Ануй Жан

Золотые рыбки или Отец мой славный

Жан Ануй

Золотые рыбки

или

Отец мой славный

Les Poissons rouges ou Mon père, ce héros de Jean Anouilh (1968)

Перевод с французского и русский текст Алексей Коновалов-Луваль ©

Действующие лица:

Антуан дё Сан-Флур — драматург

Ля Сюретт или Кислюк — друг детства

Горбатый доктор

Тото — его сын восьми лет

Шарлотта — его жена

Эдвига Патаке — его любовница

Мадам Прюдан — его тёща

Камомий — его пятнадцатилетняя дочь

Бабушка — призрак

Адель — очень молодая горничная

Первая дама

Вторая дама

Портниха

Подмастерье (бессловесный персонаж)

Действие происходит на берегу моря в Бретани 14 июля[1] 1960 года и в голове автора.

Действие первое

Условные декорации или просто пустая площадка, на которую выставлена кое-какая мебель. Две ширмы загораживают оба выхода. Антуан стоит на карачках, он занят не понятно, чем, кажется, возится с детским конструктором. Это мужчина лет сорока, одет обычно, только расстёгнутая на груди рубашка, отличается дантоновым (прямым и высоким) воротничком, а на голове его сидит забавная матросская бескозырка. Входит Бабушка, одетая по-старинке.

Бабушка. Конечно, возишься, как всегда! Сделал уроки?

Антуан играет на полу и не отвечает.

Бабушка. Я с тобой разговариваю, Антуан! Ты сделал уроки?

Антуан. Да, бабуля.

Бабушка. Руки у тебя чистые?

Антуан. Да, бабуля.

Бабушка. А кто написал в аквариум с золотыми рыбками?

Антуан застенчиво встаёт. Он с бабушку ростом.

Бабушка (вне себя, приближаясь к нему). Дрянь! Убийца! Ты закончишь на эшафоте.

Бабушка даёт Антуану две оплеухи. Свет резко гаснет, однако, скоро вновь освещает сцену. Антуан, в том же костюме, сидя в кресле, читает книгу и курит сигару. Бескозырка исчезла, на шее у Антуана повязан галстук. Входит Шарлотта, женщина ещё молодая миловидная, немного худощавая.

Шарлотта. И ты читаешь!

Антуан. Да.

Бабушка. Через три недели дочь твоя выходит замуж, а ты читаешь?

Антуан. Да.

Шарлотта. Что ты читаешь?

Антуан. Гражданский кодекс. Про разводы. Изучаю возможности вытянуть её из этого брака через год.

Шарлотта. Ты — чудовище! Дети любят друг друга.

Антуан. Именно это меня и пугает. Мы тоже любили друг друга.

Шарлотта. Желчность, как обычно! Единственное, что ты нашёл по дешёвке, чтобы казаться глубокомысленным. Подумать только, этим ты дурачил окружающих в течение двадцати лет. Наконец-то, твой театр вывели на чистую воду. Он всем надоел. Теперь талант — Ионеско. Тебя только в богадельнях и ставят.

Антуан, озабоченный курением сигары и чтением гражданского кодекса, замечает с обречённым жестом…

Антуан. Причины чрезвычайно ограничены. Адюльтер, веское оскорбление, позорный приговор. Вот, собственно, и всё.

Шарлотта (пожимает плечами). Через пятнадцать дней мы отдаём Камомий замуж за Жирара Куртпуанта, она очень молода, я это знаю, но Камомий… ты когда-нибудь вообще интересовался дочерью? Нет. У тебя, разумеется, не было времени. Ты предпочитал пыхтеть над актрисульками, которые издеваются над тобой, милый друг, а за кулисами все над тобой смеются. Ладно, оставим! Меня это мало касается! Камомий — редкостное юное создание, но вполне зрела для своих лет. А Жерар Куртпуант, если он и молод, то зато по получении аттестата зрелости сразу займёт прекрасное место на пластиковом заводе отца. (Антуан делает неопределённый жест рукой.) Я знаю, что тебе всё равно! Ты выше денежного вопроса… хотя и зарабатываешь всё меньше и меньше. Это ещё одна из твоих поз. Антуан дё Сан-Флур — вот великий и честный человек, который выше всего на свете! Ах, пожили бы они с тобой хоть чуть-чуть!

Антуан. Кто это?

Шарлотта. Те, кто тебя обожает. Но опять же, не будем об этом… У нас нет времени для полноценной ссоры — меня ждут у парикмахера. Подумал ли ты о фраке? Естественно, я, как всегда, хлопочу обо всём, несмотря на мои постоянные мигрени. Я держусь только, благодаря лекарствам. Тебя это не беспокоит, ты-то спишь, пока я мучаюсь бессонницей! Платья, приглашения, ленч на сто пятьдесят персон, твои же цилиндр и фрак. Патрик Фосспаспорт сказал мне, что для международных конгрессов зубных врачей он брал напрокат фрак, сшитый нарочно по его меркам недалеко от бульвара Сан-Жэрман. Это значительно экономичнее. Ты там был? Нет, разумеется, сомнений и быть не может!

Антуан. За кого ты меня принимаешь? Я заказал фрак у лучшего в Париже портного.

Шарлотта (язвительно). И при этом ты ужасно скуп, когда дело касается моих платьев. Ты ведь такой домосед, что никогда больше его не наденешь!

Антуан. Никогда! Но дочь моя выходит замуж в пятнадцать лет, забеременев после первой же вечеринки. Я подумал, что эту церемонию необходимо отметить некоторой торжественностью. Так что у меня будет мой личный фрак!

Шарлотта (обиженно). Беременная! Одно у тебя на устах. Нет у тебя никакого стыда. Какой ты противный!

Антуан (несколько кривляясь). Ну почему? Я же не упрекаю Камомий в том, что она беременна, напротив, нахожу это обстоятельство скорее симпатичным. Я упрекаю её в том, что она выходит замуж за болвана. Вот её единственный непростительный проступок. И так как платье твоей дочери будет сшито с большим вкусом, чтобы скрыть от парижского света (который, кстати, целиком в курсе того, что она выходит замуж беременной), на мне будет цилиндр, чтобы скрыть краску стыда на моём лице!

Шарлотта (ядовито). Строй шута горохового, как обыкновенно… шута, который вышел из моды. Твои шутки даже не смешат публику. Твой последний прогон был ужасным, дружок.

Антуан. А я в ванне смеялся и произвел уже достаточно шума!

Шарлотта. Ты был единственным. Ионеско смешит людей абсурдом. А твой юмор устарел. Он нас больше не трогает. Разве нельзя проникнуться немного трагическим, нелепостью людских судеб, нельзя? Для тебя это слишком, не так ли? Человек с сердцем сделал бы это хотя бы для своей семьи. Ты же слишком дорожишь своей честью и никогда не позволишь себе держать нос по ветру!

Антуан. Я боюсь простудиться.

Пожав плечами, Шарлотта уходит…

Шарлотта (на пороге). Как смешно! Ты старый водевильный писака, просто-напросто бульвардьё. Вот где, голубчик, правда. Ты — предсказуем. Твоя дочь беременна в пятнадцать лет, это так. Но если бы мать её, благодаря тебе, была счастлива, думаешь, оказалась бы она в таком положении? Ты уверен, что тебе не в чем себя упрекнуть?

Она выходит. Антуан, молча и глубоко задумывается и, наконец, с прямодушием говорит…

Антуан. Нет.

Бабушка появляется в старинном наряде, недолго пытливо смотрит на Антуана с ненавистью.

Бабушка. А кто написал в аквариум с золотыми рыбками?

Антуан конфузится в то время как свет гаснет. Когда он опять зажигается, на площадке больше нет мебели. Антуан одет по-прежнему, он едет на велосипеде по дороге, которая, кажется, намечена ширмами; рядом, с мучительным видом крутит педали мальчик того же возраста. Они оба в гимназических фуражках, одеты в рубашки с высоким дантоновым воротничком.

Кислюк (крутя педали). Я всё-таки дал тебе списать домашнюю по математике…

Антуан (тоже крутя педали). Дал.

Кислюк. Ну, тогда одолжи мне сто франков?

Антуан. У меня их нет.

Кислюк. Легко отделаться хочешь! У господина папу от лавандоса прёт, а у самого никогда денег карманных нету!

Антуан. Вот тебе доказательство. Меня воспитывают по хорошим принципам.

Кислюк (с ненавистью). Антуан дё Сан-Флур, при санфлуровой фабрике. Я же сын народа, учусь на стипендию. Мсье, быть может, кое-когда забывает об этом.

Антуан. Ты не дашь мне об этом забыть. Но даже то, что я вынужден проводить с тобой целую неделю, не мешает папе придерживаться принципов. Он воин вольный, и поклялся защитить меня от гибельного влияния денег.

Кислюк (крутя педали). Лицемер! Мерзавец! Все вы одинаковые! Ты не больше папочки стоишь. У меня искривление позвоночника. Я — калека. А ты тащишь меня за собой на велосипеде.

Антуан (крутя педали). Не нужно было ехать!

Кислюк. В трёхдневные каникулы мсье соизволили посетить замки Луары… Ты к тому же ещё и пассеист! У меня была одна возможность поймать тебя и заполучить мои деньги.

Антуан. Если ты отправился для этого, то зря крутишь педали. Когда приедем в Блуа, лучше возвращайся на поезде.

Кислюк. У меня нет денег даже на третий класс. Бедняку оставили только ноги.

Антуан. Тогда крути педали!

Кислюк. Ты омерзителен! Уже навострился продолжить дело своего папочки. Народ учатся душить с раннего детства.

Антуан. У папиного дела не будет приемников. Он сердечник, у него было уже два приступа. Мама же немедленно продаст фабрику, чтобы слинять в Италию со своим красавцем-любовником. Верх лично её стремлений — это Ривьера и изысканный половой акт.

Кислюк. Буржуазной падалью народ не интересуется. А инфаркты — болезнь шишек. Мой папа в шахте, харкает лёгкими вот уже тридцать лет, а маман, родив одиннадцать раз — гниль на колёсиках и ничего больше. Вот что такое родня обездоленных! Презентабельные предки! Игривая неверность матери и инфаркты, всё это семейные беды барчуков… Так что, чтоб выбить из меня слезу по поводу твоих стариков, приходите завтра! Лучше раскошеливайся и гони монету.

Антуан. Ничего выбивать из тебя я не собираюсь, а денег у меня нет.

Кислюк. А если у тебя и ста франков нету, голодранец, зачем же ты едешь осматривать замки Луары, заставляя несчастного люмпена крутить педали за твоей спиной?

Антуан. Для того чтобы пополнить мой кругозор.

Кислюк. Пополняют, подлецы, свой кругозор на крови народа! А коксальгию мою ты, куда засунешь?

Антуан. Ехать не нужно было, никто тебя не заставлял.

Кислюк. Вдвойне подлец! Народ разве свой кругозор расширять права не имеет?

Антуан (крутя педали). Имеет. Именно поэтому я тебя с собой и взял. Так что, люмпен, крути педали и оставь элиту в покое!

Кислюк (без сил). В горку, к тому же! Только одни подъёмы! Ты нарочно это придумал, чтобы меня унижать.

Антуан (тоже крутя педали с трудом). Мы по одной дороге едем!

Кислюк. Да, но ты лучше питался! Тебя нежили с детства. Таблетки кальция от Фалльеров, молоко Неслё, мерзавец! А я был недокормленным отпрыском. Кожа да кости. На меня больно было смотреть. Справедливости нет.

Антуан. Давно пора в этом убедиться.

Кислюк. К тому же, я провалю выпускные экзамены! С детьми из простых они привередливы вдвойне. Препятствия чинят… Не знают, куда бурсаков деть, так что берут с нас натурой. У них имеются тайные списки. Они дают нам только такие билеты, на которые никогда не хватает времени подготовиться. Долго ты ещё будешь надо мной измываться, эксплуататор?

Антуан. До следующего этапа. Мы вместе его наметили.

Кислюк. Туберкулёзный пролетарский сын с болезнью тазобедренной кости… и всё из-за ста франков! Тебе не стыдно?

Антуан. Нет.

Кислюк (неожиданно жалобно). Больше не могу, старик! Уверяю тебя, не могу! Я буду ныть…

Антуан (тормозя). Ладно. Я хочу избежать этого печального представления. Остановимся и отдохнём под деревом десять минут.

Входит дерево. Они оба слезают с велосипедов и растягиваются в тени дерева. Кислюк, рухнув без сил, бормочет…

Кислюк. Только не подумай, что я тебе за это признателен. Ты сделал передышку из расчёта. Это классовый рефлекс. Ты меня эксплуатируешь, но когда чувствуешь, что я на грани, то немного щадишь, чтобы пользоваться мной дальше. Буржуи заботятся о том, чтобы прислуга, помыв посуду, шла спать, потому что с рассвета она должна быть готовой работать с новыми силами. Ваша система хорошо отлажена.

Антуан (растягиваясь на земле, вздыхает). Какой же ты всё-таки зануда! Ты не моя прислуга.

Кислюк. Этого только не хватало, мерзавец! Ты мечтаешь, чтобы я и ботинки тебе ещё начищал?

Антуан. Спасибо. Я начищаю их сам. Это тоже входит в папины принципы.

Пауза. Они отдыхают.

Кислюк. Ты никогда не задумывался, почему я стал твоим другом?

Антуан. Случалось.

Кислюк. Потому что я тебя ненавижу.

Антуан (спокойно, после короткой паузы). Я это знаю.

Кислюк. Когда в прошлом году мы купались вместе, и я чуть не утонул, ты нырнул и вытащил меня на берег. Если бы у меня были силы тебя задушить, я бы это сделал.

Антуан. Знаю.

Кислюк (после паузы). Тогда почему же ты со мной ездишь, почему не поедешь с другими? Все барчуки горят желанием стать твоими товарищами. Даже виконт Вногуукушенный, который, тем не менее, ни с кем знаться не хочет…

Антуан. Не знаю. Видимо потому, что ты мне нравишься.

Кислюк. Вдвойне мразь!

Довольно длинная пауза. Антуан берёт из сумки бутылку лимонада и протягивает её Кислюку. Они оба пьют из горлышка.

Антуан. Что ты хочешь сделать с этими деньгами?

Кислюк. Если бы я сказал, что деньги мне необходимы для лечения хронического фурункулёза матери, ты бы мне их, может, и дал, вонючий буржуй! Милосердие чешется у вас в одном месте. Оно вас успокаивает. (Пауза.) Я хочу кутнуть с одной девчонкой! Народ тоже имеет право на любовь.

Антуан. Вокруг казарм ходят барышни за двадцать франков.

Кислюк. Я хочу чистоплюйку, которая курит и, как говорится, пердит только в шёлк. Такую, как в Гран-Кафе, чтобы своя комната, и атласное постельное покрывало. Я хочу такую, чтобы хорошо пахла. Я люблю люкс! Это моё право или как? Вокруг меня слишком несло с самого раннего возраста. Я люблю духи.

Антуан (вытаскивая ассигнацию из кармана). На, возьми. Если для этого. Только нужно будет сократить путешествие. Вернёмся завтра. Мы не увидим замок Шенонсо.

Кислюк (убирая деньги в карман, с ненавистью). Не воображаешь же ты, что я скажу тебе за это спасибо?

Антуан. Нет.

Кислюк (с ухмылкой). Франция — это красиво, это великодушно, это щедро! Мсье жертвует ради меня одной из её достопримечательностей. В культуре его будет зиять пробел, чтоб только я смог заделать роскошной девочке, как настоящий барчук… Чешется местами, где прёт милосердие, согласитесь… Теперь мсье простаки трещит по швам от этого ощущения? Мсье делает в штаны тайным удовольствием, потому что подал двадцать монет уличному бродяге.

Антуан (спокойно поправляет). Ошибаешься. Не двадцать, а сто.

Кислюк. Цифры ничего не значат. У твоего папочки, несмотря на инфаркты, наверняка ещё в носке есть. Видишь эти сто франков, которые я должен был выпрашивать у тебя весь день, как попрошайка, несмотря коксальгию, крутя за тобой по пятам педали, так вот, я, батенька, тебе их никогда не прощу. Я почти предпочёл бы отказ иль пинок в зад коленом. Я тебе их запомню, эти сто тугриков, можешь быть уверен, как и всё остальное. Потому что у бедных, если хочешь знать, имеется такая тетрадка, как у прачки, там всё записано!

Антуан. Тебя не трудно прервать понос твоей ненависти на время привала? На дороге продолжишь.

Наступает тишина.

Кислюк. Мне бы на твоём месте было бы стыдно.

Антуан. Стыдно чего?

Кислюк. Чувствовать себя всегда хорошо. Тебе этого никогда не говорили?

Антуан. Говорили.

Кислюк (глядя на него, искажённый ненавистью, шепчет). Свинья!

Антуан (поднимаясь). Ладно, пойдём отольём! Тебя это облегчит, и мы вновь двинемся в дорогу.

Пока они пристраиваются к дереву, свет гаснет. Ширмы меняют положение в темноте. Когда площадка вновь освещается, там уже стоит кое-какая лёгкая садовая мебель. Может быть, актрисы сами, появляясь, выносят стулья, а горничная несёт уже накрытый чайный столик. Также с колосников спущена лёгкая лесенка, на которую вешают разноцветные лампионы (фонарики). Входит Шарлотта, мадам Прюдан, её мать и две дамы, которые пришли в гости.

Шарлотта. Идите сюда, в тень, под сень деревьев, медам, жё ву'ан при. Какой замечательный Четырнадцатое-Июля будет у нас в этом году! (Она замечает Тото в кулисах и восклицает.) Тото! Подойди сказать «бонжур» дамам!

Тото выскакивает на велосипеде, объезжает, крутя педали, женщин кругом, и когда все думают, что он поздоровается, уезжает, показывая им язык.

Шарлотта (обиженная, вскрикивает). Настоящий дичок!

Пока подают чай, вся сцена, помимо диалога, играется дамами со вздёрнутыми над ушками чашек мизинцами. В самые неожиданные моменты разговора они игривыми движениями берут со стола крохотные печенья (птифур).

Шарлотта (устроившись среди дам). Милые мои! Какое удовольствие после девяти месяцев жизни в Париже вновь встретиться с вами. В этом имении у моря Антуан провёл всё детство, и ни за что на свете не преминет провести тут лето с детьми. В этой душевной обстановке он написал значительную часть своих произведений…

Первая дама (восклицает). Как это, должно быть, захватывающе заботиться о спокойствии духа и сердца великого человека, чтобы он мог дарить нам чудеса, которых мы ждём с каждым сезоном!

Вторая дама (находящаяся в трауре). Это настоящее подвижничество.

Мадам Прюдан. Моя дочь делает всё, что в её силах. Но раздражительность нашего зятя жизни не облегчает. Знаете ли, эти творцы…

Вторая дама (с пониманием). Ах, уж эти творцы! Эти творцы! (С неожиданным ехидством.) А что наша милая малышка Камомий? Мы слышали новость. Она взорвалась в наших краях, как бомба. А ещё в прошлом году Камомий играла на пляже, как ребёнок…

Шарлотта (чопорно). Эти дети испытывают настоящую страсть друг к другу, минули времена, когда любви говорили «нет».

Первая дама (хитро). Нужно идти в ногу со временем, не правда ли? Вы жените их в середине августа? В самый разгар каникул редко увидишь свадьбу, слишком трудно собрать гостей. Но вы правы, когда речь идёт о чувстве, какой смысл ждать?

Вторая дама (сама улыбка). Месяцем раньше — месяцем позже, это ничего не изменит!

Такая пауза, что, как говорится, ангел летит…

Шарлотта (проникновенно, обращаясь в полголоса ко второй даме). У меня не было ещё случая выразить вам соболезнования по поводу вашей ужасной потери. Похороны проходили в день прогона спектакля, мы не смогли приехать… Надеюсь, что мама вам говорила…

Вторая дама (тоже проникновенно). Было очень любезно с вашей стороны, если не… к тому же ваше доброе письмо, ма шер Шарлотта, было мне большой поддержкой. (Она вздыхает.) Вот я и вдова… в конце концов, это должно было случиться! Я об этом больше никогда не разговариваю… Доктор говорил о депрессии, но кто ж мог подумать, к чему это приведёт! Церковь его всё-таки благословила. Это было, конечно, утешением. Панихида была полная, какую я и хотела, не просто отпели — и дело с концом.

Мадам Прюдан (вздыхая после короткой паузы). А эта-то, хороша девка! Выскочила, молодуха, замуж месяц спустя! Кажется, кассирша из мясной лавки Дюрана, или кто она там? Пикантная брюнетка.

Вторая дама (с достоинством). Я об этом никогда не говорю. Эта девица взяла у меня мужа, изменив ему с первым встречным, молодым человеком её возраста, как и следовало ожидать! В каком-то смысле, она мне его вернула.

Мадам Прюдан (несколько опрометчиво). Нет худа без добра! Рядом с ужасными разводами, хочу я сказать…

Первая дама. Да. Муж вдовы, по меньшей мере, всегда при ней.

Мадам Прюдан. Именно это я и хотела сказать!

Вторая дама (обращаясь к Шарлотте с определённым лукавством). Я никогда терпеть не могла делиться… Пусть нас наводняют парижане (нужно радоваться за гостиничных владельцев и местных лавочников), но всё равно мы остаёмся провинциалами, дорогая моя Шарлотта! (Она неожиданно ласково спрашивает.) А мсье дё Сан-Флур? Всё ещё любитель велосипедных прогулок? Вроде бы, часто видят, как он катается на побережье у Сан-Геноле? У него друзья, кажется, живут в Приморской гостинице?

Шарлотта (замкнуто). Он мне об этом никогда не говорил.

Вторая дама (используя замешательство). Ах, пардон! Я думала, что вы в курсе! Так как об этом все говорят… Кажется, я узнала эту молодую женщину, она играла роль ветреной особы в последней пьесе нашего шер ами, в Париже.

Шарлотта. Эдвига Патаке? Эта девушка — прекрасная артистка, к тому же из очень хорошей семьи. Её отец был в Ницце вице-консулом Некарагуа. Я даже приняла её у себя по случаю юбилейного спектакля. Однако я не знала, что она здесь поблизости.

Мадам Прюдан (замкнуто). Ремесло моего зятя вынуждает его общаться со многими!

Первая дама (оживлённо). Наш Изумрудный берег привлекает теперь и иностранную публику! Знаете ли вы, что нынче вошла в моду кондитерская Куйту? В предобеденное время там простаки сутолока! Все эти новоприбывшие, разряженные, точнее сказать, не одетые, и нужно видеть, как именно… сидят на террасе! Настоящий Сан-Тропе в миниатюре! Мы едва ли осмеливаемся зайти туда в воскресные дни заказать любимое пирожное! Они потеряют завсегдатаев! Куйту больше не тот Куйту, которого мы всегда знали! На прошлой неделе у меня там украли зонтик!

Мадам Прюдан (встревоженная). У Куйту? Это невозможно!

Вторая дама. Жозьян, только не говорите, что этот был тот самый красивый, из настоящей черепаховой кости, с золотой каймой…

Первая дама (мрачно). Именно, Габриэль! Именно! Зонтик, который мне подарили на пятнадцатилетие свадьбы!

Вторая дама. Но это ужасно! Что сказал господин Педуз?

Первая дама. Я пока не осмелилась ему об этом рассказывать. Ему станет плохо! Зонтик этот был для него символом нашего счастья.

Завязывается перекрёстный разговор между четырьмя дамами.

Шарлотта (обращаясь к первой даме). Ваш зонтик, ваш чудный зонтик, который нам всем так нравился! Вы, должно быть, ошеломлены!

Мадам Прюдан (в то же время второй даме). В огромном доме, наедине со старой Мартой, вы, должно быть, чувствуете себя совершенно потерянной.

Вторая дама (вздыхает). Шарль был скрытный странный, и, вообще-то, мы никогда не разговаривали, однако, в конце концов — он был под рукой!

Первая дама (обращаясь к Шарлотте). Разумеется, я не пользовалась им каждый день. У меня был старый, чтобы ходить на рынок, но, во всяком случае, я знала, что он у меня есть. Сказать ли вам, милые мои, что я его ещё на руке чувствую?

Мадам Прюдан (продолжает, обращаясь ко второй даме). Безусловно, взаимопонимание не всегда возможно. Но совместная жизнь, наконец… Муж есть муж…

Вторая дама. Хотя бы от всех эти поставщиков-торговцев, странников, которые звонят вам в двери. Всё-таки присутствие мужчины в доме. Одинокая женщина есть одинокая женщина. Его вечные шаги наверху, в кабинете, которые меня, разумеется, раздражали. А с тех пор, как он взял привычку читать за столом газету, это, к тому же, оживило гостиную..

Первая дама (обращаясь к Шарлотте). Конечно, я куплю себе другой, может быть, даже такой же красивый — стоит только сказать об этом господину Педузу, который почтёт за обязанность мне его подарить, однако, это уже будет не мой зонтик. Тот был старый, открывался с трудом, две спицы погнулись, но он был мой! Глупо, конечно!

Вторая дама (обращаясь к мадам Прюдан). Муж есть муж. Как бы плохо мы ни стали понимать друг друга, пусть и вовсе друг к дружке не обращаемся, что вы хотите, это всё-таки ваше.

Мадам Прюдан. Мы ненавидим друг друга, но обоюдно привязаны, и даже ссор, наконец, начинает не хватать.

Первая дама (обращаясь к Шарлотте). И потом, признаться вам, что терзает меня больше всего? Я себя спрашиваю, что за чертовка теперь его носит. Однажды я его выронила, выходя из троллейбуса, он чуть не попал под колёса, так вот, я б предпочла лучше это!

Мадам Прюдан (обращаясь ко второй даме). Одно вам скажу, моя хорошая, у вас одно утешение, что он больше не в объятьях другой.

Вторая дама. Да, в этом смысле, сейчас я, во всяком случае, знаю, где он находится.

В полосатом фланелевом костюме входит Антуан, канотье и прищепки на штанах. Она весело продолжает…

А вот и мсье дё Сан-Флур, как ваша велосипедная прогулка в поисках вдохновения?

Надо видеть выражение лица Шарлотты и мадам Прюдан. Пролетел ещё один ангел.

Антуан (простодушно, не о чём не подозревая). Я добрался аж до мыса Сан-Геноле. Чудесная прогулка!

Вторая дама (язвительно). Ещё бы не чудесная!

Первая дама (доброжелательно). А какая погода!

Антуан (не подозревая об опасности). Я уже это где-то слышал! Не скажите же вы, что котёнок подох?

Вторая дама (расстроенная). Какой котёнок?

Антуан. Это намёк на классический театр…

Вторая дама (поднимаясь, немного обиженная). Ах, театр… театр! Бедные мы бедные! Мы всего лишь провинциалы с ограниченными взглядами, мсье дё Сан-Флур, у нас нет времени быть в курсе последних успехов в Париже… Во всяком случае, Приморская гостиница — место очень приятное!

Антуан (понимая, наконец, в чём дело, холодно). Мне говорили.

Вторая дама (тоже поднявшись и дав ангелу пролететь, с лёгким смешком понимания). Пора, моя хорошая, возвращаться! Я не люблю оставлять мсье Педуза одного. Всё боюсь, как бы глупостей не наделал… Прошлый раз прихожу, а он покупает целый набор щёток у какого-то как бы слепого пройдохи!

Антуан (провожая их). Именно в этих годах они мешаются больше всего! Но немного терпения, скоро он доживёт до сознательного возраста.

Первая дама (жеманясь и подыгрывая ему). У мужчин такое разве бывает, сознательный возраст?

Антуан. Да, да, конечно… Стоя одной ногой в могиле, они понимают, наконец, что были ужасно невнимательны, и упустили счастье…

Вторая дама (чопорно). Счастья мужчины — в доме. (Целует Шарлотту.) До свидания, моя хорошая. Я воспользуюсь случаем зайти на кладбище, навестить Шарля. Это неподалёку.

Антуан (дружелюбно). Передайте ему мои самые дружеские пожелания!

Дамы выходят в сопровождении мадам Прюдан и Шарлотты, которая тут же возвращается.

Шарлотта. Как ты можешь так жестоко шутить с только что овдовевшей женщиной? Значит, совсем у тебя нет уважения ни к чему? Значит, у тебя ледяное сердце!

Антуан. Ошибаешься. Намёк любви, и это сердце (как ты говоришь, ледяное) тает. Я уже чуть не плачу и готов отдать последнюю рубашку первому встречному. Такая чрезмерная чувствительность могла бы стать довольно существенным изъяном, если бы, слава Богу, любовные встречи не были такими редкими.

Шарлотта. Габриель Фессар-Валькрёз преданно заботилась о своём супруге, который был человеком трудным до самого конца. Она во всём его ублажала.

Антуан (устраивается для чтения). Мужчина не тем жив.

Шарлотта (занявшись вязанием, после короткой паузы). Заметил, что я не раскрыла этим дамам намёка на твои велосипедные прогулки в Сан-Геноле?

Антуан. Я тебе за это очень признателен.

Шарлотта. Едвига Патаке — бабёнка незначительная, я прекрасно представляю себе, голубчик, что она тебе такое дарит! Мне важна только моя собственная верность. Я больше не тебе её должна, я себе её должна.

Антуан (говоря в газету). Значит, ты избавляешь меня от необходимости говорить тебе спасибо.

Шарлотта (шурша спицами). Я до самого конца останусь идеальной супругой, как Пенелопа, в уголке пустынного моего дома. Я заставлю тебя лопнуть от угрызений совести.

Антуан (в газету). Тебе придётся связать очень много носков, у меня железное здоровье. (Короткая пауза.) Что касается Пенелопы, то у её занятий были художественные претензии.

Шарлотта (язвительно). Не все же могут быть художниками!

Антуан. Ты права, иначе создалась бы толкучка.

Он читает газету; она вяжет. Входит мадам Прюдан. Замкнувшись в лёгком неодобрении, она подходит, чтобы сесть рядом с Шарлоттой. Они обе вяжут похожими жестами.

Шарлотта (после паузы). Могу я узнать, что ты читаешь?

Антуан (мрачно). Объявления…

Шарлотта. Любопытно.

Антуан. Да. Тут тебе и рояль предлагается, и шесть стульев в деревенском стиле… супруга, женщина под сорок, которая любит музыку и литературу. Интересуют общие вкусы или место кассирши. (Прибавляет со вздохом.) Странно, что никогда не предлагают любви.

Шарлотта (чопорно). Отчего ж. В специализированных магазинах!

Антуан. Никогда и ни одной не купил. Приходится самому выдумывать.

Шарлотта (язвительно). Ты — чудовище!

Антуан (тихо в газету). Да нет. Счастье мужчины это крупное предприятие, я же всего-навсего ничтожный местечковый мастеровой.

Следует длинная пауза. Она ставит акцент на том, что персонажи погружены в свои мысли прежде, чем эти мысли будут произнесены вслух. Антуан говорит напевно, как бы погружённый в чтение газеты.

Мадам Прюдан (продолжая вязание). Можно долго рассуждать о смерти этого бедного Фессара-Валькрёза… По крайней мере, можно сказать, что у этого человека не было чувства долга. (После коротенькой паузы.) У него была крепкая красная шея. Спина, видимо, тоже. Когда думаешь, как он там расхаживал… (Мечтательно.) У аббе Муйетт тоже широкая шея, и руки мясника. Но его дыхание неприятно. (Она прибавляет после паузы.) В принципе, они, должно быть, как и все остальные.

Антуан (по-прежнему закрывшись газетой). На солнце очень жарко, а дорога длинная, но всё равно, приятно… Я кручу педали, как молодой человек и даже не чувствую длинный подъём Сан-Жюльена. Я представляю себе поверхность её ляжек. В конце концов, кожа её ляжек меня к ней привязывает. У некоторых женщин внутренняя поверхность бёдер нежная, а снаружи кожа немного шероховата. Эта мелочь скомпрометировала многие мои страсти, которые могли стать значимыми.

Шарлотта (продолжая вязать). Тридцать один, тридцать два, тридцать три, тридцать четыре, тридцать пять…

Антуан. Иногда она ждёт меня совсем голая, вся горячая от солнца, на кровати, в спальной комнате за закрытыми ставнями… Иной раз первым приезжаю я и жду её, покуривая сигарету в кресле, гляжу через окно на последних купальщиц… Она входит за моей спиной на цыпочках и кладёт мне на глаза руки, которые пахнут кремом для загара.

Шарлотта (продолжая вязать). Тридцать девять, сорок, сорок один, сорок два…

Антуан. Я дышу её ароматом, ворчу: «Ромф! Сдобная моя булочка, поджаренная, как следует! Я пришёл во время, съем тебя ещё горячей! Поглядим, с какой стороны она румянее, подними-ка ножку…» Она стонет: «Ах, дорогой мой, что ты ещё сочиняешь?» (Он ещё немного мечтает, с напевом.) Пум! Пум! Пум! Пум! Пум! Пум! Остаётся только предаться полёту фантазии…

Шарлотта (продолжая вязание). Сорок шесть, сорок семь, сорок восемь, сорок девять, пятьдесят. (Обращаясь к мадам Прюдан.) Видишь, мама, японская вязка изящней болгарской. С моей точки зрения, она значительно сложнее, но, мне кажется, что в ней больше оригинальности.

Мадам Прюдан. Да. Но фасонная болгарская, если ты в рапорте сделаешь две петли прямые вместо изнаночных, то получится почти японская резинка, однако, выйдет намного мягче.

Шарлотта. Оригинальность любой ценой! Мы становимся всё более и более рафинированными в шерстяных изделиях. Усложняют, усложняют, а потом выясняется, что классическая вязка — самая лучшая!

Антуан (закругляя свои расстронные иллюзии). Впрочем, любовные находки… мы творим из них мир, а он очень ограничен. Главным образом, имеет значение нежность. (Неожиданно став серьёзным.) Я чувствую много нежности по отношению к Эдвиге… Скажем, нежности… Да, что-то типа нежности…

Пауза. Женщины вяжут в том же темпе. Мадам Прюдан подхватывает неожиданно, с блуждающим взглядом.

Мадам Прюдан. Луи Фернан ушёл со всеми моими сбережениями и разведённой соседкой… так я должна была отказаться от магазина нижнего белья, который был для меня источником многих радостей… Пять лет супружества с ним (несмотря на его неверность и пьянство), не могу сказать, что я о них пожалела, нет… что это был за красавец! Здоровый, как шкаф. Он простаки раздавливал женщину на постели. Я испытала с ним столько удовольствия, что иной раз даже стыдно. Напрасно я утешала себя, говоря, что это мой муж… Никогда удовольствие чистой совести порядочной женщине не оставит. (Пауза.) Не то было с Гратьеном, моим вторым мужем. Мы были женаты десять лет, и я никогда не видела его голышом. Ах, можно сказать, что моя женская жизнь была короткой!

Антуан (глядя, как они вяжут, мечтательно). Они становятся всё больше и больше похожи друг на друга… Такое впечатление, что по обе стороны камина стоят две одинаковых вазы, одна только немного потрескалась… Драма тёщи, традиционно комического персонажа, в том, что это образ времени… Вот единственный случай, когда жизнь представляет вам результат сиюминутно… (Он смотрит на неё с грустью.) То же вязание, те же тики, та же горечь… На ком я, на самом деле, женат? И всё это было молодо, предназначено для любви! (Он добавляет, неизвестно зачем.) «Мысли» Паскаля — хорошая штука! Нужно перечитать…

Шарлотта (продолжая вязать с отчуждённым взглядом). Он, должно быть, думает, что я сварлива и зла. Когда я его вижу, мне хочется лаять — это сильнее меня. Его запах… Любопытно, раньше я не обращала на него внимания. Ни на звуки, которые он издаёт во время еды… (Мечтательно.) Не то, чтобы мне не нравилось, как некоторые потеют… тот молодой человек, недавно, у Монмашу, который только что поиграл в теннис… (Мечтает немного.) Антуан моется, но пахнет чистотой, кажется, это ещё хуже… Иной раз я говорю себе, что должна взять любовника, начать настоящую войну… Однако не могу себе представить..

Антуан (погружённый в мечты, на неё глядя). Бедная Шарлотта! Если бы она хоть представила себе, насколько всё это не важно, по существу! Это просто способ знакомиться… (Он внезапно стонет.) Чувствуешь себя таким одиноким!

Шарлотта (взглянув на него). Тебе больно?

Антуан. Нет. Почему?

Шарлотта. Ты так вздохнул, что ёкнуло сердце.

Антуан. Ничего страшного. Театральная хроника Гондрана в «Фигаро».

Шарлотта. Плохая?

Антуан (простодушно). Нет. Превосходная! Но не про меня.

Шарлотта (продолжая вязать). Его тщеславие. Нелепое авторское тщеславие, в котором он даже не может себе признаться… Претворяется, что выше этого. Не важно! Кстати, мне тоже больше не нравятся его пьесы. (Она говорит с некоторым удовлетворённым превосходством.) Я чувствую себя значительно современней, значительно умнее его. Если у меня однажды появится любовник, то это будет левый интеллектуал. Высокий, атлетически сложенный брюнет, но, тем не менее, прекрасно воспитанный. Мы будем заниматься любовью, естественно (это обязательно для любовников), но, главным образом, мы будем разговаривать. Мы будем говорить обо всём, наконец-то! Как это будет замечательно, устроившись после любви перед камином, на медвежьей шкуре, со стаканчиком виски… долго говорить о кубинской революции или проблеме чёрнокожих… У него будет низкий и нежный голос, немного похожий на голос того молодого человека, который играл в теннис у Монмашу… Антуан же никогда не хочет беседовать ни о чём. Он говорит, что всё равно к одному возвращается, и поток интеллектуальных слюней никогда и ничего не изменит. Это настоящий невежа. Весь Париж его ненавидит и, мне кажется, что я тоже его ненавижу…

Антуан (глядя на неё, с мечтательным видом). Бедная Шарлотта! В конце концов, она ещё хорошенькая, и если б я не был с нею знаком…

Мадам Прюдан (продолжая вязать). Во-первых, все мужчины виноваты! Совсем недавно я бы могла выйти замуж ещё раз, за Стефана Лёаркуа. Он бывший полковник и весьма хорошо сохранился. Но в его взгляде было что-то, что меня напугало. Он бы относился ко мне, как к своим негритоскам! (Мечтательно.) Бог знает, что бы он такое от меня потребовал! Может, и потанцевать голой! Раньше меня это вгоняло в испарину… Даже теперь, как только подумаю… (Вздыхает.) Ах, никогда и никто не знает, что нас ждёт! Я попыталась сказать об этом на исповеди, аббату Муйетту… Тот пожал плечами. Он ничего не понял… (Восклицает.) Ах, вы эдакие, пока не расскажешь вам аппетитный адюльтер!

Шарлотта (поворачиваясь). Что ты сказала, мама?

Мадам Прюдан. Ничего. Я подумала, что пора бы распорядиться об обеде. Адель пошла в прачечную и ещё не вернулась… Такая-сякая, ей бы всё бегать! Однажды, посмотришь, она прибежит непорожняя.

Антуан (уткнувшись в газету, смеётся). Какая уверенность! Мне кажется, что на ней лица нет. Вы за ней так следите, что она, наконец, зачахнет, а в её возрасте нужно резвиться!

Шарлотта (с раздражением). Помог бы ей, может быть?

Антуан. Что ж, она милая… это мысль!

Шарлотта (вскакивая, кричит). Довольно! Довольно! Довольно! Довольно!

Антуан (тоже, встав, кричит в свою очередь). Нет! Довольно! Довольно! Довольно! Довольно! Это я говорю «довольно»!

Шарлотта (сбитая с толку). Как это ты говоришь «довольно»?

Антуан. Да, это я говорю «довольно».

Шарлотта. Это слишком! И почему же, интересно, ты говоришь «довольно»?

Антуан. Я говорю «довольно» потому что ты сказала «довольно». Так что это я говорю «довольно»!

Шарлотта. Довольно чего?

Антуан. Довольно всего! Довольно «довольно»!

Шарлотта (помолчав). Грубиян! Грубиян несчастный! Сейчас начнётся моя мигрень! Ты этого хотел!

Она выходит, всхлипывая и пихая предметы.

Антуан (поднимаясь с достоинством). Мама, вы женщина добродушная и благоразумная, вы сами можете видеть, что обстановка в этом доме стала невыносимой!

Мадам Прюдан. Шарлотта нервная, а вы не умеете с ней обращаться.

Антуан. Я не могу жить, всё время думая, как мне обращаться с женой. Я, конечно, ничего особенного не предпринимаю, разумеется, но у меня всё-таки и другие дела есть. (Восклицая.) Боже мой, жизнь бы должна была быть проще! Зачем всё время разыгрывать драмы, в то время как, взвесив хорошенько… любовь, политика, люди, всё значительно нелепей и смешнее? Будьте великодушны, мадам Прюдан! Между нами говоря, это вас ни к чему не обязывает, вы нейтральная держава… ну вот вы были свидетельницей того, как я пошутил, насчёт прислуги (ничтожно — согласен), но ничего такого в этой шутке ведь не было. И что ж, я получил по полной, что обычно оставляют для более веских претензий! Куда же мы катимся, если шкала ценностей больше не берётся в расчёт? Семейная ссора — искусство древнее, к нему нужно с уважением относиться. Но меня разочаровывает впечатление, что я имею дело с дилетантом… Есть правила, мама, есть правила! Импровизация тут неуместна. (Кричит, как Шарлотта.) Довольно! Довольно! Довольно! Довольно! (Себе самому.) Довольно.

Мадам Прюдан. И что вы собираетесь делать? Такое положение вещей продолжаться не может. Полагаете, для тёщи весело на это смотреть? А ваши дети, они свидетели этих ссор? Вы когда-нибудь о детях подумали? Антуан, вы очень виноваты!

Антуан (с нелепым высокомерием). Я это знаю. Я помочился в аквариум в золотыми рыбками, и я каждый раз, когда акт мочиться в аквариум будет являться проявлением моего глубинного <я>, я буду поступать именно так.

Мадам Прюдан. Что вы мне такое несёте, друг мой? Какие такие рыбки?

Антуан (расхаживая, вне себя). Очень древние золотые рыбки, мама! Золотые рыбки свободы человеческой. И почему бы не to be or not to be… не я это сказал!

Мадам Прюдан. Вы теряете благоразумие!

Антуан. Ошибаетесь! Я переливаюсь через край! А благоразумие всегда было скандальным. (Вне себя.) С самого раннего детства, если верить окружающим, я всегда был виноват. Я всё делал плохо. Я долгое время был обеспокоен этим, и потом, однажды обнаружил, что плохо было именно то, что я их беспокоил. С этого момента я за себя вступился, я решил принять себя целиком. Перед лицом смерти! Если она на меня смотрит, то и я на неё тоже смотрю. И поглядим, кто моргнёт первым! Посмотрите на меня хорошенько, мама. Это, может быть, неказисто, но схожесть всё-таки есть… это я! Антуан дё Сан-Флур. И нужно принимать его таким, каким он является. Я его создал, и, поверьте, это было нелегко.

Антуан идёт взять канотье и прищепки на штаны.

Мадам Прюдан. Куда вы? Через полчаса мы садимся обедать!

Антуан. В Сан-Геноле! Двенадцать километров подъёма, но я туда возвращаюсь!

Мадам Прюдан. Скажите мне правду! Вы собираетесь разводиться, Антуан, и жениться на Эдвиге Патаке?

Антуан. Чтобы поменять шило на мыло? Ни в коем случае, мама! Кстати, я верю в незыблемость брака. Это единственная гарантия не наделать глупостей дважды. Нет. Я возвращаюсь в Сан-Геноле без удовольствия… двенадцать километров подъёма, в то время как в икрах моих накручено уже 24. Сказать вам всю правду (в любом случае, понять вы её не сможете, старая, оставленная желанием простушка), задница Едвиги Патаке мне иной раз так же скучна, как луна — этот бледный кружок, который мы сговорились созерцать летними вечерами с мистическим выражением на лице. Но я еду туда! Из упрямства! Вот что такое мужчина! Только, чтобы доказать себе, что я свободен. Скучно ли нет, но эта луна — моя!

Выходит с размашистыми движениями, натыкаясь на прислугу.

Адель. Мсье, дети позвонили сказать, что у велосипеда, который вы оставили у гаража, обе шины проколоты! Они приходили сказать, что это не они. Но я их узнала. Это разбойники. Однажды, пока я развешивала бельё, они обошли стремянку и палкой подняли мне через решётку юбку, чтобы увидеть трусы.

Антуан (мрачно). Хорошо. Если судьба вмешалась! Сегодня вечером я виновным не буду. Пойду, успокою Шарлотту.

Антуан выходит.

Мадам Прюдан (глядя на Адель). Сколько времени требуется, чтобы сходить в прачечную?

Адель. Это зависит…

Мадам Прюдан. Зависит от чего?

Адель (нежно). От того, кого встретишь по дороге…

Мадам Прюдан. Адель, вам уже говорили, что нужно опасаться мужчин?

Свет внезапно потухает. Занавес опускается в темноте, и прожектор высвечивает на нём яркий круг. Раздвинув занавес, появляется Тото.

Тото (объявляет). Отец мой славный. (Как не уверенный в себе школьник, он пытается читать стихотворение Виктора Гюго).

С улыбкой на устах отец мой славный

Вместе с гусаром больше всех любимым

За храбрость и высокий рост,

Скакал по полю, как погост,

Усеянному мёртвыми телами, куда ложилась ночь.

Вдруг в сумраках, казалось, зов помочь…

Он осекается в тревоге, потом повторяет два-три раза одну и ту же фразу, вспоминая продолжение…

Вдруг в сумраках, казалось, зов помочь… Вдруг в сумраках, казалось, зов помочь…

Он тужится ещё короткое время, потом говорит последнюю строку…

Так дайте же ему воды, сказал отец мой!

Тото исчезает за занавесом.

Действие второе

Свет зажигается. Измождённые и небритые Кислюк и Антуан, оба в форме солдат 1940 года, обвешанные полотняными сумками, едут на велосипедах по пустынной дороге.

Кислюк. Помнишь замки Луары, в год, когда мы сдавали выпускные экзамены, когда ты, мерзавец, чуть не убил меня, перегрев на солнце? Если б тогда мне сказали, что мы проедем на велосипеде всю Францию!

Антуан (крутя педали). И к тому же второпях! Он опять вошёл в форму, бедолага… больше не жалуется, что дорога поднимается в гору. На этот раз ему кажется, что он работает на себя самого. Вот тебе пожалуйста, что значит заинтересованность рабочего на предприятии!

Кислюк (горько). А офицеры, между прочим, на колёсах едут! «Местечка не найдётся? Как же, генерал, залезайте, мы потеснимся!»

Антуан (крутя педали). Вот зачем надо было военную подготовку пройти! Сейчас бы, как и они, на машине бы ехал.

Кислюк. Меня бы стошнило, если бы я офицером стал!

Антуан. Жизнь — это не только атаки, и в отступлении, видишь, есть свои прелести.

Кислюк (ядовито). Ты-то прошёл подготовочку, буржуй поганый!

Антуан. Завалил! Вышел ефрейтором. Ниже чина быть не может. Так что, так же, как и ты, я кручу педали.

Кислюк (хитро, после некоторой паузы). На твоём месте, я содрал бы погоны.

Антуан. Одна лычка погоды не сделает.

Кислюк. Мне, кстати, по барабану. Я рядовой. Скажу, ты приказал.

Антуан. Приказал что? Мы ноги в руки — и драпаем.

Кислюк. Приказал брать ноги в руки.

Антуан. Ты чудовищен…

Кислюк. Мсье сожалеет, мсье всё ещё патриот? Подлец! Защищая себя, капитализм обрёк пролетариат на бойню, и вы ещё хотите белых перчатках заряжать!

Антуан (крепко крутя педали). Именно на такого я и смахиваю! Особенно на скорости, и в противоположном от линии фронта направлении!

Кислюк (озлобленно). Даже нелепым ефрейтором ты всё ещё похож на такого мерзавца! Прекратишь ты, наконец, так крутить педали или нет? Хочешь меня кинуть, чтобы легче было чесать одному? А как же уставные привалы? Солдат имеем право на отдых? Есть устав!

Антуан (крутя педали). В мирное время! Прикинь, фрицы на машинах, а мы — на велосипедах.

Кислюк (обеспокоенный). Думаешь, если нас поймают вне подразделения, сразу расстреляют? Мы и без оружия, может, похожи на партизан? Я лично никогда не хотел этой войны! Польша, знаешь, мне как-то по барабану!

Антуан (крутя педали). Скажи им, они будут счастливы!

Они, молча, крутят педали, оба устали.

Антуан. Мы, должно быть, недалеко от Луары.

Кислюк (обеспокоенный). В тех краях, вроде, организуется партизанское движение. Может, нужно быть осторожнее. Может, обогнём?

Антуан. Объезжать реку — далековато.

Кислюк (ворчит). Партизанское движение! Убийцы! Как будто французиков не достаточно накокошили! Во-первых, есть приказы. Прежде, чем сесть по машинам, офицеры сказали: «Возвращайтесь по местам дислокаций!» Где сейчас 168-й батальон? В Мантобане? Для меня, приказ есть приказ. Я еду в Монтобан. И никто меня не остановит. Вперёд!

Антуан. Объяснишь это жандармам, когда мы на них наскочим.

Кислюк (ядовито). Во Франции всегда чёрт знает что творится! Могли бы что ли документы раздать с полковничьей печатью, чтобы по форме.

Антуан. Нас много, а времени мало.

Кислюк. Шкуру свою спасали в первую голову, вот что, куча трусов! Народ припомнит, что его предали. За всё наступит расплата!

Антуан (тихо). Нужно было остаться с капитаном Грандпье. Он за свою шкуру не трепещет… вставил монокль, натянул перчаточки белые и построил укрепление из ящиков с мылом. Остановить первые танки двумя пулемётами, из которых один быстро вышел из строя, конечно, нельзя, но капитан рассчитывал просто наделать шума, и этим сбить с толку неприятеля. Плюс двенадцать бретонских добровольцев.

Кислюк (с ненавистью). Простофили! Я тебе скажу, хочешь, меня тошнит от такой Франции! (Он кричит, искренне оскорбленный.) А в регби-то с Уэльсом мы победили!

Антуан. В настоящее время эти бретонцы отвердели все до одного в ящиках из-под мыла, а Грандпье, с пулей в монокле, пал сверху, потому что, разумеется, капитан, не сгибаясь, стоял.

Кислюк (ядовито после некоторой паузы). Ты упорно крутишь педали на юг, но всё-таки у тебя сердце немного поскуливает, признайся, мерзавец? А у меня нет! В школе ещё нам свернули чайники историями про римлян. Особенно бурсаки зубрили этих римлян наизусть. А как же, обязательно, чтобы диплом получить. Но если хочешь знать, им было наплевать с высокой башни на этих самых римлян!

Антуан. Двенадцать бретонцев капитана Грандпье никогда не слышали про римлян.

Кислюк. Бретонцы — это порода рабов. Они всё ещё верят, что существуют начальники. А начальников больше нет! Больше нет священников! Больше нет ничего! Только тринадцать трупов, которые протухнут и всё.

Антуан. Они, думаю, в свою очередь, положили двух или трёх!

Кислюк. Но все остальные-то сдохли, какой тогда смысл? Когда ты слабее, имей мужество это признать, это элементарно. Народ никогда не забудет, куда его втянули. Всё только в пользу торговцам оружием, которого даже в достаточном количестве не произвели! Мы должны были капитулировать немедленно, вот что я тебе скажу! До первого выстрела! Я на немцев не в биде! Это такие же рабочие люди, как и мы! Доказательством является то, что они подписали пакт с русскими. Это всё нечисть твоей породы толкает людей на войны, так как им нужно защищать свои пагоны и деньги. Родина, народ, а народ барахтается, как может. Это не его вина! У народа есть только собственная шкура, о которой он должен позаботиться! Шкура и минимум зарплаты. Так что, знаешь, твои речи…

Антуан. Я речей не толкаю, я педали кручу…

Кислюк. Да, но, крутя педали, ты же об этом думаешь! Думаешь, я не слышу твоих мыслей, поганец! (Кричит.) Остановись! Стой! Ты остановишься или нет?

Он спешивается, загораживая Антуану дорогу.

Антуан. Я из-за тебя чуть не упал. Какая муха тебя укусила?

Кислюк. Я больше не могу… Я больше не могу, слышишь, слушать и глотать твои красивые речи! Ты хотел бы защитить Польшу, не так ли, подлец? Ты собирался выполнить свой долг? Ты хотел поиграться в пук-пук? Ты хотел защитить христианскую цивилизацию и твою культуру, падаль? Три дня тому назад, когда я заставил тебя украсть велосипеды у двух баранов, которые заснули в канаве, когда мы тащились с фрицами на хвосте, умирая под палящим солнцем, но решили всё-таки оставить плащи, потому что подумали, что если нас схватят, то эти плащи, быть может, спасут нашу шкуру в лагере военнопленных. Мсье больше не мог, мсье чуть не упал в обморок два раза, и, так как он считает, что я его слуга, то он меня попросил понести и его накидку, иначе бы он её выбросил, чтобы стало полегче идти. А я, как дурак, её взял, не из альтруизма — нет, но чтобы мы всё-таки были вместе на случай опасности… и что же, я вижу, выпадает из капота мсье, который мсье больше нести был не в состоянии? Книги! Шекспир! Мсье не мог двигаться дальше, дело шло о спасении шкуры, а они тащили с собой Шекспира! В то время как я, что же было в моих сумках? Банки с обезьятиной, которые я украл на кухне, чтобы мсье кушал!

Антуан. Мы рисковали попасть в плен, и нужда в Шекспире была бы такой же, как и в твоих консервах.

Кислюк (хватая его за шиворот). Мерзавец! По таким мелочам видно, что вы сукины дети! Народ прёт банки с обезьятиной, чтобы всех накормить, а буржуй держится за своего Шекспира, так как им необходимо питать их возвышенную душу! А когда из него пар коромыслом, он ещё народ просит — по-приятельски… Зараза! Настоящая дрянь! Не знаю, что удерживает меня от того, чтобы ни задушить тебя. Мы одни на дороге, одним солдатиком больше — одним меньше, теперь на это не слишком обращают внимание во французской армии.

Антуан (спокойно). Я тебе скажу, что тебе мешает, Кислюк. То, что солдатиком, которого не досчитаются буду не обязательно я.

Кислюк (глядя вдаль). Осторожно! Там, на дороге кто-то есть… (Он хватает руку Антуана.) Будем держаться вместе. Знаешь… мы ссоримся, но мы же друзья как-никак…

Антуан (тоже смотрит вдаль). Солнце мешает. Кто это такой может быть? Кажется, приближается…

Кислюк. Думаешь, нужно уже поднять руки кверху? Издалека, может быть, кажется, что у нас агрессивные намерения? Это зелёное или хаки? Как сказать «комрад» по-немецки?

Антуан. Kamerad.

Кислюк. Ага, они всё-таки подумали о том, чтобы товарищи, в конце концов, смогли понять друг друга… (Поднимает руки вверх и кричит.) Kamerad! Kamerad!

Антуан. А если ты кричишь это французскому жандарму?

Кислюк. На тебе чин — тебе отвечать!

Антуан (после паузы). Это ни француз и ни немец, это корова. Она, наверное, брошена… Иди сюда! Постараемся её подоить. Нужно постараться, чтобы она не побежала.

Они садятся на велосипеды и крутят педали, как сумасшедшие.

Кислюк (крутя педали, кричит Антуану). Мсье умеет доить?

Антуан. Нет, кстати сказать.

Кислюк (с ненавистью). А я умею! В детстве я отпахал шесть раз в лагере, где нас заставляли крутиться на ферме, как каторжных, чтобы мы сами зарабатывали свой кусок хлеба… И опять же ты этим воспользуешься, мерзавец! Я тебя убью, я тебя однажды убью за то, что ты эксплуатируешь меня всю жизнь.

Антуан. Да, но пока постараемся не упустить корову! Поезжай налево, я поеду направо!

Они крутят педали по направлению к корове. Свет гаснет. В темноте слышно мычание испуганного животного. Когда площадка вновь освещается, на ней стоит кровать, стул, на котором лежит стопка вещей, ночной столик и раковина. Это, видимо, спальная комната. Антуан уже лежит под одеялом. Сидя в ногах кровати, Кислюк заканчивает раздеваться. Он снимает носки, смотрит на ноги…

Кислюк. У меня грязные ноги, мне за тебя стыдно. (Некоторое время соображает, глядя на умывальник мутным взглядом.) Ладно уж, я оставлю носки.

Он опять надевает носки, и ложиться под одеяло рядом с Антуаном. Они лежат бок обок, как супружеская пара.

Кислюк. Знаешь… в военное время, чистоплюй… ты занял всё место. Подвинь-ка немного задницу? Мсье думает, что если он заплатил за комнату, то кровать принадлежит только ему?

Антуан. Ты слышал эту старую стерву? «Французские солдатушки! Какое удовольствие вновь увидеть французских солдат! Но у меня осталась только одна комната за сорок франков! Не могу же я заставлять французских солдатиков платить сорок франков!»

Кислюк. И тут мсье, привыкший всегда получать местечко, достаёт две бумажки… «Получите, мадам, мы берём комнату!» Именно этого я и не могу тебе простить, понимаешь, твою эту непринуждённость…

Антуан. Главное, схорониться до утра. Город кишит немцами. И даже с доброжелательным физиономиями, форма у нас другого цвета. Можно напороться на любопытного. А среди них попадаются и такие… Завтра перейдём на свободную территорию.

Кислюк (растягиваясь). Кровать! Настоящая постель с бельём! В четыре часа дня. Жаль, что приходится делить с тобой эту койку!

Антуан. Я хотел сказать то же самое.

Кислюк (неожиданно спрашивает после паузы). А у тебя было много баб?

Антуан. Если учитывать общее число, много никогда не бывает. Именно это обстоятельство, видимо, навевает на мужчину тоску…

Кислюк. Всё благодаря театру, мерзавец? Ты предлагаешь им роль, но говоришь… «Понимаешь ли, красуля, тут такое дельце…» Подонок!

Антуан. Нет. Я этого никогда не делал. Мог бы, но не сделал никогда.

Кислюк (обсасывая свою злобу, в полусне). Вдвойне мерзавец… А я бы сделал… (Вздыхает, становясь неожиданно почти трогательным, видимо потому, что наполовину спит.) Никогда тебе не прощу. Не смогу.

Молчание. Слышно, как они дышат.

Антуан (тихо). Убери ногу.

Кислюк. Я в носках.

Антуан. Всё равно, убери, говорю. Кровать достаточно широкая.

Кислюк. Понятно… Дружба дружбой, но мы всегда напомним, чей табачок и кто тут платит. И занимаем при этом большую часть кровати. Все вы одинаковые!

Антуан. Что ты талдычишь одно и то же… не зуди, зуда! Оставь свою ненависть в покое и спи. Утро вечера мудренее.

Кислюк (спокойно). Ещё и наше великодушие! Мсье сделает всё, чтобы меня унизить.

Антуан. Я хочу спать, и унижать тебя никогда не собирался.

Кислюк. Тогда ещё хуже. Тогда это уже инстинкт. Это у тебя ещё из Средневековья, мерзавец! (Цитирует.) Гони чумазого взашей — он поклонится, поклонись чумазому — он шею тебе отрежет. Не скоро мы позабудем ваших пословиц!

Антуан (в полусне). Нет, это не из Средневековья… это с лицея. Всё моё детство ушло на то, чтобы к тебе привыкнуть. Ты — несчастный, как камни, я это знаю. Так что теперь выцеживаешь это несчастье, как можешь.

Кислюк (спокойно). Когда с детства лямку тянешь, набегает на счётчике.

Антуан. И так как у тебя только я под рукой, то я за всё и плачу… Надеюсь, что однажды жизнь предоставит тебе другую публику, и мне удастся, наконец, отдохнуть. Не всегда, знаешь, другие виноваты. Я знал бедняков, которые никогда не ныли.

Кислюк (с ненавистью). С такими вам удобней, мерзавцы? Знаю я этих бедняков, мамкины сынки, которым та приносила вязанную фуфаечку и обрезки говядины, паяньки… стоят в воскресенье с брильянтиком на шее? Хорошие благодарные бедняки, которых вы вписали в систему? За версту несёт!

Антуан (спокойно). Опять тебя понесло. Моя, например, мать вовсе не была матроной. Это была женщина, склонная скорее отплясывать до пяти часов утра и до самой старости.

Кислюк. В роскошных ночных заведениях, где одна бутылка стоит целую неделю какого-нибудь трудяги?

Антуан. Точно. И мне, представь себе, это также неприятно.

Кислюк. К стенке! Мы всех вас поставим к стенке! Тех, которым это приятно, и тех, которым это неприятно! Всех к стенке! И мать твою в первую очередь!

Антуан. С ней уже всё ясно, оставь её в покое.

Кислюк. Её уже поставили к стенке?

Антуан. К такой стенке, дурак, ставят и бедных. Она умерла от рака груди.

Кислюк (немного успокоившись, после паузы). У твоей матери были роскошные груди, как я помню. Я был ещё ребёнком, но они мне уже показались.

Антуан. Мерси.

Кислюк (после паузы, язвительно). Я даже права не имел получить извещение о её смерти. Разумеется, я не вхожу в круг ваших знакомств.

Антуан. У меня не было твоего адреса. Между призывом в армию и призывом на фронт мы потеряли друг друга из виду.

Кислюк. Тебе было спокойно без меня, признайся?

Антуан. Довольно-таки.

Кислюк (почти с нежностью). Зараза. (После паузы.) Ты же знаешь, как моя мать кончилась? Получила по морде баком для кипячения белья. Огромный такой бак, она стирала простыни на весь квартал. Померла в чудовищных муках. В таких муках, которые испытывают только нищие, в омерзительной лечебнице, среди других старух, таких же ничтожных, как и она… В конце её отгородили небольшой ширмой, чтобы не слишком смущать остальных, потому что она вертелась и дёргалась. Знаешь, что она сказала нянечке, когда поняла, что умрёт? «Не сообщайте мужу, не нужно. Он потеряет полдня».

Антуан. Бедная старушка.

Кислюк. Похнычешь, надеюсь? Это так же красиво и глупо, как твой Корнель?

Антуан (после паузы). Ты любил мать, правда?

Кислюк (после паузы). Это тебя не касается. В любом случае, тебе не понять. Между нами было только кто-кого-по-морде. Сперва она, потом я, когда годами вышел… У нас тоже традиции есть.

Антуан (поворачивается, вздыхая). Спи давай. Завтра ехать не сможешь.

Кислюк. Боишься, что повисну на тебе обузой? Признайся, что ты только того и ждёшь, чтобы меня кинуть, подлец, бросить, а самому выкарабкаться?

Антуан не отвечает. Воцаряется тишина. Слышны только их попеременное дыхание. Повернувшись друг к другу спиной, они начинают засыпать, но Кислюк опять говорит в полутьме…

Кислюк. Понимаешь, например, когда я был малый ещё в дурном возрасте, лет пятнадцать-шестнадцать, мне вдруг пришла в голову мысль стать священником. Во-первых, ужасно не хотелось работать. Когда видишь отца, который пашет всю жизнь, во что бы то ни стало хочется, чтобы у тебя самого руки были белые. Вот почему народ учится всё больше и больше. К тому же, у кюре всё-таки власть… Обрати внимание, в настоящий момент они в упадке, несмотря на все их усилия приспособиться… Хотя у них есть ещё всякие такие штучки, отработанные… вызвать тревогу, потому что человек тревожится, ведь ему не очень понятно, что он здесь делает, а они это используют. Так было задумано, понимаешь! И опять же через бабёнку власть. Гениально, нет! Браво! Нужно признать достоинства настоящих мерзавцев, когда они у них есть… Так как они заметили, с самого начала, великие психологи, что, в конце концов, бабёнка всё и решает! Да… Я чуть не стал священником. А потом, когда поразмыслил, меня это отвратило. Сутана, под ней кальсоны, летом… Даже минимум кривляний, всё равно! Тогда я встретил приятеля, который пошёл к коммунистам и вместо того, чтобы стать священником, вступил в Партию.

Антуан (в полусне). Это одно и то же. Спи.

Кислюк. Но потом я и от них тоже ушёл, потому что они меня тоже постарались унизить. (После паузы.) Когда я заработаю немного денег, то заведу служанку и дам ей жару!

Антуан (нежно). Тут ты ошибаешься, приятель… Это твоя жена будет её жару давать. Ты даже не поимеешь удовольствия… Скажи-ка. Таким занудой, каким я тебя знаю, ты ведь всегда изыщешь способ изводить других… Не мытьём, так катаньем, до тех пор, пока несчастный не подохнет от угрызений совести.

Кислюк (спокойно, засыпая). Иной раз мне хотелось бы быть негром… или горбуном. Чтобы вам было ещё стыднее… Или женщиной, чтобы муж мой взвыл от моей несчастной исковерканной душонки… Женщина — это удобно, у неё зритель всегда под рукой…

Антуан (спокойно). Теперь оставь меня в покое, мне хочется спать.

Кислюк (ужасным шёпотом). Ты понимаешь, трудности — это капитал нищих… Нужно, чтобы он приносил им доход, как вам приносят доход деньги.

Антуан (после паузы). Ты слишком убогий. Ты меня утомил. Спи. Если рассказать кому нашу историю, то обязательно спросят, почему я тебя терплю…

Кислюк. Потому что ты трус. Тебе стыдно, у тебя совесть не чиста, так тебя и можно поймать. Если бы я был сильным, то мне бы не было стыдно. Уже давным-давно я бы расквасил тебе физиономию. И никогда бы с тобой ничем не поделился.

Антуан. Знаю. Теперь заткнись. Завтра продолжишь. Будет день…

Кислюк (со вздохом, засыпая). Не люблю день. (После паузы, в полусне.) У твоей матери все-таки были красивые груди, когда я её знал.

Действие третье

С середине пустой площадки свет вновь освещает неубранную кровать. Это, может быть, та же комната. Антуан, одетый во фланелевый полосатый костюм, сидит на стуле, обняв голову руками, озадачен. Издалека, с ночной улицы доносится неразборчивая музыка праздника. Это Праздник Взятия Бастилии, 14 июля.

Антуан (шепчет). К тому же ещё и 14 июля! Все безобразия одновременно!

Служанка Приморской таверны, толстая женщина в шушуне и в бигуди выходит из ванной комнаты, поддерживая Эдвигу, находящуюся в полуобмороке. Она укладывает её на кровать.

Антуан. Её, наконец, стошнило?

Служанка. Да. Такая образованная женщина, изящная! Убираешься в комнате — всюду книжки! Хороши же вы, мужчины — красавцы!

Антуан. Держите ваше мнение при себе.

Служанка. Вы могли б быть отцом этой девочки, если б вам выпало такое счастье!

Антуан. Благодарю вас, не усложняйте. Ступайте теперь, ложитесь спать. Завтра я с вами рассчитаюсь.

Служанка. Если бы я довела до такого, то мне было бы стыдно.

Антуан. Успокойтесь. Мне стыдно.

Служанка. Ах! Вот и доктор, он идёт сделать укол…

Служанка выходит. Входит горбун, подходит к кровати и, молча, делает Эдвиге укол.

Врач. Она уже в полусне. Теперь она оставит вас в покое на всю ночь, а завтра вы об этом происшествии и не вспомните. (Шлёпает её по попе после укола и накрывает простынёй.) Красивая девушка! Вам не должно быть с ней скучно вечерами, когда она не совершает самоубийств. Часто она с собой кончает?

Антуан. Довольно-таки.

Врач. Я понял по дозе. Она прекрасно знала, что делает. Актриса?

Антуан. Да.

Врач. Ох, уж этого рода женщины, сударь мой!

Антуан. Не заблуждайтесь. Актрисы не совершают этого чаще других. Даже реже, потому что вечерами у них спектакль, которого обычно бывает достаточно. Другие же женщины дают представление днём, в домашней обстановке. Это хуже.

Врач (собирая баул). Что вы нам такое приготовили свеженького в этом году?

Антуан. Ничего. В этом году я ничего не написал. Я катался на велосипеде.

Врач. Спорт это хорошо… в разумных, конечно, в вашем возрасте, пределах, однако, не забывайте и о нас, ваших почитателях! То, что у нас почти никогда нет времени съездить в Париж, не означает, что мы не следим за вашими успехами по прессе… Видите ли, сударь мой, медицина меня полностью поглощает, но я бы мечтал быть театральным критиком… Я даже верю, что у меня есть театральная шишка! (Антуан смотрит на него, ему хочется расхохотаться.) Актёром, пожалуй, нет. У меня нет ни вида, ни вкуса к этому. Автором тоже. Я бы не был способен написать и сцены… но критиком, думаю, получилось бы. (У него вырывается ядовитый и доверительный смешок.) Мне нравится копаться в недостатках других! У вас есть минутка? Мне бы доставило удовольствие поговорить с вами. У нас в провинции представляется так мало возможностей…

Антуан (бросив взгляд на кровать). Полагаете, что мы ей не мешаем?

Врач (равнодушно). Да нет. Она спит.

Антуан. Вас больше не беспокоит её состояние?

Врач. Да нет же, совсем нет. (Он садится на стул.) Скажите, мон шер, этот новый театр, что вы о нём, на самом деле, думаете… как человек имеющий к нему непосредственное отношение?

Антуан. Признаюсь, что в настоящее время… мне не очень-то приводится об этом думать… (Он останавливается.) Она издала стон.

Врач (встаёт, обеспокоенный). Все стонут во сне! Хорошо. Я сделаю ей второй укольчик, он наверняка её усыпит. Без этого, вижу, нам не поговорить спокойно. (Открывает её и готовит новый шприц.) Вот. Так вам будет лучше.

Антуан. Но это не опасно?

Врач. Да нет же. Это безвредно. Вы боитесь уколов? Не стройте такое лицо оттого, что я проткну эту прелестную ягодицу, впрочем, проткну вполне медицинским образом… (Делает укол и накрывает женщину простынёй.) Так. Спите спокойно, бедная идиотка. Какое преувеличенное внимание вы уделяете людям, мон шер? Судя по вашим пьесам, я думал, что вы крепче. Красивое мясо. Кого это развлекает, пусть этим воспользуются… для того, собственно, оно и создано. Меня раздражает красота, даже немного отвращает. Я верю только в разум.

Антуан. Разум тоже подкачал. Сегодня им так злоупотребили, что, взгляните, куда он завёл… в самое бессмысленное столетие, которое когда-либо знало человечество! Древний культ красоты, со всеми его несправедливостями, давал всё-таки нечто другое…

Врач. Я не совсем придерживаюсь вашего мнения! Только благодаря разуму современный человек по-настоящему отдаёт себе отчёт в своём истинном положении…

Антуан. Неотложное ли это дело?

Врач. Ах, с атомной бомбой, которая нависла над нами…

Антуан. Она не страшнее, чем рак или старая добрая холера прежних времён! А, если нужно, чтобы человек однажды взлетел на воздух, так ли уж важно, чтобы он взлетал, отдавая себе отчёт в своём истинном положении? Я, видите ли, напротив, перед лицом опасности устроил скорее немыслимое гулянье, пир во время чумы, грандиозные оргии…

Врач. Но разум — самая редкостная из оргий!

Антуан. Не наш. Мыслящий тростник из левобережных кафе принимает за разум испражнения духа… понос. В наши дни разум кладёт под себя… Инструмент, который умели держать в руках, которым так осторожно пользовался Декарт, не имеет ничего общего с этим неведением духа.

Врач. Я не совсем придерживаюсь вашего мнения! Только ставя всё под вопрос, проводя перманентную революцию, наш современный разум в точности…

Антуан. Во-первых, что это значит, современный разум? Вы полагаете, что эта штука прогрессирует, как реактивный двигатель? Инструмент остаётся прежним, насколько мне известно! В наши дни первый кофейный мыслитель, под тем предлогом, что он пьёт кока-колу и сидит на пластике под неоновой трубкой, имеет тенденцию полагать, что он неизбежно знает больше, чем Платон!

Врач. Я не совсем придерживаюсь вашего мнения! Современная мысль, мужественно разрушая всё до основания (кроме марксизма-ленинизма, разумеется), поставил человека на его настоящее место в бренности нашего бытия… бренности религии, социальной морали, пола…

Антуан. Оставляю вам только пол. У него по крайней мере есть преимущество, он бессловесен. Никто пока, слава Богу, не слышал, чтобы он делал замечаний во время полового акта…

Врач (с горькой усмешкой). Чудовищная мысль! Бог знает, что бы он такое сказал! (Внезапно хмурится, с отвращением.) Женский половой орган — это безобразная бездна… В этом городе я вынужден заниматься общей терапией, но моя специальность гинекология… Это избавляет вас от недуга, сударь мой, поверьте. Если бы все мужчины были гинекологами, преступлений по страсти случалось бы куда меньше!

Антуан (в нос ему, как говорят французы, начинает бить горчица, он вскипает). Но мужчины, слава Богу, не все ещё решили стать гинекологами! Заметьте, это определённо придёт со временем. Их уже потихонечку начинаю причёсывать со школьной скамьи. А ещё эти советчики по вопросам семьи и брака, которые со значительным видом дают советы супругам, пока те сидят в их лакированных кабинетах по команде смирно. Бедняги! Мне бы хотелось знать, как они придаются любви, эти советчики по половым вопросам. Весело, должно быть, смотреть! Нельзя ли оставить человека неловким и нечастным, которым он был всегда? Оставьте за ним право продвигаться наощупь, как он, с большим или меньшим успехом, всегда делал, чтобы заработать себе на жизнь, чтобы обрести свободу или любовь, по-своему! Нельзя ли оставить его немного в покое, пусть он сам разберётся? Он подыхает от вашей общественной помощи! Он больше ни вздохнуть не может, ни пёрнуть, боясь, что ему не возместиться это социальной страховкой! Он чахнет, будучи от всего застрахован, и теряет свою настоящую силу, которая была грандиозной! Человек был самым грозным из всех земных тварей.

Врач (тоже раздражаясь). Вы выражаете удивительно ретроградные взгляды, мсье дё Сан-Флур! Я не совсем придерживаюсь вашего мнения!

Антуан (в ярости). Да, но я придерживаюсь моего мнения! Я даже не собираюсь спорить! Вы хотели, чтобы мы поговорили? Так что дайте мне говорить! Я так понимаю полемику!

Врач (с раздражением). Но мне кажется, что противоположное мнение в демократическом обществе вещь допустимая!

Антуан. Не мной! Вот почему я никогда не спорю, ни о политике, ни о любви. На эти темы молчали веками, и с тех пор, как туда суётся каждый, кому не лень, всё пошло к чёртовой матери! В своё время политикой занимались министры, а любовью — шлюхи. Последние и консультировали по вопросам семьи и брака, и, поверьте мне, знали в этом толк куда больше, чем ваши советчики! Сегодня все хотят стать министрами, и все хотят быть блядями!

Врач. Это потому, что мы сейчас знаем, что всякий человек способен полностью взять на себя ответственность за свою судьбу, работать для человека, гуманистически и по-человечески!

Антуан. Таратата, чепуха и враки! У мужчины было ремесло, его семья и его пристрастия — это уже было довольно тонкое дело, которое забирало много времени, если хотелось сделать его хорошо, и ему этого было вполне достаточно, поверьте мне, чтобы брать на себя ответственность за его судьбу!

Врач. Я не совсем придерживаюсь вашего мнения! Человек отдал себе отчёт в том, что от него как личности что-то зависит…

Антуан. Та-ра-та-та! Вы полагаете, что обладание иллюзорным избирательским бюллетенем или, может быть, телевизор делают человека личностью? Вы лишаете вашего мужчину стати, господин хороший! И знаете, что не потому, что горстка искривлённых…

Врач (бледнея). Что вы такое говорите, сударь? Это намёк?

Антуан (удивлённый). Какой намёк?

Врач. «Искривлённый», сударь. Имели ли вы намерение оскорбить калеку, который, по меньшей мере, имеет право на уважение?

Антуан (немного обеспокоенный). Я говорил о духе и мозгах, мсье, о сознании, в переносном, то есть, смысле. Это, быть может, неудачное выражение, так что прошу вас покорно меня извинить, однако…

Врач (ледяным тоном). Довольно. Я вас понял, сударь. (Внезапно восклицает, выпрямляясь насколько возможно, пламенно.) Да, у меня горб! Мой позвоночник чертит кривую линию, как множество предметов, которые, кстати сказать, в природе мы находим красивыми! Не потому ли, что ваша спина нарисована прямой, вы имеете право надо мною возвышаться? Все люди, сударь, равны!

Антуан. Я никогда не говорил противоположного, и…

Врач (угрожающе приближаясь и трогая Антуана). Кстати, мне бы хотелось увидеть вас голым, целиком! Узловатые колени, плоскостопные ноги, тенденция к ожирению, бёдра слишком широки и мясисты… Не очень, видимо, тоже привлекательно…

Антуан (высвобождаясь). Перестаньте меня щупать? Вы мне, наконец, надоели! Я же ваш горб не трогаю!

Врач. Вы просто не можете себе этого позволить, но умираете от желания это сделать, мерзавец!

Антуан. Вовсе нет! Ужас какой!

Врач. Знаем мы ваши древние французские традиции, затасканные сальности грубого насмешливого и самого глупого народа, который считает себя самым изысканным в Европе! Да, бывают дни, когда мне просто стыдно быть французским горбуном!

Антуан (рассеянно). Мне тоже! (Опомнившись.) То есть, я хотел сказать..

Врач (ядовито). Разум, заключённый в наших горбах вас всех ранит, вот правда! Так что с незапамятных времён, люди решили горбунов ненавидеть, всесторонне их унижать и истреблять, когда только можно… Да, сударь! В Средние века, под покровительством церкви устраивались погромы горбунов! И все из пустой ревности, потому что вы не можете простить нам нашего превосходства перед вами! Но со времён обскурантизма мы сплотились! Теперь мы значительно могущественнее, чем вы себе представляете! Международная Ассоциация Горбунов обладает значительной долей в Мировом Банке, большинством голосов в двух Советах из трёх, множеством газет, мы имеем влияние в Лиге Прав Человека, в правительствах! Об этом не говорят, но я говорю вам, что мы — повсюду! Этого не видно, потому что у наших подставных лиц безукоризненные, как стрелка, позвоночники, мы их содержим за деньги и выставляем вперёд… их награждают, назначают генералами или директорами и генеральными президентами — они великолепны — но, поверьте, в тени, мы их держим в руках! (Не теряя презрительного тона, он спокойно рассматривает Антуана холодным взглядом.) Я всего-навсего несчастный провинциальный горбун, но, говорю вам, мсье дё Сан-Флур, будьте осторожны. Если вы коснётесь до наших горбов, мы вас уничтожим. Нас слишком давно унижают. Теперь, когда у нас есть средства, мы больше ничего не допустим.

Антуан (продолжая расстраиваться, с тревогой). Но, вместе с тем, не виноват же я в том, что прямой!

Врач (успокаиваясь). Нет. Но не делайте из этого превосходства. Горбитесь хотя бы чуть-чуть. Это совет, сударь. Адьё. Завтра утром больная будет свежа, как роза, и вы сможете возобновить ваши похабные игрища без угрызений… (Смотрит на Антуана ледяным взглядом, с ненавистью.) Так как, я думаю, вас же не должны душить угрызения совести? Вот именно! Выпрямляйтесь, давайте… чтобы поиздеваться надо мною получше! Ну же! Ударьте калеку, если посмеете! Почему бы и нет, пока есть такая возможность, грязный фашист! (Холодно.) Я вас, сударь, презираю.

Он выходит с коротким жестом.

Антуан. Вот уж точно, этот не заставить меня у него лечиться!

Эдвига (зовёт с постели, стеная). Антуан…

Антуан (устремляясь к ней). Да, мой крысёнок…

Эдвига. Я умру, не правда ли?

Антуан. Неправда. Врач только что вышел. Он уверил меня, что завтра ты будешь превосходно себя чувствовать.

Эдвига (стеная). Что скажет моя бедная мать! Ты думаешь, и она умрёт вслед за мною?

Антуан. Да нет же, так как завтра ты будешь здорова!

Эдвига (хныча). Ох! Мама! Мамочка! Моя бедная старая мать! С её необыкновенной интуицией… Уверена, что она уже в курсе. Она всегда всё знает. Она всегда прежде всех всё знает. У этой женщины так много предчувствия и чутья!

Антуан (нежно). Если у неё столько чутья, то она уже знает, что всё обошлось, ты поправилась, у неё даже не было времени испугаться!

Эдвига (вопит). Нет! Нет! Она думает, что я умерла! Я уверена, что она думает, что я мёртвая. Мама! Мамочка! Моя бедная мама! Твоя дочь умерла!

Антуан (ласковый, как ребёнок). Да нет же, ты не умерла! Ты не знаешь, что мы сделали? Мы пошлём твоей маме телеграмму. Скажем ей, что ты не умерла. Вот что… я тут же напишу ей, чтобы тебя успокоить. Где бумага? Уходя я дам телеграмму прислуге, а завтра утром она отправит её молнией… (Пишет.) «Мадам Вдова Патакё. В усадьбу Плессис-на-Вессе. Департамент Вар».

Эдвига (кричит). Я тебя обману! Она не живёт в усадьбе!

Антуан. Но я много раз видел, как ты надписывала конверт…

Эдвига. Я пишу так адрес, но письмо всё равно доходит. На самом деле, это «Улица Усадебная. Плессис-на-Вессе. Вар». Всё равно доходит, потому что усадьбы больше нет. Её спалили во времена революции.

Антуан (поправляя). Пусть будет «Усадебная». Мне всё равно. Но зачем ты придумала эту невероятную историю? Ты сто раз рассказывала мне про розовые кусты, которые лезли на старую стену!

Эдвига (кричит). Потому что мне было слишком стыдно!

Антуан. Стыдно чего? Что у твоей мамы нету усадьбы? Ты знаешь, по нынешним временам, всё меньше и меньше встречается мам с усадьбами! И домик, утопающий в розах, тоже неплохо… Прекрасно могу представить себе твою маму, в садике, с ножницами в руках, как она обрезывает цветущие кустики…

Эдвига (язвительно). Дом не в чём не утопает. Он расположен за бетонным гаражом, а у матери всего две гераньки!

Антуан. Ах, так? Ну и пусть! Я пошлю ей розовых кустов к празднику.

Эдвига (экзальтированно). К тому же, не только усадьба! Я тебе всё наврала! Моя мать не живёт рентой! И если бы у неё и были розы, то времени бы не было за ними ухаживать. В её возрасте, мучаясь астмой, она ещё убивает себя на работе.

Антуан. Чем он занимается?

Эдвига (после короткого колебания). Она — ясновидящая!

Антуан (в недоумении). Ясновидящая?

Эдвига. Да! Ясновидящая! Она гадает на картах местным женщинам. А за пятнадцать франков читает будущее по кофейной гуще. Ах, мне слишком стыдно! Как только я тебе это сказала, мне стало так стыдно. (Кричит.) Моя мать — ясновидящая! Моя мать — гадалка!

Антуан (смутившись). Успокойся, крысёнок… Подумай только, что в её возрасте она могла бы уже ослепнуть!

Эдвига (со слезами). Вот почему я боюсь, что она увидела меня мёртвой, из-за кофейной гущи! Это ужасно, знаешь, быть дочерью ясновидящей. Такое впечатление, что за тобой всё время следят. А все над этим ремеслом смеются.

Антуан. Зачем ты делаешь из этого не весть что, крысёнок? Нет глупых профессий. По-моему, это совершенно естественно, твоя мама — ясновидящая, ну и что тут такого? Мой дядя, например, был пастором!

Эдвига (ещё больше хныча). Мама! Мама! Увидела ты меня мёртвой? Знаешь ли ты, что я уже умерла?

Антуан (раздражаясь). Да нет же, чёрт побери, ты жива! И, во-первых, твоя мать вряд ли сварила себе кофе среди ночи! А когда она сварит его за завтраком, то увидит (если ей придёт охота узнать последние новости), что ты уже выздоровела.

Эдвига. К тому же, мой папа не был вис-консулом в Никарагуа. И тут я тебя провела. Правда только в том, что он сам из Никарагуа. Но он никогда не был вис-консулом. Он был крупье. В Пале дё Медитеранэ. Его выгнали, когда обнаружили, что на протяжении нескольких лет он прятал жетоны в носках, делая вид, что чешет ноги. Разразился ужасный скандал, мне стыдно, когда я об этом подумаю. Приходили обыскивать дом. Даже потрошили моих кукол. Когда, лишившись работы, он потерял последнюю надежду, то начал пить, и, бросив маму, ушёл к другой женщине, которая представляла в мюзик-холле номер с гирями. Номер провалился. Отец ей помогал, строил из себя красавца в розовом трико. Однажды мы с мамой пошли посмотреть, и чуть со стыда не провалились… Мама осталась одна, воспитывая меня совершенно без денег.

Антуан. Мой бедный мышонок…

Эдвига. Она, было, стала шить, но потом вышла на тротуар.

Антуан. Мой бедный зайчонок!

Эдвига. А когда я стала хорошеть, то она выставила меня на конкурс красоты на Лазурном берегу… Не смея ей в этом признаться, я хорошо понимала, что она хотела. Она хотела, чтобы я пошла по её стопам. Мне было стыдно, и я долго делала вид, что ничего не понимаю.

Антуан. Птичка моя…

Эдвига. Наконец, меня выбрали мисс Ля Гаруп, и я понравилась Голденстоку, который был в жюри.

Антуан. Бедняжка…

Эдвига (с гордостью). Таким образом, я попала в кино.

Антуан. Голденсток! Я, конечно, сомневался, малыш, что твой отец был вис-консулом в Ницце, я понимал, что ты несколько размечталась, но при этом узнать, что ты была к тому же ещё и потаскушка. Ты же говорила, что училась в консерватории.

Эдвига (вне себя). Я никогда не была потаскухой, грубиян! Я, действительно, два года училась в школе драматического искусства! Ох, я хочу умереть! Я хочу опять умереть! Где мои таблетки? (Она ищет.)

Антуан. У меня в кармане, нет смысла искать. Ты была любовницей Голденстока, так или нет?

Эдвига (наивно крича). Ну и что толку, что я была его любовницей? Он дал мне всего-навсего малюсенькую роль, за которую я получила только три гонорара.

Антуан (вне себя). Три гонорара! Три гонорара! Он тебе не подарил даже яхты или авто с откидным верхом, квартиру с террасой, не знаю, что ещё, что-нибудь достойное. Три гонорара!

Эдвига (с достоинством). Ты же знаешь, что кино — это среда, в которую не пролезешь.

Антуан. И ты в шестнадцать лет стала таскаться по студиям? Хорошенькое дело! Тут же стали появляться всякие деятели, которые тешили тебя надеждой, говорили, что представят режиссёра. Первый раз тебе дали роль в массовке, потом ты произнесла два слова.

Эдвига. Знаешь, быть привлекательной девушкой — нелегко!

Антуан. С первым подонком, который тебе предлагал, дескать… приходите ко мне кабинет, почитаете сценку, волчонок, у меня предчувствие, что у вас есть талант. Мерзавцы! Прямо-таки слышу, убогие негодяи! И, захлёбываясь от счастья, ты ходила из кабинета в кабинет?

Эдвига (спокойно). Также произошло и с тобой.

Антуан (с достоинством). Нет, но со мной всё было совсем не также!

Эдвига. Почему это?

Антуан. Но… потому что это я! Ты мне по-настоящему понравилась, я почувствовал по отношению к тебе нечто невыразимое.

Эдвига. Они тоже почувствовали. И приглашали меня на ужин, чтобы попытаться это выразить.

Антуан (после короткого колебания). И… часто они это выражали?

Эдвига (смотрит, как будто бы хочет ответить, вдруг кричит). Ах, как ты безобразен с твоими вонючими вопросами! С тобой всё так скверно! Я хочу умереть! Где мои таблетки? Отдай мне таблетки! Я хочу вновь умереть!

Антуан. Легко отделаться хочешь!

Эдвига. Понял бы, если б оказался на моём месте! Потом, легко говорить, что это было отвратительно. Мне тоже, представь себе, было отвратительно. (Другим голосом.) Эти женщины смеются во время ужина, жадно ловят сказанные вами слова… они стараются сделать всё, чтобы вы поверили в ваш исключительный ум… они хлопают, когда следует, накладными ресницами, быстро-быстро, надеясь, что это произведёт впечатление… однако, эти женщины знают, когда, наконец, подаётся шампанское, что время пришло… и им это всё равно, что ледяная вода из-под крана, которая на живот капает… Что, ты думаешь, происходит у них внутри? Ведь они тоже любят только то, что им хочется, и это не всегда те мужчины, с которыми они соглашаются на ужин.

Тяжкая пауза.

Антуан. Чудовищно! Я-то думал, что ты интеллектуалка!

Эдвига (с достоинством). Одно другому не мешает. Я прочитала всего Сартра. Это мой Бог. (Раздражённо.) Он, по крайней мере, мыслитель!

Антуан. Да. (Поднимается, оскорбленный последним замечанием.) Девочка моя, ты чувствуешь себя лучше. Теперь уже поздно или, скорее, слишком рано. Мне нужно пилить ещё двенадцать вёрст, значит, всего за сегодняшний день я накручу сорок восемь. А у меня фара испорчена. Я позвоню тебе утром. Доктор меня уверил, что утром ты будешь свежа, как роза.

Антуан берёт канотье, укрепляет прищепками штаны и направляется с достоинством к двери.

Антуан (с порога). У тебя больше нет таблеток?

Эдвига (мрачно). Целый чемодан. Я никогда не отправляюсь в деревню, не будучи уверена, что смогу умереть, когда захочу. Мужчина свободен.

Антуан (окаменев). Таково и моё мнение. (Он делает шаг, чтобы выйти, но ещё раз спрашивает.) Где другие таблетки?

Эдвига. Это тебя не касается.

Антуан. взрываясь). Чёрт побери!

Антуан бросается к комоду, к чемоданам, ищет в них, выбрасывая всё, что в них находится. А находится там большое количество трусов и лифчиков.

Антуан (роясь в вещах). Может быть, мы и имеем право выбирать между бытием и небытием, как говорит твой бог, но в таком случае скромно, где-нибудь на краю леса — и раз и навсегда. Я даже в этом не уверен! Самоубийство — это, в конце концов, эгоизм! Но я точно знаю, что нельзя пользоваться этим, чтобы отравлять жизнь окружающим, тем более в зрелом возрасте! (Вертится вне себя, выламывая руки.) Где другие таблетки, дура? Я проведу у тебя настоящий обыск!

Эдвига (наблюдает, как тот ищет в постели, с ледяным взглядом). Ментовка проклятая! Тебе не хватало только лягавого этого свойства! Когда я куда-нибудь приезжаю, то всегда прячу таблетки, если хочешь знать. И в комнате их никогда нет.

Антуан (останавливается, холодно). Так. Девочка моя, меня всегда упрекали в том, что я жестокосерден. В том, что я иду дорогой свободного мужчины, который находится в добром здравии и, можно сказать, обласкан судьбой и который никогда не учитывает чужих несчастий. На самом деле, я живу, коллекционируя эти претензии, потея в тревожной бессоннице от сострадания и усилий навести хоть немного порядка в жизни полдюжины ничтожеств, погружённых в их комплексы, врождённое бессилье или болезненный эгоцентризм… Так как (об этом никогда не говорят, потому что униженные и оскорбленные, как некогда пастух и пастушка, обласканы хорошей литературой), нет больших эгоистов, чем бедные! Они вбили себе в голову раз и навсегда, что им нечего дать, но все остальные должны им чего-то… Вот почему с нищими нельзя общаться, а не потому, как считает мелкая буржуазия, что они не поднимают мизинец, когда пьют чай. По этой же причине они и эксплуатируют друг друга чудовищно, как только у них появляется такая возможность, на заводе или в тюрьме. И так как я понял это самостоятельно ещё в детстве, то меня возненавидели очень рано. И обзывали фашистом. Такое современное удобное слово, которое ничего толком не значит. Оно произошло, видимо, из французского слова «фашё», которое означает «человек навязчивый неудобный, присутствие которого беспокоит». (Вскрикивает, спесиво.) Тогда я и есть фашист! И буду достоин моей репутации! Бог, не твой — настоящий, решительно создал нас ответственными за собственную шкуру — всех, без какой бы то ни было гарантированной помощи (кроме как в грудном возрасте), как и смиренных животных, которые, в свою очередь, никогда не пытались перевалить свою судьбу на плечи других. Только муравьи разве что! (Останавливается, расстроенный, понимая с трудом, что что-то не ладится в его рассуждениях.) Это доказывает то, что все рассуждения бессмысленны! В конце концов, чтобы говорить с тобой проще, я хотел сказать, малыш, что я предоставляю тебе возможность самой решать всё, что касается твоей жалкой особы, и что я желаю тебе спокойной ночи. Фашист тебя приветствует!

Антуан выбрасывает руку вперёд, приветствуя её характерным жестом, и с благородным видом выходит. Эдвига, оглушённая его монологом, всхлипывает и падает на кровать. Он тут же возвращается и подходит к ней.

Антуан. Это неразумно, мышонок, не плачь так. Лучше скажи, где другие таблетки и дай, киска, мне возможность тебя утешить. Ты же знаешь, волчонок, что у меня к тебе много нежности.

Эдвига (в слезах). Уведи этот зверинец! Ничего не может меня утешить!

Антуан. Но от чего же, чёрт побери? И, во-первых, почему ты захотела себя убить в этот раз? Ты мне этого ещё не сказала. Обычно, ты всегда мне сообщаешь, почему хочешь покончить с собой. Я тебе сделал что-то плохое? (Эдвига всхлипывает и не отвечает.) Тебя кто-то обидел?

Эдвига (кричит в растерянности). Все!

Антуан. Это не ответ. Нас слишком много!

Эдвига. Ответ. Все! Все! С тех пор, как вы есть. С самого моего детства. Вы только и делаете, что стараетесь меня унизить?

Антуан. Не я во всяком случае.

Эдвига. Да, ты! Думаешь, весело быть любовницей в отеле, набитом мещанами, которые таращатся на тебя со всех сторон? Ты, разумеется, никогда об этом не думал! Думаешь, весело быть женщиной, к которой мужчина приезжает ежедневно?

Антуан (с некоторым лицемерием). На велосипеде… сосед! Можно же, чёрт побери, иметь друзей.

Эдвига. Друзей — да! Но не одного единственного! И, как нарочно, с мужчиной, который к тебе приезжает, ты запираешься на пару часов, в то время как другие пьют чай на террасе!

Антуан. А что ж, твой мечтой было пить чай на террасе с этими дамами? Ты меня разочаровываешь! Я думал, что ты, малыш, свободная девушка!

Эдвига. Свободная от чего, чтобы что делать? Давать тебе удовольствие, когда тебе хочется? А после твоего отъезда, вечером спускаться в общую залу, чтобы поужинать в одиночестве под взглядами незнакомых людей? В то время как другие мужчины говорят себе, что, в конце концов, у них тоже, быть может, шанс есть! (Вопит.) Я больше не буду есть! Я больше не буду есть! Мне больше не хочется! Во-первых, они плохо готовят, в этой харчевне!

Антуан (обиженно). Эта гостиница первой категории! Ты видела счёт за неделю?

Эдвига. Нет, не я его оплачиваю. А мне лично надоело выглядеть шалавой первой категории.

Антуан (задетый за живое). Эти твои словечки! Мне казалось, что ты меня любишь… Я оплачиваю счёт в гостинице, понятное дело! Но никогда не давал тебе денег, ты никогда этого не хотела. Платье время от времени, что-нибудь из драгоценностей на Рождество или здесь там счёт какой-нибудь неоплаченный, наша связь не основана на расчёте!

Эдвига. Рассказывай!

Антуан. Что ты хочешь этим сказать: «рассказывай»?

Эдвига. То и хочу, что рассказывай — ты обожаешь говорить!

Антуан (оскорбленный). Ты несправедлива! Найди ещё литератора, который бы говорил так же мало, как я.

Эдвига (с ненавистным взглядом). А ты, ты — справедлив? Ты всегда справедлив и деликатен, и хороший, вот чем я сыта по горло! Я больше не могу терпеть, что ты всё время такой положительный, меня тошнит от этого! Хочешь, я тебе скажу? С тобой ещё отвратительней, чем с Гольденстоком. Во всяком случае, он мне не говорил, что любит!

Антуан. Ты упрекаешь меня в том, что я тебе это сказал?

Эдвига. Да! Я упрекаю тебя в том, что ты претворялся, что любишь меня, потому что это всё-таки приятнее, чем просто платить, как это делал Гольденсток. Как рестораны, в которые ты меня водишь… Тот был человек простой. Когда он берёт девочку, то ведёт её к Максиму. Ты же всегда находишь неказистые с виду заведения, типа бистро с табачной лавкой, которые оказываются, в конце концов, изысканнее и значительно дороже! Твой порок — «не выпендриваться», даже когда у тебя есть деньги! А я, когда смотрю в карте на цены, думаю о моей матери, и меня тошнит.

Антуан (яростью). Да, но, далёкая от тошноты, ты заказываешь в ресторанах мареннские устрицы или зернистую икру.

Эдвига. Это порок потаскушек. Им такая пища не слишком уж нравится, но, когда они проводят вечер в обществе своего господина, ничего другого заказать они, увы, не могут. А ты ещё и скупой? Думаешь, икра — это слишком дорого?

Антуан. Нет. При условии, что есть мужество не говорить при этом о нищете других. Потому что ты тоже мухлюешь, малышка. Ты играешь две карты сразу. Мы оба обманщики, только я никого не стыжу.

Эдвига. Потому что ты подарил себе к тому же и спокойную совесть. Это лучшее, что можно было сделать. Ты знаешь себе цену. У тебя даже нет мещанских недостатков. Ты прекрасно можешь провести целый вечер за цинковой стойкой с шофёром такси, который тебе симпатичен, и потом пожать пять президенту республики, когда тот принимает деятелей искусств в Елисейском дворце!

Антуан (оскорбленный). Нужно отдать должное, крошка, я не всегда блистал в жизни — далёк от этого… но последнего, по крайней мере, я никогда не сделал!

Эдвига. Знаю. Ты не совершил ничего низкого. Ты никогда не был беден. Ты никогда не завидовал другим. Ты никогда не голодал!

Антуан. Ошибаешься! Однажды отец лишил меня средств к существованию. Я восемь дней ничего не ел — не учитывая некоторых случайных приглашений. (Хитро.) Правды ради нужно сказать, что у меня ещё оставался ящик виски.

Эдвига. Ты решительно ужасен, дорогуша!

Антуан. Отчего же? Ты теперь упрекаешь меня в том, что я много пью?

Эдвига. Ты ничего не знаешь. Жизнь представляется тебе игрой, как театр, и ты прожил бы её танцуя. Ничего-то вы не знаете, богатящиеся! Даже если вы и считаете делом чести играть только с такими, как мы. Вот почему мы вдруг начинаем визжать и становимся с вами омерзительны и, оставляя вас грустить, прекращаем рыть канаву, которая нас разделяет… (С некоторым благородством.) Я видела моего папу в роли акробата и маму с её кофейной гущей, тут уже ничего не поделаешь. Это, типа, моё врождённое благородство. (Загадочно.) Знаешь, наше общество так же непроницаемо, как и ваше.

Антуан (после паузы). Всё-таки это не моя вина, что мать моя не была гадалкой. Я, тем не менее, не мог заставить её…

Эдвига. Нет. Негры тоже чёрные не по нашей вине. Но это их искорёжило. Поэтому они и устраивают поджоги. Так что можешь сколько угодно создавать для них социальные законы, они тебе никогда не простят того, что ты белый. Это так. (Пауза.) Давай. Теперь возвращайся. Со мной всё хорошо. Оставь меня, я буду спать. Можешь приехать завтра после обеда, я буду очень ласковой.

Антуан (после паузы). Я всегда говорил. В театре, когда бросаешь комическое, парадоксально вляпываешься в какое-то свинство! Вот почему меня тошнит от всех этих певцов-миллионщиков, которые жрут у микрофона чужое несчастье. Вот почему после всякой дюжины реплик я отпускаю плоскость банного лакея, сиськи-пиписки… меня достаточно в этом упрекали! Я делаю это для того, чтобы правда, к которой я приближаюсь, не была сказана. Никогда не нужно говорить правды. Именно она создаёт настоящий беспорядок. (Хитро.) Мне больше нравилось, когда ты прикидывалась дурочкой в начале сцены. Это было не так тяжело. Это оставалось ещё комедией.

Эдвига (спокойно). Выйди, подыши немножко. Оседлай свой велосипед. Растворись в дорогой тебе природе. Природа — это тоже для богатых. Это им от неё хорошо. Давай, теперь можешь возвратиться домой.

Антуан (вставая). Да, но в каком состоянии!

Берёт шляпу, велосипедные прищепки, как будто хочет уйти, вдруг, проникнутый неожиданным вдохновением, он начинает расхаживать по сцене, странным образом горбясь — одно плечо выше другого. Эдвига смотрит на него сначала хмуро, потом заинтригованно.

Эдвига. Что ты делаешь?

Антуан. Тренируюсь.

Эдвига. В чём?

Антуан. Тренируюсь быть горбатым. Я понимаю, что только тогда вы меня примите. (У него неожиданно появляется идея.) А если ещё и хромать немного? Будет ещё лучше? (Он бегает по сцене всё быстрее и быстрей, как сумасшедший горбун, хромая ужасно.) Так подходит? Так я никого больше не оскорбляю!

Эдвига (поднимаясь с кровати, кричит). Ты отвратителен! Ты — чудовище! Ты всё обратишь в насмешку! Тебе даже не стыдно издеваться над калеками!

Антуан. Я искривлю себе позвоночник! Я попрошу, чтобы мне укоротили берцовую кость! Пластическая хирургия не для собак создана! И тогда, тогда у меня, быть может, появится право сказать вам, что я думаю, всем вам! Быть горбуном, во всяком случае, позволено, не так ли?

Опять входит служанка, в том же шушуне и в бигуди. Замерев, она смотрит, что Антуан вытворяет.

Антуан. Что вам угодно? Не видите, что я занят? (Неистово хромает под взглядами ошеломлённой служанки.)

Служанка. Тут ваша прислуга пришла. Она так в дверь стучала, чуть всех постояльцев не разбудила, пришлось и мне встать! А завтра нам с половины седьмого на работу, кофе с молоком подавать рыбакам! Только другие тут причём, которые из-за вас спать не могут!

Антуан. Ни при чём. Но пусть немного похромают! (Видит на пороге Адель, подходит к ней обеспокоенный.) В чём дело, зайка?

Адель. Это я, мсье! Я сама решила приехать сюда на велосипеде сторожа, чтобы сказать вам, что мсье Кислюк спрятался вчера в гараже, никак невозможно оттуда его выманить. Дети старались, тёща ваша, садовник, все. Он спрятался за кучей старых шин, такой отвратительный небритый и больше не хочет шевелится. Он передал, чтобы вы немедленно возвращались, иначе на совести у вас будет его смерть. (Повторяет с удовлетворённой напыщенностью.) На совести будет его смерть!

Антуан (прикрепляя прищепки и надевая канотье). Два горба! Мне два горба нужно, как у дромадера! С одним не спастись!

Эдвига (злобно). Ты путаешь, у дромадера не два горба, буржуй несчастный, у верблюда — два, бактриана.

Свет на сцене выключается, потом слабо загорается вновь. В просвет занавеса появляется Тото и объявляет: «Отец мой славный…» С неловкостью школьника он опять принимается читать поэму Виктора Гюго.

Тото.

С улыбкой на устах отец мой славный

Вместе с гусаром больше всех любимым

За храбрость и высокий рост

Скакал по полю, как погост,

Усеянному мёртвыми телами, куда ложилась ночь.

Вдруг в сумраках, казалось, зов помочь…

Он повторяет два или три раза одну и ту же фразу, вспоминая продолжение..

Вдруг в сумраках, казалось, зов помочь…

Затем лицо его освещается, так как он вспоминает продолжение…

То был испанец армии разбитой В крови лежащий на краю дороги той…

Однако Тото опять прерывается. Тогда появляется рабочий сцены, нетерпеливо хватает Тото за шиворот и затягивает в кулисы. Свет потухает. Занавес поднимается в темноте. Зыбкий свет освещает площадку, которая кажется пустой. Ширмы поменяли место. Только куча старых шин, за которой на корточках сидит Кислюк. Антуан во фланелевом полосатом костюме и в канотье, приезжает на велосипеде. Он приставляет велосипед к одной из ширм, зажигает тощую лампочку; подходит к Кислюку.

Антуан. Можешь мне объяснить, что ты тут делаешь со вчерашнего вечера?

Кислюк. Мерзавец! Так-то ты встречаешь старых приятелей? Меня нужно спасти. Иначе они меня схватят.

Антуан. Кто?

Кислюк. Сопротивленцы. Шарль дё Голль! Ты кроме театральной страницы читаешь вообще газеты время от времени? Верховным Судом Безопасности я приговорён к смерти заочно. За связь с врагом. Статья 75. За спекуляцию. К сожалению, я не торговал на чёрном рынке цементом. Удалось доказать, что в торговле цементом всё-таки проявлялся некоторый патриотизм. Но с американскими сигаретами и виски дело обстоит иначе.

Антуан. Что ты несёшь? Какой чёрный рынок? Что за Верховный Суд Безопасности? Ты пьян?

Кислюк. У меня нет на это средств. Вот уже четыре дня, как я ничего не ел… Говорю же тебе, что они у меня на хвосте!

Антуан. Но кто, чёрт побери?

Кислюк. Патриоты! Я связался с одним, он мне задолжал тридцать тысяч. Теперь он и напал на мой след и хочет моей смерти. Любовь к Франции проняла его до кишок, он, короче, понял, что можно не платить долга. Освобождение — это великая отсрочка платежей. Доказано, что все заимодавцы и кредиторы были наёмниками старого режима!

Антуан. Кислюк! Нужно всё-таки договориться! В какую историческую эпоху имеет место наша история? Мне кажется, что ты всё перепутал.

Кислюк. В 1944 году, чёрт побери!

Антуан. В 1944-м? Но мы уже в 60-м!

Кислюк (загадочно). Не в настоящий момент, увы.

Антуан. В 1944-м? По-твоему, значит, выходит, что я только что женился? Я только узнал застенчивую девочку, которую зовут Шарлотта? И я ещё полон иллюзий? Уверяю тебя, что это абсурд!

Кислюк. Жениться — всегда абсурд! Но ты всё равно это сделал. Отпраздновал освобождение по-своему! (С ехидством.) Замечу тебе, что ты меня даже не пригласил. Если б приговорённый к смертной казни присутствовал на твоей свадьбе, это бы плохо смотрелось в хронике «Фигаро», не правда ли, ваше превосходительство?

Антуан. Один из нас точно сумасшедший! Моей дочери пятнадцать лет, и она беременна. Это, по крайней мере, факт. Факт, не подлежащий обсуждению, увы, и через три недели я выдаю её замуж за Жирара Куртпуанта, которому в 1944 году было три года отроду. Нужен хотя бы минимум логики, иначе люди ничего не поймут! И мы не в 1944-м, чёрт побери! Я только вышел от моей любовницы, не стал же я изменять моей жене прежде, чем на ней женился! Я низок, но не до такой же, чёрт побери, степени!

Кислюк. Хорошо, если мы не в 44-м году, ненормальный, тогда что же я делаю у тебя в гараже с небритой физиономией? Вот уже четыре ночи, как я ушёл из дома. Развлекаюсь я что ли, по-твоему?

Антуан (глядя на него, бормочет). Но…

Кислюк. Никаких но. Говорю тебе, что я приговорён к смертной казни заочно. КФБ на хвосте сидит. Или ты дашь мне погибнуть, подонок? Ты поступишь, как все остальные, сделаешь себе дырку в памяти на период чисток.

Антуан (восклицает). Но чистки давным-давно кончились! Шарль дё Голль ушёл и успел второй раз быть избранным. С этим покончено. Франция чиста. Мы готовимся даже очистить Алжир, пока есть время. И говорю тебе, что через три недели я выдаю замуж дочь, что ты на это скажешь?

Кислюк (спокойно). Ну что ж? Что произошло — уже ничего не сделаешь, вот что я хочу сказать. А истории, правдивые истории, которые рассказывают после, никогда не рассказываются в хронологическом порядке, хронология — это обман зрения, который нас в какой-то момент оставляет с носом. Потому что на самом деле, всё случается одновременно, современные физики тебе это объяснят… В чём, по крайней мере, можно быть уверенным (можешь сам убедиться, даже потрогать!), это то, что в настоящую минуту я сижу у тебя в гараже за кучей старых шин и рискую дюжиной пуль, которые продырявят мне шкуру. Патроны, кстати сказать, тоже американское, как и сигареты. За сотрудничество.

Антуан. Но это абсурд!

Кислюк. Кому ты это говоришь? (Пауза.) Нет, это не сон, старик. Это я, точно. А это ты. И я на самом деле нахожусь в твоём гараже.

Антуан (пробурчав что-то). Ладно! Нечего тут понимать, потом разберёмся. Это, разумеется, опять моя вина, как и во всём остальном. Раз и навсегда стало понятно, что я делаю одни только глупости. И я сам начинаю в это верить. Мне всегда говорили, что я такой безалаберный… Времена я, видимо, тоже перепутал! Пусть мы в 44-м, договорились. И ты сидишь в моём гараже за кучей старых шин. Допустим, что данная сцена имеет место в ту эпоху. Что же ты от меня хочешь?

Кислюк. Четыреста тысяч франков.

Антуан (подпрыгивая). Как это, четыреста тысяч франков!

Кислюк. На билет! Бесплатно, считай, шкура человека дороже стоит! У меня есть возможность нелегально уехать в Аргентину. Документы поддельные и всё такое. Нужно только место заплатить в самолёте.

Антуан (с гримасой). Это дорого!

Кислюк (рассудительно). Ничуть. Если учесть всю поверхность человеческой кожи (ужас, как можно её растянуть, если расправить все складки), я подсчитал… за квадратный сантиметр кожи выходит чуть больше сорока су. Считай, что бесплатно! В моём положении я бы сделал тебе скидку, если бы эти сволочи удовлетворились одной моей, скажем, ногой… но им подавай всю мою тушу… им во что бы то ни стало необходимо продырявить мне кишки с полуметрового расстояния, чтобы быть уверенным, что дюжина их стальных слив надёжна во мне застряла. Тоже касается и двадцатилетних полицаев, которые перепутали призывные пункты… Лига Прав Человека очень обеспокоена. Там каждый день с тревогой спрашивают, расстреливают ли в достаточном количестве? Пик энтузиазма, поверь мне! Порох! Никогда не было ещё такой благоприятной обстановки, чтобы решить споры по поводу собственности. Франция превратилась в тёмный и опасный лес, где бродят разбойники, у которых ещё никогда не было столь благородных причин для убийства.

Антуан (опускаясь на один из ящиков). Но, чёрт побери, зачем ты связался с немцами?

Кислюк. Потому что тут были именно они. Не нужно было их пускать! Думаешь, если бы американцы пришли сюда первыми, мне бы не захотелось быть на их стороне? Лично мне они симпатичнее! Но у меня не было возможности их дожидаться. Жизнь-то здесь продолжалась. Разумеется, такого рода вопросы перед барчуками, как ты, не стоят. (После короткой паузы, с холодным взглядом.) Четыреста тысяч франков. Ради нерушимой дружбы получается не так уж и дорого. Или же кишки наружу старого приятеля, привязанного к столбу, у которого сушат бельё (знаешь, в настоящее время они завалены работой, и делают это где угодно), для тебе не такие уж приятные воспоминания! Рассчитываясь угрызениями совести, тебе выйдет, в конце концов, значительно дороже. В общем, тебе решать!

Антуан. Но, чёрт побери, зачем ты связался с немцами?

Кислюк. Хочешь, чтобы я сказал тебе, что делал это потому, что верил в Европу?

Антуан (поднимается, беря себя в руки). Бессмыслица! Меня этим не проведёшь! Во-первых, за мелкую спекуляцию людей не расстреливают. Есть всё-таки закон. Мы всё-таки во Франции, ещё при республиканском режиме. Уголовный кодекс есть уголовный кодекс! Его никто не отменял.

Кислюк. Не отменял. Но распространили памятку, как следует этим кодексом пользоваться. Вот, в чём опасность. Особенно, когда речь идёт о таком непредсказуемом народе, как эти старые добрые галлы… Из расстрелянных, по общим подсчётам, ста пяти тысяч человек, как признались в высших кругах, уверен, что больше половины вообще не поняли причину своей неожиданной смерти. (Философски.) Впрочем, заметь, когда умирают даже от бронхита, никто и никогда ничего не понимает. Не хочется умирать… это человеческое качество. Если бы справедливость существовала, то смерть касалась бы только других.

Антуан (после пауза). Но, чёрт побери, зачем же ты связался с немцами?

Кислюк. Повторяешься, старина! Даже если у меня и есть уважительная причина, это всё равно будет стоить тебе четыреста тысяч франков — или вечные муки совести. «Имейте выбор!», как говорят швейцарцы. (Мычит.) Ах! Как чудесно, быть швейцарцем! Луи XIV, Наполеон, Жанна д'Арк, Байар, Такси дё ля Марн, я бы всё променял, только чтобы оказаться швейцарцем!

Антуан. Тебе нужны деньги наличными?

Кислюк. Представь себе, что в моём банке очень щепетильны на этот счёт. Мне трудно бы было туда лично явиться.

Антуан. Признайся, мне всё-таки не повезло, что это всегда сваливается на мою именно голову…

Кислюк. Мне тоже. Поверь, я предпочёл бы, чтобы мне эту услугу оказал кто-нибудь, кого я уважаю.

Антуан. Но, чёрт побери, зачем же ты всё-таки связался с немцами?

Кислюк. Ты, наконец, прекратишь представлять Проделки Скапена? Замучил меня! (С призрением.) Принимай реалистические решения, которые не входят в твой репертуар старик. Выстави меня за дверь или иди за деньгами. Я, лично, спешу.

Антуан (вздыхает и смотрит на часы). Половина девятого, банк откроется через полчаса. Я схожу туда и вернусь.

Кислюк. Это дело! Ах, есть же люди, которым жизнь даётся легко. Поставил закорючку — раз! и готово. Деньги — это омерзительно! Да здравствует окончательная победа!

Антуан. И, тем не менее, ты рад, засранец, что я эту закорючку поставлю!

Он делает шаг, чтобы выйти, но Кислюк его задерживает.

Кислюк. Эй, скажи-ка! Не убегай так! Ты вдруг заторопился! Я хотел тебе сказать… Подпись всё равно будет та же, а учитывая состояние, которым ты располагаешь… (Вкрадчиво, с ухмылкой.) Театр-то тебе всё же принёс кое что, ну… в военное-то время? Послушай, выпиши мне на восемьсот тысяч, а?

Антуан (подпрыгивает). Ты с ума сошёл!

Кислюк. Да. Любовь. Я люблю девушку. Она судомойка, но очень хорошая. В первый раз это у меня серьезно. Женщина моей жизни, понимаешь? Я хочу её с собой увести. Одному не под силу… Так что, понятное дело, ей нужен билет. А ты знаешь, что такое авиационные компании, у них сердце, как камень.

Антуан (беря его за шиворот, в ярости). Что ты со мной делаешь, мошенник проклятый!

Кислюк. Бей меня теперь! Ударь человека, который не ел три дня, который бежит, которого приговорили к смерти!

Антуан (тряся его). Твоя бабёнка приедет к тебе позднее и на свои собственные сбережения, если сможет, если она тебя ещё любит! После всех неприятностей, которые ты, не прекращая, мне причинял, я спасаю твою шкуру только потому, что до сих пор помню тебя в коротких штанишках. Но это последний раз!

Кислюк. И это только потому, что теперь у меня штаны длинные? Вот, значит, на чём держится твоя дружба? Во-первых, что я такого сделал? Можешь мне сказать, что я такого тебе сделал, кроме того, что был твоим холуем все школьные годы?

Антуан. Слишком долго объяснять. Поговорим только о письме…

Кислюк (обеспокоенный). Каком таком письме?

Антуан. Когда ты был с немцами, они получили письмо…

Кислюк. О-ла-ла! Они и другие письма получили! Во время оккупации половина Франции доносила на другую половину. А, когда Франция освободилась, наоборот, вторая половина доносила на первую. Неприятность только в том, как полагают серьёзные историки, что, быть может, речь идёт об одной и той же половине, которая всё время стучала. Анонимки — это наш традиционный фольклор, Песнь о Деяниях, исконное наше…

Антуан. Неприятность для тебя заключается в том, что то письмо не было анонимным. И немцы, пригласив меня в Пропаганда Штаффель, мне это письмо показали.

Кислюк (визжа). Думаешь, они не могли сфабриковать фальшивку? После Бисмарка и депеши из Эльмса. (Конфузится под взглядом Антуана и наконец признаётся, хорохорясь.) Ну и что такого! Я находил эту твою лжегреческую пьесу, действительно, опасной, думая только лишь о моральных устоях офицеров, которые ходили на неё каждый вечер. Я был искренним сотрудником, мной лично руководил европейский дух! У меня было право высказать своё мнение, не так ли?

Антуан. Олух ты царя небесного. (С отвращением.) Получишь ты всё равно свои четыреста тысяч! Не так уж много за то, чтобы знать, что ты находишься далеко!

Кислюк (весело цитирует). «Так дайте же воды ему, сказал отец мой!» Они с сожалением бросают вам чек свой, воображая себя Виктором Гюго!

Антуан пожимает плечами и берёт велосипед, чтобы ехать. Кислюк визжит, пускаясь за ним бегом…

Кислюк. Эй! Восемьсот тысяч франков или я им сдамся! Восемьсот тысяч или меня арестуют и пустят мне из-за тебя в брюхо дюжину пуль! Я без неё не поеду, предупреждаю тебя! На совести твоей смерть моя будет!

Антуан (однозначно). Четыреста тысяч. И не сантима больше. Берёшь или не берёшь! Ну что, иду я в банк или нет?

Кислюк. Какая же мразь! Такие ещё о любви пьесы пишут!

В то время как Антуан уходит, свет потухает.

Действие четвёртое

Когда свет зажигается, на площадке стоит та же кровать, но декорации расположены по-другому. Эта комната первой брачной ночи Антуана и Шарлотты. Они лежат в постели. На одном стуле фрак и свадебный цилиндр Антуана, на другом — платье и большая шляпа нежного цвета с мягкими полями.

Антуан (дурачась, сюсюкая и лаская Шарлотту). Гили. Гили.

Шарлотта (так же). Гили. Гили. Любовь моя.

Антуан. Нет. Моя. Мё-мё.

Шарлотта. Му-му.

Антуан (сюсюкая). Чьё это такое?

Шарлотта. Антуаново!

Антуан. А вот это?

Шарлотта. Антуановское!

Антуан. А всё это, и это?

Шарлотта. Антуанчиково!

Антуан. Гили. Гили.

Шарлотта. Гили. Гили.

Антуан. О, солнцестояние мое! Полнолуние мое! Поднимаются воды морские..

Шарлотта (прижимаясь к нему). Ах, слишком хорошо мне с тобой! Думаешь, опасно чувствовать себя так хорошо?

Антуан. Нет. Полное счастье, это как минимум. Люди не достаточно требовательны. Я слышу твоё сердечко, как оно бьётся.

Шарлотта. Оно прыгает, как собачка, которая нашла своего хозяина.

Антуан (лаская её). Я подружился с твоим круглым животиком… К тому же, у нас все бумаги в порядке — всё, как следует! Не нужно опасаться косого взгляда горничной, ухмылки хозяина гостиницы. Какая всё-таки это изысканная штучка, брак. Мы должны бы были жениться постоянно.

Шарлотта (млея). Как в кино!

Антуан. Да. Но в очень хорошем фильме. Гили. Гили.

Шарлотта (Гили). Гили. (Он её обнимает. Она шепчет по-детски.) Ого-то! Ещё раз?.. Думаешь, можно делать это так часто?

В то время как они обнимаются, за кулисами раздаётся пронзительный крик ребёнка, который больше не прекращается.

Антуан (тревожно прислушиваясь). Что это такое?

Шарлотта (спокойно). Это Камомий.

Антуан (подпрыгивая). Как? У нас уже есть ребёнок?

Шарлотта. Ну да!

Антуан. Но это же наша первая брачная ночь!

Шарлотта. Больше не первая, но пока ещё мы в раю, мой милый.

Ребёнок, который, не переставая орал по время разговора, вдруг замолкает. Наступает передышка.

Шарлотта. Успокаивается…

Антуан (блаженно). Ах, как хорошо! Свежая влага тишины. Нам, может, даже лучше, чем в первый день, потому что кажется, что счастье наше длится… Жизнь приняла, наконец, форму! Тихая вода со спокойным течением, берега зеленеют, лодка скользит, красота…

Ребёнок начинает орать в кулисах сильнее прежнего.

Антуан (мрачнея). Это, наверное, зубы.

Шарлотта. Или булавка.

Антуан (язвительно). Всё-таки странно, что она выбрала именно ночи, чтобы чувствовать булавки. Днём, когда хочется хоть чуть-чуть пообщаться с дочерью, нельзя заставить её и глаза открыть, она дрыхнет, как на небесах. Тсс! Говорят, не будите младенца! Зато ночью… (Орёт, хлопая в ярости по подушке.) Ночью спят, чёрт бы тебя побрал! Я лично устал! Спим! Она, в конце концов, прекратит, понимая наше твёрдое намерение.

Антуан пытается спать. Крики становятся всё более и белее неистовыми. Антуан поднимается.

Она чудовищна! Ты воспитываешь свою дочь чёрт знает как! Что с ней будет в пятнадцать лет, когда начнутся вечерние гулянки! (Кричит, обращаясь к ребёнку.) Всё! Лежать!

Шарлотта. Это зубы. Иди, принеси её, дорогой.

Антуан (нелепый в ночной рубашке). Сейчас она у меня узнает, где раки зимуют!

Антуан идёт, возвращается, неся на руках кучку белья или небольшой валик в рубашке и с шапочкой, который изображает ребёнка. Крики прекращаются.

Антуан. Больше никаких булавок. Никаких зубов. Тишина. Значит, вот что она, чертовка, хотела… она хотела, чтобы её просто взяли на ручки. Всё бабы одинаковые!

Он качает её, прохаживаясь туда-сюда под ласковым взглядом Шарлотты.

Шарлотта. Она успокоилась. Пойди, положи её обратно в кроватку.

Антуан выходит с бесконечными предосторожностями и возвращается на цыпочках. Только он поднимает ногу, чтобы залезть на кровать, как крики возобновляются. Он замирает на секунду с ухмылкой отвращения, нога его повисает в воздухе… он выбегает, как сумасшедший. Мрачный, Антуан возвращается, неся ту же кучку белья. Ребёнок молчит. Антуан ходит по комнате.

Антуан. Она согласна оставить нас в покое только при одном условии, если мы будем носить её на руках, то есть, если спать мы не будем. Если же мы спим, то её страдания становятся невыносимыми, ей одолевает полная безнадёжность, и на неё ложится вся тяжесть несчастий человеческих. Когда же мы не спим, то жизнь кажется ей терпимой. Она согласна больше не орать. Эта французская страсть к равноправию. Французам вбивается это в голову с молодых ногтей! А если я начну будить её днём? Если мне взбредёт в голову таскать её днём, и я буду орать над её колыбелью до тех пор, пока она ни проснётся?

Шарлотта. Не весть что говоришь!

Антуан. Я говорю не весть что потому, что она творит не весть что! Это ребёнок, понятно, сама слабость мира, но она тоже не должна перебарщивать! Я тоже мог бы окунуть её в холодную воду, поднять за ноги или прищемить ей нос. Я же этого не делаю!

Шарлотта. Но Антуан, ты же взрослый! Если бы она услышала страшные вещи, которые ты говоришь! Ну-ка, дай мне её сюда!

Антуан. С удовольствием! Тяготы человеческие меня потрясают. Когда я вижу несчастного, то становлюсь святым Павлом, но я не люблю, когда с упрямством настаивают и достают. А они всегда достают! Несчастью не хватает такта.

Антуан отдаёт Шарлотте ребёнка, который тут же начинает орать.

Шарлотта, тщетно старается успокоить ребёнка, передаёт его Антуану. Нет. Решительно она хочет с тобой. Возьми её!

Как только куча белья оказывается в руках Антуана, крики прекращаются.

Антуан. Я всё-таки оказываю на неё кое-какое мужское влияние.

Шарлотта (смотрит на него обиженно). Как все девочки, она предпочитает отца. Всё, что я для неё сделала, чем рисковала, мои испорченные кормлением груди, ничего всё это не стоит. Она предпочитает отца. Ну что ж, пусть будет так! Держи её. А я сплю.

Она снова ложится.

Антуан. Нет уж! Легко отделалась! Возьми-ка её обратно и дай ей грудь. У неё переменится настроение. В конце концов, это твоя дочь!

С внушительным видом он отдаёт кучу тряпок Шарлотте.

Шарлотта, укачивая ребёнка, который опять начинает орать, в ярости. А она не твоя, может быть?

Антуан. Надеюсь, что моя. Впрочем, в этом никогда нельзя быть до конца уверенным.

Шарлотта (с яростью доставая грудь). Чудовище! Хам! Грубиян! Ты бы этого заслуживал! Для этой говорить слишком поздно, но ты этого заслужил! Пей, ангел мой! Это мамино молочко. У отца такого нету! (Ребёнок орёт и не хочет брать грудь.) Ты настроил её против меня, она отказывается от груди своей матери, неблагодарная!

Антуан (похлопав по кровати, ложится на неё). В любом случае, я человек традиционных взглядов. Я за то, чтобы женщина оставалась дома и воспитывала детей. Я же с дубиной буду охранять вход в пещеру, ходить на охоту и возвращаться вечером с окровавленным куском зубра на плече, чтобы всех накормить. Я сплю!

Он, как Петрушка, бьётся головой в подушку, решившись спать во что бы то ни стало. Шарлотта поднимается в негодовании и расхаживает по комнате, неистово укачивая кучу тряпок, яростно поёт, пытаясь перекричать ребёнка.

Шарлотта (напевая). Малыш ты спишь как мышка в норе обнявшая шишку си до фа ми ре как семеро ма леньких волчат сладко сопят и спят ля ля

Куча тряпок орёт всё сильнее и сильней. Шарлотта тоже орёт, ужасно тряся ребёнка…

Шарлотта. Ты заткнёшься? Ты заткнёшься? Ты заткнёшься? Ну-ка, иди к своему папочке, так как ты любишь его больше меня! Увидишь, как он тебя покормит! (Она силой суёт ребёнка в руки Антуану.)

Антуан (с ребёнком на руках). Теперь она и со мной орёт! Ты вырабатываешь у неё плачевные привычки! Пропало воспитание к чёрту!

Шарлотта (подбивает подушку с яростью). Укачивай её! Пой! Твоя очередь! А я спать буду! Антуан (расхаживая по комнате, поёт).

малыш ты спишь как после и до обеда и завтрака

си фа ми до как нота в струне

не дёрнут пока так дремлет малыш ка пи пи ка ка ля ля

Обескураженный, он хватает ребёнка за нос. Тот орёт всё сильней и сильней.

Шарлотта (поднимается, трагически). Что ты ей сделал?

Антуан (несколько сконфузившись). Нос защемил.

Шарлотта. Чудовище! Чудовище! Чудовище!

Антуан (вне себя). Тогда забирай её обратно. Ты ведь так хорошо умеешь с ней обращаться. Ты мать или кто? Лови!

Он бросает ей ребёнка.

Шарлотта (оскорбленная). Ах, детище его! Отец бесчувственный! Бросает ребёнка! Он её отторгает! Возьми дочь обратно, или у неё появятся сомнения! У неё будут комплексы!

Антуан (пытается опять лечь). Пусть! Потом увидим! Отведём её к психиатру! Я сплю!

Шарлотта (бросая ему обратно ребёнка). Никогда! Хватай, чудовище! Он её ещё уронит, убийца!

Антуан. А если бы я её не поймал, мать ты дурная! Я тебе говорю!

Он бросает ей обратно ребёнка. Они некоторое время перебрасываются им молчаливо, как мячом. Вдруг входит мадам Прюдан. Она в ночной кофте, со всклоченными, как кошмарное привидение, волосьями. Она отбирает у них ребёнка.

Мадам Прюдан (орёт в ужасе). Вам не стыдно?

Им обоим немного неловко. Мадам Прюдан укачивает младенца, который, наконец, успокаивается.

Мадам Прюдан (трогательная и нелепая). Мушка моя. Моя мешка. Бебешка. Шышка моя. Гили. Гили. Барсук. Мусук. Массай-колбасай. Кто это так улыбается бабушке? У кого это жожопка такая мокренькая, которую подтереть надо и присыпать? Кто тут у нас накакал на радость родителям? Ах, прям, как ангел! Ах ты мой как ангел! Кто сейчас пальчик в ротик засунет и бай-бай-баяньки пойдёт, а? Ау? Ау?

Она выходит.

Антуан (шепчет). Какой кошмар!

Шарлотта (с раздражением). Это мать моя!

Антуан. Я этого никогда не отрицал!

Они враждебно смотрят друг на друга, приводя постель в порядок. Они, молча, ложатся оба, поворачиваясь друг к другу спиной, выключают каждый со своей стороны лампу. Слышно их поочерёдное дыхание. Антуан начинает храпеть.

Шарлотта (язвительно). Ты храпишь!

Антуан. Нет. Это ты. Подвинь ногу.

Они засыпают. Внезапно раздаётся пронзительный звонок будильника. Они вскакиваю хмурые, не сразу понимая, что происходит.

Антуан. Это что такое? Телефон?

Шарлотта. Нет. Это будильник. Я поставила его на шесть часов.

Антуан. На шесть часов! Но мы ссорились всю ночь!

Шарлотта (язвительно). Чья вина в том, что мы не спали? Всё равно нужно вставать, сегодня свадьба Камомий! Твой цилиндр и фрак на стуле. Поспеши одеться, мы опоздаем.

Антуан (ошеломлённый). Свадьба Камомий? Над кем тут издеваются? У неё уже прорезались зубы?

Шарлотта. Давным-давно! У неё уже и дырки в зубах имеются! Прошлой зимой пришлось даже ставить две золотые коронки. В одиннадцать часов она выходит замуж за Жирара Куртпуанта. Родственники будут здесь, начиная с десяти! Нам никак не успеть! Шевелись, душ принимай, брейся. Всё готово, на стуле лежит.

Взяв свои вещи, она уходит за ширму. Оставшись один, Антуан долгое время не может понять, что происходит. Он, не отрываясь, смотрит на свой цилиндр, как будто бы разгадка крылась именно в нём. Наконец, встаёт, берёт головной убор, надевает его на голову и, стоя в ночной рубашке, смотрит на себя в зеркало.

Антуан. До сих пор впору. Голова не потолстела и не распухла, а ведь было с чего! Я тот же, что и в день моей свадьбы, только разве что помялся немного. А через полгода дедушка. Что же, собственно говоря, произошло?

Он собирает свои вещи и в недоумении выходит. Тут же, в свадебном платье появляется Камомий, окружённая двумя портнихами, которые хлопочут вокруг неё, ушивая платье. Камомий, симпатичная и очень молодая девушка, носит на детском лице очки в черепаховой оправе. Она стоит в середине сцены, не двигаясь. Обе женщины, присев, работают молча.

Портниха. Всю ночь старались, мадмуазель Камомий, вы будете самая красивая!

Камомий. На моей свадьбе так и должно быть. Хоть в это день муж мой другой не захочет!

Портниха. Молодёжь любит шутить! (Наклонятся, собирая складки.) Я… когда замуж не вышла… да, — вступило в голову, — я пустилась за одним драгуном, он гарнизон менял, так вот я не девственность мою тогда оплакивала, а платье. Свадьба, крошка моя, это, прежде, наряд, а потом уже, конечно, и муж! (Она ещё немного работает, молча, потом вздыхает.) Пятьдесят семь часиков на одни только выточки!

Камомий (рассеяно). Всего-то на один день, даже помять времени не хватит.

Портниха. Да, но какое воспоминание останется! Поэтому свадьба всё-таки дата на всю жизнь. Ну-ка, Леонтина, пойдём за фатой сходим и за флёрдоранжами нашими.

Они выходят. Антуан входит во фраке и в цилиндре, весёлый.

Антуан. Пум! Пум! Пум! Пум! Платье твоё чудесно! А как ты находишь мой фрак? Всё, как следует?

Камомий (стоя центре сцены, как идол). Всё хорошо, папа. Мне пятнадцать лет, я беременна и через час я выйду замуж за Жирара Куртпуанта, которого не люблю… А в остальном, всё, как следует. Платье чудесное, а ты очень великодушен. Видел мой шлейф? Шесть метров, выйдет отличная фотография для газеты.

Антуан (расстраиваясь). Что ты хочешь этим сказать, малыш?

Камомий. Только то, папочка, что сказала. И ничего больше.

Антуан. Если ты считаешь, что делаешь глупость, ещё есть время отказаться. С мэрией утрясём.

Камомий. А ребёнок?

Антуан. Воспитаем. Я скажу, что ребёнок мой, от меня.

Камомий. Нет, пап. Это для водевиля хорошая сцена… когда ты, наконец, решишься писать именно то, к чему всегда склонялся твой истинный талант… А иначе расчёт будет не верный, потому что я отдалась Жирару Куртпуанту именно для того, чтобы от него забеременеть и заставить, таким образом, на мне жениться, то есть, наконец, уйти из твоего дома.

Антуан (после паузы). Ты разве не была с нами счастлива?

Камомий. Нет.

Антуан. Почему?

Камомий. Потому что вы счастливы не были. Ссоры, нервные припадки, ваши крики!

Антуан. Везде и всегда одно и то же.

Камомий. Куртпуанты, кажется, спокойные.

Антуан (разочарованно). Значит, в день свадьбы ты признаёшься, что выходишь за этого мальчика для…

Камомий. Для того, чтобы хату сменить.

Антуан. Эти твои выраженьица! А, тем не менее, мы денег не жалели, чтобы тебя воспитать!

Камомий. Молодёжь в наши дни грубая. В моём пансионе, таком элегантном и дорогостоящем, все девушки обзывались стервами при малейшей возможности. Может, потому, что молодые люди сегодня называют вещи своими именами, на что вашему поколения не хватало мужества. Надо бы вам об этом подумать, пока есть время.

Антуан. Значит, я пришёл к тебе утром в день свадьбы, в цилиндре, губы сердечком сложил, чтобы дать, так сказать, последние напутственные советы, а даёшь мне их ты? Ты, может, больше отца знаешь?

Камомий (без малейшего нахальства). Совсем на чуть-чуть, папочка, но не хочу тебя этим обременять. Думаешь, я слишком накрасилась?

Антуан (расхаживая туда-сюда). Если уж краситься, то как следует. Однако если ты, вдруг, растроганная, заплачешь…

Камомий (холодно). Я не заплачу, мне не страшно. Мне, скорее, смешно.

Молчание. Антуан расхаживает по комнате, останавливается.

Антуан (с некоторым стыдом). Ты хочешь сказать, и ты туда же… что я во всём виноват? (Кричит, вне себя.) Значит, всё это моя вина, с самого начала? С Версальского договора, где я был полномочным представителем, в Берлине мне нужно было подумать серьёзнее, а, рассказывая Наполеону анекдоты во время Бородинского сражения, я… да, ещё даже раньше, в Палестине… помнишь, там, на горе, я тогда ещё носил бороду? Так вот… я бы мог помыслить судьбу человеческую иначе! Иначе!

Камомий (спокойно). Это, папа, ты сам сочинил?

Антуан. Что?

Камомий. Ну, то, что сказал только что.

Антуан. Надеюсь. Никогда нельзя быть уверенным полностью. Или это несознательный плагиат.

Камомий (серьёзно). Вставь в следующую пьесу, будут смеяться. Неловкая пауза).

Антуан (тихо). Я брал тебя за руку, и мы гуляли с тобой целыми днями. Я был капитаном, а тебя называл моим близоруким солдатом. Ты ходила потешным строевым шагом. Маме и бабушке мы говорили, что пойдём в лес собирать цветы, а на самом же деле, собирали в парке собачьи какашки и заворачивали их в конфетные фантики, перевязывая шёлковой ленточкой… а потом, спрятавшись за деревьями, смотрели, как люди их подбирали с тротуара…

Камомий. Да, когда мне было шесть лет, мы хорошо проводили время.

Антуан. Потом ты ушла в себя.

Камомий. Всё в доме летело кверху тормашками. Это был вальс, циклон. Мне нужно было куда-нибудь деться.

Антуан. Я был чудовищем, это правда, но мать твоя тоже была невыносимой, ты должна же это признать!

Камомий. Может быть, но я больше не могла выбирать. Меня, папа, всю внутри перекручивало. Так что я сделала выбор. Жерар Куртпуант. Метр 80, красивый прямой нос, глаза одновременно глубокие и пустые, три завода… родители, как в семейных хрониках газеты «Фигаро»). Вот и всё. Это не хуже, чем что бы то ни было другое, так что нечего к этому возвращаться. Ну что она там застряла, эта швея!

Антуан. Возвращаясь домой, я нёс тебе на закорках долго-долго… я чувствовал твои маленькие тёплые ляжки, лёгкий вес, и, тем не менее, ты становилась всё тяжелее… Я был слоном царицы Савской, а ты срывала с деревьев, мимо которых мы проходили, листья, чтобы отгонять мух от моего хобота.

Камомий. Наверное, это было утомительно. Теперь ты, наконец, можешь поставить меня на землю.

Торопливо входят портнихи. За ними следует Шарлотта, одетая дамой, с сатиновом облегающем платье и в большой шляпе.

Портниха. Вот фата и цветки померанцевого дерева! Вы будете великолепны, как ангел, мадмуазель Камомий!

Шарлотта. Натурально, ты ошибся адресами! Шёвейарды совсем не получили приглашений (Марья-Магдалена только что позвонила мне с лёгким упрёком), а Равашоли, которых я вовсе не собиралась видеть, получили целых два! Твой метрдотель заявился с панарицием на полпальца, вот такой нарыв! Пожалуйста тебе, твои рекомендации известных домов! Так что ленч, чувствую, будет катастрофическим. Цветы для украшения комнат едва живы, нужно брать у гостей, которые, конечно, их с усмешкой узнают. А человек, занимавшийся прокатом машин, заявляет мне утром по телефону, что на Кадиллак рассчитывать нечего! Так что повезём нашу дочь замуж в Шевроле. Ты заявишься к этим чванливым Куртпуантам, вроде, известный драматург, к которому весь Париж ходит, а выясняется, что ты способен устроить всего-навсего провинциальную свадьбу! А тебе хоть бы хны, ты, как всегда, спокойный и радостный, безразличный ко всему, от всего свободный.

Она перестаёт говорить и смотрит на Антуана, который начинает потихонечку горбится. Она кричит.

Что ты делаешь? С тебя упадёт цилиндр! Ты себя нехорошо чувствуешь?

Антуан (спокойно склонившись). Я чувствую себя превосходно.

Шарлотта. Но… ты что, теперь хромаешь?

Антуан. Только самую малость.

Слышно, как с улицы доносится гудок автомобиля.

Шарлотта (подбегая к окну, пронзительно кричит). Бог мой, первый автомобиль подкатил. Это Пепаны дё Монмашу! Они привезли с собой бабушку (Она квохчет, схватившись за сердце, готовая вот-вот упасть в обморок.) Графиня дё Монмашу, урождённая Дрейфус уже приехала, а мы ещё не готовы! (Кричит и мечется по комнате, как сумасшедшая.) Перчатки! Перчатки мои! Мои перчатки! Куда я дела перчатки? Я не могу принимать без перчаток!

Антуан (пробует несколько положений тела, оставаясь, между тем, немного горбатым). Я выполню мой отцовский долг до конца. Я пойду встретить графиню дё Монмашу, урождённую Дрейфус собственной персоной!

Шарлотта (борясь с перчатками, которые она, наконец, разыскала). Ох, уж эти перчатки! Перчатки! Я никогда в них не влезу! Это опять твоя вина, ты уговорил меня взять слишком тесные! Не нужно тебя никогда слушать! (Визжит и старается, больше не понимая, что говорит.) Нужен тальк! Нужен достойный метрдотель. Нужен Кадиллак. Врача позовите, со мной сейчас сделается нервный припадок!

Появляется, как вихрь, Адель, наряженная по случаю праздника, несёт новую трагическую весть…

Адель. Опять Кислюк, мсье! Он на себя не похож, одет, как бродяга, я его приняла за дворника! Он велел спросить мсье, почему мсье не пригласили его на свадьбу. Опять он устроит вам сцену, мсье, в такой день!

Антуан (с мягкой улыбкой). Ну, это ещё ничего!

Адель. Хотите, я жениха моего позову, он пришёл на кухню посуду помогать мыть. Мой жених — парень крепкий, он пожарник. Кислюк не сможет его разжалобить, мой-то — бывший сирота, воспитанный в детском доме и в десять раз больше выстрадал, чем этот самый. (Кричит вне себя.) Правда! Мне вас так жалко, мсье, смотреть на вас, как все вас мучают! Не всё же и вечно по ихней вине. Чёрт возьми!

Шарлотта (всё ещё борясь со своими перчатками, визжит). Адель! Вы где себя воображаете? На кухне!

Антуан. Да нет же. Ты прекрасно видишь, что она тут, в гостиной. (Обнимает Адель.) Какая ты добрая! Это, кстати сказать, самое редкое качество!

Шарлотта (в окно). Пепаны дё Монмасшу вошли! Лакей с шофёром несут на руках парализованную графиню, а мы ещё не спустились! В глазах Парижа мы пали! Что ты делаешь, чудовище, вместо того, чтобы спускаться немедленно вниз? Срочно!

Антуан. Есть дела более неотложные, я целую нашу прислугу Адель!

Адель (краснея). Ах, мсье! Прямо на глазах у мадам!

Антуан (выпрямляясь, весело кричит). Именно! Да в обе щёки! Перед всем светом!

Шарлотта (вне себя, извиваясь в борьбе с перчаткой). В день свадьбы дочери! В семейном-то доме! Вот он истинный вкус греха!

Антуан. Нет, то живительная влага.

Шарлотта, стараясь из последних сил и извиваясь всем телом, пересаживается на кровать, и вдруг выпускает страшный вопль, распоров перчатку снизу доверху.

Шарлотта. Всё, она лопнула! Ты доволен? Вот, чем ты хотел, чтобы всё закончилось, садист!

Рыдая, Шарлотта падает. Антуан, сделав фатальный жест, выходит, в то время как Камомий, которая продолжает невозмутимо, как идол, стоять в центре сцены, бросает ему вслед холодно из-под фаты, наконец, прилаженной ей на голову.

Камомий. В день моей свадьбы, папа, мы неплохо провели время, не правда ли?

Внезапно свет гаснет. Потом опять зажигается, немного белёсый. Кровать исчезла, но сцене стоит только маленький столик, за которым сидит горбун с карандашом в руке, перед ним на столе лежит дело. Он допрашивает Антуана, который сидит перед ним. Подальше находится другой столик, за которым спиной сидит персонаж, которого мы не можем узнать, он одет во что-то вроде военной обмундировки, печатает на машинке. На руках у них трёхцветные повязки. Сначала слышно, как печатает пишущая машинка. Когда она прекращает стучать, горбун возобновляет допрос.

Горбун. На самом деле, вы ничего не воспринимаете серьёзно?

Антуан. Я старался воспринимать всерьёз то, что, чувствовал, было серьезным. Но удручающая серьёзность моих современников (особенно тех, что называет себя прогрессистами), скрупулёзный талмудизм, в который их погружает любое самое простое действие человека (когда тот не так как-нибудь, например, пёрнул), действительно, как реакция привели меня к тому, что я стал относиться к вещам легче и иной раз превращать их в шутку… С наигранной весёлостью и, должен это признать, некоторым плохим вкусом.

Горбун (с серьёзным видом делая в деле пометку). Вы должны отдавать себе отчёт в этой склонности вашего характера.

Наступает молчание, слышно только, как стучит машинка, которая печатает ответ Антуана.

Антуан. Но в чём, в точности, меня обвиняют?

Горбун. В том, что вы плохо мыслили, плохо жили.

Антуан. И за это наказывают?

Горбун. Новый Код предполагает, что легкомыслие будет наказуемо высшей мерой. На меня возложена задача разобрать ваше дело и определить обвинения, которые могут быть вам предъявлены. Продолжим. Значит, вы были женаты?

Антуан. Да.

Горбун. Несколько раз?

Антуан. Нет. Один раз. У меня были связи, одна из них, в начале моей супружеской жизни, была довольно долгой, однако, женат я был всего один раз.

Горбун. По религиозным убеждениям?

Антуан. Нет. Но, выходит, что наши убеждения (Бога и мои собственные), совпадают в этом пункте.

Горбун. Дети?

Антуан. Да. Двое.

Горбун (просматривая дело). Камомий, 15 лет. Тото, 8 лет. Ваша дочь только что вышла замуж. Довольно скороспелая свадьба. Какова была точная причина этого?

Антуан. Дочь была беременной.

Горбун. Эта деталь фигурирует в медицинской справке, но мне хотелось, чтобы вы это сами сказали. Преждевременные связи всегда являются результатом того, что дети были брошены родителями на произвол судьбы, поэтому они ищут иллюзорной нежности, которой им не доставало дома.

Антуан. Я нежно любил мою дочь.

Горбун. Нежно и, очевидно, легкомысленно. (Опять берёт дело.) Тото, 8 лет. Плачевные отметки в школе. Он дважды оставался на второй год.

Антуан. Тото — умный мальчик, но он не считает, что это качество полезно в школе.

Горбун. Родители всегда это говорят. (Читает запись в деле.) Дислексия или неспособность к обучению. Вы помогали ему выполнять домашние задания?

Антуан. У меня не всегда есть время, у меня свои задания.

Горбун. Основная работа совершается дома. Лучший воспитатель — отец.

Антуан. Я просто думал, что… так как изобрели школу, и дети проводят там по восемь часов в день…

Горбун. Последняя записка в дневнике подчёркнута красным карандашом… «Тото ничего не знает».

Резким движением горбун суёт дневник Антуану под нос.

Антуан (немного обеспокоенный, бормочет). Я платил большие деньги частному заведению, славящемся в Левобережном Париже, чтобы моего сына хоть чему-нибудь научили. Может, это их неудача? Почему такая гипотеза не принимается в расчёт?

Горбун (ледяным голосом, в то время как пишущая машинка секретаря продолжает стучать). Я советую вам следить за тоном ваших ответов. Все они запротоколированы. Для сравнения мы собрали материалы о вашем детстве, но вы тоже не блистали успехами. И что это ещё за история с золотыми рыбками?

Антуан (удивлённо). Вы о ней знаете?

Горбун. Мы знаем всё.

Антуан. Эта деталь преследовала меня всю жизнь. Мне было восемь лет, я был в возрасте Тото. Однажды я пописал в аквариум с золотыми рыбками, который принадлежал моей бабушке.

Горбун. Зачем?

Антуан. Очевидно затем, что мне этого захотелось.

Горбун. Другого объяснения у вас нет?

Антуан. Нет. Мне оно кажется достаточным.

Горбун смотрит на Антуана, молча. Слышно только, как печатает машинка секретаря.

Горбун. Ваш ответ был записан. Он тяжёло скажется на вашем деле. Значит, мсье дё Сан-Флур, вы полагаете, что вы — свободный человек?

Антуан. Абсолютно.

Слышно, как машинка стучит несколько раз.

Горбун. Этот ответ был тоже записан.

Антуан (несколько встревоженный). Значит, всё, что я говорю, имеет значения?

Горбун. Да.

Антуан (смущённо). Нужно было предупредить меня об этом в детстве, я всегда молол чепуху!

Горбун (спокойно). В этом заключалась ваша ошибка. В новом обществе, которое постепенно организуется (освобождение от старого ужасного режима является лишь первым шагом), необходимо, чтобы вы и вам подобные потеряли эту застарелую привычку говорить легкомысленно, думать легкомысленно… и по любому поводу. Кажется, вы дворянского рода?

Антуан. Весьма скромного.

Горбун (с усмешкой презрения). Даже самые скромные дворяне (все вы охотно узнаёте друг друга по этой метке, которую в бессмысленной суетности своей называете «пустячок, а приятно»), и те имели особенность разоряться на гуляньях, прожигать жизнь и рисковать ей ради милого жеста или изящного словца, притворяясь, что уделяют внимание только таким химерам, как элегантность и честь… Эта неглубокомысленная манера существования, слава Богу, была сметена Французской революцией в 1789 году теми серьёзными людьми, которые, в свою очередь, размышляли — и поняли, что жизнь — не игра. Тех же, кто необъяснимым образом уцелел от легкомысленной танцевальной породы (давным-давно, кажется, уже уничтоженной), мы, намеревающиеся восстановить серьёзную Францию, считаем своим долгом безжалостно истребить. Я не задал вам вопрос, касающийся ваших политических убеждений, которые (представляю себе!), инфантильны и не соответствуют вашему возрасту. (Агрессивно.) Вы голосуете?

Антуан (нежно). Я голосовал последний раз в 987-м. На выборах графа Парижа, короля франков Гуго Капета, сына герцога Гуго Великого и Эдвиги Саксонской, основателя королевской династии Капетингов. С тех пор я воздерживаюсь от голосования.

Горбун (холодно). Очень смешно! Почему же воздерживаетесь?

Антуан. У меня был дядя, который освещал свой дом свечами. Он отказывался провести электричество до тех пор, пока ни поймёт его принцип. Именно по этой причине и я отказался играть мою роль (надо сказать, весьма скромную) на всеобщих выборах.

Горбун (агрессивно). Я тут не для того, чтобы выслушивать вашу болтовню. Мы с вами ни в кофейне и ни в светском салоне.

Антуан. Простите. Вы мне задали вопрос.

Горбун. Преступление, в котором вас обвиняют, впрочем, не касается политики. Вы заметили, что я интересовался, главным образом, вашей личной жизнью. Я вас даже не спрошу, почему ваши пьесы (как и пьесы многих ваших коллег, не менее значимых, которые, тем не менее, участвовали в Сопротивлении) ставились во время оккупации. Моё подлинное намерение заключается не в этом. Истинная война, наша война тайная, только поверхностно касается немцев. Мы ведём её против другой породы — породы, которая с давнего времени питает нашу ненависть к якобинцам. Если мы, далёкие-предалёкие потомки, взявшие власть в свои руки, не до конца ещё проглотили горькую пилюлю, если мы трясёмся ещё от ярости в наших правильно мыслящих печатных органах, когда вы позволяете себе очередную выходку, ещё одно легкомыслие, если наша щека краснеет ещё от старой пощёчины, то этим мы обязаны вам — вашей бесстыдной и почти вымершей породе. Пусть вас уже нет, мы вас всё равно ненавидим!

Антуан (приветствуя комически, как в Версале). Какая честь, мсье! Я-то думал, что нас уже забыли!

Горбун (визжит). Нет, сударь! Кое-какие пинки в зад не забываются никогда! Вы раздавали их нам в течение тысячелетия, так что мы от них до сих пор подскакиваем.

Антуан (взрываясь смехом). Вы забываете об одном, теперь не мы пинки в зад раздаём!

С ненавистью жестикулируя и возбуждаясь всё больше и больше, горбун крутится вокруг Антуана, как старая злая птица.

Горбун. Смейтесь, смейтесь, господа хорошие! Смейтесь, издеваясь над нами, до самого эшафота! Скоро вы научитесь быть, наконец, серьёзными, расплатитесь, в свою очередь. Вы станете серьёзными, как смерть, как двенадцать пуль, которые разорвут ваши груди! Ах, мы назойливы? Ах, мы крохоборы, умники и пустословы? Ах, нам не хватает изящества, и мы не умеем воспринимать всё, танцуя, как вы? Ах, у нас есть горбы? Ну так мы вам построим такой мир, в котором все будут горбатыми! Слышите? Горбатые, горбатые, горбатые — одни горбатые! Одни горбуны! Горбуны!

Он падает на стол, с ним почти случается нервный припадок. Задыхаясь, он вытаскивает таблетки из кармана, глотает, запивая их из стакана. Горбун лежит на столе, нервно дёргаясь. Расстроенный, Антуан поднимается со стула.

Антуан. Нехорошо, старина?

Горбун (с трудом). Не очень. Но это пройдёт. Иногда со мной случаются недомогания.

Антуан (помогая ему). Может, вам лучше прилечь? (Не подумав, добавляет.) Набок… (Понимает, что опять сделал ошибку.) Ах, извините, я непростительный невежа… я хотел сказать…

Но горбун ничего не слышит, он недвижно висит у Антуана на руках.

Антуан. Ну что ж. Вот вам нате, пожалуйста, судья мой откинул коньки! Как раз в тот самый момент, когда разговор начал становиться интересным. (Зовёт.) Помогите же мне, секретарь! Какой он, животное, всё-таки тяжёлый! Даже представить себе трудно, что у него там, в горбе…

Секретарь подходит к Антуану, оказывается, что это Кислюк.

Антуан. Как, это ты?

Кислюк . Да. Это я.

Антуан. С этой повязкой! Под их покровительством? Но мне казалось, что они приговорили тебя к смерти.

Кислюк. Я играл с немцами двойную игру. В правильных целях я сослужил полезную службу, которая была оценена по заслугам. Теперь я в Сопротивлении. У меня теперь, если хочешь знать, длинные руки.

Антуан. Ну что ж, если у тебя длинные руки, тогда помоги мне уложить этого негодяя. Подложи ему что-нибудь под голову. (Укладывая горбуна.) А мои четыреста тысяч, чтобы удрать в Аргентину?

Кислюк. Нужно же на что-нибудь жить, как, по-твоему? Ты, может, думаешь, что нам платят за нашу работу? Мы работаем бесплатно, это патриотизм, мерзавец!

Антуан (игриво поднимая палец). Хочу тебе только заметить, что я в свадебном костюме, и так как я выдал замуж Камомий в 1960 году, то в 44-м нас быть не можем!

Кислюк. Ах, заткнись ты со своими датами! Не с помощью тонкостей по поводу относительности хронологического порядка тебе удастся на этот раз улизнуть. Ты должен за всё рассчитаться, старик, время пришло.

Горбун (беспокойно ища Антуана глазами). Мсье дё Сан-Флур…

Антуан. Я здесь. Ничего не бойтесь.

Горбун (упоенный, шепчет с трудом). Ах, вы здесь! Я вас ненавижу!

Антуан. Да. Успокойтесь. Сейчас приступ пройдёт.

Горбун. Я врач. Они повторяются всё чаще и чаще. Я знаю, что погиб.

Антуан (ласково). Никогда не нужно так говорить. Наука неточна, а человек неистребим, когда он этого хочет. Нельзя ли сделать укол какой-нибудь, чтобы вам стало легче?

Горбун (с усилием). В полотенце, у ножки стула… там, во внутреннем кармане лежат две ампулы, спирт и стерильный шприц. Попросите секретаря, пусть найдёт медсестру. Но дайте мне слово чести, что, пользуясь случаем, вы не убежите… Для вас ведь честь, надеюсь, имеет значение?

Антуан (ласково). Имеет, поэтому я предпочитаю вам этого слова не давать. Постарайтесь тоже войти в моё положение. Но если хотите, я сам могу сделать укол. Секретарь снимет с вас штаны, а я живо вкачу вам, как следует.

Горбун. А вы хорошо делаете уколы? Я очень чувствительный!

Антуан. Не бойтесь, я колол задницы большинству моих приятелей, а они только ещё больше просили. (Обращаясь к Кислюк у.) Снимай в него портки.

Кислюк, насупившись, подходит к горбуну.

Горбун (стонет, пока Кислюк снимает с него брюки). На полу, в кабинете! С голой задницей под символом свободной Франции — Лотарингским Крестом! А ведь я правительственный комиссар!

Антуан (натирая ему ягодицу ваткой со спиртом, ласково). Ба! Иной раз случается, что одна задница другой стоит! Давайте-ка, расслабьтесь! Отпустите мышцы ягодиц! (Колет.) Ну вот и все дела! Было не больно?

Горбун. Нет. Я вас ненавижу.

Антуан (прикрывая его). Да. Только особенно не шевелитесь. Главное, что я не сделал вам больно. Вы первая левая задница, которую я колю.

Горбун. Вы мне всегда доставляли боль… Я страдаю с самого детства. Мои страдания никогда не прекращались. Я из бедных…

Антуан. У всех детство сложное. Дети богатых, большей частью, оставлены родителями. И дорого платят за привилегию иметь гувернантку. Я через это прошёл.

Горбун. У меня был горб, а моя мать прислуживала в имении… Я жил ненавистью и презрением до тех, пока ни стал достаточно умным, чтобы возвыситься над другими, черпая из моего духовного источника. (Кричит.) Я очень умён! Я бы мог стать театральным критиком, если бы судьба распорядилась иначе, и я жил бы в Париже!

Антуан (ласково). Да. Вы мне уже об этом сказали. Не возбуждайтесь напрасно. Ничего не потеряно. Это попроще всегда открыто любому. Инъекция начинает действовать. Ваш пульс улучшается и, если вам повезёт, то вы, быть может, заснёте.

Горбун (обеспокоенный). А вы не воспользуетесь этим, чтобы выскочить из окна?

Антуан. Тут вооружённый секретарь. А во дворе караульные. Так что давайте, ложитесь!

Горбун (в полусне). Да. Вооружённый секретарь, а во дворе караульные… Мы скоро возобновим допрос… Нужно быть безжалостным… Нужно чистить. Это наш долг. Я мужественно отринул всякое искушение быть человечным… Но, к сожалению, у меня есть сердце, которое меня всегда предаёт…

Антуан (улыбаясь). Этот орган склонен над нами подшучивает. Я кое-что знаю об этом…

Пауза. Горбун засыпает. Антуан, убрав руку с его пульса, потихонечку кладёт её горбуну на грудь и встаёт.

Антуан. Руку на сердце. Это социалист — он так привык. (Улыбаясь, поворачивается к Кислюк у.) Пути провидения неисповедимы. Горбун заснул, и так как теперь очень жарко, время обеденное, караульных и духу во дворе не слыхать, все внутри дрыхнут. Так что я из окна выскочу.

Кислюк . Нет.

Антуан. Кислюк, сегодня я приговорён к смерти.

Кислюк (кладя руку на автомат). Попытка к бегству. Сделаешь шаг, я тебя замочу.

Антуан. Бестолочь ты!

Кислюк (после паузы). Жалеешь меня, да? Ты жалеешь меня с самого детства? Вот почему ты держал меня при себе?

Антуан. Да.

Кислюк. Мерзавец! Даже когда я тебя накалывал, когда я плевал на тебя?

Антуан. Да, ты разве не заметил, что я — спрятавшийся за нахальством калека? Убогие мешают мне спать.

Кислюк (потея от ненависти, шепчет). «Так дайте же ему воды, сказал отец мой!»

Антуан. Да. Вы выучили это в школе, когда нам было по двенадцать лет, и оба были неправы, когда смеялись… славный отец Гюго! Не всегда очень умный, но щедрый что бы там ни было. Он сделал своё дело. А теперь, Кислюк, я прыгаю! (Берёт цветок из вазочки на столе горбуна, вставляет его себе в петлицу.) В цилиндре и фраке я легко впишусь в первую же свадебную процессию, обе стороны примут меня за незнакомого кузена… и сегодня же вечером я покину эти нездоровые земли.

Кислюк (смотрит на него холодным глазом). Строй из себя посмешище, как обычно. Я из услужливости претворялся, что смеюсь, так как ты платил за пиво, но смешно мне никогда не было. И на этот раз ты не отделаешься, изображая шута. Сделаешь шаг, я стреляю. Я — патриот!

Антуан (игриво). Не пятнай себя, ты и так чумазый!

Кислюк (кричит, искривлённый ненавистью). Если хочешь знать, когда мне было шестнадцать лет, я переспал с твоей матерью! Она, разумеется, ложилась со всеми подряд и утром выгнала меня вон именно как чумазого… но у меня и это тоже на роже отобразилось, и я хотел это с тобой в последний момент разделить!

Антуан (бледный, идёт к нему, подняв кулак, но удовлетворяется только шёпотом). Выродок несчастный! Некогда таких, как ты называли сволочью!

Затем он спокойно направляется к окну. Кислюк, с вылезающими из орбит глазами вопит, опустошая в него магазин своего автомата.

Кислюк. Сразу полегчало! Хорошо-то как! Да здравствует Франция!

Антуан, кажется, был ранен или убит, но, подумав, он встаёт и обращается к Кислюк у с нежностью.

Антуан. Но это бессмыслица. Абсурд! Я выдал замуж дочь в 1960 году. Так что ты не мог убить меня в 44-м, дурак!

Свет разом потухает. В темноте слышно, как играют фанфары. Сперва очень громко, потом тише, как бы удаляясь. Когда свет возвращается, площадка целиком пустая. На ней полно теней. Во фланелевом полосатом костюме и канотье Антуан едет на велосипеде. Рядом с ним, на велосипеде поменьше, едет Тото. Они крутят педали бок обок. Музыка едва доносится издалека.

Тото (крутя педали). А я хочу посмотреть на факельное шествие!

Антуан. Тогда нечего это безостановочно повторять! Ты же видишь, что мы ищем. На полуострове столько оврагов, что местность плохо просматривается. Послушай! (Перестав крутить педали, они прислушиваются.) Нет. Это ветер.

Тото (упрямо). Это не ветер, это тромбоны! Ты так говоришь, чтобы уговорить меня вернуться.

Они опять прислушиваются.

Антуан (вглядываясь в ночь). Они должны быть со стороны Пульдю. Кажется, я там вижу сияние. Едем!

Они опять начинают крутить педали.

Антуан. Подумать только, ты вынуждаешь меня проехать двадцать километров ночью, без фары, только чтоб посмотреть, как горстка кретинов ходит в темноте с разноцветными фонарями и флагами! Я делаю это только для тебя! Мать твоя опять скажет, что я слишком слабый.

Тото (упрямо). Ты право не имеешь лишать меня национального праздника!

Антуан. Для них это, может быть, и праздник… к тому же, только с 1880 года! Но не для нас, не для меня, я тебе говорил.

Тото. Стыдно, что ты не захотел вывесить флаги на окна. Почему ты не такой, как все?

Антуан. Ты пока мал ещё, я тебе потом объясню.

Они некоторое время крутят педали молча.

Тото (неожиданно спрашивает). 14 июля, это что… освобождение?

Антуан. Тото! Я не разделяю их взглядов, но всё-таки! Пора знать, что это день взятия Бастилии.

Тото. Англичанами?

Антуан. Ты безнадёжен! Почему ты ничего не делаешь в школе?

Тото. Чтобы быть рядом с батареей.

Антуан. А весной?

Тото. Потом мы уже не можем поменять место.

Антуан. Ты безнадёжен. (Пауза.) Ты считаешь, что я не достаточно помогаю тебе выполнять домашние задания?

Тото. У тебя времени нет. Ты пишешь пьесы.

Антуан. Не всё же время. И потом, мои пьесы… Знаешь, это всё равно, как если бы я играл в стеклянные шарики… (Пауза.) Отношения с мамой и бабушкой улучшились?

Тото (упрямо). Нет. Они ничего не понимают.

Антуан (без убеждения). Не нужно так говорить, Тото.

Тото. Ты же сам так всё время говоришь!

Антуан. Да, но я неправ. Они неплохие женщины.

Тото. Они думают только о себе. Это эгоистки. Они хотят, чтобы я был вежливым.

Антуан. Это естественно.

Тото. Это неестественно быть вежливым с людьми, которые тебе надоели. А их тётки меня достали! Они целуются мокрыми губами, я терпеть этого не могу. Одна вообще колется… Нужно им говорить «да, Мадам».

Антуан (улыбаясь). Это не конец. Став мужчиной, только и делаешь, что говоришь: «да, мадам».

Тото. На днях я хорошо им отомстил. Ты никому не скажешь? Меня заставили сидеть с ними, пока они пили чай в саду. Но мне было слишком скучно, тогда я обошёл сзади ту, у которой умер муж, и написал ей на платье. Она так трепалась, что даже ничего не заметила!

Антуан (сердясь без особого убеждения). Тото! Зачем ты это сделал?

Тото. Потому что мне захотелось.

Антуан (грозно). Это не ответ. Если бы я был хорошим отцом, я бы должен был тебя хорошенько отшлёпать. (Потихоньку его лицо освещается, удовлетворённый, он крутит педали.) Ах, Тото, сукин сын!

Тото (не расслышав). Что ты сказал? На скорости ничего не слышно!

Антуан. Ничего. (Фанфары слышатся отчётливей. Он останавливает велосипед Тото.) Послушай! Свиньи, они нас опять обогнули! Они теперь со стороны Сан-Жюльена. Может, вернёмся?

Тото. Ты не имеешь права 14 июля лишать меня факельного шествия! Иначе ты будешь плохим отцом!

Антуан. Представляешь себе, что придётся взбираться вдоль всего побережья Сан-Жюльен?

Тото (бесхитростно). У тебя есть привычка, ты каждый день ездишь в Сан-Генолё.

Антуан. Ладно. Поехали.

Они продолжают крутить педали молча, взбираются с трудом, танцуя на седлах.

Тото. Скажи, пап, сын Перпера сказал, что его отец сказал, что ты подлец. Это правда?

Антуан. Знаешь, что б ты ни делал, для кого-нибудь ты всегда будешь подлецом.

Тото. Он сказал, что однажды наступит расплата! Почему его отец думает, что ты подлец?

Антуан. Потому что я поступаю, как хочу.

Тото (после некоторого размышления). Ты уже писал на платье дамы, которая пила чай?

Антуан. Нет. Мне не пришло этого в голову. Но когда я был в твоём возрасте, я написал в аквариум с золотыми рыбками бабушки.

Тото. В детстве ты был прикольным! Сейчас трудно в это поверить. И это наделало шума?

Антуан. Да. До сих пор шумит.

Пауза.

Тото. Сын Перпера, дурак несчастный! У него дырки в заднице… А мать постоянно в бистро опрокидывает стаканчик один за другим. Она им вообще не занимается.

Антуан. Вот почему нужно быть добрым с сыном Перпера, Тото.

Тото. А он злой.

Антуан. Это не его вина.

Тото. Бывает, он набрасывается ни за что, когда я выхожу из школы.

Антуан. В этом случае нужно защищаться. У нас всегда есть право не дать себя уничтожить. Но как только помиритесь, дай ему половину твоей шоколадки.

Тото. Он её сжирает да ещё и язык мне показывает.

Антуан. Не нужно держать на него злобы, это и значит быть сильнее.

Тото. Да, но он-то пожирает весь мой шоколад!

Антуан. Джентльмен, Тото, должен всегда позволять себя немного обманывать. Пока дело не касается его чести, но дальше идти не должно. Понимаешь, что я говорю?

Тото. Нет, но это ничего.

Антуан. Ты прав, это ничего. Потом поймёшь. Когда до этого дело дойдёт, ты встанешь и скажешь нет. Даже если тётушки всхлипывают, а сын Перпера выставляет кулак. Честь мужчины. Вот что тебе нужно защитить, Тото, вот что такое твоё отечество.

Тото. Отецес?..

Антуан. Течество!

Они ещё немного крутят педали. Антуан говорит как бы себе самому.

Ведь это, в конце концов, ты изобрёл электричество, Тото и построил кафедральный собор в Шартре, ты написал «Мысли» Паскаля. Ничего они против этого сделать не могут. Даже если станут стыдить тебя и протягивать свои культяпки. Ты моего мнения?

Тото (крутит педали). Да, папа.

Антуан. И пьесы Мольера, все пьесы Мольера, они тоже твои! Не считая Шекспира! Никогда не забывай об этом, Тото!

Тото. Не забуду, папа!

Они перестают крутить педали. Теперь фанфары слышаться совсем рядом.

Тото (кричит). Папа, фонарики! Вон там! Мы нашли факельное шествие! Мы будем праздновать 14 июля, как все! Едем за ними?

Антуан. Если тебе это нравится…

Тото (крутя педали, как сумасшедший). Давай! Крути, папа, педали, не отставай! Ты даже не можешь угнаться за кучей! Ах, какой голубой красивый! Ой, красный какой! Это всё-таки клёво, что мы взяли Бастилию как раз 14 июля — точно в национальный праздник! Нам повезло!

Антуан. Как чудесна ночь, Тото. Небо полно звёздами. Ты видел небо?

Тото (которому наплевать). Едем на фонарики, папа! Едем на фонарики! Хочешь? Мама сказала, что у нас есть время до полночи… Пойдём пострелять из карабина на площади, ты выиграешь мне золотых рыбок, и мы подарим их бабушке!

Антуан. Договорились! Они могут тебе пригодиться. (Он кладёт ему руку на плечо, шепчет.) Человечек мой. Сколько тебя ещё ждёт!

Они стоят, глядя на небо, вспыхивающее фейерверком.

Тото. Ах, папа, как хорошо — как красиво! Хорошо, что я красивую кепку одел.

Антуан улыбается с некоторой меланхолией, ласкает мальчику затылок.

Антуан (шепчет). Надел, Тото… мы говорим, надел кепку.

Занавес неторопливо опускается на огни фейерверка, озаряющие небо, на которое, стоя друг напротив друга, смотрят отец с сыном.

Занавес

1

14 июля, День взятия Бастилии — французский национальный праздник. (Примеч. пер.)

Content

Ануй Жан Золотые рыбки или Отец мой славный

Жан Ануй Золотые рыбки или Отец мой славный

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Действие четвёртое