ответ обвиняемого отводится судом как не предполагаемый данным законом. Можете садиться. Мы переходим к опросу свидетелей. (Видит, что Лебеллюк ерзает на стуле и поднимает руку.) Возражения, мэтр?

Лебеллюк (встав, говорит самым высоким голосом, каким только может). Мой подзащитный, госпожа председательша…

Председательша (доброжелательно). Говорите естественным голосом, мэтр.

Лебеллюк (сконфузившись. Это мой голос, ваша честь.

Леон (мрачно усмехнувшись, ворчит). Молодец, валух!

Председательша. Ну, что ж, мы вас слушаем.

Лебеллюк (самым высоким голосом, на который способен). Мой подзащитный, ваша честь, пользуется общеизвестным уважением, его звания и награды, его незапятнанная жизнь могли бы выступить единственным свидетелями…

Председательша (сухо). Мы ещё не дошли до свидетельских показаний. Вы приступите к защите позднее, мэтр. Будьте любезны, вернитесь на своё место и не берите слово только для того, чтобы ничего не сказать.

Лебеллюк (уничтоженный, тут же садится). Хорошо, ваша честь, я больше не буду.

Леон (бросает ему). Испугался, вол!

Ппредседательша (видя, что Ада встаёт). Вы хотите что-нибудь сказать перед началом прослушивания, мадам Сан-Пе?

Ада (с достоинством). Моя обязанность сообщить суду, ваша честь, что менее двух часов тому назад, в зверином припадке, который мне вовсе не свойственен, прошу Суд мне поверить, я не смогла спровоцировать моего мужа на то, чтобы он меня изнасильничал.

Реакция в зале. Леон стеснён.

Председательша (посоветовавшись с заседательшами). Суд идёт. Вызвать первого свидетеля.

Вторая заседательша ищет список, но не может его найти. Все три женщины принимаются нервно искать, вытряхивать всё из сумочек, переворачивают на столе папки. Тем временем между Лебеллюком и Леоном возникает тайный разговор.

Лебеллюк (тихо). Не вышло?

Леон (мрачно). Совершенно никак. Если б я знал! Вот тебе всегда, мерин, в голову лезли дурацкие фантазии!

Лебеллюк (зло хихикая). Во времена Бульмиша ты был с этой стороны убедительней.

Леон. Заткнись, боров! Ты вообще больше не понимаешь, о чём идёт речь. Возвращайся лучше в Сикстинскую капеллу!

Вторая заседательша (обнаружив страницу со списком свидетелей, которая попала к ней в корсаж). Гражданка Флипот Лё Публан, супруга Ля Фиселя, кухарка.

Подталкиваемый Ля Киселем, Флипот в ужасе выходит вперёд.

Председательша (мужеподобным голосом). Поклянитесь говорить правду, всю правду и ничего кроме правды. Поднимите правую руку и скажите: «Я клянусь».

Флипот (поднимая руку). Я клянусь.

Председательша. Вы состоите на службе у подсудимого в качестве домработницы?

Флипот (обеспокоенная). Да, господин председатель.

Председательша (поправляет (с ней это часто случается)). Госпожа. Нужно говорить, госпожа председательша или ваша честь.

Флипот (в ужасе). Да, господин председатель!

Председательша (посовещавшись с коллегами, пожимает плечами). Идём дальше. Расскажите суду, что вы видели.

Флипот. Я отправила горничную, прежнюю, которая эта самая, туда убираться, в спальную комнату к м'сье, как обычно. А на кухне, где я в это время имела место, обнаружила, что нет чеснока. В то время как я лично приступала к приготовлению телятины с морковью. Не знаю, господин председатель, заправляете ли вы телятину чесноком, а я кладу. Особенно с морковью. Но, впрочем, знаю, что такие попадаются, которые с этим не согласны.

Председательша. Переходите к фактам.

Флипот. Да, господин председатель. Я поднимаюсь, значит, чтобы сказать бывшей горничной, чтобы та сходила за чесноком к итальянцу, лавка у него в двух шагах, отворяю, значит, дверь в спальню… а он — сверху.

Председательша. Сверху чего?

Флипот. Он на ней, говорю, сверху, господин председатель.

Председательша. В каком виде?

Флипот. В своём академическом полном виде. Они всегда так одеваются, с утра. Говорят, что писать им так легче, в «Фигаро»).

Председательша. Ну и что же вы сделали?

Флипот. Я дверь обратно таво, думая о том, что это не моего ума дело. И сама пошла к итальянцу, господин председатель. За чесноком.

Лебеллюк (вставая). Могу я задать вопрос свидетелю, ваша честь?

Председательша. Прошу вас, мэтр.

Лебеллюк (обращаясь к Флипот). Кровать в упомянутой комнате была заправлена?

Флипот. Наполовину, м'сье Лебеллюк.

Лебеллюк. Называйте меня мэтр. Горничная, по вашему мнению, занималась тем, что её заправляла?

Флипот. Да, м'сье Лебеллюк.

Лебеллюк. Называйте меня мэтр. (Продолжает, обращаясь к суду.) Кровать в спальной моего подзащитного, если мне не изменяет память, не такая кровать, чтобы поставить её посередине комнаты. Это семейная реликвия, очень тяжёлая мебель, как говорят «уг'ольная», её трудно отодвинуть, чтобы обойти кругом. Так что с целью заправить край постели со стороны стены, человек, обременённый этой обязанностью, наклоняется над кроватью… (Нелепо изображает.)…естественным образом принимая позу, необходимую для работы. Позу, которая может быть расценена как вызов. Мне интересно, что об этом думает свидетель… вы и сами, должно быть, её заправляли?

Флипот. Заправляла ли я? А как же не заправляла! Нужно вообще на постель лечь, чтобы её заправить! А они и дожидаются именно этого!

Председательша. Что вы хотите этим сказать?

Флипот. Господин председатель, не мне говорить! Женщина сделала революцию, чтобы защититься, но она знает, что мужчина только об одном думает! Так что молодуха, когда её прижимают в позиции, начинает смеяться… это по-людски, что говорить, все мы человеки. А когда женщина засмеётся, им всё равно что половина дела в кармане лежит. И за этим последует одинаково. Я обо всех говорю, которые с юности поступают на службу, как я в моё время.

Председательша. Должны ли мы понять это таким образом, что вы сами лично пережили подобный опыт?

Флипот. М'сье, когда я вошла на службу, был ещё молодым человеком, а я не была замужем. Все мы, как говорится, человеки.

Председательша. В любом случае, эти факты имели место до настоящей юрисдикции, поэтому не могут быть приняты к сведению против обвиняемого. Благодарю вас, вы можете возвратиться на место. Мы, быть может, зададим вам ещё вопросы попозже. Суд удерживает из вашего показания только то, что вы засвидельствовали факт собственными глазами. Мэтр, у вас нет вопросов?

Лебеллюк. Один вопрос, если позволите, ваша честь. Свидетель, по её собственному лаконичному выражению, сказал: «Он — сверху». (Вкрадчиво.) Может быть, речь шла о том, что подзащитный был на кровати? Он — сверху. Если мне не изменяет память, спальная комната моего подзащитного — это просторное помещение. Свидетель, находившийся на пороге, был метрах в пяти, даже шести расстояния от происходящего… к тому же, свидетель тут же закрыл приоткрытую, было, дверь. Может ли свидетель клятвенно утверждать, что мы не просто-напросто помогали служанке заправлять постель, не занимаясь при этом другими делами?

Флипот (ошеломлённая, кричит). Но вас там в этот день не было, м'сье Лебеллюк. М'сье был один!

Лебеллюк (улыбаясь суду по поводу невежества свидетеля). Суд, полагаю, позволит мне продолжать. (Размахивая рукавами.) Узнаю, ваша честь, проявление глубокой гуманности моего подзащитного, опровергнуть которую, даю на отсечение голову…

Леон. Тебе ничего, каплун, больше сечь!

Лебеллюк.…голову, никакое свидетельство опровергнуть не сможет! (Поворачивается к Флипот, значимо.) Гражданка Флипот, положа руку на сердце, могли бы вы клятвенно утверждать, что мы скорее по доброте душевной помогали упомянутой особе заправлять кровать, которую вы сами признали весьма неудобной для заправки, нежели занимались чем бы то ни было ещё?

Флипот (смеясь здоровым смехом). Вы с ним ничем и не занималися, м'сье Лебеллюк!

Лебеллюк (гордо усаживаясь. Ах, называйте меня мэтр). Я это именно и хотел, что вы сказали, благодарю вас.

Флипот (продолжает, смеясь). Так он, хитрец, и принимался за дело! Сперва говорит: «Подождите, дитя моё, я вам сейчас помогу!» Чего тут расписывать! (Пятится под ледяными взглядами суда.) В конце концов, так было… (Цитирует.)…было в фаллократические времена, когда женское сознание не было ещё разбужено… (Осторожно добавляет.) Сегодня я ничего не говорю, я молчу… к тому же, я теперь не в таком возрасте.

Председательша (сухо). Хорошо. Садитесь.

Флипот возвращается на своё место. Ля Фисель набрасывается на неё, и между ними шёпотом начинается страшная ссора, которая, включая передышки и новые вспышки, продолжается долгое время и, наконец, доходит до пощёчин.

А суд тем временем идёт.

Председательша. Несмотря на чисто формальные обжекции со стороны защиты, материальность факта не нуждается в иных свидетельствах. В деле, кстати, имеются признания самой жертвы, а также выписка из свидетельства о рождении ребёнка, дата которой подтверждает вышеупомянутые факты. (Леону.) Признаёте ли вы себя отцом младенца?

Леон. Разумеется, если он мой. Я прошу только его увидеть. Я никогда не видел этого ребёнка. Меня лишили всего.

Председательша. Закон противится этому. (Она читает в кодексе.) Статья 702-я. «Виновные в нелегитимной связи должны быть разъединены, и все административные меры применены для того, чтобы они никогда не смогли разыскать друг друга»).

Леон. Она мне призналась, что беременна, но, что касается отцовства, подсчёт дат не точный, а горничная не была девственницей. Я бы, честно сказать, доверился только носу. Мой ли у ребёнка нос?

Председательша. Имел ли кто-нибудь из присутствующих случай видеть младенца, и может ли он засвидетельствовать это обстоятельство?

Флипот поднимает руку и тянется встать, но Ля Фисель в ярости старается усадить её обратно на место.

Флипот. Господин председатель!

Председательша (раздражённая, громогласно). Госпожа!

Флипот (в ужасе). Госпожа!

Председательша (голосом ещё более грубым). Госпожа председательша!

Флипот (в недоумении). Слушаюсь, господин председатель!

Председательша (воздевая руки). Гражданка Флипот Лё Публан, супруга Ля Фиселя, суд выслушает ваше свидетельство по клятве, которую вы принесли только что. Когда вы видели вышеупомянутого ребёнка и в каких точно обстоятельствах?

Флипот. Я сопровождала горничную в больницу, аварийным образом. Она никому о беременности не сказала, а говорила, что толстеет от хлебобулочных изделий, которые ела в излишнем количестве. Так что она чуть не понесла у меня на кухне! А в больнице нянечка принесла мне ребёнка, полагая, что я его Бабушка.

Председательша. Могли бы вы описать нам его, чтобы поддержать уверенность обвиняемого, равно как и Суда?

Флипот (смеётся, довольная эффектом, который она производит). Младенец был весь чёрный, господин председатель! Крупный такой африканец!

Реакция в зале. Ада взрывается истерическим хохотом.

Леон. Курьер из лавки Потэна, он раньше к нам ездил! Я всегда сомневался!

Лебеллюк (зло похихикивая). У нас в Сикстинской капелле, посмотришь, таких забот нет!

Председательша (трясёт колокольчиком, чтобы прекратить переполох). Суд принимает свидетельство к сведению. Свидетель, можете сесть.

Флипот возвращается на своё место, где ссора с Ля Фиселем продолжается.

Председательша. Подсудимый, суд снимает с вас обвинение в нелегитимном отцовстве, наказуемом по статье 445-й. Остаётся обвинение в половой связи с лицом женского пола, состоявшим у вас на службе, содеянной под семейной крышей. Преступление, подлежащее тому же наказанию. Теперь суд переходит к заслушиванию свидетелей, защищающих добропорядочность обвиняемого. Это поможет суду нюансировать приговор и создать более точную картину вашей личности. (Обращаясь ко второму заседателю.) Вызовите следующего свидетеля.

Вторая заседательша (вызывает). Гражданка Мирей Параплюи, 24 года, домашняя прислуга или горничная.

Стесняясь, горничная выходит с притворной улыбкой.

Председательша. Поклянитесь говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды. Поднимите правую руку и скажите: «Я клянусь».

Новая горничная (подняв руку). Я клянусь.

Председательша. Вы поступили на службу в семью дё Сан-Пе несколько дней тому назад. И заняли место жертвы. Была ли у вас возможность войти в сношения с подсудимым?

Новая горничная. Пардон?

Председательша. Была ли у вас возможность с ним встретиться, хочу я высказать.

Новая горничная. Не сразу. Мадам сперва захотела, чтобы я познакомилась с обычаями их семьи и предупреждала меня об опасности. Она говорила про м'сье и объяснила, что человек он опасный. Даже, будучи связанным.

Председательша. Какими словами мадам дё Сан-Пе пользовалась, чтобы описать своего супруга?

Новая горничная (стесняясь). Ну… я не знаю.

Председательша (строго). Как это, не знаете? Вы поклялись суду говорить всю правду!

Новая горничная (решаясь). Мадам сказала, что м'сье сластолюбивый поросёнок и двуличностный человек.

Шёпот в зале. Леон опускает голову. Он, очевидно, спрашивает себя, что скажет новая горничная.

Председательша. При каких обстоятельствах вы имели случай войти в сношения с подсудимым?

Новая горничная. Я в сношения с ним не входила.

Председательша. Познакомились, имею в виду.

Новая горничная. Сегодня утром. Я пришла отвязать м'сье правую руку, чтобы он смог написать статью в «Фигаро».

Председательша. И каково было его поведение, когда вы предались своим обязанностям.

Новая горничная (после некоторой паузы, чётко). Нормальное. Попросил потереть руку, потому что она затекла. А они не могли держать ручку.

Председательша. А вы… что вы сделали?

Новая горничная. Я?

Председательша. В то время как вы тёрли ему руку, вы ничего предосудительного в его поведении не заметили?

Новая горничная (после лёгкой паузы). Да нет.

Председательша. Суд вас благодарит. Ваше присутствие в доме подсудимого слишком коротко, чтобы вы могли быть полезны Суду.

Ада (поднимается). Свидетель сказал не всю правду! Я прошу свидетеля сообщить суду, что мой супруг попросил его сделать, буквально!

Новая горничная (после короткой паузы, раздражённо). Они попросили меня сделать им горбуна с улицы Канкампуа.

Смятение в зале.

Председательша обменивается шёпотом с заседательшами. Лебеллюк наклоняется к Леону.

Председательша (заинтересованно). Могли бы вы объяснить суду, вычёркивая насколько возможно все незначительные подробности, что в точности означает… «горбун с улицы Канкампуа»?

Новая горничная (посмеиваясь). Ах, ничего особенного! Не нужно себе даже представлять! Так как м'сье ведь требовалось положить блокнот, чтобы писать, а у него только одна рука отвязана. Мадам говорила, что «не дай Бог обе сразу!». Так что м'сье попросили подставить им спину, чтобы положить на неё блокнот, так, говорит, мне будет удобнее.

Председательша (немного разочарованная). Ах, вот оно что такое горбун с улицы Канкампуа?

Новая горничная. А что вы хотели, чтобы это такое было?

Председательша (высокомерно). Не знаю. (Опомнившись.) Вы не должны задавать вопросов Суду!

Ада (ядовито). Свидетель не говорит про омерзительную двусмысленность позы, которую мой муж попросил его принять, госпожа председательша, как тот самый известный горбун.

Председательша. Объяснитесь.

Ада. Горбун на улицы Канкампуа, действительно, подставлял свой горб биржевым спекулянтам. Но это происходило на улице, у всех на виду! И горб был настоящий, удобный, нагибаться надобности не было. К тому же он был мужчина и, судя по гравюрам, в возрасте и неблаговидный. Предлагая свои услуги, он никаким образом не мог возбуждать в спекулянтах никаких нечистых намерений, у тех, кстати, на уме было совсем другое. А я прошу уважаемый суд представить себе, как свидетель в целях удержать блокнот должен был округлить спину и подвинуть круп вплотную к моему мужу. Это близко. А руки — коротки!

Лебеллюк поднимает руку.

Председательша. Вам предоставляется слово, мэтр.

Лебеллюк (встаёт и изображает). Прошу трибунал оценить. Я кладу блокнот себе на спину, и округляю её. (Блокнот падает, он его поднимает.) Разумеется, нужно, чтобы блокнот оказался в равновесии. Я нагибаюсь и выставляюсь назад. Это необходимо, чтобы спина была плоской. Существуют вполне приличные позы. (Ему кое-как удаётся поддержать блокнот.) Вот! Вызываю ли я у Суда вожделенные чувства?

Смех в зале.

Председательша прерывает его с раздражением.

Председательша. Сядьте, мэтр. Ваша демонстрация не убедительна. И вашему поведению не достаёт уважения к Суду. Давайте приступим к реконструкции события. Подсудимый, встаньте. Пусть свидетель примет позу, которая у неё была, чтобы помочь вам писать.

Новая горничная становится перед судом.

Председательша. Подсудимый, делайте вид, что вы пишите.

Леон делает вид, что пишет.

Новая горничная. Только оттого, что он быстро пишет, было щекотно!

Председательша (переговорив с заседательшами). Хорошо. Инцидент исчерпан. Можете сесть. Суд не удерживает это обстоятельство как компрометирующий факт, усугубляющий вину подсудимого.

Лебеллюк (поднимается). Защита благодарит Суд за его проницательность.

Ада (тоже поднимается. Это слишком просто! Пусть суд представит себе, какие мысли кошели в голове моего мужа, пока свидетель выставлял себя таким образом?

Председательша (с раздражением). Суд оценивает только факты! Свидетель не заметил ничего подозрительно в поведении подсудимого, пока тот писал статью?

Новая горничная. Нет, господин председатель.

Председательша (громогласно). Госпожа председательша!

Новая горничная (сконфуженно, используя ситуацию). Прошу госпожу председательшу меня извинить, я так взволнована… (С неожиданным спокойствием.) Но я уже на трёх местах служила, и никогда меня ни в чём подобном не обвинили. Никогда! У меня тоже честь есть. Не только у мадам, я прошу прощения! Мы для того революцию делаем, чёрт побери!

Председательша (слово «революция» на неё очевидно действует). Успокойтесь, дитя моё! Никто вас не обвиняет! Новое социалистическое общество зиждется на принципе равенства всех женщин. Инцидент исчерпан. Можете сесть на место. Прежде чем перейти к более детальным слушаньям, у нас, кажется, имеется ещё один свидетель из домашней прислуги.

Вторая заседательша (опять чуть не потеряла список). Гражданин Ля Фисель, Люсьен, комнатный лакей.

Ля Фисель (поднимается по стойке смирно, как служака, поправляет). Драер, командир!

Председательша. Простите?

Ля Фисель. Я — драер. Полы надраиваю.

Председательша. Это совсем не то, что у вас спрашивают. Подойдите к суду и клянитесь, что будете говорить правду, всю правду и ничего кроме правды. Поднимите правую руку, скажите: «Я клянусь».

Ля Фисель (плюёт в грязную ладонь, трёт её об штаны, потом поднимает руку, довольный своей ролью). Клянусь головой моей жены!

Председательша. Вас не спрашивают, чьей головой вы клянётесь! С каких пор вы на службе у подсудимого?

Ля Фисель. Одиннадцать лет, командир!

Председательша. И у вас хорошие отношения?

Ля Фисель. Как жопа с рубашкой, командир!

Председательша. Суд просит вас выбирать выражения. Вы сказали, что полы натираете…

Ля Фисель. Драю, командир!

Председательша. Ставила ли вас служба в непосредственные сношения с подсудимым?

Ля Фисель (начинает чувствовать себя комфортно). Не подумайте! Я говорю драер, так называю, потому что таков пост, но, если честно, я всё делаю. Тут дом, мы не специализированы. Приведу пример, утром приношу я м'сье лаковые туфли или брюки горячие ещё, в стрелку, мы, конечно, поговорим о том-сём. М'сье любит беседовать с народом. А я, если честно, обожаю интеллектуалов. Это меня культивирует. И потом, нельзя забывать… с тех пор, как м'сье привязан к столбу, я его кормлю. И он не всегда, игемон, удобный! За папу, за маму… всякую карусель! Особенно, когда шпинат. М'сье шпинат не любит, но, в целом, он неплохой господин.

Председательша. Во время личного контакта, скажите, случалось ли, чтобы обвиняемый откровенничал? Рассказывал ли он вам, например, про свою половую жизнь?

Ля Фисель. Половую?

Председательша. Интимные связи…

Ля Фисель. Не говорю, что м'сье не пытался. Но я никогда не слушал. Запрещено! А Ля Фисель строго по инструкциям. Ещё командиры в войну говорили: «С Ля Фиселем — замётано! Приказ есть приказ!» Так что я не, я не слушал. Запрещено! Но, конечно, уши-то есть, дело человеческое, кое-что, понятное дело, услышал!

Председательша. Например, что вы услышали?

Ля Фисель. Ничего существенного, командир. Иначе я подал бы рапорт! Всё по инструкции! Естественным образом, какие там суждения о девочках или об их драгоценностях, которые он обнаружил. Сожаления… Я скажу, так как с начальством следует быть откровенным. Власть фаллократов, командир, ему было её искренне жаль… он, как и многие, кто не принял революцию с чистым сердцем. Но я… в такие моменты… я — камень! Потому что я, спросите жену — никогда, не малейшего лишнего слова, даже, бывало, завинтишь за воротник, никогда — ничего. Запрещено! Ля Фисель подчиняется струкциям. Красоток, я лично, даже не нюхал! На этот счёт однозначно. Всё по уставу. Отношения только в специально отведённые дни. И не по собственной воле! Я не брюзжу, как некоторые. Только, когда супруга попросит. Без этого даже никак… ни словечка, ни жеста, который бы он эта самая… даже в разрешённые дни! И командиры всегда… «С Ля Фиселем — замётано!»

Председательша (прерывает его с раздражением). Вы отклонились от темы. И не ответили на вопрос вразумительно. Во время связи с вышеупомянутой горничной, откровенничал ли с вами подсудимый?

Ля Фисель. Нет, этого не было. На него не похоже. Мне лично приводилось сказать что-нибудь, типа, чтобы только проверить и, в случае рапорт… «Славно, мол, слеплена, мякушка!» Но м'сье никогда. Он работал в тени. Секретный был человек.

Председательша. Приводилось ли вам застать их вместе?

Ля Фисель. Никогда. Они хорошо прятались, братец-кролик! Между двух дверей — пафф! — проскочил. Не видел — не слышал, в тумане! У него была техника. С тех пор, как м'сье практикует. В спальную комнату, утверждать не могу, во время уборки или, когда завтрак туда на рассвете, на самую башенку, в его, значит, кабинете. Нет, на кухне такой возможности не было. Там Флипот! И в комнатах для прислуги совсем невозможно. Я бы увидел. Я сделал отверстие, в перегородке.

Флипот (подпрыгивает). Ах, это ты дырку проткнул на уровне раковины, пахабник вонючий!

Ля Фисель. Не будем к этому возвращаться! Я тебе говорил. Это старая дырочка, времён фаллократической власти. Теперь на неё амнистия!

Флипот. И всё-таки ты её сделал! Чтобы подглядывать вечером за кухарками, когда те снимают с себя одежду! Я занимаюсь счетами внизу, а этот, значит, мне говорит: «Пойду-ка, значит, я вверх, голова чего-то не кружится…» Фаллократ! Поросёнок сластолюбивый!

Ля Фисель. Я же тебе говорю, что дырка теперь амнистированная!

Председательша (с раздражением трясет колокольчиком). Тихо, оба! Иначе я прикажу вывести вас из зала! Женщина Флипот, садитесь!

Флипот (усаживаясь). Ты мне за это заплатишь!

Ля Фисель. Засвидетельствуйте, командир, если она жалобу даст! Это амнистированная дырка! Существуют инструкции! Во времена фаллократической власти, быть может… но не сейчас! Ля Фисель — это замётано! Например, командир, можно заделывать отверстие гипсом… не видел — не слышал, я даже не буду ей пользоваться! Так я изменился! Я за новое общество, искренне ваш!

Флипот (опять кричит ему). Я уронила твой гипс, он больше не держится!

Ля Фисель. У него есть тенденция, как у всех гипсов. Всё изнашивается!

Председательша. Как и наше терпение! Можете вы сообщить точный факт, касающийся подсудимого? Замечу, что в ваших интересах чётко и ясно отмежеваться от его фаллократических тенденций. Тем более что претензии гражданки Флипот, относительно некоторых ваших поступков кажутся Суду достаточно вескими для подачи на них жалобы в адрес Комитета Бдительности, так как касаются нарушений по статье 712-й. Поймите меня правильно, я не оказываю на вас никакого давления, не имею такого правда, так как вы выступаете здесь как свидетель. Однако я — женщина, сама являюсь членом Комитета. И если бы нам с коллегами пришлось решать ваш вопрос, моя уверенность по этому поводу могла бы направить их в том или ином направлении…

Ля Фисель (кричит, бледный от страха). В таком случае я буду заподлицо! Однополчане вам скажут: «Ля Фисель! Золото, душа-человек!» Когда он понял, что плохо закончится, что он привязан к столбу, а суд после обеда, то предложил деньги, командир, убежим, говорит, вместе в Швейцарию! А я ему говорю, отвечаю по форме: «Женщины — это такой предмет… у них, может, и есть недостатки, но, к тому же есть дети. Нельзя! Как они будут жить? Совесть чиста!». (Он поворачивается к Леону.) Слово чести, командир, между мужчин будет сказано! Скажете, что я так сказал!

Леон (после колебания, очень достойно). Да. Слово в слово. Он мне точно так и говорил.

Ля Фисель (по стойке смирно, орёт). Спасибо, командир! Между мужчинами, понятное дело! Ля Фисель — это замётано! Долой власть фаллократов! Да здравствует Франция! Да здравствует Шарль дё Голль!

Председательша. Суд вас благодарит. Вы можете сесть на место. (Советуется с заседательшами.) Подсудимый, сообщение свидетеля обязывает суд присовокупить к вышеуказанным обвинениям попытку побега за границу, которая подпадает под статью 813-ю… «лишение свободы на срок от пяти до десяти лет с заключением в дисциплинарно-трудовой лагерь»). Так. Теперь мы приступим к прослушиванию членов семьи. Суд имеет сообщить, что незнание закона не избавляет от его выполнения, а также что прежнее законодательство никогда не учитывало свидетельств членов семьи подсудимого. Новый кодекс как результат революции статьёй 18-й утверждает, что всякий член семьи женского пола имеет право свидетельствовать против члена семьи мужского пола, не прибегая к клятве. Законодатель хотел этим подчеркнуть своё стремление защитить и утвердить права женщины на интуитивное провидение, остававшееся долгое время непризнанным.

Она делает жест, вторая заседательша вызывает.

Вторая заседательша. Гражданка Габриель Пиньяр-Лёгран, тёща обвиняемого.

К стойке подводят несколько ошеломлённую бабушку.

Председательша (благожелательно). Принесите стул свидетелю! Я сделала сообщение по поводу настоящего законопроизводства специально для вас, мадам. Вы — пожилая женщина, ваша жизнь прошла под игом фаллократизма, так что к вам не может быть предъявлено никаких претензий. Также вполне естественно, если вы не ассимилировали тенденций нового общества.

Бабушка (неожиданно заявляет). Я родилась 28 марта 1896 года в городе Сан-Кантан.

Председательша. Хорошо, мадам. Эта деталь не имеет никакого значения. Мы хотели бы выслушать ваше свидетельство по поводу интимных отношений вашего зятя и дочери.

Бабушка (по-прежнему так же громко). В Сан-Кантане, на севере. Но семья моя вся целиком из Вожей. Отец наш перебрался в Сан-Кантан ввиду ссоры со своим дядькой.

Председательша (несколько удивлённо). Хорошо, мадам. Я задам вам прямой вопрос. Нам всем знакома интуитивная прозорливость тёщи. Было ли у вас чувство, последние годы особенно, что ваша дочь и ваш зять представляли собой по-настоящему сплочённую супружескую пару?

Бабушка (категорически). Что за вопрос! Если бы не было первой мировой войны, мы бы все остались в Сан-Кантане! Жизнь Парижа нам ненавистна. Всем, кроме брата. Но это оригинал. Между нами никогда не было хороших отношений. Он женился на особе, которая не принадлежит к нашему сословию.

Председательша (обескураженная). Но ваш зять?

Бабушка (ядовито усмехаясь). Именно, что с него взять! Мало этого! Эта женщина накрашивалась, представьте себе! Поговаривали, что она содержала меблированные комнаты в Лувосьеннах.

Обеспокоенная, Ада шепчет что-то на ухо Флипот, та предупреждает Ля Фиселя, который говорит это на ухо второй заседательше, которая доносит эту информацию до сведения председательши.

Председательша (орёт). Мы хотим выслушать вас на предмет мужа ва-шей до-че-ри!

Бабушка (так же громко, как и та). По о-че-ре-ди! Вот именно! Вижу, что вы в курсе! Так как она, натурально, имела первого мужа. Это была женщина из разведённых! Вот почему мы никогда нашего братца не видели. Только на похоронах, куда он ездил один.

Председательша (орёт). Послушайте меня хорошенько… мадам!

Бабушка (спокойно). Я только этим и занимаюсь. Но вот интересно, зачем вы кричите? Выговаривайте отчётливей, этого будет достаточно.

Председательша (как можно отчётливей). Я вам задаю только один вопрос. По душе и по совести, мадам, с вашей интуицией женщины и матери, вы когда-нибудь сомневались, что мужчины, за крайним исключением, всегда виноваты?

Бабушка. Я не занималась политикой. В те времена я была слишком молода… Но могу вас заверить, что отец мой, царство ему небесное, всегда считал, что капитан Дрейфус был виновен.

Председательша (лишившись надежды). Суд вас благодарит, мадам. Можете вернуться на своё место. Помогите ей кто-нибудь! (Она вызывает.) Мадам Сан-Пе!

Леон роется в кармане и подаёт Лебеллюку листок, сложенный вчетверо. Лебеллюк разворачивает его и читает.

Ада (ведя мать на место). Пойдём, мама, я посажу тебя на стул.

Бабушка (подходя к стулу, громко). И меня повезли из дома, чтобы задавать вопросы про капитана Дрейфуса? Чудак же этот ихних председатель, ты не заметила… он похож на переодетую женщину?

Ада (кричит ей на ухо). Председательша хотела спросить про Леона!

Бабушка. По какому-такому праву, интересно, это семейное дело!

Ада (чопорно). Больше не семейное! К счастью. Теперь это дело правосудия. У женщины теперь права есть!

Бабушка. Однажды соседка пришла ко мне, говорит… Мне, мол, говорит, сказали, что видели вашего мужа, как тот входил в привокзальную гостиницу с женщиной! Что вы говорите, мадам, говорю ей… что вы говорите! А мне сказали, что этой женщиной были вы!

Ада. Да. Ты рассказывала мне это уже сто раз. Теперь, мама, нужно помолчать.

Бабушка (усаживается в ярости). Что ж такое, интересно, по какому праву мне задают так много вопросов!

Ада (возвращаясь к суду). Прошу Суд меня извинить. Я полагала, что мать моя в состоянии отвечать на вопросы!

Бабушка (кричит со своего места). Я всё прекрасно слышу!

Председательша. Если защита не возражает, суд предлагает отказаться от прослушивания свидетелей.

Лебеллюк (поднимаясь). Защита согласна, ваша честь. Но прежде мне хотелось бы прочитать Суду записку, которую мы получили от нашей тёщи по случаю дня рождения.

Председательша (посовещавшись с заседательшами). Вы имеете слово, мэтр.

Лебеллюк (читает). «Мой дорогой Леон, поздравляю вас с днём рождения! Знаю, что привязанным к столбу, встречать его неуместно. Женщины стали безмозглыми дурами! Но в этом и ваша, мужчин, вина, нечего было потворствовать! Мой супруг изменял мне всю жизнь, но мужчина был полный достоинств. Он так всё устраивал, что мне удобно было ничего не заметить. Помимо этого он во всём меня радовал. Я уважала моего супруга до смерти, и потеря его оставила меня безутешной. Я, в свою очередь, всегда была ему верна, но только потому, что эти безобразия меня не интересовали. Однако дочь моя всегда была мелочна, ничего нового я для вас этим не открываю. Впрочем, Леон, мне вас искренне жаль! Втайне от всех я испекла шоколадный тортик, так как знаю, что вы его сильно любите. Я так устрою, чтобы вам его принесли сегодняшней ночью. Я вас целую»). Подпись: Габриель.

Реакция зала. Бабушка, по всей видимости, всё услыхала и находится в самом радостном расположении.

Ада (вскочив, кричит). Мама!

Бабушка (из глубины зала, спокойно). Что, дочка, болит где-нибудь?

Ада (истерически визжит). Мама, это недостойно! Я — твоя дочь!

Бабушка (спокойно). Нечего так кричать, все об этом знают.

Ада. Никогда бы не подумала, что ты станешь защищать Леона!

Бабушка (прерывает её, раздражённо). Вона! Я тысячу раз тебе повторяла, что дед твой никогда и не думал, что капитан Дрейфус был невиновен!

Ада (топает и визжит в слезах). Мама, это комедия! Ты издеваешься! Я прекрасно знаю, что ты, когда хочешь, всё слышишь! Ты знаешь, что я говорю не о капитане Дрейфусе! Я говорю о Леоне!

Бабушка. Тогда будь яснее! Ты всё перепутала, как обычно!

Ада (всхлипывая). Я говорю о Леоне, который изменил мне с девкой из недостойного сословия, и та родила от него ребёнка!

Лебеллюк (встаёт). Защита протестует против тенденциозного утверждения противной стороны! Эти утверждения противоречат заключению, сделанному Судом. Мы больше не отец. Ребёнок — чёрный!

Ада (всхлипывая). Легко сказать!

Председательша (звенит в колокольчик). Инцендент исчерпан. Судом было сделано заключение относительно презумпции виновности по поводу нелегитимного отцовства. Переходим к дальнейшим дебатам. Вы будете говорить, когда слово перейдёт к обвиняющей стороне. Вернитесь на место. Суд должен выслушать свидетельские показания сына подсудимого.

Председательша даёт знак, заседательша вызывает.

Вторая заседательша. Шарль-Анри дё Сан-Пе!

Тото (поднимается). Тото!

Председательша. Какой Тото?

Тото (выходя вперёд). Меня всегда звали Тото. Шарлем-Анри меня никогда не называли!

Председательша. Мы здесь в зале Суда, а не на приятельской вечеринке. Личность свидетеля должна быть в точности определена, таков закон.

Тото. Да? Я так сказал, чтобы немного разрядить обстановку.

Председательша. Шарль-Анри дё Сан-Пе, несмотря на то, что вы член семьи, вы член семьи мужского пола, так что от вас потребуется клятвенное заверение. Поклянитесь говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды. Поднимите правую руку и скажите: «Я клянусь».

Тото (поднимая левую руку). Я клянусь.

Председательша (раздражённо). Я сказала, правую руку поднимите!

Тото (непоколебимый). Я левша. И вообще я — левшист.

Председательша. Это что такое?

Тото. Я левых политических убеждений.

Председательша. Это ничего не значит. В любом случае вы обязаны поднять правую руку!

Тото (упрямо). Я с удовольствием, но это будет какой-то левый жест. (Он слабо поднимает правую руку и восклицает.) Я ещё раз клянусь. Но в этом вижу нечто фашистское!

Председательша (на гране нервного срыва). Закон требует, чтобы вы сказали: «Я клянусь»!

Тото. Я же сказал. Это вы заставили меня повторяться!

Председательша. Вы знаете, что наглость перед судом наказуема по статье 912-й нового уголовного кодекса? Хотите, я вам её зачитаю?

Тото (внешне кажется побеждённым). Ну что ж… Если вы играетесь в злюку… Я клянусь!

Председательша (вздыхая). Так. Каковы были ваши отношения с отцом?

Тото. Хреновые. Я его боялся.

Председательша. Он был с вами жесток?

Тото. Нет. Он к этому не способен. Начиная с двенадцати лет я сильнее его. Он всегда знал, что получит сдачи. Батя — не герой.

Председательша. Ну, тогда, если это не физическая сила, то что же в нём внушало вам страх, дитя моё?

Тото (с видом лукавого ангела). Его фаллос, госпожа председательша.

Реакция зала.

Председательша (заинтересованно). Объясните.

Тото. Я дитя психоанализа, вот почему я неуравновешенный.

Председательша. Объяснитесь яснее.

Тото (серьёзный, как папа римский). Моему «я» трудно исследовать бездны моего «сверх-я»). Папин фаллос неизбежно торчит там как камень преткновения.

Председательша (очень заинтересованно). Вы говорите, что фаллос вашего папы приводит вас в ужас? Он что, вам его показывал?

Тото. Ну, когда мочился, естественно, как все. Вы, женщины, писаете в одиночестве, а мы — мужики — ссым кучей, в кабаке там, в уборных всяких общественных. Так что у нас есть возможность друг с другом познакомиться. Писсуары! Вот что должно привлечь внимание новых законодателей! Впрочем, женщины о них не думают, так как в них не ходят.

Председательша (с серьёзным видом записывая). То, что вы говорите, очень интересно. Мы об этом, действительно, никогда не думали.

Тото (категорически решительно. Необходимо уничтожить писсуары! Вот откуда несёт фаллократией в полный нос! Видали, как они вынимают это своё, широким жестом вываливают, как дуэлянты, расчехляющие оружие. Ого-го! Самец гордится своим инструментом!

Председательша (смягчаясь). Кажется, что вы, молодой человек, глубоко преданы новым идеям, я вас поздравляю. Такое редко случается! Может, вы были добровольно прооперированы, чтобы пройти курс в Национальной Школе Администрации или подготовиться к другой государственной карьере?

Тото. Нет. Нет.

Председательша. Тогда, может быть, вы — гомосексуалист?

Тото (лицемерно и насмешливо одновременно). Нет. Я ребёнок с нарушенной психикой, госпожа председательша, вот и всё. Во мне Эдипов комплекс по самую рукоятку! Не считая комплекса кастрации. Я делаю одни глупости. Я никогда и ничего не добился, согласен. Но это оттого, что папин фаллос меня гнетёт.

Председательша (смягчаясь). Бедный мальчик! И, без сомнения, мысль о том, что отец ваш овладевает вашей матерью, была вам ужасна…

Тото. Ола-ла! Настоящий кошмар! Я не мог спать. Ночи напролёт проводил в коридоре, поджидая под дверью, скрипнет ли кровать или нет. В психоанализе по самые уши с самого раннего детства! Долгое время я был чахлый мальчик, я не развивался. Гигантская тень папиного фаллоса висела у меня над душой, истощая последние силы. Ни солнца, ни кислорода. Только после революции дышать стало лучше. Когда я был маленький, то видел папин фаллос повсюду, госпожа председательша! Когда горничная, начиная уборку, хваталась за швабру, я прятался, меня находили дрожащим в подвале, и не понимали, в чём дело. А скалка на кухне! Я никогда не мог есть яблочный пирог! Меня тошнило от этого пирога. Я четыре раза проваливал выпускные экзамены в школе, согласен! И что же вы думаете? Думаете, меня отвели к психиатру? Нет! Меня просто ругали и запирали в подготовительных классах! А психиатр бы им всё объяснил… он бы им объяснил, что я попросту боялся моей ручки-самописки, которую подарил мне отец. Ингибиция, понимаете? Меня тормозило писать папиным фаллосом! Вот почему я провалил все экзамены к чёрту!

Председательша (чуть не плача). Бедный мальчик!

Тото (сам смягчаясь). Грустная история, госпожа председательша! Ребёнок с нарушенной психикой, каких теперь тысячи! Но только сейчас, благодаря прессе и телевидению, начинают это замечать.

Председательша (с ещё большим пониманием). Естественно, мой бедный мальчик, что конфликт с родителями связан с фаллократическим брутальным отношением вашего отца, и закончился он, естественно, тем, что вы в себе самом затворились.

Тото (проникновенно. Я больше не выходил из дома, госпожа председательша, даже по воскресеньям! Даже в хорошую погоду! Я даже не знаю, где я был… Мне ещё не было пятнадцати лет, меня уже обвинили в том, что я ворую в больших магазинах. Это, конечно, наделало шума! Все теперь задохнись оттого, что батя мой академик! И вы думаете, кто-нибудь задался вопросом, почему бедный ребёнок ведёт себя таким образом? Нет, было проще инсинуировать ему обвинение в том, что он ворует, чтобы иметь карманные деньги! Но дома мои родители всё время ссорились, так что, естественно, я воровал! Услышал, как папа ругнул мать сучкой во время завтрака, а тем же вечером стибрил статуэтку собаки. Мне предъявили претензию, что собака, дескать, была серебряная, но я-то об этом даже и не подумал, клянусь! Это была всего-навсего подсознательная ассоциация. Но пойдите, объясните это инспектору охраны. Бестолочи! На следующее утро мама обозвала папу тряпкой, я украл джинсы. Прозрачно, как дважды два! И при этом вечное непонимание! Трудна жизнь ребёнка в разрозненной семье, госпожа председательша!

Председательша (с состраданием). Увы, маленький мой!

Тото (продолжая). Да, неотвязный идефикс папиного фаллоса! Однажды я даже попал в комиссариат полиции. За то, что нанёс телесные повреждения постовому! Эти мужланы в погонах заявили, что я был пьян! Видали! А тревога?!! Попробуйте объяснить этим козлам, что такое психосоматическая тревога, ликбез! И что этот дебил поднял полосатую палку прямо перед моим носом на площади Сан-Мишель-де-Пре в самую пробку? Это было сильнее меня, я выскочил из машины и, естественно, треснул ему его палку об физиономию! А что бы вы сделали на моём месте? Отец, вечный папа, и его фаллос! Повсюду! (Патетически стонет.) Ах, что за жизнь! Вот, кстати, почему я и антифашист, госпожа председательша!

Председательша (проникновенно). Я вас понимаю. Начало вашей жизни, видимо, было очень трудным, мой бедный малыш. Разумеется, вы считаете вашего отца ответственным за всё.

Тото (чётко). Совсем нет.

Председательша (по-матерински). Идея противоборства с отцом вас не слишком страшит, мой бедный малыш?

Тото (с ангельским видом). Нет. С вами я чувствую себя в полной безопасности. Вредный папин фаллос тут уже ничего не может. В настоящий момент он сморщился и стал совсем маленьким. Теперь папе страшно, не мне.

Председательша (строго поворачивается к обвиняемому). Подсудимый, встаньте! Вы только что услышали свидетельские показания вашего сына. Полагаю, что в бессознании вашего воинственно-мужского эгоцентризма страдания этого мальчика вам совершенно безразличны. Я также полагаю, что вы строите ваши рассуждения на выжившей из себя идее прерогативы главы семьи, и этим оправдываете репрессивное поведение.

Леон (спокойно). Моя жена всегда обзывала меня тряпкой, неспособным быть достаточно строгим, чтобы воспитывать сына.

Ада (язвительно. Чтобы обеспечить себе свободу действий в совершении мерзостей и облегчить нечистую совесть, мой муж избаловал сына донельзя! Он засыпал его карманными деньгами и дорогими подарками, в то время как со мной всегда был ужасно скуп. Так что мне нужно было буквально бороться, чтобы поместить сына в приличный пансион! И вы знаете, что он сделал, госпожа председательша? Этот академик хренов! Мне до сих пор стыдно! В кабинете директора школы Рош, в последний момент? Он отказался подписать просьбу о записи! Сидел с ручкой в руке и не подписал!

Леон (весело). Папин фаллос сыграл свою роль, у него было ощущение, что он совершает низость.

Ада. Низость! Если бы твой сын остался в Рош, он бы не был таким разгильдяем!

Леон. Это невозможно проверить! (Он поворачивается к Тото.) Посмотри на меня!

Тото (неожиданно избегая его взгляда). Думаешь, я тебя испугался?

Леон. Нет. В настоящее время, как ты сказал, папин фаллос очень небольшого размера. Он ничтожен перед торжествующей глупостью, так что он тебя не укусит. Посмотри мне прямо в глаза, юный лицемер! Всё за тебя… Суд, новый кодекс, заведомо единогласное мнение общественности, всё! Здесь нет ни одного мужчины, чем ты рискуешь? (Тото смотрит на него снизу.) Когда твоей матери, вопреки моему желанию, всё же удалось поместить тебя в эту престижную школу, прославившуюся прогрессивными взглядами на образование, а ты, тоскуя по дому, убегал оттуда и проделывал 100 километров, чтобы кто погладил тебя по головке и утёр твои слёзы?

Тото (восклицает с искажёнными чертами лица). Это жестокость! Пусть он замолчит, госпожа председательша! Я его знаю! Сейчас он начнёт меня мучить! Ах, он так умеет всё повернуть, чтобы у вас появились угрызения совести… старый Тартюф! Это его ремесло! Начинает говорить, и через пять минут, уже больше не знаешь, где ты находишься!

Председательша (строго кричит Леону). Хватит! Вы травмируете ребёнка! Здесь вы обвиняемый! Это вы подлежите наказанию репрессивными законами нового общества! Вы, а не он!

Леон (спокойно). Мне просто хотелось, чтоб мой сын вспомнил, если он хоть что-нибудь помнит из детства, что папин фаллос был для него скорее головкой сахара.

Возмущение в зале.

Ада (визжит). У всех на виду! Ты — хам, Леон! Неприличный человек.

председательша (тоже вскакивает и трясёт колокольчиком). Это никуда не годится! Замолчите! У вас больше нет права голоса! Вы подпадаете под статью 912… оскорбление суда! Суд вынесет окончательное решение!

Она лихорадочно собирает бумаги и кодексы. Все три женщины, мешая друг другу, толкаются в невыразимом беспорядке.

Председательша. Охрана! Уведите подсудимого! Очистите зал! Заседание прервано!

Беспорядок. Все встают. Лебеллюк наклоняется к Леону.

Лебеллюк. Допрыгался, старина? Твои шутки банного лакея тебя вновь погубили. На этот раз окончательно!

Ля Фисель (подойдя к Леону, встаёт по стойке смирно). М'сье! Приказ есть приказ!

Ля Фисель уводит Леона. Все остальные выходят, комментируя события. Тем временем Лебеллюк подходит к рампе и обращается к публике.

Лебеллюк. Вы, что… не слышали? Освободить зал! Антракт!

Когда зрители возвращаются после антракта в зал и рассаживаются по местам, все персонажи уже находятся на сцене, но сидят в полутьме. Воцаряется ожидание.

Свет зажигается. Суд входит в зал. Все встают.

Председательша. По просьбе обвинительной стороны, расценившей это свидетельство необходимым для восстановления истины, Суд решил в эксклюзивном порядке, перед последним словом защиты, выслушать младшую дочь подсудимого, Мари-Кристину, десяти лет. Девочки из молодёжной организации пионеров призваны, как вы знаете, составлять еженедельный рапорт по поводу разговоров в семье. Именно в этом свете мы и выслушаем нашу свидетельницу. (Пауза.) В чём дело, где она? Чем она занимается?

Флипот (Вводя Мари-Кристину). Простите, господин председатель, она ходила по-маленькому.

Председательша (по-матерински). Подойди к нам, девочка. Не бойся. Мы друзья. Ты должны себя чувствовать с нами так же уютно, как и в кабинете пионервожатой, куда ты приходишь для очередного доноса. Мы хотим узнать кое-что о твоём папе. Ты ведь, я уверена, любишь маму!

Мари-Кристина (играет в ребёнка, как все дети играют в детей). О, да, мадам.

Председательша. И тебе хотелось бы её защитить, я уверена! Ты хорошая девочка, ты защитишь её от папы?

Мари-Кристина (та же игра). О, да, мадам!

Председательша (удовлетворённая). Очень хорошо. Я прошу тебя только об одном… говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды. Взрослых просят при этом поднять правую руку и сказать: «Я клянусь». Детей об этом не просят. И знаешь, почему?

Мари-Кристина (всё более и более по-детски). Потому что клясть некрасиво!

Председательша (умиляясь вместе с заседательшами). Какая лапонька! Нет, не поэтому, но это не важно. Я только прошу тебя быть искренней и сказать всё. Во-первых. Ваши отношения с папой. Папа был злым, не правда ли?

Мари-Кристина. Ах нет, мадам.

Председательша (расстроившись). Подумай. Чуть-чуть всё-таки был? Он не бил тебя никогда? Наверное, отшлёпывал хорошенько, когда ты наврала или перевернула стакан на столе! Со всеми случается…

Мари-Кристина. Ах нет, мадам.

Председательша (притворно). Мы все знаем, что мамы имеют право наказывать маленьких девочек, это для их же собственной пользы. Но, ты же знаешь, что для пап это теперь категорически запрещено. И, что же твой папа, он тебя, что… никогда не отшлёпал?

Мари-Кристина. Ах нет, мадам.

Председательша. Ты росла исключительно избалованным ребёнком, вот и всё. Ведь не скажешь же ты, что тебя шлёпала мама!

Мари-Кристина. Мама — да!

Ада (вскакивая). Мари-Кристина! Я приказываю тебе говорить правду! Когда это я тебя била?

Мари-Кристина (поднимая локоть, чтобы защититься). Нет, мама! Только для моего же добра.

Председательша. Хорошо. Твой папа не был с тобой жесток, это не в его стиле, вот и всё. Но он всё-таки был с тобой строгим, значительно строже, чем мама, не правда ли?

Мари-Кристина. Ах нет, мадам! (Она поднимает локоть, чтобы защититься.) Да, мадам.

Председательша (удовлетворённая). Мы не сомневались. Помнишь ли ты, когда он в последний раз тебя отругал? (Девочка ничего не отвечает.) Давай, постарайся вспомнить! Это ведь было не так давно!

Мари-Кристина (наконец, признаётся). Из-за горничной…

Председательша (заинтересованно). Горничной? При каких обстоятельствах?

Мари-Кристина (после некоторого колебания). Я вошла в комнату папы, не постучавшись, а она делала уборку и…

Она замолкает.

Леон и Лебеллюк обмениваются беспокойными взглядами.

Председательша. Наберись смелости. Мы здесь собрались, чтобы знать правду, а хорошие девочки всегда говорят только правду. Ты вошла в папину спальню без стука, горничная убиралась, а твой папа и… ты это увидела? Расскажи, что ты видела, добрая девочка, даже если будет немного неловко… для пользы вашей дорогой мамочки.

Мари-Кристина (колеблется прежде, чем решиться). Я видела, как горничная спрыскивала себя подмышками папиным одеколоном. Тогда я пошла и сказала об этом маме. А вечером папа меня ругал и говорил, что ябедничать не хорошо.

Председательша (разочарованная). Ябедничать, действительно, не хорошо… за исключением некоторых обстоятельств, как, например, сегодня… здесь, наоборот, очень хорошо. Горничная поливала себе одеколоном, а папа… что он в это время делал? Он на неё смотрел? Вблизи, да?

Мари-Кристина. Ах нет! Папы не было. Он ушёл в кабинет, он работал.

Председательша (разочарованно). Ах так? А в кабинет этот ты иногда поднимаешься?

Мари-Кристина. Нет, мадам. Это запрещено!

Председательша. Но ты ведь туда всё равно поднималась! Как все девочки-проказницы! Мы все здесь были проказницами, ты знаешь… правда, это было уже давно, увы! (Она жеманится, как и обе заседательши.) Давай-ка, признайся, тебе ничего за это не будет, обещаю! Ты ведь тайком поднималась в тот кабинет, осторожно, чтобы ступеньки не скрипнули?

Мари-Кристина (в одно дыхание). Да, мадам.

Председательша (шаловливо). И ты прикладывала ухо к двери, не так ли, шалунья?

Мари-Кристина (опускает нос). Да, мадам. Это очень нехорошо!

Председательша (задорно). Да нет же, господи, пустяки! И что ты такое там слышала, приложив ухо к дверям, баловница? По носу вижу, что ты слышала что-то такое, ведь слышала!

Мари-Кристина (после паузы признаётся). Тяжёлые вздохи.

Председательша (вспыхнув). Что ты говоришь! Вздохи? Тяжёлые вздохи! И отрывки фраз, может быть? Что там такое говорили?

Мари-Кристина. Девочке эти слова нельзя повторять!

Реакция в зале. Беспокойство Леона и Лебеллюка.

Председательша. Обычно неприличные слова повторять нельзя… но повторить нехорошие слова, которые сказал папа… пионервожатая же вам объяснила, что это нужно. И даже очень хорошо.

Мари-Кристина молчит.

Ада (кричит). Мари-Кристина, я приказываю тебе быть честной!

Мари-Кристина (защищаясь локтем, уворачивается. Да, мама!

Ада. Повтори госпоже председательше, что ты слышала, стоя за дверью отцовского кабинета, что там было после тяжёлых вздохов?

Мари-Кристина (колеблется короткое время, потом, решившись, с лёгкостью). Говно! Говно! Говно! Засрали, гады! Я довольно строгал в «Фигаро»!

Общее разочарование.

Видно, как с плеч Леона и Лебеллюка падает груз.

Председательша (разочарованная). Это всё?

Мари-Кристина (став неожиданно естественной). Это уже не плохо! Если бы я вам все сказала!

Из зала раздаётся смех.

Ада (холодно делает шаг вперёд). Мари-Кристина, прекрати кривляться, смешить народ и строить из себя дурочку! Будь любезна, повтори Суду то, что ты мне сама рассказала!

Мари-Кристина (подняв локоть). Да, мама.

Ада (обиженно). И опусти руки! Честное слово! Складывается впечатление, что я тебя бью по щекам!

Мари-Кристина (беспокойно. Да, мама! Нет, мама!

Ада (суду). Какая комедиантка, честное слово! От этой девчонки правды не добьёшься!

Председательша. Возвращайтесь на место, мадам, вы её смущаете. Мы и так подружились, не правда ли, золото моё? Я уверена, что мне она повторит всё, что она вам сказала… Не правда ли, зайчик мой, котик, какие у тебя чудные глазки! Миленький ротик вишенкой? (Они втроём с аппетитом нависают над девочкой.) Щёчки пушистые так бы и съела!

Вторая заседательша. Попка, как персик!

Председательша (призывает её к порядку). Сузанна! (Поворачивается к Мари-Кристине.) Ну что же, прелестная девочка, скажи нам, мы тебя внимательно слушаем.

Мари-Кристина (цитирует. То, что она говорит, звучит механически и производит ужасающее впечатление. Безличный голос школьника, тупо вызубрившего урок.) Папа никогда не говорит правды. Как и все мужчины. Когда он говорит, что был в театре, то на следующее утро никогда не может вспомнить, что там играли. Он всегда забывает купить программку. Когда по четвергам папа ходит заседать в Академию, то вечером, возвратившись домой, пахнет рисовой пудрой и дешёвыми духами… (Она восклицает, покорно.) И, тем не менее, это не его коллеги, которые… (Она прерывается, потом продолжает.) И, тем не менее, это не его коллеги, которые… (Она опять прерывается.)

Леон (подсказывает).…которые душатся, как кокотки!

Председательша. Подсудимый! Нельзя подсказывать! Дайте свидетелю говорить!

Леон. Я знаю урок наизусть. (Он поднимает руку, как в школе.) Могу я ответить за неё, мадам?

Председательша (стуча по столу). Подсудимый! Если вы будете паясничать и смешить публику, я вас выставлю в коридор, и обсуждения продолжаться без вашего присутствия. Такой случай предполагается статьёй 721-й Уголовного кодекса. Прецедент имел место во Франции, вы знаете об этом также хорошо, как и я. (Она наклоняется к девочке.) Продолжай, дитя моё, не отвлекайся на шутки товарищей. Всё, что ты говоришь, очень интересно.

Лебеллюк (встаёт с нетерпением). Прошу слово!

Председательша. Я вам его не даю!

Лебеллюк. Хорошо, ваша честь.

Леон (низким голосом). Струсил? Что тебе ещё могут срезать?

Председательша (кричит им). Тишина! Продолжай, дитя моё…

Мари-Кристина (докладывает писклявым голосом). Ах! Боже мой! Просто не могу! Ну что за ужас, эти мужчины!

Она замолкает. Чувствуется, что Ада хочет ей подсказать.

Ада (обеспокоенная, потихонечку). Продолжай… скажи, что ты думаешь о мужчинах…

Председательша (по-дружески её останавливает. Чшш! Чшш! Чшш!

Мари-Кристина (после короткой паузы). Ах, частное слово! Какой ужас, эти мужчины! (Прерывается на мгновение, потом продолжает.) Ах, честное слово! Какой ужас, эти мужчины! Я — маленькая девочка, но уже… Я всего-то маленькая девочка, но уже… видя мать, которая рыдает в углу… Я слишком много, много узнала для моего возраста! Рыдает в углу… видя её сожалеющей об утраченной молодости, о блестящих браках, которые она могла бы заключить, если бы с ней не случилось несчастья встретить моего отца. Видя её, я — невинная девочка, как она заламывает за туалетным столиком свои прекрасные руки, или перед зеркалом в ванной комнате… брошенная в самом цвете… в самом расцвете возраста… с лицом, не тронутом ещё морщинами — телом, которое… (Она прерывается.)… её тело ещё…

Ада (шепчет). Красивое!

Мари-Кристина.…ещё красивое тело… ещё красивое… её тело красивое, ещё красивое… какое тело… (Потом вдруг, ей кажется, что она, наконец, вспомнила конец, уверенно.) Какие пёрышки, какой носок… и, верно, ангельский, должно быть, голосок… при красоте такой и петь ты мастерица!

Смех в зале, Леон, счастливый, поднимается с места.

Леон. Браво, моя милая! Пятёрка!

Ада. Дурочка! Дура! Всё делает только для того, чтобы отца своего насмешить! Они сообщники! Я отказываюсь слушать этого ребёнка, госпожа председательша. Одно у неё удовольствие — отца тешить! Только его она любит! Она всегда меня ненавидела! Всегда с ним, как цыпа, кокетничает, всё рожицы ему строит! (Изображает со злобой.) «Папа! Папочка мой родной! Не поможешь мне сделать домашнее зАдание, написать сочинение! Так ты хорошо это умеешь!» А этот дурак — трус, тряпка последняя, вечно… «Давай, заинька, иди сюда!» И наплевать ему, что самое время писать статью в «Фигаро»! Что курьер на велосипеде стоит, дожидается! Пусть хоть в профсоюз едет! Наплевать, если однажды редактор его выгонит, и мы на улице окажемся! Я, конечно, всегда смогу стать убрщицей, не так ли, чтобы содержать эту бестолочь! Госпожа председательша, я знаю, что то, что я выдвину в качестве предположения, чревато… да! Но я не уверена в чистоте чувств, которые мой муж испытывает к этому ребёнку!

Председательша. Это, действительно, серьёзно. Суд просит вас объясниться. Но прежде, пусть выведут юного свидетеля.

Флипот уводит Мари-Кристину, потом возвращается в зал.

Председательша. Суд вас слушает.

Ада (становясь всё более и более разговорчивой). Нужно начать издалека. Мой муж всегда обожал свою сестру! Всё очень просто, мой муж всегда обожал всех! Он обожал моих подруг, горничных, даже консьержку! Не ту, которая служит сейчас, эта кривая, а которая была прежде, на Насосной улице, та была молодая. Свежая деревенская девка, но зато такая вульгарная! Вместо того, чтобы писать статьи в «Фигаро», мой муж наблюдал за ней из окна туалета… как она поливает из толстой шланги на двор! Она, говорит, крепкая, как кобылка! Вся эта дурная литературщина! Главное дело, кобылий круп её особенно его зажигал! Так как грустно признаться честной женщины, прости господи, госпожа председательша, но мой муж всегда обожал бабьи жопы! Если б вы его видела, как он прогуливается по пляжу с мечтательным видом… в нелепых шортах, которые ему никогда не шли, с газетой подмышкой! Мне, говорит, необходимо немного движения после купаний. А на самом-то деле, госпожа председательша, он от задницы к заднице продвигается, делая вид, что морем очарован!

Председательша. Кажется, мадам, вы несколько отклонились…

Ада. Знаю. Но я слишком нервничаю! Я превратилась в больную женщину! Этот человек погубил моё здоровье!

Председательша. Вы хотели нам рассказать про его сестру…

Ада (с возвратившимся красноречием). Сестра его! Во-первых, была ли она на самом деле его сестрой? Свекровь моя спала направо-налево, с кем ни поподя!

Лебеллюк (встаёт с достоинством). Я прошу слова!

Председательша. Я вам его не даю!

Лебеллюк (садиться). Так!

Ада (продолжает). Его мать! Доложу я вам, что прежде, чем страсть возникла к сестре, у него уже были двуличные отношения с матерью! Это факт, госпожа председательша! Факт! Мой муж испытывал страсть ко всем, кроме меня! К соседкам… ко всем нашим соседкам! Когда мы жили ещё на Насосной! Поэтому я и настояла на переезде! Дом в тридцать два квартиросъемщика, госпожа председательша! Тридцать два! Мой муж испытывал страсть ко всем без исключения женам своих коллег по «Фигаро»! Если я примусь за признания, госпожа председательша, то разнесу всю редакцию к чёртовой матери! Я не делаю этого потому, что я примерная француженка, а «Фигаро» остаётся последним бастионом против падения, которое нас ожидает! И ладно, если бы он удовлетворялся знакомыми женщинами… нет, он испытывает ту же страсть к незнакомкам, устраивает свидания на улице! Из-за того, что он на них всё время таращится, когда по тротуару идут, голова у моего супруга задом наперёд повёрнута, госпожа председательша! Сколько раз он домой возвращался с вот такой шишкой на лбу! Об фонарные столбы стукался! Я ходила за ним, как святая! Но только был ли он мне за это признателен? Я и говорю, что за кобылий такой вот ядрёный зад, госпожа председательша, он детей своих родных не пожалеет, честное слово, это чудовище!

Председательша (начиная раздражаться). А сестра?

Ада (сбитая с толку). Какая сестра?

Председательша. Ну, вы же хотели рассказать о сестре…

Ада (тут же продолжает). Вот именно, сестра! Эта самая! Она всеми качествами обладала! Его милая дорогая сестричка! Он обнимал её, когда она приезжала, и в обе прям щёки её! В щёчки! Так отвратительно, честное слово, было смотреть! Однажды, мы были ещё молодожёнами, я застала их голышом!

Председательша (подпрыгивает). Как это? Совершенно?

Ада. Совершенно голые, в бассейне.

Председательша. И на них не было купальных костюмов?

Ада (ядовито). Узенькие такие купальнички, вот такие, госпожа председательша! Тьфу! Эта девица была бесстыжая! Это она в то время запустила в моду бикини. Она была манекенщицей у одного известного кутюрье… как бы! На самом деле, думаю, она работала в доме свиданий! Он тёр ей спину, госпожа председательша, розовым полотенцем!

Председательша. Может быть, ей было холодно?

Ада. Ещё чего, госпожа председательша, она была вся красная! И, вы знаете, что они сделали, госпожа председательша, от стыда, когда заметили, что я их вижу?

Председательша. Нет.

Ада. Они захотели, чтобы я приняла участие в их оргии! Он мне крикнул тогда: «Хочешь, я тебя тоже потру?» Муженёк новоиспечённый! Ещё девственник… почти! Короче, начиная с того дня, я себя спрашиваю, что там между ними было…

Председательша. И, сколько это продолжалось?

Ада. Недолго, прости господи! Она скоро замуж вышла, и муж отвёз её в Индокитай. Там уж она ему, видимо, наставила вот такие рогатины! Нет, они не виделись больше, писали письма.

Председательша. Всё это не кажется Суду убедительным. А, что касается дочки?

Ада. Она на неё похожа, госпожа председательша, вот в чём дело! Точная копия в миниатюре. Те же повадки кошачьи, кокетство, то же мурлыканье! Вот почему их слишком уж нежные отношения не кажутся мне нормальными. Я ведь родила её, выкормила, воспитываю с чистым сердцем, и вы видели результат? Она меня ненавидит!

Председательша (посоветовавшись с заседательшами). Ваше свидетельство является гипотетическим, так что Суду не представляется возможным принять эго к сведению. Имеется ли у вас ещё что-нибудь сообщить прежде, чем слово будет предоставлено защите?

Ада (отчётливо). Да, госпожа председательша! Мой муж — это типичный представитель фаллократа, уверенный в себе гегемон, как говорил Шарль дё Голль, который знал в этом толк! Он у меня отобрал всё! Девственность, прелестную юность, мои мечты, приданое… всех моих служанок одну за другой, и лучших подруг по пансиону! И, в конце концов, его несогбенный фаллос, кормящийся, как чудовищный идол, чужими жертвами, уменьшился по моему адресу до размеров нелепого истуканчика. Наконец, этот человек растоптал меня окончательно, зачав в чреве моей личной горничной африканское чадо! Чаша моя переполнена! Во имя отвоёванных свобод и достоинства французской женщины, во имя сопротивления и его святых мучениц, я требую… требую со всей строгостью применить к чудовищу этому справедливый закон!

Она с достоинством идёт и садится на своё место.

Лебеллюк (тихо, обращаясь к Леону). Если ей удалось склонить Суд, то по карманам тебе катать, считай, больше нечего! Ты, как их предпочитаешь, вкрутую иль всмятку?

Председательша. Слово предоставляется защите!

Лебеллюк. Я буду краток!

Леон (усмехается и бросает). Когда таланты срезаны, на сестру вся надежда!

Лебеллюк (бросив на него чёрный взгляд). Принимая вызов обвиняющей стороны, я, перво-наперво настаиваю на том, чтобы в пределах этого праведного Суда отдать должное Французскому Женскому Сопротивлению и его мученицам, которые только что были упомянуты. Каково, друзья мои, было положение женщины до революции, которую мы все теперь с радостью принимаем, благодаря чуду, случившемуся на выборах, в результате которых подавляющим большинством голосов власть перешла к вам, сударыни, и таким образом позволила утверждению в нашей стране долгожданного матриархата… итак, каково., каково же было положение женщины до революции? Да революции положении женщины в обществе, где мужчина был всё, а она — ничего, было плачевным. Но, чем же не хотела она быть веками? Термин двусмысленный и требует разъяснений. В течение тысячелетий женщина была вещью). Даже в современных обществах, преуспевающих в экономике и стоящих, что называется, на пике прогресса, тем не менее, до сих пор покупают… покупают женщину! Мы даже не в состоянии оценить весь ужас этого слова! В наших западных краях, напротив, любопытным образом, уже веками, с институтом приданого, фамильный патер покупал себе зятя, чтобы отделаться от дочери, но с моральной точки зрения, это не лучше, согласитесь… не лучше! Будь то для утверждения собственнических чувств или чтобы от них избавиться, парадоксально, но женщина стоила). Омерзительное понятие цены, при невольном содействием жертвы, пятнало женщину веками до самого последнего времени. Отношения жертвы и палача всегда были загадочными, даже великие философы, например, господин Сартр, говорили об этом. И, тем не менее, в глубине существа с давнего времени, из, можно сказать, преисторической тьмы женщина сопротивлялась положению, которое было противно её достоинству. В противоречие устоявшемуся представлению женщина больше не хотела стоить). Однако мужчина… лицемерный двуличный, уверенный в себе господин, — как удачно напомнила нам обвиняющая сторона, — хотел, чтобы она стоила, стоила, если так можно выразиться, во что бы то ни стало! Чтобы лучше властвовать над нею и уничижать! «Я не хочу, не хочу!» — теряя надежду, кричала угнетённая женщина, чувствуя, что, щедро одаривая её, мужчина унижал её именно до вещи! «Я не хочу драгоценностей! — кричала женщина, — Не хочу платьев! Не надо мне ваших поганых норковых шкур! Я не хочу телевизоров, утюгов, средств для завивки волос, громоздких аппаратов для мытья посуды! Я не-хо-чу!» — кричала женщина. «Хочешь!!!» — коварно усмехаясь, отвечал ей безжалостно-самодовольный самец, помахивая, как кнутом истязателя, чековой книжкой. «У тебя будет всё! ВСЁ! И ты будешь вещью!» Грустная эпоха, ваша честь, которая, к счастью, стала теперь пережитком! Что же мы лицезреем сегодня, уважаемые дамы, когда триумфальный свет феминизма купает нашу бессмертную родину в радостных лучах? Справедливость. Справедливость, которая, наконец-то, подняла голову, согбенную в течение тысячелетнего рабства. Победа!!! Женщина работает! Извечное проклятие Адама, которым так гордился мужчина, она взяла на себя! Теперь и она зарабатывает хлеб свой в поте лица своего! Она уже служит в армии… в Израиле, в Африке и в Китае, скоро будет служить и у нас! Я знаю, что законодатели думают об этом, и мы ждём этого со следующим этапом реформ. Но осторожно, уважаемые дамы, ничто нет под луной совершенного! Несправедливость сопротивляется, госпожи судьи! Возмездие Адамова проклятия противостоит! Мужчина ещё не рожает в муках! И перед этой последней несправедливостью, наша совесть бунтует! Я знаю, что наверху об этом напряжённо задумались. Знаю, что под мудрым руководством президентши республики, всегда внимательной к развитию нравов, комиссии мудрецов уже созданы, они склонились уже над этой проблемой. Так что, исполненные доверия, мы ждём будущего, полного равенства! Теперь, госпожи судьи, я должен сказать несколько слов о моём подзащитном. Скромный, даже смиренный, относящийся, должен признать, терпимо к Адамову року, он каждое утро, потея, трудился над статьёй в «Фигаро»). Я обращаюсь к вам, ваша честь, госпожа председательша, истинной мастерице пера, не побоюсь этого слова, которой вы являетесь! (Польщённая Мария Абортова жеманится.) Я обращаюсь к великолепной романистке, авторше столь изощрённой и смелой, под влиянием которой произошёл решительный поворот в наших нравах, уверен… уверен, что это вопрос короткого времени, скандинавский характер, известно, всегда отличался медлительностью… и яркий труд живой монументши нашей словесности, будет по праву удостоен Нобелевской премии!

Дамы суда удовлетворённо квохчут, умиляясь с ложной скромностью.

Лебеллюк. Обращаясь к вам, ваша честь, мне бы хотелось упомянуть о фаллосе моего подзащитного… Да. Я сожалею, что в силу обстоятельств нельзя было присовокупить его к вещественным доказательствам, которые мы привыкли видеть в залах суда на столе секретаря. Тогда бы все смогли убедиться собственными глазами, что фаллос моего подзащитного, непропорционально раздутый обвиняющей стороной, есть не что иное, как скромный конец литературного работника!

Леон (встаёт, вне себя). Я требую слова!

Председательша. Я вам его не даю!

Уязвлённый, Леон садиться на место; Лебеллюк продолжает, но Леон мстит ему пинками под столом.

Лебеллюк. Пусть дамы будут снисходительны к этим хвастливым детям, которыми, по большей части, мужчины являются, а литераторы особенно! Чтобы не быть голословным, возьмём, скажем, Стендаля! Бессмертный Стендаль, автор «Любви»). Кто был это убогий Анри-Мари Бейль, сударыни? Толстый бедняга, блиставший, видимо, только на чёрной лестнице, как он сам признавался… так как приличные женщины даже не удостаивали его взглядом. Великий Бальзак? Грузный, выпускающий пар кофейник, и ничего более! Куча измаранной бумаги, наложенная в сердцевине одиноких ночей! Лишь плачевная история с пани Ганской! Или Тургенев? Великолепный барин, которого Бог, по выражению педофила Достоевского, одарил всем: талантом, богатством и красотой… чтобы он всю свою жизнь таскался по пятам замужней певички, в надежде, что она, наконец, наступит на него каблуком? Не будем и говорить о Ламартине, про которого блестящий ум сказал, что если бы речь шла о мужчине, то его звали бы просто Мартын. Или бедняга Мольер, которому не наставлял рогов только ленивый… или Никола Буало, теоретик классицизма, который в возрасте двух лет спал в траве, когда проходивший мимо гусак взялся сделать навсегда платоническими его будущие любовные связи! Монтень откровенно признаётся, что часто разочаровывал надежды дам. Удовольствия Жан-Жака Руссо были скорее утехами одинокого странника, чем подвигами мужа! Не имея средств к существованию, он вступил в связь со служанкой гостиницы, которая так и не научиться узнавать, который час, но он, не питая к ней ни малейшей любви, тем не менее, обвенчался с ней после двадцати лет совместной жизни! Всё это, сударыни, только хвастовство! У самца, а у литературного самца особенно, развито наследственно замаскированное бессилие, компенсированное у последних яркими бумажными подвигами. Именно таким я вижу моего подзащитного. История с горничной меня не интересует… это всё пересуды! А незаконный ребёнок оказался плодом цветного доставщика из лавки Потана! Он был очевидно способнее! Однако мой подзащитный, в котором нуждается Франция, нуждается Академия, нуждается издательство газеты «Фигаро» не попросит добровольной кастрации только потому, ваша честь, что в ней попросту не нуждается! Я закончил. Я ни на чём не настаиваю. Мудрый суд услышит меня!

Он садится на место.

Леон (бросает ему). Свинья!

Лебеллюк. Заткнись, дура! Я тебе спас колёса, на которых ты ещё поездишь. (Он показывает ему на суд, который шепчется с улыбкой.) Посмотри на них… как они засахарились!

Леон. А моя честь?

Лебеллюк (лёгкий жест). Ты на ней, как курица, сидишь!

Председательша (вновь став, как камень). Обвиняемый, встаньте. Закон даёт вам право на последнее слово.

Леон (решившись). Да.

Председательша. Суд вас слушает.

Леон (с благородным и одновременно нелепым видом). Я всё признаю! Я признаю, что любил гувернантку. Я любил хорошенькую гувернантку потому, что она была хороша!

Председательша (ледяным голосом). Подсудимый! Закон допускает из ваших уст последнее слово, однако остаётся вправе отказаться от него, если ваше свидетельство оскорбляет общественную нравственность. Выражение вашего вкуса к любовным интрижкам с прислугой представляется суду поверхностным.

Леон (ласково). Вы путаете, госпожа председательша. Я любил эту женщину в другом смысле. Уточняю. Это хороший был человек. (Пауза.) У меня не было такого уж количества любовниц, как здесь было представлено моей словоохотливой супругой, однако, как и, многие преждевременно вступившие в брак мужчины, я, кроме моей жены, в тайне узнал ещё нескольких женщин. Я их знал до революции, знал также и при новом режима.

Шум в зале, Лебеллюк наклоняется к Леону.

Лебеллюк (низким голосом). Прекрати, несчастный. Ты спятил! Ты закапываешь мою защиту к чёртовой бабушке!

Леон (спокойно продолжает). Мой защитник говорит, что я закапываю его защиту. Но я в ней не нуждаюсь. Я хочу объявить Суду, если эта деталь его интересует, что я вовсе не бессильный. Я ещё годен к кое-каким шутовским выходкам, если приговор оставит мне такую возможность. Я сказал выходкам потому, что мужчина в моём возрасте не способен к той любви, которая описана в книжках. Однако я был способен встретить хорошую женщину и обнаружил, что это весьма нежное обстоятельство. Есть такие, которых красота заставляет делать глупости, я отношусь к тем, кого влечёт доброта. Вы можете мне ответить, что эта добрая женщина наставила мне рога при первом же случае. Да, сердце человека бездонно. Знаете, когда я был маленьким, мне мама всегда говорила… лавочница угостит, бывало, меня бисквитной печенюжкой… «Скажи, — говорила мама, — даме спасибо». Я так и делаю. Спасибо.

Он садится.

Председательша. Это всё?

Леон. Да.

Председательша. Охрана! Выведите подсудимого. И очистите зал. Суд удаляется на совещание.

Ада поднимается и кричит.

Ада. А я? Мне ты когда-нибудь сказал спасибо?!!

Ля Фисель уводит Леона. Все выходят, обсуждая заседание. Оставшись одни, три женщины переглядываются.

Председательша (с дружеской претензией). Сузанна! Нельзя так вести себя во время заседания… вы были неумеренно страстной, моя дорогая… (Она хмурится.) Во всяком случае, тут дело ясное!

Третья (которую мы ещё не слышали, вынимает длинный мундштук из слоновой кости, вправляет в него сигарету и говорит мужицким голосом). Отобьём у этого вкус мякиша!

Свет внезапно гаснет.

Когда свет вновь зажигается, сцена предстаёт в том же виде, как и в начале действия. Ночь. Леон, привязанный к пыточному столбу, спит в неудобной позе.

Через короткое время на цыпочках входит новая горничная. В руке она держит свечу, дрожащее пламя которой едва освещает обстановку. Она в халате, босиком, на голове бигуди, закрученные на ночь. Она подходит к спящему Леону и нежно прикасается к его руке.

Новая горничная. М'сьё! М'сьё!

Леон (подскакивает и восклицает). Что, м'сье? Оставьте меня в покое! Я работаю! (Просыпается и видит её.) В чём дело? Это вы, дитя моё? Пришло время казни? Машина пришла?

Новая горничная. Нет. Сейчас ночь. М'сьё, я хотела вам сказать…

Леон. Что, мой бедный ребёнок? Вы, наверное, помните, конец Гамлета? (Цитирует.) «Скажи ему, как все произошло. И что к чему. Дальнейшее — молчанье».

Новая горничная. Я всё-таки хотела сказать… Всё, что вы говорили на суде, про девушку, которую любили… я плакала!

Леон (ядовито). А они — нет! Вы заметили?

Новая горничная (блея, немного по-идиотски). Я тоже хотела бы испытать большую любовь!

Леон (нежно). И как вы собираетесь за это взяться?

Новая горничная (становясь практичной). Во-первых, когда вы попросили сделать вам горбуна на улице Камканпуа, мне уже понравилось!

Леон (несмотря на бедственное положение, сверкает глазом). Правда?

Новая горничная (жеманно). Да! Вот почему я не очень-то шумела, когда вы дотронулись до моей груди. Я прекрасно понимала, что это не муравьи бегают…

Леон (тронутый этой деталью). Как она любезна! (Вздыхает.) Теперь это в прошлом, дитя моё!

Новая горничная. Нет, моя сестра живёт в пригороде Парижа…

Леон. Не вижу связи.

Новая горничная. У неё в гараже стоят два велосипеда. Собака даже не залает, я ей известна. Если хотите, я вас отвяжу, и мы уедем из города первым же загородным поездом. Они не контролируют поезда. У сестры мы спрячемся в гараже до ночи, а потом уедем на велосипедах в Швейцарию.

Леон (неуверенный). Швейцария далеко! А что мы будем есть? Все гостиницы и постоялые дворы находятся под тщательным наблюдением! В каждом посёлке действует Комитет Бдительности… Именно так и поймали Людовика XVI, которому, правда, отрезали другую деталь.

Новая горничная. Я поговорила с Ля Фиселем. Он боится, что ему тоже отрежут из-за дырки, которую он проделал в стене на уровне раковины. Флипот угрожает, так что он не чувствует себя в безопасности. И готов убежать вместе с нами. Он говорит, что возьмёт с собой консервы, положит их в старую детскую машину, которая ржавеет в подвале. Он уже её нагрузил и ждёт внизу вашего решения.

Леон (внезапно по-молодецки). Отвяжите меня! Где моя шпага? Накидка? Моя треуголка! Ты просто сосулька в бумажке, вот ты кто! А жизнь замечательна и прекрасна! Вперёд!

Она отвязывает ему руки. Он, рыча, тут же заправляет их ей крепко под зад.

Леон. Погоди-ка минуточку! Слишком давно…

Новая горничная (жеманно потворствует со свечкой в руках). Я не против рук, но нужно приложить к ним и сантименты!

Леон (лирически, руки в попе у горничной). Я полон сантиментов! Вот чего они так и не поняли, что я сентиментальный! (Восклицает.) О, луны! О, планеты! О, солнцестояние! О-круглости чуда! Совершенная метафизика сферы! И они хотят нам внушить, что господь Бог наградил их этим только для того, чтобы мягко было сидеть! Нечестиво кощунственные нескромницы! Как будто у Господа Бога могли возникнуть низменные фантазии! Мы необратимо теряем сакральность!

Новая горничная (потеряв голову). Именно поэтому мы и сделали революцию! Теперь женщина хочет, чтобы её уважали!

Леон (лирически). Я тебя уважаю, вечная женщина… ты возвращаешь меня к себе самому! Без тебя я блуждал бы, как сирота беспризорная! Я уважаю тебя во все руки! Я напишу тебе стихи и поэмы! Я буду воспевать тебя в рифму! Я поднаторею в александрийском стихе, как Арагон во время войны! Стану Виктором Гюго! Меня тоже будут читать в хижинах, крытых соломой! Я стану глубоко человечен, я пойду в народ! Только у народа есть чувство действительности! (Стонет.) О, мама! Мамочка! Мамуля! Зачем покинул я чрево твое? Зачем ты мне не сказала, что снаружи смертная стужа!

Новая горничная (в ужасе). Не кричите так, вы всех разбудите! (Она чихает.) Ат'чум! Не говоря уже о том, что в одной рубашке совсем не тепло! Нужно шевелиться, м'сье, иначе я подхвачу насморк!

Леон (не отлипая от неё). Ты права, пошевелимся. Мы продолжим нашу дискуссию на Леманской Ривьере!

Новая горничная. Только вы знаете, какие они там… Я не хочу, чтобы на меня косо смотрели лавочники! Если вы хотите, чтобы мы были вместе, нужно говорить, что мы женаты.

Леон. Как захочешь, любовь моя! Что ты хочешь, чтобы это во мне изменило? Я всегда был женат!

Новая горничная. И потом, нужно, чтоб у меня была горничная, я слишком долго служу, мне надоело!

Леон (ему нравится). Почему нет? Нежная гельветочка, которая бы проживала вместе с нами под одной крышей!

Новая горничная. Я вам обещаю, что выберу дурняшку, я очень ревнива!

Леон (решив всё принять). Да? Горбунью, если захочешь!

Новая горничная (с подозрением). С улицы Канкампуа?

Леон (добродушно). Да нет же, цыпа моя, что ты уже себе представляешь? Настоящий горб. Неприятный. Задуй свечу и поставь её на пол. Мы слишком занялись психологией. Это, наконец, всех утомит!

Новая горничная (медлит ещё, нежно). Да. Но «Фигаро» ваше надо будет каждое утро продолжать, чтобы на жизнь семьи зарабатывать… Потому что без этого ни гили-гили, ни шуры-муры даже раза в неделю ни-ни! Теперь я буду мадам!

Леон (несколько удивлённо). Ах так? Обсудим детали позже! Давай, пошевелимся! Дуй на свечу, цыпа, дуй!

Он сам задувает свечку. Слышен записанный голос горничной, которая вздыхает: «А ещё я хочу эмалированные кастрюли! Это всегда было моей мечтой!» Рычание льва, который крутит головой на эмблеме Goldwin-Mayer, затем голосом людоеда, тоже записанным, рычит сам Леон: «Ням-ням, мняка — голодный, как собака!».

Когда свет очень скоро возвращается, Леон с новой горничной крутят педали на старом тандеме, проезжая по пересечённой местности. Леон имеет на голове как свинье седло котелок, на плечах за — уженное пальтишко, из-под которого выглядываю, как из-под пятницы суббота, фалды академического мундира. Горничная одета в ансамбль катастрофического вкуса (мини-юбка и шляпка немыслимая под названием «биби»). За ними следом, в кепке с американского военного склада, толкая перед собой ржавую детскую машину, наполненную консервами, трусцой бежит Ля Фисель.

Под захватывающую музыку дует порывистый ветер. Они крутят педали некоторое время, потом Леон поворачивается к горничной.

Леон (кричит). Проголодалась, голубка моя?

Новая горничная (крутя педали). Голод не тётка, голубь мой!

Леон. Всего семьдесят километров до границы! Ровно в полночь привал, перекусим. В капернауме нашего славного Ля Фиселя я обнаружил баночку зернистой икры! Так что откроем её, чтобы это отпраздновать!

Ля Фисель (ворча на бегу). Надо было взял тунца! Тунец лучше сохраняется. Но времени не было выбирать. Я свалил всё в кучу!

Новая горничная (примерной девочкой). Я тоже её заметила. Но баночка-то малюсенькая, думаешь, на троих хватит?

Леон (крутя педали). Нет. Хватит на двоих. Ля Фисель по своему чину откроет сардины. (Продолжает лирическим тоном.) В другие времена, голубка моя, этот ужин имел бы место в отдельном кабинете, с цыганами, при свечах! В скарбе Ля Фиселя имеется несколько свечек, но тут слишком ветрено!

Новая горничная (прилежной девочкой). И так обойдёмся, голубь мой! Луна на что?

Они ещё крутят педали, потом Леон поворачивается в сторону Ля Фиселя.

Леон (кричит). Народ за нами?

Ля Фисель (потеет сзади). Да, но не так быстро. У народа начинают ныть ноги.

Леон (легко крутя педали). Народ всегда ноет! Это в его природе. Равновесие мировой экономики не позволяет каждому обладать велосипедом. Шесть миллиардов велосипедов! Чистая утопия! Никакая индустрия не потянет этого. Нужно оставаться реалистами! У народа есть ноги.

Ля Фисель (потея, с ядовитым выражением). У элиты тоже!

Леон. Чтобы крутить педали, естественно! Думаешь, велосипед сам едет? Мы жмём и не жалуемся. И ты не ной, друг мой!

Они крутят педали.

Ля Фисель (желчно констатирует). Выезжая, мы договорились, что все будут равны!

Леон (в весёлым настроении). Мы и равны! Спроси мадам! Никто с 1789 года не поставил этот фундаментальный принцип нашей демократии под сомнение!

Ля Фисель (мрачно труся пехтурой). Да… но я мою посуду на перевалах… я толкаю машину с консервами…

Леон (с раздражением). Прекрати мелочиться, прошу тебя! И избавься, наконец, от своей классовой озлобленности, это больше не в моде. Ты свободный человек. Я — свободный человек. Каждый на своём месте, и свобода повсеместная! Вот что такое демократия. (Кричит им героически.) Ещё чуть-чуть мужества! Необходимо пересечь границу этой ночью. Свобода по ту сторону! Вперёд, дети! В темпе вальса! Да здравствует Франция! Швейцария не за горами!

Они ускоряют движение. Ля Фисель за ними кое-как поспевает.

Ля Фисель (безнадежно восклицает). А народ?

Леон. Народ не пропадёт! Французы — народ крепкий!

Гремит Песнь Отправления[4].

Леон с горничной крутят педали.

Ля Фисель бежит.

Занавес

1

Жан Ануй очень часто использует для персонажей, так называемые, говорящие имена. Ля Фисель, значит — «верёвочка», фамилия Флипот — Публан, означает «белая вошь» и т. д. Для имени председательши суда он изменил фамилию Симоны дё Бовуар, гражданской жены Сартра и лидеру французского феминистского движения — Симона Бомануар. Хулиганский и очевидно памфлетный тон пьесы позволил переводчику актуализировать этот персонаж, назвав его Мария Абортова, переводя его, таким образом, в действительность российской жизни. Впрочем, постановщик волен выбирать. (Примет, пер.)

2

XVI округ — богатый буржуазный район Парижа (Примеч. пер.)

3

Вслед за аперитивом традиционный французский обед состоит из холодных закусок, основного горячего блюда, после чего подаются разнообразные сыры, за которыми следует десерт и кофе (Примеч. пер.)

4

Chant du Depart, военно-революционный гимн, написанный Этьеном Николя Меюлем (Etienne Nicolas Mehul), на слова Мари-Жозеф Шенье (Marei-Joseph Chenier). Этот гимн использовался во время первой мировой войны для воодушевления призывников

Content

Ануй Жан Портки

Жан Ануй Портки