Татьяна Богатырева, Евгения Соловьева

МАСТЕР ТЕНЕЙ

Пролог

Рональд шер Бастерхази

436 год, 5 день месяца Тёрна, Валанта, Суард.

Рональд шер Бастерхази вот уже четверть часа смотрел на пустой лист. Симпатические чернила испарились, но донесение из имперской Метрополии придворный маг Валанты помнил наизусть.

«…последний раз видели в бухте Сойки, где пытался нанять судно до Глухого Маяка. Рыбаки клянутся, что никто не повез его по причине надвигающегося шторма. В ту ночь пропало несколько лодок, что позволяет с некоторой долей вероятности…»

Даже малая доля вероятности найти Глаз Ургаша — много лучше, чем те оборванные нити, за которые Рональд тянул последние пятнадцать лет. Вот только время для отъезда из столицы не самое удачное, всего лишь вчера с севера пришли тревожные вести: по деревням ходит сумасшедший проповедник, призывает мужиков покаяться, очиститься и строить царство Света. Скорее всего, очередной ход младшего императорского сынка Лермы, и след Глаза — его же рук дело. Но уж очень след похож на настоящий, а кронпринц не решился бы подкинуть пустышку: наверняка ему надо удалить Рональда из столицы не на один день.

Решено. Сыграем в его игру и посмотрим, кто останется в выигрыше.

— Патрон, возьмите меня с собой, — послышался то ли голос, то ли шелест. — На Глухом Маяке есть кое-что интересное, что вы сами не найдете.

Рональд обернулся к парящему над столом фолианту с полустертой надписью «Ссеубех. Отдельные аспекты химеристики».

— С чего ты взял, что я поеду?

— С того, что вы никогда не упускаете возможностей, патрон.

358–364 года, Метрополия, поместье «Орлиная скала».

В день, когда жизнь наследника древнего рода Бастерхази бесповоротно изменилась, он услышал про Глаз Ургаша и Ману во второй раз. Первый был за шесть лет до того, когда старая шера Бастерхази обнаружила, что кто-то повадился таскать соленый миндаль из вазы в её личной библиотеке. Если бы Рональд знал, к чему это приведет, ел бы мерзкие, обожаемые матерью пирожные и не совался в бабкины книги. Может, тогда бы все повернулось иначе — но неизвестно, к лучшему ли.

Он попался по-глупому, что может быть оправдано лишь неразумным возрастом в восемь лет. Замки он открыл материнской шпилькой, ловушки обошел, бабка явно ставила их не на темных шеров. Огненную виверру, охраняющую все входы и выходы старухиного логова, подкупил каплей собственной крови — нет такой виверры, что устоит против крови потомка Огненного Дракона. А крысиную ловушку прозевал. Кто ж думал, что старуха вздумает ловить крыс, которых в Орлиной Скале отродясь не было!

Вытянув с дальней полки фолиант в кожаной обложке, Рональд уже собирался покинуть охотничьи угодья через узкий ход за камином, и привычно запустил руку в орешки. Вот тут бабкин кот-умертвие его и цапнул. Будь у Рональда чуть больше времени, договорился бы и с ним, лишь бы не попадаться на глаза страшной старухе. Но проклятый кот с грохотом свалил ту самую вазу с орешками и гнусно заорал — странный способ ловить крыс! — а на глухоту бабка, несмотря на полные четыре сотни лет, не жаловалась. Впрочем, она вообще ни на что не жаловалась. Никогда.

— Твой сын? — вытащив Рональда за воротник в гостиную, вопросила старуха у вдовы своего праправнука.

Мать, в свои сорок пять сохранившая свежесть и красоту орхидеи, тот вечер, против обыкновения, проводила дома, и потому была в особенно дурном расположении духа. Презрительно оглядев тощего, горбоносого, как все Бастерхази, перепачканного пылью мальчишку, она фыркнула, но не успела ответить. Рональд вывернулся, укусил сухую, желтую и жесткую, как кость, бабкину руку: месть за зубы дохлого кота. И, как только она от неожиданности ослабила хватку, выдернулся и удрал. От пущенного вслед заклинания он уклонился — не то чтобы боялся, вряд ли бабка убьет собственного потомка, но кто ж их, темных, знает? Лучше полюбопытствовать из безопасного места — хоть бы из соседней комнаты, благо настоящему темному никакая дверь не помешает подслушивать и подглядывать.

— Представь, сын! — усмехнулась мать, чуть не впервые в жизни довольная Рональдом. — У тебя вот уже восемь лет есть правнук и наследник.

— Наследник? Ха! Такой же балбес и тупица, как его отец, клянусь семью Глазами Ургаша, — заявила бабка, отряхивая руки. На укус ей было плевать, как, впрочем, на жару, холод и прочие мелочи, вроде людей. — Не зря Одноглазый выгнал его деда.

— Прапрадеда, — поправила мать.

— Какая разница, — фыркнула старуха. — Последним истинным Бастерхази был Рональд. А мой муж и его потомки — отбросы. Был бы Ману жив…

— Не смей упоминать этого имени! — неожиданно резко оборвала её мать, а Рональд сделал себе заметку: найти в библиотеке книги о Ману Одноглазом.

— Ты права, — голос бабки подозрительно помягчел. — Мудрость Ману Одноглазого не для тебя. Иди лучше почитай сентиментальные романы, дорогая.

Против ожидания, мать не ответила. Только сжала губы — и ушла. А бабка усмехнулась, подобрала длинную юбку, развернулась… и вдруг призрачная красно-черная змея обвилась вокруг Рональда, вытащила прямо сквозь закрытую дверь и поставила перед бабкой.

Так страшно ему не было никогда. Лазая в библиотеку, Рональд помнил все те истории о безумной колдунье, прячущей за запертыми дверьми толпы упырей и чуть ли не Хиссова демона, которыми пугала друг друга челядь. Но одно дело слушать байки на кухне, спрятавшись с куском окорока в старый посудный шкаф, пускать по потолку тени и зажигать в углу за плитой огоньки — толстая стряпуха так смешно визжит! И совсем другое — столкнуться с некроманткой лицом к лицу. Но, несмотря на дрожащие колени и боль в сжатых змеей ребрах, Рональд прямо смотрел бабке в глаза.

— Наследник, значит. — Белые тонкие косы по обе стороны узкого, словно состоящего из острых углов, лица насмешливо качались. — Сколько лет? Как звать?

— Восемь, Рональд, — тщательно удерживая голос ровным, ответил он.

Несколько мгновений старуха рассматривала его, потом пробормотала еле слышно:

— Смерть, огонь, разум… и имя… может быть?..

Еле уловимым движением смотав змею в клубок, кинула её за спину.

— Знаешь, чье имя носишь? Пойдем, расскажу. А то так неучем и помрешь с этой, — бабка презрительно фыркнула, кивнув на дверь, за которой скрылась мать.

Больше убегать не хотелось, да и поговорить со старой колдуньей было страшно интересно. Рональд осмелился спросить:

— Шера Бастерхази, а кто такой Ману?

Еще раз оглядев его с ног до головы, бабка покачала головой, усмехнулась и велела идти в библиотеку, садиться и слушать. А там видно будет.

В тот день Рональд узнал много интересного. Для начала — что носит имя двоюродного прапрадеда. Тот Рональд жил еще до основания Империи и был старшим из трех братьев, наследником рода и шером-дуо — разумеется, темным, как и все Бастерхази. В отличие от светлых, чистоту Хиссовой крови Бастерхази не блюли, справедливо полагая, что о даре своих потомков Хисс позаботится сам. Брали в жены и темных, и светлых, но рождались только темные.

Прабабка тоже была темной и тоже категории дуо. Остатки её рода, такого же древнего и славного, как Бастерхази, до сих пор прозябали где-то на севере — во времена войны со Школой Одноглазой Рыбы им не хватило ума ни сохранить старшую кровь, ни скрыть приверженность идеям Ману…

— Так кто такой Ману? — понимая, что слишком многого не понимает, еще раз осмелился на вопрос Рональд. — И почему он не взял деда?

Бабка удивленно глянула на Рональда — она явно забыла о том, что рассказывает внуку, а не разговаривает сама с собой. «Наверное, ей и поговорить не с кем, — подумал Рональд, — кроме дохлого кота».

— Мальчик, ты в гимнасии спишь?

— Я не хожу в гимнасий. Матушка говорят, что благородным шерам там делать нечего.

— К Хиссу эту матушку. — В черных глазах бабки промелькнули алые огоньки, точно недогоревшие угли. — Ману основал величайшую магическую школу. Слышал, Школа Одноглазой Рыбы? Нет? — бабка вздохнула и продолжила. — Ладно. Будем считать, что ты совсем ничего не знаешь.

Рональд действительно не знал. То есть о том, что шеры — потомки Двуединых богов, Светлой Райны и Темного Хисса, знали все, даже кухарка. И что магия стихий — это наследство семи драконов, первых детей богов, рожденных вместе с миром. И что после смерти потомки Хисса возвращаются в бездну Ургаш, а потомки Райны — в Сады звенящих ручьев. Но все остальное…

— …несправедливость. Светлые зовут это судьбой, но им-то что стремиться к свободе? — бабка снова говорила с кем-то другим, равным и интересным, но Рональд не возражал: слушал и запоминал, чтобы потом перебирать незнакомые слова и искать смысл. — Им нечего страшиться и незачем искать бессмертия. Нет ни одного артефакта со светлой душой — что бы светлый ни натворил здесь, он попадет в Сады. Это простым людям надо молиться и вести праведную жизнь, тогда Светлая Сестра возьмет душу к себе. А нам?! Я могу всю жизнь провести в монастыре, поститься и молиться, и все равно, раз родилась темной, попаду в Ургаш до следующего рождения. А я не хочу в холод, тьму и отчаяние. Не люблю демонов. Лучше остаться тут крысой, да хоть камнем! Только не в Ургаш. А Ману… Ману обещал свободу. Ты понимаешь, что это такое — свобода от предопределенности? Умереть и не попасть ни в Ургаш, ни в Сады, а сразу родиться снова! Если бы не страх светлых, у него бы получилось. У него почти получилось…

Этот разговор Рональд не забывал никогда. Вспоминал, думал, спорил с бабкой, и все равно соглашался: свобода — это единственно, что имеет значение. Свобода от предопределенности. Боги подарили своим детям магию и отняли свободу. Но они не запретили самим добиваться её! Иначе зачем сила, зачем долгая жизнь, зачем всё?

В тот день началось его обучение. Метода бабки была проста и действенна: бери книгу, учи главу, когда выучишь — получишь есть. Если очень надо, задавай вопросы, но рискуешь вместо ответов получить еще одну главу, а то и целый трактат. Спрятанная по карманам еда изымалась, на стол ставился кувшинчик с простой водой.

Поначалу Рональд возмущался несправедливостью, на что бабка отвечала, что справедливости нет, а чем дольше он будет спорить, тем дольше просидит голодным. К счастью, вазу с орешками она не убрала, и вскоре Рональд возненавидел соленый миндаль — после него отчаянно хотелось пить. Зато первое взрослое заклинание Рональд освоил всего через месяц. Следующими были иллюзии — он поставил себе целью спрятать от бабки сверток с пирожками. На это потребовалось почти два года, и все равно на второй раз бабка пирожки отняла.

Так продолжалось шесть лет. К четырнадцати Рональд вытянулся, похудел еще больше и стал походить на матсимвол второго порядка, проще говоря, куклу из палочек. Он все время хотел есть и хотел сдобную кухаркину дочку, потерял интерес к учебе и отложил мысли о свободе лет на сто. В конце концов, бабке надоело «вбивать в дубовую голову крупицы ума» и она повезла его к «старому знакомому». Мать, давно забывшую о том, что где-то там есть какой-то сын, она, разумеется, не спросила.

Путешествие в Метрополию оказалось для Рональда потрясением. До того момента он ни разу не выезжал за пределы поместья, не видел городов, не общался с шерами кроме бабки… То, чего Рональд «не», можно было перечислять дольше, чем они добирались до столицы. К вычурному трехэтажному особняку в Сияющем квартале подъехали в сумерках. Фонарных жуков Рональд тоже никогда не видел, поместье по традиции освещалось фейскими грушами и болотными огнями в колбах. И почему-то именно разноцветные фонари на столбах, на балконах, на деревьях, в траве и на крышах — они и дали название кварталу — показались ему самым дивным дивом. А чему удивлялись горожане, глядя на старомодную карету с гербами в виде ястреба на ало-черном поле, запряженную парой крепких коней-умертвий, он понял весьма нескоро.

— Молчи, пока я не велю тебе говорить, — приказала бабка, прежде чем спуститься на мощеный плиткой дворик за воротами. Очень аккуратный дворик со стрижеными кустами, поздними хризантемами и фонтаном, освещенный сотней разноцветных фонарей.

Едва бабкин сапог коснулся белого мрамора ступеней, двери распахнулись и два абсолютно одинаковых бесстрастных швейцара отвесили абсолютно одинаковые поклоны. Если бы мог, Рональд бы задержался на неделю-другую, чтобы изучить их поближе, а лучше разобрать и сплести заново моделирующие контуры големов. Тем более что основой контура служила синяя нить воды, чужой и незнакомой стихии.

— Великий рад чести приветствовать Вашу Темность в своем доме, — проговорили близнецы в один голос.

Бабка прошла в дом, не глянув на слуг. Похоже, она точно знала, где искать хозяина. В отличие от неё, Рональд не чувствовал в доме никого живого и полностью потерял направление после первого же поворота. Следуя за бабкой по светлым, роскошно убранным анфиладам, он чуть не получил косоглазие, пытаясь рассмотреть сразу и непривычно просторные, продуваемые всеми ветрами, словно на юге, комнаты, и незнакомые растения, оплетающие окна от пола до потолка, и вязь разноцветных энергонитей, совсем не похожую на защитную систему в доме Бастерхази.

Среди нитей преобладали синие, водные. Чуть реже попадались черные, цвета смерти. Встречались и голубые воздушные, красные огненные, оранжевые земные. Даже фиолетовые — разум. Шесть стихий?! Рональд не мог поверить своим глазам.

— Думай тише, — шикнула на него бабка. — Тупица.

Только тут Рональд сообразил, что Великий — это официальный титул хозяина дома, а не самомнение. Шер-зеро, одаренный шестью стихиями из девяти, считает за честь визит старой Бастерхази, сумасшедшей бабки из захиревшего рода, годами не вылезающей из своего кресла! Ну, бабка!..

Рональд не успел додумать, как очередные двери распахнулись, и они оказались в огромном павильоне со стеклянной крышей, на краю бассейна, заросшего водяными цветами и островками бамбука.

— Какой забавный мальчик, — послышался высокий, без пола и возраста голос. Казалось, он исходит из воды и сам по себе — вода, глубокая, темная и опасная. — Твой?..

— Праправнук, — отозвалась бабка. — Редкостный балбес, даром что Рональд.

По воде прошла рябь, широкие глянцевые листья лотоса зашевелились, и из-под воды поднялся сам хозяин дома. Мелкий, худой и сморщенный старик с глазами-щелочками и заплетенной в две косицы редкой бороденкой восседал на воде, как на подушке, скрестив ноги, и беззвучно смеялся, скаля острые желтые зубы. Из одежды на старике была лишь длинная водоросль, зацепившаяся за ухо.

Но смешной вид не имел значения — без иллюзий, скрывающих его истинную суть, старик был страшен. В сплетении магических потоков, пронизывающих и оплетающих пространство, в ослепительном сиянии резко дергающихся протуберанцев, он походил на гигантского паука посреди паутины. Хищного и голодного паука.

— Тупица с тремя стихиями, ну-ну, — отсмеявшись, кивнул старик и глянул Рональду в глаза. — Отдашь его мне?

Ответ бабки потонул в шелесте сотен паучьих лап и треске жвал, вгрызающихся в тонкие, словно скорлупа жука, ментальные щиты. Рональд сопротивлялся изо всех сил, уворачивался, подставлял спешно созданные иллюзии и чужие воспоминания — но паук заглатывал их и все ближе подбирался к сути…

— Хватит! — звенящий голос бабки рассеял наваждение, черные нити отскочили, словно обжегшись. — Ты обнаглел, Паук.

«Паук?.. конечно, только так… — мысли шевелились медленно и слабо, хотелось съёжиться и спать, спать. — Попросить бабку не отдавать пауку. А она сможет?»

Рядом с хозяином дома бабка казалась осой, напрасно трепыхающейся в паутине.

— Благодарю, дорогая Юлена, — снисходительно кивнул шер. — Я возьму твой подарок. Мне как раз нужен новый ученик.

— Подарок ты получишь через пять лет, дорогой Мей. — Бабка улыбнулась сладко до отвращения. — Я тут подумала насчет той книги…

По паутине прошла дрожь — и замерла. Паук учуял куда более вкусную добычу, чем подросток и древняя старуха. Книгу? Неужели ту самую?

— Давай сюда, — приказал он.

Так приказал, что Рональд готов был отдать любую книгу, да все что угодно отдать, лишь бы…

— Совсем старый стал, паучок. И глухой, — засмеялась бабка, паутина вокруг неё снова съежилась, как обожженная, а Паук поморщился и сунул пальцы в воду.

«Бабка — дуо, а Паук — Великий? Что-то не похоже!» — ощущение неправильности никак не могло оформиться в понимание.

— Я сказала, получишь через пять лет. Если, конечно, тебе удастся вбить в дубовую голову моего внучка хоть что-нибудь полезное. Разумеется, он должен быть жив, здоров, в своем уме и безо всяких твоих штучек.

Выслушав бабку, Паук несколько мгновений сверлил её сердитым взглядом. Бабка не поддавалась: насмешливо глядела ему в глаза и жгла атакующие её синие-черные нити.

— Ладно. Уговорила, старая! — безо всякого перехода радостно заулыбался Паук. Нити исчезли. — Клянешься отдать «Аспекты»?

— Клянусь Глазом Ургаша.

Паук покачал головой.

— Как положено клянись.

— Не доверяешь?

Вместо ответа хозяин дома пожал плечами.

— Я, Юлена шера Бастерхази, — начала бабка. — Клянусь отдать тебе, Мей шер Тхемши Великий Паук, книгу «Отдельные аспекты практической химеристики», которая хранится в доме Бастерхази, в девятый день Жнеца триста семьдесят девятого года. При условии что ты, Мей шер Тхемши, к тому времени научишь моего праправнука, Рональда шера Бастерхази, основам практической и теоретической магии по программе второго курса Магадемии, и если при этом Рональд шер Бастерхази будет пребывать в добром здравии, трезвом уме и обладать положенной шеру свободой воли. Именем Хисса!

— Именем Хисса, — повторил Паук.

Рональд первый раз видел, как божество принимает клятву: короткое дуновение холода, ощущение чуждого взгляда, и невидимая печать «к исполнению обязательно».

— Теперь моя очередь. — Паук встал во весь рост, нимало не смущаясь собственной наготы, и буднично произнес: — Я, Мей Тхемши, Великий Паук, беру Рональда шер Бастерхази, праправнука Юлены Бастерхази, в ученики. Именем Хисса.

— На срок?.. — потребовала бабка, но не успела: Ургаш принял клятву.

— Бессрочно, — развел руками Паук и довольно засмеялся. — Отличная сделка. Давно я так славно не развлекался.

Короткий взгляд в сторону Рональда не оставил сомнений в том, что развлекаться Паук будет еще долго, а основным блюдом послужит новый ученик.

— Зурги тебя сожри! — Бабка топнула ногой. — За каким дыссом тебе мальчишка?

— Старая стала, глухая, — жалостливо покачал головой Паук. — Сказал же, мне нужен ученик. Какие пять лет, Хисс с тобой. Может, лет через полсотни из этой дубины выйдет толк. — Паук обернулся к Рональду, осмотрел с головы до ног и добавил: — Или не выйдет.

Следующие несколько часов Паук с бабкой, расположившись на открытой, выходящей в сад террасе, изволили отмечать встречу — первую то ли за сто, то ли за двести лет — и вспоминать молодость. По такому случаю старик облачился в традиционный цуаньский халат синего шелка и снял с уха водоросль. Обуваться не стал, оставив костлявые коричневые пятки на обозрение Рональду. Свежеиспеченный ученик сидел в уголке на полу и слушал, старательно запоминая каждое слово. Живот подводило от голода, но высунуться или что-нибудь по-тихому телепортировать с уставленного деликатесами стола он не решался: упаси Темный, вспомнят о нем и выгонят.

Разговор перескакивал с современных дворцовых интриг на интриги трехвековой давности, с воспоминаний о золотых деньках молодости, пришедшихся на войну с Ману Одноглазым и объединение Империи, на упадок нравов и вырождение магии. В вырождении и упадке Тхемши обвинял светлых, и прежде всего главу Конвента.

— Дурацкий закон о темных! — возмущался он. — Если бы не он, Конвент давно бы выбрал главой меня. Да как можно сравнивать его четыре проявленные стихии и мои шесть?

— Три из которых ворованные, — усмехнулась бабка. — Твое здоровье!

Против ожидания, Тхемши не возразил, а Рональд сделал себе заметку: узнать, как он ворует стихии. Такому точно надо научиться!

— Между прочим, могла бы давно получить грамоту категории прим, — осушив очередной бокал, проворчал Тхемши. — Лучше б я видел на заседаниях твою кислую физиономию, чем этих блаженных радетелей о всеобщем счастье. Тьфу!

От обсуждения Конвента снова вернулись к славному прошлому. Обсудили ошибки Ману, создание семи Глаз Урагаша, прошлись по цуаньским магистрам, из-за которых юный Тхемши покинул родину и подался в имперскую Магадемию, вернулись к Ману. Несколько едких намеков на нежные чувства бабки к первому из братьев Бастерхази, Рональду, и насмешки над хитростью третьего Бастерхази, который сумел сохранить в тайне от властей принадлежность старших братьев к Школе Одноглазой Рыбы, Рональд отложил с пометкой «разузнать подробно, полезно для здоровья».

— Вот и проверим, унаследовал ли твой мальчишка ястребиную удачу!

Изрядно попробовавший старого кардалонского Паук повернулся в сторону притаившегося за креслами Рональда, но бабка его отвлекла:

— Где, кстати, тот длинный, рыжий? Ты еще прочил ему карьеру в Конвенте.

— Этот? Он здесь, чтобы вечно напоминать мне об ошибке! — патетично воскликнул Тхемши и щелкнул пальцами.

Тут же около стола появился призрак, поклонился и уставился на Паука преданными бессмысленными глазами. На вид — обыкновенное умертвие, только слегка просвечивает.

— Настолько бесполезных учеников у меня не было и не будет. — Отправив призрака прочь, Тхемши приложился к бокалу. — Из него даже слуги не вышло. Отбросы.

Рональда передернуло. Милые, однако, привычки у учителя. И ведь никуда не деться, бабка выторговала относительную безопасность только на пять лет.

— Так, говоришь, это тот самый том «Аспектов» Ссеубеха? — перевел разговор на вожделенную добычу Паук.

— Тот самый, что ты видел, Мэй.

— А с чего это ты через двести лет решила с ним расстаться?

Подозрительность старика делала ему честь, а способность бабки врать вызывала зависть. Нет, она врала так, что догадаться об этом было невозможно. Просто Рональд твердо знал, что «Отдельные аспекты прикладной химеристики» бабка не отдаст. Между внуком и книгой бабка всегда выберет книгу, даже если это будет сборник советов по выращиванию кошек — а эти самые «Аспекты» бабка хранила на отдельном пюпитре в спальне, запертыми в неподдающиеся взлому заклинания, и не позволяла внуку даже заглянуть в книгу. Так что Рональд мог бы поспорить на тот самый любимый бабкой Глаз Ургаша — все же пора узнать, что это такое! — что через пять лет Паука ждет изрядный подвох, и чем за этот подвох придется расплачиваться Рональду, один Хисс знает. Вот только за пять лет можно многое успеть, главное, не упустить возможность.

436 год, 16 день месяца Тёрна, Суард.

Подковы жеребца-умертвия стучали по утоптанной до каменной твердости дороге, из седельной сумки доносился шуршащий голос Ссеубеха, развлекающего патрона беседой о симптомах отравления редкими ядами, влажный воздух все отчетливее пах солью и водорослями. Из-за сосен показались крыши рыбацкой деревушки, когда запрятанное подальше серебряное зеркало пропело первые такты гимна Валанты. Ссеубех замолк на полуслове.

— Никак, Ахшеддин?

— Он самый, патрон. Собирается доложить о мятеже и просить помощи.

— Меня нет дома, — усмехнулся Рональд и сделал над сумкой сложный пасс, заставивший зеркало булькнуть и замолчать. — Так, говоришь, сок вурдалачьего корня в сочетании с курчавкой вызывает паралич и прогрессирующее слабоумие?

— Интересный яд, но слишком заметный. По мне, ваш вариант идеален. Симптоматика «королевской погибели» неотличима от естественной, впитывается мгновенно, обнаружить невозможно. Канцелярия ничего не докажет, даже если заподозрит. Да никто и не поверит, что вы сумели достать слезу мантикоры, без которой погибель не опаснее насморка.

— Не перебирай с лестью, — сморщился Рональд. — Чтобы получить подхалима, мне не обязательно было красть тебя у Паука.

Фолиант что-то ехидно буркнул насчет вечной благодарности и сволочной бабки, посмевшей отдать его Пауку, но Рональд уже не слушал. Сосны расступились, и взгляду открылось раскинувшееся до горизонта море. Окруженные пенными бурунами осколки скал, длинной дугой уходящие от горы Сойки в яркую синеву, казались стаей хищных рыб. А чудом уцелевший в катаклизме шестивековой давности маяк на острове, некогда мысе Крыло Сойки, манил неразгаданной тайной.

— Достаньте меня, патрон! Я четыре сотни лет не видел моря!

— Жди до места. Успеешь еще налюбоваться, — проворчал Рональд и пустил коня к виднеющемуся за домами причалу. — Если ты соврал насчет маяка, там же и утоплю!

— За кого вы меня принимаете, патрон?! — возмутился Ссеубех.

— За светлую голубку, — рассмеялся Рональд. — Все, молчи и не пугай рыбаков. Или будешь грести до острова сам.

Грести самим не пришлось. Старый рыбак всего за полмарки доставил «сиятельного шера» до острова — не понимая, как так вышло, что он послушал сухопутную крысу и пошел к опасным скалам в самый отлив.

Глава 1

Мятеж

Фрай шер Флом

436 г. 16 день Тёрна. Луаз, дом бургомистра.

Ужин в узком кругу снова оказался полномасштабным званым вечером. Раз уж генерал Флом, проводя инспекцию и учения Луазского полка, квартировал у бургомистра, сиятельная супруга бургомистра пользовалась случаем и давала прием за приемом. Фрай шер Флом терпел — сам виноват, что предпочел домашние удобства гостинице. Тем более что на второй же день неожиданно для себя начал находить в светской жизни некоторую приятность.

Вот и сегодня Фрай вырядился в расшитый камзол и сорочку с кружевами, как заправский хлыщ, перед ужином танцевал новомодную вельсу, позабыв про застуженную в компании двадцатого года спину, а за столом блистал историями из жизни двора. И все эти павлиньи перья — ради ночных глаз шеры Басьмы, дочери бургомистра.

Фрай сам себе смеялся: старый осел, куда тебе ухлестывать за юной красоткой? Двадцать лет, с тех пор как прекрасная Зефрида вышла замуж за короля Мардука, довольствовался куртизанками и скучающими матронами, а тут… Да и что он может ей дать? Лишь громкую фамилию и беспокойную жизнь жены командующего армией: сегодня в Луазе, завтра в Найриссе, а послезавтра — в Зурговых Пустошах. Состояния ни предки генерала, ни сам он не нажили, поместье Фломов близ Дремлинских гор ни в какое сравнение не шло с роскошным домом бургомистра. А особняк в Суарде, подаренный королем, генерал оставил младшему брату вместе с должностью начальника лейб-гвардии. Племяннику пора жениться, а ни денег, ни титулов — гордые Фломы служат не за милости. Пусть хоть дом будет. А самому Фраю трехэтажный особняк с садом ни к чему. Он и не жил в нем никогда, предпочитая неотлучно находиться при короле.

Правда, шера Басьма, судя по сияющим глазам и неослабевающему интересу к подвигам славного Медного — вот же прозвали, шисовы дети! — не смущалась ни сединой, ни отсутствием вещных благ. Может, её привлекало громкое звание командующего или призрачное «королевское благоволение»? Кто ж разберет этих женщин…

— …проложить первую ветку железной дороги от Дремстора до Суарда, — делился планами Подгорья второй важный гость бургомистра, председатель Луазского отделения Гномьего банка, не забывая отдавать должное осетровому балыку и запеченному ягненку. — Право, конные обозы — прошлый век. У нас в горах давно налажено железнодорожное сообщение. Вот увидите, не пройдет и ста лет, как вы перестанете понимать, как можно жить без железных дорог.

— Ста лет! — засмеялась шера Басьма. — Дру Милль, это для вас сто лет не срок. Мы же не загадываем так надолго. Но если железная дорога пройдет через Луаз в ближайшие годы, обещаю прокатиться на этом вашем поезде.

— Не понимаю, зачем это, — возразил высокий, грузный судовладелец, сидевший по левую руку от шеры Басьмы, и взмахнул полупустым бокалом. — Тысячу лет нам хватало реки и тракта, хватит еще столько же. А эти ваши поезда испортят пейзаж, перепугают скот…

— Но не погубят вашу компанию, сиятельный шер, — усмехнулся Фрай. — Речные перевозки все равно будут дешевле. Кстати, наследник Кейран всячески поддерживает это начинание.

— Еще бы! — фыркнул все тот же судовладелец, победно глянув на шеру Басьму. — Какое наследнику дело до лесов, если его будущий тесть имеет долю в предприятии. Сколько, тридцать процентов?

— Тридцать процентов предприятия принадлежит короне, — ровно ответил Фрай, но выпивший лишку шер не пожелал услышать намек.

— И сорок гномам! — расходился судовладелец, не обращая внимания на насупленные брови дру Милля. — Если бы Его Величество больше слушал Её Высочество Ристану и своих верных подданных, людям бы не грозило вскоре остаться на вторых ролях в собственной стране. Мало вам того, что банки в руках гномов?! Теперь еще и перевозки…

— Да-да, сиятельный шер! А сбор кизяков и выделка бурдюков до сих пор в руках зургов! Какой ужас, не так ли? — сделала круглые глаза шера Басьма.

Судовладелец осекся, не понимая, то ли шера так глупа, то ли издевается над ним, верным поклонником и чуть ли не женихом. Фрай еле сдержал смех, гном усмехнулся в бороду и перестал хмуриться. А шера Басьма плавно перевела разговор на пятилетней давности инцидент, едва не ставший началом вторжения зургов.

Слушая неумеренные восхваления собственному героизму — о, генерал с крохотным гарнизоном остановил целую орду! — Фрай скрипел зубами. Его так и подмывало заявить во всеуслышание, что тот орден он получил обманом. И никого не остановил — то есть, остановил не он.

— Шер Фрай, отчего вы не кушаете паштет? — обеспокоенно спросила шера Басьма. — Вам неприятно вспоминать, да? Простите.

Она виновато потупилась, а Фрай выругал себя — снова все на лице написано.

«Не выйдет из тебя политика, друг мой», — частенько смеялся Мардук.

«Не выйдет, Ваше Величество. Да политиков тут и так хватает».

«Только доверить королевскую шкуру, кроме тебя, некому», — качал головой Мардук и в очередной раз предлагал ему просватать богатую невесту. А Фрай улыбался в усы: король до сих пор не догадывался, что генерал был когда-то безответно влюблен в королеву.

— Чего уж приятного, — влез судовладелец. — Очутиться между зурговыми шаманами и темной колдуньей, упаси Светлая! — Шер осенил лоб малым окружьем и сочувственно покивал Фраю. — Ох, помяните мое слово, Его Величество еще пожалеет, что не отправил младшую дочь в монастырь. Видано ли…

— Её Высочество Шуалейда не темная, а сумрачная, — оборвал его Фрай.

Разговоры вмиг смолкли, все присутствующие обернулись к генералу. Он обругал себя тупым троллем: голос, которым отдаются приказы «пленных не брать», не годится для высшего общества.

— Чушь! — не мог угомониться судовладелец, налившийся красным вином по самые брови. — Сумрачных не бывает.

— Если бы не Её Высочество Шуалейда, пять лет назад зурги бы захватили не только перевал, но и Кардалону, и Найриссу, и вполне могли дойти до столицы.

В тишине обеденного зала реплика прозвучала… слишком пафосно. Зато Фраю полегчало: шутка ли, пять лет молча принимать незаслуженные похвалы. Ладно, ради дочери Зефриды он готов даже на такой позор. Но все же, все же! Фломы никогда не приписывали себе чужих заслуг. И не будут.

Он обвел взглядом удивленные, недовольные лица. Сиятельные шеры не любят говорить об истинных шерах. Сиятельные шеры очень не любят говорить о темных шерах. Сиятельные шеры терпеть не могут говорить о сумрачной принцессе Шуалейде, позоре и надежде королевской семьи: за последние двести лет она — единственная среди Суардисов шера категории дуо, и единственная не принадлежит Свету.

Взгляды опустились в тарелки, молчание все длилось. Лишенные дара шеры — ни светлые, ни темные, всего лишь сиятельные — не решались противоречить королевскому любимцу. Но на лицах читалось неверие.

Неловкую паузу прервал дворецкий, тихонько кашлянувший за спиной Фрая.

— Простите, генерал, к вам солдат. Говорит, дело государственной важности, — склонившись к Фраю, шепнул он. — Прикажете ему обождать?

— Прошу прошения, сиятельные, срочное дело. — Фрай встал и слегка поклонился в сторону бургомистра.

— Вы вернетесь? — в глазах шеры Басьмы мелькнуло сочувствие и надежда… померещилось!

— По мере возможности, — ответил Фрай теплее, чем сам того хотел.

Не успел Флом дойти до двери, застольные беседы возобновились. А Фрай пообещал себе, как только представится случай, поговорить с шерой Басьмой начистоту. Хватит уже распускать перья и изображать из себя ширхаб знает что.

* * *

В прихожей дожидался солдат. Он еле держался на ногах — повязка сбилась с плеча, и серый с зелеными нашивками мундир пятнался свежей кровью. Сквозь слой дорожной пыли на лице проступали пятна лихорадочного румянца. Увидев Фрая, солдат отлепился от стены и шагнул навстречу.

— Рядовой Анс. Стража… — хриплый голос солдата сорвался, сам он покачнулся. — Стража города Тиспе. Разрешите доложить!

— Слушаю, солдат.

— Мятеж! Пророк… — солдат сбивался, дышал тяжело и с присвистом. — Свои чуть не убили… поносят королеву, требуют казни наследника и темной принцессы… как с ума сошли… идут на город…

Фрай прервал его, едва поняв, в чем дело. Велел дворецкому подать карету — и уже по дороге к дому муниципального мага выспросил о подробностях. Маг тут же наладил связь со столицей, а сам занялся раненым: он никогда не пренебрегал долгом целителя.

Против ожидания, в зеркале связи показался не знойный красавец Бастерхази, а невыразительной внешности молодой шер в застегнутом на все пуговицы сером мундире с двойным синим кантом.

— Капитан Ахшеддин слушает, — отрапортовал он.

— С какого перепугу ты отвечаешь вместо придворного мага?

— Шер Бастерхази третьего дня отбыл на остров Глухого Маяка, изучать тектонические процессы. Вернется через месяц. Связи с островом нет, уникальные свойства эфира.

— Ширхаб. Без него будет сложнее, — пробурчал Фрай под нос. — А Шуалейда?

— Её Высочество при Его Величестве. Читают хроники Великой Войны.

Фрай снова выругался — если Шуалейда уже и по вечерам лечит отца, значит, дела его совсем плохи.

— Хроники. Ясно. Она сама еще не свалилась?

— Никак нет. Её Высочество справляется.

«Еле-еле, и одна Светлая знает, чего ей это стоит», — говорили тени под глазами капитана и напряженная складка между бровей.

— Значит так, капитан. На севере мятеж. Возглавляет некий пророк, похоже, ментал…

Пока Фрай кратко излагал ситуацию, Ахшеддин кивал и хмурился все сильнее.

— Но, генерал, вам нужен маг!

— Мага взять негде, сам знаешь. Мухмет целитель, от него толку нет. А пока мы будем ждать помощи от Конвента, мятеж заполыхает по всей Валанте. К ширхабу! Полка хватит, чтобы отбить у мужиков охоту бунтовать.

— Может, я смогу помочь?.. — начал Ахшеддин.

— Ты не успеешь, — оборвал Фрай. — Да и тебя не хватит на защиту всего полка. А меня можно не прикрывать, на устойчивость к ментальным атакам меднолобости хватит. — Генерал усмехнулся. — Да, и не вздумайте докладывать королю, не надо его волновать. Если я справлюсь, не о чем будет и докладывать. А нет… тогда уж зовите Конвент.

— Так точно, генерал.

— Да, и Шуалейде не говори до послезавтра. Все равно ей нельзя отлучаться от отца. Ты понял, ни слова!

— Так точно, генерал, — отчеканил капитан, не скрывая неудовольствия.

— А сейчас бегом поднимать донесения с севера. Наверняка у тебя есть хоть что-нибудь про этого пророка. Через час доложишь.

Ничего нового через час капитан не сказал. Только то, о чем Фрай и так догадывался: до недавнего времени пророк был обыкновенным сумасшедшим фанатиком. И лишь с пару недель назад к нему вдруг стал стекаться народ, над бредовыми измышлениями перестали смеяться и начали им верить, а вместо единственного, не менее сумасшедшего последователя, у пророка образовалось с десяток учеников — Чистых братьев.

«Слишком много совпадений, — размышлял Фрай, подписывая приказ о начале учений. — Король едва жив, Дукриста услали в Хмирну, придворный маг сбежал. Безмозглому троллю ясно, чьи уши торчат из этого куста».

Наутро, едва рассвело, полк под командованием генерала Фрая шер Флома покинул Луаз и направился к Тиспе, на маневры.

436 год, 17 день Тёрна. Луазский тракт.

До половины дороги Фрая преследовало видение запеченного с тыквой и яблоками ягненка — со вчерашнего ужина у бургомистра он так и не успел больше поесть. Вместо завтрака он поднимал полк и следил, чтоб солдат накормили перед дорогой. А вместо обеда…

Один из пущенных вперед полка дозорных ждал на вершине холма.

— Деревня, генерал. — Напряженный, словно под прицелом арбалета, солдат указал в сторону беленых домов с красными черепичными крышами, утопающих в зелени садов и виноградников. — Мятежники были здесь вчера.

— Остановка на четверть часа, — бросил Фрай адъютанту и в сопровождении двух дюжин личной охраны устремился к деревне. Адъютант, передавший распоряжение генерала — следом.

Вместо мычанья, гогота и ленивого собачьего бреха у первых заборов всадников встретила тишина. А дальше — низкое, въедливое жужжание. Мухи. Над обглоданной коровой посреди дороги. В разбитых окошках, за сорванными дверьми, во дворах. Над прибитым за руки к воротам самого большого дома безглазым трупом. Над колодцем посреди площади. И тяжелая, сладко-горькая вонь вчерашнего мяса.

Дозорные ждали генерала на площади.

— Дома пустые, генерал.

Фрай оглядел молчаливые дома, прислушался: сквозь назойливое жужжание пробивался тихий скулеж. Адъютант обернулся в ту же сторону:

— Там кто-то есть, — он указал на третий с краю дом.

Двое солдат миновали болтающуюся на одной петле калитку, зашли в дом с выломанной дверью. Послышалась возня, звук передвигаемой мебели — и через пару минут солдаты вывели на улицу растрепанную, оборванную, черную от грязи и синяков женщину.

— Не бойся, почтенная, — мягко сказал Фрай. — Королевские солдаты не причинят тебе вреда. Как тебя зовут?

Женщина подняла на него глаза, замычала, зажала рот руками и замотала головой. По щекам её потекли слезы. Из-под пальцев показалась темная, густая кровь.

Рядовой, что вывел её из дома, заметив кровь, вздрогнул, попытался разжать её руки. Но женщина замычала, зажмурилась и вцепилась себе в лицо еще крепче. Фрай слетел с лошади, подбежал к ней. Вместе с рядовым разжал её руки, вытер платком лицо, приговаривая что-то ласково-успокоительное. И вдруг женщина засмеялась, словно залаяла, широко открывая рот с кровящим обрубком языка, и стала что-то показывать жестами.

— Муж укоротил ей язык, чтоб не болтала. И ушел с пророком, — перевел адъютант: благодаря доставшимся от предков каплям дара разума он понимал всегда и всех. — Все мужчины ушли. Молодых женщин забрали. Остальных кого убили, кого покалечили — мстили за обиды. Всю еду забрали, скотину увели. Про детей забыли.

Женщина закивала, тряся пегими патлами. Осмысленно глянула на Фрая, затем на дом, показала рукой вниз.

— Осмотрите подвалы, — скомандовал он солдатам.

Вскоре около него сгрудились перепуганные, голодные дети и женщины. А около часовни Светлой, на маленьком кладбище среди цветущих катальп, солдаты закапывали тела — среди них попадались и совсем маленькие.

Фрай слушал сбивчивые рассказы и проклинал собственную беспомощность. Как бы он ни хотел, но помочь этим несчастным был не в силах. Армия должна идти дальше, чтобы остановить бедствие. Все, что он может, это отдать телегу из обоза, чтобы женщины с детьми доехали до монастыря Светлой под Луазом и там нашли помощь, излечение и приют.

— …все поверили! Наваждение, истинно наваждение, — сбивчиво рассказывала женщина с подвязанной тряпками рукой. — Как заговорил, глазами своими страшными засверкал, так и все, заморочиииил… — на последнем слове она заскулила.

— Белые балахоны убивать на месте! Не слушать. Не позволять говорить, — передали по рядам распоряжение генерала, едва полк оставил позади деревню.

В следующих Фрай не останавливался. Отряжал небольшой отряд, обозную телегу — и вел полк дальше. За час до заката вышли из леса: в трехстах саженях темнели городские стены.

К удивлению Фрая, мятежники не заперли ворота и не выставили стражу — вместо солдат у ворот толпились веселые горожане вперемешку с селянами, орали славу пророку и пили пиво. Пустые бочки валялись тут же, под стеной, а на телеге с полными сидел бритый мужик в белом балахоне и наливал всем желающим. На явление полка пехоты пьянчужки отреагировали нестройным ором «слава пророку» и подбрасыванием шапок и кружек.

— Командуй боевое построение, — велел Фрай.

Адъютант только крякнул: целый день марша, солдаты устали, но медлить нельзя. Развернулся к строю и заорал команду.

— Генерал Флом! — донеслось до Фрая со стороны, противоположной городу. — Срочное донесение!

Фрай обернулся: от деревьев отделился человек в форме городской стражи, и, сильно припадая на левую ногу, сделала несколько шагов к генералу. Обветренное лицо, военная выправка, остриженные под шлем волосы — на подставного фанатика он не походил.

— Отставить, — вполголоса скомандовал Фрай готовым стрелять арбалетчикам.

Запыхавшийся стражник доковылял до Флома, отдал честь.

— Сержант Кельядос. Разрешите доложить!

— Генерал, вы сейчас отличная мишень для арбалетчиков вон в той рощице, — влез адъютант.

Фрай кинул короткий взгляд на островок деревьев на холме близ дороги, хмыкнул и спрыгнул с лошади: теперь между ним и рощей оказался сержант. А в самого сержанта целились полдюжины стрелков генерала.

— Докладывай.

— Сегодня, в два часа пополудни, город Тиспе сдался бунтовщикам. Бургомистр присоединился к банде, судья повешен, мытари распяты на главной площади. Весь личный состав городской стражи во главе с лейтенантом сошел с ума и тоже присоединился к мятежникам.

— Не в полном. Вы, сержант, остались верны долгу.

— Так точно, генерал! — Глаза сержанта странно блеснули. — Я верен долгу и короне! Слава Пророку!

Фрай хотел выхватить шпагу, но рука не послушалась. Показалось, что кончился воздух: нечем было вздохнуть. Лишь через миг он опустил глаза на торчащий между ребер нож и удивился: почему не больно?.. Последним, что он увидел, был пронзенный сразу тремя болтами предатель и панически выпученные глаза адъютанта.

Глава 2

Дорога менестреля

Хилл бие Кройце, Стриж

436 год, 24 день Тёрна (неделю спустя), Суард.

В лавке музыкальных инструментов маэстро Клайвера было прохладно, сумрачно и пусто — чудесно прохладно и пусто, особенно по сравнению с жарой и столпотворением на площади Единорога. Но, увы, оставаться в лавке было никак невозможно.

Хилл бие Кройце по прозванию Стриж, единственный ученик маэстро, одернул полотняную рубаху, по-карумайски повязал серый платок, пряча выдающие северное происхождение соломенные волосы, потрогал непривычную серьгу: тусклое серебряное кольцо. Подпрыгнул, проверяя, не звенит ли в поясе или котомке. Погладил по гладкой деке красавицу-гитару. «До свиданья, моя прекрасная Шера», — шепнул ей, укладывая на моховой бархат. Вместо Черной Шеры взял со стены самую дешевую гитару, бережно обернул чехлом, повесил за спину.

— До свиданья, Сатифа, — кивнул экономке, глядящей на его сборы из открытой двери в комнаты.

Та осенила его на прощанье Светлым окружьем и, пряча беспокойство, отвернулась.

Дверь лавки закрылась за Стрижом, проскрипев пять нот песенки о веселой вдове. Послеполуденное солнце тут же заставило его сощуриться и пожалеть об оставленной дома невесомой рубахе дорогого сашмирского хлопка. Натянув платок пониже на лоб, он направился к постоялому двору с харчевней «У доброго мельника». На углу, в тени дома, сидела прямо на брусчатке чумазая тетка в обносках.

— Милок, подай калеке на пропитание, — проныла она, выставляя напоказ вывернутую под странным углом, синюшную ногу. — Полдинга за-ради Светлой!

— Обнаглела совсем, — укоризненно покачал головой Стриж.

Тетка, разглядев знакомые синие глаза, пробурчала что-то нецензурное, вскочила и бодро побежала прочь. Стриж, ухмыльнувшись, продолжил путь.

Через несколько минут он отворил тяжелую дверь харчевни и замер на пороге, рассеяно моргая и оглядываясь. Прохладный зал с низким сводчатым потолком, едва освещенный четырьмя узкими окошками, был полон мастеровыми и приезжими артистами — вот уже лет сто все жонглеры, менестрели, барды и прочие акробаты предпочитали Мельника всем другим постоялым дворам.

Четверка артистов, с которыми Стриж так удачно познакомился не далее чем позавчера, расположилась за дальним столом, в уголке. Стриж увидел их сразу, едва вошел, но продолжал растеряно озираться. Наконец, его заметила высокая, полногрудая девица с тяжелыми каштановыми косами: фокусница Павена.

— Эй, Стриж! — Она помахала рукой. — Иди сюда!

Стриж радостно улыбнулся, делая вид, что только сейчас ее приметил, протиснулся между неподъемных дубовых столов и снял с плеча гитару и котомку.

— Светлого дня, — поздоровался он.

— Светлого, — отозвались тонкие, курчавые и очень смуглые брат с сестрой: жонглеры-акробаты родом из Сашмира.

— Куда-то собрался? — спросил усатый, коренастый мужчина, старший в труппе: глотатель огня и метатель ножей.

— Да так… Вот, подумал, неплохо бы снова увидеться, — пожал плечами Стриж и тут же сел на лавку рядом с фокусницей. — Здравствуй, укротительница полосатых. А где твой великий артист?

Он поцеловал фокуснице руку, глянул в глаза, напоминая о единственной жаркой ночи — если бы обстоятельства не переменились, она бы так и осталась единственной. Павена порозовела еще больше, засияла.

— Великий дрыхнет в своей шляпе. — Она кивнула наверх, подразумевая комнаты на третьем этаже и шляпу, из которой вынимала мехового артиста на представлении, и оглядела Стрижа. — Какой ужасный платок. Ты уезжаешь?

— Ну… — протянул Стриж. — Вообще-то, да.

Он смущенно опустил взгляд — с видом кота, застигнутого над сметаной. Краем глаза он следил за реакцией циркачей. Старший, Генью, насторожился. Акробаты смотрели на него с доверчивым любопытством. Павена — с надеждой.

— Ты поедешь с нами? — решилась она напомнить о своем предложении, сделанном той самой ночью. — Нам очень нужен музыкант.

— Так-так, — вмешался Генью. — Нам не нужны неприятности. От кого ты бежишь? Если от стражи, даже не думай…

Стриж покраснел, закусил губу, потупился.

— Ну да, конечно, — пренебрежительно фыркнул Генью. — Небось, соблазнил дочку кузнеца, а жениться неохота. Вот и драпает. Павена, зачем тебе этот мальчишка? Из него не выйдет толку. Лоботряс, разгильдяй и бабник.

— Не кузнеца, а оружейника! И я её не соблазнял, она сама все придумала, — обиженно возразил Стриж. — И… я не навязываюсь. Не хотите, не надо! Без вас обойдусь.

Он вскочил, схватил гитару. Потянулся за котомкой, но её держала Павена.

— Стой, Стриж. Нам нужен музыкант. — Она дернула его за рукав, заставив сесть обратно, и обратилась к старшему. — С тех пор как ты поругался с Орсетой, мы еле сводим концы с концами. Нам нужен музыкант!

— Генью, ну что ты, в самом деле, — поддержал её акробат. — Пусть едет с нами. Мы ж не зурги какие, бросать человека в беде.

— Зурги, не зурги, — проворчал старший. — Только мы едем в Луаз. Оно тебе надо, мальчик?

— Луаз так Луаз, — пожал плечами Стриж. — Хороший город. Красивый.

— Там поблизости беспорядки, — тихо объяснила Павена. — Может быть опасно.

— Так поехали в Найриссу, — снова пожал плечами Стриж. — Сдался вам этот Луаз.

— Ты можешь катиться хоть в Найриссу, хоть к шисову дыссу, — отрезал Генью. — А мы завтра утром едем в Луаз. Мне нужно забрать оттуда мать.

— Сейчас там наверняка никого из артистов, — вмешалась акробатка Луса. — А нам надо перед зимой заработать хоть что-то.

— Хочешь, поехали с нами, — предложила Павена. — Вряд ли кузнец будет искать тебя там.

— Оружейник, — упрямо поправил её Стриж. — И вообще… я просто хочу съездить в Луаз. К тете.

Павена хихикнула и погладила под столом его руку, Генью покачал головой и уткнулся в кружку, а Луса с братом занялись остывающей похлебкой.

* * *

Вскоре циркачи отправились на площадь Единорога, давать последнее перед отъездом представление. А Стриж пошел наверх, чуток полениться перед бессонной ночью. За простыми, но добротными дверьми третьего этажа было тихо, лишь в дальней комнате лениво переругивались две девицы. Стриж уже отпер замок выданным Павеной ключом и наполовину открыл дверь, но что-то показалось неправильным…

Дверь распахнулась и с силой ударилась об стену. Там, где мгновение назад было горло Стрижа, просвистела сталь. А сам Стриж уже вертелся волчком, отбиваясь от вооруженного длинным кинжалом убийцы. Нырок, поворот, бросок — и через пару секунд Стриж прижимал к полу чернявого парня, слегка постарше и покрупнее его самого.

— Удобно на мне? — осведомился побежденный, глядя на Стрижа наглыми, похожими на крупные маслины глазами. — Или ты собираешься меня поцеловать?

— Почему бы и нет, — протянул Стриж, нежно поглаживая отнятым кинжалом смуглую шею противника. — Такой случай! И лежать удо…

Не успел он договорить, как парень вывернулся и после короткой борьбы ткнул его носом в пол, заломив руки.

— Так удобнее, братишка, — усмехнулся он, пряча кинжал в ножны за широким поясом. — Вставай, лентяй.

Стриж вскочил, снова готовый к нападению. Но нежданный гость уже сидел с ногами на кровати и копался в сумке. Через миг он победно извлек из нее коричневую бутыль с длинным горлом.

— О, какие изыски, — восхитился Стриж, отряхнулся и уселся рядом. — И не жалко кардалонского?

— За твою удачу, брат, — вмиг посерьезнев, Орис поднял бутыль и отхлебнул.

— За удачу, — отозвался Стриж, принимая из рук брата бутыль и делая глоток.

— Ты уверен, что стоит ехать с цирком? Это долго.

— Нормально. Лишние три дня погоды не сделают.

Орис покачал головой, вздохнул, хотел что-то сказать.

— Не бойся за меня, — опередил его Стриж. — Амулет будет действовать четыре недели, успею. — Он подергал серьгу. — И… просто не бойся.

— Это дело дурно пахнет, а ты всего лишь мальчишка, а не Воплощенный. На такие дела нужен кто-то посерьезнее.

— Любое наше дело дурно пахнет, зато хорошо оплачивается, — пожал плечами Стриж и отхлебнул еще вина. Ну, не Воплощенный — а кто их видел, Воплощенных-то? Ничего, он справится. Мастер не дал бы ему заказа, который невозможно исполнить.

— Пусть бы Еж ехал! Он старый, опытный. — Орис отнял у брата бутыль и поставил на пол. — Хватит пить. Когда вернешься, я тебе дюжину кардалонского поставлю. Хоть всех девочек Устрицы напоишь.

— А давай, как вернусь, махнем в Найриссу? Хочу на море. — Стриж мечтательно зажмурился. — Купим лодку…

436 г. Конец месяца Тёрна. Имперский тракт, к северу от Суарда.

На следующее утро, едва рассвело, циркачи покинули столицу в головном фургоне обоза, вместе с купцом и его помощником. Удачно сбывший мануфактуру из Дремлинских предгорий купец вез обратно расписную керамику из голубой глины, что добывается на берегу Вали-Эр. А чтобы не скучать в дороге, взялся довезти артистов до поворота с Имперского тракта на Дремлинский.

Отрабатывать проезд пришлось Стрижу: купцу уж очень по вкусу пришлось мурлыканье под гитару. Придумывать на ходу мелодии и лениво перебирать струны Стриж мог часами, думая о своем и любуясь пейзажами. А любоваться было чем: по сторонам вымощенного трехсаженными плитами и обсаженного оливами тракта раскинулись поля, сады и виноградники, среди зелени там и тут виднелись беленые домики и ветряные мельницы. Временами, когда дорога поднималась на холм, справа виднелась широкая, в четыре перестрела, гладь Вали-Эр.

— И что вас несет в Луаз, — незадолго до обеда посетовал купец, оглядывая разморенных жарой попутчиков. — Не слыхали, что ли, что там беспорядки? Все оттуда, а вы туда. Вот ты, Стриж!

Купец ткнул в него толстым пальцем с аккуратно подпиленным ногтем. А Стриж в который раз подумал: какой шис дернул его назваться случайной девице рабочим прозванием, а не любым выдуманным именем? Не так важно, конечно — все равно никто кроме Мастера с учениками его так не зовет, да и Хисс позаботится, чтобы все видевшие его слугу позабыли и внешность, и имя.

— Ты ж небось и меча в руках не держал никогда, — продолжил купец. — Да и зачем тебе меч? Вот что ты забыл в Луазе? Денег думаешь заработать… а поехали со мной к гномьим горам. Богатый, спокойный край, самое место для музыканта. Уж там тебе всяко лучше будет, чем под боком у этого нечестивца, забери его Мертвый.

Стриж слушал, кивал и потихоньку любопытствовал: а что за пророк? откуда? а что там, под Луазом, делается? К сожалению, ничего полезного купец не знал. Слухи о гибели генерала Флома с полком пехоты догнали его уже в дороге, да и ехал он не через Тиспе, а много западнее.

Генерала купец искренне, до слез, жалел.

— Какой герой был! И орков разбил, и Полуденной Марке укорот дал, и разбойную нечисть на юге повывел. А как его солдаты любили! Племянник мой под его началом служил, лет десять тому. До капрала дослужился. Уж как хвалил генерала! При нем и порядок, и учеба — представь, заставлял солдат грамоту учить, чтоб всякий приказ могли прочитать. И мундиры из лучшего полотна шили, по полтора империала за шутку! — купец вздохнул, припоминая дивные прибыли.

К восхвалениям покойного Медного присоединились и помощник купца, и возчик, правивший фургоном. Даже молчун Генью нашел несколько добрых слов для Фрая Флома.

— Вот что толку от империи, а? Все эти шеры, дери их Мертвый, Конвент, — сокрушался купец. — Что б им послать какого светлого шера, да сделать из охальника кебаль на палочке. Да как у него язык повернулся назвать покойную королеву демоницей и потребовать казни принца с принцессой? И ведь есть сумасшедшие, верят. Тьфу! И Конвент этот — тьфу! Скоро вся Валанта заполыхает, а им и дела нет. А все темные! Будь у нас, как у людей, светлый придворный маг, давно бы навел порядок…

Вскоре от сетований купца у Стрижа начало сводить скулы, и он снова взялся за гитару. Слава Светлой, под ленивое бренчанье обиженные складки у губ купца разгладились, хмарь сменилась светлой грустью — а главное, он замолчал.

* * *

Так, под разговоры и гитарные импровизации, миновали первые три десятка лиг. Обоз двигался споро, останавливаясь лишь на ночь в маленьких городках или селах. Циркачи давали короткое представление, собирали скудные медяки и устраивались на сеновале.

В первый же вечер Генью оттаял: с менестрелем труппа заработала чуть не вдвое больше, чем обычно. Недовольна была лишь Павена — слишком уж ласково, на её взгляд, белобрысому гитаристу улыбалась хозяйка сельской таверны, вдовушка в самом соку, и слишком уж часто он улыбался в ответ. Недовольство фокусницы прошло, лишь когда Стриж, что-то неубедительно пробормотав насчет духоты на сеновале, прихватил одеяло и утащил её ночевать на свежем воздухе, прямо на плоской крыше сарая.

Там же, под алмазной россыпью звезд на бархатном камзоле Хисса, Стриж услышал историю Павены. Грустную и обыкновенную историю.

Позапрошлой весной она потеряла отца, когда на их фургон напали лихие люди, мать же её умерла намного раньше. Павене повезло, что она отходила от стоянки искать жалей-траву, когда разбойники резали артистов. Она спряталась в лесу и вернулась к догорающим остаткам фургона, чтобы похоронить изувеченные тела отца, двух женщин, одну из которых она иногда называла мамой, и дядюшки, качавшего её на коленях и рассказывавшего сказки на ночь, сколько она себя помнила.

— И после этого ты снова на дороге? — спросил Стриж, накручивая на палец длинный темный локон.

— Это моя жизнь. Другой я не знаю, да и знать не хочу. — Она перекатилась на спину и закинула руки за голову, подставляя зацелованные груди лунному свету. — А смерть… все там будем, рано или поздно.

* * *

За следующие дни Павена научила его нескольким простым, но эффектным фокусам с картами. Она смеялась, что с такими руками и артистичностью он мог бы стать великим фокусником или профессиональным шулером. На это Стриж отвечал, что работа фокусников и шулеров больно нервная, так что он останется простым музыкантом.

— Простому музыканту надо уметь себя защитить, — говорила она, жонглируя двумя парами идеально сбалансированных и отточенных ножей с отлично знакомым Стрижу клеймом мастера Ульриха. — Дальше к северу неспокойно. Разбойники и Лесные Духи. — Лицо её становилось вдруг таким же твердым и острым, как клинки в руках. — Учись, Стриж. Пригодится.

Он учился. Но оружие валилось из рук, а при виде порезанного пальца он побледнел и чуть не расстался с завтраком. Глядевший на это безобразие Генью лишь сплюнул и велел Павене не тратить времени зря и подарить мальчику пяльцы. На что Стриж вспыхнул, заявил, что научится, всем покажет, вытребовал нож и тут же уронил его под колеса фургона.

— Отличный нож испортил! Восемь марок! — ругался Генью, разглядывая погнутое лезвие.

— Ничего, — успокаивала его Павена. — У меня есть запасной.

Но больше своих ножей в руки Стрижу не давала.

* * *

Казалось, эта долгая дорога пролегает через какой-то другой, чуждый горожанину, но притягательный мир. Однообразные пейзажи, мерный скрип фургонов, разговоры купцов, схожие, как близнецы, маленькие городки, одинаковые представления и незнакомые лица — как листья, плывущие по осенней реке.

На пятый день добрались до развилки. Купец в последний раз предложил менестрелю отправиться с ним к гномьим горам. Получил отказ и, на всякий случай велев, если что, искать его контору в Дремсторе, на улице Золотой Кирки, повернул обоз на запад. А пятерка артистов направилась дальше на север пешком.

Хоть они потеряли в скорости, зато Стриж перестал ощущать себя братом-близнецом полосатого котяры, днями напролет дрыхнущего наверху фургона, подставляя солнышку то один бок, то другой. Деревеньки по дороге попадались часто, но они останавливались не в каждой. А после полудня седьмого дня добрались до первого после столицы крупного города, Асмунда.

Шуалейда

436 г. 5 день месяца Жнеца. Роель Суардис.

Сквозь щель в шторах королевской опочивальни пробивались лучи солнца, прочерчивая золотые полоски на узком лице девушки лет семнадцати, читающей вслух из толстой книги с желтыми пергаментными страницами. Волнистые черные волосы выбивались из простого узла на затылке и лезли в глаза. Шуалейда то и дело заправляла непослушную прядь за ухо.

— Взяли боги понемногу земли, воды, огня и травы, и сотворили из них народ, во всем подобный богам, кроме власти над жизнью и смертью, и назвали людьми, — напевный голос колдуньи плыл в полумраке, рисуя из пылинок волшебные картины. — Расселили они людей по всем землям: по лесам и степям, вдоль рек и близ морей, на северных островах и в южных саваннах. И создали Близнецы посреди южного океана дивный остров, назвали его Драконьим Пределом и запретили людям ступать на него — чтобы было у перворожденных Драконов место, где могут они отдохнуть. Себе же Хисс создал бездну Ургаш, где всегда тихо и прохладно, а Райна — Светлые Сады, где звенят ручьи и поют прекрасные птицы. Обрадовались дети богов новой игре, стали жить среди людей, учить их ремеслам и наукам, дарить им драконью кровь. Иногда и Близнецы спускались к людям, оставляли им свою кровь. Вскоре потомков богов и Драконов назвали шерами, а силу их крови — магией, и стали шеры править людьми мудро и справедливо.

Шуалейда перевернула страницу и кинула короткий взгляд на отца. Седой, с запавшими глазами, исхудавший король полулежал на груде подушек и, казалось, спал.

— Читай дальше, девочка моя. — Бесцветные губы короля шевельнулись, из-под мохнатых бровей блеснули темные глаза. — Мне нравится слышать твой голос.

— Конечно, отец, — Шуалейда улыбнулась и продолжила: — Много столетий жили люди в мире и согласии, и смешались в шерах стихии. Малая часть детей Синего Дракона ушла жить в моря, и с них начался род русалок и сирен. Лишь дети Зеленого Дракона держались особняком: увидев, что от смешения стихий кровь ослабевает, он повелел эльфам, как назвал своих детей, жить в лесах и не брать в супруги ни простых людей, ни шеров иных стихий. А чтобы всякий мог отличить эльфов от людей, Зеленый Дракон наделил их глазами, подобными молодым листьям липы, острыми звериным ушами и волосами цвета осеннего леса. Так родился мир Райхи и появились в нем гномы, люди и эльфы…

Выученные наизусть еще в детстве канонические слова Двуединства лились сами по себе, обволакивали хворого короля жемчужной белизной и впитывались в сухую кожу, возвращая ей живость и легкий румянец. Улыбка не сходила с губ Шуалейды, а спина оставалась прямой, чтобы отец, упаси Светлая, не заметил, как она устала лечить его. Вот уже три недели отец не покидал своих покоев, две из них — не мог подняться. Королевский лекарь, дру Альгаф, поил его бесчисленными снадобьями и улыбался: ерунда, Ваше Величество, вот пройдет летняя жара, и вы снова будете бодры и полны сил. Вы же Суардис, Ваше Величество, а Суардисы всегда отличались великолепным здоровьем!

Отличались ровно до тех пор, пока в Роель Суардисе не завелся темный шер Бастерхази, прибавляла про себя Шуалейда, и каждый день приходила к отцу читать Катрены Двуединства.

— … тогда черный океан вечности выкинул на берег странное существо, — продолжала Шуалейда. — Было оно ни на что не похоже…

…ибо каждый миг меняло форму и цвет: то казалось помесью краба и собаки, то походило на птицу с кальмаровыми щупальцами. Лишь голос его оставался неизменным: существо плакало.

— Надо утешить его, — сказала Райна. — Оно успокоится и будет с нами играть.

— Надо прогнать его, — сказал Хисс. — Если оно слабое, с ним будет скучно. А если сильное, оно захочет отобрать наш прекрасный мир и разрушит его.

Райна не стала спорить, лишь покачала головой и бесстрашно, ведь боги не знают страха, подошла к существу и ласково спросила:

— Кто ты?

Существо затихло, став похожим на клубок теней и бликов.

— Мое имя Карум, — ответило оно. — Кто вы и что это за место?

— Мы Близнецы, — ответил Хисс. — Это наш берег. Но откуда ты? В океане нет островов, а берег пуст и одинаков.

Карум замерцал — может, засмеялся, может, пожал плечами.

— Есть многое на свете, — сказал он. — Злые демоны отняли у меня все, выгнали из дома и хотели убить. Есть ли в вашем мире великие воины, способные поразить демона?

— Мы не будем воевать с демонами и не будем создавать демонов, — ответила Райна. — А ты отдохни и сотвори себе новый мир.

— Не могу. — Карум замерцал сильнее. — Демоны отняли мою творящую силу. Теперь я не бог, а всего лишь дух-скиталец, и нет мне нигде приюта.

Пожалели Близнецы скитальца, поделились творящей силой и назвали Братом. Но не знали Близнецы, что замыслил коварный демон Карум завладеть их силой и миромРайхи.

Как назвался Карум третьим Близнецом и принял облик человеческий, Равновесие пошатнулось. Закончился мир и согласие, возжелали разумные существа не дружбы, но власти и превосходства. Люди, эльфы и гномы стали спорить, кто из них ближе богам. Драконы начали выяснять, кто из них сильнее, а кто из Близнецов старше. Народились странные религии, появились государства и границы…

— … люди научились воевать. — Шуалейда перевернула страницу.

— Пожалуй, на сегодня достаточно, Ваше Величество, — послышалось из дальнего угла, где на столе рядами выстроились склянки с настоями и порошками.

Шуалейда подавила облегченный вздох: к десятой странице она выложилась без остатка и сейчас была не сильнее новорожденного котенка. А ведь придется как-то добираться до своих покоев, и упаси Светлая встретиться с Бастерхази в таком беспомощном состоянии. Если, конечно, капитан Ахшеддин сумел вытащить его с Глухого Маяка и привезти в столицу.

— Выпейте, это придаст вам сил.

К кровати подошел широкоплечий, высокий для гнома — ростом с десятилетнего ребенка — лекарь. Дру Альгаф был одет в малиновый кафтан без рукавов поверх батистовой белоснежной рубахи и изумрудных штанов, ухоженную русую бороду переплетали розовые и синие шнурки. В руках он держал бокал с питьем, пахнущим тархуном, лаймом и медом.

Шуалейда подала отцу руку, помогла приподняться и подсунула под спину еще одну подушку. Король поморщился собственной слабости, выпил содержимое бокала и с интересом посмотрел на дверь.

— А теперь Вашему Величеству надо немножко поспать.

Лекарь покачал головой и забрал у короля пустой бокал.

— Сколько можно спать, — проворчал слегка порозовевший, но по-прежнему осунувшийся король. — И позовите Дарниша. Я еще не совсем трухлявый пень.

— Разумеется, Ваше Величество, — покивал гном. — Только сначала немножко поспать. Всего минуточку.

— Шу, дочка! Скажи этому упрямцу, что со мной все в порядке.

— Конечно, отец, с вами все в порядке, — ласково улыбнулась она. — Вы скоро совсем поправитесь.

— Да! Позовите этого пройдоху! — Глаза короля заблестели, он приподнялся, опершись на локоть. — Он уже год увиливает от помолвки наших детей! Кей должен жениться на Таис не позже зимы. Завтра же устроим помолвку.

— Но, отец… — Шуалейда растерянно глянула на гнома, тот лишь пожал плечами.

— Скажи Блуму, пусть пригласит завтра на обед всех советников, посла… кто у нас есть из послов?

— Шер Кемальсид, отец.

— Да, ирсидца. И еще десяток шеров… ну, ты сама знаешь, что нужно для помолвки. — Король упал на подушки и зевнул, прикрыв рот ладонью. — А Урману скажи, чтоб привел Таис.

— Но обед… — тихо возразила Шу. — Вам надо немного окрепнуть.

Король не ответил. Взгляд его поплыл, рука упала на одеяло.

— Этот пройдоха задолжал мне партию… — на последних словах голос короля упал до шепота, глаза его закрылись, и послышалось сонное сопение.

Дру Альгаф осторожно поправил подушки, прислушался к его дыханию и поднял взгляд на Шу.

— До завтра хватит, Ваше Высочество. — Он покачал головой и протянул ей зеленую склянку, предварительно вынув пробку. — Вот, выпейте. Два глотка.

Шуалейда подрагивающими руками взяла бутылочку, отпила, капнув темно-коричневой жидкостью на голубой муслин юбки, и сморщилась.

— Спасибо, дру Альгаф, — еле слышно поблагодарила гнома. — Не знаю, что бы мы делали без вас.

Дру Альгаф Бродерик пожал плечами и вздохнул.

— Все то же самое, Ваше Высочество, все то же самое. Мои настойки все равно уже не помогают. А вам надо немедленно в постель. Нельзя так себя выжимать.

Теперь пожала плечами Шуалейда и поднялась, тяжело опершись на подлокотник. Гном распахнул перед ней дверь и поклонился.

Шу улыбнулась, глядя мимо него: она думала о свадьбе Кея.

Отец прав, надо женить его на Таис сейчас. Но для того, чтобы объявить о помолвке, нужно собрать два десятка шеров и иностранного посла — закон требует независимого наблюдателя. Пока мятеж не подавлен, об этом и речи быть не может. Отец и так еле жив, известие о беспорядках убьет его. Нет. Придется подождать, пока Гильдия сделает свое дело, и только тогда думать о свадьбе. О, если бы Шу могла сама отправиться на север! Вряд ли этот Пророк так силен, что заморочит голову магу-дуо…

— До завтра, дру Альгаф, — попрощалась она, переступая порог.

В малом кабинете, примыкающем к спальне, маялся, пытаясь читать какие-то бумаги, сухощавый низкорослый шер. Едва открылась дверь, он вскочил и бросился к Шуалейде.

«Ну? Как он?» — спрашивали глаза королевского секретаря.

— Без изменений, шер Блум. Не пускайте никого, кроме Дарниша, Флома и Ахшедина, — повторила Шуалейда то же, что говорила всю эту неделю и всю предыдущую, с тех пор, как пришли вести с севера.

Огонек надежды в глазах шера угас. Он съежился и кивнул. Шуалейда попрощалась и покинула королевские покои: твердым шагом, гордо расправив плечи.

— А, вот и наша дорогая сестра, — раздался властный, глубокий голос старшей принцессы.

Шу коротко поздоровалась, не глядя на сестру и отметив только, что ей повезло — Ристана явилась одна, без придворного мага. Значит, еще не приехал.

— Замаливаете грехи перед Светлой? — Ристана загородила дорогу широкими атласными юбками, за ней клином выстроились верные фрейлины. — Это из-за вас Его Величество занедужил!

Шу равнодушно пожала плечами. Сил спорить и что-то доказывать не было — Ристана все равно не поверит, что отца отравил её обожаемый Бастерхази. Доказательств-то нет. Придворные не поверят тем более, от них так и несет страхом и ненавистью.

— Прошу прощения, дорогая, я очень тороплюсь. Отец желает видеть советника Дарниша.

Ристана, встряхнув роскошными вороными локонами, шагнула к дверям и положила ладонь Шуалейде на рукав.

— Дорогая сестра, вы же не совсем еще безумны, — заговорила она доверительно и сочувственно. Фрейлины за ее спиной насторожили уши, от них потянуло любопытством и восхищением: ах, Ристана так благородна, так смела, раз увещевает это порождение Тьмы. — Одумайтесь, оставьте отца, вы же убиваете его! Я знаю, в вас осталось еще что-то человеческое…

Шуалейда отшатнулась, хотела возразить — но, скользнув по лицам фрейлин Ристаны, в очередной раз поняла: смысла нет. Все они свято уверены, что сумрачная принцесса не может быть нормальной, что она опасна, и единственное подходящее ей место — монастырь.

Ристана вновь сменила тон:

— Мне надоели ваши уловки! Я желаю немедленно видеть отца, пока вы окончательно его не уморили! Подумать только, в Валанте мятеж, а вы все интригуете. Открывайте! — велела она гвардейцам в синих мундирах, невозмутимо застывшим по обе стороны дверей.

Гвардейцы не пошевелились. Ристана снова обернулась к Шуалейде, разъяренно сверкая черными и прекрасными, как южная ночь, глазами.

— Его Величество заняты и не велели пускать никого, кроме герцога Дарниша, — устало пояснила Шуалейда. — Позвольте же мне, наконец, пройти!

— Идите. — Ристана жестом велела фрейлинам посторониться. — Можете не возвращаться, — добавила она в спину Шуалейде.

Фрейлины зашушукались, в сотый раз возмущаясь тем, что опасная сумасшедшая ходит по королевскому дворцу и угрожает всеобщему миру и процветанию, но Шу было все равно, хоть бы они требовали немедленно ее сжечь, как жгли пособников Ману Одноглазого, лишь бы не мешали добраться до спасительной башни Заката.

* * *

Силы оставили Шу ровно за три шага до дверей собственных покоев. Увешанные портретами стены закружились, утренний свет померк… сильные руки подхватили её у самого пола и куда-то понесли.

— Опять, — сквозь серую вату изнеможения пробился голос Эрке Ахшеддина. — Ты собираешься лечь в могилу раньше короля? И что я скажу Дукристу, когда он вернется из этой ширхабовой Хмирны?

При упоминании Дайма в глазах защипало, ком в горле разбух и потек слезами.

— Молчал бы, — прошипела Балуста, супруга Эрке и компаньонка принцессы. — Шутник, ун даст.

Эрке виновато вздохнул, опустил Шуалейду на диван в гостиной и коснулся ладонями её висков. Тупая, забившая всю голову боль ожила и потянулась к его рукам. Жемчужное сияние разогнало серую муть. Слегка. Так, чтобы можно было пошевелиться, но не встать.

— Ты вернулся, Эрке. Один? — Шу еле разлепила губы и глаза: усталое лицо капитана двоилось и расплывалось.

— Один.

— Ширхаб… — она снова закрыла глаза. — Спасибо, хватит. А то придется закапывать всех троих.

Светлый еще раз вздохнул и убрал руки: он прекрасно знал предел своих возможностей.

— Ну-ка, садись, пей. — Ласковые руки Балусты обняли её, помогли приподняться. Губ коснулся край чашки, ноздри защекотал вкусный, сытный запах. — Пей, кому говорю.

Шу сжала губы и покачала головой. Или ей показалось, что покачала.

— Не смей, — просипела она. — Я тебе что, вурдалак?

— Пей и не возмущайся. Все равно обратно не зальешь.

Губ снова коснулась чашка. Сопротивляться манящему запаху Шу уже не могла: правда ведь, обратно не зальешь. С каждым глотком бальзама в голове прояснялось, дышать становилось все легче. Травы из Фельта Сейе, пыльца циль и двенадцать капель эльфийской крови делали свое дело. Наконец, последний глоток был выпит. Хотелось еще, очень хотелось. До головокружения. Укусить руку, что держит чашку, и пить, пить жизнь…

Шу оттолкнула подругу, зажмурилась и глубоко вздохнула. Зря Дайм говорил, что лечить просто. Это ему, светлому, шеру жизни и разума, легко. А сумрачной, почти темной, напитать отца жизненной силой тяжелее, чем остановить зургову орду. Но выбора нет. Без регулярной подпитки отец умрет — в какие-то шестьдесят восемь. Слабое сердце, читай неизвестное проклятие или яд. Ах, если бы она могла не просто поддерживать в нем жизнь, а лечить, как настоящий целитель! И если бы целитель был с ним рядом вовремя! Целитель, а не темный Бастерхази…

«Ах, бесплодные сожаления, — оборвала Шу сама себя. — Осталось поныть, что Источник дает только стихийную энергию, а превращать её в жизненную я так толком и не научилась».

Она снова глубоко вздохнула… и резко открыла глаза. В светлой круглой комнате, полной живых побегов и цветов, пахло страхом. Болью. Ненавистью. В привычные эфирные потоки вплетались нити эмоций. Мясистых, трепещущих, живых, словно деликатесные голубые водоросли в прогретой солнцем воде. Вкусно…

— Баль, что это?

— А… Биун приходил, — пожала плечами Балуста. — Я подумала, чего ждать… и купила одного.

Шу поперхнулась от удивления и вопросительно взглянула на Эрке: он кусал губы, хмурил густые брови, но глаз не опускал.

— Пошли, провожу наверх. — Он подал Шу руку. — Тебе надо восстановиться.

— Так… Бастерхази отказался возвращаться?

Она сложила руки в замок и по привычке мысленно потянулась к Эрке: узнать все, не тратя слов. Но тут же скривилась от пронзившей голову боли.

— Тихо, Шу. — Капитан приложил ладони к её вискам. — Я тебе все расскажу, только чуть позже. Пойдем.

Шу согласно прикрыла глаза: ни кивать, ни говорить она все равно не могла. Только обнять Эрке за шею и позволить отнести себя на последний этаж башни, в лабораторию.

* * *

С каждой ступенькой наверх запах страха усиливался. Тонкие ниточки превращались в ручейки, мгновенно впитывались в истощенную ауру. Шу еле сдерживала голод — но пока Эрке рядом, нельзя, нельзя…

Она уговаривала себя потерпеть еще чуть, но уже тянулась к распятому над кругом рабу. Он достаточно испугался, разглядывая клещи, хлысты и прочие железки из подвалов Гнилого Мешка, разложенные на низком столике и развешанные по стенам. Даже обсидиановый лабораторный стол и жаровня для зелий казались ему принадлежностями пыточной.

— Извольте, Ваше Высочество. — Эрке опустил ее на пол около круга. — Все готово. Не угодно ли вина? Может, еще углей?

Глянув на прикованного за руки и за ноги к металлическим столбам висельника, Шу одобрительно кивнула. Крепкого сложения, лет под сорок, в шрамах и татуировках, с грязно-черными патлами. Глядит исподлобья, злобно щерится.

— Ах, какая прелесть, — протянула она. — Грабитель, убийца? Насильник?

— Подпольный работорговец, Ваше Высочество.

Шу усмехнулась: этого следовало ожидать, раз уж приговоренного выбирала Балуста.

— Чудно, чудно… вы все еще здесь, капитан?

Эрке поклонился и побежал вниз по лестнице. Шу еле дождалась, пока за ним и за Балустой захлопнется дверь башни…

Ровно через миг после этого работорговец заорал. На каком языке он орал, какие проклятия призывал на её голову, о чем молил, Шу не слушала. Она купалась в водопадах ненависти, ужаса, отчаяния — и, наконец, оживала.

* * *

Через час с небольшим, когда Шу дремала, свернувшись калачиком в кресле, пришел Ахшеддин с двумя гвардейцами. Он снял с раба оковы и кивнул рядовым:

— Уберите.

Гвардейцы молча подхватили седого, бессмысленно лупающего глазами старика под руки и увели прочь: муниципалитету нужны мусорщики. А Эрке, чуть помедлив, коснулся плеча Шу.

— Ну, рассказывай, — зевнув, велела она и села.

— Сообщить Бастерхази о мятеже мне не удалось. Он добавил Глухому Маяку еще защиты, так что я сам остров еле увидел. А подобраться… — Эрке добавил длинную тираду.

Шуалейда повторила её с легкими вариациями и стукнула кулаком по подлокотнику.

— А что с Конвентом, Шу?

— Что. Полный дыссак. — Она тоскливо глянула на заливисто щебечущего удода на подоконнике. Птица тут же замолчала и сорвалась с места, лишь мелькнули яркие крылышки. — Парьен не верит ни в отравление, ни в проклятие. «Королевский оберег невозможно обойти»! Зато он готов выделить мага, как только мы официально обратимся за помощью. Но с магом пойдет три полка имперской кавалерии под командованием Его Высочества Лермы.

Эрке набрал воздуха, чтобы высказать все, что думает об охотниках на корону Валанты… но передумал. Лишь вздохнул и опустил взгляд в пол, словно ища подсказку в рисунке древесных прожилок.

— А может, нанять ткачей? Маловероятно, что у них получится, — вздохнул капитан. — Но вдруг…

— Уже.

Эрке вскинулся и тут же опустил плечи: в тоне Шуалейды не слышалось надежды.

— Неделя прошла. И ничего. — Развела руками Шу.

— Мало. Если Мастер послал ткача из Суарда, еще не меньше пяти дней, — постарался успокоить ее Эрке, но тут же сам засомневался: — Не подарим ли мы пророку еще одного последователя?

— Не подарим. Я дала им амулет Ясного Полдня, — ответила Шу и добавила, видя удивление капитана. — Да, я взяла его из сокровищницы. Без ведома отца. Это так важно?

Быстрый, нервный топот на лестнице не позволил Эрке ответить.

— Скорее, Шу, королю плохо! — не добежав до верха, закричал Бертран Флом.

Без лишних слов Шуалейда вскочила и помчалась вниз — уже зная, что поздно, поздно…

Глава 3

Ревун

Хилл бие Кройце, Стриж

436 год, 5 день Жнеца. Асмунд, север Валанты.

Асмунд встретил циркачей неприветливо. Высокие розовато-серые стены вздымались над садами предместий, солнечные блики прыгали по начищенным шлемам и кирасам стражников, через ворота сновали селяне, купцы и шеры. Как и в столице, жизнь в Асмунде кипела и бурлила. Но, в отличие от Суарда, не было в нем мира и спокойствия. Слишком внимательные стражники, слишком торопливые торговцы, слишком много нищих — не прохиндеев из Лиги, а растерянных и несчастных людей, обездоленных мятежом.

— Пятнадцать, — бросил усталый стражник в воротах.

— Так по два же… — возразил было Генью.

— Не нравится, уматывайте.

— Все дорожает! Хлеб по три динга, где ж это видано… — пробормотал ремесленник, стоявший в очереди за Стрижом.

— Проходите, не задерживайтесь, — сердито рыкнул стражник, получив положенное. — Бродяги.

Генью повел труппу прямиком в маленький постоялый двор у западной стены. Унылый хозяин приветствовал четверку жонглеров по именам и сам подсел к ним за стол. Стриж в разговор не встревал, если его не спрашивали, больше слушал и запоминал.

Трактирщик кидал тоскливые взгляды на пустой зал, жаловался на дороговизну, что свежего мяса не достать. Купцов нет, все едут или по реке, или западнее, через Дремстор. Торговля заглохла, горожане припрятали кубышки, город полон голодных оборванцев.

— Неудачное время вы выбрали, — качал головой Брейгус, как циркачи называли трактирщика. — Кому сейчас нужен цирк? Хлеб вздорожал вчетверо, стража гонит из города бродяг, да все без толку, нищих только прибывает. В приюты Светлой и то уже не принимают…

Генью кивал, обещая не попадаться страже на глаза, и мрачнел. Вместо прибыли поездка грозила обернуться сплошными убытками. Все оказалось намного серьезнее, чем казалось из столицы — и теперь циркач явно жалел, что не воспользовался предложением купца и не повел труппу к гномьим горам.

«Скорость и осторожность, осторожность и скорость, — думал Стриж, прислушиваясь к разговорам. — Жаль, если циркачи испугаются, удобное прикрытие. А может, оно бы и к лучшему…»

Он не желал себе признаваться, что успел привязаться к случайной попутчице. Подумаешь, несколько ночей под одним одеялом. Но зачем Хиссу лишние жертвы? Хватит с него обильной жатвы. Пусть уж она живет — где-нибудь подальше и от мятежа, и от внимания Темного Брата. А Стриж подберется к пророку и так, без цирка.

* * *

Между столом циркачей и входом, заедая кислое пиво острыми колбасками с ржаным хлебом, семеро мужчин то громко смеялись, то заговорщицки понижали голоса. Они зашли в таверну через четверть часа после артистов, заняли самый большой стол и велели подать жаркого. Наглые, жадные рожи, полукафтаны дубленой кожи и тесаки, плохо спрятанные под полами, выдавали лихих людей. Страже они не попались — а может, стража уже получила с них положенную мзду.

Каждый раз, когда пропитые голоса отпускали особо смешные шуточки и сами же над ними ржали, Генью косился на них и ежился, а Луса с Павеной вздрагивали. Стрижу хотелось сказать: да идите же отсюда скорее, хоть через окно! Но домашний лопушок-менестрель, шкура которого все больше натирала подмышками, не сообразил бы, да и не стал бы лезть.

— …Армия справедливости… нужны смелые люди… пророк ценит… — то и дело доносилось от разбойной компании: похоже, жилистый тип в круглой шапке матроса вербовал мятежникам подкрепление.

Стриж прислушивался — этот тип, по прозванию Ревун, выдавал очень полезную информацию. Настолько полезную, что Стриж решил наплевать на безопасность артистов. Картина вырисовывалась обнадеживающая: Пророк идет к Хурриге, что между Асмундом и Луазом. Кроме самого Пророка, нет ни одного дельного начальника, только мелочь. Все окрестные шайки влились в банду, главари грызутся за кусок пожирнее. Охраны у Пророка много, но бестолковой…

Нерешительность циркачей сделала свое дело. Утолив голод и обсудив, что хотели, головорезы обратили внимание на девушек. Бородатый, воняющий чесноком и перегаром тип вразвалочку подошел к артистам и схватил Лусу за плечо.

— Пошли, красотуля! С этими хлюпиками небось позабыла, что такое настоящий мужик? Я тебе напомню, детка.

Остальные шестеро поддержали его, не вылезая из-за стола, хохотом и неприличными жестами.

— И подружек прихвати! — велел вербовщик, ощупывая Стрижа сальным взглядом. — Мне эту, беленькую.

Ещё двое поднялись с лавки и нарочито медленно пошли к артистам.

Луса попыталась выскользнуть, но разбойник держал крепко. Бледная и дрожащая, она сжалась. Рядом Генью и Ишран замерли в сомнении. Ввязываться в драку — безнадежно. Отвернуться и отдать девушек на растерзание — совесть не позволяет. Сидевшая по правую руку от Стрижа Павена напряглась, под прикрытием стола вынула из ножен ножи.

На размышления Стрижу понадобилось полвздоха: доиграть лопушка и позволить вербовщику себя завалить — бессмысленно, шлюшке он ничего не расскажет и к пророку не отведет. Удирать — глупо, такой источник информации на дороге не валяется.

«Поиграем!» — мурлыкнула Тень, касаясь нежно, словно любовница.

Дальше все было быстро, просто и до противности приятно.

Стриж вспрыгнул на стол, метнул два ножа из рукавов. Тут же носком сапога разбил кадык самому ретивому. Тела грузно повалились. Три.

Кинул нож в разбойника, только оторвавшего зад от лавки. Одновременно из-за спины свистнули два лезвия, удивленно вскрикнула Павена. Один её клинок вонзился в того же разбойника — он схватился разом за шею и за грудь, осел. Четыре.

Второй клинок фокусницы ранил пятого разбойника в плечо. Он схватился за свой нож, не обращая внимания на хлещущую кровь. Вербовщик зарычал, вскочил. Взмахнул тесаком. Седьмой бандит полез из-за стола, но слишком медленно.

Из горла рвется чужой голодный рык, сладкий запах крови будоражит ноздри.

«Служи мне, Стриж! Жертву, вкусно!»

В два прыжка Стриж достиг середины зала. Ударил в висок вербовщика — в полсилы, этот ещё нужен живым. Пять.

Не глядя больше на бессознательное тело, поймал тесак. Перехватил руку предпоследнего разбойника, вывернул, сунул тесак ему под ребро. Шесть. Поднырнул под занесенный табурет, ребром ладони ударил по шее. Семь.

Тишина. Седьмое тело неспешно упало. Стриж отскочил, развернулся: последняя пара ножей готова сорваться в полет, жажда гонит вперед, на запах страха, к алой пульсации жизни.

«Остановись, хватит! — приказал сам себе. — Врагов нет. Жертвы кончились».

Разочарованно рыкнуло из глубины Ургаша: «Ещё, моё!»

«Остановись. Ты не раб!» — приказал себе Стриж, убрал ножи. Стряхнул с рукава кровь.

«Остановись. — Вдохнул. — Успокойся. — Выдохнул. — Поиграли? Хватит».

Вдохнул.

Тень отступила, но недалеко. Ждет.

Медленной выдохнул.

«Продолжения не будет».

Вдох, ещё медленней. Выдох. Возвращение.

Вынырнув в привычную реальность, Стриж осмотрелся. Брейгус в своем углу, под стойкой, выдает себя позвякиванием посуды. Неожиданная храбрость Павены испарилась. Полный ужаса взгляд прикипел к первым двум убитым — нож в горле, нож в глазнице. Циркачи на месте, ошарашенные. Глядят то на семь тел, то на него.

Держа живых в поле зрения, Стриж вынул из трупов ножи. Тщательно вытер об одежду разбойников, свои сунул обратно в рукава, остальные два положил на стол перед Павеной.

Циркачи, за время схватки только и успевшие, что вскочить и достать оружие, попятились. Луса дрожала, уткнувшись носом в колени. Одна Павена решилась поднять на него несчастный и растерянный взгляд.

Стриж ободряюще улыбнулся ей.

Павены и циркачей было жаль. Домашнего мальчика, забывшего сменить выражение лица, пока за несколько секунд клал семерых бандитов, артисты испугались много больше, чем простых и понятных головорезов. И, увы, теперь пользы от цирка — ни на динг.

Кроме них, в таверне не было посетителей, а трактирщик… что ж, нет в Империи такого трактирщика, что не признает тайного знака Гильдии.

— Брейгус, — бросил Стриж, и голова хозяина заведения показалась из-за стойки. — У вас на полу грязь.

Стриж указал на трупы, сложив пальцы особым образом. Брейгус побледнел ещё больше, хотя, казалось, его вытянутая физиономия на это уже не способна, и мелкими шажками вышел из-за стойки.

— Не извольте сомневаться, сейчас приберу, Ваша Ми…

Со страху трактирщик начал заговариваться. Но Стриж ожег его таким взглядом, что тот подавился.

— Э… почтенный менестрель…

— Нам нужна комната.

Трактирщик закивал и попятился. Циркачи потихоньку приходили в себя, с опаской поглядывая то на Стрижа, то на выход. На их лицах читалась отнюдь не благодарность.

— Эй, не разбегаться, — Стриж обратился к бывшим приятелям спокойно и твердо, как к маленьким детям. — Вам ничего не будет. Все хорошо, сидите тихо.

— Ты… ты не… — первой попробовала заговорить Павена.

— Нет, конечно. Зачем? Пожалуйста, идите в комнату. Брейгус вас проводит.

Трактирщик, только подобравшийся к двери на улицу, подобострастно кивнул и показательно опустил щеколду — он, мол, вовсе не намеревался сбежать, как можно!

— Кто он такой? Ты его знаешь? — шепнул Генью провожающему артистов наверх Брейгусу.

В ответ трактирщик съёжился, дважды сомкнул прямые пальцы, изображая ножницы, и приложил палец к губам.

Ожидая, что вербовщик вот-вот очухается, Стриж прислонил его к стене, а заодно связал руки его же поясом. Найденный тощий кошель Стриж сунул себе в карман. Пригодился и чудом уцелевший на столе кувшин с пивом — Стриж плеснул кислятиной в лицо пленнику, чтобы тот быстрее пришел в себя.

Осторожные шаги на миг отвлекли Стрижа. От замершего на середине лестницы Брейгуса исходили физически ощутимые волны нездорового любопытства пополам со страхом.

— Бие Брейгус, вы что-то хотели? — тихо осведомился Стриж.

— Нет-нет, ни в коем случае! — Брейгус попятился. — Может, вам что-нибудь нужно?

— Не беспокойте меня. И проследите, чтобы никто не беспокоил, — приказал Стриж. — Из дома не выходить!

— Слушаюсь, Вашмилсть…

Вздрагивая и утирая лоб, трактирщик убежал наверх.

«Трус, предатель. Бесполезен», — мимолетно подумал Стриж, сгребая со стола горсть соленых орешков и подтягивая табурет поближе к вербовщику.

Ревун

С трудом продрав будто залепленные тиной глаза, Ревун увидел перед собой давешнего белобрысого актеришку, грызущего орешки и швыряющего скорлупки на пол. Попытался приподняться, и, помянув Хисса, плюхнулся обратно — шакалий сын связал его. Сквозь липкий, гудящий туман в голове всплыло последнее, что он видел — эта же смазливая физиономия с робкой улыбкой и тьмой Ургаша в глазах. Улыбка никуда не делась, только стала наглой и снисходительной, тьма же исчезла бесследно.

«Ткач. Проклятье! Вот везет на выродков. Надо ж было принять убийцу за шлюху! Но что ему надо? Если только Пророк?!»

Пророк был единственным, что могло бы заинтересовать Гильдию Ткачей. Несущий Свет, Провозвестник Чистоты и Вечного Блаженства. Родной брат белобрысой твари, лишь прикидывающейся человеком: раз поглядев в глаза ткачу, Ревун больше не сомневался в том, что за сила помогает Пророку.

«Светлая, даруй быстрой смерти, — сообразив, зачем убийца оставил его в живых, взмолился Ревун. — Не отдай меня Темному!»

— Ну?

Равнодушный голос словно ударил под дых, вышибив весь воздух.

— Меня зовут Ревайн, по прозванию Ревун. Последние пять лет у меня своя шайка… была… — невольно Ревун скосил глаза вправо, где всего лежал в луже крови его помощник. Волна животного ужаса вновь накрыла его, на пару секунд лишив речи.

— Угу. С проповедником знаком? — Орешек захрустел на крепких зубах.

— Знаком. Вербую мужичье в Армию Справедливости, вот как этих… — Ревун кивнул на трупы. — Я с Пророком с самого начала, но в доверенные лица не попал, нет у него доверенных лиц. Всё только сам. Никто не знает, что ему завтра взбредет в голову. Ничьих советов не слушает, если заподозрит измену, отдает на растерзание толпе. Вокруг него одни фанатики! Верят каждому слову, смотрят в рот… — Ревуном овладело желание говорить, говорить как можно дольше. И не смотреть на тварь.

— А ты, значит, не фанатик? — мягко спросил ткач.

— Я нормальный человек! Свободный! Я не для того бежал с рудников, чтобы соваться в кабалу к Тёмному. Я человек простой, мне с вожаком ссориться не в масть, а под ним жить можно, только подальше.

— В кабалу, говоришь, — хмыкнул ткач и разгрыз еще орешек: Ревуну показалось, что хрустнули не скорлупки, а его собственные кости. — С этого места поподробнее.

— Да что там. Стоит Пророку слово сказать, люди с ума сходят! Скажет «прыгай», и все прыгают. Скажет «умри», лягут и умрут. Я ж видел, как он королевское войско встречал. Полк, значит, строем на ворота, мечи наголо, мстить за своего раненого генерала. Людишки все разбежались, даже Чистые, и то перепугались до смерти. А Пророку хоть бы что. Влез на стену, весь в белом, руки безоружные воздел, весь такой благостный… и что никто из арбалетчиков его не снял, а?..

Ревун сглотнул — в горле совсем пересохло.

Ткач снова хмыкнул, хрустнул орешками и понюхал кувшин с пивом. Сморщился, фыркнул. И глянул на Ревуна.

— Что, пить хочешь? Гадость же.

Ревун кивнул, не понимая — издевается или на самом деле пива предлагает?

Кувшин тут же оказался у рта, наклонился — пиво потекло по усам, по подбородку. А, надо же пить! — опомнился Ревун и сделал несколько глотков. Большая часть все равно пролилась на рубаху, груди стало мокро и липко. Но язык снова шевелился, а не присыхал к небу.

Ткач поставил пустой кувшин, кивнул: продолжай.

— Да что… как заговорил, все. Весь полк своей святостью заморочил. Голос-то у него нелюдской. Людского за поллиги-то не слыхать, а этот — вроде тихо так говорит, а слышно чуть не на весь город. Вот и солдаты послушали, да все на колени повалились, заорали славу. А кто не повалился да не заорал, тех свои же и разорвали. В клочья. И все это с такими просветленными лицами… — Ревун передернулся. — И так везде. Много, один из ста разум не потеряет от его речей. Что бы ни приказал, все исполнят.

— И как тебе удалось не попасться? Или Пророку всё равно, верят ему или нет?

— А я притворялся таким же чокнутым, как все. И на колени падал, и предателей топтал… Только в глаза ему не смотрел.

— И что глаза? — ткач закинул в рот ещё горсть орешков и улыбнулся, добренько так.

Если б он вытащил тесак или прикрикнул, Ревун бы ещё посомневался. Но после этой улыбки сам бы зарезался, да ножа нет.

— Глаза у него как у тебя. Тьма. Как только проповедовать начнет, так сразу… будто не человек. Демонские глаза. Ужас, лёд и смерть. Говорит красиво, и всё про свет, про чистоту, о стране и народе заботится, а от самого Ургашем несет.

— Кто-нибудь ещё рядом с Пророком это видит?

— Были, но язык за зубами не удержали. Там только слово скажи без разрешения, и ты покойник! Может, кто и притаился, но я не знаю. Правда, не знаю!

На последних словах голос Ревуна сорвался. Ужас перегорел, и им овладела злость — на Пророка, на тупых дружков, сцепившихся с Темной тварью, на весь несправедливый мир.

— Не ори, — ткач поморщился. — Что этот самозванец проповедует, подробнее.

— Да что… говорит, засилье Тьмы, всех заберет Хисс. А единственный путь к спасению — уверовать, очистить землю от скверны и вознестись в Страну Звенящих Ручьев. Помешался на чистоте! Говорит, поля родить не будут, пока не рассеется тьма, и жены нечистые принесут нечистых детей, потому как неверные все… бред. Всех женщин объявляет нечистыми и отдает на потеху толпе. Сам на них не глядит, чистоту блюдет. Воздерживается! А только по ночам из его шатра из его шатра мертвых мальчишек вытаскивают! — Ревун почти кричал: проклятый лицемер Пророк, собирает сливки, а другим за него умирать. — Ненавижу! Зачем только подался к нему!

— Не поздновато раскаялся? Я не жрец, грехи тебе отпускать. — От насмешки в голосе убийцы Ревун увял. — Что там с армией?

— Сброд. Из толковых военачальников один Флом, и тот тяжело ранен. Пророк его бережет, лекарей к нему тащит. Говорит, генерал через страдания пришел к истинной вере. А по мне, Ялом его морочит: дурь это, по деревням петлять, когда еще с неделю назад могли бы взять Хурригу и до дойти Асмунда. Народу-то много, одних солдат под тыщу, лихих сотни три, да селян тыщи две. Дисциплины никакой, окрестные села разграбили, скоро голодать начнут.

— Неплохо разбираешься для лихого человека.

— Так я ж в армии служил четыре года, пока на рудники не угодил…

— И в порядке охраны разобрался?

— А то. Да там и порядка-то нет. Каждый вечер и каждое утро тычет наугад, в какой отряд попал, тот и охрана. Только к нему подобраться непросто. Он самых чокнутых приблизил, назвал Чистыми Братьями. Они и еду носят, и мальчишек приводят, они же и закапывают.

— Спит один?

— В шатре один, а вокруг шатра человек двадцать. Э… послушай. Могу тебя провести к Пророку. Ну, вроде как менестреля… проще будет, а? И выбраться помогу, меня там каждая собака знает.

В Ревуне всколыхнулась отчаянная надежда. Ткач выглядел совсем мальчишкой. Ревун понимал, что милость Тёмного — что сухая вода, но надо попробовать ещё хоть немного потянуть. Удавалось же морочить Пророка.

— Куда провести?

— А через священников и охрану. Пророк-то ставит шатер в самой середке лагеря. Тебе ж тихо надо, да? Давай, помогу. Эту сволочь убить — благое дело.

— Говоришь, он идет на Хурригу.

— Ага. Я от него уходил, сброд стоял у Лысых Брожек. До города еще лиг шесть — а они больше лиги в день не проходят.

— Двуедиными поклянешься?

Серьезные глаза и деловой тон убийцы подкинули дров в топку. Ревун уже верил, что удастся выкрутиться, и обещал Светлой Райне и молебен, и пожертвования, и праведную жизнь — от чистого сердца.

— Видят Двуединые, помогу! Я жить хочу. А Пророк пусть сдохнет!

Ревун был искренен, как никогда. И был уверен, что и проведет убийцу, куда надо, и выведет, и что угодно для него сделает, только бы жить.

— Сдохнет твой Пророк, сдохнет, — усмехнулся ткач.

В глазах его снова промелькнула Тьма — но Ревун не успел понять, что заказать молебен Светлой ему не суждено.

Хилл бие Кройце, Стриж

Бледный до зелени трактирщик так с сидел у дверей, не решаясь лишний раз пошевелиться. Увидев Стрижа, взбежавшего по лестнице, он вжал голову в плечи. Стриж кивнул, намекая, что не худо бы убраться внизу. Трактирщик вскочил и засеменил к лестнице.

Стриж остановился перед дверью, прислушался. Шикнул на замешкавшегося на ступеньках трактирщика, отчего тот чуть не упал с лестницы, и тихо постучал.

— Что? Кто там? — настороженно отозвался Генью.

Стриж почти видел всех четверых. По углам — Луса и Генью с ножами наготове. У двери — акробат с занесенной табуреткой. У окна Павена изготовилась метнуть все четыре лезвия сразу. Он хмыкнул и отступил в сторону.

— Ножи в ножны, табурет на пол. И поговорим.

За дверью послышался шорох, осторожные шаги, звук опускаемой на пол табуретки и облегченный вздох. Скрипнул ключ. Стриж улыбнулся как можно теплее и вошел.

Так и есть, девушки у окна, Генью справа, акробат слева. Обыкновенного разбойника бы прищучили: стоят правильно, позы расслабленные, но в полной готовности к нападению или бегству, уж как получится. Старательная скотина Брейгус выбрал комнату с крепкой решеткой на узком окне, без других дверей. Иначе были б циркачи далеко за городскими воротами. Эх, теперь объясняться, плести чушь очередную… надоело.

— Ну, привет. — Он оглядел всех по очереди, кивнул, сел на кровать. — Хотели спросить — спрашивайте.

— Что будешь с нами делать? — Генью говорил ровно, несмотря на синюшную бледность.

— А что, обязательно надо?

— Кто ж знает, что тебе надо.

— И не знайте дальше. Шли бы вы, ребята, отсюда. Только не на север и не в столицу. В Ирсиде скоро праздники, там можно неплохо заработать.

— Что, прям так и отпустишь? — спросила Павена, задрав подбородок.

— Нет, сначала дам пинка. — Стриж начал злиться. — Думаешь, мне это нравится? Думаешь, мне хочется тебя…

— Извини, просто… — Павена опустила глаза.

— Просто не считаешь постель поводом для знакомства. — Стриж пожал плечами и обратился к Генью: — Купите лошадей и сваливайте. Никакого Луаза, ты понял? Ничего с твоей матерью не случится. Вот, вам хватит. — Он высыпал из кошеля горсть монет, отобрал из них четыре полуимпериала и бросил старшему циркачу. — И не надо кидать в меня острыми предметами, милая. — Он послал фокуснице мерзкую улыбочку, точь-в-точь как балаганный злодей. — Я тебе ничего не обещал, как и ты мне.

Павена то ли облегченно, то ли разочарованно вздохнула, хотела что-то сказать, но Стриж отвернулся, всем видом показывая, что его интересуют только спутанные завязки кошеля.

— Мы можем идти? — шепнула Луса.

— Провалитесь уже, — буркнул он, встал и не спеша направился к двери. На пороге обернулся, скривил губы. — Удачной поездки в Ирсиду.

— И тебе удачи, Стриж, — прозвучало в спину, когда он закрывал за собой дверь.

Расторопный Брейгус уже все убрал. Семь трупов отправились в раскрытый люк в углу зала, крови на полу не осталось. Трактирщик подскочил, как застигнутый врасплох заяц и обернулся.

— А… ваши…

— Ушли черным ходом.

— Но… э…

— Лови.

Стриж подкинул на ладони серебряную марку и кинул её трактирщику. Тот привычно потянул монету ко рту, попробовать на зуб, и на мгновенье забыл бояться. Этого мгновенья Стрижу хватило, чтобы одним длинным броском достать его и свернуть потную шею.

— Подавился, какая незадача, — хмыкнул Стриж, пряча монету обратно в кошель.

Тело хозяина заведения отправилось вслед за остальными: очень удобная традиция, делать в трактирах «тайный» лаз для уборки трупов и бегства от нежелательных гостей. А из погреба за стойкой Стриж достал копченый окорок и бутылку приличного вина. Насвистывая пошлую песенку, он закинул за спину гитару и потяжелевший мешок. Вышел из таверны, плотно прикрыл за собой двери, и, не оборачиваясь, направился на север, прочь из Асмунда.

436 год, 6 день Жнеца. Имперский тракт между Асмундом и Хурригой.

Переночевав в деревушке неподалеку от имперского тракта, с рассветом Стриж отправился дальше. До города оставалось еще четыре лиги, то есть два дня пешего пути.

Чем ближе Стриж подходил к Хурриге, тем острее чувствовалось, что здесь неспокойно. То и дело попадались брошенные дома, навстречу брели женщины с детьми и целые семьи селян: пожитки и малыши на телегах, взрослые и подростки пешком, скотина в поводу. На одинокого менестреля никто не обращал внимания.

«Расслабься, — уговаривал себя Стриж. — До настоящего дела не меньше трех дней. Слушай птичек, любуйся небом, чего тебе еще?»

Но медный привкус, оставшийся от прощания с Павеной, все усиливался. Казалось, за каждым кустом опасность, за пазухой каждого встречного — нож.

«Эх, был бы рядом Орис…» — вздыхал Стриж. Скоро две недели, как он не видел брата. Впервые, сколько Стриж себя помнил, они расставались так надолго. От брата мысли его снова возвращались к Павене. Достаточно ли испугались циркачи, чтобы забыть о Луазе? Зря он не сказал им, что мятежники делают с женщинами. Но тогда, глядя на Павену, он не мог здраво соображать — боялся. За нее. Слишком хорошо помнил, как божество требовало отдать Ориса. А Павена как-то нечаянно престала быть для Стрижа всего лишь удобным прикрытием и мягким женским телом.

К полудню дурное предчувствие выросло и окрепло. Нестерпимо хотелось сойти на тропу Тени, найти источник беспокойства и подарить ему короткий путь в Ургаш. Но так как в пределах видимости никакой опасности не было, Стриж обругал себя трусливым болотным выползнем и свернул в полузаброшенную деревушку. Таверны там Стриж не нашел, постоялого двора тоже. Он плюнул, надрал дикой алычи и устроился пообедать на берегу ручья, за грушевым садом. Копченый окорок пригасил беспокойство, хотя по-прежнему хотелось бежать со всех ног то ли спасать кого-то, то ли спасаться самому. Подумав немного, Стриж приписал это недоразумение близости Пророка: шис знает, как он наводит панику, но селяне все, как один, не в себе. Наверное, и на него действует.

Сразу за деревушкой Стриж сошел на узкую, заросшую колею: тракт тут делал большую петлю, огибая болото. За пятьсот лет, прошедших с постройки дороги, оно почти высохло, и местные жители предпочитали летом ездить напрямик. Правда, сейчас вряд ли кто рискнул бы воспользоваться грунтовкой — все разбойники Валанты стекались к Пророку, словно нечистоты в отстойник.

За три часа шага Стриж преодолел полную лигу, а если считать по тракту, то и две. Как назло, никаких разбойников на короткой дороге не повстречалось — он бы не отказался свернуть пару-тройку немытых шей во славу короны. А беспокойство все грызло, требуя бежать, бежать!

Далекий женский вскрик показался порождением морока. Второй — послал в бег. Вскоре Стриж явственно услышал испуганное ржание, грубый хохот и стоны.

Тень обняла, словно мать заблудившегося ребенка. Беспокойство пропало, как не было. Осталось лишь ощущение пустоты: опоздал, не мог не опоздать…

Пятерых грабителей он уложил, как серп укладывает снопы. И только шагнув обратно, в солнечный свет, огляделся. Четверо разбойников словно уснули, где стояли. Пятый валялся у дороги: в горле и в плече торчали знакомые ножи с клеймом Ульриха. Шестой, со спущенными штанами, удивленно пялился в небо рядом с пришпиленной к земле за руки, избитой до неузнаваемости женщиной. Вторая сломанной куклой валялась неподалеку, раскинув голые, окровавленные ноги. По двоим мужчинам, брошенным на обочине, уже деловито сновали крупные муравьи. Лошади испуганно переминались, привязанные к веткам. Из кустов доносилось неровное дыхание одичалых собак, самые наглые и голодные высовывали морды, но вылезти не решались, чуя хищника.

Женщина застонала и дернулась. Стриж подошел, присел на корточки. Опустил задранные юбки, разгладил ладонью испачканную ткань. Снял с пояса флягу, полил на разбитые губы. Вода полилась по щекам, промыла в кровавой маске дорожки, губы слегка приоткрылись. Женщина глотнула, приоткрыла мутные глаза. Боль и животный ужас — всё, что осталось от неё.

— Павена, — шепнул Стриж. — Прости, милая.

Глаза её оставались такими же бессмысленными и туманными.

Он коротким ударом прекратил её страдания.

«Закон Гильдии гласит: ткач должен быть один. Он не может жениться, не может иметь детей, — вспомнились слова Мастера. — Думаете, Закон жесток? Нет, Закон милосерден. Ткач должен быть свободен от привязанностей, потому что Хисс слишком часто смотрит на него. Смотрит его глазами. Помните: Хисс всегда берет свое. И будьте готовы отдать — в любой момент».

Лошадей Стриж отпустил, сняв уздечки, тела оставил на той же поляне неподалеку от тракта, куда разбойники притащили циркачей. Хоронить их по всем правилам Стриж не мог — на это ушел бы целый день, и потому выкопал только одну могилу, для Павены. Собрал оружие и мало-мальски ценные вещи и положил с ней рядом, покрыв могилу дерном и завалив камнями от собак. Прочел импровизированную молитву Светлой Райне, потому как настоящих не знал отродясь. И, сняв с дерева перепуганного кота, с ним на руках пошел дальше: не оставлять же полосатого артиста голодным собакам.

Глава 4

Охота на Пророка

Хилл бие Кройце, Стриж

436 год, 7 день Жнеца. Имперский тракт между Асмундом и Хурригой.

Последнюю ночь он провел в деревушке всего в лиге от города. Поначалу местные жители отворачивались, завидев паренька с гитарой и котом на плече, а одна молодая женщина кинула в него из-за забора комком грязи. Ни приветливого, ни спокойного лица, только страх и озлобление, гнев и горе — и половина дверей заколочена.

Стриж не стал проситься на ночлег, уселся на бревно с краю пыльной деревенской площади, молча расчехлил гитару и так же молча заиграл. Не для сельчан, для себя. Всю боль и разочарование, вину и тоску он выплескивал звонким плачем струн в темнеющее небо, в густой вечерний воздух. Гитара пела цикадам и ночным птицам, первым звездам и пустым окнам.

Вскоре вокруг собрались селяне. Они подходили тихо, пряча глаза, останавливались неподалеку. Когда смолкли последние звуки, так же тихо селяне разошлись по домам, унося с собой подаренные музыкой покой и надежду. Лишь та самая женщина, что кинула грязью, не ушла. Она стояла напротив, не утирая слез, и смотрела на него. Смотрела, как он осторожно убирает гитару в чехол, как набирает воду из колодца и пьет, как закидывает за спину гитару и дорожный мешок, сажает на плечо кота, как делает первый шаг прочь из селения, мимо неё… Тогда она, всё так же молча, улыбнулась и взяла его за руку.

На следующее утро, с рассветом, Стриж продолжил путь.

Когда он уходил, женщина, с которой он так и не перемолвился ни словом, ещё спала, положив руку на свернувшегося клубком кота. Горестные складки вокруг рта разгладились, лицо её просветлело — казалось, она вот-вот улыбнется новому дню. Несколько мгновений Стриж постоял рядом, осматривая дом при свете наступающего дня. Судя по сложенным на сундуке мужским вещам и огромному топору, воткнутому в колоду под окном, муж покинул её не так давно. Несложно было догадаться, куда он подался. Так и не разбудив женщину, Стриж взял одну из чистых рубах с сундука, положил вместо неё несколько монет и тихо прикрыл за собой дверь.

436 г. 7 день Жнеца. Хуррига.

Войти в Хурригу оказалось непросто — тракт был забит повозками горожан. В воротах стояла толчея. Телеги сталкивались и застревали, придавливали обезумевших от криков и боли лошадей, между ними пытались протиснуться целые семьи, нагруженные мешками с пожитками.

Жаркое летнее солнце не могло рассеять смрад обреченности, такой густой и въедливый, что им, казалось, пропитались даже булыжники мостовой. На стенах толпились солдаты при полном вооружении, но с поникшими плечами и тоской на лицах: Хуррига ещё делала вид, что сопротивляется. Но с первого взгляда становилось понятно, что город сдастся сразу, стоит Пророку подойти.

Пробираясь по узким улочкам, Стриж прислушивался к разговорам прохожих. Ничего нового и интересного он не услышал — обыкновенные слухи и бредни перепуганных людей. На центральной площади, перед ратушей, собралась толпа: лавочники и подмастерья, кумушки и гулящие девицы, бродяги и стражники вперемешку. Двое в белых балахонах и с обритыми головами вещали с перевернутой телеги, потрясая грубо побеленными деревянными кругами. Они призывали уверовать, пасть пред Пророком ниц, присоединиться к нему и идти к королю вопрошать о справедливости и требовать очищения земли от скверны.

Народ слушал, открыв рты и развесив уши, и многие уже готовы были побросать все и бежать навстречу Пророку. Это могло показаться смешным, если бы Стриж не видел, к чему привела доверчивость таких же дураков, а особенно их жен и детей.

Судя по словам фанатиков, Пророк не позже завтрашнего дня должен был подойти к Хурриге. Всего на несколько минут Стриж задержался, раздумывая, не проще ли будет подождать жертву здесь. В городе добраться до проповедника несравненно легче, как и скрыться потом. Но представил, во сколько жизней обойдется промедление, и обругал себя трусом. Руки так и чесались сподобить фанатиков поскорее встретиться с их богом, но вряд ли распаленная проповедью толпа оценила бы его бескорыстную помощь.

Неподалеку от северных ворот Стриж зашел в таверну. Темный душный зал был набит битком — городская стража напивалась в трогательном единении с разбойными рожами. Заплатив изумленному владельцу заведения серебряную монету вперед, он снял комнату на три дня и потребовал обед туда же. Когда трактирщик принес еду, Стриж вручил ему сверток с так и не пригодившимся арбалетом, метательными ножами, дюжиной звездочек и полупустым кошелем, показал знак Гильдии и велел, если он не вернется на третий день, отнести все в Алью Хисс. Себе Стриж оставил лишь гитару и котомку с запасной рубахой.

Разговоры на улицах подтверждали правоту Ревуна: Пророк, петляя по лесам, приближается к городу с северо-запада. Несколько раз проскочило название деревни, где свора Пророка стояла вчера, Осинки. Припомнив карту, Стриж провел нехитрый подсчет. От Хурриги две с небольшим лиги до Осинок, половина лиги до реки Ворьки… Наверняка последнюю стоянку перед взятием города мятежный сброд сделает именно у реки.

436 г. 7 день Жнеца. Дорога от Осинок на Хурригу.

— Не, Кабан, зря ты так. Бабы, они… короче, ну как без баб-то, а? Ты сам посуди! Вот вернешься ты домой, а там жёнка твоя. Пирогов испекла, каши наварила, румяная да горячая. Чем плохо-то?

— Ну да! Пока я тут воевал, она-то, небось, к мельнику бегала! Правильно Пророк говорит — всё зло от баб! Сосуд скверны, во!

— Подумаешь, к мельнику! Поучишь вожжами, чтоб крепче любила, да в койку. И никакого мельника больше не вспомнит… у тебя баба-то дома осталась? А, Кабан?

— Дома, дома. Гнида. Вернусь, убью!

— Эт зачем же?

— А чтоб не смела на меня пасть разевать! Я её поил-кормил, а она, змея, в меня горшком запустила! Вот так прямо взяла горшок-то, с кашей, и как в меня кинет! Во змея! И говорит, мол, уйдешь, так и не возвращайся, не муж ты мне. Точно убью! Это ж надо, на меня, на кормильца-то, руку поднять…

— Эй, заткнитесь оба!

Бритоголовый в белом балахоне повелительно поднял руку, призывая небольшой отряд к порядку. Бородатые мужики послушно притихли и вернулись в жалкое подобие строя. Бритоголовый нахмурился и упер левую руку в худой бок, правую простирая навстречу выехавшей из-за поворота телеге.

— Кто такие? Куда идете? — Бритоголовый изо всех сил подражал пророку, пытаясь придать пронзительному тенорку раскатистость и внушительность, но получалось не очень.

Правда, двое селян постарше и совсем молодой парень впечатлились и быстро попрыгали с телеги на землю, почтительно опуская глаза и комкая в руках шапки.

— Мы, эта… с Гати мы, да. Местные… эта, вот морквы там, репы, значить, везем… да, — отозвался самый почтенный из селян, робко и с опаской поглядывая на шайку неумытых мужиков с дубинами и ржавыми железками, изображающими из себя мечи, и с надеждой — на разбойника в белом балахоне. — Слыхали мы, что сам… Пророк… вот… для армии, значить, да, морква-то. Ещё вот пива бочонок, сам варил, да.

— Ну-ка, покажьте, добрые люди, что там у вас за морква! — Бритоголовый оживился при упоминании пива и полез в телегу.

— Да вот, Вашмилсть, морква-то… а вот пиво… Со всем нашим почтением. Вы слово-то замолвите перед Пророком!

Второй селянин живо сдернул с телеги драную холстину, явив на обозрение груду овощей и потемневший от времени бочонок, пахнущий кислым хмелем. Бритоголовый презрительно глянул на морковь с репой и похлопал по бочонку.

— Пиво, говорите? А знаете ли вы, добрые люди, что Великий Пророк наш сказал о пиве? — он придал голосу суровость и торжественность.

— Неа, Вашмилсть… не знаем… — Селяне с почтительным любопытством уставились на белый балахон.

— Пиво пити веселие ести! Ибо то не вино демонское, а напиток простой, для честного народа потребный!

Под эти слова предводителя на лицах разбойников, уже подобравшихся к вожделенному бочонку, расцвели ухмылки.

— Слава Пророку!

Мозолистые грязные руки ухватили бочонок, выбили пробку. Разбойники наперебой подсовывали под пенистую струю родной деревенской кислятины кружки и котелки, у кого что было, и в считанные минуты опустошили бочонок на треть. С бритоголового тут же слетела половина спеси, и, размытый пивом, поутих безумный блеск в глазах. Селяне же стояли в сторонке, ожидая, пока доблестные народные освободители утолят жажду.

Довольно рыгая и хрустя грязной морковкой — на закуску к кислятине и морква сгодится — Чистый Брат с хозяйским видом обошел телегу кругом и приметил странный сверток в потрепанной рогожке.

— А это что? — и, не дожидаясь ответа, принялся его потрошить.

— Гитара, Вашмилсть, — впервые подал голос самый младший из селян. Бритоголовый, наконец, разглядел его и заулыбался ещё шире.

— Гитара? Ну-ка, подь сюда! Откуда ты такой взялся?

Паренек подошел, глядя на него с наивным любопытством.

— Брожу вот, Вашмилсть, по деревням. Добрые люди с собой позвали, на Пророка посмотреть. — Синие глаза паренька сияли восхищением. — Правда, вы святой, а? Я никогда раньше святых не видал…

— Так он не из вашей деревни? — Бритоголовый кинул строгий взгляд на селян.

— Не, Вашмилсть, по дороге к нам прилип. Да он безобидный совсем, Вашмилсть, вона, песенки пел.

— А спой-ка, парень, спой!

Шайка поддержала бритоголового нестройными воплями. Ну чем не праздник? Пиво задарма, да ещё под музыку! Только баб не хватает для полного счастья.

— Под песенки до деревни ближе будет, — продолжил бритоголовый и обернулся к старшему селянину. — Как, говоришь, ваша деревня зовется?

— Дык эта… — селянин смял шапку и с тоской глянул назад, в сторону родной деревни. — Козий дол, Вашми…

— Конечно, Вашмилсть! — звонко прервал его паренек. — Что спеть-то прикажете? Я про подвиги рыцарские знаю, и про любовь, а ещё смешные куплеты…

— Про вдову и мельника знаешь? — вылез один из бородатых с дубинками.

— Лей-лей, не жалей! — пропел паренек, одарил разбойников светлой улыбкой, запрыгнул на телегу и тронул струны.

— …ходила на ручей, эй-лей, а кузнец за ней, эй-лей… — полился юношеский голос.

— Лей-лей, не жалей! — тут же подхватил кто-то из разбойников.

Бритоголовый на несколько мгновений замешкался, повел плечами в такт песне, и велел селянину:

— Давай, разворачивай в Дол. Армии нужна провизия.

— Так эта, Вашмилсть, морква-то, — промямлил тот, отступая.

— Нет той мельничихи милей! Эй-да-лей, да налей, не жалей! — голос паренька заглушил бормотание мужика; припев подхватила вся шайка.

Селянин тем временем дернул лошадку за узду и повлек вперед, от своей деревни, продолжая что-то бормотать под нос. Бритоголовый несколько мгновений смотрел на него, словно пытался понять, что не так. Но паренек пел так задорно, что ноги сами притопывали, губы растягивались в улыбке — а тут еще кто-то сунул ему в руки кружку с пивом.

— Давай, пошевеливайся! — предводитель отряда похлопал клячу по крупу. — Солдаты ждут!

Селянин, ведущий лошадку, облегченно вздохнул: беда миновала деревню, прав был приблудный паренек. А хорошо поет, стервец! Так и хочется плясать. Но надо возвращаться. А мальчишка… жаль его, пропадет ни за что, да родная деревня дороже.

Через час к лагерю Пророка приближалась колоритная толпа — полудохлая кляча, влекущая крестьянскую телегу, на которой восседал белобрысый паренек с гитарой, и две дюжины веселых пьяных разбойников, вовсю дерущих глотки. Селяне, откупившиеся от напасти телегой моркови, клячей и бочонком пива, давно уже вернулись домой, поминая добрым словом невесть откуда взявшегося менестреля… вроде был же какой-то менестрель. Или не было?

436 г. 7 день Жнеца. Поле близ реки Ворьки, в лиге от Хурриги.

Навстречу орущей непотребные куплеты толпе выскочил из лагеря обрюзгший человек в белом, лет на десяток старше того, который привел Стрижа в лагерь. Заходящее солнце облило его бритую макушку желтизной и расчертило лицо тенями застарелого недовольства.

— Безобразие! — заорал он, перекрикивая пьяных больше от музыки, чем от пива мужиков. — Чистый брат мой, почему твои люди в таком виде? Что за гулянки накануне ответственной битвы? Почему только одна телега?!

Тощий фуражир в ответ залепетал что-то о поднятии боевого духа войск и божественной силе искусства. Обрюзгший начал было читать проповедь о вреде пьянства и грозить карами небесными и гневом Пророка, но тощий толкнул его в бок и кивнул в сторону телеги. Тот тут же забыл о проповеди и устремился к телеге, расталкивая разбойников.

Стриж сделал совсем глупые глаза и разинул рот, не забывая перебирать струны: гитара отлично придавала убедительности любой игре.

— Святой… — с придыханием прошептал Стриж, глядя на старшего Чистого Брата.

— Хочешь увидеть Пророка? — просюсюкал тот, глядя на Стрижа снизу вверх.

— А можно? Правда?..

— Можно, малыш. — Медовым голосом пропел тощий, протиснувшись к телеге, и хлопнул Стрижа по бедру. — Слезай. Что там у тебя в котомке?

— Гитару не забудь. — Обрюзгший отодвинул тощего, огладил Стрижа в поисках спрятанного оружия, оглядел как лошадь на базаре и обернулся к тощему: — Бегом, приготовь этому славному юноше умыться и найди гребень. Негоже такому чумазому вкушать мудрость истиной веры.

Тощий злобно зыркнул на старшего, но промолчал и убежал куда-то. А тот, не скрывая довольства, повел Стрижа через лагерь к небольшой роще, темнеющей на берегу реки.

Позволяя Чистому вести себя к цели, Стриж старательно лупал глазами, задавал дурацкие вопросы и восхищенно ахал осведомленности Чистого Брата и отчаянно завидовал его близости к самому Пророку. Брат же выпячивал грудь, пыжился и разливался соловьем, все больше о себе. Под его токование Стриж отлично разглядел расположение войск, то есть сброда и швали, вооруженной больше топорами да вилами, и прикинул, что отступать в случае чего лучше по реке. Мятежники жгли костры, что-то варили и жарили: пахло кашей, пригорелым мясом. Среди мужичья изредка встречались солдаты: потрепанные, опустившиеся, растерявшие всю гордость и блеск королевской армии. Похоже, Пророк не настолько доверял дезертирам, чтобы оставить их отдельным подразделением. А может быть, это был один из «полезных» советов Флома: расформировать батальон и слить с мужицким ополчением. Отдельно от мужичья держались белобалахонные братья — избранные Пророком бдительно лезли в котлы, отдавали распоряжения, проповедовали и всячески требовали к себе уважения.

Пророк поставил свой шатер на холмике рядом с рощей, перестрелах в пяти от деревни и в двух от реки. С трех сторон его окружал лагерь — разбитый как попало, но отделенный от шатра полосой вытоптанной земли сажен тридцати шириной. Рядом с шатром Пророка стояла палатка поменьше, армейского образца. На пустой полосе толпились мятежники и с хозяйским видом прохаживались вооруженные мечами Чистые: охраняли раненого генерала наравне с самим Пророком. Военной выправки не было ни у одного, мечи держали как дубины — сброд и есть сброд.

До места оставалось не больше полусотни шагов, когда около шатра началась суета. Бритоголовые выстроились в два ряда у входа, один отдернул полог, и все дружно заорали славу: показался Пророк. Крепкий и высокий, с буйной полуседой шевелюрой, проповедник подавлял животной силой. Если бы не страх, поднявший все волоски на теле Стрижа дыбом, он бы назвал Пророка красивым: горделивая осанка, крупные черные глаза, орлиные черты. Но все инстинкты вопили: опасность! Убить, немедленно убить!

Серьга в ухе нагрелась, болью напоминая: спокойно, Стриж. Держи себя в руках.

Он еле оторвал взгляд от беспросветных глаз-колодцев, ведущих прямиком в Ургаш, и, наконец, заметил источник темной мощи. На груди Пророка висел на толстой цепи серебряный круг, а сквозь него багрово светился терцанг Хисса с черным глазом посередине.

«Иди, возьми меня, — звал амулет. — Ты достойнее. Ты будешь моими глазами и руками. Вместе мы перевернем этот мир и освободимся».

Острая, ослепительная боль вспыхнула в ухе и разлилась по всему телу, выжигая отраву. На миг послышались колокола Алью Райны: пол-день, пол-день. Стриж очнулся от наваждения, весь в холодном поту, несмотря на жаркий вечер. Руки его дрожали, колени тряслись, по подбородку текло что-то теплое.

«Спокойно, Стриж, спокойно. — Он облизнул губы и вздрогнул от вкуса собственной крови. — Все хорошо. Ты играешь дурачка, так что все хорошо…»

Он кинул осторожный взгляд сначала на Чистых Братьев рядом: они смотрели на Пророка с обожанием курильщиков кха-бриша, не обращая внимания на пленника. Мужичье вокруг тоже притихло и пялилось на предводителя. Кто-то трясся и пускал слюни от восторга, кто-то тихо пятился. А сам Пророк, немного отойдя от шатра, разговаривал со смутно-знакомым молодым шером. Где-то Стриж уже видел этот породистый профиль и задиристо заломленную шляпу. Шер, в отличие от простого мужичья, держался уверено, почти на равных с Пророком.

— …Бургомистр… столица… ученик… граф Зифельд… завтра… — доносилось до Стрижа сквозь лагерный гам и приветственный ор. — Сам Медный… Хуррига…

Пророк что-то еще сказал шеру — конечно же, графу Зифельду, как можно было не узнать бывшего фаворита старшей принцессы! — и тот, вспыхнув, проорал:

— Слава Чистоте! — и упал на одно колено.

Бережно, с видимым трудом сняв амулет, Пророк повесил его на шею Зифельду. Тот встал, покачнулся.

Несколько мгновений Стриж не мог оторвать взгляда от странной, страшной и завораживающей картины: спрятанный в фальшивом круге терцанг выпустил плотные щупальца тьмы, обвил ими Зифельда, сжал… нет, тьма впиталась в человека — и тут же выглянула из его глаз.

— Ну, молодец, доволен? — пихнул Стрижа в бок обрюзгший и засмеялся. — Вижу, истинная чистота тебе близка! Пойдем, умоешься, и Пророк благословит тебя. А может, удостоит беседой. Он любит таких, чистых.

Бритоголовый захохотал и потянул Стрижа за руку.

Тем временем другой бритоголовый подвел шеру коня, придержал стремя. Пророк громогласно пожелал верному сыну отечества удачи и осенил кривоватым Окружьем. В ответ терцанг на груди шера недовольно вспыхнул, и Стрижу почудился низкий, за пределами слышимости, стон боли.

Где-то далеко завыли собаки.

* * *

— Я рад приветствовать тебя, новый брат в вере, — мягким, как рысья лапа, голосом обратился к Стрижу Пророк, когда бритоголовые подвели ему добычу. — Вижу, ты чист душой и стремишься к истинному свету. Я расскажу тебе, что поведала мне Светлая Сестра.

Порадовавшись, что верно выбрал образ деревенского дурачка, Стриж изобразил восторг и умиление пополам со страхом. Страх, правда, изображать не пришлось — все внутри дрожало и гудело перетянутой струной, хотелось сей момент нырнуть в спасительную Тень. И убивать, убивать, пока Хисс не насытится — и не уснет, забыв о слуге.

Голос Пророка становился все громче, все больше мятежников оставляли дела и замирали, очарованные. Паутина проповеди обволакивала, путала мысли. Стрижа удерживала на грани сна и яви серебряная серьга. Она жгла, дергала, пульсировала, шептала: держись, не поддавайся, помни о деле!

Сквозь мутную, болезненную пелену он видел, как мужики и бывшие солдаты валятся на колени, истово орут славу, задирая головы, бьют себя в грудь. Вместо того чтобы просто и без затей вцепиться Пророку в глотку, Стриж тоже повалился на колени, потянулся к его руке — облобызать. Едва удержал рвоту, поймав ощущения проповедника: предвкушение славной трапезы, главным блюдом в которой станет гладенький, сладкий юноша. Уткнулся носом в вытоптанную землю, стиснул зубы.

«Убить, убить, — шипели со всех сторон крылатые демоны. — Сейчас же убить! Всех!»

На миг показалось, что за спиной разворачиваются призрачные крылья, пальцы заостряются лезвиями. Стриж крепко зажмурился, прогоняя морок, открыл глаза, глянул на руки…. и чуть не заорал: антрацитовые когти, оставив в земле десять аккуратных дырок, втягивались в кончики пальцев.

— Идем, юноша. Я покажу тебе величие Чистоты, — ласковый голос Пророка напомнил Стрижу, что еще рано проверять правдивость древних легенд о Воплощенном: убив предводителя на глазах всей «армии», не сможет сбежать ни ткач, ни Воплощенный, ни шис треххвостый.

Следующие полчаса Стриж сопровождал Пророка, как верная собачка. Сначала он удостоился чести присутствовать при беседе Пророка с генералом Фломом.

Бледный, с седыми прядями в темно-медной шевелюре, со свежим рубцом через висок, генерал полулежал на подушках. Под укрывающим его до подбородка одеялом угадывался лубок: похоже, у Флома была серьезно повреждена правая рука. Но, несмотря на плачевное состояние здоровья, славный Медный оправдывал прозвание. Сплетенная Пророком паутина очарования скользила мимо, не задевая разума генерала. За восторгом и щенячьим желанием угодить Стриж отлично видел плохую игру. К счастью, Пророк не разбирался в актерах.

Всего на миг, перед самым уходом из палатки Флома, Стриж испугался. Слишком внимательным и настороженным взглядом одарил генерал сопровождающего Пророка мальчишку. Но беспокоился зря: Флом отвернулся и, казалось, уснул.

Затем Стриж вместе с толпой Чистых выслушал проповедь, заменяющую указания к завтрашнему штурму Хурриги. В пересказе Пророка советы Флома звучали странно и смешно, но среди Чистых не нашлось никого, кто бы усомнился в мудрости предводителя. Да и что с них взять: с такими тупыми и пьяными рожами только и можно, что орать славу.

К тому моменту, как Пророк велел подать ужин, тошнота отступила, а место страха заняло веселье. Мятеж, проповеди, заказ — все казалось дешевым балаганом. Хотелось смеяться, прыгать и кидать в бездарных актеришек гнилыми помидорами. Поэтому, когда Пророк выгнал из шатра посторонних, Стриж не стал его убивать. Зачем портить отличный вечер? Успеется. Пусть он еще расскажет о божественных откровениях, ведь смешно до невероятности. И страшно интересно, как Пророк перейдет от бесед о чистоте и вере к соблазнению.

Потому Стриж уплетал тушеную баранину, запивал кислым вином, поддакивал и строил из себя малолетнего девственника. Даже облился вином — кажется, нечаянно… а, какая разница?! — чтобы Пророку было ловчее стянуть с него рубаху. Единственное, что Стрижу не нравилось — это что нельзя рассказать, как забавно все получается с этим заказом. Наверняка он бы тоже посмеялся: кто ж не любит балаган?

— Тебе нравится, маленький, — хорошо поставленным голосом ворковал Пророк, толкая Стрижа на ковер. — Сейчас тебе будет хорошо…

Жгучая боль в ухе отрезвила Стрижа, когда жадные руки уже развязали его штаны. «Безмозглый тролль, — обругал себя Стриж. — Что не дождался, пока тебя отымеют?»

За болью в ухе тут же последовала ломота в пальцах, словно когти просятся наружу, все тело загорелось, мышцы напряглись — это было странно, возбуждающе и страшно. Неужели Хисс избрал его, чтобы воплотиться?

Пророк принял внезапное напряжение жертвы за последнее перед капитуляцией, самое сладкое сопротивление. Схватил за волосы, сунул руку Стрижу в штаны и довольно ухмыльнулся:

— Хочешь, мой сладкий.

— Хочу, мой сладкий. — Стриж одним движением повалил Пророка, заломив ему руки и прижав горло, чтоб не орал. — Ты себе не представляешь, как хочу…

Последнее слово он прошипел: Хисс надел его на себя, как перчатку, изменил тело. Стриж не чувствовал ни боли, ни удивления, только скользнула мысль — все равно его отымели, не Пророк, так Хисс. Словно со стороны Стриж смотрел, как покрывается серой чешуей рука, пальцы превращаются в серповидные когти. Клыков и крыльев он не видел, только чувствовал — как чувствовал голод, такой знакомый и правильный голод. Десятки, сотни душ уже принадлежали ему, оставалось лишь взять… Да, взять. Как только что взяли его самого.

— Поиграем, сладкий? — прошипел Стриж и лизнул Пророка в лицо, сдирая шершавым языком кожу с клоками плоти.

Проповедник выгнулся, изо всех сил стараясь сбросить кошмарную тварь. Стриж ухмыльнулся и чуть отпустил его горло, позволяя вздохнуть, но не закричать.

— А ты мне нравишься. Пожалуй, я тебя поцелую. Теперь мы не расстанемся, сладкий. Ты доволен?

Облизнувшись и попутно отметив, что язык стал длинным, как у муравьеда, а вкус крови дивно приятным, Стриж медленно склонился над Пророком, заглянул в глаза. Его ужас от осознания своей беспомощности перед демоном показался очень, очень смешным. И Стриж засмеялся.

Фрай шер Флом

— Приветствую, брат мой! — раздался ненавистный бархатный голос.

Фрай зажмурился от хлынувшего в палатку солнца, мысленно очертил Светлое Окружье и нацепил на лицо восторг и благоговение.

— Светлого дня, брат мой, — слабым голосом отозвался Фрай.

— Как твоя рука? — продолжал Пророк, оглядывая внутренности палатки. Полог за его спиной опустился, и теперь Фраю стал виден спутник фанатика: светловолосый и смазливый паренек с гитарой, наверняка очередная жертва извращенца. — Хорошо ли о тебе заботится лекарь?

— Благодарю, брат мой. Ты прислал хорошего лекаря. Уверен, вскоре я поднимусь и встану рядом с тобой на борьбу во славу Чистоты. — Фрай сделал неубедительную попытку подняться с подушек, закатил глаза и рухнул обратно. — Совсем скоро, — не открывая глаз, добавил он.

— Лежи, лежи! — Рука Пророка коснулась лба Фрая. — Береги себя, брат мой. Я прикажу найти другого лекаря, этот шарлатан сгубит тебя… А пока у меня есть для тебя подарок. Помнишь, ты говорил, что любишь кардалонские песни? Мальчик хорошо играет. Ну же, взгляни на меня, брат!

Фрай открыл глаза, готовый к очередному бою: не сломаться, но и не показать, что до сих пор сохранил волю. Пророк улыбался. Стоял над Фраем, смотрел в упор и улыбался — почти как нормальный человек: не давил взглядом, не поглаживал свой амулет, притворяющийся Светлым Кругом. Странно, но и самого амулета сегодня не было. Неужели отдал? Но кому и зачем, он же никогда не расставался с амулетом?

— Играй, мальчик, — велел Пророк и сел рядом с Фраем. — А нам с тобой надо обсудить завтрашнее взятие Хурриги. Тянуть больше нельзя.

Менестрель тронул струны. По палатке разлилась тихая мелодия, запахло родными буковыми рощами, виноградниками на отрогах…

— Готова ли армия, брат? — спросил Фрай как можно тише: хотелось слушать и слушать шелест буков, звон ручьев. Правда, что-то в этой музыке, да и в самом менестреле казалось странным. Может быть, слишком разумные и цепкие для очарованной жертвы глаза. — Завтра до полудня мы должны подойти к стенам с двух сторон…

Фрай объяснял Пророку завтрашнюю диспозицию, стараясь не глядеть на музыканта. Быть может, ему померещился острый взгляд профессионала, а может, и нет. Восторгаясь мудростью Пророка, его дальновидностью и благородством, Фрай продолжал давать дурные советы. И, уже прощаясь с Пророком и принимая снисходительное одобрение, чуть не вздрогнул: в ухе менестреля тускло блеснула ничем не примечательная — для тех, кто не знает наперечет содержимого королевской сокровищницы — серебряная серьга.

«Ясный Полдень… не может быть! Светлая, пусть мне не померещилось, — молился Фрай, прикрывая глаза и откидываясь на подушки. Он не посмел задержать взгляд на серьге дольше мгновения: упаси Светлая выдать убийцу. — Помоги ему, Сестра, избавь Валанту от бедствия!»

Фрай готов был молиться хоть за ткача. Самому ему не сладить с сумасшедшим менталом: без оружия, со сломанной рукой и поврежденной спиной. Самое большее, что он может, тянуть время и путать фанатика дурными советами, благо он безоговорочно верит в силу своего внушения и ничего не понимает в военном деле.

Позавчера молитвы оказались тщетны. Граф Зифельд, первый дуэлянт столицы и отвергнутый любовник Ристаны, стал верным слугой Пророка. Фрай не знал, как именно Зифельд собирался убить главаря мятежа, зато догадывался, что на это опасное предприятие он решился не ради назначенных королем за избавление от мятежа пяти сотен золотых и шерское звание. Но Зифельду не повезло.

А мальчишке, похоже, везет. Сегодня Пророк без амулета — это увеличивает шансы.

— Жаркое, быстро! — послышался голос одного из приближенных фанатиков.

Следом — топот, пыхтение, лязг плохо закрепленного меча, невнятные голоса из шатра, потом те же голоса ближе…

«Светлая, помоги», — взмолился Фрай. И провалился в темное, полное змеиного шипения и запаха тлена забвение.

Разбудил его смех. Скрипучий и рычащий смех демона из Ургаша. Сон?

Нет, опасность!

Открыв глаза, Фрай рывком сел — все помутилось, поплыло. Сквозь туман боли послышался гул огня, треск рвущейся ткани и вой, пронзительный и мертвый. Совсем близко…

Хилл бие Кройце, Стриж

Страх Пророка пах заманчиво, но еще заманчивей пахла его кровь. Стриж не удержался и лизнул еще раз, сдирая мясо до кости и наслаждаясь острым и сытным вкусом. Пророк забился, завоняло мочой. Стриж полоснул когтями по горлу проповедника и удивленно поймал откатившуюся голову.

«С такими когтями никаких ножей не надо. Удобно»

По краю сознания скользнул образ головы на столе Мастера — дивно смешной образ! Смеясь, Стриж поднял голову за волосы, нашел котомку. Когти мешали и грозили порезать ткань на лоскутья.

«Убрать, — приказал Стриж, взглянув на левую руку. Когти втянулись, голова заняла подобающее место. — Все, дело сделано, можно сматываться».

«Нельзя! Еще, мое! — помешал последовать здравой мысли шепот Ургаша. — Служи мне, Стриж!»

Тут же запах страха и злости, исходящий от сотен фанатиков, усилился, рот наполнился слюной, а в животе заворчало. Захотелось заорать: «мое!», сгрести ближнюю жертву и пить, пить…

Отмахнувшись от слабого писка разума, требующего что-то такое вспомнить, Стриж закинул котомку на плечо, свалил на труп горящую масляную лампу и вместе с мгновенно взметнувшимися языками пламени взмыл над лагерем, прорвав крышу шатра, как паутину. Он торжествующе завыл, высматривая первую жертву. Панические вопли фанатиков слились с далеким собачьим воем, лагерь взметнулся огнями, отчаянной суетой, и вмиг застыл: раззявленные рты, выпученные глаза, раскоряченные руки — и расходящаяся кругами паника.

«Мои, все мои», — довольно проворчал Стриж.

«Охота!» — отозвалось демонское тело.

Принадлежащие ему души загорелись алыми пульсирующими огнями. Десятками, сотнями огней. Стриж спикировал, схватил ближайшего фанатика и поднял в воздух. Тот не успел понять, что происходит, как Стриж снес ему голову одним взмахом когтей, глотнул брызнувшей из обрубка крови, бросил пустое тело и устремился к следующему.

Схватить, выпить, выбросить. Схватить, выпить, выбросить.

Жизни и души падали в Ургаш сквозь глотку Воплощенного — одна за одной. Голос божества: «мое!» заглушал последние мысли и чувства. Все, кроме потребности служить и есть, есть…

— Стой! Именем Светлой!

Стриж словно наткнулся на стену. То, что еще оставалось от Хилла бие Кройце, проснулось в дальнем углу сознания демона и сбило полет. Воплощенный тяжело закувыркался в воздухе и упал на груду теплых обезглавленных тел.

— Стой, шисов дысс, что ты творишь! — мысленно заорал Стриж, обнаружив себя занесшим когтистую лапу над полузаваленным палаткой и трупами генералом Фломом. — Этот не твой! Хватит!

Лапа дернулась и мазнула когтями перед застывшим лицом Флома.

«Мое, съем», — прошипел демон внутри, но уже не так уверенно.

«Хватит. Все. Охота окончена, — твердил сам себе Стриж, с трудом отвоевывая у демона собственное тело. — Брат получил свое. Жертвы кончились».

Несогласный демон на миг вырвался из-под контроля и огляделся в поисках вкусных алых огоньков. Единственный оставшийся быстро удалялся в сторону реки.

«Ловим последнего и спать. Ты хорошо послужил», — тоном Седого Ежа, уговаривающего разъяренного пса отпустить горло случайно выпавшего на арену зрителя, прошептал сам себе Стриж.

Сытый демон послушался. Подпрыгнул и в десяток взмахов крыльями догнал последнего фанатика в белом балахоне. Короткое движение лапы — голова слетела, алый огонек мишени погас.

«Спать!» — довольно рыгнул демон, оставляя Стрижа наедине с самим собой и залитым кровью, разбегающимся в панике лагерем.

«Будь ты проклят», — зажмурившись, шепнул Стриж.

Собственное отражение, которое Стриж увидел в глазах Флома, никуда не делось: ожившая крылатая статуя из ниши у входа в Алью Хисс. Зубы, как у акулы. Четвертьсаженные когти — про которые маленький Хилл столько раз спрашивал Наставника, правда ли, что таких не бывает на самом деле. Даже цвет тот же, антрацитовый с рыбьим блеском.

«Прочь. Прочь отсюда», — повторил себе Стриж, пробежал несколько шагов, едва не запутавшись в чьей-то брошенной одежде, и с трудом взмахнул крыльями.

* * *

В голове было пусто и гулко, словно в колоколе. Тошнило. Демоновы крылья едва слушались, полет получался кривым и ломанным.

«Пьяный демон, ха-ха», — подумал Стриж, кулем валясь на дальний от лагеря берег. Рядом шмякнулась и покатилась котомка.

«Ух-ха!» — отозвался мыслям Стрижа филин с ближнего дерева.

«Ауу!» — подтвердили издалека собаки.

На том берегу продолжались пожар и паника. Там, далеко.

«Все. Пророк мертв, я жив. Все закончилось».

Стриж хотел стереть с лица что-то мокрое, но оно не стиралось, норовило попасть в глаза. Он выругался и взглянул на руки. Черные, блестящие в лунном свете. И запах, въедливый железистый, приторный запах… К горлу подступил ком, внутри булькнуло — Стриж еле успел наклониться, как его вырвало черной жидкостью.

«Кровь? Шис, нет!» — подумал он, зажмуриваясь. Перед глазами мелькали раззявленные рты, вытаращенные глаза, оторванные руки — и кровь, кровь… Сколько их было, белых балахонов? Тридцать, сорок? Или сто?

«Всссе мои… всссе…»

Его снова вырвало остатками черного. И еще раз — всухую.

Он встал. Как был, в рубахе и штанах, вошел в воду. Сел на дно, стянул рубаху. Начал полоскать…

Стриж сидел в реке, пока зубы не начали выбивать марш, а сам он не почувствовал себя выполосканным до скрипучей белизны. Только тогда он вылез, натянул мокрую рубаху, повесил на плечо котомку и пошел к деревне: там должен быть мост и дорога обратно, в Суард.

Глава 5

Король умер…

Ристана

436 г. 8 день Жнеца. Роель Суардис.

«…не оставим возлюбленного брата в беде…

…спешим на помощь с тремя полками драгун и Его Светлостью Трондхелем, шером разума и жизни второй категории, и Её Светлостью Зульдани, шером разума третьей категории…

…подойдем к Луазу не позднее 14 дня Жнеца…

…настоятельно просим больше не рисковать военными силами Валанты без должной магической поддержки…»

Ристана швырнула письмо четвертого кронпринца на пол и сжала кулаки. Но насмешливые строчки продолжали плясать перед глазами — за три дня, прошедших с тех пор, как проклятое письмо убило отца, Ристана выучила его наизусть.

— Что уставилась? — зашипела она портрету мачехи. — Это все ты виновата, Хиссово отродье!

Схватив нож для вскрытия писем, Ристана подбежала к портрету последней королевы и всадила острие в нарисованную грудь. Рванула вниз, и наискось, и еще… только когда холст перестал протестующе трещать и повис лохмотьями, обнажив дубовые шпалеры, она вздохнула и отступила. Писаный маслом Император скептически смотрел с другой стены отцовского кабинета… нет, теперь — её кабинета. Её, законной наследницы, лишенной трона, но не лишенной власти.

— И твой сын не получит Валанты, — усмехнулась Ристана прямо в жесткие бирюзовые глаза Элиаса Второго Кристиса. — Это моя земля. Мой дом.

Стук в дверь заставил Ристану вздрогнуть, выронить нож — на миг показалось, что с него капает кровь, но это был всего лишь отблеск заката. Она сорвала со стены погубленный портрет и спрятала за ближний комод.

— Что? — громко спросила она, придав лицу подобающе скорбное выражение.

— Его Темность Рональд шер Бастерхази просит аудиенции у Вашего Высочества, — приоткрыв дверь, дрожащим голосом произнес королевский секретарь.

— Его Темность? Ах, Его Темность! — Ярость снова поднялась, грозя выплеснуться обвинением в государственной измене и приказом о казни.

— Приветствую Ваше Высочество.

Демонический красавец официально поклонился, сияя свежим морским загаром и наглыми угольными глазами. Алая траурная повязка на рукаве черного камзола и алый подбой старомодного короткого плаща казались насмешкой: утром, на похоронах короля, место придворного мага занимал Эрке Ахшеддин. Дождавшись, пока секретарь закроет дверь с той стороны, маг продолжил низким интимным шепотом:

— Не велите казнить, моя прекрасная королева, велите слово молвить.

Ристана молча шагнула к Бастерхази и отвесила хлесткую пощечину… то есть хотела отвесить: он перехватил руку, ухмыльнулся и притянул к себе.

— Ах, какая страсть, — мурлыкнул Бастерхази и прикусил мизинец пойманной руки. — Ты так скучала, моя драгоценная? Всего месяц, а какой эффект!

— Прекратите паясничать. — Ристана вывернулась и отступила на шаг, успокаивая предательски участившееся дыхание. — Из-за вас… Какого шиса вы удрали?! Вы ведь знали о Пророке! Знали раньше, чем пришло донесение, или нет, вы удрали, получив первое — уничтожили его, и удрали!

— Дорогая, я восхищен вашей проницательностью, — кивнул темный, обходя ее и направляясь к резному шкафу рядом с письменным столом. — Кардалонского или тельдийского? — спросил, открыв дверцу и достав два широких бокала. — Пожалуй, вам Кардалонского.

Ристана поперхнулась от его наглости, хотела высказать все, что думает о предателе…

— Нам есть за что выпить, не так ли, Ваше Высочество регент Валанты? — опередил ее Рональд. — Поздравляю, моя дорогая, теперь королевство — ваше.

Маг отвесил изысканный поклон и вручил Ристане полный бокал, но не убрал руку — чтобы будущая регентша не выплеснула коньяк ему в лицо, как собиралась.

— Из-за вас умер отец, — справившись с детским порывом, холодно сказала Ристана. — Из-за вас погиб генерал Флом. Из-за вас…

— Вы получили шанс вернуть себе королевство, — так же холодно прервал ее Рональд. — И не говорите мне, что вас волнуют несколько десятков сдохших мужиков. Зато вам так идет алый!

— Отец не должен был умирать так быстро, — попыталась сопротивляться Ристана.

— Разумеется. Он должен был дождаться совершеннолетия Кейрана и собственными руками вручить ему корону, а вам — приказ оставить столицу.

— Он бы никогда…

— Хватит. — Повелительное мановение руки темного полностью отбило у Ристаны охоту спорить. — Изображать любящую дочь будете перед толпой на коронации вашего брата. А пока…

— А пока вам придется очень, очень быстро подавить к шису это мятеж.

— Полно, дорогая, какой мятеж? — удивился Рональд. — Чернь немного побузила и успокоилась. Жатва на носу, до мятежа ли мужикам! — Маг, наконец, обратил внимание на полные бокалы, поднял свой, глянул на просвет и прищелкнул языком. — Какой цвет! Его Величество превосходно разбирался в благородных напитках. Мягкой ему травы.

Рональд на миг склонил голову, отдавая дань мертвому королю, и отхлебнул сразу треть. Ристана последовала примеру и задержала дыхание, пока горячая волна бежала по горлу и вниз, до кончиков пальцев на ногах.

— Итак, нам осталось написать письмо дорогому Лерме шер Кристису, да не оставят его чесотка и лихорадка отныне и до скончания света. Садитесь и пишите, Ваше Высочество. — Рональд кивнул на письменный прибор с королевским единорогом-чернильницей и принялся диктовать, прерываясь на коньяк. — Возлюбленный брат наш… так, политесы вы сами, сами… собственно, суть: благодарны, сил нет, но страшно сожалеем, что побеспокоили. Слухи о мятеже оказались преувеличенными. Проповедник, называющий себя пророком, исчез при загадочных обстоятельствах, зачинщиков мятежа, называющих себя Чистыми братьями, одумавшиеся подданные короны казнили собственноручно.

На последних словах Рональда колени у Ристаны подломились, и она упала на стул. Исчез? Казнили?! О нет, она не сомневалась в его словах. Лишь не могла понять, как же так — ужас последних недель исчез сам, растворился.

— Дорогая, что с вами? — спросил Бастерхази, опускаясь рядом на одно колено и поднося её безвольно повисшую руку к губам. — Не надо так волноваться, моя сладкая. Неужели вы могли подумать, что я позволю кому-то вас обидеть? Разве хоть когда-нибудь я подводил вас, моя маленькая…

Шепот Рональда успокаивал, согревал, а его поцелуи рождали глубоко внутри сладостную дрожь. Ристана сама потянулась к нему, запустила пальцы в черный шелк волос, провела ладонью по гладко выбритой щеке, открыла губы навстречу…

— А где портрет? — резкий, холодный вопрос выдернул её из влажной неги.

— Какой еще портрет? — Ристана не могла понять, о чем это он.

— Зефриды.

Темный вскочил на ноги и оглядывал кабинет, раздувая тонкие ноздри. Ристана невольно любовалась статью породистого мужчины: благородный профиль, широкие плечи, смуглая мускулистая грудь в вырезе белоснежной сорочки, поджарый живот, сильные ноги.

— Где, дорогая моя?

Длинные твердые пальцы взяли ее за подбородок, потянули, заставляя встать. Завораживающие черные глаза с алыми отблесками заглянули прямо в душу.

— А, портрет, — улыбнулась Ристана и облизнулась. — Выкинула. Я повешу тут портрет моей матери.

По губам Рональда скользнула кривая ухмылка, взгляд устремился на комод, за который Ристана сунула раму с лохмотьями.

— Умница, моя королева, — шепнул Рональд и впился в её рот.

Шуалейда

436 г. 8 день Жнеца. Роель Суардис.

Лица, лица… старые и молодые, мужские и женские — сотни предков смотрели на Шу слепыми деревянными глазами. Сотни стволов — дубов, кленов, груш, буков…

Она провела ладонью по стволу яблони, обрисовала пальцем скулы, брови, так похожие на её собственные. Ветер зашептал что-то утешительное в кроне, осыпал розоватыми лепестками: для этой яблони всегда будет поздняя весна. Рядом зашелестел голыми ветвями с едва проклюнувшимися почками клен. Крохотное младенческое лицо его словно сморщилось, готовое заплакать. Погладив старшего брата по коре, Шуалейда, наконец, взглянула на отца. Узловатый граб, только сегодня выросший в Лощине Памяти, ответил ей ласковым шорохом желтых листьев и улыбнулся морщинистым коричневым лицом.

На мягкой траве под сплетенными ветвями граба и яблони сидел черноволосый, с резкими чертами породистого лица и скорбной сладкой между бровей юноша в алом. Он задумчиво перебирал листья, словно собираясь рисовать генеалогическую рощу Суардисов. Выразительные серые глаза его были сухими, как и пять часов назад, когда эльф с длинными белыми косами вышел из глубины Леса Фей и приветствовал шеров, принесших завернутого в алые шелка мертвого короля. За спиной эльфа порождением волшебного сна застыл тонконогий жеребенок той же лунной масти. Единственный рог на длинной благородной морде переливался опалом, глаза отсвечивали лиственной зеленью: гербовой единорог Суардисов пришел проводить старого короля и встретить нового.

— Пойдем домой, Кейран, — позвала брата Шуалейда. — Тебе надо принять послов.

Юный король молча встал и пошел прочь из Лощины Памяти, прижимая к груди опаловый рог. Шуалейда последний раз коснулась укоризненно качающего ветвями граба, прошептала: «он справится, отец, поверь», — и пошла вслед за братом.

— Кей, — окликнула его десяток шагов спустя. — Кей?

Брат остановился, глянул пустыми глазами. Шу вздрогнула: в этой пустоте летели на снежных крыльях демоны вины и отчаяния.

— Ты не виноват, Кей. — Она взяла его за руку, слегка сжала. — Просто время пришло…

Слова звучали глухо и фальшиво. Время… Кто так распорядился? Кто сказал, что время — ради власти жертвовать жизнями и топтать судьбы? Что время — умирать самым лучшим, чтобы не мешать стервятникам? Боги отвернулись, позволили людям играть людьми, позволили забыть, что власть не цель, не награда, а ответственность.

— Не бойся. Я справлюсь, Шу, — одними губами улыбнулся Кей. — Мы не отдадим Валанту. Отец не для того… — он осекся и обернулся, Шу вместе с ним.

Позади качали ветвями клены и эвкалипты. Обыкновенные клены и эвкалипты с зелеными листьями и гладкими стволами. Лощина Памяти закрылась — до конца месяца Журавлей, до равноденствия.

* * *

До парадного подъезда дошли в молчании. Так же, в молчании, поднялись на второй этаж, к королевскому кабинету. По дороге Кейран лишь едва кивал в ответ на поклоны придворных: Ваше Величество, скорбим… Ваше Величество, плачем…

На половине пути, в холле перед галереей Масок, перед Кейраном склонился поседевший, пожелтевший от горя и вины секретарь: именно он, беззаветно преданный шер Блум, принес Мардуку то злополучное письмо, не решившись нарушить волю кронпринца.

— Ваше Величество, позвольте…

— Слушаем. — Кейран скользнул по нему холодным взглядом.

— Шер Бастерхази вернулся два часа назад. Он получил из Хурриги известия…

Шуалейда вздрогнула. Вернулся, шакал! Вовремя, ничего не скажешь!

— …мятежники разбежались, город полон полусумасшедших людей и сумасшедших слухов, — продолжал шер Блум.

— Что за слухи? — не выдержала Шу.

Спрашивать, откуда секретарь узнал о письме, не было необходимости: она легко читала его страх перед Бастерхази, смешанный со сжигающей виной и желанием хоть как-то загладить. Пусть даже за подслушанный разговор темный превратит его в такое же умертвие, как Эйты — все равно после смерти любимого сюзерена жизнь не имеет смысла.

— По слухам, предводителя и Чистых забрал демон из Ургаша. — Секретарь осенил лоб малым окружьем. — Прошу простить, но больше ничего темный шер не говорил.

— Благодарю вас, шер Блум, — кивнул Кейран. — Вы принесли поистине радостное известие, столь драгоценное в этот скорбный час.

Шер кланялся, пряча слезы: от милостивых слов юного короля его вина и боль лишь росли и крепли.

— Проводите нас, шер Блум, — приказала Шуалейда, чтобы старик, упаси Светлая, не разрыдался прямо посреди холла, и махнула рукой, веля ему идти вперед.

* * *

— Извольте, Ваше Величество, Ваше Высочество, — поклонился шер Блум, пропуская их в распахнутые гвардейцами высокие двери.

Королевский кабинет казался пустым, темным и холодным, несмотря на жаркий предзакатный час. Единственным ярким пятном алело траурное платье Ристаны. И, разумеется, никаких послов — только груда свитков невесомой рисовой бумаги, перевитых разноцветными шелковыми шнурами: дипломатическая почта.

— Ваше Величество, — пропела старшая принцесса, вставая из-за отцовского стола. — Какая честь! Вы соизволили вспомнить о делах!

Ристана присела в реверансе.

Шуалейда попыталась прочитать её, но снова наткнулась на непроницаемую защиту изготовления Бастерхази. Поморщилась: от сестры несло ненавистью и тьмой, словно она только что ложилась под придворного мага.

— О, вы уже позаботились наплести послам околесицы, дорогая наша сестра, — парировал Кей. — Может, вы уже готовы принять и корону?

— Увы, от этой тяжкой обязанности я вас не избавлю, — скорбно покачала головой Ристана. — Придется вам явиться на коронацию лично. Надеюсь, хоть на площадь Близнецов Ваше Величество не опоздает.

— К счастью, время и место коронации не зависит от Вашего Высочества. Так что есть надежда, что Его Величество узнает о ней не через полчаса после начала, — пропела Шуалейда так же сладко, как сестра.

— На вашем месте я не была бы так уверена в том, что вам стоит туда являться, — усмехнулась Ристана. — Вдруг Пророк не сумасшедший мятежник, а истинный глас богов? Хотя… народу нужны зрелища, а что может быть лучше испепеления самозванца Радугой.

— Мечтайте, дорогая, мечтайте, — отозвался Кей.

— Где портрет? — Шу, наконец, поняла, почему кабинет казался пустым. — Где портрет нашей матери?

— Здесь не место шлюхам, — улыбнулась Ристана. — Как и шлюхиным отродьям. Готовьтесь в дорогу, милые детки.

— Вы правы, дорогая. Вам тут не место, — фыркнула Шу, оглядывая шкафы и комоды в поисках портрета.

Ристана перехватила ее взгляд и усмехнулась, отмахиваясь от несуществующего запаха:

— Тальге пованивает. — Она шагнула к ближнему комоду, вытащила из-за него раму с лохмотьями и швырнула на пол перед Кеем. — Забирайте с собой на свалку. Это все, что вы здесь получите.

Кейран побелел, шагнул к ней, поднимая руку…

«Стой!» — наплевав на опасность обвинения в нападении на королевскую особу, Шу остановила руку брата, не позволяя ударить Ристану, и выдернула из его ауры горячие нити гнева. Кей задышал ровнее, а она подняла воздушной нитью портрет, вернула ему первозданный вид и повесила на место. Для верности Шу слила раму, холст, обшивку стен и камень основы в одно целое, а сверху прикрыла пленкой зеркальной защиты.

— Надеюсь, дорогая, вы повторите попытку. Возьмите только нож острее и бейте сильнее, — предложила Шу.

Но Ристана сделала вид, что не слышит. Она вернулась за стол и принялась разворачивать свиток, не обращая внимания на брата с сестрой.

— Сообщить нам об окончании мятежа и возвращении Бастерхази Ваше Высочество не считает нужным, — констатировал Кейран. — Похоже, вы решили, что два года это очень долгий срок.

— Вы еще здесь, Ваше Величество? — подняла брови Ристана. — Ступайте, отдыхайте и ни о чем не волнуйтесь. Вашей помощи в делах мне не требуется. Да, и собирайтесь в дорогу. Свежий воздух Сойки пойдет вам на пользу.

— Ваше Высочество забывается. — Голос Кея был все так же ровен, но под маской спокойствия снова закипала ярость. — Мы не собираемся покидать Роель Суардис.

— Это Ваше Величество забывает, что на регенте лежит обязанность блюсти жизнь и здоровье короля. Роель Суардис слишком опасен для вас. Сойка же зарекомендовала себя как полезное для здоровья, совершенно безопасное место. Сразу после коронации вы отправляетесь туда.

— Что ж, раз вы настаиваете… Я не намерена нарушать волю отца и оставлять Его Величество, следовательно, мне тоже придется поехать в Сойку. Вот только Башню Заката я никак не могу взять с собой. — Шу сделала скорбное лицо, при этом понизив температуру в кабинете и сгустив тени по углам. — Увы, я недостаточно опытна, чтобы надежно закрыть Линзу, а если её тронет шер Бастерхази…

Ристана хотела было что-то сказать, но ей помешал грохот захлопнувшегося окна.

— Не хотелось бы, чтобы Роель Суардис постигла участь мыса Сойки, ныне острова Глухого Маяка, — голосом ветра в скалах продолжила Шу и позволила стихиям проглянуть сквозь тонкую оболочку человечности. — Конечно, маловероятно, что последствия неконтролируемой флуктуации вероятностей примут именно такую форму. Чрезвычайно интересно с научной точки зрения, как именно изменятся обитатели дворца под влиянием трех стихий. В Ночном Городе первыми исказились шеры.

Ристана и Кей следили за ней, не смея вздохнуть. Брат — с восхищением, сестра — со страхом. В ее расширенных глазах Шу видела свое отражение: существо без пола и возраста, сплошь из сине-лиловых теней и льдистых углов.

— Не забудьте предупредить Конвент, что именно по вашему повелению Башня Заката останется без присмотра, — добавила Шу звоном сосулек. — А нам пора собираться. Морской воздух дивно полезен для здоровья, а мне следует поскорее сформулировать тему для диссертата на грамоту первой категории. Когда еще выдастся случай понаблюдать за возмущенным Источником с безопасного расстояния.

Взметнув юбками вихрь призрачного снега, Шу развернулась и направилась к дверям. Брат — за ней. Он не понимал ее игры, но доверял безоговорочно. Как всегда.

— Постойте, Ваше Величество, — отмерла Ристана.

Шу и Кей не остановились и не обернулись: до дверей кабинета оставалось еще с полдюжины шагов.

«Держись, Кей, — твердила про себя Шу. — Король должен уметь блефовать!»

— Если по вашей вине что-то случится с Роель Суардисом… — ломким голосом начала Ристана.

— Только по вашей. — Шу резко обернулась. — Я вас предупредила о возможных последствиях, видит Свет!

Она очертила в воздухе круг: несколько мгновений он светился белизной Сестры, подтверждая, что ритуальная формула принята.

Кей остановился за шаг до порога, обернулся.

— Мы поедем в Сойку, но только после того, как Ваше Высочество будет утверждено в должности регента и подпишет официальный указ, — с истинно королевской невозмутимостью сказал он. — А до тех пор не трудитесь беспокоиться.

Он развернулся, двери перед ним распахнулись, настроенные на мысленный приказ короля. Шу последовала за братом, сдерживая облегченный вздох: Кею удалось показать себя настоящим Суардисом. Пусть и с некоторой помощью.

Ристана

Едва дверь за проклятой девчонкой закрылась, Ристана упала на стул и выругалась. Колени до сих пор дрожали, холод продирал до костей, а затея Рональда казалась далеко не такой удачной, как час тому назад. Девчонке удалось нагнать страху — и Ристана готова была растерзать её за это.

Дверь между кабинетом и библиотекой отворилась, на пороге показался Рональд в одной рубахе, без камзола. Ристана покосилась на него с подозрением: за фасадом страстного любовника мерещилось такое же чудовище, чуждое всему человеческому.

— Ах, дорогая, — искренне засмеялся он. — Неужели вы приняли всерьез весь этот детский балаган? Иллюзии, всего лишь иллюзии. Совершенно безобидные, надо сказать. — Он с сожалением покачал головой. — Но вы прекрасно сыграли, радость моя. Теперь они из чистого упрямства не покинут столицу.

— В следующий раз избавьте меня от подобного удовольствия. — Ристана зябко передернула плечами. — Разбирайтесь с ней сами. Чтобы я еще связалась…

На миг почудилось, что темный слишком пристально смотрит на вернувшийся портрет Зефриды. Пристально, со странной нежностью и тоской. Нет, не может быть, чтобы те слухи были правдой! Да и прошло уже двенадцать лет — даже если Рональд и питал когда чувства к шлюхе Тальге, они давно превратились в прах и пепел.

— Не беспокойтесь о девчонке, моя королева. — Маг улыбнулся горячо и обещающе. — Нам никто не помешает. Обсудим государственные дела…

Рональд шагнул к ней.

Глава 6

Да здравствует король!

Хилл бие Кройце, Стриж

436 г. 15 день Жнеца. Суард.

Седельная сумка билась о бок коня в такт стуку подков по плитам Имперского тракта. К десяти часам утра солнце пекло немилосердно, заставляя взгляд шарить по сторонам дороги в поисках тени, а лучше холодного ручья. Но вблизи столицы деревни перемежались полями, а оливы на обочинах не давали прохлады.

«Шисова жара! — в десятый раз за утро вздохнул Стриж. — Шисов заказ… скорее бы добраться до Мастера, отдать трофей и завалиться с Орисом к Устрице До!»

Стриж даже про себя не называл завернутый в три слоя промасленного пергамента, источающий миазмы тлена, ужаса и ненависти предмет настоящим именем: головой Пророка. Забыть, подчистую забыть последний месяц, и никогда больше не вспоминать проклятого проповедника — единственное, чего желал Стриж всю неделю, что ехал домой.

Из-за поворота впереди послышались грохот колес и голоса. Сквозь пыльную листву замелькали пустые телеги селян, возвращающихся с утреннего базара. Стриж чуть придержал коня, прислушиваясь к разговорам.

— …клятая баба! Может, больше и не доведется на коронацию-то глянуть, дай Светлая здоровья молодому королю! — донеслось вместе с недовольным ржанием и скрипом.

Помянув Хиссово семя, Стриж ударил каблуками по бокам лошади.

Всю дорогу он следовал за слухами и ловил слухи из столицы.

«Король умер!» — протяжный клич глашатая и траурные алые штандарты по сторонам городских ворот встретили его на подходе к Хурриге.

«Пророка вместе с Чистым братством демоны утащили прямиком в Ургаш!» — делились страхом и радостью опомнившиеся селяне, что возвращались по домам: армия бунтовщиков истаяла в ту же ночь.

«…была румяна и бела веселая вдова…» — Стриж засвистел пошлую песенку, отгоняя воспоминания. Нет уж, хватит! Дома ждет гитара, дома ждет брат. Маэстро наверняка примется ворчать и делать вид, что страшно зол на месячное отсутствие ученика в лавке, а потом принесет бутыль зеленого стекла.

«Да, по случаю. Вчера маркиза Флатт подарила. Не держать же её на кухне? Выдохнется, — ухмыльнется в усы старый кот, разливая лорнейское по бокалам. — Смотри мне, чтоб завтра с утра в лавку! У юных дам, пока тебя не было, расстроились все виолы, у гобоев поломались грифы, а у мандолин потрескались клапаны. — Посмеется, выпьет глоток, покачает головой и потребует показать руки. — Не играл, ноты забыл. Хорошо хоть Шеру с собой не потащил. Вот продам её, все равно не играешь! Что толку тебя учить?»

Вечный спор о том, зачем такому лодырю лучшая в Империи гитара, плавно перетечет в ночные похождения под окнами очередной возлюбленной Клайвера. Будут исполнять серенады: Стриж на Черной Шере, маэстро на скрипке, соседи возлюбленной на сковородках и ночных горшках. Потом маэстро отдаст инструмент верному оруженосцу с наказом донести домой в целости и сохранности, а сам полезет на балкон к прелестнице. И не забудет подмигнуть, мол, вот ради чего стоит жить.

Под приятные мысли Стриж доехал почти до Драконьих ворот. Перед ними собралась огромная толпа: среди нарядных простолюдинов мелькали и наемники, и верховые шеры, и даже одна запоздалая карета с баронскими гербами на дверцах.

«Шис! — выругался Стриж, глядя на две дюжины стражников, тщательно досматривающих всех входящих и въезжающих в город. — И будет мне пятьсот империалов и шерское звание посмертно. А не пошли бы вы!»

Отъехав за ближние деревья, он спешился, снял сумку с трофеем и хлопнул лошадку по крупу. А сам подождал, пока коняга затрусила на лужок под стеной, и шагнул в Тень.

* * *

Померанцы и абрикосы на улице Серебряного Ландыша поникли от жары. На террасе кофейни кушали пирожные жены ювелиров. Матроны, наряженные по случаю праздника в шелка и мантильи бресконского кружева, привычно сетовали на отсутствие дождей и обсуждали достоинства женихов для дочерей. Проходящему мимо Стрижу все четыре матроны улыбнулись: приемный сын весьма состоятельного бие Кройце и единственный ученик владельца лавки музыкальных инструментов числился по реестру женихов чуть пониже наследника серебряных дел мастера и чуть повыше лейтенанта гвардии.

— Светлого дня, достопочтенные, — поклонившись, поздоровался Стриж с матронами и выглянувшим в дверь хозяином кофейни.

— Светлого дня, — вразнобой отозвались те.

— Давненько вас не видно. Отлучались по делам батюшки? — будто невзначай осведомилась боевитая мамаша трех дочек на выданье. — Далеко ли?

— Всего лишь в Найриссу, достопочтенная Исидора, — с невинным видом соврал Стриж. — Последние дни такая жара, не находите?

— О да, жарко… — Матрона вспомнила про веер и принялась им обмахиваться. — А отчего вы не верхом?

— Почтовой каретой много удобнее, бие Исидора. К тому же под охраной имперских магов много безопаснее, — занудным тоном прирожденного банкира ответил Стриж, будто ненароком прижав локтем сумку. — Прошу прощения, батюшка не велел задерживаться.

Еще раз поклонившись тетушкам, словно благородным шерам, Стриж важно прошествовал прочь. Его распирал смех: как же хорошо дома! Вот и надутые клуши показались такими родными и милыми, что расцеловал бы. А лучше дочек… вот хоть младшенькую бие Исидоры.

— Хилл! Мальчик мой!

Стриж поднял взгляд: на пороге сияла улыбкой статная женщина с уложенными короной темными косами.

— Матушка! — губы сами собой раздвинулись в улыбке, ноги сорвались на бег. — Мама Фаина, здравствуй!

Он обнял Фаину, поднял и закружил.

— Ну перестань, — смеялась она. — Что ты делаешь? Поставь меня!

— Хилл, шисов дысс, явился! — на голоса выскочил из дому Орис. — Идем скорее!

Соседки в кофейне, глядя на идиллическую картину, умильно кивали: статус младшего Кройце в реестре женихов подскочил минимум на три пункта. Как же, он так любит матушку, что носит на руках. Не иначе, и тещу будет.

* * *

— Наставник ждет, — важно и немножко испуганно заявил восьмилетний Хомяк, старший из троих новых учеников Мастера, едва Стриж зашел в дом.

В глазах мальчишки читалось отчаянное любопытство, но он не посмел выспрашивать: за первый год обучения малышня крепко усваивала, что язык нужно держать за зубами и не лезть в дела старших.

Стриж кивнул, и, скинув пыльную обувь, прямиком отправился на второй этаж. По дороге он только кинул взгляд в открытое окно на задний двор, где послышался незнакомый голос. И правда, еще один мальчишка, совсем мелкий, лет пяти, старательно разучивал Крыло Ласточки.

— Расслабь плечо, Ушастик! — скомандовал Орис, выходя на площадку. — И давай заново.

— Еще раз, мастер Шорох?.. — вякнул малыш и тут же испугано поправился: — Простите…

— Два раза, — каменным голосом велел Орис. — Начал.

Стриж пожал плечами: хватает же у брата терпения возиться с мелюзгой.

Через час Стриж с Орисом лезли на крышу узкого трехэтажного дома близ площади Близнецов. Оттуда открывался отличный вид: помост, затянутый синим полотном, с двойным алтарем Равновесия и троном, дорожки белого и черного песка от дверей храмов, синий ковер к помосту, между рядов публики.

— Шис, сюда бы кусок этого ковра, — прошипел Орис, снимая широкий пояс и заматывая им ладони. Кинул взгляд на окрестные крыши, до единой заполненные любопытными мальчишками. — Тебе охота лезть на эту сковородку?

— Охота. Не спускаться же в толпу, — пробуя пальцем нагретую медь, ответил Стриж. — Вон, коту нормально.

Одноухий серый зверь, восседающий на гребне крыши у каминной трубы, повел в их сторону желтым глазом и встопорщил усы, но с места не сдвинулся.

— Брысь, зараза, — шикнул на кота Орис и полез наверх.

Стриж немного задержался, разглядывая запруженную народом площадь: вдоль прохода послы и сиятельные вельможи на удобных стульях, за ними титулованная знать, шеры, главы гильдий, цехов и чиновники — на длинных лавках, а потом уже разномастная толпа просто так, на своих двоих.

— Гляди, а контрабандист-то наш Феллиго снова строит из себя достопочтенного. И берет петушиный нацепил, и цепь с бляхой навесил — фу-ты, ну-ты, глава цеха докеров! — усмехнулся Стриж. — Вот только Мастера там не хватает, аккурат рядом с бургомистром… а кстати, почему это его не пригласили? Обида, смертельная обида!

Насмешки Стрижа прервал сердитый мяв: кот желал смотреть на коронацию и не желал уступать место.

— Наглая тварь, — засмеялся Орис. — Брысь!

Кот зашипел, вздыбил хвост и вспрыгнул на трубу. Оттуда победно глянул на Ориса, уселся, задрав заднюю лапу, и принялся вылизываться.

— Что, мастер Шорох, сделали тебя? — осведомился Стриж, забираясь наверх. — Все граждане Империи имеют суверенное и неотъемлемое право смотреть на короля, правда, котик? Вон, всех воришек с мошенниками и то сегодня помиловали и выпустили из Гнилого Мешка. Завтра снова поймают — а сегодня гуляй, ловкач.

Кот в ответ задрал лапу еще выше.

— Подвинься, братишка.

Стриж подстелил куртку, устроился рядом с братом и снова устремил взгляд на площадь. Его внимание привлекла группа гвардейцев в черных мундирах, с гербовыми кугуарами на плащах. Они окружали рослого широкоплечего мужчину, надменно застывшего в высоком кресле справа от помоста. Знакомый каждому гражданину Империи резкий чеканный профиль словно замерз под полуденным солнцем.

— Ох, ни дысса себе… — подумал вслух Стриж и толкнул брата. — Кто это?

— Четвертый кронпринц Лерма, — проследив взгляд Стрижа, ответил Орис.

— Тот, что хотел жениться на нашей принцессе?

— Он самый. Говорят, Дукрист до сих пор в Хмирне с посольством.

— Шис. Ну и рожа! Слава Светлой, Конвент признал Её Высочество не годной ему в жены. Упаси нас от такого короля!

Орис удивленно покосился на брата.

— Да ладно тебе. Принц как принц. Конечно, не Суардис, но, может…

— Ой-ой, какие мы лояльные имперские подданные! — передразнил его Стриж. — А мне до звезды, сколько у него светлых предков. Гнилой человечек, хоть сто раз принц.

— Ой-ой, какие мы проницательные! Прям сама Шельма!

Братья на несколько мгновений замолчали. Орис раздраженно — брат так и не рассказал ничего о последнем задании. Стриж — тоскливо: царственный гость Суарда чем-то неуловимо-мерзким напомнил незажившие приключения.

Он тошнотных воспоминаний его отвлек звук трубы с улицы Второго Пакта. За горбатым мостиком показались первые лейб-гвардейцы. В любой другой день одни только рослые красавцы в ярко-синих мундирах и коротких плащах с белыми единорогами вызвали бы восторг толпы, но сегодня парад был всего лишь прелюдией к истинному действу.

Действо не заставило себя ждать. За гвардейцами показалась процессия: Кейран шер Суардис в сопровождении двух дюжин очень важных и полудюжины невероятно важных лиц. У мостика юный король спешился, скинул роскошный плащ на руки лейтенанту Флому и ступил на синий ковер обнаженным.

Наметанный взгляд Стрижа сразу оценил уверенность и непринужденность будущего короля, словно он не вышел перед толпой подданных голым, а шествовал по собственному дворцу в полном парадном облачении. Оценил он и широкие плечи, правильную осанку, тугие мышцы и легкую походку бойца. Второй взгляд выхватил из свиты человека с такой же походкой: молодого капитана лейб-гвардии, окруженного молочно-голубым сиянием магии. Того самого, со смазанными чертами, что еще в день приезда наследника показался похожим на Мастера.

«А ничего себе у нашего короля учитель!» — хмыкнул Стриж, прикидывая, каковы его шансы против боевого мага.

Ровно в тот миг, когда Кейран ступил на мост, колокола на Алью Райна зазвонили, предвещая полдень. Под приветственные и восторженные крики толпы он пошел к помосту, за ним последовала свита.

Стриж во все глаза смотрел на младшую принцессу, вспоминая первый и единственный раз, когда видел ее. Сиренево-голубая аура сумрачной на сей раз не накрывала всех куполом, а окутывала одну только Шуалейду тревожным мерцанием. Следом за ней шел придворный маг Бастерхази: казалось, ало-фиолетовый спрут темной магии шевелит щупальцами, пытаясь дотянуться сквозь Стрижа до самого Ургаша.

— Бадыр`ца, — выругался под нос Стриж, съеживаясь представляя себя одноухим серым котом.

Вовремя. Темный повернул голову и посмотрел прямо на него, одновременно обернулась и сумрачная.

— Кот, я лишь кот на трубе. Обыкновенный, неинтересный дворовый кот.

На миг показалось, что он снова на холмах близ Хурриги, в толпе мятежников, под взглядом Пророка. Вот-вот снова прорежутся крылья, и Хисс наденет тело и душу своего раба, как перчатку… Не хочу!

— Эй, ты чего? — обеспокоенный голос брата вырвал его из наваждения.

— Жарко. Шисова крыша! — выдавил из себя хрип. — Какого дысса мы сюда полезли? Как на ладони.

Он глянул вниз и облегченно выдохнул: все внимание магов было устремлено на короля Кейрана и братьев-настоятелей, белого и черного. Церемония уже началась. Си-алью Кирлах и си-алью Халрик напевно читали Катрены Радуги, король, стоя на алтаре Равновесия, повторял — голосом звонким и летящим. Составленный из белого опала Райны и антрацита Хисса алтарь уже светился, переливаясь весенним разноцветьем. Ауры всех собравшихся между храмами шеров — даже почти утерявших дар — на глазах становились ярче, вытягивались, сливались…

Народ притих, забыв дышать. На глазах людей творилась божественная магия: ослепительно яркие цвета выстроились семью дугами от шпиля до шпиля, осветили лица пятнами кармина, шафрана, изумруда, киновари и фиалки. Над площадью Близнецов вставала Изначальная Радуга.

— Даруют благословение! — С последними словами настоятелей радуга засияла так ярко, что из глаз Стрижа брызнули слезы, взлетела и завертелась, теряя цвет, превращаясь во второе солнце.

— Слава Светлой! Слава Двуединым! — взорвалась толпа через миг, когда новое солнце, упав на Кейрана, впиталось в него и померкло, оставив лишь мягкое жемчужное свечение вокруг нового короля. — Да здравствует Кейран Суардис!

Из ларца, поднесенного придворным магом, братья-настоятели достали корону Суардисов с цельным сапфировым единорогом, поднесли к алтарю. Кейран встал на колени, чтобы священники могли в четыре руки водрузить корону ему на голову.

— Да здравствует король Кейран Суардис! — два голоса слились в один, и тут же единым вздохом отозвалась толпа: — Да здравствует король!

Король поднялся, позволил всем присутствующим несколько мгновений себя рассмотреть: все титулованные шеры в конце церемонии должны будут подтвердить в Суардском томе Хроник, что Близнецы приняли и благословили монарха, и что на монархе во время коронации не было ни посторонних рун, ни амулетов, только собственный дар. Затем король кивнул. Главы родов, еще первым из Суардисов назначенных Хранителями Королевского Облачения, один за другим стали подниматься на помост и одевать сюзерена. Первым поднялся герцог Чилент, королевский советник, с прозрачной от древности нательной рубашкой. За ним герцог Адан с чулками, герцог Флатт с подштанниками, граф Свандер с колетом…

Стриж с неослабевающим любопытством разглядывал антикварные одежды: шутка ли, расшитый опалами и алмазами камзол с привязными рукавами хранился в сокровищнице вот этого старика-графа целых шестьсот семьдесят лет, с коронации Варкуда Кровавого кулака! И все эти древние кюлоты и брыжи сиятельные шеры одевали на короля с таким торжественным видом, словно не рассыпающиеся от старости тряпки, а венец Красного Дракона. Каждого, кто подносил очередную замшелую древность, Его Величество благодарил с упоминанием всех титулов и протягивал руку для поцелуя.

Последним в длинном ряду Хранителей Облачения был Оруженосец покойного Мардука, герцог Дарниш. Он единственный облачился на церемонию в алый траурный плащ. Дарниш с поклоном передал перевязь и фамильный меч Суардисов младшему Флому, Оруженосцу нового монарха. Завершив облачение, Флом подал королю руку и помог сойти с алтаря.

— Смотри, — Стриж толкнул брата, указывая на шествующего к помосту с королевским знаком-оберегом в руках Лерму шер Кристиса. — И скажи мне, что он желает нашему королю добра.

Орис только фыркнул, мол, что взять с этих шеров — как всегда грызлись из-за власти, так и всегда и будут.

— Шис его нюхай, — пробормотал Стриж. — Готов поставить сотню империалов на то, что Его Высочество не оставит Валанту в покое.

— Тебе-то что, — удивленно обернулся Орис.

Стриж взглянул на брата, помолчал несколько мгновений…

— Я тебе завтра расскажу, ладно? И не пора ли нам выпить за нашего монарха!

— Пора, — согласился брат, снимая с пояса оловянную флягу.

— Теплое… — разочарованно протянул Стриж, отпив глоток и протягивая фляжку брату.

— Гадость, — подтвердил Орис, отдавая вино обратно.

Так, передавая друг другу фляжку и обмениваясь впечатлениями, братья досмотрели церемонию принятия присяги и вместе со всеми проорали «да здравствует король!». А после отъезда королевского кортежа спустились с крыши и весь вечер веселились, пили, танцевали и смотрели фейерверки, как и положено добрым подданным мирной империи.

Глава 7

Тем временем в далекой Хмирне

Дайм шер Дукрист

436 г. 18 день Жнеца. Хмирна, Тан-До.

«Возлюбленный старший брат наш Ци Вей, позвольте выразить всемерную признательность от имени царствующего дома Кристис за дивные подарки. Увы, даже столь роскошные и редкостные дары не смогут скрасить разлуку с вами, но послужат напоминанием о вашем благоволении. Не откажите в милости принять скромный ответный дар, забавную зверушку, обитающую в Седых Песках Ирсиды…»

Укусив кончик пера, имперский посол вздохнул: если бы он мог бросить все эти дипломатические игры и нестись, лететь в Валанту! Помочь Шу, оградить, сберечь. Проклятый мятеж, как же некстати!

«Шу справится сама», — убеждал себя Дайм, верил себе и не желал думать, какими глазами она посмотрит на него — потом, если… нет, когда! справится без него.

«…и да не зайдет никогда Солнце над благословенной страной Красных Драконов.

За сим остаюсь вернейшим и преданнейшим слугой Вашим,

Посол Его Всемогущества Элиаса Второго Кристиса,

Дайм шер Дукрист».

Дайм отложил перо и потянулся за сургучом, но рука его замерла на полпути. Только сейчас он понял — ни Дракон, ни глава Конвента так и не сказали всего. А он, самонадеянный мальчишка, даже и не подумал, что царю Хмирны не так интересны разговоры с послом, как нужно зачем-то задержать его подальше от Империи. Проклятые игры! Зачем? И что все же происходит в Валанте? Дракон не просто так расспрашивал о ритуале коронации… Наверняка в Валанте новый король — и, судя по спокойствию Парьена, это не Лерма Кристис.

Аккуратно свернув готовое письмо, Дайм протянул руку за новым листом бумаги и глянул на обернувшую левое запястье водяную гадюку, прикидывающуюся серебряным браслетом с глазами-рубинами: подарок Ци Вея. Раз уж Дракон так добр, что дарит послу целый караван подарков, расщедрится и на лицензию внешней связи. Подумаешь, разок обойти «древний и мудрый» закон, разрешающий общение за пределами Хмирны лишь шерам категории прим или зеро — и то лишь потому, что даже Дракону не под силу за ними уследить.

«За сохранность хмирской культуры, столь отличной от любой другой, приходится платить серьезными ограничениями в связях с внешним миром, — поучал Парьен три месяца назад, отправляя Дайма добывать для Империи политические и торговые договоры с Двенадцатым Драконом. — Тебе, как и всему посольству, придется неукоснительно следовать всем законам и обычаям Подсолнечной. К счастью, на шеров-зеро запрет не распространяется. К тому же ты мой ученик, а по хмирской традиции связь ученика с учителем священна. Так что я буду постоянно держать канал открытым, и ты сможешь меня вызвать в любое время. Но никого более! Никаких штучек и ухищрений, Дайм. Маловат еще крутить Дракону усы».

Крутить Дракону усы — зачем? Можно попросить прямо, пусть даже придется выказать неуважение к традициям. Дайм обмакнул перо в чернильницу и только вывел первую букву приветствия, как в дверь постучали.

— Послание Его Всемудрости, да сияет вечно солнце над благословенной землей Красных Драконов, к Вашей Светлости, — послышался голос алера Вандаарена, первого помощника посла и по совместительству глаз и ушей принца Лермы.

— Да сияет, — ответил Дайм укороченной ритуальной фразой, пытаясь угадать, что еще приготовил Ци Вей.

Вандаарен торжественно внес свиток рисовой бумаги на расписном подносе и с церемонным поклоном подал Дайму. Он встал навстречу, коснулся ладонью сначала лба, затем сердца и обеими руками взял свиток.

— И все же это была ссылка, а не важное поручение, — встретившись взглядом с прозрачно-голубыми глазами северянина, тихо и ровно сказал Дайм. — Сочувствую.

Поднос в руках Вандаарена едва заметно дрогнул, но лицо осталось безучастным, а пелена ментальной защиты стала еще плотнее.

— Возможно, вам было бы разумно задержаться в Хмирне, — продолжил Дайм так же тихо. — После неудачи с мятежом Его Высочеству потребуются виноватые, а граф Крильбин вряд ли жаждет вернуть вам место первого доверенного лица Его Высочества. Кстати, жалованье в Серой страже не так велико, как милости Его Высочества, зато намного более постоянно.

Алер Вандаарен вместо ответа лишь поджал и без того тонкие губы, еще раз поклонился по хмирскому церемониалу и покинул кабинет Дайма. Только когда за помощником закрылась дверь, Дайм криво усмехнулся: зря северный змей думал, что кронпринц достаточно умен, чтобы не променять его на интригана и льстеца Крильбина. Покидать на три месяца столь неуравновешенного и самовлюбленного патрона — непростительная ошибка.

* * *

«…твоя мудрость и уважение к обычаям моей страны согрели мое сердце, — гласил свиток. — Позволь преподнести тебе последний скромный дар: дозволение на связь с РоельСуардисом. Но очень прошу тебя, брат мой, сохранить сие в тайне ото всех, кроме лица, с коим тебе доведется беседовать…»

Дочитав витиеватые заверения в искреннем расположении, Дайм шепнул:

— Благодарю, возлюбленный брат мой, — в полной уверенности, что Дракон услышит, несмотря на защиту посольского кабинета.

Не откладывая на потом, он устремился к настенному зеркалу. Начертил мягким концом пера руну личного вызова, удерживая перед внутренним взором образ Шуалейды. Но зеркало молчало, словно обыкновенная стекляшка. Еле удерживая готовое сорваться с языка проклятье, Дайм с силой вонзил перо в ладонь, и, обмакнув его в кровь, начертал руну еще раз, усилив её заклинанием стабильности.

— Шу! — позвал он, сосредоточенно пробиваясь сквозь неподатливый эфир. — Ответь же, Шуалейда!

На миг показалось, что с той стороны зеркала что-то откликнулось. Дайм усилил давление, приложил окровавленную ладонь — и эфир с громким треском поддался.

— Что угодно Вашей Светлости? — послышался скрипящий, прыгающий от баса до комариного писка голос, зеркало мутно засветилось, обрисовывая человеческий силуэт.

Дайм вздрогнул — Шуалейда не могла ответить ему так! Что-то случилось. В подтверждение опасений зеркало прояснилось, явив сердитого и взъерошенного шера Бастерхази в халате.

— Так ради чего Ваша Светлость изволили поднять меня с постели в два часа ночи? — продолжил Бастерхази ядовито-светским тоном. — Надеюсь, дело не в войне с Хмирной?

— Нашей Светлости угодно знать, почему вместо Её Высочества Шуалейды отвечает Ваша Темность, — сжав пораненную руку в кулак, как можно ровнее спросил Дайм.

— Потому что Ваша Светлость изволили разбудить меня, а не Её Высочество, — зевнув, ответил Бастерхази. — Вашей Светлости угодно что-то еще, или я могу идти спать?

— Угодно, — процедил Дайм. — Где Её Высочество, почему не отвечает на вызов?

— Понятия не имею, почему Её Высочество не отвечает. Её Высочество не изволит передо мной отчитываться.

— Извольте ответить, где сейчас находится Её Высочество Шуалейда.

— Как и положено благовоспитанной девице, Её Высочество изволит почивать в собственных апартаментах. Только не спрашивайте меня, с кем. — Бастерхази поднял руку. — Я вашей ученице не нянька.

— Хорошо. А теперь извольте рассказать, когда и от чего умер король Мардук.

— Неделю назад с Его Величеством Мардуком случился удар. — Бастерхази усмехнулся и добавил: — Никаких магических воздействий, светлый шер Затран провел все необходимые исследования. Кстати, меня вообще не было на тот момент в Суарде, дела, знаете ли. — Бастерхази с притворным сожалением развел руками. — Пятого дня коронован Его Величество Кейран, церемония прошла в присутствии шеров Валанты, Его Высочества Лермы шер Кристиса и Её Высочества Шуалейды. О браке с Шуалейдой Его Высочество не говорил и немедленно после коронации покинул Суард. Надеюсь, это все, что вы хотели узнать.

— Благодарю, коллега. Не смею больше задерживать ваш отход ко сну.

Дайм подождал, пока зеркало погаснет, разжал руку и лизнул ладонь, заживляя ранку. Странная формулировка дозволения стала понятна: Дракон предполагал, что связаться с Шуалейдой не удастся. Интересно, знает ли он, почему?

Взгляд Дайма упал на смятое перо в руке. Попросить объяснений? Бесполезно. Ци Вей попрощался, а ждать еще одной аудиенции можно месяцами — хмирский царь и так нарушил сто и одну традицию, приняв имперского посла всего лишь через две недели после прибытия в Тан-До.

«Ци Вей желает, чтобы послом прибыл именно ты. Великая честь для тебя и прекрасная возможность для Империи. Драконы не часто проявляют интерес к чему-то за пределами Хмирны. За тысячу лет, прошедшую с Великой Войны, Драконы лишь два раза вмешались в дела на континенте: когда останавливали Багряные Пески, поглощающие Ирсиду после восстания Школы Одноглазой Рыбы, и когда изгоняли степнков Тмерла-Хен с заброшенных островов Марки. А последним званым гостем в Хмирне был сам Ману, до того как стал Одноглазым. Так что, Дайм, что бы ни хотел от тебя Ци Вей, ты едешь и делаешь все, что он скажет».

Отбросив перо, Дайм сжал руками виски. Будь прокляты игры Великих! С Парьена станется услать его в Хмирну, а тем временем выдать Шуалейду замуж — только ради блага самого же Дайма.

От размышлений его отвлекли звуки за дверью: кто-то по-хмирски требовал посла.

— Слушаю вас. — Распахнув дверь, Дайм встретился взглядом со сморщенным старичком и расшитом жемчугами циу и квадратной шапочке с желтыми кистями, Хранителем Придворных Церемоний.

— Всемудрейший Двенадцатый Красный Дракон, да простираются вечно его крылья над Подсолнечной, повелитель Хмирны и Сеньчу с прилегающими равнинами, владетель Круглого моря… — начал Хранитель.

Дайм принял восторженный и смиренный вид, подобающий всякому смертному, удостоенному внимания столь высокой и значимой персоны, как Хранитель Церемоний. Пока исполненный торжественности старичок перечислял сорок два титула Ци Вея, Дайм разглядывал сопровождающих Хранителя слуг. С подарками, разумеется, с подарками! Для Императора, для кронпринцев, для Светлейшего Парьена, для…

— …модель мира, выполненная лучшими мастерами Поднебесной, для возлюбленного брата Всемудрейшего Ци Вея, Его Величества Кейрана Зелимарта Варкуда Суардиса, да продлится благословенное богами правление его вечно…

Узкоглазые носильщики сгрузили квадратный короб, расписанный птицами и цветами, высотой по грудь, а Дайм облегченно вздохнул: слава Светлой, Бастерхази не соврал.

— …говорящий опал для возлюбленной сестры по сути, Её Высочества Шуалейды Язирайи Суардис.

Подарок для Шу был много скромнее в размерах. Нечто, названное говорящим опалом, уместилось в шкатулку длиной с ладонь, непроницаемую для любопытства шера-дуо, в отличие от прочих подарков.

— Его Всемудрость выражает надежду, что возлюбленный брат не сочтет за труд вручить подарки от его имени лично, — с сияющей улыбкой закончил Хранитель Церемоний и подал Дайму вытащенный из широкого рукава свиток.

Дайму ничего не оставалось, как только в подобающе витиеватых выражениях заверить Хранителя Церемоний в том, что он счастлив исполнить волю Дракона, и оставить при себе все, что он думает о необходимости всю дорогу до Фьонадири плестись с караваном. Месяц! Насмешливые боги, еще целый месяц возвращаться в Метрополию, а потом восемь дней на дорогу в Валанту, даже если торопиться изо всех сил.

«Чтоб у тебя хвост завязался таким же мудреным узлом, как твои хитрости, возлюбленный брат Ци Вей!» — подумал Дайм, обмениваясь пятым поклоном с Хранителем Церемоний.

«Не дождешься», — подмигнул со стены парадный портрет Двенадцатого Дракона.

Рональд шер Бастерхази

436 г. 18 день Жнеца. Роель Суардис.

Лишь через несколько минут после того, как зеркало погасло, Рональд вернул себе приличный вид и облегченно выдохнул. Глухой Маяк не подвел! Если бы не привычка всегда и везде держать себя в руках, Рональд бы радостно заорал и пустился в пляс, как мальчишка. Но вместо этого он лишь велел Эйты подать кардалонского пятидесятилетней выдержки.

Вытянувшись в кресле с бокалом коньяка, Рональд еще раз придирчиво проверил систему заклинаний. В подвале башни Рассвета, на антрацитовом алтаре пульсирует выточенный в форме открытой ладони с растопыренными пальцами базальт с острова Глухого Маяка. Шесть вырезанных в антраците линий терцанга тепло мерцают свежей кровью и окрашивают проходящие сквозь вершины силовые нити тускло-алым. А сами нити, на создание которых ушли полтора месяца, проведенные на острове, тянутся к напольному зеркалу, оплетают его и исчезают в исчерченной рунами бронзовой раме, чтобы вновь появиться у подножия башни Заката — невидимыми и неощутимыми ни для кого, кроме создателя и хозяина.

Вынырнув из системы глушения связи, Рональд несколько раз глубоко вздохнул, утер повлажневшие виски и одним глотком допил коньяк. Приятно сознавать, что тебе удалось хоть в чем-то превзойти учителя. Вряд ли даже Паук смог бы так изящно отрезать от внешнего мира обладающего несоразмерной силой Линзы шеру-дуо, пусть даже такую наивную и неумелую, как Шуалейда. Но если каждый раз, когда Дукрист пытается с ней связаться, система будет поглощать столько энергии, никаких рабов не хватит!

Рональд еще раз взглянул сквозь три каменных свода на привязанного к высокому столу рядом с алтарем мертвого каторжника и последнюю каплю крови, зависшую над северной вершиной терцанга, и нехотя поднялся.

— Эйты, — велел он вполголоса. — Давай свежего.

Пока немертвый слуга выводил из кладовки свежего раба, привязывал на место использованного и ланцетом вскрывал ему вену на запястье, чтобы кровь вытекала медленно, Рональд, стоя у алтаря, поглаживал обложку Ссеубеха.

— Давай, дохлый, отрабатывай, — шепнул он, когда раб был готов к ритуалу.

Мертвый некромант, четыре сотни лет назад поселившийся в фолианте — намного более уютное место, чем Ургаш — взлетел над алтарем и раскрылся на последних страницах. Сделанные на острове Глухого Маяка записи едва заметно засветились, и Рональд начал нараспев читать вербальную формулу.

Через несколько минут, оставив ключу порцию энергии на трое суток, Рональд жестом велел Ссеубеху подниматься и сам направился к лестнице. Мертвый некромант недовольно зашелестел страницами и облетел вокруг истекающего кровью и страхом раба.

— Не наглей, — не оборачиваясь, сказал Рональд.

Ссеубех снова прошелестел что-то нецензурное о жадных мальчишках, но тронуть хоть каплю крови, предназначенной Хиссу, не посмел.

Вернувшись в кабинет, Рональд вытащил из отворота камзола булавку, уколол палец и поманил фолиант. Тот подлетел и поднырнул под руку открытой титульной страницей с гравюрой, изображающей геральдического грифона и обвившего его двуглавого змея. Одна из голов змея мигнула зеленым глазом и, не дожидаясь, пока драгоценная капля упадет, метнулась вверх. Рональд сморщился от обжегшего руку мороза и отпихнул фолиант, выпрашивающий добавки.

«Наглеет с каждым днем, — думал Рональд, массируя сведенную судорогой руку. — Растопка!»

Но как ни хотелось скормить дохляка пламени Хисса, пока Рональд не мог себе этого позволить. Ссеубех, заставший расцвет Школы Ману Одноглазого, помнил слишком много интересного. Мало того, оживая от роскошной кормежки кровью и силой темного шера, он из обложки вон лез, чтобы оказаться нужным и полезным. Именно благодаря Ссеубеху Рональд добился таких успехов в овладении дальней связью, пусть это было и не совсем то, ради чего он ездил на остров Глухого Маяка.

* * *

Бесплодную серую скалу, окруженную рифами и водоворотами, рыбаки обходят стороной: дурное, темное место. За две сотни лет до войны со Школой Одноглазой Рыбы здесь заканчивался мыс Крыло Сойки, полумесяцем охватывающий Найрисский залив. Маяк исправно указывал путь кораблям, а при маяке жил смотритель с семьей. Так бы и продолжалось по сей день, если бы жена смотрителя не загуляла с проезжим шером, а боги одарили ублюдка не только Источником, но и разумом.

В один далеко не прекрасный день мыс исчез, и в огненный пролом устремились океанские воды. Поморцы до сих пор рассказывают легенду о глупце, из-за которого море смыло семь городов и выплюнуло дымный остров посреди Акульей Пасти.

Валанту тогда спасла выстроенная гномами в знак вечной дружбы с династией Суардисов крепость Сойки: рассчитанный на пламя Драконов магический щит справился со взбесившейся стихией, отведя энергию в корни гор. Правда, щит обрел новые, непонятные и непредсказуемые свойства — рунмастера клана, строившего крепость, лишь походили вокруг, послушали, что-то измерили и высказали пожелание непременно пригласить их, если кто-нибудь вздумает атаковать Сойку. Исследование останков, видите ли, может многое дать современной науке.

* * *

На Глухой Маяк Рональда привел не только подброшенная принцем Лермой информация. Надо сказать, правдивая — кронпринц щедро расплатился за данный Рональдом шанс, другое дело, что не сумел его использовать. Но что взять с бездарного.

Полтора года назад в руки Рональда попал дневник Андераса, прозванного Бессердечным. Ни подсказки, где искать Глаз Ургаша, ни описания трансформы Ману в свитках не было. Зато дневник полнился сопливыми излияниями: кто бы мог подумать, что самый жестокий из учеников Ману Одноглазого окажется урожденным светлым, влюбленным в учителя! А еще там было упоминание о поездке Ману на Глухой Маяк, так и не открывший своих тайн.

Еще одним толчком стал позорный проигрыш Дукристу. Лучший враг опять поимел то, что должно было принадлежать Рональду: сумрачная девчонка стала его ученицей и любовницей, мало того, Дукрист заставил Шуалейду поделиться силой Линзы. Той самой Линзы, что десять лет пряталась под самым носом! О предательнице Зефриде, отвергшей его любовь, Рональд предпочитал не вспоминать. Правильно говорил учитель: любовь — слабость, непозволительная истинному шеру.

Но, пожалуй, если бы не вмешался Ссеубех, скала бы так и хранила свои тайны. Без бабкиного наследства он вряд ли бы добрался до подвалов маяка, провалившихся чуть не в самый Ургаш.

Когда-нибудь, когда призрак Паука перестанет являться к нему в снах с обещанием сейчас же изготовить из ученика-предателя полезное и верное умертвие, Рональд собирался написать мемуары. Немалое место в тех мемуарах займет история полувекового ученичества у Паука: история лжи, предательства и вечного страха, когда последний из Бастерхази вынужден был притворяться дубиной, лизать пятки темному параноику и сутками прятаться в закутке около кухонной печи, пока Тхемши злился после очередного заседания Конвента или каких-то своих неудачных темных дел. Оттуда, из раскаленного гроба — шаг в длину, полшага в ширину — он наблюдал, как его соученики один за другим пополняли коллекцию немертвых слуг. Спасти юных магов могли бы связи родителей — но темные шеры в Империи давно утратили влияние, а кто еще оставался на плаву, держали своих наследников подальше от Паучьих лап. Ложь, лесть и глупый вид тоже помогали выжить — но не всегда и не всем. Наверное, родовая удача хранила Рональда: в приступе злобы Паук достал бы ученика хоть из Ургаша, но другие прятались хуже.

Десять тысяч раз Рональд проклял бабку, отдавшую его в рабство «старому другу» и в завещании велевшую во что бы то ни стало вернуть себе «Аспекты химеристики», главное сокровище рода Бастерхази. Рональд наплевал бы на ее завещание, если бы эти «Аспекты» не были бы так нужны Пауку. Если бы Паук не проводил с книгой дни напролет, год за годом, пытаясь что-то такое в ней вычитать. Если бы однажды, на сорок втором году обучения, Паука не вырвали из постели и не отвели к Императору под стражей, так что он не успел как следует запереть лабораторию. Если бы Рональду не хватило наглости в эту лабораторию влезть. Если бы Ссеубех не заговорил с ним тогда и не предложил помочь сбежать от учителя. Если бы Рональд не насобачился подделывать старинные фолианты — Паук не гнушался красть книги из библиотеки Конвента и подменять копиями, вечная благодарность ему за науку. Если бы не освободилось так вовремя место придворного мага Валанты. Если бы Пауку не встряло поспорить с Парьеном и вытребовать эту должность для темного, во имя Равновесия, справедливости и паучьей вредности, а заодно паучьего любопытства к обстоятельствам смерти предыдущего придворного мага. Если бы Паук хоть на миг заподозрил, что «дубина» Рональд вовсе не такая дубина и вполне может выпутаться из императивов повиновения, и что у него вполне хватит ума не высовываться из Валанты, где обожаемый учитель не может снова наложить на него лапу — Конвент позаботился о неприкосновенности своих представителей. Если бы… Если бы! Но Рональду везло, как должно везти истинному шеру, желающему лишь одного, данного всем шерам от рождения: свободы! Сначала — от Паука, а затем — от Ургаша.

Правда, Паук пока лишь догадывался, что Рональд роет носом землю не ради паучьего блага. Признаваться в «измене» учителю Рональд не собирался, его не убудет раз в полгода облизать паучью задницу и выслушать, какой он придурок, что до сих пор не принес Пауку на блюдечке ни Линзы, ни Глаза Ургаша, ни хотя бы сумрачной девчонки. А про Ссеубеха Паук не догадался до сих пор: дохлый некромант полвека притворялся обыкновенной книгой, не меняя ни буквы, ни пятнышка на страницах, позволяя жечь себя кислотой и огнем, травить зельями и топить в воде, даже пожертвовал собственную кожу — обложку — чтобы подделка пахла как прежде.

Стойкость некроманта вызывала в Рональде искреннее уважение. Полвека сопротивляться Пауку, не имея возможности даже спрятаться — вот настоящий подвиг, нечета какому-то там объединению Империи.

* * *

«Если у нас получится с Линзой, сделаешь мне хорошее молодое тело. Что, не умеешь? Научишься».

Рассказывать до приезда на место, как можно активировать чужую, мертвую уже шесть веков Линзу, Ссеубех отказался. Настаивать Рональд не стал. Уж если дохляк пять десятков лет казал шисовы хвосты самому Пауку, надеяться выпытать из него то, что он не хочет говорить, смешно. И хорошо, что не рассказал. Знай он заранее, что предложит полоумный некромант, ни за что бы не поехал. И не полез бы в разлом, и не искупался бы в первородном Огне, не нашел бы Руку Глупца, и не открыл несколько весьма своеобразных и многообещающих методик — все же бабка не зря завещала вернуть кровное имущество, подло вымороченое Пауком.

Испытание еще одной из новых методик, он решил провести прямо сейчас. Методика обещала сохранить за ним безопасное место придворного мага еще лет на двадцать. Ни Дукрист, ни Шуалейда не заподозрили подвоха со связью. Значит, не заметят и нарушения Первого Закона Империи: принцип работы со стихиями тот же. Рискованно пытаться обойти королевский оберег, Канцелярию с Конвентом и сводить с ума коронованного короля? Еще бы. Но не более рискованно, чем полсотни лет изображать из себя самого тупого и верного из всех паучат.

— Приступим, патрон? — прошелестел Ссеубех, раскрываясь на середине. — Классический сглаз, выполненный настоящим профессионалом, может обнаружить только профессионал более высокого уровня. Снять — тем более. А я, скажу без ложной скромности, из ныне живущих — лучший. А из ныне немертвых и подавно, хе-хе.

Рональд поморщился. Иногда Ссеубех слишком походил на Тхемши. Один народец — цуаньцы. Мелкие, скользкие узкоглазые проходимцы.

— Читайте, патрон, — перешел на деловой тон некромант. — Вашего участия все равно никто не докажет. Мы, не совсем живые, перебиваем запах любой ищейке.

— Заткнись и не мешай.

Ссеубех послушно замер. Если бы у него были губы, наверняка они бы сейчас подхалимски улыбались. Но и так он умудрялся страницами выказывать униженное почтение к сильному. Гнусность, но правильная гнусность. Не позволяет забыть о том, что никому нельзя доверять, даже собственному имуществу.

— Морок и подлость, слабость и муть, глупость с тоскою окрасят твой путь, куда б ты не шел, не летел и не плыл, себя ты, Суардис, сегодня забыл, — прочитал Рональд кривые детские стишки.

Видимый эфир не колыхнулся, ни одна сторожевая нить, оплетающая спящего короля, не дрогнула. Только Рука Глупца на алтаре Хисса запульсировала чуть быстрее, померещился запах старой мертвечины, а луна, сквозь ветви эвкалипта заглянувшая в окно, подмигнула: правильным путем идешь, сын ночи.

— Тьфу ты, проклятая кровь! — выругался Рональд, стряхивая наваждение. — Ну и дрянь.

Он подозрительно посмотрел на некроманта, размышляя, а не мог тот провернуть финт с проклятием с ним?

— Не мог, — с явным сожалением прошелестел тот. — Если б мог…

Ссеубех захлопнулся и со свистом вылетел прочь из кабинета.

«Все равно не верю. Где подвох? — Рональд подошел к окну и посмотрел на почти полную луну. — Ведь все просчитано. У меня полтора месяца. Дукристу добираться из Хмирны до Фьонадири дней сорок, не меньше, а там еще неделя до Суарда. За месяц мальчишка Кейран превратится в полоумную тряпку, сумрачная ничего не сможет сделать. Парьен им тоже не поможет. Если только настоятель Халрик вмешается… но Двуединым нет дела до таких мелочей. Так что способно мне помешать?»

Луна не отвечала, лишь скептически подмигивала, словно круглый желтый глаз, обрамленный острыми треугольниками черных листьев. На миг показалось, что луна покраснела, а листья выстроились вокруг правильной шестиконечной звездой.

«Мой», — усмехнулся Глаз Ургаша и снова пожелтел.

«Пора спать. Тоже еще, ночной злодей», — пробормотал Рональд и, захлопнув окно, пошел наверх.

Глава 8

Светская жизнь сумрачной колдуньи

Шуалейда

436 год, 15 день Журавлей (спустя месяц после смерти короля). Роель Суардис.

«Алое, бирюзовое. Бирюзовое или алое?.. Ширхаб задери этот бал, этого посла и эту регентшу!»

Стоя посреди спальни, Шуалейда смотрела на принесенные фрейлинами платья, но видела издевательскую улыбку Ристаны и пронизывающие Роель Суардис черно-ало-лиловые щупальца.

Настроение было совсем не бальное. Скоро месяц, как в королевских покоях поселилась тоска: мутная, словно морок, въедливая и всепроникающая. Со смертью отца умерло все — свет, радость и надежда. С каждым днем становилось хуже. Даже когда хоронили отца, Кей держался, как подобает королю. А последнее время она не узнавала брата, как не узнала бы в гнилом пне зеленый клен. Кей вел себя, словно избалованный ребенок, то отчаянно тосковал, то устраивал шумные кутежи. По дворцу расползались слухи, мол, король повредился рассудком от горя, а может, заразился от сестры — столько лет рядом с полоумной сумрачной колдуньей ни для кого не пройдут даром.

Если бы Шу не проверила двадцать раз Кейрана, слуг, стены, одежду, деревья и фонтаны в королевском парке на следы темной магии, она бы сказала: короля прокляли. Кто-то — не сложно догадаться, кто именно — нарушил Первый Закон Империи, запрещающий любое, кроме целительского, магическое воздействие на коронованную особу под страхом лишения дара и вечного изгнания. Но… ни единой ниточки, ни единого следа. Только тоска и навязчивый запах мертвечины — словно во дворце завелся вурдалак.

«Какие вурдалаки, Ваше Высочество? — посмеялся Бастерхази неделю назад, застав Шуалейду осматривающей заброшенный еще до основания Империи пыточный подвал. — Вы странно реагируете на смерть. Пора бы и привыкнуть. Кстати, вас не очень беспокоит расщепление личности? Сумрак, знаете ли, весьма коварен. Если вам потребуется сизая плесень для успокоительной настойки, рекомендую брать её именно здесь…»

Последующую лекцию об условиях произрастания особо ценных видов махровой плесени и лечебных свойствах подвальных мокриц Шуалейда пропустила мимо ушей, занятая скрупулезным изучением ауры Бастерхази. Увы, совершенно бесполезным — никакой связи с запахом мертвечины, ни единой ниточки к Кею она не нашла.

«Ну, убедились? — снова рассмеялся Бастерхази. — Если желаете, приходите в башню Рассвета. Можете осмотреть все, включая мою постель. Уверен, найдете много интересного, Ваше Высочество».

«Очень любезно со стороны Вашей Темности. Но я, пожалуй, не буду злоупотреблять вашей добротой».

Еле сдерживая желание высказать все, что думает о предложении и самом Рональде простыми солдатскими словами, Шу присела в реверансе и сбежала. Разговор с Бастерхази отбил всякое желание обращаться за помощью к главе Конвента: что она могла сказать Парьену? Что подозревает Бастерхази, но кроме брата, не похожего на самого себя, ничего предъявить не может? Смешно, когда шера-дуо жалуется на сглаз и порчу, как селянка, у которой корова гнилой воды напилась. Или хуже того, Парьен убедится, что она безумна — Конвент и так держит ее под наблюдением, не отсылает в монастырь только потому, что Дайм поручился за нее. Вот если бы Дайм был рядом… если бы он хоть вышел на связь… хоть бы письмо прислал! С ним можно посоветоваться, он не станет смеяться над глупыми девчачьими страхами.

До боли сжав кулаки, Шу заставила себя вылезти из болота сожалений и взглянула на платья внимательнее. Оба — изысканные, роскошные, сшитые лучшей портнихой.

«Ненавижу! Веселиться в первый же день по окончании глубокого траура!»

Шу остановила взгляд на алом платье. Губы её скривились в усмешке: пусть Ристана объясняется с послом насчет траура младшей сестры!

— Вашему Высочеству так идет алый, — вклинился нежный, почти детский голосок.

Вздрогнув, Шу глянула на пышную, как пуховая подушка, с наивными коровьими глазами фрейлину. Младшая дочь графа Свандера появилась во дворце на следующий же день после того, как Ристана облачилась в регентскую перевязь, а любимая фрейлина Шуалейды получила приказ Совета покинуть столицу. Когда Шу наотрез отказалась пускать на порог дочь предателя Свандера, регентша пригрозила, что остальные фрейлины немедленно последуют за маркизой Кардалонской. Увы, по закону Ристана имела полное право распоряжаться свитой брата и сестры и всей их жизнью — до совершеннолетия Шуалейде оставалось больше полугода, а Кею — целых два. Счастье еще, что закон не позволял выдать шеру-дуо замуж против ее воли и без согласия Конвента, а не то бы за Шуалейдой уже явились из Марки или Тмерла-Хен.

— Ваше Высочество еще не выбрали? — послышался от двери сочувственный голос Балусты: в ее руках была открытая шкатулка с подаренным Даймом ожерельем из цуаньской бирюзы, жемчуга и белого золота.

Шуалейда вздохнула — Балуста права, демонстрация королевского характера сегодня ни к чему — и велела:

— Бирюзовое!

Фрейлины кинулись облачать ее, среди них и девица Свандер.

— Прочь, — отмахнулась от нее Шуалейда.

Видеть шеру Свендер не было никаких сил, хотелось напугать ее, чтобы сбежала из дворца и никогда тут не появлялась, а лучше — убить, как ее отец хотел убить Кея.

На миг представилось, как нож вспарывает фарфорово-розовую кожу, кровь заливает пышные оборки… или нет. Лучше ей упасть с лестницы. С верхней ступеньки. Интересно, она будет визжать от страха и боли, когда поломает свои пухлые ножки, а потом нежную шейку? Этот страх и боль должны быть дивными на вкус. Как же хочется попробовать…

Резкая боль в шее заставила Шу вынырнуть из видений: застежка ожерелья защемила кожу.

— Ай! Ты что делаешь?!

Шу обернулась к Балусте, схватившись за холодные камни на груди, встретилась взглядом с гневно горящими лиственными глазами. Мгновение Баль смотрела на нее в упор, затем махнула рукой фрейлинам:

— Ждите внизу.

Притихшие девицы сбежали — только сейчас Шу почувствовала, что они испуганы. И, разумеется, испугала их она.

— Это ты что делаешь? — отступив на шаг, спросила Баль. — Хочешь под опеку Милосердных Сестер с острова Прядильщиц?

— Ничего я не делаю. Ровным счетом ничего. А стоило бы!

Баль покачала головой, взяла Шуалейду за плечо и развернула к зеркалу. Оттуда на Шу глянула черноволосая ведьма: искривленные белые губы, запавшие щеки, резкие тени под бешеными разноцветными глазами. Встреться ей такое на узкой дорожке, бежала бы без оглядки. За плечом первой ведьмы стояла вторая: локоны извиваются огненными змеями, острые клыки делают улыбку похожей на оскал, раскосые рысьи глаза светятся ядовитой зеленью. Истинный эльф, хищный лесной дух, ничуть не похожий на глазурные картинки в детских книжках.

— Ты Суардис. Суардисы не убивают невинных детей, — тихо и очень ровно сказала Баль. — Хочешь мести, убей графа.

— Нет. — Шу дотронулась до своего отражения, стерла тени под глазами, вернула на щеки и губы краску, разгладила отчаянную складку между бровями. Даже пригасила голодный лиловый свет глаз. Но та, в зеркале, все равно осталась бешеной ведьмой. — Я не хочу мести. Я хочу всего лишь покоя и безопасности для нас с братом. Разве это так много?

Баль пожала плечами и улыбнулась: рысь спрятала клыки и вновь была милой домашней кошечкой с глазурных картинок.

Шу улыбнулась в ответ, в точности как положено улыбаться благовоспитанной принцессе с той же картинки, и встряхнулась. Бирюзовое платье растаяло, на миг оставив её в одних чулках и сорочке, на его месте оказалось алое, то самое, сшитое по старинному фасону, дивно изящное траурное платье. Бирюза в ожерелье тоже покраснела, став цветом похожей на свежую кровь.

— Нам пора, — нежно пропела Шу и засмеялась.

* * *

У королевских покоев толпился десяток шерских сынков, щеголяющих медальонами с единорогом и короной. При виде радостных лиц Шуалейда передернулась. Злые боги… этот сброд — рыцари?! Свитой короля регентша распорядилась еще лучше, чем фрейлинами Шуалейды: изгнала всех, кого выбрал отец, и заменила сынками своих союзников. Из друзей Кейрана остался лишь Закерим шер Флом, Оруженосец. Изгнать его Ристана не могла: Двуединые повелели ему защищать и оберегать короля.

Недоросли раскланялись, подметая беретами паркет. Один из них распахнул дверь королевской приемной и объявил:

— Её Высочество Шуалейда к Его Величеству!

Через несколько мгновений показался Кейран. Роскошная сине-золотая парча лишь подчеркивала нездоровый блеск карих глаз и бледность. За королем следовал Закерим Флом — смуглый, крепкий, словно отлитый из бронзы. Его тоска и безнадежность тоже коснулись, но не так сильно, как Кея. Зато новые друзья короля сияли неподдельными улыбками и наперебой забрасывали Кея комплиментами.

«Шуты!» — сжала губы Шу при виде баронета Кукса, возглавляющего компанию. Этого очаровательного проныру, игрока и дуэлянта Кей приблизил недели три назад.

«Надоели унылые рожи. Еще немного, и я начну выть на луну, как неупокоенный! И хватит придумывать ерунду, Шу. Никакой Кукс не шпион Ристаны. Он, между прочим, единственный, кто не боится впасть в немилость у регентши за то, что водит компанию с опальным королем. Ха-ха… — От горького смеха брата у Шу сводило скулы и хотелось кого-нибудь убить. Например, Кукса, быстро наловчившегося водить короля по игорным домам и спаивать: в первую же неделю Кей просадил на новых „друзей“ три сотни империалов и не собирался останавливаться. — Я не могу сидеть дома! Эти портреты… ты видишь, как они смотрят на меня? Ты ничтожество, Кейран, недостойное носить нашу фамилию, вот как они смотрят! Мне плохо тут. Из меня не выйдет короля. Лучше бы мы уехали в Сойку…»

Но одного короля Куксу оказалось мало. Каждый раз, встречая Шуалейду, он набивался в кавалеры — от его жадности и вожделения её мутило и хотелось выпить ядовитую смесь до дна.

— Ваше Высочество, вы восхитительны! Алый так идет к вашим глазам, — и сейчас принялся увиваться вокруг неё Кукс. — Позвольте надеяться на танец, прекрасная Шуалейда!

— Надейтесь, баронет, — бросила Шу, подавая руку Кейрану.

— Её Высочество сегодня непременно будет танцевать, — подмигнул Куксу король и повел сестру к галерее Масок.

— Как скажете, Ваше Величество, — отозвалась Шу.

— Не злись, — тихо попросил Кей. — Ты просто отвыкла от балов. Сколько не танцевала? Полгода?

Пока Кей говорил, Шу привычно набросила на себя и брата полог тишины.

— Четыре месяца и восемь дней, — ответила она, невольно припомнив последний вечер с Даймом.

— Какая точность. Не думаю, что Дукристу приятно будет узнать, что в день его отъезда Бастерхази превратил тебя в мегеру.

— Интересно, а кто превратил тебя в безмозглого тролля? Кукс, девица Свандер…

— Хватит, — сморщился Кей. — У тебя паранойя.

— Паранойя! Конечно, кто бы сомневался. — Шу фыркнула. — Какого ширхаба ты любезничаешь с этой подушкой в оборках? Забыл, как встречал нас Свандер?

— Виола не виновата, что ее отец мерзавец. Ты запугала ее, твои фрейлины ее ненавидят. Нельзя так, Шу!

— Ах, какое благородство! Король жалеет бедную девочку, прямо сентиментальный роман! Давай, Кей, утешь ее, как настоящий мужчина. А потом сделай Свандер королевой. Она ж куда умнее и красивее, чем Таис, а ее семья — истинная опора трона!

— Прекрати. Это плохой повод для шуток.

— Как будет угодно Вашему Величеству.

Шу присела в реверансе и убрала полог: пусть любезничает со своим Куксом, со Свандер, да хоть с Ману Одноглазым! Большой мальчик, сам может сообразить, куда его это заведет.

* * *

Король явился к обеду в честь посла Соединенных Баронств, как и положено, позже всех. У дверей Агатовой столовой уже собралось пять дюжин особо важных гостей: шелка, бархат, бресконские кружева и самоцветы — в глазах рябило от блеска. Гости выстроились в два ряда, оставив широкий проход для короля со свитой.

— Ваше Величество! — раздавалось со всех сторон.

Гости кланялись и приседали в реверансах, соревнуясь в изяществе манер и почтительности, обливая Шуалейду потоком эмоций, совершенно бесполезных и отвратительных на вкус.

— Ваше Величество, Ваше Высочество, — знакомый бас и волна искренней симпатии заставили Шу поднять глаза.

— Урман. — Кейран остановился напротив своего несостоявшегося тестя.

От регентши и советников, ожидающих у самых дверей столовой, пахнуло смесью злости, вины, страха и чего-то еще, разбираться в этой гадости Шу не желала. Где-то в задних рядах гостей послышался шепоток: «Какой дурной тон, явиться без приглашения!»

— Мы всегда рады видеть названного брата нашего возлюбленного отца, мягкой ему травы, — громко, чтобы все слышали, сказал Кейранн и подал герцогу руку для поцелуя. — И желаем, чтобы послезавтра вы отобедали с нами.

— Благодарю за честь, Ваше Величество. — Урман поклонился и отступил в общий ряд.

Шу украдкой вздохнула: ей очень не хватало мудрости и спокойствия Урмана. После того как Совет отказал Кейрану в браке с Таис Дарниш под предлогом отсутствия документов, подтверждающих волю покойного Мардука, и лишил Урмана должности начальника Тихой гвардии и места в Совете, он редко появлялся во дворце. Ристана ясно сказала, что не желает его видеть, велела отослать дочь из столицы, передала подряд на новые верфи графу Свандеру. Тем не менее, Урман не оставил детей своего короля — если бы только Кей поменьше топил тоску в бутылке и побольше думал головой!

Наконец, и советники отдали королю приветствия, очередь дошла до самых важных особ.

— Ваше Величество, — присела в глубоком реверансе Ристана, одетая в подчеркнуто строгое темно-синее платье, на котором ослепительно сияла золотая регентская перевязь. — Счастливы видеть вас в добром здравии.

Рядом с регентшей ожидали послы. Шер Кемальсид, смуглый пожилой ирсидец, полномочный посол соседнего королевства в Валанте вот уже десять лет, и алер Вандермельге, полномочный посол Соединенных Баронств, в честь приезда которого и устраивался прием. Одетый во все белое, словно снега его далекой родины, северянин сиял не только дипломатической улыбкой и золотыми, тщательно завитыми локонами, но и острой лазурью воздушного дара, и вкрадчивым аметистом ментальной защиты.

«Категория терц, неспроста такая честь», — подумала Шу.

— Позвольте приветствовать Ваше Величество от имени Светлейшего Лерда Соединенных Баронств.

Посол станцевал «полный королевский поклон» с тремя отходами и прикладыванием рук к сердцу, одновременно мысленно посылая такое же приветствие Шуалейде, и подал королю верительные грамоты с сорванными печатями: первой их читала Ристана, волею Двуединых и Императора регент Валанты.

— Добро пожаловать в Валанту, Ваша Светлость. — Кейран принял грамоты, отдал их Закериму и сделал приглашающий жест: — Извольте отобедать с нами.

* * *

Парадный обед походил на сотню парадных обедов: двадцать перемен кулинарных шедевров, залитых патокой лести и ядом зависти. Дарниша и ирсидского посла посадили подальше от короля. Хорошо, что этикет не предусматривал возможности убрать с глаз долой младшую принцессу и королевского Оруженосца, а то Шуалейда и Закерим тоже оказались бы за лигу от монарха.

Увы, плачевное состояние короля видела не только Шуалейда. Северный посол то и дело бросал на короля изучающие взгляды. К удивлению, посол оказался за столом по левую руку от Шуалейды, а не рядом с Бастерхази.

— …не думали ли Ваше Высочество посетить Лерда? Даже у нас сумрачные шеры чрезвычайно редки. Возможно, вам было бы интересно поговорить с коллегой, — вполголоса спросил посол.

Слово «коллега» льстило, но и настораживало: шеры-зеро не разбрасываются комплиментами просто так. Наверняка Лерд назначил послом светлого шера категории терц не ради Ристаны — согласно древним традициям, шеров без дара он политическими фигурами не считал.

— Я с радостью приму приглашение, — так же тихо ответила Шу. — Когда Его Величество позволит.

— Мы надеемся на ваш визит в самом скором времени, — улыбнулся посол и вернулся к животрепещущей теме влияния теплого морского течения у берегов баронства Мельге на качество славной на весь мир шерсти.

Шуалейда украдкой вздохнула — сколько она себя помнила, всегда мечтала о путешествиях. Как же хочется побывать в Баронствах, где до сих пор шеры не носят оружия и нет глупой моды на кольчужные дублеты и дуэли на шпагах! А все потому, что не одаренный магией не имеет права называться шером, а об условной категории и передаче шерского звания по наследству бездарные и заикнуться не смеют. В баронствах темные и светлые прекрасно уживаются вместе, а вырождение магии не достигло таких масштабов, как в Империи, Марке и Сашмире — что неудивительно, ведь все несогласные с имперскими законами шерские семьи обосновались по большей части в Баронствах.

Едва подали третью перемену, король поднялся. Тут же разговоры оборвались, гости встали.

— Прошу вас, продолжайте, — милостиво кивнув, велел Кейран. — Мы с радостью продолжим беседу с Вашей Светлостью позже, — добавил он для посла.

Не успел король сделать двух шагов к дверям, Ристана вздохнула и шепнула стоящему рядом советнику Флатту:

— Бедный мальчик. Он совсем раздавлен смертью отца.

* * *

В общем зале было намного веселее. После Ристаны даже смертельно надоевшие разговоры о моде и кошках казались забавными. А компания повес, встретившая короля радостными возгласами — дивно приятными юношами.

Заняв любимую наблюдательную позицию в нише окна — свежий воздух, пелена невидимости — Шу осматривала зал и не находила никого, с кем желала бы перемолвиться хоть словом. Ни Дарниша — он до сих пор беседовал в столовой с ирсидским послом. Ни генерала Флома — он сгинул в мятеже. Ни Дайма…

Задорные звуки эста-ри-касты так живо напомнили их первый танец, что в глазах защипало. Злые боги, почему все против них? То император находит для главы Канцелярии сотню срочных дел, то хмирский Дракон желает лично познакомиться с императорским бастардом. И все это именно тогда, когда Дайм нужен ей, как воздух. Если Ристана женит Кея на Свандеровской дочке…

Перед глазами мелькнуло видение. Завернутый в алые шелка брат лежит на траве в Лощине Памяти. Рядом — безутешная вдова укачивает новорожденного короля. Не менее безутешная регентша клянется достойно править Валантой еще восемнадцать лет. Придворный маг скорбно обещает хранить и беречь юного короля, как хранил и берег его деда и отца.

Но нет, Ристана не решится. Даже если Совет одобрит брак короля, он должен сказать «да» перед алтарем. Кей же не скажет, правда? Если, конечно, его не опоят, или Бастерхази не найдет другого способа его заставить… А еще они могут объявить короля сумасшедшим…

Из болота отчаяния её вытянул тихий голос:

— Ваше Высочество?

Шу окатило волной радости пополам со страхом: сегодня она не ждала добрых вестей.

— Вы тоже желаете подышать свежим воздухом, Урман? — не снимая заклинания, спросила она.

— С удовольствием. Здесь, знаете ли, последнее время на удивление душно.

Вздохнув, Шуалейда перенастроила полог, чтобы он прикрывал обоих.

— Я так предсказуема?

— Отсюда самый лучший обзор. — Урман пожал плечами. — Я вижу, Его Величество прекрасно проводит время.

— Кейран еще не опомнился после смерти отца и исчезновения генерала Флома. Ваши люди так и не нашли тела?

— Люди советника Ги, а не мои. — Урман внимательно посмотрел на Шуалейду, усмехнулся чему-то своему. — Фрай исчез, но это к лучшему. Регентша бы непременно обвинила его в измене.

— Забыв о том, что благодаря Фраю мятежники не разграбили больше ни одного города. Как вы думаете, есть шанс, что он не погиб?

— Генерала не так просто взять. Уж кому это знать, как не Вашему Высочеству.

Шу кивнула: ей самой однажды довелось стать везением генерала Флома и вписать самую впечатляющую страницу в летопись его подвигов.

— Урман, не сердитесь на…

— Он не мог ничего сделать. Я знаю, Ваше Высочество. Увы, он и не пытается.

— Кейран по-прежнему любит Таис… — начала Шу, но Дарниш прервал ее:

— У Его Величества вскоре будет возможность сказать ей это лично. Через четыре дня моя дочь будет в Суарде.

Шу удивленно глянула на герцога: она отвыкла, что кто-то может откровенно идти против воли регентши. Хотя сегодня Урман уже воспользовался правом Оруженосца… быть может, он поможет привести Кея в чувство?

— Надеюсь, вы позволите Таис бывать у меня.

— Я на это рассчитываю, Шу. — Урман оставил официальный тон. — Ей придется нелегко, но с вашей поддержкой она справится. Ристана постаралась, чтобы похождения Кейрана обсуждались на каждом углу. Скоро вся Валанта будет уверена, что после смерти отца молодой король сошел с ума. А Таис еще слишком юна, чтобы понимать — в слухах может не быть и капли правды.

— Увы. — Шу передернула плечами и выдернула из воздуха два бокала с вином. — Выпьем, Урман!

— Здоровье короля, — отозвался Дарниш, принимая один из бокалов.

После беседы с Урманом Шуалейда решилась выйти из укрытия: хороша колдунья, прячется от толпы бездарных шеров! Нацепив отрепетированную перед зеркалом уверенную улыбку, она покинула нишу и направилась через зал к тронному возвышению.

— …кошки такие чуткие…

— …а графиня Свандер и говорит, наша старшая дочь не про вас…

— …длинношерстная порода…

— …сын делает потрясающие успехи. Отличная идея, открыть школу фехтования! Зифельду пошла на пользу женитьба на дочери Ламбрука…

— Должно же было ей повезти хоть раз за двадцать лет, бедной дурнушке.

Имя графа Зифельда, недавнего фаворита Ристаны, заставило Шуалейду прислушаться к беседе шеров, но больше ничего интересного она не услышала, лишь снисходительную злобу к везучей старой деве, отхватившей первого красавца Суарда, да еще по протекции самого придворного мага.

— Ваше Высочество! — присела в реверансе фрейлина, первой заметившая приближение патронессы.

Вслед стали приседать и кланяться остальные дамы и кавалеры. Как и следовало ожидать, «рыцари», назначенные Ристаной, были отодвинуты от трона подальше, а рядом вертелись Кукс, напомаженный поэт и девица Свандер. При взгляде на неё Шу передернуло.

— Ах, оставьте, сишеры. — Шуалейда махнула рукой. — Мне не нужно церемоний больше, чем нашему королю.

— Наша возлюбленная сестра не любит церемоний, — откликнулся Кей, салютуя бокалом. — Здоровье Её Высочества!

Баронет Кукс вручил Шу бокал и обернулся к королю:

— Выпьем это прекрасное лорнейское за прекрасную Шуалейду!

Девица Свандер вздохнула, колыхнув пышным бюстом, и захлопала глазами: о ней не позаботились. Раскрасневшийся король щелкнул пальцами, подзывая лакея, и галантно подал ей бокал.

Шуалейду снова передернуло. От девицы Свандер разило кровью, ужасом и смертью, снова поднялась тошнота, захотелось немедленно ее прогнать, словно чумную крысу.

— Вы так любезны, баронет. — Шу изобразила улыбку, отпила вина и капризным тоном велела льнущей к брату девице: — Принесите мой веер, дорогая. Тот, с перьями.

— Но… — шера Свандер, забыв про вино, переводила трагический взгляд с Шуалейды на короля и обратно.

— Чего вы ждете? Мне жарко.

— Скушайте лучше лимонный шербет, Ваше Высочество, — со страдальческой улыбкой вмешался Кей. — И давайте потанцуем.

Шу еле сдержалась, чтобы не запустить бокалом в брата. Он назло делает все наоборот? Может, он назло Шу скажет да, когда священник спросит его?.. О, проклятье! Надо немедленно убрать отсюда эту Свендер. Даже если все это пустые страхи — без жениха и невесты объявить о свадьбе нельзя.

Тем временем девица Свандер снова заулыбалась и придвинулась к королю еще ближе.

— Вы приглашаете меня, Ваше Величество? — Шуалейда шагнула к брату, протягивая руку, посмотрела на него в упор: хватит дурить, отошли ее, быстрее!

Но Кейрану изменили последние остатки благоразумия. Он обернулся к девице Свандер:

— Позвольте пригласить вас, милая Виола.

У Шуалейды на миг отнялся голос, она застыла, не в силах пошевелиться. Бальный зал вдруг показался внутренностями Кукольных часов, что на башне Магистрата, а Виола Свандер — занесенной ветром чайкой, присевшей на готовую повернуться шестерню…

— Кейран, не надо! — позвала она брата и осеклась.

Слишком поздно, слишком громко. Не меньше десятка пар глаз устремились на нее в ожидании: что учудит полоумная колдунья?

— Следующий танец твой, — примирительно улыбнулся Кей, спускаясь в зал рука об руку с девицей Свандер.

Время для Шуалейды застыло и смешалось. Кричала от боли чайка, застрявшая в часовом механизме, погребальные алые шелка шелестели на ветвях юного тополя с лицом Кейрана, Лощина Памяти манила мягкостью травы, звала уснуть — здесь, рядом с отцом и братьями…

— Шу, да что с тобой, — выдернул ее из видений шепот Закерима. — Очнись!

Она встряхнула головой. Шепчущие деревья отступили, оставив её посреди полного гостей зала, в перекрестье любопытных взглядом. Всего в десятке шагов Кейран кружил в вельсе счастливую Виолу Свандер. На них смотрел через плечо — холодно, совсем не как подобает названному отцу — герцог Дарниш, на миг отвлекшийся от беседы с бургомистром. А в дальнем конце зала уже открывалась дверь…

Животный ужас затопил Шуалейду. Теперь она знала, что должно произойти и что она должны была сделать.

— Зак! Кей, скорее! — громко прошептала она, не обращая внимания на удивленные взгляды гостей.

Закерим вздрогнул, не понимая, чего хочет Шу, но все равно устремился к королю, защитить его от любой опасности. Шу — вместе с ним, скорее к брату, быть может, еще не поздно?! Но шестерня повернулась, сминая птичье крыло — и часовой механизм остановился.

— Её Высочество Ристана, милостью Близнецов регент Валанты! — выкрикнул герольд, распахивая двери.

Музыка оборвалась, пары застыли. Только Шу и Зак в нарушение этикета проталкивались к Кейрану. Но не успели. Ристана быстро и уверенно шла к брату, а гости расступались перед ней, кланялись и приседали. В полушаге за ней следовал Бастерхази, полы его плаща развевались траурными знаменами. Толпа отхлынула в стороны, образовав пустой коридор между Кейраном и регентшей. Закерим и Шуалейда остались перед королем одни, словно защищая его от хищника.

— Ваше Величество! — с половины дороги начала Ристана и сделала раздраженный жест рукой: пойдите прочь.

Закерим посторонился, попытался оттеснить от Кейрана девицу Свандер, но та вцепилась в королевский рукав. А Шуалейда снова замерла: поздно оттаскивать от Кея девицу, можно лишь убить — но Суардисы не убивают детей.

Она как сквозь толщу воды смотрела на приблизившихся к брату Ристану, Бастерхази и советника Свандера. Кейран вмиг протрезвел, осознал, в какую ловушку попал, попытался отцепить от себя девицу Свандер и застыл, не в силах ни пошевелиться, ни сказать слово: Бастерхази что-то сделал с воздухом вокруг короля, не затронув защитные амулеты. Панику брата Шу чувствовала, как свою, и с паникой бессилие, унизительное бессилие короля-марионетки…

Шу перехватила взгляд Дарниша — понимающий и разочарованный, и тут же по нервам ударило торжество советника Свандера.

«Мое предложение все еще в силе, — донесся рокочущий пламенем мысленный голос Бастерхази. — Соглашайся, и твой брат будет жить».

«Нет!» — мысленно закричала Шу, потянулась к Источнику… и наткнулась на стену.

«Глупая, самонадеянная девочка», — в голосе Бастерхази звучало сожаление.

Поняв, что магия недоступна, Шуалейда дернулась к брату: устроить скандал, драку, да что угодно, лишь бы не позволить им объявить помолвку прямо сейчас — а потом на непременно что-нибудь придумает!.. Но не смогла пошевелиться. Невидимые руки держали ее, зажимали рот, притискивали к возбужденному мужскому телу — а внутри росло отчаяние, поднималось бессильными слезами.

«Ты думала, я не сумею обойти запрет Императора? — Дыхание Бастерхази обжигало шею, пальцы сжимали бедро, хотя Шу прекрасно видела его — вот он, стоит в пяти шагах, рядом с регентшей, улыбается, словно добрый дядюшка. — Еще восемнадцать лет регентства Ристаны при следующем короле меня вполне устроят. И ты, сладкая моя, никак не помешаешь одобренной Советом свадьбе. А если вмешаешься, я буду вынужден свидетельствовать перед Конвентом о твоем опасном сумасшествии, а заодно о сумасшествии Кейрана. Мы ведь этого не хотим, сладкая моя?»

— …подтвердим дату на Осеннем балу. Конечно, траур только закончится, но отец желал, чтобы род Суардисов был продолжен как можно скорее… — как сквозь сон доносились слова Ристаны. — У нашего возлюбленного брата слабое здоровье… единогласное одобрение Совета… через неделю… торжества…

«Нет! Вы не смеете! Прекратите! — пытался кричать Кейран, но и его держал темный: гости видели лишь милостивую улыбку на лице короля, даже посол Лерда не почувствовал запрещенной магии. — Шу! Ты где? Что мне делать?!»

«Отпусти!» — рванулась из призрачных рук Шуалейда.

«Или ты будешь моя, или Кейран умрет, — угрожающе шепнул прямо в ухо Бастерхази, сжимая ее сильно, до синяков на ребрах. — Ну?»

«Мой брат не будет твоей куклой», — выдохнула она.

«Как скажете, Ваше Высочество».

Наваждение отпустило, Шуалейда судорожно вдохнула, шагнула к брату… Поздно: советник Свандер уже раскланивался с королем, неся чушь о преданности, семейных узах и всеобщей любви. Раскрасневшаяся девица Свандер плакала от счастья, повиснув на рукаве жениха. Совершенно потерянный Кейран застыл памятником самому себе и уже не пытался скандалить. Гости торопились поздравлять короля с близким семейным счастьем. Прямой, как шпага, Дарниш твердым шагом шел прочь из зала. Бледный до зелени Закерим сжимал кулаки, играл желваками и смотрел на Ристану так, что его можно было сей же час казнить за покушение на особу королевской крови.

Шуалейда тоже была готова убивать, так же, как убивала в Уджирском ущелье, и плевать на Конвент, на монастырь! Вот только если брат останется один, то не протянет и месяца даже без Ристаны и Бастерхази — принц Лерма только и ждет, когда Валанта упадет ему в руки. Проклятье!

«Умница, моя сладкая. Веди себя хорошо, и твой брат поживет еще немного», — пророкотал призрачный Бастерхази и ущипнул ее.

— Дорогая сестра, вы не упадете в обморок от счастья? — пропела Ристана, останавливаясь перед Шуалейдой. — Посмотрите, какая прекрасная пара! Уверена, меньше чем через год милая Виола подарит Валанте наследника. — Ристана кивнула на окруженного толпой Кейрана. — Как жаль, что мы пока не может порадоваться за вас! Но обещаю, вскоре и у Вашего Высочества будет праздник.

— Благодарю за заботу, — непослушными губами ответила Шу. — У нас непременно будет праздник, Ваше Высочество.

Выдержав несколько мгновений насмешливый взгляд сестры, Шуалейда развернулась и помчалась прочь из зала. Разбуженная магия бушевала в ней, требуя немедленного применения. Но сила Источника, способная стереть с лица земли весь Суард, не могла ей помочь. Ничто не могло помочь: она прозевала опасность, не догадалась, для чего Ристана затевает прием — и позволила ей огласить помолвку короля с шерой Свандер перед Советом, двадцатью титулованными шерами и послом иного государства, все как полагается по закону. Она не заперла девицу в своей башне, она даже не смогла устроить скандал или дать брату возможность возразить. Глупая, бездарная девчонка! Не понять очевидного! Что бы сказал отец, если б узнал, что она не уберегла брата? Что бы сказал Фрай? После сегодняшнего она не сможет смотреть в глаза Дайму, она подвела всех…

— Стой! Шу, опомнись! — Сильные руки схватили ее, сжали и встряхнули. — Прекрати сейчас же. Ты не виновата. Слышишь? Хватит.

Шуалейда судорожно вздохнула и уткнулась в плечо Балусты. Она была дома, в своей башне, бежать дальше было некуда.

— Они убьют Кея. Это я виновата.

— Нет, не убьют. И ты не могла предвидеть все. Успокойся, Шу, пожалуйста. — Балуста гладила ее по волосам, прижимала к себе, словно маленькую. — Мы что-нибудь придумаем. Непременно.

— Но что? Кей не может сам выбрать невесту, он несовершеннолетний. Отказаться от свадьбы? Его все равно приведут к алтарю, хоть силой. Если он сегодня не смог сказать нет, сможет ли сказать священнику? И Бастерхази… — Шу вздрогнула, вновь ощутив зажимающую ей рот призрачную руку. — Я не справлюсь с ним. Я вообще не понимаю, что и как он делает, Баль! Он заставил Кея молчать, он скрутил меня, как цыпленка, я пискнуть не могла!

— В конце концов, мы всегда можем убить эту дуру Свандер. — Отпустив Шуалейду, Балуста отошла на шаг и усмехнулась.

— Нет. Не можем.

— Значит, думай, твое высочество. У тебя целая неделя до свадьбы.

Глава 9

И снова о Гильдии

Шуалейда

436 год, 16 день Журавля. Роель Суардис.

В покоях Кейрана пахло тоской и вином. Шуалейда окинула взглядом королевскую опочивальню: задернутые шторы, зеленоватый полумрак, бутылки и бокалы на столике у двери. Из вороха простыней под балдахином доносилось посапывание Его Величества, рядом, на полу, спал полуодетым давешний поэт.

Шуалейда выплеснула на поэта воду из вазы с астрами — вместе с астрами. Шер подскочил, моргая, отфыркиваясь и нашаривая камзол.

— Пойдите вон, — велела ему.

Поэт вздрогнул еще раз, поклонился и побежал к двери.

— Вставайте, Ваше Величество! — Бокалы и бутылки отозвались жалобным звоном. — Извольте объясниться!

— Что ты кричишь? — раздалось из-под одеяла. — Голова болит…

Шу отдернула занавеси, впуская яркое утреннее солнце.

— Чему болеть? У Вашего Величества там чугун.

— Перестань…

— Правильно тебя на Совет не пускают. Нюня. Достойный супруг дуры Свандер.

— Где Веслен? Он обещал мне стихи! — надул губы Кей, пропустив мимо ушей имя новой невесты. — Ты снова выгнала его?

— Ах, этого милашку зовут Весленом… — протянула Шу. — Прелестно звучит: шер Веслен, любовник короля.

Кей схватился за голову и возмутился:

— Что за чушь? Какой еще любовник?!

— А это ты будешь объяснять всей Валанте. Хотя… нужны кому твои объяснения!

— Да какая разница. — Кей закрыл глаза и упал обратно на подушки. — Все равно из меня король, как…

— Тролль зеленый, — закончила за него Шу. — Где Закерим?

— А Мертвый его знает. Кажется, он вчера собирался драться с… шис, с кем же?!

— Злые боги, — пробормотала Шу, разглядывая бледное лицо и красные глаза брата. — Ты напился, как сапожник. Тебе все равно, что будет с Заком, все равно, что вместо Таис ты женишься на этой дуре, все равно, что…

— Перестань! — крикнул Кейран, болезненно сморщился и обхватил голову руками. — Мне не все равно. Но что я могу сделать? Я сто раз скажу «нет» перед священником, но ты уверена, что кто-то меня услышит? Хочешь, я сегодня же женюсь на… да на ком угодно — они завтра же расторгнут мой брак. Шу, еще три года я не человек, а кукла! Проклятье. Три года!

Он съежился под простыней и спрятал лицо в подушку.

Бедняга Кей. Шуалейда отлично понимала, что значит не иметь права решать за себя. Десять лет они жили вдали от дома, не зная, вернутся ли когда-нибудь домой, или Кейрану так и придется закончить дни в крепости Сойки, из убежища превратившейся в тюрьму, а Шуалейду выдадут замуж куда-нибудь в Сашмир. Благослови Светлая Дайма, который избавил ее от брака с Лермой Кристисом: Шуалейда была более чем уверена, что без его заступничества кронпринц нашел бы способ взять ее в жены, и наплевать ему на закон, свободу воли шеров и прочую чушь.

— Так с кем там собирался драться Зак? — подавив неуместную жалость, спросила Шу.

— Не помню. Подумаешь, убьет кого-нибудь. Лучше вылечи мне мигрень, — вернулся к роли капризного дитяти Кейран.

— Ваше Величество удивительно добры и заботливы. Вы даже пришлете на могилу Закерима цветы.

— Да ничего с ним не станет, — отмахнулся Кей.

— Приятного утра Вашему Величеству. — Шуалейда присела в глубоком реверансе. — Я велю позвать к вам лейб-медика.

Она развернулась, взметнув юбками небольшой вихрь, и выскочила из комнаты. Проглотив слезы, Шу улыбнулась Веслену, что так и не убрался от королевских покоев, и с видом победительницы направилась прочь. Позади открылась дверь: продажный поэт вернулся к королю. Шу крепче сжала зубы и не обернулась.

Ширхаба вам в глотку. Никакой свадьбы! И плевать на законы, Бастерхази, монастырь и прочую чушь. Начать немедленно. Прощупать еще раз Свандера, должно быть у него слабое место. И убрать от короля разгульную компанию — не лично, упаси Светлая. От старой доброй Гильдии Ткачей обещания Ристаны и амулеты Бастерхази не защитят, изготовить Фонарь Истинного Света ему не по плечу. Наверное.

* * *

Зайдя в гостиную, Шу снова помянула ширхаба. Расхаживающий по драгоценному цуаньскому ковру Закерим шер Флом выглядел так, словно за ним только что гнались бешеные псы.

— Наконец ты пришла! — облегченно выдохнул Зак, утирая рваным рукавом мокрое лицо.

— Кого убил? — устало спросила Шу.

— Кукса, — выплюнул Зак и продолжил, видя, что Шу остолбенела. — Не убил, слава Светлой. Он там.

Зак махнул наверх. Только тогда Шу обратила внимание на знакомую ауру: Эрке находился в кабинете на втором этаже и злился, как укушенный за все три хвоста шис.

— Час от часу, — пробормотала Шу и устремилась наверх.

Чумазый и усталый капитан Тихой гвардии стоял на коленях над бессознательным телом с замотанной ремнем под самый пах побелевшей ногой. Эрке еле удерживал потерявшего половину крови баронета живым — но при этом ему отчаянно хотелось снять заклинание и полюбоваться, как тот сдохнет.

Шу с ходу наложила на баронета стазис, слава Двуединым, энергия Источника позволяла и не такие роскошества. Только когда Кукс окутался трехцветным сиянием, Эрке опустил руки и ухмыльнулся. Виновато. С осознанием. Но без малейшего раскаяния.

— Умываться и рассказывать, — велела Шу, падая в кресло.

— Да что рассказывать. — Зак сел на подлокотник. — Как ты ушла, Кей продолжил пить. Виолу граф забрал домой. А когда Кей напился, шер Гиемо начал нести гадости про Таис. Кей разозлился и вызвал его на дуэль.

Шуалейда кивнула: братишка забыл, что вместо короля на дуэли должен драться его Оруженосец. Что еще он забудет и когда, одним богам известно.

— Драться договорились на рассвете около фонтанов, без секундантов. Но вместе с Гиемо пришел Кукс с полудюжиной сброда, Эрке слегка уравнял шансы. Троих, считая Гиемо мы убили, остальные сбежали. А Кукс вот…

Зак махнул в сторону трофея.

— Добить и закопать несложно, — пожал плечами Эрке, вышедший из ванной. — Но Бастерхази же найдет, Мертвый его дери. А вообще у меня есть одна мысль.

— Дай-ка я догадаюсь, — усмехнулась Шу.

— Ни мгновения не сомневаюсь в проницательности Вашего Высочества. — Эрке изобразил куртуазный поклон. — Итак, мы можем…

Через полчаса план оформился. Дело было за малым: найти исполнителя главной роли, чуть подкорректировать воспоминания Кукса, изготовить личины и полудюжину амулетов-теней.

Диего бие Кройце, Мастер Ткач

436 г. 16 день Журавля. Суард, контора на улице Ткачей.

Мастер Ткач подкидывал в руке кошель, глядел на золотую хурму за окном и размышлял, кому поручить новый, весьма оригинальный заказ. В последний год благородные шеры не давали Гильдии скучать. То вмешаются в Испытания, то закажут прекратить мятеж, теперь вот это. Прошли времена, когда ткачи могли держаться подальше от политики. Да и Мастера хороши! После того как Калбонский Ткач против всех правил Гильдии принял заказ на престолонаследника, все очень осложнилось.

Достав из кошеля амулет личины, сунул в карман и спрятал кошель в стол вместе с бесплодными сожалениями. Заказ не нарушает Полуночного Канона, вполне по силам ткачам — значит, Заказ будет выполнен. Вопрос в одном, кому его поручить. Невольно Диего улыбнулся, вспомнив валяющих дурака за завтраком сыновей: невозможно поверить, что оба уже полтора года как ткачи. Смеются, радуются жизни, словно их не коснулась Тень бога. Да и сам он забывает, что принадлежит Хиссу, когда смотрит на счастливые лица.

Словно в ответ на его мысли, за дверью послышались легкие шаги.

— Буду, и булочки тоже, — ответил он запаху цветочного чая и свежей сдобы.

Дверь отворилась, и на пороге кабинета показалась экономка с подносом в руках. Она улыбнулась, поставила поднос на стол и, склонившись, поцеловала Диего в висок.

— Приятного аппетита, мой Мастер, — шепнула она, поцеловала еще раз, и удалилась, покачивая бедрами.

Дверь закрылась, а Диего все глядел Фаине вслед.

Экономка. Закон. Традиции! Хуже того, ревнители закона и традиций, думающие, что понимают все на свете! А не провалились бы они в болото! Как же он устал называть жену экономкой и делать вид, что сын — не сын. Боги подарили счастье, и те же боги требуют платить за него. Платить за все, даже за то, чего не просил.

Он встал, взял чашку с чаем и подошел к окну, глянул вниз, в сад. Там, за абрикосами, четверо новых учеников слушали историю Гильдии: Стриж читал из старинной книги, Орис растянулся рядом на траве и жмурился от солнца.

Пора решать, кого завтра послать. Не Седого Ежа, это точно — Еж слишком своеволен, нельзя его вмешивать в столь тонкое дело. И не Стрижа — по крайней мере, пока он не придет в себя после убийства Пророка и не расскажет своему Мастеру всей правды. Не ради самой правды, Диего и так прекрасно понимал, кто был теми «демонами из Ургаша, забравшими лжепророка и зачинщиков мятежа», а принесенная Стрижом голова была отрезана вовсе не ножом. Да с самого начала было понятно, что Хисс не просто так позволил нарушить все писаные и неписаные законы Гильдии. Или не позволил, а велел — за два с лишним десятка лет Мастером Ткачом Диего успел смириться с тем, что отличить волю Хисса от собственной невозможно, да и не нужно.

Значит, со Стрижом пора поговорить и объяснить ему кое-что, а заказ исполнит Орис. Диего отпил чаю, кивнул: вот с кем никаких проблем. Ему удалось воспитать сыновей именно так, как надо. Орис — лидер, будущий Мастер Ткач Суарда, достаточно умен, хитер и умеет думать вперед. Стриж — верный помощник брату, не обремененный тщеславием и прочей ерундой, зато с парой козырей в рукаве. И оба друг за друга порвут глотку хоть самому Хиссу.

Диего усмехнулся: интересно, зачем это надо Темному Брату?

«Узнаешь в свое время», — шепнула Бездна.

Пожав плечами, Диего поставил чашку и собрался окликнуть сына, но Книга позвала его, по обложке скользнул силуэт ножниц, предупреждая о новом заказе, картина на стене сама отошла в сторону, открывая темный проем.

Через полминуты Диего восседал за каменным столом на фоне Хиссова знака: еще одна древняя традиция, повелевающая Мастеру Ткачу принимать заказы в этом склепе. Хорошо хоть Брату не пришло в голову украсить черные стены черепами со светящимися глазами и пыточными инструментами.

За дверью послышались знакомые шаги: Махшур и…

— Приветствую, уважаемый. — Мастер кивнул вернувшемуся заказчику.

Разумеется, заказчик снова был не в своем истинном облике, а в привычной уже личине королевского гвардейца — то ли позаимствовал чувство юмора у Махшура, некогда наследника похоронной конторы, то ли просто издевался.

— Приветствую. — Заказчик сел на отвратительно неудобный базальтовый стул так, как это могут делать только шеры немалой категории: развалившись, словно в мягком кресле. — Дело на этот раз особо конфиденциальное.

Мастер снова кивнул, не выказывая удивления. Если заказчику угодно делать вид, что он не был в этом кабинете полчаса назад и не требовал лучшего исполнителя на другое конфиденциальное дело, это его право. «Ткачи исполняют любое желание клиента, если клиенту есть чем заплатить и его желание не идет вразрез с интересами Гильдии», — этими словами открывается свод Законов. А дальше начинается самое интересное: правила, позволяющие ткачам не брать некоторых заказов.

Слушая заказчика, Диего убеждался, что эти правила заказчик знает не хуже, чем стряпчий свои расценки. Он не оставил Мастеру возможности отказаться от заказа, несмотря на то, что исполнителю он будет стоить жизни. Проклятый маг. Но, с другой стороны, что ни делается, все к вящей пользе Хисса: есть повод избавиться от Ежа, слишком обнаглел.

— Хисс услышал, — ответил Мастер ритуальной формулой. — Ставки вам известны.

— Разумеется. — Заказчик усмехнулся, и кошель с золотом, вынырнув из воздуха, упал в руки Мастеру. Слишком тяжелый кошель. — Тройная плата за особые пожелания. Этот заказ исполнит тот же ткач, что работал с Пророком.

В первый момент Диего не поверил. Стриж? Это порождение тьмы хочет получить Стрижа?! Нет. Не мог он так ошибиться…

Диего заставил пальцы разжаться и опустить кошель на стол. Нестерпимо хотелось шагнуть в Тень и отправить проклятого мага в Ургаш, набив его же золотом. Но ткачи слишком хорошо знают пределы своих возможностей, и потому Мастер лишь поклонился удаляющейся спине и сжал кошель, словно шею мага. Телячья кожа лопнула, и тройная плата за смерть приемного сына и жизнь родного звонким ручьем пролилась на стол.

Из снов Слепого Нье

По спящей улице мчался всадник. Лицо его скрывал капюшон, спина горбилась под плащом. Усталый конь, роняя хлопья пены, остановился на площади между двух одинаковых темных громад с высокими шпилями.

Всадник глянул на небо: тучи закрыли звезды. Он оглядел попеременно оба храма, но не обнаружил ни одной подсказки. Зато услышал цокот копыт — вдали, за несколько кварталов.

— Светлая, сохрани!

Осенив лоб малым Окружьем, всадник скинул плащ. По плечам рассыпались светлые волосы, а горб за спиной превратился в мягкую корзину, из которой высовываласьдетская голова.

Человек спешился и снял со спины корзину. Вынул малыша, закутал в шаль и направился к дверям ближайшего храма — слева. Опустившись на колени, осторожно уложил спящего ребенка на крыльцо и провел над ним руками, роняя золотые искры. Малыш завозился во сне, улыбнулся, но не проснулся. И исчез.

Стук копыт приближался.

Человек вскочил, закинул корзину за спину, прикрыв сверху плащом. Взлетел на лошадь и поскакал прочь.

Едва горбатая фигура скрылась за поворотом, на площадь выехала пятерка всадников, закутанных в плащи с капюшонами. Первый молча поднял руку, призывая всех остановиться. Так же молча спрыгнул с коня и направился к дверям правого храма. Поднялся по ступеням и постучал.

— Благословенны будьте, путники. Что привело вас в обитель Светлой? — улыбнулся заспанный седобородый настоятель. — Проходите, помолимся рассвету.

— Где ребенок?

Настоятель пожал плечами.

— Вам только что оставили ребенка. Где он?

— Простите, но никакого ребенка нам не оставляли. Приют не здесь.

— Отдайте. Это сын нашего господина. Его похитили. Отдайте.

— Сочувствую вашему господину, но ребенка здесь нет. Прошу, зайдите в храм, посмотрите сами.

Настоятель Халрик распахнул обе высокие створки, выпуская в уходящую ночь янтарный свет и тонкий аромат шафрана. Отпихнув его, гость встал на пороге и осмотрел белые каменные стены, украшенные резьбой и мозаиками, круглый камень посередине пустого помещения, висящие над алтарем светильники. Не говоря ни слова, он развернулся и быстрым шагом направился к четырем неподвижным фигурам. Вспрыгнул на лошадь, махнул рукой — и кавалькада, с места в карьер, покинула площадь Близнецов.

* * *

421 год, лето (шестнадцать лет тому назад). Суард.

Затушив светильники, си-алью Кирлах устало потянулся и раскрыл двери храма. Предрассветное бдение завершилось, с улицы доносились звуки просыпающегося города: гвалт базара за углом, топот коней, скрип телег — время Темного закончилось. Пустая площадь блестела мокрым после ночного дождя булыжником, олеандры и розы вокруг храмов расцвечивали её кармином и золотом.

Шагнув с порога на широкие вытертые ступени, Кирлах запнулся и чуть не упал. Помянув шиса треххвостого, остановился и посмотрел под ноги. На верхней ступени обнаружился сверток. Узорная шерстяная шаль зашевелилась, засопела, и из вороха ткани показалась любопытная синеглазая рожица.

— Вот так подарочек… и откуда ты взялся? — Настоятель присел, высвобождая заспанного годовалого малыша. — Задери меня вурдалак, если не тебя искали эти…

Кирлах скривился, вспомнив ночной разговор брата с темными всадниками.

— А ведь не увидели. Любопытный ты человечек… и я об тебя споткнулся. Кто таков будешь?

Человечек в ответ улыбался и лепетал на своем детском языке. Короткие белые волосики и светлая кожа указывали на северную кровь подкидыша. Но больше ничего — ни записки, ни монограммы на одежде — Кирлах не обнаружил. Разве что серебряный круг Райны, подвешенный на шнурке под рубашонкой, и шерстяная шаль были слишком хороши, не по карману тем бездомным, что время от времени подкидывают младенцев к порогу соседнего храма.

— Из Баронств, значит, — бормотал Кирлах, поднимая мальчика на руки. — Кто ж тебя определил Хиссу… как тебя звать-то, малыш? Гуу… — передразнил кроху, заинтересованно тянущего его за седую прядь. — И куда тебя девать?

Занося ребенка в широкие черные двери, Кирлах обернулся. Белые двери напротив ещё не открылись, и луч восходящего солнца окрашивал резьбу желтым и розовым. Кивнув своим мыслям, Крилах улыбнулся и скрылся в полумраке.

* * *

— Светлое утро, Настоятель, — приветствовал человека в черном длинном одеянии юноша, отворивший дверь. — Проходите, сейчас доложу Наставнику.

— Светлое, Еж. Это со мной.

Старик с острым подбородком и пронзительными черными глазами небрежно махнул рукой куда-то за спину. Там обнаружился служка в темно-сером балахоне, осторожно прижимающий к груди большой сверток.

Проводив посетителей в кабинет, Еж помчался в столовую.

— Ну, что там?

— Его Темнейшество Кирлах, Наставник!

Мужчина лет тридцати с лишним неторопливо поднялся из-за стола, промокая губы салфеткой. Среднего роста, смуглый и лысоватый, с текучими движениями и черными раскосыми глазами потомка кочевников, он казался размытой тенью — стоило отвести глаза, и невозможно было вспомнить, как он выглядит.

— Спасибо, Фаина, — лицо Мастера Ткача оживилось скупой улыбкой.

— Может, в кабинет чаю с бушами? — спросила высокая, крепкая девушка с заколотыми в тяжелый узел черными волосами.

— Потом.

— Мама, бу! Бу! — черноглазый малыш немногим меньше трех лет, до того молча вертевшийся под ногами, настойчиво потянул её за юбку. — Оли хотя бу!

Покинув владения экономки, Мастер быстрым шагом направился в кабинет. Он не выказывал тревоги, разве что губы его сжимались чуть плотнее, чем обычно. Последний раз Настоятель Кирлах внезапно явился в этот дом десять лет тому назад, а вскоре после того Диего бие Кройце стал новым Мастером Ткачом. Наставник же, отдав Диего черную повязку с рунами и зачитанный до дыр шеститомник Хроник Великой Войны, ушел в неизвестность, оставив дом, имя и немалое имущество приемному сыну. Диего сам провожал Наставника в путь, и мог бы поклясться, что с собой тот не взял ничего, даже именных клинков и запасной рубахи.

— Приветствую. — Диего поклонился.

— Приветствую, Мастер.

Настоятель уже сидел в кресле. За его спиной стоял служка в надвинутом на глаза капюшоне и с большим свертком в руках.

— Чем могу служить?

Кирлах прищелкнул пальцами. Служка передал сверток из рук в руки и тут же вышел прочь. Только когда дверь закрылась за ним, Кирлах заговорил.

— Законы Гильдии строги, друг мой. Строги и мудры. Но только один закон непреложен. Один договор вечен. И мудр тот, кто понимает это.

Кирлах замолчал и принялся разматывать слои ткани.

Диего наблюдал, гадая, что за неприятность приготовил Кирлах. Но то, что показалось из-под старого серого балахона, заставило его усомниться в собственном здравом рассудке.

— Посмотри на этого мальчика. Я не скажу, что видел вещий сон или сам Хисс явился и повелел. За такими разговорами иди в другой храм. Это просто ребенок. И что из него получится, зависит от тебя. Хочешь, оставь себе, хочешь, продай, хочешь, скорми собакам.

— Зачем он мне?

— Понятия не имею. Сегодня утром я нашел его на ступенях Темного храма. Думаешь, это случайность?

— Вам виднее.

— Раз мне виднее, то забирай, не отдавать же его в приют Светлой. А в храме малышам не место.

— И вам не важно, что с ним будет?

— Я же сказал. Он принадлежал храму, а теперь тебе. Лично тебе, Мастер Ткач.

— Благодарю, Ваше Темнейшество. Но…

— И не забудь пожертвовать храму двадцать империалов.

— За младенца?

— За двух младенцев.

Диего согласно склонил голову. Он не смел возражать или оправдываться: то, что Кирлах принес малыша, а не забрал сына Мастера — немыслимая удача, за которую когда-нибудь придется дорого заплатить.

Предмет разговора по-прежнему тихо посапывал, сунув кулачок в рот. Малыша не волновала ни Тьма, ни Свет, ни решение его судьбы. Когда Диего взял мальчика из рук настоятеля, он на мгновенье приоткрыл синие бессмысленные глаза, вынул кулачок изо рта, что-то пролепетал, улыбнулся и тут же уснул снова. Легкий запах гоблиновой травки и каких-то смутно знакомых зелий объяснял причины столь необычной для годовалого малыша сонливости и покладистости.

Настоятель ушел, а Диего все сидел, разглядывая нежданное приобретение. Предложение продать малыша или скормить собакам в свете выложенной на нужды храма суммы звучало не слишком заманчиво. А вот намек на договор и двух младенцев позволял надеяться, что Хиссу зачем-то нужен Мастер Ткач, нарушающий Закон Гильдии.

К тому моменту, как встревоженная Фаина заглянула в кабинет, Мастер уже понял, для чего ему пригодится этот малыш.

— А, Фаина. Ну-ка, глянь сюда, — поманил он подругу.

— О, какой маленький, цыпленок.

Она заулыбалась и тут же потянулась потрогать светлые волосики.

— Будет Орису братик. Если возьмешь.

— Конечно, братик, — заворковала Фаина, беря малыша на руки. — Хороший мальчик, умный мальчик… Диего, как его зовут?

— Хи… — Мастер хотел было сказать «Хисс знает», но в последний момент передумал поминать своего бога. — Хилл. Его зовут Хилл бие Кройце.

— Вот и славно.

Улыбаясь, словно получила долгожданный подарок, Фаина унесла мальчика устраивать на новом месте, в детской Ориса.

Глава 10

Площадь ста фонтанов

Кейран шер Суардис

436 г. 17 день Журавля. Роель Суардис.

Кейран вылез из-под одеяла и, поёживаясь от сквозняка — Закерим опять раскрыл настежь окна, чтоб «Величество проветривалось» — нащупал ближний светильник. Желтый свет фейских груш рассеял предрассветную темень и заставил Кея сморщиться. Голова болела, словно вчера кувшинами пил вино.

— Зак? — позвал он и прислушался.

Тишина. Ни Закерима, ни Эрке, ни Шуалейды. Хоть бы сестренка пришла ругаться и обзывать нюней, только не оставаться с собой один на один. Мелькнула мысль: а что, если она выполнила угрозу и уехала во Фьонадири, поступать в Магадемию? Бросила никчемного братца, все равно у него не хватило мозгов прислушаться к её предостережениям.

— Вы бестолковый тролль, Ваше Величество. — Кей ткнул пальцем в помятого, сгорбленного типа в зеркале. — Из вас король, как из дерьма шпага. Так вам и надо. Женитесь на дурочке Свандер, сделаете такого же бестолкового наследника и навернетесь с лошади на ровном месте. А Валанта вздохнет с облегчением.

Несколько мгновений Кей прикидывал, как будет смотреться помятый тип в алых шелках, и пришел к неутешительной мысли: отвратительно. И никаких слез Таис по потерянной любви не будет, шера Дарниш не из тех, кто вздыхает и страдает. Не то что король, который нынче не король, а зимний выползень, не годный и свиньям на корм. Правильно Шу сказала. Нюня. Надо было действовать! Как — шис его знает. Да хоть прислушаться к Шу и не привечать эту Свандер.

Кей передернулся. Вместо Таис, готовой обсуждать оснастку парусников или на спор высчитывать сложные банковские проценты — каждый день видеть Виолу Свандер. Пышную, влюбленную и глупую. Какой же безмозглый тролль! Не сумел сохранить ничего, ничего!

— Ты еще не одет? — Бодрый Закерим без стука распахнул дверь. — Умывайся! Скоро рассвет!

Рассвет! Сейчас бы бегом к источнику, окунуться в ледяную воду, и сразу — на плац, хорошенько размяться. Вот была жизнь в Сойке, никаких интриг, предательства и тоски. И никаких костей и вина!

Полминуты под холодным душем вернули Кею подобие бодрости. Он растерся полотенцем, быстро влез в принесенную Заком одежду, пристегнул шпагу.

Вот глупость, слушать русалочьи песни осенью в столице. Это в Сойке летом солнце поднималось под чуждые и завораживающие мелодии. А тут? Откуда в сотне лиг от моря русалки? Придумал же Зак развлечение!

Кей хотел было сказать: «К шису русалок, пошли лучше в тренировочный зал!» — но передумал. Не годится обижать друга — Зак старался, вчера весь день шутил, играл в кости и обсуждал скачки, не попрекал и не взывал к совести. Русалок придумал. И все — чтобы поддержать и помочь.

— Новый образ для Вашего Величества, — шутливо поклонился Закерим, подавая амулет-личину.

— Что за образ?

Не дожидаясь ответа, Кей повесил амулет на шею и глянул в зеркало: оттуда на него смотрел Закерим Флом. Второй Флом подмигнул из-за плеча и надел на себя второй амулет, тут же превратившись в красавчика-брюнета лет двадцати пяти.

— Морис Туальграм? Слишком смазлив, — фыркнул Кей.

— Зато отсутствует в столице. Туальграм позавчера поехал за каким-то наследством.

— Хоть бы не возвращался. Он мне не нравится.

Выйдя за дверь, Кей удивленно огляделся: четверка гвардейцев исчезла. За спиной усмехнулся «Туальграм».

— Подарок от Шуалейды. Шесть амулетов-теней, — пояснил он. — Инкогнито, так инкогнито.

В подтверждение его слов раздалось шесть тихих голосов:

— Здравия желаем, Ваше Величество!

Кей только покачал головой: если в следующий раз Шу отправится вместе с ним играть в кости, самое время будет заказать алую погребальную тунику.

Шис! Что за глупости лезут в голову!

— Ну, идем, мой верный Оруженосец, — преувеличенно бодро скомандовал Кей. — Нас ждут славные дела!

* * *

У бокового крыльца уже собралось с полдюжины шеров. Почему-то не было Кукса и того осла, что позавчера вызвал Флома на дуэль. Надо ж быть таким дурнем, вызвать Зака, правнука основателя школы Флом-дор! Кей усмехнулся, но тут же обозвал безмозглым троллем себя: забыл спросить, чем дело кончилось. Хотя чего спрашивать — вот он Зак, жив и здоров, а осла королевские гвардейцы уже похоронили.

— Светлого утра, — улыбнулся всем сразу Кей.

— Светлого утра, — тем же тоном повторил за ним Зак.

— Светлого, — растерянно отозвались шеры, переводя взгляды с «Закерима» на «Туальграма».

— Надеюсь, Морис не сочтет за обиду, что мы временно позаимствовали его лицо, — точь-в-точь голосом Кея сказал Зак и махнул в сторону ворот. — Вперед, благородные шеры!

Лица шеров просветлели, они наперебой бросились восхвалять оригинальную идею возлюбленного сюзерена.

— Не позволит ли Ваше Величество прочитать новый стих? — на ходу протиснулся к «Туальграму» Веслен. — Вчера, при виде мужественного бойца с обнаженным клинком, меня посетило вдохновение…

Зак снисходительно кивнул, не сбавляя шага, а Кей, оттертый от «короля», поморщился: интересно, лизоблюд Веслен понимает разницу между лестью и издевательством? Или её на самом деле нет, этой разницы? Ладно, веселиться, так веселиться.

Кей пристроился с другой стороны от поэта, через его голову подмигнул Заку.

— Кровь и любовь, прелестная рифма, — своим собственный голосом прервал он Веслена. — Нам нравится.

— Мы в восторге, — в тон продолжил Зак.

Веслен споткнулся от неожиданности, кто-то из шеров засмеялся, кто-то спросил:

— У Вашего Величества раздвоение личности?

Кей сделал удивленное лицо, глянул на Зака, Зак ответил тем же: играть в зеркало и отражение им было не впервой, лишь немного сбивали маски.

— Наше Величество единственны и неповторимы! — в унисон заявили оба.

— Невероятно! Потрясающе! — снова влез Веслен. — Это достойно запечатления…

Что он нес дальше, Кей не слушал. Всю последующую дорогу к отмели, где Свирель впадает в Вали-Эр, Кей старательно веселился, шутил, сам смеялся байкам из армейской жизни и рассуждал о достоинствах скаковых лошадей и куртизанок, не забывая поддерживать игру Зака. К тому моменту, как вышли из парка на аллею Магнолий, что ведет к площади Ста Фонтанов, шеры окончательно запутались, кто есть кто, а настроение Кея поднялось. Он, наконец, заметил, как красивы угасающие звезды и как пронзительно свеж утренний воздух.

— Ваши Величества когда-нибудь видели, как просыпаются фонтаны? — спросил сразу у обоих Веслен. — Чрезвычайно поэтическое зрелище!

Кей покачал головой. Он никогда не задерживался в городе до рассвета — привычка к солдатскому расписанию не сдавалась так просто, и к двум пополуночи он полностью терял интерес к любым развлечениям кроме подушки.

— О! Я сочиню оду о Ваших Величествах и… — оживился поэт.

— В другой раз, — отмахнулся Зак: ему, похоже, стала надоедать игра.

— В следующем году, — поддержал друга Кей. — Мы желаем послушать птиц.

После того как Шу обозвала Веслена его любовником, томные вздохи и надушенные локоны поэта перестали казаться забавными. Вот уж чего, а оказаться в постели с мужчиной Кей никогда не хотел. И плевать, что среди благородных недорослей неразборчивость считается чуть не признаком драконьей крови. Король может быть выше и должен быть выше!

Они приблизились к площади Ста Фонтанов, когда кромки крыш окрасились розовым, а разноцветные жуки в фонарях уснули. Кею вдруг так захотелось первым разбудить фонтаны, что он забыл: королю негоже вести себя, как мальчишке. С радостным воплем «Светлого утра!» он побежал к бронзовой девушке с кувшином на голове. Зак сорвался в бег в тот же момент, едва не опередив Кея. Удивленные шеры мгновенье промедлили и бросились за ними — и в рассыпную, к ближним фонтанам.

Бронзовая дева издала тихий вздох, и из-под её ног брызнули во все стороны струи воды. Кей засмеялся — его обрызгало.

— Светлого утра! — раздавались крики шеров, и фонтаны оживали один за другим.

Вдруг показалось, здесь и сейчас начинается новая жизнь…

Топот, плеск упавшего в фонтан тела, визг тетивы и жужжание болтов, звон ножа о камень и вопль Закерима «Справа!» слились в один пронзительный звук. Кей отпрыгнул, выхватил шпагу. Обернулся. На него неслись от соседнего фонтана двое в масках, с обнаженными клинками. Еще с полдюжины незнакомцев рубились со смутными тенями-гвардейцами.

Кей встретил сталь сталью, отпрыгнул, ушел перекатом от второго, вскочил. Выставил клинок. В азарте боя он снова чувствовал себя королем. Сейчас все зависело от него — жить или умереть. И он хотел жить!

Удар, еще удар, прыжок, поворот, удар — один готов. Кей отпрыгнул от падающего с разрубленным горлом противника, парировал удар второго, отскочил. В азарте не почувствовал боли, лишь увидел, как брызнула кровь из плеча. Перекинул шпагу в левую руку, снова парировал.

«Беги!» — требовал рассудок.

«Убью!» — бурлила ярость.

Краем глаза Кей видел бегущих к нему гвардейцев и Зака, трупы на мостовой, разбегающихся шеров.

Удар, поворот! Снова звон стали, удачный взмах — с убийцы слетает маска.

— Кукс?!

Мгновенье замешательства чуть не стоило Кею жизни. Шпага летит в грудь, парировать некогда… все?!

Кей упал на скользком камне, уходя из-под удара. Острие лишь разрезало камзол и оцарапало кожу. Удар о булыжник отозвался болью, в глазах потемнело. Но Кей откатился и вскочил: удивляться везению потом! Взмах шпагой туда, где должен быть враг…

Сталь свистнула в пустоте. На мостовой, в двух шагах, лежал бумажно-бледный баронет Кукс. Он удивленно и обиженно смотрел на Кейрана, кровь хлестала из пробитой дагой бедренной артерии.

— Проклятье! — крик подбежавшего Зака заставил его вздрогнуть и застонать от внезапно нахлынувшей боли. — Что с твоей рукой? Эрке! Где тебя носит, король ранен!

Кей попытался пошевелить правой рукой, но Закерим снова заорал прямо в ухо:

— Ты что! Стой, давай, обопрись на меня, сейчас…

Последнее слово он произнес откуда-то издалека. Мостовая закачалась, послышался шум волн, тоскливо запели русалки, только вместо утра наступила ночь.

* * *

— Он выживет? — тревожно спрашивал кого-то Зак.

Кей хотел засмеяться. Глупости, от пустяковой царапины на плече не умирают. Но, открыв глаза, увидел Зака, склонившегося над предателем Куксом, и сидящего на корточках Ахшеддина. Зак был без личины, кажется, он потерял амулет еще во время боя.

— Поздно, — покачал головой Эрке, вставая. — Надо было заниматься им сразу.

— Повезло ему, — бросил Зак и добавил длинную тираду по-зуржьи.

Двое гвардейцев — уже без амулетов-теней — придерживали сидящего на брусчатке Кея, двое стояли рядом с клинками наготове, еще двое и Закерим осматривали трупы заговорщиков. Золотой молодежи видно не было — кроме единственного, убитого в самом начале. Бедняга, имени которого Кей не помнил, попался под нож заговорщикам.

— Есть хоть кто живой из этих? — спросил Кей, поднимаясь на ноги и отталкивая руку гвардейца. Правое плечо все еще болело, но наложенное Эрке заклинание и повязка обещали, что к завтрашнему дню от раны останется лишь небольшой шрам.

— Никого, Ваше Величество, — пожал плечами капитан. — Их было слишком много, чтобы отвлекаться на пленных.

Кей кивнул и подошел к удивленно взирающему в небо Куксу. Дага Закерима по-прежнему торчала в ране.

— Придется Бастерхази вытрясать подробности из него. Никто не ушел?

— Никто, — снова отозвался Эрке.

— Зак! — Кей повернулся к другу. — Спасибо тебе. Еще бы чуть…

— Прости, Кей. Дурная была идея с этими русалками. Из-за меня ты чуть не погиб.

— Чушь. Ты меня спас.

— Тебя спасла жадность Кукса, — грустно усмехнулся Зак, пиная одно из тел. — Посмотри, какую шваль он набрал. Не поскупись он на нормальных стрелков, кто знает?

— Вашему Величеству повезло, — добавил Эрке. — Не возражаете вернуться домой?

— Разумеется. У нас много дел.

Шуалейда шера Суардис

436 г. 17 день Журавля. Роель Суардис.

В напряженной тишине Народного зала громко и четко раздавались слова придворного мага:

— Проведенные исследования показали, что баронет Кукс напал на Его Величество с целью убийства. Причиной послужила месть за несостоявшийся по воле Мардука Суардиса брак баронета с наследницей герцога Кардалонского. Заговора как такового не было, так как нанятые шером Куксом солдаты не знали, на кого нападают: Его Величество был под личиной. Считаю необходимым так же заявить, что баронет Кукс никому не сообщал о своих намерениях…

Регентша, советники и прочие собравшиеся кивали. Всех устраивало замять дело и не копаться в прошлом баронета. Всех, кроме советника Свандера: он с опаской поглядывал на Шуалейду и капитана Ахшеддина, стоящих по обе стороны от королевского трона. Сделанная Бастерхази защита не позволяла Шу прочитать его мысли, но этого и не требовалось. Достаточно было того, что после печального конца баронета Кукса обещания, розданные Ристаной, уже не казались её сторонникам такими уж надежными. Наверняка граф Свандер уже радовался, что Ристана отдала должность опального Дарниша не ему, а шеру Ги, нетитулованному выскочке и бывшему заместителю Дарниша. Быть может, если еще припугнуть Свандера, он дрогнет и отступится?

Сама Ристана выглядела озабоченной и опечаленной. Если бы Шу не знала точно, что регентша посулила Куксу за «дружбу» с королем, она бы поверила этой печали.

Зато король злился. Слушая лицемерные речи советников, увиливания нового главы Тихой гвардии и обещания Бастерхази предотвратить и предупредить, Кей сжимал подлокотники трона. Но лицо его выражало лишь спокойное достоинство.

— Мы считаем, что Бертран шер Флом плохо справляется с обязанностями начальника лейб-гвардии. — Ристана поднялась, едва Бастерхази закончил. — Злоумышленнику удалось ранить нашего возлюбленного брата! Мы не можем доверять человеку, допустившему…

— Ничего подобного, — громко, словно командовал солдатами, прервал ее Кейран. — Люди полковника Флома показали себя с лучшей стороны. Это назначенный лично Вашим Высочеством советник Ги прозевал заговор. При герцоге Дарнише ничего подобного бы не случилось. — Он повернулся к Свандеру. — Рекомендую вам серьезно озаботиться безопасностью вашей семьи. Как видите, Её Высочество не в состоянии обеспечить даже наш покой.

Ристана попыталась что-то сказать, но Кейран властным, отцовским жестом остановил её и продолжил:

— Если Ваше Высочество будет настаивать на отставке полковника Флома, нам придется обратиться к Императору с просьбой о расследовании сего прискорбного случая Канцелярией. — Он оглядел замерших в замешательстве советников, нахмурился точь-в-точь как Мардук, и поднялся, вынудив подняться и советников. — Мы все сказали.

Кейран развернулся и прошествовал прочь из зала совета, не оборачиваясь и не останавливаясь. Шуалейда, капитан Ахшеддин и оба Флома последовали за ним.

* * *

Только покинув Народный Зала, Шу облегченно вздохнула. План удался, и удался легко! Ткач в личине Кукса нанял головорезов, ранил Кея и исчез ровно в тот момент, когда Шу подставила под клинок Зака настоящего Кукса. Шу с Заком дважды подменили Фонари Истинного Света: перед прогулкой настоящие на поддельные, чтобы ткач мог сыграть свою роль, и после — вернули гвардейцам настоящие, так то никто ничего не заподозрил. И Кейрана не насторожила легкость, с которой охрана справилась с заговорщиками, и то, что никого из заговорщиков не осталось в живых. Разозленный Кей снова стал похож на короля, а советники увидели цену обещаниям Ристаны. Даже Бастерхази пришлось сделать вид, что он поверил спектаклю: начни он всерьез копаться в памяти баронета, выплыло бы совсем не то, что они с Ристаной хотят показать всему свету.

Вот эта легкость и смущала Шу. Не в характере Бастерхази смириться с проигрышем, даже по мелочи — а Кукс и есть мелочь. Наверняка темный уже заготовил очередной подвох. И на плачевное положение короля избавление от Кукса не повлияло: если срочно не предпринять решительных мер, через неделю Кей будет женат на девице Свандер, а как только та понесет дитя — погибнет от «несчастного случая».

Как избавиться от Свандеров? Тоже убить? При мысли о том, что Виола, подушка влюбленная, превратится в кусок мяса, Шу затошнило. Она не виновата, что ее отец изменник. Вот если бы добраться до самого графа! Только граф не дурак — наверняка вытребовал у Бастерхази защиту от Гильдии, пусть и не такую надежную, как амулеты Истинного Света.

От обдумывания следующего шага её отвлек голос брата:

— Эрке, как думаешь, у Веслена хватило ума убраться из Суарда?

Шу удивленно подняла взгляд на Кея: тот замер напротив портрета родителей в галерее Масок и сосредоточенно его разглядывал. На миг Шу померещилось что-то странное в его ауре — словно чужеродный оттенок. Но дотошный осмотр его ауры ничего не дал, как не давал предыдущие пятьдесят раз. Только вездесущий запах мертвечины, преследующий Шу весь месяц, усилился, словно неподалеку открыли старый склеп.

— …у Матушки Треуль, Ваше Величество. Вероятно, пьян до невменяемости, — тем временем отвечал Ахшеддин.

— Протрезвеет. Идем! — велел Кей и сорвался с места.

Шу хотела было возразить, что ничего интересного от Веслена Кей не услышит, но, поймав просящий взгляд Зака, промолчала. Да пусть Кей строит из себя Канцелярию, лишь бы снова стал похож сам на себя.

Похоже, её мнение разделял и полковник Флом.

— Вашему Величеству понадобится сопровождение. Я возьму две дюжины гвардейцев.

— Останьтесь здесь, Бертран, — оборвал его Кей, не оборачиваясь. — Присмотрите за советниками и пошлите человека за старшим Куксом. Я хочу видеть его сегодня же вечером. С Эрке и Шу я буду в полной безопасности.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Бертран мимолетно улыбнулся королевским интонациям — сейчас, вовсе не думая об этом, Кей был удивительно похож на отца.

«На отца? Не на себя, — снова какая-то важная мысль вертелась в голове, но не давалась. — Похож на отца. Это хорошо или плохо?»

Следующий час, пока спешно собирались, садились на коней и скакали через половину города к особняку Матушки Треуль, Шу так и сяк крутила эту мысль. Бесполезно. Толковой идеи, как привести брата в чувство, так и не появилось.

Сорокалетнюю бездетную вдову прозвали Матушкой за покровительство юным шерам: в её доме с утра до вечера шел прием. С вечера до утра тоже — она не любила оставаться одна, и потому молодые бездельники пользовались её гостеприимством напропалую, приходя на обед и оставаясь до завтрака всей разгульной компанией. Девиц Матушка не привечала, даже служанок она держала старых и страшных. Заботилась о морали или не желала видеть кого-то привлекательнее себя, никто особо не задумывался. Юные лоботрясы Матушку ценили и не ленились отвешивать ей комплименты, а больше ничего шере Треуль и не требовалось.

Явление короля не с привычной компанией повес, а в сопровождении принцессы Шуалейды, капитана Тихой Гвардии и двух дюжин солдат произвело в доме Матушки Треуль панику. Пятеро шеров, сегодня утром сопровождавшие короля на площадь Ста фонтанов, были здесь и были пьяны: поминали безвременно почившего приятеля, наткнувшегося на шпагу заговорщика. Удивительная глупость и беспечность! Без убитого Кукса и виконта Туальграма, несколько дней назад получившего известие о смерти троюродной тетки и покинувшего Суард по делам наследства, слаженный ансамбль подхалимов превратился в растерянную отару баранов.

На хлопающую глазами Матушку и ее замершего в испуганном восторге дворецкого Шу, как и Кей, не обратила внимания. Мимолетного кивка Эрке «безопасны» хватило. Все гости, способные держаться на ногах, высыпали в холл встречать короля.

— Где Веслен? — не тратя времени на приветствия, спросил Кейран.

— В курительной, Ваше Величество, — приседая в пятый раз, ответила шера Треуль.

Кей кивнул и повелительно махнул: вперед! Вдова Треуль засеменила сбоку, указывая дорогу, пятеро бывших королевских приятелей, опасливо поглядывая то на королевскую свиту, то на дверь, пошли следом.

А Шу на миг задержалась. Один из присутствующих никак не должен был оказаться здесь! Совпадение? Или ниточка? Она еще раз оглядела дюжину молодых шеров, склонивших головы перед королем, но обладатель красной ауры почти-шера исчез.

— Ваше Величество, я присоединюсь к вам чуть позже.

Изобразив быстрый реверанс, она устремилась к боковой двери, за которой только и мог скрыться…

— Зифельд? — спросила она у темного коридора.

— Ваше Высочество, — послышался бархатистый тенор. — Чем могу служить?

Коридор осветился тусклой желтизной циль, и Шу смогла рассмотреть не только алые отблески ауры, но и самого горбоносого задиру, экс-фаворита регентши. Граф Зифельд, прозванный Шампуром за любовь к дуэлям и дамам, стоял около закрытой двери, под только что проснувшимся светильником, и разглядывал её с ироничным любопытством. Как всегда, элегантен, ухожен, самодоволен и при амулете ментальной защиты. Но под глазами тени, в углах рта морщинки, а изысканных очертаний скулы заострились, придавая красоте Зифельда вампирский оттенок. И странный запах. Не духи — граф благоухал модными в этом сезоне кипарисом и сандалом — а ощущение склепа, проклятия.

«У тебя паранойя, — оборвала себя Шу. — Покушения на каждом шагу, каждый шер — изменник. Пора пить настойку махровой плесени».

— Странно место для Шампура. С каких это пор вы стали завсегдатаем Матушки?

— О, я понимаю. Ваше Высочество заботится о спокойствии Его Величества. — Зифельд очаровательно улыбнулся и сделал полшага к Шу, разводя открытые ладони. — Но, право, я всего лишь пришел за младшим братом моей обожаемой супруги. Увы, шер Ламбрук изволили еще вчера исчезнуть из дому, графиня беспокоится, как бы мальчик не проигрался. Смею я просить Ваше Высочество пощадить чувства моей дорогой тещи?

— Вы так благородны, граф, — усмехнулась Шу. — Не ожидала, что из вас получится столь примерный семьянин. Говорят, вы открыли школу фехтования?

— О да, Ваше Высочество. — Зифельд поклонился. — Как видите, для умелой шпаги может найтись вполне мирное и законное применение.

— Весьма похвально, дорогой граф.

Шу улыбалась, расспрашивая Зифельда о школе, супруге и прочей ерунде, но улыбаться становилось все труднее. Все попытки прочитать Зифельда были бесплодны — неужели и ему делал защиту Бастерхази? Но нет, иная структура барьера, менее сложная, но более прочная.

— Кстати, кто делал ваш амулет? Прекрасная работа!

На миг показалось, что Зифельд побледнел — или это тени от неверного света?

— Амулет? — переспросил Зифельд. — О, прошу Ваше Высочество меня простить, но не имею чести знать магистра, его изготовившего. Это подарок моего дорогого тестя, а Его Сиятельство заказывал артефакт в Метрополии. Уверен, граф будет счастлив рассказать Вашему Высочеству о происхождении амулета!

Шу едва не поморщилась. Конечно, так Зифельд и рассказал. Но подозрительно! Очень подозрительно. Не забыть сказать Эрке, чтобы проследил за Зифельдом и его школой.

— Непременно! И передайте графу, что он весьма удачно выбрал себе зятя.

Распрощавшись с Зифельдом, Шу прицепила к нему следящее заклинание и отправилась в курительную. Пока она помогала Эрке допрашивать бывших королевских приятелей, краем сознания присматривала за графом. Как ни странно, он не соврал. Всего через несколько минут Зифельд покинул дом вдовы Треуль, посадив впереди себя на лошадь Герта Ламбрука. Судя по кислому привкусу ауры, тот был давно и изрядно пьян.

Еще сильнее были пьяны сиятельные повесы. Пьяны и перепуганы. Ни один из них не посмел и пискнуть, когда король потребовал снять защитные амулеты, чтобы Шуалейда могла без помех прочитать их память. Ничего интересного, если не считать размеров долгов, планов по соблазнению красоток и смутных посулов Кукса, она в шерских мозгах не нашла.

Кей наморщил нос, выслушав отчет по последнему из бывших приятелей.

— Отличный рецепт от трусости и скуки: записаться добровольцами в армию. Год-другой под началом хорошего сержанта, и станете похожи на людей.

Не слушая слабых возражений и заверений в вечной преданности, Кей развернулся и покинул курительную. Толпившиеся под дверью любопытные шеры прянули в стороны, удивленно переглядываясь: тот ли это король, что всего лишь на прошлой неделе пил и бузил с ними на равных?

«Совсем не тот, — думала Шу, следуя за Кеем вниз по лестнице. — Ничего общего! И ничего общего с моим братом. Злые боги, что происходит?!»

Внизу короля со свитой встречала взволнованная вдова Треуль: обвешанная всеми драгоценностями, напудренная и надушенная, как старая куртизанка, она теребила веер из пушистых перьев так, что тот грозил вскоре стать похожим на ощипанную курицу.

— Ваше Величество, окажите честь! Ваша любимая форель в сметане и перепелки с яблоками… — голос её, и без того дрожащий, совсем ослаб.

Но Кейран, против ожиданий, сменил монарший гнев на любезность. Шу не поверила своим глазам: когда это братец успел научиться дипломатии? Или это снова… нет. Не стоит во всем подозревать подвох.

— С удовольствием, Матушка, — светло улыбнулся Кей, словно только что по его приказу Шуалейда не выпотрошила разум пятерых шеров. — От перепелок, приготовленных вашей кухаркой, мы не в силах отказаться даже под угрозой войны с Мертвым. Надеюсь, они не отравлены? — Кейран засмеялся истинно монаршей шутке и взял побледневшую Матушку за руку. — Ну что вы, милейшая Матушка! В вас я уверен, как в самом себе.

Вдова покраснела и что-то пролепетала, а Кей обернулся к шерам и подмигнул:

— У милой Матушки хватит форели на всех.

Рональд шер Бастерхази

436 г. 17 день Журавля. Роель Суардис.

Окончания совета Рональд дожидаться не стал. Как только Шуалейда ушла, надменно задрав нос и радуясь «победе», он сослался на необходимость немедленно завершить упокоение Кукса — в специально предназначенном для этого помещении — и покинул Народный зал. Следующий этап плана не терпел промедления, но требовал некоторой подготовки.

— Вы слишком рискуете, патрон, — на пороге башни Рассвета встретил его шепот некроманта. — Зачем вам этот старикашка Блум, хватит с барона и личины.

— Ты и при жизни был таким занудой, Ссеубех? Неудивительно, что тебя удушил твой же камердинер.

Парящий посреди гостиной фолиант зашуршал страницами, что означало презрительное фырканье, и спланировал на пюпитр.

— Не обязательно проводить эксперимент прямо сейчас. Куда торопиться? Попробуйте сначала…

— Хватит, — отмахнулся Рональд. — Ты так трясешься за свою шкуру, словно она живая.

— За вашу, патрон. Только за вашу! Если вы проиграете, мне придется ждать следующего лет сто, не меньше. И вообще я не уверен, что через сто лет в этой проклятой богами Империи останутся истинные шеры.

Рональд поморщился. Чем дальше, тем больше некромант напоминал постоянным брюзжанием драгоценного учителя, чтоб его Темный забрал. Надоело! Пора напомнить деревяшке его место.

— Не сердитесь на честность, патрон, — почуяв, что перебрал, резко сменил тон Ссеубех. — Лести вам еще хватит.

Не отвечая, Рональд подошел к пюпитру, положил между страниц Ссеубеха длинный седой волос и замер, закрыв глаза. Постепенно из смутных пятен вырисовалась объемная карта дворца с разноцветными точками, обозначающими действующих лиц трагедии. Рональд усмехнулся нечаянному сравнению — трагедия? О да, трагедия глупой, самонадеянной девчонки, не сумевшей выбрать правильно. Но хватит сожалений. Шуалейда — не последняя годная на племя кобыла. Найдется другая, умнее и более достойная стать шерой Бастерхази.

Тускло-голубой огонек барона Кукса уже двигался от парадного подъезда в сторону королевской приемной. Расчет оказался верен: узнавший «случайно» об обвинении сына в государственной измене барон не успел на Совет, чтобы вмешаться в постановку, но вполне сумел попасться на глаза своре любопытствующих бездельников.

На миг Рональд обратил внимание на алый огонек: Ристана на подходе к приемной. Еще минута, и она скроется за дверью кабинета вместе со своим секретарем.

Теперь — основной объект. Шер Блум, старый неудачник. Мерцающий оранжевый огонек в галерее Бабочек. Рядом никого, хорошо.

Глубоко вздохнув, Рональд положил левую руку на услужливо подставленные страницы Ссеубеха, пальцем правой нарисовал знак. На пять коротких линий ушло полторы минуты — такое усилие требовалось, чтобы продавить сопротивление природы. К концу активации системы заклинаний Рональд взмок и дрожал, но уже не чувствовал ни жара, ни напряжения, только азарт и головокружение: вокруг мелькали разноцветные пятна, похожие на бабочек, непривычно дряхлое тело болело в самых неожиданных местах…

* * *

— Сегодня Её Высочество не примет. Приходите в другой раз, — послышался из королевской приемной хорошо поставленный, холодный голос секретаря Ристаны.

— Вы не понимаете… наша семья всегда… мой сын… пересмотр… советнику Адану… — то взлетал, то тонул в гаме посетителей голос барона Кукса.

По сухим губам бывшего королевского секретаря, шера Блума, скользнула улыбка. Он замедлил шаг и понурился — не стоит выбиваться из образа. Так, не поднимая глаз, он почти прошел мимо приемной, но его едва не сбил с ног выбежавший оттуда крепкий пожилой шер в простом суконном камзоле.

— Шер Блум? Простите, дружище, — ярость на смуглом лице, украшенном двумя багровыми шрамами, сменилась удивлением, затем жалостью.

— Барон! — шер Блум страдальчески улыбнулся. — Какая встреча, рад… то есть…

— Повод мог бы быть и веселее. — Барон Кукс нахмурился и схватился за пустые ножны: шпагу у него отобрали при входе во дворец, как у неблагонадежного. Обнаружив отсутствие оружия, Кукс отдернул руку, удивлено на нее глянул и спрятал за спину. — Вы слышали? Моего сына…

— Тише! — Вздрогнув, шер Блум оглянулся.

Кукс замолк на миг, тоже оглянулся: те же самые шеры, что только что не видели в упор отца государственного изменника, притихли, прислушиваясь к разговору.

— Зургова кровь! Пусть слушают, шакалы. — Барон расправил плечи и воинственно встопорщил усы. — Мой сын невиновен! Баронет не мог напасть на короля. Это ошибка и происки темных!

— Умоляю, тише, нынче небезопасно говорить правду, — нервно подергивая глазом, прошептал шер Блум. — Пойдемте.

Слово «правда» подействовало безотказно. Кукс насторожился и притих, ожидая продолжения. Но Блум не торопился — он принялся нарочито безмятежно расспрашивать барона о делах в поместье, о здоровье жены и планах на замужество дочери. Некоторое время барон крепился, памятуя о давней дружбе, но, едва они вышли в пустынную оранжерею, резко остановился.

— Блум, да что с вами! Вы никогда не были трусом, а сейчас я вас не узнаю.

Вместо ответа шер Блум тяжело вздохнул и потер грудь.

— Простите, я… — Барон, не зная, куда девать руки, принялся крутить ус. — Как вы? Я слышал, вы вышли в отставку после смерти Его Величества.

— Неважно, Кукс. После смерти Его Величества мне уже все неважно, — подрагивающим голосом ответил Блум. — Но вы! У вас дочь, жена… будьте осторожнее. С вашим сыном дело очень, очень темное. Он был хорошим, добрым мальчиком, поддерживал молодого короля как мог. Но, — шер Блум побледнел и судорожно вздохнул. — Темная принце… послушайте… — еле слышно шепнул он и стал оседать.

Кукс подхватил тело, принялся что-то говорить, кого-то звать, но Рональд уже не слышал. Он сидел на полу в своей башне, тяжело хватая воздух и ощупывая грудь. С языка рвались проклятия в адрес слабака Блума, так не вовремя умершего.

— …не закончили, патрон! Слышите? Эй, патрон!

Шелест страниц и поток воздуха помогли прийти в себя. Рвущая боль в груди утихла, животный ужас перед Ургашем отступил — не так далеко, как хотелось бы, но достаточно, чтобы вернулась способность рассуждать.

— Патрон! Он сейчас поднимет панику!

— Не мешай, — рыкнул Рональд. — Или я сейчас заново изобрету третье запрещенное заклинание Ману, или…

— Читайте, патрон.

Ссеубех спланировал в руки Рональду. Отложив торжество на потом — все же он был прав, дохляк скрывает много интересного! — он принялся читать. Корявые знаки старохмирского превращались в рычаще-гортанные звуки, алтарь Хисса в подвале откликался тяжелой вибрацией, мир вокруг темнел и густел…

* * *

— О, шис, — прошептал шер Блум, открывая помутневшие глаза. — Опять приступ. Барон, дайте руку!

Кукс обернулся от порога оранжереи — бежал то ли за лекарем, то ли за могильщиками — и облегченно вздохнул.

— Дружище Блум! Перепугали. — Он помог шеру Блуму сесть и опереться на ближнюю кадку с пальмой. — Я уж думал…

— Я тоже, Кукс, я тоже. Посмотрите в левом кармане камзола. Пилюли.

— Ничего… может?..

— Проклятье. Закончились. Как не вовремя. — Блум потер грудь и растерянно оглянулся.

— Сейчас! Королевский лекарь!

— Погодите. Альгафа нет, и он не продаст. Слушайте, барон. Вы ведь поможете?

— Дружище! Да за кого…

— Не горячитесь. Мне нужна вурдалачья желчь и цвет кха-бриша. Если вас поймают с этим, да после того как баронета обвинили…

— Не поймают. Успокойтесь, дружище. Четверть часа до лавки Ткачей. Через полчаса я принесу ваши пилюли. И мы с вами еще не раз сходим на кабана!

— Постойте. На всякий случай, Кукс. Если… остерегайтесь Шуалейды. Обвинение баронета её рук дело. Он невиновен, я знаю…

— Тише, тише! Вам нельзя волноваться. Я мигом, и тогда все расскажете!

Едва растроганный барон скрылся за дверью, тело шера Блума бессильно обмякло, а по оранжерее разнесся приторный запах смерти. Но ни единого слуги, который мог бы его заметить и влезть в отлично рассчитанный план, поблизости не оказалось. К счастью для слуг.

Глава 11

Зелье

Шуалейда

17 день Журавля. Роель Суардис.

В башню Заката Шуалейда вернулась усталой и злой. Проследить за Зифельдом не удалось: заклинание продержалось не более получаса. То ли наложила плохо, то ли амулет слишком хорош, то ли расставание Зифельда с Ристаной и счастливое супружество с дочкой графа Ламбрука — сплошное вранье.

Добраться до советника Свандера тоже не удалось. Он вместе с дочерьми и супругой изволил отправиться в гости, предусмотрительно не сообщив даже собственным слугам, куда. А проникнуть в его дом Шуалейде не удалось, Бастерхази навесил столько защитных заклинаний, что распутать их понадобилось бы несколько часов, и то неизвестно, получилось ли. Разве что сжечь к ширхабу дом вместе со слугами и дать Бастерхази отличный повод отправить опасную сумасшедшую на остров Прядильщиц.

Боги, как же она устала от лжи и интриг! Да подавись Ристана этой короной, только бы дала им с братом жить спокойно. Мечты, мечты…

На диване в гостиной ждала Балуста.

— С Советом получилось?

— Получилось, — кивнула Шу. — Ты вызвала Биуна?

— Биун придет к семи. Может, не надо?

— Надо. С какой стати я должна жалеть какого-то висельника? Меня кто-нибудь пожалел?

Балуста только поморщилась и указала на стол:

— Тебе письмо и подарок.

При слове «письмо» Шу вздрогнула. Невольно подумалось о Дайме: вот уже третий месяц от него нет вестей. Может быть?

Она подбежала к столу, схватила письмо и разочарованно вздохнула. От Дайма Дукриста по-прежнему не было ни слова. Зато на розовом, надушенном вербеной конверте красовалась подпись Виолы Свандер. Шу чуть не отбросила бумажку прочь, но, поймав укоризненный взгляд Баль, развернула и начала читать старательно выведенные буквы с завитушками.

— Боги, она и писать-то толком не умеет, — сморщилась Шу, скомкала лист и бросила на пол. — Подумать только, она надеется, что я приму ее в семью, потому что она, видите ли, любит Кейрана! Она, видите ли, постарается быть ему достойной и верной женой! Она, видите ли, желает показать мне свою любовь и дарит самое лучшее, что у нее есть! Как думаешь, что?

— Голову папаши в пряном маринаде, — флегматично отозвалась Балуста.

— Кошку! — выплюнула Шу. — Котеночка, ширхаб его подери! Пушистенького, модненького котеночка! Тьфу.

— Вот этого? — Балуста покопалась в складках юбки и извлекла двумя пальцами за шкирку белый комок меха с ярко-голубыми глазами. Комок открыл розовую пасть и пискнул. — Прелесть, правда?

— Прелесть! Вот только котика по имени Свандер мне не хватает. Выкинь.

— Еще чего. Именно белого пушистого котика тебе и не хватает.

Балуста кинула растопырившего лапы котенка Шуалейде. Он приземлился на юбку, вцепился всеми когтями и полез вверх. Шу помянула ширхаба, сняла звереныша с платья и оглядела, держа на вытянутой руке.

— А если сделать из него мантикора? Новая модная порода…

Размышления Шуалейды прервала открывшаяся дверь.

— Кастелян Гнилого Мешка, бие Биун, по повелению Вашего Высочества, — объявил гвардеец, пропуская в покои Шуалейды невзрачного человечка в коричневом камзоле.

Хилл бие Кройце, Стриж

436 г. 17 день Журавля. Суард.

Проводив брата на задание, Стриж вознамерился поспать еще часа три — вставать до рассвета он считал вредным для здоровья и неподобающим истинному музыканту. Но, едва Стриж успел забраться под одеяло и закрыть глаза, в дверь просунулся Хомяк.

— Мастер Стриж, Наставник зовет.

Стриж быстро натянул рубаху, штаны и мягкие сапоги, сунул за пояс пару ножей и связал отросшие до плеч волосы в хвост. Через минуту он уже входил в кабинет на втором этаже.

— Светлого утра. — Наставник оглядел его с ног до головы. — Садись.

Сев на стул, Стриж настороженно смотрел, как Наставник наливает в бокал густую жидкость из бутылки бурого стекла. Зелье пахло корнем волчьей сыти, горечавкой, мускусом и еще десятком знакомых по аптеке Альгафа веществ. Проще говоря, опасно пахло.

— Пей, Стриж, — велел Наставник, встав над ним и протягивая бокал.

На миг показалось, что в тоне его мелькнуло то ли сожаление, то ли сочувствие… От запаха зелья кружилась голова, кишки пытались завязаться узлом, а сгустившаяся по углам Тень звала немедленно нырнуть в нее и бежать, не останавливаясь.

— Что это? — Он поднял глаза. — Зачем?

— Ты должен выпить, — мягко приказал Мастер. — Это твой заказ.

Резко разболелась голова, подкатила тошнота, но Стриж, преодолевая сопротивление тела, взял бокал и поднес ко рту. Глянул на Мастера: точно надо? Тот кивнул.

Задержав дыхание, Стриж влил в себя обжигающую отраву. Мелькнувшую мысль о том, что если это зелье убьет его, он не сможет больше защищать Ориса, он отогнал: Мастер лучше знает, как должно поступать. И если он скажет, что Стриж должен умереть, так тому и быть — но наверняка это не так. Не станет Мастер убивать сына… Ведь не станет!

— Ты сам поймешь, что делать, мой мальчик, — послышалось сквозь туман, рука отца легла на голову. — Ты справишься и вернешься.

— Вернусь, — кивнул Стриж. Мысли путались, он уже не понимал, где он, куда его несет мутный поток и почему вдруг стало так темно.

* * *

Темные волны забытья качали его, подбрасывали и вертели. Волны шептали и кричали на разные голоса. Время от времени казалось, что он разбирает слова:

— Темур бие Касут, ага… Распишитесь здесь… в кузню его…

Вдруг из волн выметнулись щупальца кракена, схватили за шею — жестко, больно — и потянули на дно. Стриж рванулся вверх, показались багровые звезды, пахнущий разогретым металлом воздух обжег горло. Стриж закашлялся.

— Очнулся? Рановато.

Волны снова подхватили его и куда-то понесли: вниз, глубже и дальше от воздуха, к неведомой опасности. Мерещились лестницы, переходы, затхлая сырость, запах немытых тел и хищных крыс.

— …куда его? — словно прорезал темноту незнакомый голос.

Стриж дернулся: опасность, бежать! Но вязкие волны дурмана обволакивали и не пускали.

— А шис знает. Тащи вниз, там разберутся, — равнодушно ответил другой.

И снова — лестницы, сырость и голодные крысы. В багровом мраке качаются смутные тени без лиц: убийцы? Скрипит металл. Кто-то толкает в спину, волны захлестывают кислой вонью немытых тел. Сипят:

— …и так тесно, начальник!

— Цыц, висельники! Не шуметь!

Хлопнула дверь, заскрежетали засовы. Волны качнули последний раз, захлестнули животным страхом и замерли, оставив Стрижа шататься в попытках вернуть равновесие и понять — откуда придет смерть?

— Кто это к нам пожаловал?

— …какая цыпочка! Глянь, как хочет прилечь!

Кто-то захохотал с присвистом и схватил Стрижа за плечо, заставив дернуться. Чьи-то еще руки зашарили по нему, ощупывая и обыскивая. Тело не слушалось, отравленное зельем. От ужаса, беспомощности и вони кишки снова завязались узлом и полезли наружу, тени и голоса закружились, то удаляясь, то приближаясь. Из клубка змей, поселившихся в животе, поползло шипение: опасность — всех убить!

— Шыпошка-то рашборщивая, — вторил сип снаружи.

— … смотри, Биун шкуру спустит!

— Пошел он! Хоть развлечься напоследок.

— А терять-то что? Или на виселицу, или к колдунье на мясо!

Мясо для колдуньи? Нет! Обойдетесь! Убить!

Сквозь обрывки фраз и горькую тошноту начали проступать ощущения: холодный камень под животом и щекой, тупая боль в стянутых за спиной запястьях, сырость… чужие руки, вцепившиеся в разведенные лодыжки, руки на ягодицах… Какого шиса он тут делает?!

— Милашка, беленькая, — пробормотал не то рыбак, не то докер, пахнущий несвежей рыбой и мочой, и схватил Стрижа за нос. — Открой ротик, киска!

— Ша, крррветки. Шнащала я!

— А чо сразу ты?

Тошнотное зелье булькало желчью в горле, тело горело от отравы, страх сменялся яростью загнанного зверя. Стриж рванул руки из веревок, но связали его на совесть.

— Горячая штучка, — заржал один из висельников.

Смрадная камера качалась, рожи расплывались и двоились. Но тело уже почти слушалось — а развлекать приговоренных вместо шлюхи Стриж желал еще меньше, чем сдохнуть.

«Хисс! Что я должен сделать?» — мысленно заорал он, пытаясь дотянуться до Тени.

Хисс не откликнулся. Вместо него отозвался дурманный страх: «отымеют и раздавят, как крысу».

«Ткач боится швали. Видел бы Наставник», — одернул он сам себя, ухватился за росток злости — и волна ярости смыла отраву, прояснила мысли.

На мгновенье Стриж обмяк, словно обморочная барышня — тут же хватка на ногах ослабла, а вонючая рука полезла ему в рот. В следующий миг Стриж со всей силы сжал зубы, лягнул тех, кто его держал, сбросил запутавшегося в штанах шепелявого и вскочил, выплевывая откушенный палец.

Висельники отпрянули с матом и воем. Мгновения их замешательства Стрижу хватило, чтобы прислониться спиной к стене и оглядеться в тусклом свете, проникающем сквозь зарешеченное окошко в двери. Клетушка пять на пять шагов, мокрые неровные стены, шестеро оборванцев с грубыми кусками железа на шеях. Такая же железка мешала дышать и Стрижу. Двое бандитов валялись на полу — один зажимал окровавленную руку и скулил, второй корчился, не в силах вздохнуть.

«Гнилой мешок, камера смертников. Рабский ошейник. Хисс, зачем?»

Тени по углам словно насмехались: шевелились, корчили рожи, но ускользали, оставляя после себя желчный вкус проклятого зелья.

«Что я должен сам понять? Ну, Наставник, удружил!»

— Ах ты… — прошепелявил самый мелкий и жилистый, подтягивая штаны.

— Что, я тебе все еще нравлюсь? — ухмыльнулся Стриж и еще раз сплюнул чужую кровь. — Ну, иди ко мне, детка, развлечемся.

— Вали сучонка!

И все шестеро разом бросились на него.

Стриж встретил жилистого ударом ноги в пах, еще одного боднул в лицо. Но их было слишком много, руки связаны, а Тень по-прежнему не давалась. Его свалили на пол, чья-то нога, к счастью, босая, врезалась в ребра. Посыпались удары вперемешку с проклятиями…

Но, услышав звуки потасовки, вмешались тюремщики.

— Стоять, ублюдки! По стенам! — заорал злой бас.

Висельники опомнились и отпрыгнули от Стрижа. Загремели замки, дверь распахнулась, впустив свет факелов, троих солдат со взведенными арбалетами и кастеляна Гнилого Мешка, щуплого человечка с козлиной бородкой и быстрыми глазами.

— Ублюдки, попортили товарный вид, — протянул кастелян, оглядывая заключенных и тюремщиков.

Стриж, сжавшись на полу, смотрел, как он открывает медную флягу, взбалтывает, наклоняет. Внутренности скрутило жаждой: воды, вымыть отраву! Но кастелян лишь раз плеснул ему в лицо, едва смочив горящие губы.

— А вы куда смотрели, шис вас задери? — рявкнул кастелян на солдат.

— Так эта, бие Биун… — замямлил бородатый, квадратный тюремщик, на голову выше начальника.

— Разгильдяи, — почти ласково отозвался кастелян и бросил Стрижу. — Что разлегся, вставай.

Солдаты навели арбалеты на Стрижа. Он медленно поднялся, путаясь в болтающихся на одной ноге штанах и обрывках рубахи. Выпрямился, не обращая внимания на резкую боль в ребрах — трещина, если не перелом — и взглянул на кастеляна сверху вниз. Может быть, цель — Биун? Нет, вряд ли… наверняка нет. Но кто? Что?..

Мысли путались, неправильный страх, отдающий ядовитым зельем, свернулся внутри, ожидая… чего? Что за дрянь влил в него Наставник, что не позволяет ступить на тропу Тени?

Кастелян одобрительно кивнул и велел солдатам:

— Вывести этого. Дернется — стрелять.

Сам вышел за дверь, Стриж следом, провожаемый злобными взглядами висельников и настороженными — солдат. Он оказался в глухом конце широкого коридора, по сторонам которого виднелись ряды дверей.

— Стой. Дурить не будешь? — спросил Биун, и, получив кивок, подозвал одного из солдат, покрупнее. — Напои его, умой и приведи в порядок.

Стриж прислушивался к шороху крыс в стенах, стараясь не поддаваться дурману — тот твердил, что крысы опасны, крысы сейчас набросятся и сожрут — и ждал, пока солдат поправит ему штаны, сдерет остатки рубахи и, намочив их из фляги, протрет лицо и ссадины на плечах и груди. Его напоили — горькой, теплой водой, отдающей гоблиновой травкой.

После первого же глотка Стриж забыл про крыс, зато его разобрало веселье. Товарный вид, с ума сойти! Наставник решил продать ткача! Уж не придворному ли магу? Вот забавно — убийца пополнит его коллекцию редких зверушек… или темной принцессе — смертники говорили про колдунью… не зря же ходят слухи, что последний год виселица пустует…

Кажется, он смеялся, а может, смеялись солдаты, которые вели его вверх по лестницам и запихивали в черную карету без окон. Мгновение во дворе Гнилого Мешка Стриж потратил на единственный взгляд на небо. Тяжелое, пасмурное, лишь далеко-далеко на севере сквозь прореху в тучах падали на землю золотые лучи. А над Гнилым Мешком небо плакало от смеха — мелкими, как пыль, сладкими каплями.

Дороги он не видел и не помнил. Мир снова кружился в темном водовороте, лишь иногда в нем всплывали то брат, то кастелян, то Наставник.

«Выберусь, убью», — кого убьет, зачем убьет, Стриж уже не понимал.

436 г. 17 день Журавля. Роель Суардис.

Из бредовых видений Стриж вынырнул, только когда его вытолкнули из кареты на холодный и мокрый камень внутреннего двора Роель Суардиса. С неба лило. Вокруг стояли, нацелив арбалеты, шестеро солдат и кастелян. Рядом со Стрижом мялся еще один раб, перепуганный парень лет шестнадцати, тонкий, изящный, с ухоженными руками шулера. Над ними возвышалась башня Заката: буйство синих и лиловых молний, текущих между небом и землей.

— Очухался? — кастелян заглянул ему в лицо, покачал головой и протянул руку в сторону. Тут же один из солдат вложил в нее флягу. — Пей скорей. Её Высочество ждет.

На этот раз была просто вода. Сладкая, чистая вода. На миг даже показалось, что она вымыла из тела отраву…

«Ответь, цель — Шуалейда?! — Стриж прислушался к Ургашу внутри себя, но не услышал ничего. — Король? Придворный маг? Шис дери, Гильдия не берет заказов на коронованных особ!»

Хисс молчал, словно не слышал своего слугу. Зато во весь голос орала паника: его продают сумасшедшей колдунье, размазавшей по скалам орду зургов, упырице, пожирающей каторжан на завтрак.

«И Наставник хочет, чтобы я убил ее и вернулся. Или — что-то украл и вернулся? Проклятье. Нельзя было сказать прямо, что я должен делать?!»

— Не вздумай дурить, — сказал кастелян и обернулся к солдатам. — Если дернется, стрелять по ногам. Её Высочеству он нужен живым, но не обязательно целым.

Холодная дрожь, холоднее сыплющейся с неба мороси, пробила Стрижа вместе с пониманием: чего бы хотел от него Наставник, уже не важно. Хисс не откликается, тропы Тени ускользают, бежать можно только в смерть, зато вот она, башня Заката. Он должен войти в логово колдуньи и вернуться. А для этого придется убедить ее оставить в живых нового раба, подобраться на расстояние удара — и убить. Что ж, даже сумасшедший ментал — всего лишь женщина.

— Стоять, — приказал арбалетчикам Биун перед высокими дверьми в полыхающий синим и фиолетовым Ургаш. Показалось, башня смотри на него сотней разноцветных глаз. — А вы идите за мной.

«Твой выход, Стриж. Этот зритель взыскательней Пророка, так что играй на совесть!»

Пропев про себя умну отрешения, Стриж очистил разум от всех мыслей и эмоций, и, не дожидаясь толчка в спину, перешагнул порог башни Заката.

Шуалейда

436 г. 17 день Журавля. Роель Суардис.

— Кастелян Гнилого Мешка, бие Биун по повелению Вашего Высочества, — объявил гвардеец, пропуская в покои Шуалейды невзрачного человечка и волну отчаяния со страхом.

Шуалейда отбросила котенка на диван и отвернулась к окну. Усталость и безнадежность последних дней вдруг навалились, пытаясь согнуть плечи. Глубоко внутри проснулся привычный голод, а вместе с ним — совесть. Стоит ли снова пугать каторжников? Баль права: сейчас это не необходимость, а всего лишь потакание собственным слабостям. Хочется выместить злость и обиду, почувствовать чужой ужас и свою безграничную власть… какая гадость! Хуже, чем Бастерхази!

— …лучший товар для Вашего Высочества…

— Пойдите вон, — резко обернувшись к дверям, оборвала она кастеляна.

Бие Биун осекся на полуслове, а сама Шу замерла, не окончив жест. Золотое сияние магии, опутанное жемчужными и угольными нитями, словно сетью, билось в такт её сердцу, вдруг подскочившему к самому горлу. Сквозь кокон дара — светлого, редчайшего дара искусства, с проявленной кровью сразу Хисса и Райны — виднелся юноша, полуголый, связанный, избитый и грязный. Он стоял на коленях, мокрые соломенные волосы падали на лицо, не позволяя разглядеть глаз. Нестерпимо захотелось дотронуться, почувствовать ладонями тепло его кожи и дивной магии.

«Мое! Хочу!» — заверещала голодная пустота внутри.

— Ваше Высочество… — начал кастелян, но Шу махнула рукой: молчать.

Что это? Ловушка? Подарок богов? Ошибка? Или… Нет. Светлый не может быть преступником. Надо немедленно исправить недоразумение!

«Мое!» — заплакала пустота, и Шу вздрогнула от боли: показалось, что у нее отняли что-то очень дорогое и важное. Но она сжала зубы и шагнула к дверям, намереваясь немедленно освободить светлого шера — боги, он же совсем не владеет собственной магией! Нити смерти и жизни так плотно переплелись, связывая друг друга и золотую сердцевину магии искусства, что юноша, наверное, и не знает, что он шер. Иначе не позволил бы надеть на себя ошейник…

Запутавшаяся в сумбуре голода и долга Шу сделала еще шаг к нему, и вдруг поняла: страха не слышно! Ни страха, ничего — золотой кокон ограждает разум и эмоции шера.

— Кто это? Откуда? — спросила она, мимолетно удивившись металлическому звону своего голоса.

Вместо ответа кастелян вспыхнул ужасом и попятился. Второй раб — Шу только сейчас заметила его — задрожал и съежился. А шер… шер, наконец, встряхнул головой, взглянул на неё, и его барьер прорвался.

Изумление. Восторг. Любопытство. Надежда. И ни следа страха или неприязни — наоборот, глаза его звали: подойди, дотронься!

«Мое! Мое-е!» — захлебнулась отчаянным криком пустота внутри.

«Мое», — согласилась Шу и приблизилась к юноше: не касаясь пола, безумным видом вгоняя Биуна и второго раба в панику… Да плевать на них, на все!

Она коснулась спутанных прядей. На миг показалось, что нити светлого дара обвивают руки, поднимаются, оплетают её всю — нежно и горячо, словно поцелуи любовника. Шу провела ладонью по волосам юноши, подняла его лицо за подбородок… В синих, как разряды молний, глазах сияло восхищение, смешанное с азартом и желанием. Четко прорисованная бровь была рассечена, под светлой кожей скулы наливался синяк, на разбитых губах запеклась кровь.

Шу вздрогнула от удовольствия, почувствовав его желание и боль: треснувшее ребро, затекшие от веревок руки, ушибы и ссадины. Она судорожно втянула воздух сквозь сжатые зубы: боги, как же сладко! Хочу! Оттолкнула его, заставив опустить голову. Прикусила губу, останавливая себя. Бросила опасливо мнущемуся у дверей кастеляну:

— Сколько?

Тот вздрогнул и пробормотал:

— По десять, Вашсочство…

— Баль, заплати за обоих, — велела Шу и забыла о ней и о работорговце.

Она снова коснулась макушки шера и замерла: казалось, сквозь пальцы струится утреннее солнце, ветер, пахнущий луговыми травами, ласкает и согревает. Чудо, настоящее чудо! Это чудо нужно ей, необходимо, как воздух!

Но так нельзя. Надо развязать его, снять ошейник. Отпустить.

«Нет, мое!» — снова застонала голодная пустота.

«Потом», — пообещала себе Шу, опасаясь даже представить, что может быть потом, чтобы не спугнуть возможность… чего? Насмешливые боги, почему так не хочется отпускать его? Кажется, стоит снять ошейник, светлый исчезнет, а вместе с ним исчезнет что-то очень нужное…

«Хватит. Сделай, что должно!» — велела Шу сама себе и глубоко, со всхлипом вздохнула, чтобы спросить: «Как тебя зовут?» Но пронизанный солнцем ветерок вдруг взметнулся ураганом, выстудил, ударил болью потери.

«Никогда! — выл ветер вероятностей, оттаскивая Шу от золотого шера, хлестал ее по лицу: — Смерть!»

«Остановись! — приказала она обернувшему её кокону магии. — Почему?»

Стихии улеглись, словно сторожевые псы, у ее ног: настороженные, готовые вмиг вскочить и броситься на защиту хозяйки.

«Невозможно», — вздыхали они, и Шу понимала, чувствовала кожей: они правы. Его восторг и ласка — мираж. Стоит сделать один неверный шаг, и наслаждение обернется болью.

«Можно?» — спросила она у Источника, кладя руку на голову юноши.

Стихии промолчали, лишь слегка всколыхнулись. А может, это юноша вздохнул и, кажется, подался навстречу.

Шу осторожно провела ладонью по мокрой щеке. Коснулась пальцами губ и вздрогнула от жаркого удовольствия: показалось, он прижался лицом к ее ладони, потерся губами и вздохнул, словно прошептал её имя…

Все благие намерения, все страхи вылетели из головы, оставив затягивающую, манящую теплом и негой пустоту. И в этой пустоте Шу кружилась и качалась, словно в морской пене — может, миг, а может, вечность, она не знала и не хотела знать.

— Ваше Высочество! Шуалейда! — вдруг ворвался в наваждение сердитый голос Балусты. — Шу!

Вздрогнув, она вынырнула в реальность и встретилась взглядом с синими, затуманенными и растерянными глазами юноши. Он тоже вздрогнул, словно и его вытащили из блаженного забытья, и вдруг улыбнулся — радостно, удивленно.

— Шу! Что ты делаешь?

Она, наконец, перевела взгляд на подругу и пожала плечами. Думать, что и зачем, она все равно не могла — лишь смутно понимала, что делает что-то не то… но что? Почему?

— Ты не собираешься развязать нашего гостя? — Баль развела запястья, словно освобождаясь от веревок.

— А… да. Сейчас!

К щекам Шу прилил жар, от стыда захотелось провалиться. Боги, надо же было забыть про Баль! У нее на глазах держать шера связанным… Что за наваждение!

— Вставай, — велела она.

Шу еще раз коснулась светлого шера: с удивлением обнаружила, что кровоподтека нет, бровь цела. И ребро она исцелила, сама того не заметив — и не потеряв ни капли энергии. Напротив, она чувствовала себя полной сил, словно не лечила, а играла с каторжником в «ужасную колдунью». Только в этот раз все было иначе — все равно как если бы вместо жирной баранины она ела фруктовое суфле.

Юноша поднялся, оказавшись выше Шуалейды почти на голову. Он по-прежнему не отрывал он нее взгляда и едва заметно улыбался — доверчиво, без малейшего страха.

Шу провела ладонью по его стянутым за спиной рукам, удивилась: слишком крепко и мудрено его связали, словно не менестреля, а головореза.

— Светлого дня, — сказала она, отбрасывая веревки прочь.

— Светлого дня, Ваше Высочество, — ответил он, склоняя голову.

Глубокий, мягкий баритон обволакивал, откликался дрожью в животе. Менестрель, конечно же, менестрель! Таким голосом надо петь серенады и признаваться в любви. О да, серенады, дар искусства…

Башня Заката не позволила Шу погрузиться в мечты. Эфирные потоки снова взметнулись, обдали холодом: осторожно! Еще слово, и сказка исчезнет!

«Слово? Хорошо же! Попробуем сыграть без слов!» — подумала Шу Источнику.

— Я буду звать тебя… — на миг она задумалась: как? И тут же само собой сказалось: — Тигренком. Ш-ш, молчи.

Шу коснулась его губ, накладывая заклятие. Тигренок кивнул, принимая условия игры, а Источник утих. Даже предчувствие боли — скоро, совсем скоро! — отступило. Правда, недалеко.

— Шу? — растерянно спросила Балуста, так и застывшая посреди гостиной.

В одно это слово уместилось и удивление поведением подруги, и возмущение тем, что на шере все еще рабский ошейник, и требование немедленно прекратить мучить ребенка.

— Проводи Тигренка в ванную на втором этаже, — сделав вид, что не понимает, велела Шу. — Я сейчас приду.

— Куда девать второго? — Баль кивнула на так и стоящего на коленях полуобморочного шулера.

— В конюшни.

Шу коротким жестом стерла шулеру память — лучше начать жизнь заново в конюшнях, чем быть повешенным — и, не дожидаясь новых вопросов от Баль, сбежала: добыть Тигренку одежду и подумать, что же делать дальше. О долге перед собратом-шером она решила временно забыть.

«Вот и завела кота, — смеялась она над собой, шагая к запертым покоям отца. — Тигренок. Золотой, в черную и белую полоску… красивый! — Она улыбнулась, вспоминая сладость его дара. — Не отпущу. Сейчас не отпущу. Может, потом он сам не захочет уходить?»

«Он не захочет остаться рабом. Ты бы захотела? — возражала совесть голосом Баль. — Ведешь себя как избалованное дитя. Шер! Ты — шера разума, шера правды. Не ври себе!»

«Я не вру. Биун бы не привел незаконного раба! Мало ли, почему на нем ошейник? Может, кого-то обокрал или убил?» — уговаривала она совесть.

«Убил? — не верила совесть. — Не смешно. Он же светлый и совсем мальчишка, не старше тебя!»

«Ну и что? Посчитаем, сколько убила я?»

* * *

В спорах с самой собой она дошла до отцовской гардеробной, выбрала Тигренку костюм поскромнее и отправилась обратно, едва вспомнив, что надо бы спрятаться под пеленой отвода глаз: негоже принцессе бегать с мужскими рубашками в руках! Но не посылать же служанку — потом сплетен не оберешься. Занятая мыслями, Шу не обращала внимания, куда идет, пока в дверях не столкнулась нос к носу с взъерошенной девицей, нагруженной ворохом одежды.

— Не видишь, куда… — начала Шу, осеклась и засмеялась: девица в зеркале засмеялась в ответ. — Ваше Высочество сегодня удивительно умны, — пропела Шу, приседая в реверансе. — Спутали зеркало с дверью, забыли, что можно взять все эти сорочки, не выходя из комнаты. Что еще Ваше Высочество сегодня сделали великого?

«Впали в маразм, — проворчала совесть. — Купили светлого шера, обидели Балусту и почти изменили Дайму».

«Дайм?!» — Шу похолодела. Как она могла? Касаться незнакомого юноши, желать… нет, нет! Что за наваждение!

Она едва не бросила ворох на пол, словно в её руках были не камзолы и сорочки, а Тигренок собственной персоной.

«Мне не нужен никто кроме Дайма! Отпустить Тигренка, немедленно отпустить! И пусть уезжает хоть в Хмирну, хоть к ширхабу лысому», — решилась она за два шага до дверей.

* * *

В гостиной бушевал небольшой ураган. Злость и обида Балусты метались по комнате вихрями острого хризолита и волнами темно-еловой горечи. Сама она сидела в кресле лицом к двери, выпрямившись и сжав губы.

— Ну? Ты пришла в себя? — фыркнула Баль.

Шу пожала плечами, бросила одежду на пол и опустилась в соседнее кресло. Только что казавшееся правильным решение снова разонравилось — и что-то внутри ныло и канючило, как голодный младенец: мое!

— Пришла. — Шу опустила глаза.

— Вот и хорошо. Давай я отнесу одежду, а потом ты его отпустишь, — сказала Баль, вставая.

— Нет! Я сама! — Шу вскочила и схватила первую попавшуюся рубаху.

Подруга посмотрела на нее удивленно и сочувственно.

— Не надо. Ты принцесса, а не служанка. Кстати! Тебе не кажется, что сегодня не стоит оставлять Кея одного? После этого покушения он немного не в себе. А шера я сама освобожу, ты не волнуйся.

Шу вздохнула и прижала рубаху к себе. Кей? Покушение? Боги, она совсем забыла о брате! А ведь скоро Осенний Бал и второе оглашение перед свадьбой. Надо срочно что-то делать! Но перед глазами снова золотое сияние, растерянная улыбка…

— Отдай же! — Баль рванула у нее из рук рубаху.

— А? — Шу вздрогнула и потянула белый батист обратно.

— Да что с тобой! Тебя что, Бастерхази околдовал?

При звуке ненавистного имени растревоженные стихии забурили, закружились, и подспудный страх выплеснулся обрывками образов. Тающие в волшебном огне дома; кровь на алтаре Хисса; отрубленная мужская рука с исчерченным странными письменами брачным браслетом; бескровное лицо с мертвыми синими глазами; черная башня-игла в заснеженных горах.

— Нет. — Шу встряхнула головой. — Я его не отдам.

Баль выпустила рубаху и отступила на шаг.

— Почему?

— Потому что… — Шу запнулась. — Я не знаю, кто он и как сюда попал. Может быть, он заслужил этот ошейник. Может быть, он убийца и вор. А может, он прячется тут. Или его подослал принц Лерма. Или…

— Чушь, — прервала её Баль. — Сними ошейник и спроси, чем выдумывать роман.

— Не могу, он мне нужен. Баль, я не понимаю, в чем дело! Знаю только, что мне нельзя его отпускать и нельзя спрашивать. Ты веришь Источнику?

— Тогда просто отпусти. Это же шер, Шу. Светлый шер! Помнишь, что ты мне обещала?

— Помню. — Шу устало опустила плечи. — Но не сейчас, Баль, пожалуйста! Дай мне немного времени разобраться.

— Разбирайтесь, Ваше Высочество. Когда разберетесь, позовите меня.

Баль присела в подчеркнуто официальном реверансе и удалилась из башни Заката.

Несколько мгновений Шу смотрела вслед подруге, разрываясь между желанием остановить её, немедленно снять с Тигренка ошейник — и необходимостью иметь золотого шера рядом.

— Прости, Баль, — шепнула она закрывшейся двери. — Я помню, что обещала тебе в Сойке. Но я не могу отпустить его сейчас!

Глава 12

Цирк приехал

Шуалейда

428 г. Середина лета (восемь лет назад). Крепость Сойки.

В лесу стояла вязкая жара, лишь едва веяло прохладой от каскада крохотных водопадов. Здесь, в тени грабов и буков, рядом бассейном, было лучшее место в округе. Скрытая деревьями полянка чуть выше дороги и совсем близко к стенам крепости служила королевским детям площадкой для игр и наблюдательным пунктом: с ветвей узловатого граба открывался отличный вид на тракт.

— Кей, Шу! Сюда! — голос Зака с дерева с трудом перекрыл шум грандиозного морского сражения.

— Что такое? — Кей отвлекся от дерзкого налета пиратской укки на его флагман и поднял взгляд. За что тут же поплатился — пираты не преминули взять оставленное капитаном судно на абордаж.

— Сдавайтесь, капитан! Открывайте трюмы.

— Шу, подожди. Что там, Зак?

— Тише. Кто-то едет.

Дети тут же затихли и прислушались. С дороги донесся скрип колес, голоса…

Шу бросилась к дереву и привычно вскарабкалась наверх, к Заку. Брат последовал за ней. Все трое, притихнув, вглядывались в уходящий под сень леса Кардалонский тракт и гадали, кого же несет по самому пеклу.

К скрипу колес, ругани возчика и стуку копыт примешивались непривычные звуки: задорно напевала девушка, недовольно стонала настраиваемая лютня и устало порыкивал волк, переругиваясь с короткими рявками медведя.

— Не может быть… артисты! — Кей заерзал на ветке.

— Пошли, посмотрим!

Попрыгав с дерева, все трое устремились к дороге. Бесшумно, как настоящие лесные духи, пробрались через кусты и затаились под прикрытием ветвей и магии Шу: в свои девять она отлично умела подслушивать и отводить глаза.

— Тихо! — распорядилась Шу и выглянула из орешника.

По тракту ехали три фургона. На передке головного беседовали двое: длинный и печальный возница в красно-желтой клоунской рубахе и мелкий узкоглазый хмирец, небрежно жонглирующий тремя ножами. Следующим фургоном правил загорелый, жизнерадостный парень, судя по широченным плечам, силач. По обе стороны от него болтали ногами и весело щебетали две сестрички, похожие на длинного клоуна. На облучке третьего сидел усатый мрачный тип с кнутом в руках, позади плелся на веревке ярко-розовый мохнатый ишак с витым рогом на морде. Но внимание Шу привлек сам фургон: из-за пестрого полотна пробивалось зеленое свечение магии.

Феникс? Мантикор? Дриада? Что же за волшебное существо там, внутри?

— Надо сказать Бертрану, — насмотревшись на цирк, шепнул Кей. — Пусть велит им остановиться в крепости.

— Погоди, — отмахнулась Шу.

Словно в ответ ее надеждам полог последнего фургона разошелся, и высунулась голова, украшенная полусотней рыжих косичек. Девушка почмокала ишаку, огляделась и спрыгнула на дорогу.

Шу чуть не завопила в голос. Эльфийка! Настоящая эльфийка! Лиственно-зеленые раскосые глазищи, острые уши, покрытые рыжеватым пушком, хризолитовая аура. И — ошейник с рунами.

— Кто посмел? Она же шер! — зашипела Шуалейда. На миг ей показалось, что страшная железка душит её саму.

— Тише. Ты что, Шу? — одернул её Закерим.

— Мы должны её спасти!

— Спасем. Конечно, спасем! Мы соберем лучников и объявим войну этим гнусным зургам! — Будущий король взмахнул длинным кинжалом, заменяющим ему меч.

— Нет, Кей. Мы на самом деле должны её освободить.

— Я скажу Бертрану! Он отнимет эльфийку у подлых предателей! Или нет. Я сам! — Кей развоевался не на шутку. — Они не посмеют отказать принцу!

На всякий случай Шу взяла брата за руку, чтобы не вздумал выскочить на дорогу.

— Лучше попросим Бертрана. Если сами не справимся.

Через пару минут все трое уже были наверху горы Сойки, в крепости. А через четверть часа из-за поворота петляющего, как пьяный уж, тракта показались фургоны.

* * *

— Бертран, ты пустишь их? Мы хотим представление! — едва успевая за размашистым шагом коменданта крепости, требовал Кейран.

— Непременно, Ваше Высочество, — отвечал полковник Флом. — Как только лейтенант Ахшеддин их проверит. Безопасность прежде всего.

— Это же цирк! Что может быть опасного в цирке? Медведь?

Кей засмеялся, а Бертран покачал головой и указал детям на лестницу вверх, на стену.

Фургоны уже стояли перед закрытыми воротами. Рядом две девицы строили глазки и махали руками высыпавшим на стены солдатам, третья же, самая красивая и раздетая, улыбалась натужно и руками не махала. Но солдат натужность не волновала — в отличие от глубокого выреза её блузки и стройных лодыжек под короткой полосатой юбкой. На бархатную повязку, украшающую шею прелестницы, солдаты тем более не обращали внимания.

Наконец, отворилась калитка, прорезанная в массивных кованых створках, и вышли два офицера в сопровождении полудюжины рядовых. Те же солдаты, что только что пялились на прелести циркачек, направили на пришельцев арбалеты.

Бие Тиссек, владелец цирка

Достопочтенного Тиссека настороженная встреча не удивила. За сорок с лишком лет путешествий по дорогам Империи чего только не навидался. А тут, в глухом углу, содержались опальные королевские дети. Вот начальник гарнизона и старается, бдит, чтобы детки не попали в руки каким благородным умникам — с них, благородных, станется спалить в мятеже полстраны, лишь бы урвать кусок пожирнее.

Как и во всякой старой крепости, перед казармами и водяными цистернами оставалось свободное пространство, где могло разместиться три бродячих цирка. Фургоны поставили дугой, чтобы образовалась арена. Уже перевалило за полдень, но до представления оставалось часа четыре. Терять их попусту Тиссек не намеревался. Послав дочек и силача договариваться с местной кухаркой насчет обеда, он занялся делом, благо, в глуши солдатам негде потратить жалованье. Судя по тому, как пялились на рыжую столпившиеся вокруг фургонов вояки, заезд в крепость обещал быть выгодным.

Лейтенант тоже подошел к фургонам. Кинул заинтересованный взгляд на рыжую, что возилась с крашеным ослом.

— Жарко нынче, Вашмилсть, — обратился Тиссек к самому денежному клиенту.

— Жарко. — Лейтенант обернулся.

— Красотка, да? А какие фокусы выделывает! — Тиссек подмигнул.

— Как её зовут?

От лейтенанта дыхнуло опасностью, но Тиссек, увлеченный видением горсти серебра, не придал этому значения.

— Рыжей. Настоящая эльфийка! Диковинка! — он понизил голос до шепота. — Изволите попробовать? Для Вашмилсти всего три марки.

— Не изволю. — Лейтенант отвернулся и скомандовал солдатам: — В казарму! Бегом марш!

Тиссек попятился, проклиная про себя рыжую — одни неприятности от неё!

— Дак… не гневайтесь, Вашмилсть! Это ж дикая! И разговаривать толком не умеет!

— Здесь тебе не бордель. Убери своих девок, и чтоб до представления носу не высовывали!

— Как скажете, Вашмилсть.

Едва сердитый вояка отошел, Тиссек развернулся к бесстыжей твари. Та попятилась, но убежать не успела — хозяин ухватил её за косички и подтянул к себе.

— Ах ты, тварь! Опять за свои фокусы взялась? Думаешь, кто попадется? Ща! Кому ты нужна? Ну-ка быстро на место! Да помойся. Провоняла псиной. Тьфу!

Он отшвырнул эльфу, отвернулся и пошел на поиски дочек — нечего им попадаться на глаза ненормальному лейтенанту. Да и марки надо заработать. Чтобы солдатня отказалась от простых мужских удовольствий? Да не смешите!

Но желающих поразвлечься не нашлось. Едва Тиссек завел с прохлаждавшимися в тени конюшен солдатами беседу о столичных новостях, со стороны казарм прибежал сержант.

— Что надо?

— Так дочек ищу, Вашмилсть. Они к кухарке пошли, да что-то задерживаются.

— Рядовой Пенка! Бегом марш на кухню. Посторонних лиц сопроводить до выделенной командованием территории.

Один из солдат вскочил, отрапортовал:

— Так точно, сержант! — и побежал прочь.

— Проводить или сам дорогу найдешь?

— Благодарю, Вашмилсть. Уж найду как-нить, — пожал плечами Тиссек.

К фургонам он вернулся в отвратительном настроении. Проклятая рыжая тварь точно что-то наколдовала! Ну, ничего, в Креветочной Бухте завтра найдется какой любитель диковин с парой марок в кармане. А пока…

Тварь сидела на полу, сжавшись и натянув на ноги короткий подол, и буравила его злобным взглядом.

— Ну-ка, киска, покажи ножки.

Со сладким чувством превосходства он смотрел, как эльфа задирает юбку, открывая стройные ножки и рыжие завитки.

— Не ленись, киска, не ленись. Ты знаешь, что хозяин любит.

Он ждал, что выдрессированная зверушка повернется и подставит гладенький зад, но глупая тварь неожиданно вскочила и накинулась на него, пытаясь добраться до ключа на цепочке. Но не на того напала! Куда ей, мелкой, справиться с настоящим мужчиной! Пара оплеух, не сильно, чтобы не попортить личико, схватить левой за волосы, правой достать плетку…

К её вывертам Тиссек давно привык. Еще три года тому назад, когда он только выиграл хиссово отродье у герцогского егеря, тот предупреждал, что лесные твари неразумны, коварны и дрессировке не поддаются. Зато способны к тяжелой работе, здоровы, живучи и неприхотливы как сорняки. За ошейник с рунами, способный удержать эльфийку и не позволить ей колдовать, пришлось выложить целый империал, но Тиссек ни разу не пожалел о трате: покупка оправдала себя в первые же три месяца, а дальше исправно приносила прибыль. Не говоря уже о том, что тварь обслуживала артистов, убирала и ухаживала за зверинцем. А что иногда показывает норов, так зря надеется, что хозяин разозлится и разукрасит личико до потери товарного вида. Что он, дурной? За свои-то деньги! Нет, все что полагается, тварь получит потом. Как отработает.

«Хороша… дикая тварь! Ох, хороша…» — лениво думал Тиссек, натягивая штаны и пиная уткнувшуюся в матрас эльфу. Красные полосы на беленьких ягодицах и бедрах так и манили взять её ещё раз, послушать придушенные крики, полюбоваться яростно извивающимся телом. Тонкие запястья просились в ладони — сжать одной рукой, завести за голову. И напомнить, кто тут хозяин.

— Одевайся, быстро. Представление через полчаса.

Пнув напоследок хиссово отродье, Тиссек зевнул, потянулся и пошел заниматься важным делом: будить лодырей, чтоб работали, наконец.

Шуалейда

За обедом Шуалейда вела себя примерно. Даже надела ненавистное платье, предмет нескончаемых споров с шерой Ильмой, вспомнила, какой вилкой нужно кушать жаркое, и не перепутала нож для рыбы с ножом для фруктов. Кроме того, Шу сегодня не читала за столом очередной фолиант и не пробовала на посуде, мебели или слугах свежевычитанных заклинаний — к особой радости компаньонки. От взлетающих тарелок, уползающих вилок и прилипающих к столу чашек с замерзшим чаем шера Ильма вздрагивала и теряла аппетит. Успокоить её мог только полковник Флом: он внимательно читал триста сорок третье прошение о переводе на менее ответственную должность, зимой жег бумагу в камине, летом рвал на клочки. Наливал шере Ильме тельдийского… а под утро она пробиралась в свою комнату, готовая и дальше нести нелегкую службу. Шу делала вид, что и не подозревает, отчего компаньонка зевает на уроках этикета и мечтательно поглядывает за окно, где на плацу начальник гарнизона присматривает за тренировками личного состава.

Пока шера Ильма позевывала и радовалась благотворному влиянию цирка на королевских детей, а полковник с лейтенантом обсуждали военные дела, Шу размышляла. Как освободить эльфийку? Проще всего выкупить. Но хватит ли трех империалов?

Строить планы мешал братец. Он старался выглядеть серьезным и сдержанным, как подобает принцу, но природная живость брала верх над конспирацией. Шу приходилось то и дело пинать его под столом, чтобы он, упаси Светлая, не начал выспрашивать Бертрана или Бродерика. Из неё Кей ещё по дороге домой вытряс все, что она знала об эльфах.

Шу пришлось припомнить трактат о Втором Договоре между людьми и истинными эльфами. Договор шестьсот с лишним лет назад заключил Варкуд Кровавый Кулак Суардис, основатель династии. Он объединил тридцать два баронства в королевство и прекратил вялотекущую войну между брошенными детьми Зеленого Дракона и людьми. Он запретил подданным трогать Даилла Сейе — Изначальный Лес — и выселил дюжину деревень, отдав эльфам спорные территории. Эльфы же оставили несколько принадлежавших им лесных угодий вдали от Даилла Сейе и переселились к сородичам. Двух баронов, считавших эльфийский лес своей законной территорией, а эльфов добычей, Варкуд повесил в назидание прочим и заявил, что покушение на истинных эльфов приравнивается к государственной измене.

Так потомки Зеленого Дракона разделились на Даилла ире, «истинных детей», последовавших договору, и Мислет ире, «свободных детей». Мислет ире, не пожелавшие покинуть обжитые места, оказались вне закона, их одичавшие потомки превратились в лесных духов. Они баловались с путниками, пугали, заводили в болото, крали у спящих вещи, уводили детей и девушек. А люди на них охотились так же, как на любую нечисть.

Даилла ире достойно отблагодарили Варкуда. Каждую осень, в день Большой Королевской Охоты, они допускали Суардисов в Даилла Сейе и позволяли добыть единорога, пегаса, феникса или виверру. Кроме того, эльфы подарили Суардисам шестерку крылатых алых коней и населенную феями волшебную рощу, Фельта Сейе — рядом с ней Варкуд построил свой дворец — и обещали защиту и поддержку. Как она проявлялась, никто не понимал. Но факт оставался фактом: за время правления Суардисов не случилось ни одной опустошительной войны и ни одного успешного покушения на царствующих особ. И время от времени — но об этом знали только сами Суардисы — феи из Фельта Сейе дарили кому-нибудь из королевской семьи странные подарки. Не синий жемчуг, не цветок янтарной травы или слезу русалки — подарки фей нельзя было пощупать или передать по наследству. Но рассказы о чудесах давно превратилась в семейные легенды.

* * *

После обеда шера Ильма проводила детей в библиотеку, отдохнуть в тишине и прохладе, и, убедившись, что они заняты чтением, оставила одних.

Едва за ней закрылась дверь, Кей захлопнул книгу.

— Пора! Шу, прикроешь. Зак отвлечет, я уведу эльфийку. Идем!

— Погоди, — остановила его Шу. — Ты собрался красть её прямо сейчас?

— Чего ждать?

— Хотя бы окончания представления, — поддержал принцессу Закерим. — Если мы освободим её сейчас, это сразу заметят. Лучше вечером. Тогда до утра её не хватятся.

— Благородные шеры, а вам не приходило в голову, что прежде чем идти на крайние меры, нужно использовать все возможные законные пути? Рабов, между прочим, можно купить. У меня есть три империала наличными, а ещё опаловый браслет.

— Подарок отца? — возмутился Кей. — У тебя полно других побрякушек.

— Другие — не мои. А с браслетом что хочу, то и делаю.

— Дело твое. У меня есть полтора империала серебром. Может, хватит?

— И у меня есть двадцать пять марок, — предложил Зак. — Не может же он запросить больше пяти империалов! За такие деньги можно аштунского жеребца купить.

— Сравнил! Жеребец и эльфийка… ладно. Продаст, никуда не денется! — Шу упрямо сжала губы. — Идем.

Дети тихонько выскользнули из библиотеки и под прикрытием заклинания побежали в комнаты Кейрана и Закерима. Оба выгребли монеты из всех тайников и карманов в общий кошель. И так же, тихо и быстро, троица помчалась к выходу из замка.

— Ваше Высочество! Куда это вы собрались?

Все трое обернулись, не успев выскочить за дверь: из бокового коридора показался лейтенант Ахшеддин.

— Прогуляться, — первой отреагировала Шу.

— Хорошая мысль. Пойдем вместе, — добродушно улыбнулся Эрке.

— Конечно! Прекрасная мысль! — Наступив на ногу брату, Шу сладко улыбнулась.

В напряженном молчании все четверо дошли до стены, забрались по деревянной лестнице наверх и остановились у зубцов. Несколько минут дети пытались делать вид, что убегали из замка только ради того, чтобы посмотреть на играющих внизу, под скалой, дельфинов. Они старательно улыбались и выжимали из себя подходящие к случаю фразы. И ждали, когда же Ахшеддину надоест. Но ему не надоедало.

— Эрке! Ты долго собираешься нас караулить? — не выдержала Шу.

— Сколько нужно.

— Мы не собираемся делать ничего нехорошего. Честно!

— Верю, Шу. А что собираетесь?

— Мы идем смотреть на цирк! — вылез Кей.

— Через два часа будет представление. Насмотритесь.

— Мы хотим сейчас!

— Ничего интересного там сейчас нет.

По тону Эрке было ясно, что к циркачам он их не пустит. Дети примолкли, каждый пытался придумать, как бы обмануть светлого. Стратегическая мысль первым осенила принца.

— Эрке, ты обещал научить справиться с мечником? Давай сегодня!

— Так. А теперь честно. Что вы задумали?!

Все трое замолчали и принялись с интересом разглядывать море, стену, чаек…

— Ничего. Просто интересно посмотреть, как артисты готовятся к выступлению, — соврала Шу и упрямо выставила подбородок.

— Лучше скажи.

— Да точно ничего. Что ты так волнуешься? Подумаешь, поспорили, что я с того розового страхолюдия сниму заклинания и оно окажется обыкновенным ишаком!

— Не стоит. И что я вам говорил насчет азартных игр?

— Ладно, не буду. Осознала, раскаялась. Пойдем уже обратно. Жарко.

Глава 13

Мислет ире

Эрке шер Ахшеддин

428 г. Середина лета. Крепость Сойки.

До самого представления Эрке не спускал глаз с Шу. Он ни на ломаный динг не поверил, что она собиралась всего лишь пошутить. Уж скорее ее внимание привлекла эльфийская шлюшка.

Глядя на рыжую, что развлекала публику фокусами, Эрке злился. Прелестная белочка, воплощенная чистота и невинность! Отдается любому кобелю за марку. И это — эльфийка? Пусть полукровка, для чистокровной аура слабовата, не важно! Неужели она не могла найти другого занятия? Да любой землевладелец заплатит за то, чтобы эльфийка пела песни его садам и виноградникам, в двадцать, в сто раз больше, чем она заработает в этом борделе на колесах!

Представление шло своим чередом. Под веселые лютневые мелодии акробатки выделывали головокружительные номера на канате, притягивая взгляды не столько сальто и бланжами, сколько стройными ножками в разноцветных трико. Хмирец с непроницаемым лицом глотал огонь и сбивал влет яблоки, что бросал размалеванный клоун. Те же акробатки расцветили мелькающими в воздухе юбчонками вольтиж — лошадки умели не только тащить фургоны, но и задорно бегать по кругу, пока двое дюжих наездников перекидывали девиц один другому. Силач, как водится, мерялся силой со всеми желающими и посрамил немало самонадеянных юнцов. Более опытные солдаты лишь посмеивались: кто ж медведя голыми руками ломает? А в бою от тупой силы проку мало.

Пять десятков солдат, не избалованных развлечениями, столпились вокруг циркачей и облепили крыши казарм, оставив место в центре для принца со свитой. Дети смотрели на арену горящими глазами, подпрыгивали, замирали и смеялись. Но принцесса нет-нет, да поглядывала на фургоны, пока мальчики восторженно пялились на погоню розового ишака за силачом, которому клоун сунул за шиворот морковку.

Под конец представления, в то время как дрессированный медведь катался на бочке и танцевал, шальная девчонка попыталась улизнуть. Прикрылась магическим пологом и нагло, под самым носом у полковника, побежала к правому фургону: именно там пряталась рыжая шлюшка. Пришлось отлавливать.

Эрке скрылся пеленой посильнее, догнал и, невежливо ухватив за плечо, повел за фургоны. Шу искренне удивилась. Она так и считала, что их отлучки из крепости никто не замечает и не может за ними проследить.

— И что ты собиралась делать?

Эрке загнал её в угол между крепостной стеной и фургоном.

— Поговорить с эльфийкой.

— Тебе не о чем с ней говорить.

— Не тебе решать.

— Мне. Ты принцесса, не забыла? Принцессы не разговаривают с такими, как она.

— Как ты смеешь так говорить? Ты не знаешь, почему на ней ошейник, вот и не суди, — зашипела она, упершись ладошкой ему в грудь и толкая прочь. — Она шер! Ты понимаешь? Шер! Такая же, как ты или я!

Ахшеддин на миг опешил и отступил. Шу тут же попыталась выскользнуть, но он схватил её за руку.

— Погоди, Шу! Какой ещё ошейник?

— Что значит какой?

— Не горячись, пожалуйста. Что за ошейник?

— Рабский, Эрке. Ты же сам сказал — принцессам не положено говорить с рабами.

— Я вовсе не это имел в виду… шис…

Несколько мгновений они стояли, сверля друг друга сердитыми взглядами. До Эрке постепенно доходило, как же он ошибся — и какая же он сволочь! Рыжая не приманивала клиента. Она просила светлого шера о помощи. А он? Отвернулся!

Эрке с размаху засадил кулаком в каменную стену — так, что от боли вспыхнули алые круги перед глазами.

— Эрке, ты что?

— Прости. Я осел. Пойдем! — теперь уже он потащил Шу к фургону.

Откинув полог и увидев, что творится в фургоне, Эрке снова выругался.

Клоун с улыбкой, нарисованной алым на белом, тащил эльфийку за связанные запястья к передку фургона, где болталась приделанная к стене цепь. Эльфийка вырывалась и шипела, взблескивала и обжигала яростной зеленью. Почуяв шеров, она обернулась. В льдистых всполохах ненависти промелькнуло торжество. И тут же Эрке окатило волной надежды — на миг он оказался на дне моря: ни вздохнуть, ни выдохнуть.

Шу проскользнула под его рукой и запрыгнула в фургон. Балаганщик вскинулся:

— Э… Вашмилсть… что?..

От него завоняло ужасом: не всякий день видишь, как девятилетняя девочка светится мертвенно-лиловым, а её косы тянутся к тебе гремучими змеями.

— Она сбежать хотела… — Циркач не понимал, чем разгневал шеров.

— Отпусти её, — велел Эрке, делая шаг к клоуну.

Тот попятился, украдкой складывая пальцы охранительным колечком.

— Быстро!

— Как скажете, Вашмилсть…

Циркач выпустил рыжие косички и оттолкнул эльфийку. Не удержав равновесия, она упала. Эрке бросился к ней, отшвыривая с дороги циркача, поймал у самого пола. Заглянул в темноту лесных глаз.

— Прости, я осел.

Он коснулся свежего кровоподтека на скуле, исцеляя. И почувствовал её — всю. Словно не её били и насиловали, а его. Ярость темной волной поднялась в нем, готовая выплеснуться убийством. Но прикосновение к щеке вернуло его в реальность.

— Развяжи?

Открыв глаза, он обнаружил перед лицом связанные запястья.

Кивнув, Эрке срезал веревки. И, неожиданно для самого себя, обнял эльфийку. Она прижалась доверчиво, словно он в самом деле заслуживал доверия. Она пахла горькими липовыми почками и свободой…

Треск дерева за спиной напомнил Эрке, что они не одни. И что полгода воздержания — не повод набрасываться на первую встречную шеру, оставляя Шуалейду без присмотра.

Эрке обернулся. Разъяренная Шу продолжала пугать клоуна. Ему уже некуда было пятиться: спина его вжалась в деревянную стойку, руки судорожно шарили по полотну, а расширенные глаза не отрывались от колдуньи. Похоже, времени прошло всего ничего — Шу не успела свести его с ума, слава Светлой!

— Ваше Высочество! — позвал Эрке.

Шу вздрогнула и обернулась. Сиреневое сияние угасло, позволив хозяину цирка со всхлипом вздохнуть.

— Стоит ли?

— Не стоит, — ответила Шу и тут же повернулась обратно к циркачу.

Встретив снова светящийся взгляд встрепанной девчонки в простеньком платье, тот хрюкнул и попытался слиться с деревяшкой.

— Эрке, ты можешь снять ошейник?

— Нет. — Металл под пальцами не отталкивал, но и не поддавался.

Шу сделала ещё шаг к циркачу.

— Дай ключ!

Тот молчал и не шевелился, даже не моргал. Тогда Шу сама протянула руку и рванула цепочку. На его коже остался глубокий след, тут же налившийся кровью, но Шу не обратила внимания на такую мелочь. Схватив ключ, она бросилась к эльфийке, но, как ни старалась, ошейник не поддавался.

— Ш-ширхаб! Почему не открывается?!

Шу и Эрке одновременно посмотрели на циркача: тот побледнел и начал сползать по стенке, но порыв ветра встряхнул его и приподнял над полом. Клоун сдавленно захрипел.

— Что? Говори по-человечески, — приказала Шу.

— Отпусти его, задохнется.

Голубое щупальце ослабло, балаганщик тяжело шмякнулся об пол коленями.

— Ну?

— Купить… — просипел он.

— Ун даль! — скривилась Шу и запустила руку за пазуху. — На.

В поплывший грим полетела горсть серебряных и золотых монет.

— Сделка?

— Сделка…

— Чтоб через час духу не было, — бросила Шу.

— Но… как же… — циркач переводил растерянный взгляд с Шу на Эрке и обратно, не забывая, впрочем, шарить по полу в поисках монет.

— Ты с кем споришь? — мягко спросил Эрке.

— А… я что… — клоун съежился и опустил глаза.

Принцесса фыркнула и, резко развернувшись, пошла прочь. Подхватив эльфийку на руки, Эрке вслед за Шу выскочил из фургона. Только отойдя от цирка на десяток шагов, она остановилась и обернулась.

— Ну?

— Что?

— Отпусти её.

Отпускать уютно умостившуюся на руках эльфийку не хотелось, но Эрке подавил неуместные желания. Он осторожно поставил её на землю — и только слегка вздрогнул, когда рыжая косичка мазнула по щеке.

— Как тебя зовут? — спросила Шу.

— Балуста, — после секундного колебания ответила эльфийка.

— А я Шуалейда.

Шу осторожно приблизилась к эльфийке, вставила ключ в замочную скважину на ошейнике: тот затрещал и распался на две дуги. Поймав железки, Шу протянула их вместе с ключом Балусте. Но та отшатнулась и замотала головой. Вспыхнув острой синевой, Шу разломала ошейник и бросила под ноги Балусте.

— Пойдем с нами?

— Шу, вернись. Бертран не поймет, если ты исчезнешь посреди представления.

— Да, ты прав. Отведи её в мою комнату. — Шу снова повернулась к Балусте. — А ты дождись меня, пожалуйста.

Эльфийка, заворожено глядевшая на обломки ошейника, кивнула. Зеленое сияние изменилось — если раньше оно отдавало пожухлой горечью, то сейчас радостно и зло взблескивало, как слюдяные стрекозьи крылья.

Коснувшись её руки, Эрке позвал:

— Идем. Тебе надо поесть. И полечиться не мешает.

Эльфийка смотрела вслед убегающей девчонке, пока та не скрылась с глаз. И только когда Шу завернула за фургон, обернулась.

Ослепительная улыбка — я свободна! — чуть не сшибла Эрке с ног. Сейчас, счастливая, Балуста совсем не походила на то испуганное создание, увиденное им у ворот. Она вложила пальцы в его протянутую руку — доверчиво и царственно.

— А как твое имя? — её голос был хрипловатым, прохладным и мелодичным голос. Как шум лесной речушки по камням, свежий, манящий — пить, не отрываясь. Эрке прикусил язык, прогнать морок. Ун даль багдыр это воздержание!

— Эрке. Лейтенант Ахшеддин.

— Эрке… — она тронула его имя губами, словно сладкую конфету, и улыбнулась. — Спасибо, Эрке.

— Не мне. Её Высочеству. Идем.

Эльфа сделала несколько шагов, легко, почти не опираясь на его руку. Вот только не совсем уверенно. Кинув взгляд вниз, на её ноги, Эрке помянул зуржью кровь и, не спрося, подхватил на руки.

Почти бегом он донес Балусту до комнаты Шу. Поставил на пол, сунул в руки кружку воды. Молча, стараясь на неё не глядеть, намочил чистую салфетку — но все время чувствовал на себе её взгляд, теплый и любопытный, как беличьи лапки. Так же молча она позволила ему промыть и залечить пораненные ноги, провести руками вдоль тела, определяя, что ещё требует лечения.

Нащупывая очередной свежий рубец или старый шрам, вбирая руками боль, Эрке кусал губы и убеждал себя, что не нужно сию секунду рвать длинного мерзавца на части.

— Эрке? — шепнула Балуста и коснулась его лба. — Не надо…

Прохладные пальцы вывели его из транса. Он раскрыл глаза, поднял голову.

— Надо, — голос не слушался и хрипел. — Надо, Баль.

В ответ она улыбнулась светло, восторженно и хищно, и коснулась пальцем его рта.

— Этого не надо, — она показала красное пятно на подушечке; блеснули острые клыки.

Тут только он почувствовал боль в прокушенной губе. И — её ярость, такую же бритвенно звонкую, как его собственная. В лиственных раскосых глазах светилось то же обещание смерти, что переполняло его. Сейчас Балуста походила на тоненькую, с необыкновенно красивым узором на спинке йуши, укуса которой убивает мантикора. Пьяный запах тисовых ягод будоражил, как предвкушение погони: мягкими лапами — сквозь лес по следу, вместе. Ловить напряженными ушами шорохи и шелесты, носом — аромат страха, пряный и терпкий, как свежая кровь жертвы.

Эрке поймал её руку, поднес ко рту и прикусил — там, где была его кровь. Уловил мгновенную дрожь и зеленым всполохом обещание: вместе!

Напряжение мешало дышать, требовало гнать добычу, впиваться в горло. Требовало бросить жертву к ногам волчицы, а потом… глухой рык зародился в глубине горла, зеленые глаза — близко-близко — блеснули голодным отсветом. Руки сами потянулись зарыться в путаницу рыжих кос, притянуть…

Подавив порыв, Эрке отступил прочь и отвернулся. Медленный глубокий вздох, сосредоточиться на белых и голубых потоках, успокоить завихрения, выровнять… все. Теперь, пока не понадобится для дела, волк будет спать.

Уже спокойный, Эрке принялся хозяйничать: холодный ужин на столе дожидался возвращения Шу.

— Баль. Можно называть тебя так?

— Да, — кивнула она, но садиться за стол не спешила.

— Ты давно с цирком? Иди сюда. — Показал глазами на стол.

— Три года с лишним.

Она отвечала спокойно и ровно. А Эрке чудилось тугое кольцо свернувшейся уйши — и мускусный запах волчицы, выбравшей своего волка.

* * *

До возвращения Шу Эрке успел выяснить, как и почему она попала в цирк. История оказалась банальна и невесела.

Около сорока лет тому назад небогатый шер из Хурриги отправился в гости к родне, в Бресконь. По Каменной Гати — спору нет, так на север добираться много быстрее, чем по Имперскому тракту. А в сказки о лесных духах шер Пенстаф, как и купец-обозник, не верил. Зря — Мшистые болота и Удольский лес, что клином вдаются между Валантой и Бресконью, за шестьсот лет мало изменились. Разве что живущие там эльфы стали назваться не Даилла, а Мислет ире.

Шер Пенстаф благополучно добрался до родни, как и почти все его немаленькое семейство: румяная дородная супруга, строгая и чопорная младшая сестра, двое сорванцов-близнецов и три очаровательные дочки. Лишь старшая дочь, веселушка Брикка, что никак не могла выйти замуж — где же взять денег на приданое четырем дочерям? — так и осталась в Удолье.

Первые три дня под сводами старого леса она все прислушивалась, дергала мать и сестер: слышите, как лес поет? Но те отмахивались — подумаешь, ветер! А вечерами она отходила от костров, всматривалась в темную зелень, пока мать не кричала ей — Брикка, куда тебя несет, дурная? На третий вечер Брикка вернулась к семье поздно, встрепанная и румяная, перемазанная соком земляники, и получила нагоняй. Ни шер Пенстаф, ни обе шеры Пенстаф и не подумали поинтересоваться, отчего она так сияет. Только отругали за неподобающий вид и велели помогать тетушке — готовки, починки и прочих дел в таком большом семействе вдоволь.

А на четвертый вечер, едва обоз остановился, Брикка снова улизнула. Тетушка, клятвенно пообещавшая брату присмотреть за негодной девицей, только отвлеклась отогнать назойливого шмеля, как племянница исчезла. Её ждали весь вечер, обещая выдать розог, несмотря на полные двадцать лет. Ждали всю ночь — розги сменились плеткой, а под утро и отправкой в монастырь. Утром отец готов был плюнуть на будущее трех оставшихся дочек и отдать за ней единственную ценность — крохотную конскую ферму и племенного аштунца. Но Брикка не вернулась. Оставила все, даже любимое зеркальце в резной самшитовой оправе, подарок несостоявшегося жениха.

Счастливая Бриелле нашла того, кто заставлял лес петь для неё — Ниеринна, лесного духа. Вместе они наблюдали, как её отец тщетно уговаривает купца-обозника подождать хоть до полудня. Как плачет мать и поджимает губы тетушка, а сестрицы опасливо и заинтересованно вглядываются в сумрак меж вековыми грабами и перешептываются. Как вихрастые братья, насупившись, усаживаются на задок повозки — отец не позволил десятилетним героям идти выручать сестру из лап кровожадных чудищ.

Бриелле ни разу не пожалела, что прислушалась к песне Ниеринна, ставшего отцом трех рыжих, зеленоглазых детей.

Дети особенно не задумывались о том, почему мама не светится так же, как все. Только когда Баль исполнилось двадцать пять весен — почти взрослая мислет — она поняла, почему дедушка иногда так грустно смотрит на сына и невестку. В пятьдесят мама выглядела много старше бабушки. А ведь эльфы в ее возрасте только начинают задумываться о семье и детях. Правда, ни у кого из чистокровных мислет ире не было троих детей — и, несмотря на седину в косичках Бриелле, эльфы нет-нет да и кидали на неё и Ниеринна завистливые взгляды.

* * *

С герцогским егерем Баль познакомилась случайно. Когда на её любимую полянку у края болот повадился за травками человек, ей не захотелось путать его в трех ясенях, напускать пчел или заманивать в трясину. В отличие от брата и сестры Баль не особо любила развлечения с людьми. Заставлять путника плутать в лесу неделями, пугать мороками, натравливать голодных муравьев или заводить к медвежьей берлоге — ничего такого уж веселого.

Этот человек показался ей интересным. Длинные черные волосы, смуглая кожа и хищный взгляд черных, как дикий паслен, глаз очень отличались от привычных рыжих косичек зеленоглазых и светлокожих сородичей, а на груди его висел красивый амулет, так и манящий дотронуться. Баль очень хотелось поговорить с человеком: мать рассказывала о людях совсем не то, что остальные мислет. К тому же отец ведь выбрал в жены маму. Значит, люди — это не только опасные хищники, вроде пум или болотных гулей?

Любопытство её и сгубило.

Черноволосый красавец был не против поговорить. И не только поговорить — его поцелуи будоражили кровь и тешили самолюбие. Но герцогский егерь, хоть и с удовольствием валял её по траве, считал эльфов чем-то вроде говорящих собак: он выманил доверчивую девочку из родного леса, увез за десяток лиг и посадил на цепь.

В комнату, где он держал Баль, частенько приходили его дружки. Посмотреть на диковинку, пощупать и не только. Из их разговоров Баль поняла, что егерь не просто так оказался в Удолье с дорогим амулетом-манком и заговоренным ошейником. За мислет ему дали бы много золота, к тому же он поспорил с дворецким герцога, что сумеет поймать лесного духа.

Сколько золота предлагают за эльфа, Балуста узнала много позже, потому как до герцога егерь её не довез. В придорожной таверне, напившись кислого вина, азартный егерь проиграл её в кости владельцу бродячего цирка.

Тиссек, к несчастью, оказался не только жаден и похотлив, но и достаточно умен. Он не пожалел империала на заговоренный ошейник. С ним Балуста не могла ни убежать, ни причинить хозяину вред.

Поначалу она пыталась. Когда ехали через Удольский лес, Баль ночью выбралась из фургона и попыталась уйти или хоть позвать на помощь. Но стоило только подумать: вот она, свобода! — и руны сработали. Она еле доползла обратно, на указанное хозяином место, и только там смогла вздохнуть, не теряя разум от боли. Обнаружив её поутру не способной пошевелиться, Тиссек обо всем догадался и добавил плеткой.

Больше сбежать она не пыталась. Единственной возможностью было заполучить ключ — она не знала, что ключ можно только купить. И хорошо. Если бы не было никакой, пусть призрачной, надежды, Балуста бы попыталась разозлить хозяина или кого-нибудь из труппы настолько, чтобы её убили. Потому что даже умереть сама она не могла, как и сойти с ума — Зеленый Дракон сотворил своих детей слишком живучими.

Шуалейда

Отсутствия Шу никто не заметил. Она проскользнула на место, когда артисты заканчивали последний номер. Похлопала в ладоши, кинула в подставленную акробаткой тарелку монету. Только напоследок одарила раскланивающегося клоуна обещающим взглядом — на всякий случай. И, уловив намерение Кея прямо сейчас потребовать эльфийку себе в подарок, наступила ему на ногу и зашипела: «Тише! Все уже».

Слава Светлой, Его Догадливое Высочество сообразил, что не стоит показывать бурную радость при Бертране. Правда, на то, чтобы шествовать к замку чинно и неспешно, как подобает принцу, его уже не хватило, ну и пусть.

Едва пройдя через расступившуюся толпу, дети бегом припустили вперед, оставив полковника, гувернантку и ученого наставника качать им вслед головами. Шу неслась впереди — никуда не сворачивая, прямо к себе. Ей хотелось как можно скорее увидеть Балусту, расспросить. Это же такая удача, настоящая мислет ире!

Чуть не добежав, Шу притормозила и вытянула руку, остановить мальчиков. Врываться вот так, табуном жеребят, показалось ей неправильным. Она бы и брата с Заком пока не пускала, чтобы не пугали мислет ире зря. Но разве этих настырных мальчишек отгонишь?

Эрке с Балустой сидели за столом и разговаривали. Едва услышав шаги, оба одновременно повернулись к двери. А Шу застыла на пороге: всегда ровное, мягкое сияние Ахшеддина бурлило и вспыхивало протуберанцами в одном ритме с зеленым. Потоки смешивались, оттеняли друг друга, и светлая лазурь казалась много ярче обычного. Эрке злился. Не как на детские шкоды или олухов подчиненных. Он злился опасно — до холодных мурашей по коже.

— Эрке? Ты…

Шу запнулась. О предполагаемой жертве можно было не спрашивать: злость пахла белилами и марками в потной ладони клоуна. А всего через миг на Шу обрушился поток образов. Лес, охотник, цепь, золото, ошейник, снова циркач… промелькнуло ещё несколько картинок весьма непристойного содержания… и трепещущая, щекотная ярость. Сразу и голубая, и зеленая. В ответ из тех уголков, куда Шу предпочитала не заглядывать вовсе, поднялось нечто темное и голодное, отдалось дрожью и холодом.

— Тише, Шу, спокойно! — Ахшеддин вскочил и одним прыжком оказался рядом, придерживая её за руки.

— Не волнуйся. — Шу загнала обратно ненасытное нечто и повернулась к мислет, пока мальчишки не влезли вперед. — Балуста, ты можешь пока остаться здесь? Немного отдохнешь. Уйдешь, когда пожелаешь.

— Спасибо, Ваше Высочество. — Эльфийка всматривалась в Шу, словно хотела потрогать, но боялась.

Повисло молчание. Шу пыталась придумать, что же сказать Бертрану. Мальчики выжидали, не решаясь вмешаться — хоть они и не видели взбесившегося эфира, но достаточно хорошо знали и Шу и Эрке, чтобы понимать серьезность ситуации. Сам Ахшеддин тоже напряженно обдумывал нечто — и, судя по режущим глаз вспышкам ауры, результат его размышлений обещал кому-то прийтись не по вкусу. А Балуста ждала. Как голодный волчонок, готовый в любой момент укусить или сбежать, но все равно подбирающийся к вкусному мясу.

Решать надо было быстро. Ещё несколько минут, и вернется полковник.

— Ладно. Что сказать Бертрану, придумаем потом. А пока мы… — Шу обвела притихшую компанию взглядом, спрашивая: все ли готовы следовать за ней. Четыре кивка были ей ответом. — Никто не смеет надевать на шера ошейник!

Тиссек, хозяин цирка

Левое колесо скрипело, вторя ворчанию Тиссека. По-хорошему, следовало остановиться, но стоило только вспомнить тех двоих, и вожжи сами собой щелкали, подгоняя уставшую конягу.

— Да чтобы я… да ещё раз! Провались они в Ургаш!

Узкоглазый Убри внимательно слушал, чем сердил хозяина ещё больше. Рассказывать, как его напугали безусый лейтенант и девчонка, было стыдно и мерзко.

После представления Тиссек не стал ничего объяснять, просто прикрикнул на всех скопом, чтоб немедленно собирались. А вопросы «почему да зачем» пропустил мимо ушей. Видимо, бездельники еще не пропили последние мозги — догадались, что приставать к нему выйдет себе дороже. Только дочка заикнулась было: «где рыжая, постирать надо». Но, получив сердитое: «продал! Сама стирай, чай, не шера», — отстала.

Уже стемнело, и дорога среди редкого и низкорослого сосняка казалась серой рекой, перечеркнутой змеями черных теней. Три золотых за пазухой не могли согреть Тиссека и прогнать дурные мысли. Знал ведь, что связываться с лесными духами не стоит. Знал! Но понадеялся, что раз диковинка честно выиграна, невезение не прицепится. Целых три года надеялся, почти поверил!

Когда дорога исчезла и недоумевающая лошадка остановилась, упершись мордой в колючки, Тиссек понял, что невезение не прошло мимо. Убри, как назло, уснул, а дочки вместе с силачом и акробатами ехали во втором фургоне. Тиссек пихнул хмирца в бок, но тот не пошевелился.

Поминая для храбрости зуржьих предков до седьмого колена, он вгляделся в темные ветви. Даже протянул руку и пощупал — вдруг морок? Но сосна был настоящей, колючей и ароматной. Деревца обступили фургон со всех сторон.

— Эй, Убри!

Окликнув приятеля, Тиссек повернулся к нему и чуть не упал: на месте хмирца сидела лесная тварь, сверкала кошачьими глазищами и скалила клыки.

— Убри! Где ты, шис тебя багдыр! — заорал Тиссек, вскакивая.

Ответом был шепот ветвей.

Тиссек зажмурился в надежде стряхнуть морок, попятился и оступился.

Его подхватили жесткие руки.

— Что ж вы так, достопочтенный? Неаккуратно! — раздался над ухом тихий мужской голос. — Так и упасть можно. Запачкаться.

— Или достопочтенный не боится запачкаться? — вступил детский голос.

— Достопочтенный ничего не боится, — отозвалась тварь.

— Достопочтенного не ловили…

— …не надевали ошейник…

— … не продавали за марку…

Голоса кружились, свивались в жгуты и жалили — он пытался отмахнуться, хотел бежать, но застывал, не понимая, кто он и где. Его засасывал водоворот образов, воспоминаний…

Игра в кости — он за столом, пьет вино и хлопает ладонью: мой выигрыш! Оборачивается и встречается с зелеными эльфьими глазами. Мир раздваивается, накатывает тошнота — и он видит себя со стороны, из темного угла. Пьяный хозяин подзывает его, хватает за волосы и толкает к незнакомцу. Слушайся, тварь!

Тряский фургон. Жара. Вторые сутки без воды: пока не подчинишься, пить не будешь!

Площадь. Представление. Толпа. Улыбки и смех. Жадный взгляд шарит по телу. Грубые руки, рвущая боль в паху. Улыбайся, тварь! За тебя заплачено.

Он кричал и умолял — не надо! Но хозяин не слушал. Длинный клоун доставал плетку и обрушивал удары на его спину, смеялся над его слезами, пользовался его телом — раз за разом. Он рвался из рук, что держали его — но не мог убежать от себя. От достопочтенного Тиссека и его похоти. От отчаяния. От боли, страха и унижения. От ненависти к хозяину. К себе.

* * *

Через неделю в крепость Сойки из Креветочной бухты вместе с провизией привезли слухи. Первой услышали зловещую историю о лесной нечисти и темном колдовстве рядовые, что помогали выгружать бочонки, мешки и корзины, следом — кухарка. К обеду новость расползлась по всей крепости.

Днем раньше в село приехал цирк. Но что за цирк! Кони еле плелись, пока не почуяли воду, и чуть не опрокинули один из фургонов, когда мчались к узкой речушке. Артисты шатались от голода. Две девушки с затравленными глазами под руки вывели из фургона высокого трясущегося старика. Едва сердобольный рыбак подошел им помочь, старик страшно заорал и упал на землю, закрывая лицо.

Потом, когда напившиеся воды и умывшиеся циркачи добрели до таверны, узкоглазый жонглер поведал местным о том, что же случилось с хозяином.

После представления — при упоминании крепости Сойки слушатели обменялись многозначительными взглядами — хозяин велел немедленно уезжать, хотя полковник и разрешил артистам заночевать в стенах крепости. Они надеялись достичь села до полуночи, но внезапно дорога кончилась. Вокруг оказался непроходимый лес, а на артистов навалился колдовской сон.

Пробудившись утром, они обнаружили, что застряли в десятке шагов от дороги. Стали проверять, все ли на месте, и не обнаружили хозяина. Достопочтенный Тиссек, за одну ночь постаревший на три десятка лет, вскоре нашелся безучастно сидящим посреди дороги. Но стоило Убри приблизиться, как старик принялся кричать, плакать и рвать с шеи невидимую веревку. С тех пор он не подпускал к себе никого, кроме дочек.

Чуть не дюжину дней они не могли выбраться из леса. Раз за разом проезжали мимо одного и того же раздвоенного дуба. Безуспешно пытались найти ручеек или набрать ягод. Шли на журчание воды — прямо и прямо в лес — и через час, исхлестанные ветвями, выходили к той же дороге. Просили лесных духов выпустить их, предлагали все серебро, припасенное на черный день, и найденный за пазухой у хозяина три золотых — но монеты, оставленные у корней старого ясеня, оставались нетронутыми, а из кроны дерева слышался злобный смех.

Не упомянул хмирец только о том, что в крепости Тиссек продал эльфийскую девчонку, а зачарованный ошейник из гномьего сплава, разломанный на четыре части, нашли рядом с сумасшедшим клоуном.

Пока население крепости шепотом обсуждало причастность колдуньи к слухам, эльфийская девчонка сидела на подоконнике в её покоях. Балуста болтала ногами и посматривала из окошка на лесистые склоны и близкое море. После того, как они втроем гоняли цирк по лесам и оврагам, предложение остаться в Сойке выглядело очень заманчивым. Дружба с сумеречной обещала множество развлечений, должность компаньонки принцессы — приличный доход при минимальных обязанностях.

А еще здесь был Эрке Ахшеддин, светлый шер с глазами волка. Балуста сама ему кое-что обещала.

Глава 14

Поиграем?

Хилл бие Кройце, Стриж

436 г. 17 день Журавля. Роель Суардис

— Баль, проводи Тигренка в ванную на втором этаже, — велела Шуалейда. — Я сейчас приду.

Она развернулась и вылетела за дверь, словно разноцветный вихрь. Стриж непроизвольно шагнул вслед, не желая отпускать… сон? Наваждение? Шисов дысс, что это было?! Застыв посреди комнаты, он пытался понять, где он, кто он, что тут делает и почему она убежала? И почему все кажется таким неправильным?

— Идем, Тигренок, — позвала компаньонка принцессы.

Вздрогнув, Стриж оторвал взгляд от двери и оглянулся. В изломе рыжих бровей и прищуре лиственных глаз снова почудилось что-то странное. Но странностей было слишком много, а голова кружилась слишком сильно, и чего-то не хватало — так не хватало, что думать не получалось, только прислушиваться, не раздадутся ли за дверью шаги.

— Идем. — Рыжая покачала головой, тронула Стрижа за руку и указала на лестницу.

От прикосновения морок развеялся, и он вспомнил.

«Убить! Я же должен её убить. Шуалейду… — Его окатило холодом и страхом, таким же неправильным и ядовитым, как в тюрьме. — Какого шиса? Не хочу! — подумал он и испугался теперь уже собственного порыва. — Багдыр`ца. Приди в себя, Стриж, переигрываешь».

Он потряс головой, ответил пожатием плеч на удивленный взгляд рыжей, с трудом сглотнул. Пора выполнять заказ и убираться отсюда, пока сам не сошел с ума.

Следуя за Балустой, Стриж осматривал покои Ее Высочества — обыкновенная гостиная, никаких страстей-мордастей, подобающих страшной колдунье. Круглая, просторная, светлая комната, разве что стены медленно пульсируют сине-лиловым, словно в такт огромному сердцу. Оружия не видно, даже ножика для писем. Дальняя стена заплетена цветами, обеденный стол, спинет, щеглы и канарейки в клетке, рядом притаился «в засаде» котенок. Три высоких окна в белой кисее, без решеток, всего лишь третий этаж, но голубоватая пленка запросто может оказаться смертельно опасным заклинанием. Двери две: входная, та же пленка, боковая — наверняка в гардеробную, без защиты. Открытая лестница наверх.

На втором этаже ни птичек, ни котят и цветочков не было. Окна отсвечивали той же опасной голубизной. На стене висела коллекция клинков, подобранная под мальчишку лет четырнадцати. Или под руку самой Шуалейды? Легкая шпага с парной дагой явно часто бывали в деле.

Стриж усмехнулся: толку от оружия? Шпага против урагана, смешно. Вспомнились дивной красоты стихийные потоки, шипящие на него, словно змеи. К Шельме не ходи, укусят прежде, чем он успеет всадить ей нож под ребра. Да и шис знает этих шеров, может, ей и нож нипочем. Проклятье! Как убить мага-параноика?

Как наяву Стриж увидел гаснущие сиреневые глаза, ощутил, как умирает эта ядовитая красота… К горлу подкатила тошнота, пахнуло крысами и Гнилым Мешком. Стриж скорее принялся смотреть по сторонам — рано сходить с ума. Заказ не выполнен.

Кабинет. Янтарь, дуб, шафран. Книги, свитки, камин, рысья шкура, снова книги. Не вяжется с образом людоедки, скорее подошло бы Ульриху, любителю почитать мудреный трактат за чашечкой чая.

— Сюда. — Балуста отворила дверь с витражами и указала на огромную мраморную ванну с золотыми кранами. — Раздевайся и мойся.

Стриж зашел, остановился.

— Раздевайся, — повторила рыжая.

Пожав плечами, Стриж стянул драные штаны — последнее, что на нем оставалось. Повинуясь взмаху её руки, шагнул в ванну и сел на дно. Рыжая отвернула краны, пустив струю горячей воды и, взяв двумя пальчиками грязную тряпку, удалилась.

Несколько мгновений Стриж сидел, глядя на текущую воду. Нестерпимо хотелось, чтобы эта вода вымыла из него всю отраву — и зелье, и страх, и вожделение, шис подери эту прекрасную принцессу: как она пахнет, как движется!..

«Чтобы обмануть мага, обмани себя, — вспомнился урок Мастера. — Играешь лавочника — стань лавочником. Забудь, как идет и дышит боец, дыши и иди, как лавочник: твое тело должно верить тебе. Если надо бояться, сжимайся и дрожи. Надо любить — желай и гори. Маг прочитает верхний слой эмоций, сравнит с языком тела и убедится, что ты тот, кем кажешься. Тогда у тебя будет шанс — даже самому сильному магу требуется мгновение, чтобы защититься, но Тень быстрее».

Вот и обманул. Так хорошо сыграл, что сам себе поверил. Желал, горел… И сейчас готов взять ее. Проклятье! Каким местом думаешь, жеребец недоенный?!

Стриж стукнул кулаком по краю ванной, надеясь, что боль поможет вернуть рассудок и отвлечет от мыслей о влажных приоткрытых губах, о жарких касаниях…

Шис! Да опомнись!

Резко дернув кран, он зажмурился, сунул голову под ледяную струю и держал, пока не начал дрожать от холода. Лихорадка отступила, зато вернулась способность связно мыслить, а заодно злость на заказчика. Так подставить ткача!

Стриж снова плеснул в лицо ледяной водой. Хватит злиться. Надо разобраться, как это он так влип, и продумать план.

Во-первых, заказ на колдунью из королевской фамилии. Закон позволяет не брать таких заказов, значит, у Наставника были очень веские причины, чтобы его принять. Скорее всего — личность заказчика. Бастерхази не в первый раз одаривает Гильдию своим вниманием, а смерть Шуалейды нужна прежде всего ему и регентше.

Во-вторых, заказ опасен. Даже Пророк со своим амулетом по сравнению с Шуалейдой — слепой котенок. Значит, или Наставнику нужно, чтобы заказ был исполнен любой ценой, или заказчик потребовал для дела именно Стрижа. В ином случае Наставник послал бы Седого.

В-третьих. Формулировка заказа и зелье. Наставник сказал: «сам поймешь» и напоил его наркотической отравой. Чтобы Шуалейда не поняла, что он ткач? Она может почуять Тень и защититься от нее? Наверняка может. Она же убила калбонского ткача. Убьет и Стрижа, если почует опасность.

Шис. Как все сложно…

Снова разболелась голова, затошнило. Подумалось — если она при первой встрече не прочитала его истинных намерений, значит ли это, что не поймет и дальше? Нет, лучше не думать об этом. Страх она точно почует. Она же питается страхом, Наставник говорил — сумрак, зурги… Проклятье. Если бы можно было просто сбежать! Но она найдет. Женщины не прощают отказа — а она хочет своего Тигренка. Шис. Шис!

Стриж сжался, представив, что сделает с ним Шуалейда, когда поймает. Дрессура у Мастера, когда он учил терпеть боль и дышать по команде, покажется прогулкой по Светлым Садам. Все! Хватит паниковать! Безвыходных положений не бывает. Хочет его — получит. Все что захочет. И подпустит достаточно близко, чтобы он успел нанести единственный удар.

«Справишься и вернешься!» — послышался голос Наставника.

— Вернусь. Если не подохну, — беззвучно сказал Стриж Зеленому Дракону на витраже, рассмеялся и задел флакон, стоявший на бортике ванны.

В воздухе разлился аромат кувшинок. Так же пахли её руки…

Стриж не успел снова провалиться в наваждение: внизу хлопнула дверь и раздались голоса. Шуалейда спорила с рыжей, но разобрать слов он не мог.

Глубоко вздохнув, Стриж очистил разум.

«Менестрель. Влюбленный мальчишка. Ничего, кроме желания!»

Он выпрыгнул из ванны. Подобрал длинный тонкий осколок, выпрямился и…

— Тигренок? Ты поранился? — голос колдуньи словно ударил под дых.

Стриж обернулся, сжимая стекло в ладони, шагнул к ней. И замер, впитывая запах разгоряченной женщины, алые пятна на щеках, голодный взгляд.

— Не бойся.

Она отбросила охапку одежды, которую держала в руках, шагнула к нему. Стрижа качнуло навстречу, обдало жаром, руки сами потянулись — схватить, сорвать платье, впиться в губы, коснуться сладко пульсирующей сонной артерии…

Он не смог завершить движение: в шею впились змеиные зубы, яд мгновенно разлился по венам, сковав мышцы болезненной судорогой.

«Щассс… — прошипели призрачные змеи, обвившие его руки. — Только попробуй, и умрешь!»

Осколок обжег льдом, впился в ладонь. Паралич отпустил — Стриж едва смог сохранить равновесие и отшатнуться от колдуньи, но она поймала его за руку. Стриж вздрогнул, вскинул глаза на Шуалейду, готовый увидеть свою смерть: чешуйчатые кольца лишь слегка ослабели, готовые в любой момент раздавить его, укус горел — еще немного, и зубы прокусят артерию.

— Не бойся, Тигренок, — повторила она ласково, коснулась его шеи. — Ты не сильно поранился, сейчас все пройдет.

Она отняла ладонь, испачканную красным, и, сочувственно улыбнувшись, разжала его кулак. Осколок упал — но она не обратила на него внимания, провела по ладони пальцем, заживляя порез, и глянула ему в глаза…

Стриж смотрел в упор в колдунью и не мог понять, что происходит? То она чуть не убила его, то лечит и говорит «не бойся». Бред и наваждение. Если бы не рана на шее, он бы поклялся, что змеи ему привиделись — не может же она так играть недоумение! Или может? Но зачем?

Ни до чего додуматься он не успел. Колдунья вдруг опустила глаза, вспыхнула румянцем, словно смущенная девчонка.

— Одевайся, Тигренок. — Она отвела взгляд и отступила. — И спускайся к ужину.

«Слушаюсь, Ваше Высочество», — хотел ответить Стриж, но голос отказал.

Тем временем Шуалейда сделала сложный жест кистью, собирая осколки в целый флакон и отправляя его на полочку, и убежала, оставив Стрижа смотреть ей вслед.

«Придурок, чуть не попался. Но почему не попался? Она же все поняла… Или нет? Играет? Проклятье, проклятье…»

Стриж бессильно прислонился лбом к зеркалу, зажмурился. Попытался выругаться вслух — но голос снова отказал. От страха? А, шис! Она же сказала: «молчи». Наверное, это хорошо… Молчать проще, чем врать в глаза менталу.

Отлепившись от зеркала, он глянул на отражение: менестрель, юный, наивный, влюбленный и перепуганный до смерти. Неплохой образ. Если она верит.

* * *

Через пару минут Стриж спускался вниз, одетый в рубаху с кружевами и панталоны, но босиком — про обувь колдунья забыла. В гостиной ждал накрытый на две персоны стол, а Шуалейда стояла у окна, и лучи заходящего солнца мешались с сине-лиловым переливом магии, придавая ей вид старинной камеи: темный тонкий силуэт, парящий в потоках света.

Она обернулась и улыбнулась.

— Прошу к столу. Надеюсь, ты любишь жареных перепелок.

Стрижа вдруг разобрало шальное веселье. Какая разница, верит или нет? Хотите играть — так поиграем, Ваше Высочество! Припомнив уроки придворного этикета, что регулярно давал маэстро Клайвер вдогонку гитаре, скрипке и клавесину, он поклонился, как заправский граф, и отодвинул даме стул.

Весь ужин он ухаживал за Шуалейдой, накладывая на тарелку деликатесы, подавая салфетку и то и дело мимолетно касаясь её пальцев — всякий ткач умеет не только убивать, но и дарить наслаждение одним касанием. Сначала она удивлялась, явно не ожидая от купленного с виселицы раба манер, розовела и путала вилки с ложками. А потом забыла о еде и смотрела на него — так смотрела, что Стриж перестал понимать, что он ест, и продолжал изображать из себя благовоспитанного шера из чистого упрямства, хотя единственное, чего ему хотелось, это схватить её и уложить прямо тут, между блюдами с пирожными и фазаньими крылышками.

Вполне возможно, что он бы так и поступил, но помешала отворившаяся дверь.

— Ваше Высочество, послание от Его Величества, — раздалось с порога.

— И что желает Его Величество? — Шуалейда подхватила порывом ветра записку из рук гвардейца и развернула на лету. — Так, с Фломом… шер Блум? — Прочитав записку, Шуалейда глянула на Стрижа и покачала головой. — Нет, пока рано. Заканчивай без меня, Тигренок. Спать ложись в кабинете, на втором этаже. И не выходи!

В ответ на приказ башня Заката зарокотала низко, за пределами слышимости, вспыхнула синим и белым: если у Тигренка и был шанс сбежать, то он его благополучно прозевал.

Он склонил голову, пряча глаза. Флом. Который из них? Если, упаси Светлая, нашелся генерал Флом — а ведь тогда, в лагере пророка, он оставил Флома живым — игры вмиг закончатся, а он окажется в магическом круге колдуньи. Говорил Наставник: ткач не имеет права на жалость. Она слишком дорого обходится.

Шуалейда ушла, а Стриж все сидел, играя столовым ножом, достаточно острым и тяжелым, чтобы пробить девичье горло, и думал: если бы Наставник считал, что дело безнадежно, он бы не стал посылать Стрижа. Или стал?

Рональд шер Бастерхази

436 г. 17 день Журавля. Роель Суардис.

Закат застал Рональда лежащим на кушетке с мокрой тряпкой на лбу. От головной боли не помогало ничего — как ничего не помогало от тошного страха, скребущегося изнутри висков, словно дюжина отборных сколопендр.

— Ссеубех, хватит увиливать! — сказал Рональд, не открывая глаз. — Вспомнил?

— Вы меня переоцениваете, патрон. Подобные эксперименты были запрещены, когда я еще не родился.

— Поздно прибедняться.

— Патрон, не буду врать. Я знаю еще два заклинания из тех самых. Но только два! Не думаете же вы, что Ману разбрасывался секретами направо и налево? Я сумел добыть лишь самые простые. Увы.

— Ты зря боишься. — Наплевав на раскалывающуюся голову, Рональд открыл глаза и сел, обняв себя за колени. — Я обещал тебе тело и свободу, и ты их получишь, если поможешь мне. Или ты еще не понял, что никакого другого мага не будет? Подумай головой, или что там у тебя есть. Ты же пил мою кровь.

От столь длинной фразы боль вспыхнула с новой силой, перед глазами заплясали радужные пятна, но Рональд сдержал желание немедленно сунуть мертвяка в огонь и полюбоваться, как он будет корчиться. Слишком велики ставки.

— Я бы рад, патрон. Но этого не умел и сам Ману. Как вы знаете, он мертв, его имя проклято, а Одноглазая Рыба из символа мудрости стала пугалом для малышей.

— Может я и не так хитер, как Паук, но и не совсем дурак. Как-нибудь сумею отличить кусок души, запрятанный в артефакт, от полноценной личности, сохранившей дар. И не пой мне про везение, особенности расположения звезд и недогляд Двуединых. Хочешь жить, рассказывай. И не как с Линзой.

— Я уже жалею, что помог, — тон Ссеубеха похолодел окончательно, а про «патрона» он и вовсе забыл. — Вы слишком многого хотите, ничего не давая взамен. Я прекрасно знаю, чего стоят обещания темных.

— Наконец дело. Клятвы сюзерена именем Хисса тебе хватит?

Некромант на несколько мгновений замолчал, а Рональд, не скрываясь, сжал виски и зажмурился, откинувшись на подушки.

— Нет. Не хочу клятву сюзерена. Как только я получу тело, не хочу быть ничем больше обязан. Надоело.

— Мне не нужен еще один паук в этой банке.

— Без пауков. Наши интересы не пересекутся, Бастерхази. Я покину Империю, мне тут делать нечего. А тебе нечего делать в Цуане и Тмерла-хен. Оформим пакт, как полагается, и…

Настойчивый стук в дверь прервал переговоры. Рональд вскочил, оправил камзол и махнул Эйты, чтоб отворил. Ссеубех же приземлился на пюпитр и притворился книгой.

— Его Величество желает немедленно видеть Вашу Темность в оранжерее. Шер Блум скончался, — с порога отчеканил гвардеец, глядя строго перед собой.

— Сейчас буду, — ответил Рональд закрывающейся двери.

Прежде чем отправиться на зов короля, Рональд осушил поданную слугой склянку — настойка кха-бриша поможет продержаться еще часа три, а больше и не надо.

* * *

Вскоре он входил в знакомую оранжерею. Между кадками с пальмами и увитыми орхидеями арками столпились король, оба Флома, лекарь Альгаф, барон Кукс и советник Наммус. Из-за их спин проглядывала голубая аура Ахшеддина — он осматривал тело.

— Приветствую, Ваше Величество. — Рональд коротко поклонился. — Чем могу служить?

Мальчишка обернулся, оглядел Рональда с головы до ног — каков наглец! — и распорядился:

— Нам нужно знать, о чем шер Блум перед смертью говорил с бароном Куксом.

К горлу снова подступила тошнота — от королевского тона. Что-то пошло не так. Почему он смеет командовать, когда должен валяться пьяным? Но ладно, это уже не имеет значения.

— Вашему Величеству угодно знать, говорит ли барон правду? Или Вашему Величеству угодно услышать все из уст шера Блума?

Краем глаза Рональд отметил, как передернулся барон Кукс при намеке на некромантию.

— Достаточно вашего подтверждения, шер Бастерхази.

— Если Ваше Величество позволит, я бы просил присутствия Её Высочества Шуалейды. Во избежание.

— Разумеется. За Её Высочеством уже послали. А пока извольте взглянуть на тело и проверить наличие следов магического вмешательства.

Рональд поклонился и молча прошел к телу. Ахшеддин так же молча уступил место. Несколько минут Рональд делал вид, что изучает остаточную ауру мертвеца, присматривался и прислушивался: судя по общему напряжению, имя Шуалейды уже прозвучало, Кукс успел высказать королю возмущение несправедливым обвинением, а король начал подозревать Кукса в заговоре. Что ж, у короля будет, кого обвинить в смерти сестры. Осталось совсем чуть, и…

— Её Высочество Шуалейда! — скороговоркой оповестил гвардеец, распахивая дверь перед колдуньей. Живой и здоровой, будь проклята эта Гильдия пустозвонов!

— Наконец, — проворчал Рональд, оборачиваясь и вглядываясь в сумрачную в попытке догадаться: то ли Биун запаздывает, то ли она уже съела ткача на десерт. — Посмотрите, Ваше Высочество, здесь явно дело нечисто. Похоже на следы ментального воздействия, но я затрудняюсь определить дату и авторство.

— Вы уверены? — Шуалейда резко остановилась.

— Не уверен. След слишком слабый.

Рональд сделал приглашающий жест и посторонился. Сумрачная замерла над телом, похожая на берущую след гончую, а Рональд на миг усомнился, не слишком ли велик риск тыкать ее носом в нужное место? Но тут же оборвал себя: если даже недоучка обнаружит следы замещения сознания по методу Бастерхази-Ссеубеха, грош цена такому методу. Да, и тогда тело придется уничтожить — на всякий случай. Мало ли, что из него сумеет вытянуть Конвент.

Все присутствующие тоже замолчали и уставились на Шуалейду. Как же, ментальное воздействие на защищенного самим Конвентом королевского секретаря, пусть и бывшего! Высший уровень секретности, первое приближенное к монарху лицо и так далее. Но ждали зря. Ничего она не унюхала.

— Все равно подозрительно. Я бы рекомендовал призыв духа и глубокий допрос. Уверен, мы узнаем множество интересных фактов, в частности, о прискорбной кончине Его Величества Мардука. — Рональд осенил лоб малым окружьем, наплевав на новую вспышку головной боли. — Ваше Высочество и Ваша Светлость, — он кивнул Ахшеддину, — могут принять в допросе непосредственное участие. А еще я бы рекомендовал немедленно связаться с Конвентом. Заодно Ваше Высочество выяснит вопрос наличия в Роель Суардисе вурдалаков.

С каждым его словом желание сумрачной раскапывать эту историю таяло, пока не растаяло совсем. Но лишь когда она была готова немедленно испепелить тело неудачника Блума, Рональд прекратил её поучать.

— Благодарю, Ваша Темность, — фыркнула она. — Давайте все же послушаем барона Кукса.

— Как скажете, Ваше Высочество. Но на вашем месте я бы не пренебрегал…

— Барон, мы слушаем, — вмешался король.

Слишком уверенно вмешался. Ощущение неправильности обострилось, но выяснять, что же не так с «классическим» мертвяковым сглазом — не время.

Кукс сделал все, чтобы его заподозрили: краснел, запинался, пытался замалчивать Блумовские намеки на Шуалейду. Рональд слегка подлил масла в огонь, заявив:

— Барон Кукс не сказал ни слова неправды, Ваше Величество, — с таким видом, что только слепой бы не понял, что барон о чем-то умалчивает. — Не угодно ли Вашему Величеству…

— Не угодно. Благодарим Вашу Темность. Можете быть свободны.

С видом огорченного недальновидностью детей мудреца Рональд поклонился королю, отдельно Шуалейде — с еще большим укором — и покинул оранжерею. Он торопился в башню Рассвета: после того, как еле вырвался из когтей Хисса, умерев в теле Блума, он особенно остро почувствовал необходимость запасного варианта. Пусть это будет артефакт, а не тело — лучше стать магом-книгой, чем тенью в Ургаше.

Дайм шер Дукрист

436 г. 17 день Журавля. Фьонадири.

Ясная осенняя погода как нельзя лучше подходила для решающего сражения. К двум часам пополудни все было готово: осажденная крепость пестрела штандартами, крыши башен и шлемы выстроившихся перед воротами пехотинцев сияли, конница на флангах рыла копытами стриженную траву, лучники заняли позиции на стенах, маги — на башнях, баллисты и катапульты нацелены.

— Можно начинать, Ваше Всемогущество, — сказал маршал, подтянутый пожилой шер в начищенной серебряной кирасе и феске с черно-серебряной кокардой.

Император в последний раз оглядел поле боя, чуть склонил породистую голову вправо, прицеливаясь, и объявил:

— Красный дракон пошел!

Совершенных очертаний дракон, запущенный умелой рукой, устремился к крепости, сея панику и разрушения в войске, а свита за спиной императора разразилась восторженными криками:

— Какой удар!

— Великолепное начало, Ваше Всемогущество!

— За вами не угнаться!

Элиас Кристис вместо ответа прищурился, подсчитывая потери противника.

— Семнадцать пехотинцев, три лучника и баллиста, — бесстрастно сообщил маршал.

— Восемнадцать, — спустя мгновенье уточнил младший законный сын императора, Лерма шер Кристис, одновременно с падением еще одной фигуры.

Император, не обращая внимания на восхищенные вздохи — Элиас Второй был, есть и будет лучшим игроком в Короля и Мага во всем Фьон-а-бер — протянул руку. Маршал подал ему оранжевый шар, превратившийся в дракона, едва коснулся императорской руки.

— Оранжевый пошел! — выдохнул Элиас Второй, запустив второй снаряд.

Половина кавалерии на левом фланге пала, одна из башен рухнула, раскатившись по газону ровными кусками дерева. Не устояла и нынешняя фаворитка, юная шера с очами томными, как сашмирские ночи, и станом тонким, как сашмирские минареты. Она ахнула и тихо проворковала что-то такое, что заставило непоколебимого императора оглянуться и дернуть углом рта в подобии улыбки.

Маршал протянул повелителю третий шар, но вместо того чтобы вернуться к игре, император нахмурился, продолжая глядеть в сторону дворца. Полторы дюжины придворных обернулись вслед за ним…

— Его Светлость маркиз Дайм шер Дукрист по повелению Вашего Всемогущества, — звонко объявил гвардеец в черно-серебряном мундире, встретивший Дайма у ворот Ольбе Кристис словами: «Немедленно к императору».

Под взглядами разодетых по последней моде придворных не успевший переодеться с дороги Дайм должен был сгореть со стыда, но этот балаган повторялся слишком часто, чтобы оставаться хотя бы забавным. А этот брезгливый взгляд сверху вниз в исполнении августейшего братца Лермы за двенадцать лет употребления затерся до полной потери вкуса. Так что Дайм всего лишь светло улыбнулся отцу, проигнорировав задранные носы, и отвесил предписанный этикетом поклон ненаследного принца — братец, ненавидящий любой намек на родство с «приблудным щенком», сжал губы и задрал нос еще выше. Единственным, кто обратил внимание не на серый камзол, а на тускло поблескивающий гадючий браслет — не считая шести изображающих столбы лейб-гвардейцев, оценивших весь магический арсенал Дайма еще на полпути от дворца до лужайки для игр — был маршал, и он же единственный улыбнулся императорскому бастарду не как вампир осиновому колу.

— Почему так долго? Подай мне желтого, — вместо приветствия велел император, указал на место между с собой и маршалом, и отмахнулся от свиты, тем же жестом приказывая активировать Полог Молчания. — И рассказывай.

Юная фаворитка, сводный брат с любовницей и прочие приближенные к императору персоны послушно отошли на дюжину шагов. Лиц Дайм уже не видел, но этого и не требовалось, чтобы догадаться об их чувствах. Все как всегда: отец никогда не упускает случая продемонстрировать сыновьям запасного наследника, а придворным — свои Длинные Уши и Тяжелую Лапу. Все пять месяцев, пока Дайм был в Хмирне, император в упор не замечал распущенных младшим принцем сплетен об опале и ссылке бастарда, но, судя по составу приглашенных сегодня на игру, слухи о глухоте, слепоте и маразме Его Всемогущества оказались несколько преувеличены.

— Наш августейший старший брат Ци Вей шлет Вашему Всемогуществу тысячу поклонов и наилучших пожеланий, — церемонно начал Дайм, но император дернул мохнатой бровью, выказывая все, что думает о церемониях. — Ци Вей доволен… — тут же сменил тон Дайм.

Пока он докладывал об успехах посольства, император мастерски запустил еще четырех драконов, что ничуть не помешало ему задавать каверзные вопросы и смеяться шуткам Ци Вея. На шестом, синем, драконе партия была окончена, а доклад плавно подошел к следующей обязательной стадии: выдаче срочных поручений.

— …не думаешь, что мне не терпелось тебя увидеть, — проговорил император, подкидывая в руке непригодившегося фиолетового дракона. Тот хлопал крыльями, завивал блестящий хвост кольцами и плевался длинными и очень красивыми струями пламени. — Ирсидские герцоги готовы сорваться с цепи, так что ты завтра же едешь туда. Заодно разузнай, что творится на границе с Маркой. Донесениям этих дармоедов я не доверяю ни на ломаный динг!

При слове «дармоеды» маршал, ожидающий в двух шагах с оставшимися черным и белым шарами в сетке, усмехнулся в усы. Вне игры «Король и Маг» герцог Лайен, светлый шер воздуха категории терц, был секретарем императорской Канцелярии, начальником тех самых дармоедов и заместителем Дайма. Также герцог ведал всеми официальными делами. К счастью — или в подтверждение императорского таланта ставить нужных людей на нужное место — герцог Лайен не страдал воспалением амбиций и спокойно принял зеленого мальчишку как официального начальника. «Работы хватит на всех», — было его любимой присказкой.

— Как я уже докладывал, Ци Вей поручил мне лично доставить подарки кронпринцам и королю Валанты, — напомнил Дайм. — И ситуация в Валанте требует пристального внимания.

— Вот и займись. По дороге в Ирсиду, — кивнул император и жестом велел снять Пролог Молчания. — Мы желаем посмотреть подарки нашего августейшего брата Ци Вея за обедом, — громко распорядился он и добавил для принца Лермы: — А завтра мы с вами, дорогой сын, разыграем партию Первый Дракон — Полуденная Марка, сражение на острове Карудо. Надеюсь, вы помните диспозицию.

— Разумеется, отец! — Принц просиял и направился к императору. — Для меня большая честь…

Дайм посторонился: первый цирковой номер окончен, можно передохнуть. Но Его Всемогущество еще не достаточно развлекся. Продолжая милостиво улыбаться младшему принцу, он резко подкинул последний шар-дракона вверх и скомандовал:

— Враг!

Ледяная игла сорвалась с руки Дайма прежде, чем он успел оценить шутку. Мгновеньем позже в шар полетел нож принца Лермы — чуть медленнее заклинания, но для условно-шерской категории очень, очень хорошо. Лучше мог бы метнуть разве что один из големов лейб-гвардии, но в отсутствии реальной опасности они даже не пошевелились, только лейтенант Диен уставился немигающим бирюзовым взглядом на Дайма. Когда-то от подобного внимания сводного брата, такого же бастарда, но не имеющего дара, Дайма бросало в дрожь. Не потому, что боялся: в прямом столкновении у шера-дуо неплохие шансы даже против голема-убийцы. А потому что слишком уж похожи глаза Диена на те, что Дайм каждое утро видит в зеркале, и слишком короткий шаг отделяет самого Дайма от превращения в следующего лейтенанта лейб-гвардии, голема с именем-руной Жакль. Но человек привыкает ко всему.

Дайм чуть замедлил заклинание, позволяя ножу Лермы почти догнать дракона, а самому Лерме почти почувствовать вкус победы. И лишь в самый последний момент изменил иллюзию, наложенную на снаряд.

Императорская свита ахнула в один голос, когда карликовый лиловый дракон вдруг вырос до размеров настоящего — десять саженей от носа до жала на хвосте — выписал мертвую петлю и с хрустом раскусил нож. Ледяную иглу постигла та же участь. А дракон издал торжествующий рев, выпустил струю пламени, не долетевшую до императора на ладонь, и спикировал прямо на него, разинув зубастую пасть.

Императорская фаворитка завизжала, вслед за ней тонко вскрикнула любовница Лермы и схватилась за его рукав, сам принц выругался под нос и отшатнулся. Остался неподвижен лишь император: бирюзовые глаза загорелись азартом, рука потянулась к шпаге. Но сражения с драконом не получилось. Дайм выхватил из сетки маршала белый шар и запустил навстречу лиловому. Белый развернулся в полете в такого же дракона, они столкнулись и рассыпались великолепным фейерверком — в точности таким, каким развлекал посла хмирский царь.

Ахи дам из испуганных превратились в восторженные, злость Лермы дошла до критической отметки — он побледнел и схватился за шпагу. Но хватило единственного строгого взгляда императора, чтобы принц вернул на лицо светскую улыбку, а шпагу оставил до более подходящего случая.

— Неплохо, неплохо, — кивнул император, когда Дайм с поклоном преподнес ему оба шара. — Надеюсь, с настоящим тебе столкнуться не придется.

Дайм вместо ответа лишь поклонился еще раз.

* * *

Третий цирковой номер был за обедом. Не такой эффектный, но намного более утомительный. Император желал смотреть подарки и слушать байки. Юная фаворитка желала удушить Дайма и вернуться на свое место рядом с императором. Лерма желал знать, куда подевался его советник Вандаарен — чтобы удушить за то, что тот не удушил Дукриста по дороге. Любовница Лермы желала, чтобы Вандаарен сдох сам, чтобы не доставлять лишних хлопот её отцу, графу Кроельбину, занявшему теплое место советника кронпринца. Один Дайм хотел всего лишь передохнуть и спокойно поесть. Но у императора были другие планы — и не только у императора.

«Как жаль, что нельзя вместо себя прислать иллюзию», — в который раз подумал Дайм, поднимая бокал и поднося ко рту. За миг до того как отпить, он взглянул в глаза Лерме. Братец держался отлично. Смотрел в меру ненавидяще, улыбался в меру фальшиво, в точности как всегда. Даже прошептал одними губами: «Чтоб ты подавился, ублюдок!» Интересно, откуда он взял яд лесной йуши? «Пожирательницу мантикор» найти не просто, а выжить, найдя, еще сложнее. От этого яда погибнет даже шер-зеро: он действует быстрее заклинания нейтрализации, а обнаружить его, не зная, что искать, невозможно. Если, конечно, Печать Верности индивидуальной конфигурации не позаботится о твоей безопасности.

«Ты слишком дорого обошелся Конвенту, чтобы позволить принцам тебя отравить, — усмехался Парьен, вплетая в Печать сто пятнадцатую охранную нить. — Такая работа! Музейный экспонат. Жаль, нельзя по твоей Печати писать диссертат. Император не поймет».

Дайм бы посмеялся вместе с Парьеном, если бы проклятая Печать не так отравляла ему жизнь. Еще лучше бы он посмеялся, избавляясь от нее. Но этой шутки император точно не поймет — бастард имеет право дышать, только пока безусловно верен отцу и повелителю. И пока послушно бегает на коротком поводке и лает по мановению брови.

Все же Лерма не выдержал до конца. В миг, когда бокал коснулся губ Дайма, он вспыхнул такой радостью, что, не будь у Дайма совсем других планов на ближайшие двести лет, непременно бы упал замертво, только чтобы не лишать братца счастья лицезреть свой труп. Но…

Глядя брату в глаза, Дайм отпил вина, покатал на языке, улыбнулся — нет, пожалуй, тщательно скрытое разочарование идет Лерме куда больше — и, отставив бокал, достал из воздуха фиал с притертой крышкой. Медленно, очень медленно перелил в него содержимое бокала, закрыл, спрятал за пазуху. К концу действа за столом установилась мертвая тишина. Все три дюжины императорских гостей с искренним интересом наблюдали за тем, что творится во главе стола: император посадил бастарда по левую руку от себя, напротив младшего принца.

— Великолепный букет, Ваше Всемогущество, — додержав паузу, ответил Дайм приподнятой брови отца. — Сохраню на память о вашем благоволении.

Император медленно кивнул ему, затем так же медленно перевел взгляд на законного сына. Тот встретил отцовский взгляд, как истинный Кристис: твердо и холодно. Ни вины, ни сомнения, ни страха — Дайм поставил бы в заклад собственную голову, что и топор палача Лерма встретил бы так же.

— Вам, сын мой, тоже нравится тельдийское? — тон императора был образцом светскости. — Пожалуй, я велю прислать вам несколько бутылок такого же.

— Благодарю, Ваше Всемогущество, — не менее светски ответил Лерма.

— Да, так что за зверя ты обещал Его Мудрости Ци Вею? — как ни в чем не бывало продолжил император. — Мы желаем немедленно испробовать новый кальян и послушать подробности.

Вслед за императором гости-мужчины перешли в курительную, выдержанную в традиционном для Сашмира стиле: ярко расписанные цветами и листьями стены, красные сводчатые потолки, золоченые колонны и горы шелковых подушек с кистями на низеньких резных диванчиках. На столиках красовалось не меньше двух дюжин кальянов, от крохотного золотого, подаренного сашмирским реджабеем самому Элиасу Второму, до гигантского кальяна-аквариума, изготовленного русалками еще для первого императора Фьон-а-бер.

Без дам разговор потек в более фривольном русле. Сиятельные и светлые шеры непременно желали узнать, каковы знаменитые наложницы Ци Вея — об их искусстве легенд ходило много больше, чем о мудрости последних Драконов. Полчаса, покуривая кальян, Дайм обстоятельно рассуждал на животрепещущую тему, и, к вящей радости имперского казначея тут же подарил ему вторую луноликую деву. Разумеется, первую он подарил императору, а третью — дорогому брату. Брат не остался в долгу:

— А каков в постели сам Ци Вей? — осведомился он. — Похоже, Вашей Светлости так понравилось место наложницы, что Ваша Светлость задержались на месяц дольше.

— Великолепен, — серьезно, как похоронных дел мастер, ответил Дайм. — Какая досада, что Вашего Высочества там не было. Уверен, Ваше Высочество бы задержались в Тан-До много дольше, чем на месяц.

— Право, я не настолько неосмотрителен, чтобы оставлять прелестную даму одну на полгода, — покачал головой Лерма. — Всегда найдется какой-нибудь смазливый баронет Кукс, готовый согреть постель принцессы. Кстати, у неё не такой уж плохой вкус. — Лерма прикрыл глаза и затянулся, словно потеряв интерес к теме.

Дайма пробрала ледяная дрожь: баронет отлично объяснял нежелание Шу отвечать.

Он не успел парировать, как невинную братскую пикировку прервало появление главы Конвента. Его Светлость Парьен изволили посетить императора в приватной обстановке и испробовать хмирские кальяны, а заодно обсудить несколько мелких, совершенно несущественных вопросов.

— Продолжим в другой раз, — расслабленно махнул император.

Отвесив положенные поклоны, придворные удалились. Лерма на прощанье подмигнул Дайму, а Дайм пожалел, что не выжал из бокала с ядом все возможное. При некотором везении вполне можно было вынудить самого Лерму выпить… Но тогда бы визит в Валанту отложился на неопределенное время: похороны, разбирательство и прочая тягомотина. Ширхаб с ним, пусть еще немного поживет. Вот только даже лучший враг, бывает, говорит правду. Слишком долго Шуалейда хранила верность любовнику, который не может быть любовником, будь проклят Парьен со своей Печатью. Закономерный финал великой любви, и остается лишь молить Светлую, чтобы Шу взяла в постель Кукса, а не Бастерхази.

К счастью, Лерма уже не видел, что его последняя отравленная стрела попала в цель, а императора и Парьена настроение Дайма не волновало — была бы цела Печать. А то, упаси Светлая, бастард еще возомнит себя человеком.

Унизительную процедуру проверки Дайм вытерпел, сжав зубы и повторяя про себя умну отрешения. Когда стало совсем невмоготу, умна сменилась на «Ци Вей» и воспоминания о Змеином Озере. Дракон и правда был великолепен, но как собеседник, друг и брат, а не любовник. И, как настоящий брат, прекрасно понимал, что в постели никто кроме Шуалейды Дайму не нужен.

— Полный порядок, — наконец вынес вердикт Парьен. — Элиас, пора отпустить мальчика и выкурить кальян.

Глава 15

Тигренок в тумане

Хилл бие Кройце, Стриж

436 г. 18 день Журавля. Роель Суардис.

Он шел сквозь густой туман, пронизанный рассветным солнцем — вперед, на вздохи флейты и журчание воды. Туман холодил кожу и щекотал ароматом кувшинок. Трава путалась в ногах, тянула вниз. Но флейта трепетала, звала — и он шел, не зная, сумеет ли в этот раз увидеть туманную деву, танцующую над ручьем в брызгах радуги.

— Ты здесь? — звенел ручей, или её смех, или падающие на камни капли.

Туман легко касался губ и манил: поймай меня, найди! Флейта вздыхала — то справа, то слева. Ручей смеялся её голосом, пел и дразнил.

— Покажись, — попросил он, пытаясь поймать тонкие руки, как просил каждый раз.

Губы, пахнущие рассветом и рекой, на миг коснулись его губ. И туман схлынул вдруг, как бывает только во сне, оставив его на берегу ручья.

Она кружилась, одетая лишь в длинные, до колен, туманные пряди. Она была дождь, и радуга, и рассвет, и страсть — дева с сиреневыми глазами и лицом изменчивым, как отражение в воде. Казалось, еще миг, и он узнает её…

— Шу-у… — плеснула вода у ног.

— Шу? — повторил он за ручьем.

В ответ облачная дева покачала головой, шагнула навстречу…

Трава взметнулась сотней змей, опутала его, прижала к земле. Дева растаяла в тяжелой мгле, запахло смертью. Стриж дернулся, попытался вскочить, и…

Проснулся.

Распятым на постели. Едва прикрытым простыней.

Прямо на него смотрели хищные сиреневые глаза — страсть, голод и страх завивались в воронку смерча, готового засосать его и разнести все вокруг в клочья. Стриж замер, не решаясь вздохнуть, отказываясь поверить, что Шуалейда и есть та облачная дева из снов, мечта, жизнь и смерть…

Сегодня — смерть. Наяву.

— Тигренок? — шепнула Шуалейда.

Стриж попробовал пошевелить руками, но не смог: сумрак держал крепче любых веревок. Страх сковывал мысли, мешал дышать — даже под взглядом Пророка он не был так беспомощен.

— Не бойся, Тигренок.

Она отступила на шаг, улыбнулась и на миг прикрыла глаза. Тяжкий морок ослаб: ровно чтобы Стриж смог вздохнуть, вспомнить — кто он и зачем здесь… и тут же забыть, чтобы увидеть в голодном урагане прекрасную девушку. Она не походила на принцессу: растрепанная, в сползающей с бледных плеч сорочке, с лихорадочными пятнами румянца на резких скулах. Восхитительная. Желанная до дрожи.

«Поцелуй меня», — попросил он взглядом.

— Тигренок?.. — удивленно переспросила Шуалейда.

Стриж потянулся всем телом, так чтобы простыня соскользнула, и улыбнулся: бери, ты же хочешь…

Она нерешительно коснулась его щеки, пахнуло грозой — и смерч сорвался с привязи. Её руки зашарили по его телу, следом — губы. Стриж перестал понимать, кто он и где он, для него остался только терпкий запах женщины, ее тепло, прикосновения и мелькающие перед глазами плечи, груди, черные пряди, запястья…

«Моя!» — пульсировало жаром в паху. Кажется, он рвался из пут, стонал и рычал, а она смеялась и чертила руны острыми ногтями по его коже. Кажется, он разорвал зубами её сорочку, а она хлестнула его по щеке. Кажется, он поймал ртом ее пальцы, а она выгнулась и вскрикнула: «мой Тигренок!»

Он опомнился, лишь когда волна наслаждения схлынула, оставив его хватать воздух запекшимися губами и осознавать, что им, беспомощным, играли — и что ему хватило одних ласк и поцелуев, словно мальчишке. И что прильнувшая к нему девушка прекрасно позавтракала его страхом и страстью, а он готов быть игрушкой и десертом сколько угодно…

Додумать он не успел. Её губы вдруг снова оказались у его губ, ладонь убрала волосы с лица. В сиреневых глазах мелькнуло шальное веселье. Шуалейда поцеловала его — коротко, так что он едва успел податься навстречу, и шепнула:

— Одевайся и приходи завтракать, Тигренок.

Отстранившись, она оглядела его с головы до ног, заодно давая возможность полюбоваться обнаженной грудью в разорванном вырезе сорочки и припухшим от поцелуев ртом. Покачала головой, провела рукой по его животу, заставив задохнуться от удовольствия и желания, и убежала наверх.

Путы на руках исчезли, и Стриж сел на постели, потирая запястья и гадая: он все еще спит или уже умер и по ошибке попал в Светлые сады? Наверняка спит. И неплохо бы поспать еще немного, только бы не думать о том, кто из них успеет первым.

* * *

Следующие полчаса лишь подтвердили: все вокруг — сон и бред. Золотые краны с горячей водой и десять сортов мыла, бресконские кружева и малахитовые пуговицы, расписной фарфор и засахаренные фиалки… а главное — дивной красоты и изысканного воспитания принцесса, деликатно кушающая суфле серебряной вилочкой, и поглядывающая из-под длинных, словно нарисованных, ресниц. Все — сон. Такого не бывает на самом деле.

— …попробуй пирожное, Тигренок.

Шуалейда улыбнулась ему, словно какому-нибудь графу на великосветском приеме, и погрузилась в собственные мысли: переводила взгляд с украшенных эмалевыми миниатюрами напольных часов на свернувшегося в кресле котенка, потом на Стрижа и снова на котенка… Знать бы, о чем она думает!

Стриж улыбался, пытаясь поймать её взгляд, и старался забыть про все больше давящий на горло ошейник. Взгляд не ловился, ускользал… вскоре ускользнула и сама Шуалейда. Едва кивнула на прощанье, неопределенно махнула рукой — вся башня в твоем распоряжении — и вылетела за дверь.

Через минуту явились слуги, убирать со стола. Стриж тут же сбежал наверх от любопытных взглядов, то и дело прилипающих к куску железа на его шее. Нестерпимо хотелось сорвать его, вздохнуть свободно. И закончить, наконец, эту игру — слишком просто было верить во влюбленного менестреля.

Но как, шис дери всех магов вместе взятых? Она сильнее Воплощенного, — и Хисс до сих пор не откликнулся! — она защищена надежнее гномьего банка, она не доверяет своему Тигренку ни на динг.

Пометавшись по кабинету и вдоволь насладившись ощущениями тигра в клетке, Стриж велел себе отвлечься. Хоть бы на исследование верхних этажей башни — когда еще доведется побывать в спальне принцессы или лаборатории колдуньи?

«Скорее, чем хотелось бы», — вклинился здравый смысл, но Стриж послал его к Мертвому и отправился наверх.

Зря. Лучше бы сидел тихо и не совался — но было поздно. Стихия увидела его. Разноцветные змеи взвились в танце над опаловым кругом, притянули взгляд, потребовали: «иди сюда!»

Стриж хотел бежать, но вместо того шагнул ближе. Еще ближе… Ноги дрожали, сердце билось где-то в горле, но он продолжал идти вперед, пока полосы цветного тумана вдруг сложились в женский силуэт: пышное платье, высокая прическа, знакомый профиль.

Внезапно страх перегорел, и Стриж понял: ему все равно, убьет его колдунья или продолжит играть.

«Шуалейда?»

«Нет, — насмешливо прошелестел туман. — Иди сюда, хочу на тебя посмотреть».

Стриж сделал последний шаг и поклонился стихии, как принцессе — это показалось правильным.

«Какой вежливый мальчик», — засмеялась она, протянула руку…

…и коснулась его руки. Стриж ослеп. Не от боли — прикосновение стихии не было болезненным, но было странным. Правильным. И страшным. Мир вывернулся наизнанку, и посреди этого вывернутого мира стояла живая девушка, похожая на Шуалейду, как…

«Ваше Величество!» — Стриж снова склонился перед матерью Шу, покойной королевой Зефридой.

«Здравствуй, — улыбнулась королева и внимательно осмотрела его с головы до ног. — Будь осторожен, мальчик».

Стриж не успел удивиться, как королева махнула рукой, и он снова ослеп и оглох.

* * *

Он очнулся на полу, сжавшимся в комок, мокрым от пота и замерзшим. С трудом поднялся — тело не слушалось и болело, словно он пролежал в одной позе сутки. Оглядел лабораторию, пытаясь вспомнить, что случилось? Заваленные книгами и свитками полки, реторты на обсидиановом столе, тлеющие дрова в камине, одинокое кресло у окна и едва выступающий над полом светлый плоский камень ничего не подсказали. Только в голове словно отдавались чьи-то слова: «будь осторожен».

Стриж потер виски, чтобы избавиться от головокружения, выглянул в окно — ветер кинул в лицо пригоршню водяной пыли. Там, за завесой дождя, за королевским парком, виднелся медный шпиль Магистрата. Может быть, именно сейчас Орис поднимается по вытертым пыльным ступеням к Кукольным часам, или сидит на крыше, облокотившись на основание шпиля, и размышляет, куда же подевался брат. Или не размышляет — наверняка Наставник соврал ему про задание у шиса под хвостами.

Кулак сам собой врезался в подоконник, но за злостью Стриж не почувствовал боли. Если бы он мог сейчас дотянуться до Бастерхази, убил его только ради справедливости. Проклятые маги, делили бы свою власть сами!

Шуалейда

436 г. 18 день Журавля. Роель Суардис.

«Тигренок, котенок. Котенок, Тигренок, шера Свандер…» — вертелось в голове, пока Шу завтракала.

Слишком занятая размышлениями, она не обращала внимания на то, что ест, и старалась не смотреть на сидящего напротив юношу — чтобы не отвлекаться. Хватит на сегодня необдуманных поступков. И так несказанно повезло, что после утренних игр он жив и здоров. Странно, на самом-то деле: если бы Эрке отдал столько энергии, не смог бы шевелиться неделю. А этот Тигренок улыбается, как ни в чем не бывало, и смотрит так, что снова по всему телу мурашки, и слабость в коленях, и…

«Не отвлекаемся. Думаем, — оборвала себя Шу и опустила взгляд в тарелку. — Нам не надо чтобы Тигренок повторил судьбу Белька».

При воспоминании о подаренном Урманом щенке руки сами собой сжались в кулаки. Веселая мохнатая зверюга с желтыми, как янтарь, глазами «убежала» через неделю. А еще через день нашлась за псарней — клочьями мяса и белой шерсти вперемешку с осколками костей. Сестра очень сочувствовала, а Бастерхази обещал найти нечисть, посмевшую «порвать собачку Её Высочества» — от щенячьего трупа несло нежитью вроде болотного выползня. Разумеется, его не нашли, откуда в Фельта Сейе выползень. А Шу зареклась заводить беззащитных зверушек.

Вот только Тигренок… попадись он Рональду, позавидует Бельку. Светлый шер, не способный за себя постоять, это же мечта любого темного…

«Вроде тебя», — каркнула совесть.

«Я его не мучаю!» — возмутилась Шу и в подтверждение предложила Тигренку пирожное.

«Так отпусти», — снова влезла совесть, но слишком тихо: Шу сделала вид, что не слышит. Она уже поняла, зачем нужен шер искусства. План обрел очертания белого котенка и полоски звездного серебра. Оставались сущие мелочи: избавиться от самого котенка, добыть металл, сотворить из него артефакт с нужными свойствами и немножко соврать. Лишь бы Баль не испортила игру. Придумать бы еще, как убедить её в необходимости содержания светлого шера в рабстве!

Так как думала Шу по дороге к лаборатории Берри Бродерика, ничего удивительного в том, что она чуть не столкнулась с кем-то из придворных, не было. Удивительно было другое: придворный, аккуратно поймавший ее за руку, оказался герцогом Дарнишем, а его спутницей — Баль.

— Урман? Доброе утро. — Шу быстро изобразила реверанс, не отнимая руки и вопросительно глядя на него и на Баль. — Рада видеть вас.

— Доброе утро, Ваше Высочество. — Урман поцеловал ей руку. — Не ошибусь, если предположу целью вашей прогулки дру Берри?

— Ваши шпионы не дремлют, — улыбнулась Шу. — Нам, кажется, по дороге.

— О чем Ваше Высочество так глубоко задумались? — Баль вздернула бровь. — Никак о подарке сиятельной шеры…

— Именно! — прервала её Шу. — О подарке сиятельной шеры Свандер. Очень необычный подарок!

Дарниш удивленно переводил взгляд с Шу на Балусту и обратно, а Шу про себя молила Светлую, чтобы хоть раз бывший глава Тихой гвардии оказался не в курсе всего на свете. Похоже, Баль не успела или не захотела поделиться с ним новостью о золотом шере, и скорее всего, не рассказала никому кроме Эрке — а капитан не любит молоть языком.

— Надеюсь, завтра Таис и мои фрейлины оценят его по достоинству, — продолжила Шу, взглядом упрашивая Баль не вмешиваться. Та едва заметно пожала плечами в ответ, обещая подождать объяснений. — Не забудьте передать ей приглашение на завтрак, Урман.

— Разумеется, Ваше Высочество. — Дарниш кивнул. — Думаю, она приедет сегодня к вечеру. Позвольте проводить вас?

— Благодарю. Урман… — Шуалейда вздохнула и решительно подняла глаза на Дарниша. — Прости. Я не должна была позволять Ристане… Я не прозевала все на свете.

— Не бери на себя слишком много, Шу, — тон Дарниша похолодел. — Он мог сказать нет, а не прятаться за твоей юбкой.

— Не мог. Понятия не имею, как Бастерхази это сделал, но королевский оберег Кею не помог. Знаешь, я уверена, что Бастерхази проклял Кея. Он никогда не был таким.

— Парьену ты об этом говорила?

— Он не верит. Мне кажется, ему выгодно отдать Валанту Лерме.

— Скорее ему просто плевать на слабых, Шу. У вас, магов, довольно странные взгляды. Может быть, пока Драконы не ушли, все было иначе… — Урман пожал плечами. — Может быть, вы — последние, и людям пора учиться жить своими силами.

— Кей научится. Лишь бы у него было время научиться.

— Тут я ничем не могу помочь. Совет поддержал мою отставку почти единогласно: они все до колик боятся Бастерхази. Возражал только канцлер Адан, но против семи трусов он бессилен. Не думаю, что тебе удастся за неделю убедить советников, что тебя стоит бояться сильнее, чем его. — Дарниш взял Шу за руку и сжал. — Только не вздумай действовать, как в Уджирском ущелье. Брату не поможешь, а себя погубишь.

— Я буду очень осторожна, Урман. Обещаю. Но я не позволю им убить Кея. Скорее отведу его в Алью Райна и заставлю отречься в пользу Лермы, и пусть Ристана с Бастерхази попробуют отнять корону у него.

— Думаю, Таис с удовольствием выйдет за живого шера Тальге, чем будет оплакивать мертвого короля Суардиса.

— Спасибо, Урман. Я рада, что ты понимаешь… Кстати, пригляди за Зифельдом. Мне кажется, он участвует в этой игре, но как — хоть убей, не понимаю.

Переходов восточного крыла и Кабаньей галереи, соединяющей Дымный флигель с основными помещениями Роель Суардиса, еле хватило на короткое описание встречи с графом Зифельдом у Матушки Треуль.

За массивными двустворчатыми дверьми мореного дуба что-то трещало, свистело и стучало, а воздух около лаборатории искрил странной энергией, одновременно похожей и не похожей на эфирные потоки: как всегда, когда Берри проводил очередной зубодробительный эксперимент.

— Пожалуй, мне не стоит заходить, — начала Шу за несколько шагов до входа, но поздно.

В лаборатории громыхнуло, в пол перед Шу ударил голубой разряд, послышался сердитый топот, и дверь распахнулась, выпуская взъерошенного гнома в поднятых на лоб защитных очках и покрытом пятнами копоти кожаном фартуке поверх неизменного малинового камзола. За его спиной клубился вонючий сизый дым и слышалось чье-то озабоченное бормотание.

— Ваше Высочество, чем обязаны?

— Доброго утра, Берри. Прости. — Шу виновато развела руками.

Берри смерил взглядом расстояние от двери до Шу, покачал головой, что-то прикидывая, вздохнул и посторонился.

— Проходите. Все равно…

— Берри! — вклинился радостный голос, послышались быстрые шаги. — Я нашел! Вот он, контур…

Из дыма показался сначала хитро изогнутый металлический прут с расплавленным концом. А за ним — второй гном, похожий на дру Берри как родной брат: такая же квадратная фигура, такие же горящие научной лихорадкой карие глаза, такая же торчащая тремя косицами русая борода, такие же очки на лбу и такой же закопченный фартук. Разве что камзола на втором гноме не было, ни малинового, никакого, только полотняная рубаха без рукавов, открывающая мускулистые руки кузнеца. И годами он был помладше — лет так на сто пятьдесят или двести. Гном остановился на пороге, растеряно переводя взгляд с Шуалейды на Дарниша, с Дарниша на Балусту, с Балусты на Бродерика…

— Позвольте представить моего внучатого племянника, дру Ульриха из Иргвинов, — подтолкнув племянника в бок, чтобы тот вспомнил о манерах, поклонился Берри. — Тот самый Ульрих, лучший оружейник Валанты, — довольно кивнул Берри, поймав заинтересованный взгляд Дарниша. — Ваша Светлость подкинули нам интересную задачку. Извольте же!

Следуя за увлеченно обсуждающими какие-то разряды, потенциалы, давление и траектории гномами и Дарнишем в недра заставленной загадочного назначения агрегатами лаборатории, Шу чуть отстала и дернула Баль за рукав.

— Никому я не говорила, — сердитым шепотом отозвалась та, не дожидаясь вопроса. — Ты когда собираешься его отпустить?

— Скоро, но не сейчас. Баль! Пойми, если отпустить его сейчас, Рональд…

— Так нельзя! Он не щенок…

— Защитить…

Они замолчали одновременно, поняв бесполезность спора.

— Пожалуйста, Баль. Дай мне еще немного времени. Две недели.

— Неделя.

— Две. И я отпущу его.

Баль вздохнула и кивнула, не скрывая недовольства. Шу осеклась — она не ожидала, что Балуста так просто согласится. Наверняка где-то тут подвох… но некогда! Потом, об этом — потом.

— Я придумала, что сказать фрейлинам и всем прочим, — торопливо прошептала Шу. — Если Дарниш спросит, что за подарок, намекни на чары, интриги и какую-нибудь романную чушь. А завтра…

— Ладно. Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь.

— Ваше Высочество! Идите сюда! — прервал их Берри. — Как удачно, что вы зашли. Вы не очень торопитесь? Нам надо всего пять минут, а потом мы всецело в вашем распоряжении.

В голосе гнома слышалась чистая радость исследователя, поймавшего неизвестную науке лягушку и занесшего над беднягой скальпель, дабы изучить явление во всех подробностях, заспиртовать и поделиться счастьем с такими же фанатиками-учеными. Если бы не острая необходимость в куске звездного серебра прямо сейчас, Шуалейда бы развернулась и сбежала. Но, может, гномам хватит Балусты?

Она обернулась, чтобы позвать подругу, но та уже испарилась.

— Будьте любезны, Ваше Высочество, встаньте вот сюда. — Берри указал на окруженный кусками медной проволоки пятачок. — Пока ничего не делайте, а как только я скажу, направьте вот на этот шар-приемник совсем слабый поток воздушной энергии. Очень коротко, одним зарядом.

Несколько минут Шу послушно стояла, посылала в металлический шар на тонкой ножке эфирные потоки, стараясь не задеть прочих приборов — агрегаты Берри имели обыкновение ломаться и портиться в присутствии активных магов. Берри и Ульрих носились вокруг неё с железяками, что-то измеряли, проверяли, подкручивали и отвинчивали, обмениваясь друг с другом и с Дарнишем непонятными замечаниями о емкости, заземлении, проводимости и сопротивлении. Шу особо не прислушивалась: она давно убедилась, что пытаться их понять дело пустое. Магическое и техническое мировосприятия, по словам Берри, абсолютно несовместимые категории. И чем сильнее шер, тем меньше у него шансов разобраться в технике.

«Что ж, если верить Берри, то я — величайший шер на свете, — утешала себя Шу, глядя на вращающиеся шестерни и ходящие ходуном поршни агрегата. — Потому что в гномьей технике я не понимаю ровным счетом ничего».

— А теперь посильнее, Ваше Высочество, — скомандовал Берри. — Чуть-чуть!

Получив заряд чуть-чуть посильнее, шар расплавился. А Берри с Ульрихом обрадовались и принялись копаться в шестернях, проволоках и прочей механической требухе.

— Берри! — позвала Шу. — Я еще очень нужна? Мне бы кусочек звездного серебра, и я пойду.

— Мину… бр… — пробормотал гном, не вылезая из внутренностей машины и не вынимая отвертки изо рта.

— Простите, Ваше Высочество, — вместо него ответил Дарниш. — Моя вина! В акватории Марки неспокойно, карумаи с цепи сорвались. Надо что-то противопоставить их блокаторам магии, и чем скорее, тем меньше мы потеряем кораблей. Если удастся приспособить мотор от вагонеток, пираты потеряют преимущество в скорости.

Шу вместо ответа пожала плечами. Никакой связи между обожаемой гномами железной дорогой, торговыми судами и мотками медных проводов она не улавливала, но раз надо — значит, надо. Вот только Тигренок!

— Берри, послушай! — снова позвала она гнома. — Давай я дам вам заряженный воздухом кварц с регулируемым клапаном выброса, и пользуйте его сколько хотите. А мне бы серебра пол-буна.

На её предложение гномы отреагировали удивительно бурно. Оба вылезли из машины, несколько мгновений смотрели на неё, словно на говорящую рыбу, потом радостно загомонили на своем заумном техническом наречии. Шу умоляюще посмотрела на Дарниша, тот кивнул и распорядился:

— Берри, спокойствие. Сначала пол-буна звездного серебра для Её Высочества, потом кварц, а потом займемся мотором.

— Пол-буна? — наконец услышал Бродерик. — Ваше Высочество собирается открыть лавку артефактов?

— Нет.

Берри хмыкнул такой неразговорчивости, что-то подсчитал в уме и озвучил предложение:

— Два кварца, заряд на месяц.

Шу опешила.

— Может, вам эти кварцы еще и стихи слагать должны?

— Для Вашего Высочества задачка на час. А пол-буна звездного серебра, между прочим, стоят три тысячи золотом. И ни у кого в Суарде столько нет.

— Ладно. Ладно! Сделаю.

Берри довольно усмехнулся, пихнул в бок Ульриха — тот сорвался с места и убежал в соседнюю комнату — и поклонился.

— Ваше Высочество радует старого наставника мудростью. Смею ли я надеяться увидеть готовый артефакт из звездного металла? Хм… и сделайте записи, Ваше Высочество.

— Записи?

— Они самые. Ваша метода изготовления артефактов заслуживает… э… отдельного изучения.

Шу мучительно покраснела. Метода изготовления артефактов, ширхаб её нюхай! Шиворот навыворот, задом наперед и сердечные капли для наставника как обязательный ингредиент. Если бы Шу могла объяснить, почему у нее получается то, что получается, давно бы имела грамоту первой категории. И если бы могла повторить то, что получилось однажды. Эх, Магадемия, где ж ты!

Любимую грезу о систематическом обучении прервал дру Ульрих, принесший слиток. Чуть меньше чем пол-буна, но на ошейник должно бы хватить.

— Позвольте, я провожу Ваше Высочество, — попросил он.

— А заодно Ульрих заберет кварц, — добавил Берри.

Шу кивнула. В руках у нее было сокровище. А все прочее не так важно.

Глава 16

Синий жемчуг и Черная Шера

Дайм шер Дукрист

436 г. 18 день Журавля. Фьонадири.

— Ирсидским герцогам придется подождать, — продолжением тревожного сна прозвучал голос Парьена. — Вчера на короля Валанты было совершено покушение.

Дайм рывком сел на постели, протер глаза, прогоняя остатки сонной мути. Быстро огляделся: комната в павильоне Парьена, которую он вот уже дюжину лет считал своим единственным домом. И переспросил:

— Вчера?

— Вчера утром. — Одетый в привычный серый камзол глава Конвента задумчиво крутил в руках снятый Даймом на ночь гадючий браслет. — Доклад Бастерхази я получил только вечером. Ты уже спал. В любом случае король жив, а убийца мертв.

— Кто покушался? — спросил Дайм, натягивая рубаху.

— Баронет Кукс.

Дайм вздрогнул: любовник Шуалейды покушался на её брата? Что-то тут не вяжется.

— Это дело воняет болотом, — подтвердил Парьен. — Куксу не выгодна смерть Кейрана.

— Никому, кроме Лермы, она не выгодна. Вы думаете, он успел перекупить Кукса? Но Кукс не выглядел таким дураком, чтобы умирать за золото.

— За что, ты и выяснишь. И будь очень осторожен. У меня есть одно подозрение… — Парьен на миг поджал губы, не желая произносить вслух, что подозревает, и протянул Дайму браслет. — Ты явно понравился Ци Вею. Не снимай на ночь и никому не давай. А еще лучше спрячь, не дразни гусей.

Дайм надел браслет, вопросительно глядя на учителя. Тот еще мгновенье помолчал, вздохнул и сказал:

— Глаз Ургаша. По моим расчетам, пора. Ману и Андерас никогда не отличались терпением, а прошло уже шестьдесят лет, как Глаз пропал.

— Но разве последний Глаз не в вашей сокровищнице?

— У меня не последний. — Парьен покачал головой. — Разумеется, по официальной версии уцелел только один из шести. Но на самом деле их семь, просто седьмого не было на алтаре, когда взяли цитадель Мудрости. Ману не мог игнорировать спектр Радуги. Так что еще один Глаз все это время ищет способ вернуться.

— Вот как… — протянул Дайм.

Картина мира сместилась, кусочки головоломки смешались — и пытались сложиться в новый узор, в который вписался бы еще один ключевой фактор.

— Найди Глаз, Дайм. Лучше до того, как Глаз найдет тебя. Ты же понимаешь, что по всем параметрам одна из самых подходящих для него фигур.

Дайм кивнул. Все правильно: с точки зрения Глаза он — единственный законный наследник императора, потому что единственный маг — немаги в системе Школы Одноглазой Рыбы не считаются. Не только в системе Ману, в Ледяных Баронствах немаг тоже не имеет права наследовать титул. Но в империи все иначе, к добру или к худу — не бастарду решать.

— Про Глаз император не знает?

— Ни к чему ему лишние волнения. А тебе не лишним будет ознакомиться кое с чем. — Парьен вынул из воздуха, то есть взял со стола в кабинете, запечатанную весами в круге папку и подал Дайму. — Это уже в дороге, но до отчетов. И завтракать в дороге. «Семерка» отплывает через полчаса.

— А как же подарки от Ци Вея?

— Их уже погрузили на шхуну. Твой сундук тоже, — ответил Парьен, закрывая за собой дверь.

Дайму осталось лишь пожать плечами и быстрее управиться с утренним туалетом. Схватив так и не разобранную сумку и сунув в нее папку, он бегом устремился в конюшню. Странно, что Парьен выбрал для него путь по реке — даже на самом быстром корабле до Суарда добираться десять дней, что на четыре дня дольше, чем верхом. Но спорить дело дохлое. Как всегда, ухмыльнется в усы, мол, думай сам. Как показывает практика, понять резоны шера-зеро удается через раз, и то не до конца. Зато его советы никогда еще не подводили, а игнорирование самый странных пожеланий заставляло сильно жалеть о собственной дурости и упрямстве.

* * *

«Семерка» оказалась старым корытом, а шкипер — неопрятным типом с потрепанной подзорной трубой, болтающейся на груди поверх некогда изумрудного суконного камзола. Суетящиеся со швартовыми и парусами матросы были под стать: в обносках, заросшие и диковатые. На этом корыте не предполагалось пассажирской каюты, и Дайму достался закуток старшего помощника: три на четыре шага, подвесная койка, сундук и полудохлый ламповый жук под потолком, за который Дайм цеплялся макушкой.

— Завтрак для Вашей Светлости на кубрике, — щербато оскалабился шкипер и, покачнувшись, подмел воображаемой шляпой палубу, уверенный, что блещет изящными манерами.

«Все же Парьен издевается», — подумал Дайм, увидев дергающего себя за бороду полугнома кока и овсяную кашу с солониной на покрытом серой тряпкой столе. Но, попробовав, переменил мнение: от такого завтрака не отказался бы и сам император — если бы прежде, чем есть, закрыл глаза.

— Вы это, Вашсветлсть, не думайте, — пробурчал кок, подавая удивительно ароматный чай. — Наша «Семерочка» только с виду тихая, а как пойдет, никто не угонится. Она ж на синем жемчуге, родимая.

Дайм чуть не поперхнулся. Такое корыто на синем жемчуге? Да одна жемчужина стоит больше, чем вся шхуна вместе с командой. А кок тем временем продолжал:

— …потому и не продает её. Триста восемь лет, во как. Кому она нужна, суша эта? Уж лучше мы так, по воде. С воды оно все красивее. Чего мы там, на суше, не видели…

— Так, говоришь, за шесть дней будем?

— Лет сто назад дошли бы за пять, но «Семерочка» уже не так бодра, как раньше.

— А покажи-ка мне, любезный, пузырь, — велел Дайм.

— Как же… это ж… — вытаращил глаза кок. — Сердце «Семерочки»! Шкипер с меня шкуру того.

— Жизнь и разум, вторая категория, — улыбнулся ему Дайм, предъявляя Цветную грамоту: оригинал, как и положено, хранился в Конвенте, а оптическая копия, заверенная тем же Конвентом, могла быть активирована в любой момент безо всякой физической привязки, одним лишь желанием. Крохотный фокус, доступный даже шерам пятой, условной, категории — и единственное возможное для них управляемое проявление дара.

Вместо ответа кок вытаращил глаза еще больше и быстро-быстро закивал.

— Ну что, идем. — Дайм встал, попутно отметив изумительно ровный ход шхуны.

Конечно же, кок повел его сначала к шкиперу. Тот изрядно поломался, даже рекомендация Парьена и грамота-дуо не произвели на него должного впечатления. Уж очень он боялся за свою «Семерочку» — что немудрено, если учесть, что рассказанная коком байка о корабле, подарившем команде бессмертие, была чистой правдой. Как и то, что заночевав на суше, любой из команды это бессмертие потеряет. Но дар убеждения Кристисов сделал свое дело, и шкипер, кряхтя и ворча о том, что никому нельзя доверять в наше неспокойное время, провел Дайма в кормовое отделение трюма и отпер обитую бронзовыми полосами и зачарованную как банковское хранилище дверь.

— Вы поосторожнее с ней, Вашсветлсть, — глядя на мутноватую, низко гудящую и переливающуюся сферу, с нежностью в голосе попросил шкипер. — «Семерочка» ласку любит.

— Не волнуйтесь, почтенный. «Семерочке» понравится.

Словно услышав, радужные пятна заскользили по поверхности пузыря, слились и вспыхнули, делая сферу идеально прозрачной. В глубине её плавали семь крупных, с дикий орех, живых жемчужин глубокого синего цвета. Дайм чуть не ахнул: такой роскошью не мог похвастаться даже флагман имперского флота, а тут — древняя шхуна. Вот уж Парьен мастер на неожиданности.

— Точно, нравится ей, — проворковал шкипер, взглядом лаская всплывшие и прилипшие к сфере там, где её касались руки Дайма, жемчужины. — Девочка моя хорошая.

— Не отвлекайте, почтенный.

— Все-все, ухожу!

Едва дверь за шкипером закрылась, Дайм отстранился от реальности и нырнул в странный водный мир. Жемчужины пели, шептали, показывали глубины залива Сирен, где они родились и выросли, спеша поделиться с редким гостем, способным говорить с ними.

«Покажи! — наконец потребовали они. — Все, что видел».

И Дайм показал — самое драгоценное, что было у него. Родной замок Маргрейт, в котором не был пятнадцать лет. Мать, брата и сестер — не виденных столько же. Нечаянно обретенного друга — хмирского Дракона. Шуалейду, почти потерянную мечту.

«Она красивая, синяя, — пропели жемчужины. — Она придет к нам? Она такая же, как мы!»

«Я спешу к ней».

«Все люди куда-то спешат, — в шепоте жемчужин послышалась грусть. — Люди уходят слишком быстро. Но ты можешь остаться с нами, жить долго-долго и увидеть весь мир. Приведи свою синюю женщину, и поплывем к Драконьему пределу. Куда захотите».

Увидеть мифический Драконий Предел, побывать у царицы Сирен, плыть в бесконечность вместе с Шуалейдой — что может быть прекраснее?..

«Спасибо, я спрошу у нее. Если она захочет — поплывем».

«Да. Приходите!»

Дайм с трудом оторвал холодные, онемевшие ладони от сферы, тяжело поднялся и, покачиваясь, вышел за дверь. В голове была пустота, все казалось мутным и расплывчатым. Он привалился к переборке и закрыл глаза. Надо отдохнуть, немного поспать. Под журчание воды за обшивкой так хорошо спится.

— Эй, Вашсветлость! Ваш Светлость, говорю! — разбудил его знакомый голос. — Чего ж вы тут. Пойдемте в каюту, Ваша Светлость. Вон, устали-то как. Зато Семерочка уж довольна так довольна, спасибочки вам. Бежит по волнам, словно молоденькая стала.

Кок что-то говорил, провожая Дайма до каюты, но он не слушал. Ноги еле переставлялись, журчание воды убаюкивало. Тем более что солнце уже садилось — пора спать. Спать.

Хилл бие Кройце, Стриж

436 г. 18 день Журавля. Роель Суардис.

Заложенная пером книга под названием «Основы спектральной классификации» и с припиской «рекомендовано для первого курса Магадемии» оказалась на удивление интересной. Увлекшись описаниями перворожденных Драконов и принадлежащих им стихий, Стриж чуть не пропустил возвращение Шуалейды. Когда снизу раздался звук открывающейся двери, он как раз читал о крови лилового Дракона: магия разума, иллюзий и правды. По утверждению давно почившего шера, идеальное дополнение и усиление для фиолетового — желтый, стихия Дракона-Барда. Разум и искусство: магия неявной сути, непроявленных вероятностей, слияния истины с ложью в акте творения. Казалось, еще несколько строчек, и он поймет что-то очень важное. Жизненно важное. Вот только голоса внизу…

Стриж прислушался ко второму, мужскому.

— …Ваше Высочество позволит присутствовать при изготовлении аккумулянтов?

— Конечно, пойдемте наверх.

Стрижа окатило ужасом: он узнал голос. Мастер Ульрих во дворце? Проклятье!

Сладко и сытно пахнуло кровью, тени по углам сгустились…

«Спокойно. Дыши ровнее. Еще ровнее, — скомандовал себе Стриж, не смея призвать Хисса. — Никакого страха, никакой Тени, если не хочешь, чтобы она заподозрила неладное».

Сжав в руках книгу, Стриж огляделся: две секунды на поиск надежного убежища.

Книжные шкафы, кресла, окна. Кушетка, стена с оружием. Вот оно! Теперь бы повезло.

— …не займет много времени, — звучит голос Шуалейды.

Шаги двух пар ног на лестнице, в такт. Шаги сбиваются, замедляются, останавливаются. Пауза. Легкие шаги приближаются. Тихо, на цыпочках. Замирают совсем рядом.

— Тигренок? — тихо, еле слышно.

Невесомое касание: проводит пальцами по щеке, поправляет рысью шкуру. Вздыхает, почти беззвучно шепчет:

— Основы спектральной, — делает паузу и продолжает чуть громче: — Пойдемте, дру Ульрих. Тише, не разбудите.

Шаги двух пар ног удаляются, поднимаются по лестнице. Шуалейда молчит. Шаги затихают, слышится скрип, что-то звенит… все? Пронесло?

Стриж откинул край покрывала, в которое укутался с головой. Сверху, доносились знакомые мирные звуки: Ульрих что-то рассказывал, а Шуалейда ходила по лаборатории, чем-то стучала.

«Слава Хиссу, пронесло!» — выдохнул Стриж.

Но на душе было погано и холодно. И приготовленная дага — чтобы одним движением, через покрывало, всадить склонившейся колдунье в сердце — казалась змеей, готовой укусить его самого.

«Во что ты влип, Стриж?» — спросил он у даги.

«У тебя рискованная работа», — ответил холодный чистый блеск.

«Нет. Я должен вернуться. Я нужен брату».

Вскочив с кушетки, он отправил дагу обратно в ножны на стене. Расправил шкуры, положил «Основы» на подушку. Выглянул в окно на задний двор, где вчера стоял под прицелом арбалетов. Сегодня арбалетов не было — но была прекрасная принцесса, которая стоит десятка ткачей. И он был обязан переиграть ее и вернуться. А для этого надо перестать бояться. Вот так взять и перестать, превратиться во влюбленного менестреля и просто ждать шанса. Хисс не оставит своего слугу.

Стриж захлопнул окно. Наконец-то все стало просто и понятно.

«Какая тема для баллады, — усмехнулся он, стягивая камзол и бросая на кресло. — Маэстро Клайвер был бы доволен. Любить, так принцессу, умирать, так с фейерверком. Или с музыкой. Да, лучше с музыкой. И не сегодня!»

Глубоко, с наслаждением вдохнув сырой воздух, Стриж взял том «Основ»: давно почивший шер очень интересные вещи пишет про дар искусства. Так и хочется попробовать — чем ткач не артист? С книгой он и отправился в ванную. Вряд ли Шуалейда предложит Ульриху познакомиться с голым Тигренком. А если предложит… что ж, Ульрих знает кто такой Стриж, и знает — Хисс не любит тех, кто встает на пути его слуг.

Шуалейда

С изготовлением кварцев Шу справилась быстро, наверное, потому что совершенно не способна была думать, что и как делает — мысли вертелись вокруг котенка, Таис и помолвки Кея. Она пока смутно понимала, как Тигренок поможет расстроить свадьбу, но упустить шанс не могла себе позволить. Вот если бы Дайм вернулся! Или хоть написал… Злые боги, зачем вы позволили ему поехать в Хмирну? Хоть бы с ним ничего там не случилось.

Пока Шу страдала и собирала из обрывков мыслей план, руки делали дело. Сначала кварцы: вручив их Ульриху, Шу глянула вниз, обнаружила Тигренка в ванной читающим все те ж «Основы» и успокоилась. Не время показывать его. Сначала продумать, что врать.

Вранью должен был способствовать ошейник. Прикрыть дар Тигренка, защитить от магических и физических атак, и специально для Бастерхази представить его послушной куклой.

«Покажи людям то, что они ожидают увидеть, — год назад объяснял Дайм принципы иллюзий. — Тогда реципиент обманет себя сам, а тебе останется только подтолкнуть его в нужную сторону. Минимум затрат и максимум эффекта — вот работа мастера».

Минимум затрат. Минимум узоров — алмазный резец выводил по матовому металлу простые руны подчинения, воля Шу вплеталась в них вторым слоем: подчинение стихий, зеркальная защита, единство сути и лжи — и полоска звездного серебра оживала, напитанная силой Источника.

Лишь когда солнце перевалило за полдень, Шу отняла резец, прикрыла слезящиеся глаза и потянулась.

«Светлая, не оставь!»

Она осенила лоб малым окружьем, взяла полоску металла в руки — теплая, чуть вибрирует — и открыла глаза. Ничего особенного. Скромный узор из штрихов, матовый металл. Легкий налет темноты. На вид — вроде заговоренного ошейника Балусты, только проще.

Положив ошейник на стол, Шу взяла с полки бутылочку с кислотой и осторожно капнула, тут же отдернув руку и вместо нее подставив кусок стекла. Вовремя — не долетев звездного серебра на волос, капля подскочила и ударилась в стекло, оставив на нем мутный след. Отбросив стекло, Шу рубанула по артефакту воздушным клинком — он отлетел с намерением пришибить хозяйку, но на полдороге передумал и растаял.

Шу улыбнулась: ни излучения, ни отметины на ошейнике. Словно он и не воздействует сам — идеальное зеркало. Почти идеальное: неопасные для жизни и рассудка воздействия он пропустит, так что Тигренка вполне можно погладить или ранить. Но не убить.

Похвалив себя за отлично сделанную работу, Шу оглянулась. Только теперь она заметила, что во время работы изолировала лабораторию от остального мира. Подивилась собственному уму — то есть умному инстинкту — и сняла сферу защиты. И замерла, забыв вздохнуть. Башня Заката пела. Сотня призрачных голосов вторила звукам спинета из гостиной, золотые и угольные нити сплетались с синими и лиловыми. Музыка волновалась морским прибоем, касалась волос ветром свободных просторов…

Шу глянула на ошейник и тяжело сглотнула, отгоняя несвоевременные угрызения совести. Да, это святотатство, надевать ошейник на того, кто заставляет петь стихии. Но какие возможности! Как их применить, Шу только начинала понимать, зато знала точно, что не расстанется с чудом. Никогда и ни за что!

Её появления в гостиной Тигренок не заметил. На миг она остановилась, любуясь словно выточенным из застывшей музыки юным шером. Острая потребность коснуться чуда толкнула её в спину.

— Тигренок! — позвала она.

Музыка оборвалась, и Шу еле подавила разочарованный вздох — нежные объятия фуги исчезли, заставив кожу покрыться мурашками холода. Тигренок медленно поднял невидящие глаза. Музыка продолжала звучать в синей глубине, полной золотых искр, и хотелось нырнуть туда, утонуть в прекрасных чарах.

«Потомки Золотых драконов не поют в неволе», — некстати вспомнился трактат «Перворожденные: дар крови». Артефакт-ошейник в руке показался скорпионом.

Послав наваждения к ширхабу и сжав зубы, чтобы не ляпнуть глупость, Шу преодолела последний шаг и сорвала с шера старый ошейник. Дешевый металл рассыпался, повинуясь желанию колдуньи, а сам Тигренок…

«Свобода!» — вспыхнуло его счастье, обожгло, ослепило.

Шу не успела подумать, что же делает, как приказала:

— Сидеть!

Обездвижила Тигренка, не обращая внимания на волну его разочарования и боли, надела новый ошейник и… оказалась за порогом собственных покоев, тяжело дыша и смаргивая непонятно как попавший в глаза песок.

«Это для твоего же блага, — вертелось на языке. — Ты не проживешь на свободе и дня. Рональду уже доложили о тебе. Он поймает тебя сразу, как выйдешь за дверь, а как только увидит твой дар… Нет! Не позволю!»

Но вместо того, чтобы вернуться и сказать это все Тигренку, Шу выпрямилась, сжала губы и твердым шагом направилась к Малой столовой. Пора заняться делом, тем более такой удобный случай: Дарниш обедает с королем. Да и самой пообедать не помешает.

* * *

Как Шу ни старалась сосредоточиться на застольных разговорах, какая-то заноза не давала ей сидеть спокойно. Даже Кей, сегодня на удивление серьезный и уверенный в себе, поинтересовался, все ли у сестры в порядке.

— Мое платье к Осеннему балу до сих пор не готово, — надув губы, пожаловалась Шу.

Брат лишь пожал плечами: не хочешь говорить, не надо. А присутствующие на обеде рыцари короля и полдюжины его старых друзей с удовольствием переключились на обсуждение главного события осени, недели Больших Гонок.

Вставить несколько намеков на нечто необыкновенное и загадочное, связанное с подарком одной из придворных дам, и пробудить любопытство придворных не представило никакого труда. Сегодня же по Суарду расползется слух о новом чудачестве принцессы, достигнет ушей девицы Свандер — и завтра благодарная публика скушает увлекательную историю. Единственное, неудобно сажать Тигренка за спинет.

«Вот оно! — обрадовалась Шу. — Гитара. Такие мозоли на подушечках пальцев бывают, только если играть на чем-то струнном».

Эта мысль так увлекла Шу, что она едва дождалась окончания обеда, распрощалась с братом и придворными, напустив на себя самый таинственный вид, и помчалась в город. Она не стала ни переодеваться, ни брать лошадь — проще и быстрее самой, через Фельта Сейе. Все равно ни одна лошадь не угонится за летящей на крыльях ветра колдуньей. А чтобы не пугать горожан, есть пелена невидимости.

* * *

Излюбленная тропинка вывела Шу прямо к цели. Улица Трубадуров одним концом упиралась в Королевский парк, а другим в площадь Единорога. Несмотря на то и дело сыплющийся с неба мелкий дождик, под вековыми вязами на опушке толпились менестрели, поэты и любители «вольного» искусства. Казалось, солнце иногда пробивается сквозь тучи и плотные кроны, касается золотыми лучами то флейтиста, то вдохновенно вещающего барда.

«Сделать бы для них беседки, раз уж Королевского Театра на всех не хватает», — в который раз подумала Шу, и в который раз забыла, едва миновав приют богемы.

Лавка лучшего в Суарде мастера-струнника выходила одной стороной на улицу Трубадуров, а другой на площадь Единорога. Двухэтажный особняк белого камня даже в дождь казался облитым солнцем: когда-то шерре Клайвер были магами искусства, и на стенах их родового гнезда до сих пор оставались отблески древнего дара. Увы, последний из Клайверов не был магом и не имел детей. Даже лавку свою он, по слухам, собирался оставить ученику.

На бессмысленные сожаления об упадке магии у Шуалейды не было времени. Сменив пелену невидимости на личину одной из виденных по дороге менестрелек, она толкнула дверь, украшенную бронзовыми завитушками. Дверь проскрипела первые ноты старой, как сам Суард, песенки про веселую вдову.

— Вернулся, негодник? — раздался из сумрачной глубины лавки радостно-ворчливый голос. — Хоть бы предупре… э… Светлого вам дня.

— Светлого, — поздоровалась Шу с высоким, чем-то похожим на ворона шером лет пятидесяти, вышедшим навстречу из-за прилавка.

— А его нет дома, почтенная.

— Кого? — не сразу поняла Шу, что маэстро говорит об ученике. — Я к вам. Мне нужна самая лучшая гитара.

Пока маэстро, скептически склонив голову на бок, оглядывал скромно одетую покупательницу, Шу принюхивалась и оглядывалась. В этой лавке пахло магией, с недавних пор очень знакомой магией! Янтарные блики то и дело мелькали то на одном инструменте, то на другом… сам Клайвер тоже слегка светился, совсем чуть — условная категория. Отчего же кажется, что где-то поблизости должен быть намного более сильный шер?.. Ощущение готовой вот-вот сложиться головоломки уже покалывало кожу, когда её прервал Клайвер:

— Думаю, эта вам подойдет. — Он вынул из застекленной витрины изящную гитару темно-медового цвета с почти черным грифом. — Десять империалов.

Так и не пойманная догадка ускользнула, а Шу досадливо встряхнула головой: что за ерунда, кругом Тигренок мерещится! Ведешь себя как влюбленная дурочка! Займись-ка делом.

Шу взяла гитару, попутно отметив, что мозоли на левой руке маэстро очень похожи на те, что у Тигренка. Да и сами руки похожи: тонкое запястье, длинные сухие пальцы. Только вот у Тигренка… Ширхаб, да что с тобой!

— Нет. — Она отдала инструмент обратно.

— Вам недостаточно хороша моя гитара? Или думаете, десять золотых это много? — И так не особо довольный Клайвер начал злиться. — Так пойдите к Валенсису! Он вам продаст расписные дрова по сходной цене.

— Маэстро, эта гитара хороша, но мне нужна самая лучшая.

— Вы во всем Суарде не найдете лучше, чем у меня.

Вместо ответа она еще раз оглядела развешанные по стенам и разложенные по витринам инструменты. Сильнее всего присутствие магии ощущалось в дальнем углу за прилавком. Шу в пять быстрых шагов достигла прилавка, обошла его и сняла с полки не совсем новую гитару черного дерева.

— Что вы себе позволяете? — Клайвер схватил её за руку и попытался отнять гитару. — Это не для вас.

Шу обернулась, смерила его коронным взглядом «колдунья сердится». Маэстро вздрогнул, отпустил её руку, но не отступил.

— Положите на место, почтенная.

— Я беру эту — Шу погладила черный бок. — Сколько?

Оглядев её с ног до головы, Клайвер фыркнул и назвал цену:

— Сто пятьдесят империалов наличными, и не дингом меньше.

Мгновенье полюбовавшись сверкающими черными глазами и торжествующей полуулыбкой — ох, не зря маэстро вот уже лет двадцать слывет первым героем-любовником Суарда — Шу сунула руку в иллюзорный карман и вытащила прямиком из собственного секретера в башне Заката кошель. Торжество Клайвера тут же сменилось растерянностью: выложить за гитару цену хорошего городского дома? Маэстро покачал головой и отступил на шаг.

— Нет. Черная Шера не продается!

Шу лишь вздохнула, поняв, что добровольно маэстро с гитарой не расстанется. Но… она хочет эту! Золотому Тигренку подойдет только самая лучшая гитара с красивым именем Черная Шера.

— Надеюсь, у вас найдется подходящий чехол, — сказала она, сопроводив слова ментальным приказом.

— Конечно, — поклонился вмиг постаревший Клайвер и пошел в другой конец лавки.

«Что ты делаешь? — прошипела совесть. — Обязательно надо было ломать старика? Может, он эту гитару для любимой делал, а ты вот так запросто отобрала. Зря отказалась стать супругой Бастерхази, получилась бы достойная пара темных».

Послав совесть к ширхабу зеленому, Шу быстренько сотворила еще одно заклинание: пусть Клайверу кажется, что он отдает гитару именно тому, для кого она предназначена. Тут же спина маэстро распрямилась, движениям вернулась уверенность. Он достал с полки кожаный чехол и повернулся к Шу.

— Что ж вы сразу не сказали, что для Хилла? — Клайвер игриво подмигнул. — Эх, молодость… когда он вернется-то, кот мартовский?

Шу вместо ответа пожала плечами и протянула Черную Шеру маэстро, чтобы сам упаковал её в чехол.

— А это не надо, заберите. — Вместе с гитарой Клайвер отдал кошель. — Черная Шера и так его. И… пусть хоть заглянет, поганец. Сатифа места себе не находит.

— Непременно заглянет, — пообещала Шу, забирая кошель и бросая на прилавок: маэстро его заметит, только когда она покинет лавку.

«Надо еще зайти к маэстро. Что у него за ученик такой? — думала Шу, возвращаясь домой. — Только потом, потом… интересно, Тигренок обрадуется?»

* * *

К своим покоям она подлетела, полная радостного предвкушения.

— Тигренок! — позвала, едва переступив порог.

Ответа не последовало. Шу оглядела гостиную — пусто. На миг остановила взгляд на вазе с одиноким яблоком.

«А про обед забыла!»

— Мррау! — подтвердил белый котенок, спрыгнувший с кресла прямо под ноги.

Покачав головой, Шу потянулась на кухню, нашла приготовленные то ли для нее, то ли для Бастерхази подносы и отправила один из них на стол. Котенок справедливо решил, что для него, и устремился к еде, задрав хвост.

— Ну-ка кыш! Вот тебе. — Шу спустила тарелку с паштетом на пол. — И не смей лазить на стол!

Котенок ответил грозным рычанием, вздыбил шерсть и вцепился в паштет.

«Наверное, не дождался обеда и уснул. А может, снова в ванне. Надо было Гусем назвать».

Улыбнувшись, Шу положила гитару на диван и пошла наверх.

Ни в кабинете, ни в ванной Тигренка не было. Странно. Неужели в спальне? Но он не нашелся ни в спальне, ни в лаборатории.

«От такой-то заботливой хозяйки кто угодно сбежит!» — встряла совесть.

«Сбежал?! Да как он посмел! — вскипела Шу, и тут же замерла в ужасе: — Рональд! Ширхаб… только бы не попался!»

Поисковое заклинание активировалось само собой, и Шу рванулась прочь из тела, готовая обшарить весь Суард, лишь бы найти Тигренка и…

«И что ты собираешься сделать с ним, когда найдешь?» — осведомилась совесть.

Ответить Шу не успела.

Глава 17

Бедность не порок

Таис шера Дарниш

436 год, 18 день Журавля. Суард.

Южные ворота миновали за два часа до заката: первый осенний ливень заставил кортеж Таис шеры Дарниш на полтора часа задержаться в придорожной таверне. Хорошо плиты Кардалонского тракта, построенного людьми и гномами еще до основания империи, поддерживались в идеальном состоянии, иначе пришлось бы оставлять карету и заканчивать путь верхом. Двухнедельное путешествие из дядиного поместья под Найриссой так утомило Таис, что она уже не силах была радоваться скорой встрече с отцом и братьями.

Вокруг гомонил Ирсидский квартал. Едва кончился дождь, потомки сбежавших три с половиной века назад от Школы Одноглазой Рыбы южан высыпали на улицы — гулять, пить горячий чай в маленьких чайханах, торговаться с лавочниками и обсуждать фаворитов на завтрашних собачьих бегах. Горожане расступались перед открытой каретой с герцогскими гербами, окруженной дюжиной верховых. Вместе с Таис в карете сидела вдовая троюродная тетушка-компаньонка, сухая и резкая пожилая дама, которую укачивало в дороге. Слева от кареты ехал полуседой северянин в военного покроя сером камзоле. Настороженный взгляд единственного глаза — вместо второго красовался длинный рваный шрам — и армейская выправка выдавали в нем того, кем он и был: ветерана гвардии в отставке. Сержанта Веля, потерявшего глаз на войне с орками, приставил к Таис еще покойный король Мардук.

Справа же от кареты красовался на тонконогом аштунце каурой масти шер лет так двадцати пяти, полная противоположность сержанту-северянину. Изящная кисть в вышитой перчатке покоилась на эфесе шпаги. Вороные локоны выбивались из-под берета с соколиным пером. Кружева манжет слепили белизной, сдержанно сияли финифтевые пуговицы на камзоле тончайшего черного сукна. Орлиный взор и правильный профиль буквально требовали запечатления на серебряных марках.

«Какой красавец! — читалось в глазах юных и не очень горожанок. — Настоящий рыцарь!»

С тем, что виконт Морис шер Туальграм — очень красивый мужчина, Таис была полностью согласна. Пожалуй, красивее всех её знакомых. И не только красив, еще и умён, начитан, смел, галантен — мечта любой дамы. К тому же встреча с виконтом вполне могла бы стать темой для рыцарского романа.

Началось все в маленьком городке Маретто, что трех днях пути от Суарда, на постоялом дворе с аппетитным названием «У жареного петуха». Таис вместе тетушкой и сержантом Велем кушали жаркое в полутемном зале, когда в дверях показался мужчина. Стряхивая с берета осеннюю морось, смутно знакомый шер потребовал овса коню и ужин ему самому. Подбежавший трактирщик что-то ему сказал, не забывая кланяться, и кивнул в сторону дам. Шер, держа берет в руках, подошел и отвесил изящный поклон.

— Сиятельные позволят присоединиться? — с открытой улыбкой спросил он.

Сиятельные позволили. Виконт, навещавший тетушку в поместье близ Маретто, оказался прекрасным собеседником, к тому же знакомым с последними столичными новостями. К несчастью, он сразу узнал дочь герцога Дарниша, и потому на все попытки выяснить, правда ли король объявил о помолвке с шерой Свандер, уводил разговор на другие темы.

Разумеется, наутро отправились в Суард вместе. Таис наскучила езда в карете, и она воспользовалась возможностью хоть немного проехаться верхом, благо, любимая кобылка следовала на длинном поводу за каретой.

Рыцарский роман продолжился ровно через час по выезде с постоялого двора: за поворотом лесной дороги кортеж уперся в поваленное дерево, круп кобылы Таис оцарапала стрела, а из кустов полезли мужики с дубинами, вилами и ржавыми мечами. Боя с разбойниками Таис не видела, слишком занятая попытками удержаться на понесшей лошади, но, по словам сержанта Веля, смотреть там было не на что — встретив отпор, разбойники разбежались. Преследовать их не стали, чтобы не оставлять без охраны шеру Дарниш и карету.

Укротить лошадку помог виконт. Догнал, поймал под уздцы, успокоил. Восхитился умению Таис держаться в седле, удивительному самообладанию и прекрасным глазам. С мальчишеской улыбкой отмахнулся от благодарностей, поцеловал Таис руку и намекнул на то, что готов отдать жизнь ради божественной красоты.

Таис смущалась и таяла, забыв о незавидном положении брошенной невесты. С Туальграмом она чувствовала себя хмирской вазой — прекрасной, хрупкой и драгоценной. Смущало лишь одно: как учил будущую королеву отец, «чем красивей тропинка, тем глубже болото».

* * *

— Купите прекрасной шере розы, сиятельный! — Босая смуглая девица, замотанная по самые глаза в полосатую накидку, подбежала к виконту и сунула ему в руки букет белых роз. — Свежие, как майский день! Сиятельному шеру не жаль полмарки на цветы для дамы?

Туальграм кинул девице серебряную монету и обернулся к Таис.

— Смею я надеяться на вашу улыбку?

— Ах, вы так любезны, Морис, — ответила Таис и понюхала цветы. — Прелестный запах.

Выдернув одну розу, она с улыбкой вернула её Туальграму.

— Благодарю, моя прекрасная шера. — Он прикрепил розу к отвороту камзола, послал Таис жаркий взгляд и вздохнул. — Никогда не думал, что путь от Кардалоны до Суарда так короток. Жаль, что нас не застало наводнение — тогда, быть может, вы пробыли бы рядом немного дольше.

Вместо ответа Таис потупилась, пряча смущенный румянец. Надеется виконт заполучить богатую невесту или на самом деле влюблен, пока не важно. Но так приятно видеть восторг в его глазах! В конце концов, никто и никогда не обращался с Таис так, словно она Прекрасная Дама. А предатель Кейран и вовсе забыл о ней — да он и никогда не говорил, что любит.

Пока Таис придумывала оправдания флирту, виконт продолжал:

— …увидеться с вами. Не имел чести быть представленным герцогу Дарнишу…

— Не сегодня, виконт, — проснулась тетушка. — Позвольте шере Таис побыть наедине с отцом. Она, бедняжка, так давно его не видела!

— Конечно же, сиятельная, — ледяным тоном ответил Туальграм. — Не смею навязываться.

— Ах, что вы такое говорите, Морис! — воскликнула Таис. — Я уверена, отец будет счастлив познакомиться с вами.

Виконт улыбнулся и пожал плечами.

— Не знаю, как я сумею прожить без вас хоть день, — сказал он.

Букет роз оказался как нельзя более кстати. Пока тетушка сверлила виконта неодобрительным взглядом, Таис уткнулась в цветы — пригласить Туальграма она не решалась, но и расставаться прямо сейчас не хотелось. Вот только что скажет отец?

— Что ж, прекрасная шера, ваш путь завершен, а мой долг исполнен. — Туальграм выразительно глянул в конец улицы, на кованые ворота с гербами «дельфин и солнце». — Надеюсь вскоре увидеть вас.

— Благодарю вас, Морис, — отозвалась Таис.

Она уже решилась пригласить виконта на ужин, как ворота особняка Дарнишей распахнулись, выпустив всадника на гнедом жеребце.

— Ваш брат? — спросил Морис.

Таис кивнула. Только увидев радостную улыбку Иоханна, младшего из троих братьев, она поверила, что вернулась домой.

Морис шер Туальграм

В свете зеленых и оранжевых жуков, стайками вьющихся в стеклянных колбах-фонарях, вымощенная сливочно-желтым камнем и заросшая мохнатыми вязами улица Печатника Фризе казалась книжной раскрашенной миниатюрой, а старый двухэтажный особняк в глубине запущенного парка, подмигивающий единственным огоньком в крайнем правом окне — обиталищем не то вурдалаков, не то призраков.

— Да вы романтик, благородный шер, — ухмыльнулся сам себе Морис, толкая протяжно заскрипевшие ворота. — Нет уж, сегодня обойдемся без призрака покойного батюшки, чтоб ему демоны в Ургаше печенку грызли.

Усталый жеребец жалобно заржал, почуяв близость вожделенного стойла, а Морис в очередной раз помянул недобрым словом барышника. Отродье шакала, содрал за семилетку-аштунца с больными коленями и слабой спиной четыре империала, как за молодого ольберского рысака! Одна радость, выглядит конь великолепно. Но если бы не острая надобность в приличном хоть с виду коне, Морис бы не дал за него и двух золотых.

— Ничего, Бриз, потерпи немножко. — Морис похлопал собственноручно расседланного коня по грустной горбоносой морде. — Еще недельку-другую, и будет тебе заслуженная пенсия. Трава в поместьях Дарниша придется тебе по вкусу. А пока на вот.

Конь схрупал морковку — старый Жураб припас к возвращению хозяина — и благодарно фыркнул.

Оставив вычищенного жеребца ужинать овсом и отдыхать до завтра, Морис прошел мимо пустых стойл, отвернулся от крайнего слева — там до сих пор висела уздечка Косули, подаренной матерью на шестнадцатилетие соловой сашмирки. Рассохшаяся дверь черного хода заскрипела протяжно и тоскливо, не хуже привидения, и впустила его в темный коридор.

Морис сморщился от запах горелой каши и нащупал на стене стеклянный шар. Похлопал по нему ладонью, дождался, пока жуки проснутся, поднимут жесткие надкрылья и расправят нежные, светящиеся розовым, зеленым и оранжевым крылья. Покачал головой: половина жуков так и не взлетела, сдохли без солнца, а может, Жураб забыл их кормить.

— Эй! — позвал Морис. — Ты где, старый пень!

В кухне послышалось шебуршание, кашель, кряхтенье — и в дверях показался худой, сухой и словно ломкий старик, закутанный поверх залатанного на локтях камзола в шерстяную вышитую шаль. В руках старик держал склянку с жучиным кормом, подслеповато щурился и улыбался, показывая желтые редкие зубы.

— Вернулись, шер Морис! А мы уж беспокоились, на дорогах нынче небезопасно. Матушка ваша вчера велели отослать вашей невесте семь дюжин лилий…

Старик все рассказывал давно позабытые новости — единственный оставшийся у Туальграмов слуга, дворецкий в шестом поколении, Жураб чаще жил в славном прошлом, чем в никчемном настоящем. Морис тем временем оглядывал заросшую паутиной кухню.

— Жураб, я же дал тебе денег нанять девушку, чтобы готовила и убирала, — устав слушать о новой шляпке умершей шесть лет назад матери, прервал дворецкого Морис. — Где служанка, где деньги?

Старик что-то пробормотал о лилиях, кои нынче дороги, и замолчал, глядя в пол. Туальграму ничего не оставалось, как оставить его наедине с призраками и отправиться спать — к счастью, младший Дарниш был так любезен, что пригласил его на ужин, так что не придется ложиться на голодный желудок.

Поднимаясь по лестнице в спальню, Морис раскланивался со славными предками, высокомерно взирающими с парадных портретов. Вся история рода — от тринадцать раз пра- дедушки, первого виконта Туальграма, советника Варкуда Кровавого Кулака, шера огня и воздуха второй категории, автора трех монографий и отца шести детей и прочая, прочая, до…

— Будь ты проклят, — привычно бросил Морис пустому месту слева от материнского портрета: о некогда висевшей там картине напоминал лишь невыцветший прямоугольник шелковых обоев.

Этот портрет отправился вслед за тем, кто был на нем изображен, сразу после похорон, на которые не пришел никто, кроме кредиторов. Проигравший последний заклад виконт не нашел ничего лучше, чем проткнуть себе горло шпагой и свалить долги на двадцатитрехлетнего сына. Записку о невозможности жить с бесчестьем Морис порвал и растоптал там же, у тела труса и неудачника. Бесчестье жить? О нет. Бесчестье — сбежать от жизни. Сбегать всю жизнь. От собственной бездарности, от потери поместья: дед тоже играл и проигрывал. От одиночества после смерти жены и собственной вины: если бы он меньше играл и пил, ей не пришлось бы искать супруга по игорным домам — и её бы не столкнула с лестницы пьяная шлюха.

— Придется нанимать служанку самому. — Морис шел вдоль запертых дверей, касаясь поочередно светильников циль: до второго этажа нищета еще не добралась. — Нельзя же приводить юную жену в такой свинарник! Шера Дарниш не привыкла к паутине и драным обоям.

Перед дверью в кабинет отца он остановился. Шорох? Крысы? Вряд ли, крысы давно сдохли с голоду. Воры? Ха-ха три раза. Последний раз воры были здесь еще при жизни отца — он так орал на капитана городской стражи, словно унесли не пару грошовых шкатулок, а мешок золота. А капитан, сволочь толстомордая, морщился и наверняка думал, что виконт сам же их пропил, да забыл.

Обнажив шпагу, Морис резко толкнул дверь и отскочил.

— Доброго вечера, виконт, — раздался тихий насмешливый голос. — Заходите уж.

— А, это вы. — Морис вложил шпагу в ножны и остановился на пороге погруженного во мрак кабинета. — Я же сказал, мне нужно три недели.

— Трех недель у вас нет. Последний срок — бал-маскарад. Иначе наш договор потеряет силу и вам придется вернуть инвестированные в дело средства.

Глава 18

Хризантема

Хилл бие Кройце, Стриж

436 г. 18 день Журавля. Роель Суардис.

«Придурок ты, Стриж, а не шер искусства. — Он сидел за спинетом, глядя на закрывшуюся за Шуалейдой дверь и трогая металл на шее. — Размечтался».

Стриж коснулся клавиш, сыграл простенькую мелодию, прислушался: снова показалось, что стены башни резонируют, как дека гитары. Достал из-под себя «Основы», открыл на странице с миниатюрой, изображающей Безумного Барда.

Вспомнилось, как он морочил слуг Пророка: ведь получилось! Они пошли туда, куда звала гитара. Почему же не выходит сейчас? Она должна была отпустить его. Пожалеть, усовеститься и…

Стриж захлопнул книгу и рассмеялся. Бред! Принцесса, колдунья — пожалеет игрушку?! Сейчас. Но, шис дери, когда она сняла ошейник, было так… так… Проклятье! Как здорово было поверить, что подкидыш, отданный матерью даже не Райне, а Хиссу, может быть настоящим шером! Ровней этой высокомерной девчонке, считающей себя вправе играть им.

Стриж снова опустил руки на клавиши, пробежался пальцами, закрыл глаза — и позволил тоске и злости литься звуками. Лишь когда внутри стало пусто, в животе забурчало, а руки заныли, Стриж остановился. Толку злиться? Ведешь себя как игрушка — получай красивый ошейник и жди, пока она вспомнит, что тебе надо иногда обедать.

Тигренок, шис подери! Надо менять образ. Пока она не видит в нем человека, никакая музыка не поможет.

Заглушив бурчание в животе персиками и виноградом, Стриж забрался на подоконник и распахнул окно. Мокрый холодный воздух — самое то, чтобы освежить мозги. А применить их по назначению давно пора: как говорит Ульрих, удача не жалует ленивых. Для начала стоит проверить границы клетки.

Стриж осторожно тронул голубую пленку. Ничего не случилось. Высунул руку, потом выглянул в окно сам — снова ничего не случилось, только шее стало тепло. Ошейник? Стриж провел пальцем по металлу, нащупал гравировку, прислушался…

Шис дери, это ж не ошейник, а замок на гномий банк! Столько магии было разве что в том дракончике-убийце. Правда, этот… Нет, не может быть!

Но руки уже сами взялись за металл — и полоса звездного серебра замерцала в его ладонях. Выгравированные руны подчинения — старания Ульриха обучить приятеля основам рунной магии не пропали даром — текли и истончались, превращаясь в руны защиты и еще что-то незнакомое.

«Сколько же здесь слоев? А сколько силы?» — Стриж погладил металл, и тот отозвался вибрацией и теплом.

Полюбовавшись произведением искусства, Стриж вернул его на место и улыбнулся. Одно дело заклепанная кузнецом железка, и совсем другое — артефакт ценой в баронское поместье. Похоже, у колдуньи на Тигренка большие планы. Ха! Хочет играть всерьез, будет ей игра всерьез!

Итак, ваш ход, мастер «Тигренок».

Стриж оглядел парк. Под окном газон с кустами роз, в пяти шагах от стены — дорожка, обсаженная кипарисами. Десяток садовников: подстригают олеандры вдоль аллей левее башни, метут дорожки и высаживают цветы за фонтанами, шагах в пятидесяти. Дюжина гвардейцев, постоянно марширующих вдоль фасада, как раз удаляется направо: пять минут форы, достаточно.

Стриж спрыгнул со второго этажа на газон и отбежал под прикрытие кипарисов.

Едва он спрятался, как со стороны парадного подъезда послышался стук копыт и голоса. Садовники, подметающие дорожки, разом повернулись туда, поглядеть на выезд. Тех, что слева, скрывали три ряда кустов и деревья.

Стриж метнулся через дорожку, замер около кипариса, огляделся: никто не видит. Поправил кружевной ворот так, чтобы не видно было ошейника и, нацепив на лицо выражение «благородный шер скучать изволят», вернулся на дорожку и вальяжной походкой направился к клумбам. Не обращая внимания на садовников, остановился около самой большой, оглядел её — в меру скептически, в меру равнодушно — и шагнул прямо в середину, сминая только что высаженные желтые колокольчики.

— Но, Ваша Ми… — испуганно вскрикнул ближний садовник и осекся под презрительным взглядом. — Что угодно Вашей Милости?

Выдержав паузу, Стриж повелительно указал на лиловую хризантему. Садовник с облегченным вздохом кинулся к ней, срезал и с поклоном подал «милости». Вовремя сдержав кивок — с чего бы шеру кивать какому-то там садовнику?! — Стриж забрал цветок и прогулочным шагом направился прочь.

«Беги, Стриж, беги! Так просто!» — дрожало внутри перетянутой струной. Ноги сами норовили повернуть в парк, подальше от дворца. Вот на ту тропинку, и прямиком к улице Трубадуров, а там рукой подать до Наставника.

Но, лишь глянув в сторону густых крон Фельта Сейе, он развернулся и пошел к боковому подъезду, знакомому со вчерашнего дня. Притворяясь очень занятым самим собой придворным, он добрался до покоев Её Высочества. И понял, что опоздал: башня сверкала, гудела и дрожала, словно внутри бушевал ураган. Хотя… почему словно? Шуалейда вернулась и не нашла игрушки на месте.

Стриж остановился. Соваться туда?! Чистое самоубийство. Бежать — тем более. Ну и нечего тогда бояться. Раньше смерти не умрешь.

Подмигнув гвардейцам у дверей, он спрятал лиловую звезду, так похожую на её глаза, под полу камзола, и шагнул в башню Заката.

Шуалейда

Шу не успела ответить себе, что собирается делать с Тигренком, как он нашелся — прямо у дверей башни.

«Сумасшедший? Наглец! Где он был? Почему вернулся?.. Он что, меня не боится?! И что он будет делать дальше?»

К тому моменту, как Тигренок дошел — медленно, словно фланирующий по набережной бездельник! — до кабинета, эфир кипел красковоротом, смазывая очертания реальности и грозя снести до основания весь Роель Суардис.

— Я не разрешала тебе покидать башню, — очень ровно сказала она.

Он пожал плечами, оглядел ее с ног до головы и улыбнулся. Ширхаб дери, как он улыбнулся! От восхищения и откровенного вызова в синих глазах у Шу дрогнули колени — и порыв урагана, порвав тонкую нить самоконтроля, с торжествующим воем метнулся: смять, растерзать! — пронесся по кабинету и вылетел в окна. Показалось, кто-то закричал, тонко и отчаянно.

«Нет!» — Шу зажмурилась, понимая, что поздно, никто не выдержит такого буйства стихий.

Мгновенье она прислушивалась к шороху и треску оседающих обломков, не решаясь открыть глаз. Еще мгновенье — пыталась понять, почему так холодно. Наконец, взглянула… и чуть не завизжала: живой! Шу почти бросилась ему на шею, обнять, убедиться, что ничего с ним не случилось… но остановилась, поймав торжествующий взгляд.

Тигренок, глядя на Шу, как на добычу, аккуратно отцепил от камзола белого котенка: тот впился всеми когтями, шерстка дыбом, уши прижаты, крупно дрожит. Опустил на пол — только сейчас Шу осознала, что рукав его камзола порван и окрашен кровью, на щеке алеет глубокая царапина, а сам он пахнет болью, азартом и желанием. Вкусно, до головокружения вкусно, и хочется еще…

Словно в ответ, Тигренок перевел взгляд на ее губы, сделал шаг, протягивая к ней руку — и наткнулся на невидимую стену ладонью. Нажал, словно пытаясь сломать и добраться до Шу: барьер поддался, прогнулся…

«Нет!»

Шу оттолкнула его все той же стеной воздуха, улыбнулась — медленно, с вызовом — облизнула губы и приказала:

— Подай хлыст.

По лицу Тигренка скользнуло недоумение, затем понимание, тут же вспыхнул азарт… и он поклонился, прижав руку к сердцу, до невозможности изящно и издевательски, словно всю жизнь провел при дворе.

Через миг он был — безмятежное спокойствие, только в глубине синих глаз проскакивали золотые искры. Перешагнув котенка, он прошелся по шаткому нагромождению обломков, словно настоящий тигр по ветке дерева, и уверенно вытянул из мешанины некогда висевший на стене хлыст. Глядя Шу в глаза, провел хлыстом по ладони, проверяя гибкость, легко ударил по отвороту сапога. Шу вздрогнула. Он легко спрыгнул с опасно накренившегося книжного шкафа, остановился в шаге от нее, приподнял уголок рта: уверена?

Шу презрительно дернула бровью — уж она-то умела ставить на место слуг!

Едва заметно пожав плечами и улыбнувшись, Тигренок склонил голову и подал хлыст. Почтения и раскаяния в нем не было ни на динг, зато наглости и хищной опасности — на золотой запас гномов.

«Уверена, что это необходимо?» — сквозь голодный гул крови прорезался голос совести.

«Он мой. Он будет меня слушаться!»

— Снимай рубаху и на колени, — велела Шу.

Тигренок коротко глянул на нее, потянул с плеч камзол и отвернулся. Аккуратно сложил камзол на пол. Скрутил волосы в узел, потянулся, снимая рубаху, — мышцы под светлой кожей напряглись, заиграли, так что Шу показалось — батист скользит по ее коже…

Она до боли в пальцах сжала хлыст. Попроси прощения!

Но он, даже не склонив голову, опустился на колени — словно ее здесь не было.

Закусив губу с досады, Шу провела кончиком хлыста по ложбинке вдоль спины, почти почувствовав на губах вкус его золотистой кожи. Он резко вздохнул. Хлыст легко коснулся плеча — не удар, а поцелуй. Пауза. Еще касание, снова пауза…

Надолго его спокойствия не хватило: плечи напряглись, опущенные руки сжались в кулаки. Он дышал неглубоко, в такт ритмичным касаниям, и пах злостью пополам с возбуждением.

Вместо следующего удара хлыст остановился в волоске от кожи. Тигренок едва заметно вздрогнул, напрягся еще сильнее — и хлыст скользнул кончиком от шеи до поясницы: медленно, чуть касаясь. И тут же легко ударил. Тигренок резко вздохнул от неожиданности, не успел опомниться — и хлыст ударил сильнее, оставив на коже розовую полосу. И еще раз — рассек кожу, окрасился кровью.

Теперь вздрогнула сама Шу: глоток боли, как глоток выдержанного вина, вскружил голову и растекся сладким жаром… мало, мало! Но хватит, чтобы поделиться с ним, привычно, как дыхание, в такт ударам хлыста: боль — наслаждение, разделенное на двоих.

«Что, ошейник не защитит? Это не опасно, мой милый», — она уже не понимала, думает или говорит вслух, не помнила, кто перед ней — Тигренок или Дайм. Мир кружился стонами и дрожью, сверкал вспышками стихий — золотыми, синими, негой и страстью, смерчем и полетом… Она сама была этим хлыстом, ласкала скользкое от пота и крови тело, дрожала вместе с ним, вместе с ним кричала — мой!..

Свистнув в последний раз, хлыст замер, сведенный судорогой наслаждения, мир вспыхнул и закружился, утопил её в потоках стихий и выплеснул в реальность: задыхаться, хвататься за воздух в поисках опоры, ловить пересохшими губами дождь…

В лицо ударил ветер, швырнул горсть мокрых листьев. Шу вздрогнула, отлепив от лица лист каштана, обвела взглядом оплывшие стены, разбитые окна и искореженную мебель, опустила глаза…

Он лежал на полу, спрятав лицо в согнутый локоть. Неподвижно. Убила?!.. Нет, слава Светлой: исполосованная спина дрогнула — вздохнул.

В голове было звонко и пусто, как в колоколе. Шу с трудом разжала пальцы. Хлыст упал. Показалось, от этого звука начали рушиться стены. Но нет, это всего лишь за окном начался ливень.

— Тигренок? — тихо позвала она и шагнула к нему: вылечить, снять проклятый ошейник, отпустить его — нельзя так со светлыми шерами!..

Он обернулся и поднял бровь: наигралась?

— Вставай.

Она швырнула ему одежду. Из камзола что-то — нож?! — выпало, Тигренок поймал его у самого пола, извернувшись змеей. Одновременно Шу кинулась к нему, перехватила руку. И оказалась прижатой к полу — не пошевелиться, только смотреть в непроницаемые глаза, вдыхать запах пота, злости, желания и крови, чувствовать каждую мышцу напряженного мужского тела. Несколько мгновений они играли в гляделки. Вдруг он усмехнулся и впился в её губы — скорее укус, чем поцелуй. Шу задохнулась от неожиданно острого жара, ответила, но он отшатнулся, глянул насмешливо и зло, вложил ей в ладонь то, что она пыталась отнять — и вскочил.

Простучали шаги вниз по лестнице. Затихли. Она осталась в разгромленном кабинете одна, наедине со сквозняком и… цветком?!

Взглянув на смятую, надломленную хризантему, Шу тяжело сглотнула и зажмурилась. Дура! Он не пытался сбежать. Он всего лишь сходил в сад и вернулся. Сам. Принес тебе цветок… А ты? Так привыкла к боли Дайма, что без этого уже не можешь?

…поцелуй — глоток расплавленного олова…

— Печать Верности, Шу. Два слоя-плетения, добавленные специально для меня Пауком Тхемши и Пресветлым Парьеном. Мне больно касаться женщины, любой женщины. И я никогда не смогу быть тебе мужем.

Лес Фей насмешливо шумит ветвями: трону империи не нужны лишние претенденты.

Без ментальных щитов Дайм наг и беззащитен, как новорожденный. Любой из кронпринцев империи отдал бы половину своей казны за его унизительную тайну. Бастарду не стать настоящим сыном, лишь псом, чья верность — цепь.

Дайм касается руки Шу, и подаренная Печатью боль захлестывает её…

— Прости.

Феи кружатся над глупыми влюбленными, смеются, осыпают их сладкой пыльцой циль.

…боль трансформируется в энергию, в наслаждение: я темная, боль и страх — моя пища! Ты не успеешь почувствовать боли — она моя.

…наслаждение и энергия возвращаются к Дайму: я светлая, я умею лечить и дарить счастье! Ты не вспомнишь о Печати, пока ты со мной.

Бирюзовые глаза любимого и учителя сияют ошеломленным восторгом: моя сумрачная принцесса, у тебя получилось!

Поцелуй — глоток расплавленного олова, обжигающе сладкий…

Но последний слой не поддается Сумраку — слишком простой и надежный.

— Я люблю тебя. Мне не важно, что я никогда не стану тебе женой, Дайм.

Феи смеются: маги разума, маги правды и иллюзий, маги, которые лгут себе с открытыми глазами…

Шу расправила лепестки, выпрямила стебель, вдохнула горьковатый аромат. Снова закрыла глаза и сосредоточилась: когда-то Дайм объяснял, что растения можно лечить так же, как людей. Через несколько биений сердца она открыла глаза. В ладонях сияла капельками влаги сиреневая хризантема — подарок светлого шера. Самая прекрасная хризантема на свете.

«Баль права, — подумала Шу, рисуя в воздухе соединенные руны гармонии, возврата и времени: надо прибрать за собой. — Это была глупая затея».

Рональд шер Бастерхази

436 г. 18 день Журавля. Роель Суардис.

Последствия настойки кха-бриша и высшей некромантии оказались еще неприятнее, чем Рональд ожидал. Он вынырнул из тяжелого сна лишь к четырем пополудни — без сил, с раскалывающейся головой, пересохшим ртом и ломотой в костях.

— Какого шиса не разбудил? — прохрипел он и закашлялся.

Ссеубех не отвечал, хотя был где-то поблизости — с некоторых пор Рональд знал, где находится и чем занимается некромант примерно так же, как знал, где и что делает его собственная рука. Откашлявшись, Рональд открыл глаза и тут же зажмурился от невыносимо яркого света, едва успев разглядеть стоящего рядом с бумажкой в руках Эйты.

— Чтоб тебя!.. Ставни, идиот!

Некромант прошелестел что-то нецензурное насчет отсутствия у фолиантов рук, но Рональд не слушал. К отвратительному состоянию организма добавилось еще более отвратительное ощущение ошибки. Что-то упущено — но что?

Проклиная богов, не давших ему и малой толики дара жизни, чтобы лечить себя, Рональд дождался, пока Эйты наглухо закроет все три окна, сполз с постели и, наконец, открыл глаза. Освещенная единственной грушей циль спальня все равно была слишком светлой. Глаза резало и щипало, казалось, кожу облили кислотой.

— Ну, что там?

— Вашей Темности от Его Высчества Лермы, — проскрипел Эйты, подавая записку на тончайшей рисовой бумаге.

«Дукрист вернулся в Метрополию 17 журавля».

От удивления Рональд забыл про головную боль. Что знает Лерма, на что рассчитывает? Какая выгода ему, кроме как насолить сводному брату?.. Мало данных. Разве что — записка пахнет Пауком…

Рональд смял записку в кулаке и позволил злости коснуться бумаги: она вспыхнула прозрачно-алым, с изящными сиреневыми краями, пламенем. Дивно приятно было бы увидеть, как это пламя лижет костлявые пятки учителя.

Проклятье! Как можно быть таким дурнем! Подумать, что Паук выложит ученику хоть десятую долю правды! Еще бы знать, как давно Лерма заключил союз с Пауком — наверняка перед мятежом, созданием марионеток-магов учитель развлекается не первую сотню лет. Но насколько раньше? Может быть, он заподозрил Рональда? Или это запасной план? Проклятье. Только вмешательства Паука сейчас и не хватало!

— Значит, тебе надо чтобы я знал: за Лермой стоишь ты, — пробормотал под нос Рональд. — И ты думаешь, я помогу ему подгрести под себя Валанту и лишить меня единственного безопасного места? Да скорее Мертвый восстанет.

Быстро подсчитав даты — Дукрист будет здесь не раньше чем через шесть дней, а свадьба короля состоится через пять — он хмыкнул и велел:

— Эйты, подай освежающего.

Рональд встал, держась за спину, обругал всех предков медленного Эйты до седьмого колена. Накинул халат — сил на большее не было. Дошаркал до зеркала, активировал гроздь груш и осекся, не закончив очередное ругательство. Из темной глубины сверкал запавшими глазами морщинистый седой старик. Зеленоватая кожа, серые губы и красные отблески в глазах завершали образ упыря.

Несколько мгновений Рональд рассматривал отражение и прощупывал свою ауру в поисках повреждения. Наконец, нашел тонкий черный жгут, обвивший сердце и прорастающий в артерии: посмертное проклятие шера Блума.

Услышав рядом шаги, Рональд протянул руку, но ожидаемого бокала с кровью не получил. Удивленный, обернулся к слуге, оглядел его с головы до ног: сухощавое тело с раскосыми глазами и плоским носом цело, природный красный цвет кожи слегка поблек, как и положено умертвию, душа по-прежнему связана заклинаниями, структура управляющих потоков не нарушена, посторонних нитей, ни информационных, ни управляющих, не видно. Нет, вряд ли он шпионит для Паука и после смерти. Но, пожалуй, стоит его упокоить — так, на всякий случай.

— В чем дело?

— Живых нет, — отчитался слуга.

Рональд поморщился: у самого качественного умертвия голос скрипуч и мерзок до зубной боли. Хуже царапанья ржавым ножом по стеклу.

— Синюю, с руной Ешу.

Пока Эйты ходил на нижний этаж за предпоследней бутылкой Эликсира Аль-Аххе, драгоценного декокта со слезами феникса, запрещенного к продаже темным шерам, Рональд еще раз ощупал блумовское проклятие. Неприятно, но не смертельно — если вовремя от него избавиться и не оставить ни кусочка. Иначе прорастет снова.

* * *

Через час с небольшим зеркало показало привычную картину: мужчина в самом расцвете, с едва пробивающейся на висках сединой — только ради благородства облика — и без единой лишней морщинки. И, разумеется, никаких посторонних нитей, пятен и прочих последствий незаконных заклинаний! Слава Двуединым, ни Парьену, ни Дукристу в прошедший час не пришло в голову побеседовать с придворным магом Валанты. Он бы выкрутился, но ни к чему лишние подозрения. И так изящный и простой план непонятно отчего катится шису под хвост.

— Биун у северных ворот, патрон, — прошелестел Ссеубех и добавил, оправдываясь: — Вы велели оповестить.

Хмыкнув вместо ответа, Рональд нацепил личину, поверх нее пелену невидимости и отправился к черному ходу, тому, что подальше от кухни и поближе к темницам. В этот раз послать Эйты в облике Ахшеддина недостаточно — надо не только купить и привести следующую партию каторжан, но и вытрясти из Биуна информацию. Аккуратно вытрясти, чтобы никакой Дукрист не подкопался: магическое воздействие на государственного чиновника третьего ранга с целью получения личной выгоды, параграф седьмой, пункт третий, лишение должностей и титула, ссылка за пределы Империи. Обойдется!

К тому моменту, как Рональд вышел на задний двор, кастелян Гнилого Мешка уже выгнал из закрытой кареты шестерых висельников, скованных попарно, и ожидал у дверей. Тюремные охранники привычно и равнодушно держались поодаль, между рабами и дорогами к бегству. Но перепуганные, избитые рабы не выказывали желания бежать.

— Ваша Светлость, — поклонился Биун. — Как вы и велели, все что есть.

— Почему в таком виде? Её Высочество будет недовольна, — процедил Рональд.

— Простите, Ваша Светлость, — снова поклонился Биун. — Вы не оставляли распоряжения их лечить.

— Доложите по форме, — оборвал его Рональд.

— Так точно, капитан Ахшеддин! — Отчеканил Биун, изображая солдатскую выправку. — Вчера, в два часа пополудни в камере смертников имела место быть драка. Никто не погиб. Зачинщика драки Её Высочество забрала лично еще вчера вместе с еще одним смертником. Остальные здесь.

— Кто-нибудь кроме смертников пострадал? Зачинщик пытался напасть на охрану? Как вел себя по дороге?

— Никак нет, не пострадал. Не нападал. Вел спокойно.

Еще раз оглядев помятых каторжан и кивнув, Рональд велел:

— Документы.

Биун подал папку с приговорами и купчими, дождался, пока «капитан Ахшеддин» проставит на каждой печать королевской канцелярии, и с поклоном принял кошель с традиционной скромной платой. Он с большим удовольствием бы снова привел рабов лично Её Высочеству и получил раза в три больше, но капитан брал рабов не реже двух раз в месяц, а колдунья лишь изредка. О странностях подобной системы Биун не задумывался, не за то ему платят.

Не удостоив кастеляна прощанием, Рональд накинул на рабов Аркан Кукольника и повел за собой. Разумеется, едва переступив порог Роель Суардиса и убедившись, что Биун с охранниками его не видят, он спрятал всю процессию под полог невидимости и скинул личину светлого. Если висельники и удивились, виду не показали — под Кукольником им уже было все равно. Рональду тоже: сегодня у него были заботы важнее, чем дарить девчонке репутацию маньячки и людоедки.

* * *

Для допроса и подкрепления сил Рональд выбрал висельника с замотанной вонючей тряпкой рукой, а остальных поручил Эйты: накормить, напоить, разместить по клеткам в подвале. Как всегда.

— Что там у тебя, покажи, — велел он рабу, устроившись в любимом кресле у камина.

Оглядев воспаленный пенек, оставшийся от пальца, сморщил нос и указал на пол. Раб послушно опустился на колени и замер.

— Вернись во вчерашний день, до драки. Дверь в камеру открывается, что ты видишь и слышишь?

Висельник послушно вспомнил все: разговоры охраны, худого белобрысого юношу, почти удавшееся развлечение и внезапное нападение, явление Биуна в последний момент.

Копаясь в гнили и мерзости, по недоразумению называющихся разумом этого червяка, Рональд морщился и поминал шиса. Все было рассчитано до мелочей! Убийца пьет зелье, теряет связь с Тенью и разум, но внешне производит впечатление нормального, только тихого и послушного. Как только он оказывается поблизости от сильного мага, не меньше дуо, активируется второй слой, берсерк. С выучкой ткача и эффектом неожиданности один к одному, что он успеет убить колдунью. Учитывая, что ему как-то удалось оторвать голову Пророку — шанс повышается вдвое. Вероятности, что при неудачной попытке выживет для допроса — один к ста, у Шуалейды тоже неплохие рефлексы на убийство. Но… что мы имеем: Шуалейда жива, мастер теней предположительно жив, состояние его рассудка неизвестно. О покушении ни слова. Причины провала неизвестны. Дальнейшие действия Шуалейды неизвестны. Последствия…

Будь проклята эта Гильдия косоруких и шисов закон, позволяющий им не принимать заказов на членов королевской семьи! Хорошо хоть Мастер Ткач при всем желании не сможет выдать заказчика: во-первых, Хисс не позволит, а во-вторых — видел-то он рабочую личину капитана Ахшеддина.

Но что теперь делать со всем этим? Остро не хватает информации: ничего, кроме внешности, странной устойчивости к менталу и неправильной реакции на зелье, об убийце не известно. Проклятье и еще раз проклятье!

Отшвырнув тело с выпотрошенными мозгами, Рональд почти бегом направился к умывальнику. Желание вымыть руки было непреодолимым, хотя физически он к висельнику не прикасался.

— На алтарь его, — велел слуге.

Только Эйты ухватил висельника за волосы, чтобы тащить в подвал, как эфир взорвался. Башня Рассвета дрогнула. Система глушения связи вспыхнула и с громким шипением погасла. Рональд еле осознавал происходящее, ничего не видя от боли — его самого рвали на клочки, корежили и ломали сошедшие с ума потоки. Все его силы уходили только на то, чтобы сохранить в этом кошмаре сознание и собственную суть.

Все закончилось так же внезапно, как началось. Стены башни Рассвета перестали оплывать, реальность — закручиваться узлами, а сам Рональд смог вздохнуть и подумать: кажется, жив.

— Патрон, патрон! — пробивался сквозь мельтешение радужных пятен и гул встревоженный голос Ссеубеха. — Вставайте, патрон! Да помоги же, ты, бревно!

— Эйты, — выдавил хрип Рональд и сморщился: снова шис знает что с телом. В Ургаш эту всю некромантию, не хочу становиться личем!

С помощью слуги Рональд сел на полу, придерживая кружащуюся голову руками. Выпил поданную Ссеубехом воду, равнодушно отметив, что тот отлично управляется и без рук, одним телекинезом, а на выплеск энергии просто начхал. Так же равнодушно осмотрел свою потрепанную ауру, затем защитные системы башни. Большая часть щитов сгорела, там, где проходили нити глушилки, зияли оплавленные дыры.

— Если бы у девчонки было бы вполовину столько мозгов, сколько силы, — хмыкнул Рональд.

— То мы с вами, патрон, давно бы нашли непыльную должность где-нибудь в Тмерла-хен, — продолжил Ссеубех и засмеялся.

— В Баронствах климат лучше, — парировал Рональд и тоже засмеялся.

Через несколько мгновений Рональд оборвал истерический смех и еще раз огляделся. Артефакты-накопители, изображающие лампы, статуэтки и прочие предметы обстановки, частью сгорели, частью светились полным зарядом. Алтарь в подвале дрожал, вокруг него разноцветным облаком пульсировала концентрированная энергия: Линза выбросила столько, что хватило бы снести полгорода. Такого количества не смог поглотить даже Хиссов камень, но и отпускать добычу он не умел.

— Тюф! — позвал Рональд.

В ответ из стены высунулась довольная морда гоблинонежити. Обтянутые сухой кожей челюсти подрагивали, и зеленые огни в пустых глазницах мигали и меняли тон — Тюф не обращал внимания на то, что мертв, и полностью сохранил пакостный гоблинский характер.

— Сначала это. — Рональд указал на дыру, оставшуюся после глушилки.

Гоблин заскрипел и заверещал, выпрыгнул из стены и принялся скакать по комнате, дергаясь, словно сломанная механическая игрушка. От алтаря к нему тянулась темная пряжа, обнимала скелет вместо плоти, на концах пальцев свивалась в черные, алые и фиолетовые нити. Словно игла в руках безумного портного, Тюф мелькал повсюду, штопая камень и эфирные структуры.

— Научите, патрон? — прошелестел Ссеубех.

— Поймаешь гоблина, научу.

Отогнав приступ гордости — дважды дохлый мертвяк впервые признал, что есть хоть что-то, чему стоит поучиться у «патрона» — Рональд потянулся вниманием к башне Шуалейды. Вспышку головной боли, тошноту и выкручивающую ломоту в суставах он проигнорировал: жив и ладно, прочее успеется.

Надежда под шумок проникнуть в башню Заката и разведать, что там произошло, не оправдалась: сине-лиловый монолит не собирался никого пускать внутрь. Даже пару Ахшеддинов — светлый и эльфийка, похоже, прибежавшие к девчонке сразу, как только началась чехарда с эфиром, ошарашенно стояли под дверью и переговаривались. О чем, Рональд не смог разобрать: то ли их щитов буря не затронула, то ли успели восстановить. Скорее первое — судя по тому, что Роель Суардис все же остался цел, алтарь Хисса послужил громоотводом.

— Ладно. Не сегодня, так завтра, — вздохнул Рональд, растирая виски. — Ты рассчитал вектор для скользящей защиты?

— Еще вчера, патрон, — Ссеубех завис перед ним, открывшись на странице с формулами.

— Вот и отлично. Поужинаем у Свандера. Кто знает, вдруг девчонку озарит, и она решится придавить крысу и списать на несчастный случай с Линзой.

— Ваша предусмотрительность меня восхищает, патрон.

— И не вздумай показать Свандеру, что ты не просто деревяшка.

Фолиант издал звук, похожий на фырканье, со стуком приземлился на пюпитр и замер. Деревяшка, так деревяшка. А Рональд хмыкнул: вот так Властелины Мира и сходят с ума. Сначала у них заводятся гоблины, потом начинаются дружеские разговоры с трактатами по некромантии. А потом, глядишь, и сам Темный Брат заглянет выпить бокал коньяку и обсудить погоду в Ургаше.

Глава 19

Домашний тигренок

Хилл бие Кройце, Стриж

18 день Журавля. Роель Суардис.

Стриж бежал вниз по лестнице, пытаясь понять: почему не придушил эту змею? Мог же, наверняка мог — она открылась, когда он поцеловал ее… или нет? Поди пойми этих полоумных магов! Сама сделала ему артефакт, который защищает от ее магии, сама же избила и целовала…

Разодранная спина болела, в животе урчало от голода, а на губах горел вкус её губ — и нестерпимо хотелось вернуться и показать, что же чувствует игрушка, которой насильно дарят наслаждение. Хлыстом. Проклятье! Как она сделала, что боль превратилась в удовольствие, а Стриж искусал все губы, лишь бы не орать и не просить еще? Игры темных, задери их шис!

Занятый мыслями, Стриж не заметил, как схватил что-то со стола и укусил. Только почувствовав в желудке приятную тяжесть, сообразил: Её Полоумное Высочество позаботилась об обеде для Тигренка. И злилась она, потому что перепугалась за него. И если бы хоть изобразил раскаяние, не стала бы пороть. Но дразнить ее было так здорово! Эти молнии, текущие с рук, разноцветные смерчи — и светящиеся глаза…

Бедра свело, словно он только что не кончил под ее хлыстом. Снова захотелось поймать ее, задрать юбки и взять, чтобы орала, кусалась и требовала еще, пусть потом разозлится и выпорет, плевать, разве это боль? От брата доставалось сильнее. Зато она так сладко стонала, кусала губу… Можно спорить — если он сейчас поднимется наверх и попросит прощения, то получит ее…

Стриж отбросил пустую тарелку, схватил кувшин с сидром и жадно выхлебал. Ему совершенно не нравилось направление собственных мыслей. Думать о том, как затащить колдунью в постель, когда надо срочно искать способ выполнить заказ?! Наставник ждет, брат ждет, а он тут играет в игрушки и любуется прекрасной принцессой. А то еще можно помечтать, как он станет фаворитом Ее Высочества, ага. Убийца и вор вместо главы Канцелярии… Проклятье.

Почему-то от правильных слов было неправильно и больно. Куда больнее, чем от хлыста. И согласиться, что место в постели принцессы не его и никогда не будет его, было невозможно. Никак. Несмотря ни на что.

От обиды и досады Стриж зевнул, потянулся — и сморщился. Все же рука у нее тяжелая. И могла бы вылечить! Стриж глянул в окно на розовеющие края облаков, груду подушек на широкой кушетке, зевнул и решил подумать обо всем потом. А пока — спать, спа-ать…

Зевнув еще раз, он рухнул животом на подушки. Раздался жалобный звон и скрип. Стриж замер. Осторожно сдвинулся, запустил руку под подушки, нащупал знакомые очертания — и через несколько мгновений смеялся, обнимая Черную Шеру. Это же надо, принесла гитару! Для Тигренка! Полоумная!.. Или — ей не все равно?.. Она увидела его руки, догадалась, что он гитарист. Нашла лучшую в Суарде гитару — для него… Интересно, как она убедила Клайвера её отдать? Наверняка навесила на уши сорок бочек тины, так что учитель и сам не понял, как расстался с любимой Шерой…

Нет, хватит думать, надо спать. А то додумаетесь, мастер Стриж!

До чего додумаетесь, он не договорил даже про себя. Ткачам не положено мечтать. Ткачам положено выполнять заказы и не думать о свободе. Никогда.

Обняв гитару, Стриж улегся на подушки и провалился в сон.

19 день Журавля. Роель Суардис.

Он проснулся резко, словно вынырнул. Вот только что валялся на душистом сене, под мычание коров что-то рассказывал прелестной девушке, тонкой, гибкой и мягкой, как лисенок, а она терлась о его бок, довольно вздыхала — и вдруг оказался здесь… где? Запах трав и солнца никуда не делся, под боком дышало что-то теплое. Сон продолжается?

Где-то наверху снова замычало. Стриж открыл глаза: полог белой кисеи словно светится в утреннем солнце, под пологом висит механическая птица с золотым оперением и мычит. Теплое под боком завозилось и закинуло на него руку. Стриж замер, выровнял дыхание, как положено спящему, и на всякий случай закрыл глаза. Глупо? Но так не хотелось просыпаться и вспоминать, зачем он здесь.

Руки сами собой обхватили теплое крепче, и Стриж вдохнул свежий и терпкий запах кувшинок. На миг он пожалел, что не решился, укладывая Шуалейду в кровать, снять с неё сорочку. Но кто знает, позволила бы она? Может, она только притворялась спящей, как притворялся вчера он сам…

…он проснулся, когда Шуалейда спустилась в гостиную. Стриж заставил себя лежать смирно: мало ли, она расслабится и забудет защищаться? Надо выждать, понаблюдать за ней — работай, ткач, работай!

Эта Шуалейда была совсем иной — не изображала ни избалованной принцессы, ни ужасной колдуньи. Наверное, потому что ее Тигренок спал. Сквозь ресницы Стриж видел совсем девочку, расстроенную и испуганную. Хрупкую и беззащитную… Беззащитную? Показалось, что тончайшая пленка воздуха, все время окутывающая ее, погасла — но проверять он не решился. Или не захотел. И отвернулся — чтобы не видеть закушенную губу.

Тигренок спал, пока Шуалейда лечила его изодранную спину, а Стриж напряженно размышлял: как выпутываться? Стоило признать, что убивать ее он не хочет, несмотря на плетку, ошейник… да несмотря ни на что! Убить эту полоумную колдунью казалось святотатством, все равно как оборвать крылья ядовитой, невероятной красоты ночной бабочке. Но заказ, шис бы подрал этого Бастерхази! Если бы можно было добраться до него! Отрезать голову и принести ей — она бы обрадовалась столь изысканному подарку. Быть может, она бы даже поцеловала его, мастера теней, а не менестреля…

Стриж закусил губу, подавил готовое вырваться ругательство — и замер, ощутив напряжение ее руки, коснувшейся очередного следа от хлыста.

— Спи, — шепнула она, склонившись к его уху. — Спи, мой солнечный Тигренок…

Ее губы невесомо коснулись плеча, ладонь скользнула вдоль спины, стирая последние остатки боли и окутывая его теплом. Сейчас Стриж точно знал, что она беззащитна — кажется, после сегодняшней бури он начал чувствовать чужую магию куда острее… а может, так действовала она сама, гроза и ураган. Засыпающий ураган: она дышала ровно, ладони остановились на его плечах, щека коснулась лопаток…

«Нет, мерещится. Она играет, притворяется. Проверяет меня!» — сам собой нашелся повод подождать еще немножко, позволить себе еще чуть этого тепла.

Он вслушивался в ее дыхание, в тяжесть тела, и убеждал себя: нельзя. Не время. Пока она не соскользнула с него, лишь уцепившись рукой за плечи, и ее расслабленные во сне губы не оказались совсем близко, так близко, что не поцеловать их было совершенно невозможно — поцеловать, а потом?

Стриж осторожно перевернулся на бок, обнял ее, провел ладонью по шее, такой хрупкой… Глянул на шевелящиеся по углам тени, просто тени.

«Я не хочу! Хисс, ответь — тебе непременно нужна ее жизнь?»

Тени не ответили. Вместо Хисса отозвался Наставник: «ты сам поймешь, что делать».

«Пойму? Что ж, тогда мне надо подумать еще. Ты же не назвал срока, мой Мастер».

Показалось, тени по углам сгустились, в комнате похолодело…

«Хисс?!» — Стриж замер, не дыша. Сейчас Он ответит, и все станет на свои места… ну же? Но Темный промолчал. Лишь усмехнулся — или Стрижу показалось.

Зато Шуалейда пошевелилась во сне, обняла его крепче, поджала босые ноги. Замерзла. Ох, насмешливые боги, грозная колдунья замерзла…

Стриж подхватил ее на руки, очень бережно, чтоб не проснулась, и понес наверх. Уложил на постель, расстегнул длинный ряд пуговок на платье, стянул, оставив ее в одной сорочке — чтобы ткач не сумел раздеть женщину и не разбудить! Укрыл одеялом и только собрался отступить, как она улыбнулась во сне, что-то шепнула и потянулась за его рукой. Показалось, сверкнули сиреневые глаза… Нет, показалось. А не важно. Кто он такой, чтобы отказываться, когда принцесса зовет к себе в постель, пусть всего лишь спать?..

…спать, и не просыпаться. Во сне можно обнять ее, поверить, что он — вовсе не ткач, а она — вовсе не полоумная колдунья…

Она вздохнула, потерлась об него — сорочка задралась, обнажив сливочно-нежное бедро. Стриж отвел с лица Шуалейды спутанные пряди, заглянул в пьяные сиреневые глаза и притиснул её к себе — она закинула ногу на него, подалась навстречу и выдохнула, рот в рот:

— Дайм, люби…

Стриж чуть не задохнулся. Поймав губами горькое, как цикута, чужое имя, впился в податливый рот, и пил, пил раскаленное олово её поцелуя — украденного поцелуя. Пил, чтобы не кричать от… боли? Дурак, тролль безмозглый, ты и впрямь надеялся, что нужен ей? Что ты, кот помоечный, способен занять место императорского сына хоть на час?

Пытку прервало мычание птички. Шуалейда, наконец, проснулась и поняла, что в её постели вовсе не тот, кто должен в ней быть. Она вздрогнула, отстранилась и — улыбнулась! Стриж еле сдержал желание сломать тонкую шею, выпить последний поцелуй, чтобы никому больше не достался. Целый миг он, не дыша, смотрел в непроницаемые сиреневые глаза колдуньи и интриганки, понимая, что, стоит им погаснуть, и погаснет все — а ему останется лишь сдохнуть, обнимая холодное тело. Чтобы никому больше не досталось.

Морок нарушило мычание. Шуалейда вскочила с кровати: солнце из окна облизывало ее, не обращая внимания на тонкую сорочку, и она светилась, вся, он макушки до маленьких босых пяток… А птичка все мычала.

Стриж зажмурился. Шис! Заклинило этот безумный будильник полоумных магов? Можно прозакладывать последние штаны, что его подарил Шуалейде приснопамятный маркиз Длинные… Длинный Дысс, дери его Мертвый. Вот кого стоит убить. И ее тоже — чтобы не плакала по любовнику.

— Тигрёнок, ты ещё спишь? — не оборачиваясь, спросила колдунья, уже одетая во что-то сизое и переливчатое, как облака. — Сколько можно! Через двадцать минут спускайся к завтраку. Мои фрейлины уже пришли. — Она указала на мужской костюм в тех же облачных тонах и добавила: — Умыться не забудь.

От её насмешки что-то внутри хрустнуло, застыло острыми углами — и Стриж успокоился. Игрушка, значит? Тигрёнок домашний? Вот и ответ. Будет принцессе тигрёнок, а Хиссу — душа принцессы.

Таис шера Дарниш

Пока Зара заплетала её тяжёлые и непослушные волосы в косы и укладывала их короной, Таис разглядывала себя в зеркале и пыталась понять: насколько искренен Морис? Несомненно, она хороша. Все женщины из шерре Дарниш красивы, а мать, урождённая Флатт, была в своё время первой красавицей Найриссы. Несомненно, она умна и хорошо образованна — но с точки зрения обыкновенного мужчины это скорее недостаток. И дара нет даже на шерскую категорию. И богата, как банкир Милль. Так в кого влюблён Морис, в Таис или в приданое?

— Не понимаю, почему герцог сердился, — продолжала развлекать госпожу болтовней Зара. — Виконт такой…

— Какой, Зара?

— Красивый! — служанка восторженно поцокала языком. — И такой обходительный! Сразу видно, благородный шер.

— Не благородней короля, — оборвала её Таис. Отчего-то восторг служанки показался обидным.

Служанка вздохнула и сунула в рот шпильки: не желает говорить о неверном женихе. Сколько Таис не объясняла ей, а больше сама себе, что королевский брак это политика, а не любовь, и обижаться на Кейрана нет смысла, он сам не волен распоряжаться собой, Зара не верила. Наверное, потому, что не верила сама Таис.

Несколько минут в комнате висело тяжёлое молчание. Таис старательно пыталась думать о приятном, нельзя же являться на завтрак к Её Высочеству мрачнее тучи — роль брошенной невесты слишком тяжела и неблагодарна, лучше показаться дурочкой, не понимающей, что потеряла. Пример стоял перед глазами: вчера за ужином отец очень вежливо и очень ясно дал понять Туальграму, что от шеры Дарниш нищим игрокам лучше держаться подальше, и никакое наследство от двоюродной тётушки, внезапно поправившее дела виконта, положения не изменит. Виконт улыбался и делал вид, что не замечает за комплиментами предложения немедленно убираться вон, а Таис чувствовала себя племенной кобылой на торгах — её мнения отец, разумеется, не спросил.

Он попытался исправить ошибку после ужина. Позвал к себе в кабинет, выслушал новости из Найриссы, рассказал историю рода Туальграм и предложил Таис думать самой, чего она хочет на самом деле. Вот Таис и думала.

— Одной обходительности мало, Зара. И хватит о Туальграме.

Служанка вздохнула, застегнула на Таис жемчужное колье и отошла на шаг.

— Вы будете лучше всех, моя госпожа.

Таис погладила ладонью туалевую юбку цвета белого вина, вышитую терракотовыми и синими цветами, мазнула пробкой от духов в ложбинке между ключицами. Привычно полюбовалась матовой светлой кожей, широко поставленными глазами цвета найрисской ночи и точёным носиком, расправила плечи, чтобы лучше видна была грудь.

— Я похожа на маму, правда?

— Вы еще красивее.

— Это вам не корова Свандер! — Таис подмигнула отражению, и, взяв сложенный веер, как шпагу, нанесла удар воображаемому противнику прямо в сердце. — Иди, скажи отцу…

Её прервала отворившаяся дверь. На пороге показалась тётушка, одетая в шоколадного цвета платье с белыми кружевами.

— Вы готовы, шера Дарниш? — спросила тётушка, оглядев Таис через лорнет, который всегда носила на длинной цепочке. — Карета ждет.

— Вы поедете во дворец? — Таис смерила её взглядом снизу вверх, намекая на неподобающий наряд.

— Его Сиятельство решили, что в Роель Суардисе вы справитесь самостоятельно. — Тетушка поджала губы. — Я лишь провожу вас и вернусь.

Отец с Иоханном ждали внизу, в холле. Увидев её, брат шутливо ахнул, приложил руку к сердцу и пробормотал что-то насчет неземной красы и разбитого сердца. Отец лишь улыбнулся и кивнул, провожая её к дверям.

— Удачи, девочка моя.

«И все же папа вчера был прав, — подумала она, подставляя лоб под отеческий поцелуй. — Мне нужен Кейран и только Кейран. А Морис… может быть, пригодится. Если решится появиться после вчерашнего».

Туальграм решился. Едва карета выехала на аллею Магнолий, что в квартале от дома Дарнишей, всадник на кауром аштунце догнал её и поехал рядом. Таис открыла окошко, не обращая внимания на недовольство тетушки и залетающие в карету мелкие брызги дождя.

— Светлого утра, прекрасная Таис, — как ни в чем не бывало поздоровался Туальграм и протянул в окошко кареты белую гардению.

— Светлого, Морис.

— Вот теперь, согретый вашей улыбкой, день точно будет светлым. — Он коротко усмехнулся и встряхнул головой, разбрызгивая капли со шляпы.

Хоть при виде Мориса сердце и не ёкало, и не хотелось разговаривать с ним бесконечно, как с Кеем, но, следовало признаться, внимание столь красивого и галантного кавалера было чрезвычайно лестно. Но тетушка не позволила ей долго наслаждаться комплиментами:

— Уснул? — крикнула она кучеру. — Давай живее, мы опаздываем! А вы не мешайте, сиятельный, — добавила она для Туальграма. — Шера Дарниш должна быть во дворце к назначенному часу.

Карета ускорилась. Каурый аштунец явно тяжело переносил скачку по городу на следующий день после путешествия, и Туальграм тут же стал отставать.

— До встречи, Таис!

Ответить Таис не успела: тётушка захлопнула окошко и, буркнув что-то насчет репутации благородной девицы и испорченной дождём причёски, отвернулась. Таис же, выкинув Мориса из головы, принялась сквозь стекло разглядывать прохожих, витрины магазинов и блестящие от мелкого дождя статуи, попутно гадая, что же задумала Её Высочество?

За квартал до площади Единства, почти у самого дворца, позади послышался стук копыт и гиканье. Тут же карета Дарнишей прибавила скорости. Таис выглянула в заднее оконце: из-за поворота показалась изящная карета с виноградной лозой и рысью на графских гербах, запряжённая четвёркой вороных.

— Корове Свандер не терпится.

Вместо ответа тётушка фыркнула, высказывая все, что думает о выскочках, и Таис в кои-то веки была полностью с ней согласна.

Парадный выезд Дарнишей, четвёрка гнедых, не подвёл: к воротам Роель Суардиса герцогская карета подлетела первой, и в залитый светом сотен фейских груш, расписанный каноническими сценами из Катренов вестибюль дворца Таис вошла на три минуты раньше девицы Свандер. Два пажа в цветах Ристаны, беседовавших с одной из её же фрейлин, обернулись к ней, оглядели с ног до головы. Один раскрыл рот, но не успел сказать ни слова, как отворились дальние двери, впуская очаровательную эльфийку. По мозаичному полу уверено застучали каблучки.

— Шера Дарниш, дорогая! Вы так похорошели за это лето! — голос Балусты отразился от высокого стеклянного купола и зазвенел в хрустальных подвесках люстры. — Пойдемте, Её Высочество желает вас видеть как можно скорее.

Обменявшись еще несколькими радостными репликами, Таис с Балустой покинули зал — ровно в тот момент, как в дверях появилась девица Свандер. Разумеется, обе её демонстративно не заметили.

— Отец рассказал тебе? — спросила Баль, когда они оказались в безлюдной галерее Масок.

Таис кивнула, и Баль продолжила.

— Что бы кто ни говорил, не верь и не вздумай обижаться на Кея. Он эту клушу любит не больше, чем чесотку с лихорадкой, а со свадьбой мы непременно что-нибудь придумаем.

Очень хотелось поверить Балусте. Вот только Кейран никогда не говорил, что для него брак с Таис — что-то кроме политики. Никогда не дарил цветов и не читал стихов, не пел серенад… Нет. Хватит. Не время тосковать и сомневаться.

— Умница, — кивнула Баль. — Покажи всем, что истинную Дарниш так просто не проймешь.

— Спасибо, Баль. Я сделаю все, как надо.

* * *

В гостиной Шуалейды уже собрались все фрейлины, кроме маркизы Кардалонской. Когда-то давно Лиана Кардалонская и две сестры Свандер играли вместе в куклы, благо поместья их расположены по соседству, а иногда к ним присоединялась и Таис — они с матерью останавливались у Свандеров по дороге в Найриссу. Теперь же волей регентши Виола Свандер заняла место Лианы Кардалонской в свите принцессы и готовилась занять место Таис на троне рядом с Кейраном. Когда-то давно, до того как граф Свандер предоставил свое поместье для покушения на Кейрана, Таис жалела пухленькую, хорошенькую, как куколка, и такую же и глупенькую Виолу, слова не смеющую сказать далеко не такой хорошенькой, но куда более умной старшей сестре. Но те времена прошли — сейчас она готова была сделать что угодно, лишь бы избавиться от Свандеров, лучше от всех и навсегда.

«Была бы я шерой хоть третьей категории!» — когда-то мечтала она. Казалось, магия способна решить все проблемы. Вот только, глядя на Шуалейду, Таис все лучше понимала, что даже самой сильной колдунье не всегда удается переиграть политиков, особенно если на их стороне другой колдун.

Сама принцесса еще не спускалась, а традиционную помощь в утреннем туалете она отвергла сразу, как поселилась в Суарде. Тогда же она запретила фрейлинам жить во дворце, объясняя это тем, что немагам опасно слишком часто бывать рядом с Линзой — а на самом деле не желая докуки. Фрейлин она лишь терпела, потому что так принято: обязанности их она ограничила присутствием на приемах, редкими прогулками и еще более редкими совместными обедами или завтраками. Не будь она магом запредельной силы, отказ от благородных служанок сочли бы диким провинциализмом и дурным вкусом, но темные шеры обязаны быть со странностями.

— Таис, дорогая! — первой кинулась навстречу двоюродная кузина по матери, шера Флатт. — Как я рада тебя видеть! Дивное платье, а какая кожа!

— Морской воздух творит чудеса, — подхватила еще одна фрейлина.

Таис слушала привычную болтовню приятельниц, отвечала на сотню вопросов о Найриссе, о красавчике Иоханне — как минимум двое из свиты Шуалейды бесплодно вздыхали по младшему Дарнишу — и радовалась, что хотя бы здесь ни для кого не имеет значения то, что она вернулась в Суард вопреки воле регентши.

— …этот кот что-то необыкновенное… — продолжали делиться новостями фрейлины.

Таис не успела спросить, что это за диковинный кот, как явилась девица Свандер. Она остановилась на пороге, растеряно улыбнулась — явно надеялась, что бывшая невеста короля растает где-то в бесконечных галереях Роель Суардиса.

— Светлого утра, — нежным голоском поздоровалась она.

На миг повисло молчание, и тут же болтовня возобновилась, словно шеры Свандер никто не заметил:

— Балуста, милая, расскажи!

— Не могу! Её Высочество обещала его сегодня всем показать. А пока — нет и нет!

— Хоть намекни!

— Ведь ты видела!

Виола Свандер, обиженно дрожа нижней губой, прошла мимо, к окну, и встала за клеткой с певчими птицами — спряталась.

— Говорят, кота подарила эта, как её, Свандер, — продолжила одна из девиц.

— Какая глупость, дарить кота Её Высочеству, — отозвалась другая. — Но чего еще ждать от этой.

— Так необыкновенный кот…

— Наверняка она и не знала, что необыкновенный!

На эту, щиплющую свой веер за птичьей клеткой, фрейлины не смотрели, но говорили достаточно громко, чтобы до неё доносилось каждое слово.

— Балуста, пожалуйста, хоть намекни, что в этом коте такого? — снова пристала к эльфийке шера Флатт.

Ответить Баль не успела. С лестницы, ведущей в кабинет Шуалейды, послышались шаги. Шера Свандер в стратегически выгодном углу облегченно вздохнула — не привыкла в своей глуши к придворным нравам, индюшка глупая. А лезет в королевы!

— Светлого утра, Ваше Высочество, — вместе со всеми поздоровалась Таис, приседая в реверансе и разглядывая Шуалейду.

Обычно бледные острые скулы колдуньи сегодня розовели, глаза светились азартом, а в едва намеченной улыбке читалась решимость. Наверняка она подслушивала и выжидала подходящий момент. Интересно только, для чего?

— Светлого, — ответила принцесса, сойдя с последней ступеньки, и усмехнулась. — Сегодня чудная погода, не так ли?

Словно в ответ первый за сегодняшнее утро солнечный луч упал сквозь высокое юго-восточное окно прямо на клетку с птицами и несчастную Виолу Свандер, высветив опущенные уголки пухлых губ и подозрительно блестящие карие глаза.

— Изумительно мокрая и мерзкая хмарь, — Балуста усмехнулась в точности как принцесса. — Зато у вас платье под цвет погоды.

— Вашему Высочеству так идет лавандовый, — с примирительной улыбкой вмешалась шера Флатт, а Таис сделала себе заметку: выяснить, что за черная крыса пробежала между Шуалейдой и её верной эльфийкой.

— Ах, если бы у вашей Клайле было шесть рук, как у Мертвого бога! — вздохнула еще одна фрейлина. — Я бы тоже одевалась только у неё.

Платье принцессы, на первый взгляд простое, в самом деле было достойно зависти. Необычно скроенный лиф и подобранная слева юбка из лавандового шанжана подчеркивали гибкость и скрадывали излишнюю худобу Шуалейды. Но Таис завидовать не приходилось: её платья шила та же портниха.

— О да, Клайле с шестью руками выглядела бы великолепно!

Под шуточки и рассуждения о предстоящем бале Шуалейда села за стол и отослала служанок:

— С пирожными мы справимся сами.

Таис досталось место справа от принцессы, по левую руку Шуалейда усадила шеру Свандер: та просияла, не догадываясь, что ласковая улыбка колдуньи — верная примета неприятностей.

На несколько минут за столом слышался лишь звон серебра и фарфора. Старание королевского повара Таис оценила по достоинству, тем более что была изрядно голодна, а Шуалейда никогда не придерживалась моды на «благородно женственное» поведение за столом, подобающее скорее умирающей синице, чем здоровой юной шере. Остальные девушки тоже уделили должное внимание ветчине, паштетам, суфле и прочим отменно вкусным блюдам.

Когда первый голод был утолен, разговор возобновился, теперь уже от платьев перешли к кошкам. Шуалейда загадочно молчала до тех пор, пока Виола Свандер, не решающаяся спросить о судьбе своего подарка, не доёрзалась до того, что уронила пирожное — шестое по счету.

«Точно семилетняя девчонка», — про себя фыркнула Таис и аккуратно наколола на вилку засахаренную дольку апельсина.

— Ах, милая, — словно только заметила рядом с собой девицу Свандер, воскликнула Шуалейда. — Ваше платье!

Все взгляды устремились на розовый корсаж. Если бы не реплика Шуалейды, вряд ли бы кто-то заметил среди вышитых бабочек жирное пятнышко размером с муху. Но теперь, под пристальными взглядами, оно казалось огромным и ужасным — по крайней мере, самой Виоле. Она широко распахнула несчастные глаза, быстро-быстро заморгала, готовясь заплакать… В последний момент Шуалейда небрежно щелкнула пальцами, убирая пятно, и улыбнулась.

— Милая, не расстраивайтесь. — Она движением кисти подняла блюдо с пирожными из центра стола и поставила прямо перед Виолой. — Лучше скушайте еще безе и расскажите нам, откуда вы взяли этого кота? Право, мы все сгораем от любопытства! Как в вашем доме оказался заколдованный принц?

Шера Свандер, послушно взявшая безе, от неожиданности замерла, а остальные девушки забыли о сластях и во все глаза смотрели на Шуалейду, не понимая, шутит она или на самом деле — принц?!

— Конечно же, принц, — заявила она. — Вы сразу поймете, как его увидите. Жаль только, я не сумела полностью снять заклятие.

Замолчав, она неторопливо скушала кусочек персика. Затем подняла удивленный взгляд на девицу Свандер. Та сидела, широко раскрыв глаза и по-прежнему держа безе на весу.

— Ах, дорогая, ваше пирожное! — воскликнула Шуалейда и ласково коснулась её руки. — Кушайте же, дорогая. А потом расскажите нам…

Пока девица Свандер, краснея и запинаясь, объясняла, что ей привезли котенка от лучшего заводчика Луаза, Шуалейда ахала и вставляла пояснения, запутывающие историю еще больше. Фрейлины ерзали от любопытства, не зная, верить или смеяться? Заколдованный принц откуда-то с севера, может быть, из Соединенных Баронств, а может быть, с самих Туманных островов — слишком похоже на розыгрыш. Но раз Её Высочество несет чушь с серьезным видом, значит, зачем-то ей это надо, а дело фрейлин — во всем поддерживать госпожу. Таис же пыталась просчитать, каким образом дикая история о заколдованном коте способна повлиять на помолвку короля, и понимала, что смысл происходящего от неё ускользает.

— Увы, он слишком долго был котом, и потому иногда ведет себя, как кот.

— Как кот? — переспросила Таис. — Разве он не…

— Конечно же, человек, — пожала плечами Шуалейда. — Уж на то, чтобы вернуть принцу настоящий облик, моего умения хватило. Но… — она вздохнула и искоса глянула на Виолу Свандер. — Чтобы снять заклятие окончательно, нужна не просто колдунья, а невинная дева.

Таис вздрогнула: вот к чему она клонит! А по гостиной пролетел восторженный вздох: ах, какая игра! Громче всех вздыхала невинная дева Свандер, падкая на сладкую романтику. Одна Балуста одарила Шуалейду сердитым взглядом и сжала губы, но не успела ничего сказать — сверху послышались шаги.

— Вот, пожалуйста. Тигренок все время опаздывает, — пожала плечами Шуалейда и театральным жестом указала на лестницу.

В этот раз общий вздох был куда искренней.

По лестнице спускался юноша: гибкий, хищный и царственно равнодушный к дамскому обществу и своему совершенно неподобающему наряду. Взгляд Таис скользнул по небрежно забранным в хвост светлым волосам, благородному лицу, зацепился за узкую полоску звездного серебра на шее, спустился по груди в распущенном вырезе рубахи, обвел поджарую фигуру — бриджи обтягивали бедра, чулки и туфли отсутствовали — и метнулся к Шуалейде. На миг показалось, что она и кот — отражения друг друга. То же высокомерное спокойствие, а под ним… нет, не разобрать. Но не равнодушие. Определенно не равнодушие! Скорее злость и ревность.

Мгновенная догадка обожгла Таис: любовник! Раб, слишком наглый для раба, к тому же вышел к завтраку в таком неприличном виде. Помилуй Светлая, да что здесь творится?!

Хилл бие Кройце, Стриж

Несколько минут Стриж стоял наверху лестницы, прислушиваясь к разговорам в гостиной и удивляясь самому себе: Шуалейда обсуждает своего «заколдованного кота», плетет какие-то интриги — а ему все равно. Только холодно стоять босиком.

«Хватит выжидать, ничего нового не выждешь», — скомандовал себе Стриж и пошел вниз.

— Вот, пожалуйста. Тигренок все время опаздывает, — оборачиваясь на звук шагов, произнесла Шуалейда и замолкла.

Замолкли и фрейлины. Стриж обвел взглядом замерших с широко открытыми глазами, бледнеющих и краснеющих девушек. На лицах читалось одно слово: скандал! На всех, кроме лиц Шуалейды и её остроухой подруги. Эльфийка еле сдерживала смех — чему она смеется, интересно? А Шуалейда поглядела с вежливым равнодушием, как на кота, и отвернулась. И свободного стула у стола нет — она не собирается кормить кота завтраком? Или ему будет миска на полу? Шис её подери!

— Я же говорила. Мне эта задача не по силам, — пояснила она для фрейлин. — До сих пор не сказал ни слова, и, похоже, все еще чувствует себя котом.

Остро захотелось зарычать, схватить шисову девчонку и показать ей, кто тут кот, а кто мышь. Но она опередила. Обернулась с нежной улыбкой и велела, указав на пол, между собой и совсем юной девицей с уложенными короной каштановыми косами:

— Иди сюда, Тигренок.

Стриж сделал вид, что не услышал, и нарочито замедлил шаг. Злость кипела и рвалась наружу, здравый смысл осаживал: не дергай дракона за усы. Или, если очень хочется, дергай — но так, чтобы тебя не съели.

Быстро оценив девиц, сидящих по обе стороны от Шуалейды, Стриж выбрал ту, что справа: пухленькую, розовую, похожую на фарфоровую пастушку. Та, что с косами, показалась слишком умной, чтобы ей играть, и слишком похожей на Шуалейду, чтобы игра доставляла удовольствие.

Не обращая внимания на шокированных и полных любопытства фрейлин, Стриж неторопливо подошел к столу и остановился около девицы в розовом. Едва поймав наивный, ошарашенный взгляд, Стриж чуть улыбнулся и опустился на колени, задев плечом руку пастушки. Глаза его оказались почти на уровне её глаз.

— Мрррр? — спросил он в точности, как кот мамы Фаины, желающий телячьей вырезки.

Растерянная девица посмотрела на Шуалейду, ища подсказки. Даже не оборачиваясь, Стриж почти видел, как колдунья пожала плечами, прежде чем ответить:

— Наверное, он голоден.

Она продолжила — о чем-то постороннем, отвлекая фрейлин от неприличного зрелища. Но все внимание девиц сосредоточилось на «коте» — и Стриж играл вдохновенно, словно от игры зависела его жизнь. На самого важного зрителя он не смотрел, достаточно было одного ритма её дыхания и шелеста платья, чтобы знать — злится.

— Мррр? — повторил требование Стриж, потянулся и уселся удобнее, но так, чтобы девицы его видели.

— А что он ест, Ваше Высочество? — спросила пастушка дрожащим голоском.

— Пирожные, дорогая Виола, — тоном невинным, как утренняя роса, ответила Шуалейда. — Разве другие твои коты не едят пирожных?

Виола — дивно неподходящее имя для пастушки — что-то промямлила в ответ, кто-то из фрейлин вмешался в разговор с историей о своей кошке. Снова серебро зазвенело о фарфор. Внимание публики начало рассеиваться, злость Шуалейды утихать. А вот обойдетесь, Ваше Высочество! Хотели кота — получите кота.

Стриж фыркнул и дерну Виолу за юбку. Та вздрогнула, на миленьком личике отразился стыд.

— Ой, простите, шер Тигренок, — шепнула она. — Не желаете ли безе?

Она протянула ему тарелку. Стриж скептически оглядел предложенное, тронул пальцем, фыркнул, отряхнул руку и уставился на Виолу. Та вернула пирожные на стол, схватила с ближнего блюда тарталетку с чем-то мясным и подала ему.

— Может быть, паштет? — краска залила не только щеки, но и пышное декольте. — Скушайте тарталетку, шер Тигренок.

Высказав одобрительное «Мрррр!», Стриж перехватил её руку и аккуратно взял губами с ладони подношение. Девица опять вздрогнула, но не успела отдернуться — Стриж её уже отпустил и снова смотрел выжидательно.

Позади сердито зашуршали юбки, фрейлины позабыли про сласти и беседы. Балаган имел успех, а Виола вполне поддавалась дрессировке: к шестой тарталетке, скормленной «коту» с руки, она престала вздрагивать и лишь растерянно хлопала глазами. Вот только Шуалейда реагировала слишком спокойно, вела с фрейлинами беседы на отвлеченные темы — и развлечение теряло вкус. Пора добавить!

Седьмую тарталетку Стриж уронил на себя, брезгливо фыркнул и, содрав испачканную рубаху, отшвырнул за спину — прямиком в Шуалейду. Мгновение потрясенного молчания за столом вполне заменило аплодисменты, от просверлившего спину взгляда потеплело внутри, но ни окрика, ни шипения, ни пощечины от колдуньи он не дождался. Лишь очередного тяжкого вздоха:

— А был такой милый котенок. Таис, ты так и не рассказала, как дела у твоего дядюшки!

— Мыррр!

Стриж плавным движением переместился ближе к Виоле и, пока она не успела сообразить, что пора спасаться, ткнулся головой ей в бок: именно так кот мамы Фаины требовал ласки. Робкая рука коснулась его волос, слегка погладила и сбежала. Стриж не отставал — обнял её колени, урчал, терся уже не только головой.

— Что он делает? — потрясенно выдохнула ближняя к Виоле девица.

— Дорогая шера Свандер, вы определенно понравились Тигренку! — хихикнула другая.

Хихиканье подхватила третья — и, когда бедняжка Виола готова была упасть в обморок от стыда и смущения, раздался жесткий голос Шуалейды:

— Тигренок.

Стриж резко обернулся, оттолкнув пастушку, и уставился на колдунью. Всего мгновение он видел её ярость — алые, словно покусанные, губы Шуалейды сжимались, сиреневые глаза полыхали — показалось, глянул в зеркало. Но миг нечаянной откровенности промелькнул, а Её Высочество, насмешливо оглядев его, приказала:

— Сыграй для нас.

Воздух вокруг Стрижа замерз до стеклянной хрупкости. Не шевелиться, не думать… не показать ей — что именно этого он и ждал: чтобы она поставила менестреля на место.

Шуалейда сделала замысловатый жест кистью и отвернулась к соседке слева с очередным вопросом, уже не глядя, как Черная Шера послушно летит с дивана, где Стриж оставил её вчера, и зависает в воздухе. Он осторожно взял гитару, ту, что откроет ему путь к сердцу колдуньи. Она сама принесла ее, Черную Шеру, свою судьбу. И плевать, что он ткач, а не золотой Бард, в Черной Шере хватит магии, чтобы сделать с любой женщиной все что угодно.

Сглотнув вязкий ком в горле и стараясь не расплескать попусту утреннюю боль, Стриж коснулся струн. Первый звук показался жалобным и резким, как скрип похоронной телеги — а в следующем он растворился целиком. Черная Шера запела. Для неё, для Шуалейды.

Шуалейда

Черная Шера пела. Пела штормом в парусах, кричала чайкой, запутавшейся в снасти, плакала брошенным младенцем. Звуки сдавливали горло, мешали дышать. Как ошейник.

«Ширхаб подери этого Тигренка, что он делает?»

«То, что ты хотела, — отозвался здравый смысл. — Радуйся, все получилось!»

Шу сморгнула повисший перед глазами туман вместе с миражами: сраженный копьем золотой дракон умирает у ног равнодушной девы; попавший в капкан волк отгрызает себе лапу; птица со сломанным крылом падает с утеса в море… Образы свивались из нитей мелодии, опутывали паутиной морока всех, кто слышал гитарные переборы.

Тигренок играл, склонив голову к гитаре, словно к любимой, не видя и не слыша ничего вокруг. Струны казались продолжением его рук, его голосом — и струны плакали.

Боль. Отчаяние. Ожидание смерти. Тоска.

«Перестань! Прошу тебя, перестань, мне больно!»

Хотелось кричать, отнять у него гитару, выгнать всех — и сорвать с него проклятый ошейник, целовать закрытые глаза и обещать…

«Что обещать? Что отпустишь его, а брата бросишь на милость Бастерхази? Опомнись! Это всего лишь морок. Магия искусства», — объясняла сама себе Шу, и сама себе не верила:

«Морок? Магия? Ему больно. Больно из-за меня!»

«Переживешь. И он переживет. Осталось два дня — если сейчас отпустить его, как расстроить свадьбу со Свандер? Ты не имеешь права упускать последний шанс!»

Стряхнув с ресниц неведомо как залетевшие брызги дождя, Шу внимательно посмотрела на девицу Свандер. Та плакала, некрасиво и глупо. Нос её покраснел, на платье капали слезы. Но отчего-то она казалась милой, и было её жаль, как ребенка — наивного, послушного отцу, обманутого ребенка.

«Хватит! Я не железная!» — чуть не закричала Шу, но губы ровно произнесли:

— Прелестно, дорогой мой. Достаточно.

Музыка оборвалась, призрачные золотые нити истаяли, выпуская фрейлин из наваждения. Они растеряно озирались, промокали мокрые глаза платочками и пытались улыбаться — молча, пока еще не в силах говорить. Если бы Шу сама была в здравом уме и трезвой памяти, она бы радовалась: эффект превзошел все ожидания, ни один амулет не почувствовал атаки — странная особенность магии искусства. Не зря она штудировала сотни фолиантов из королевской библиотеки в надежде на то, что знания лишними не бывают. Пригодилось — то, что даже Берри почитал бесполезным.

Вот только мыслить здраво она не могла, слишком неуютно чувствовала себя в шкуре невольника, и еще неуютнее — в шкуре хозяйки. Злые боги, почему приходится лгать, изворачиваться и использовать одного ради спасения другого?

Слезы снова попытались навернуться на глаза, но Шу не позволила. Пока Кею грозит смерть, у неё нет права на слабость. А сострадание и совесть — это слабость. И любовь тоже…

«Любовь? Никакой любви! Желание, и ничего больше!» — оборвала Шу вкрадчивую песню Черной Шеры, продолжающую звучать где-то глубоко внутри.

Боги, что же делать? Надо решать быстрее, фрейлины приходят в себя. Упаси Светлая, кто-нибудь догадается, что Тигренок маг!

— Пожалуй, мы не пойдем на прогулку, — капризно скривив губы, заявила Шу и встала из-за стола: едва удержала равновесие, так вдруг закружилась голова. Фрейлины поднялись вслед. — Дождь, хмарь, фи! Лучше мы устроим танцы в другой раз.

Девушки закивали, но вяло. Все их мысли по-прежнему были заняты музыкальным наваждением, а взгляды то и дело возвращались к сидящему на полу в обнимку с гитарой Тигренку.

— Жду вас завтра к четырем пополудни, — велела Шу фрейлинам и добавила для Таис: — Увидимся на балу.

Исполнив подобающие реверансы, девушки направились к дверям. Лишь Балуста замедлила шаг, отстала и остановилась на полдороге. Дождавшись, пока за последней фрейлиной закроется дверь, она обернулась, вздохнула и сделала шаг обратно. Шу — к ней… Голова кружилась и болела, но сейчас это было не важно. Она пыталась понять, что чувствует и думает подруга, и не могла: Баль спряталась в мерцающий всеми оттенками весны кокон, а лицо ее было спокойно, как темная гладь лесного озера.

— Это вот… — Баль сделала жест кистью, указывая на Тигренка и одновременно требуя сделать полог тишины; Шу привычно поставила воздушный барьер. — Помешает Бастерхази женить Кейрана?

— Как видишь, у меня получилось. — Шу заставила себя улыбнуться.

— Что получилось? Ты хоть понимаешь, что делаешь?

— Свандер влюбилась. — Шу пожала плечами. — Теперь маленькая послушная девочка скажет папеньке «нет», и Кей останется свободен. На какое-то время.

— Шу, ты сошла с ума. Ставить все на!.. — не договорив, Баль сморщилась и махнула рукой.

— Но что еще мне делать? Убить все семейство Свандеров и отправиться на остров Прядильщиц? Сколько после этого Кейран сохранит здравый рассудок и жизнь?.. Ты прекрасно понимаешь, что если бы я могла избавиться от Бастерхази или Ристаны, я давно бы это сделала. Но, ширхаб дери, даже Гильдия не берется…

— Хватит, Шу. — Балуста подняла ладонь. — Я, я, только я. Ты заигралась. Допусти на миг, что кто-то еще может что-то сделать.

— Что, Баль?! — Шу отступила на шаг. — Дарниш не смог даже удержаться в Совете. Эрке прячется от шера Ги, как суслик от змеи, Бертран может сколько угодно размахивать шпагой и грозно хмуриться, его все равно никто не боится! Даже канцлер Адан не смеет поддержать своего короля на Совете. Потому что единственная сила в Валанте — проклятый Бастерхази! Думаешь, хоть кто-то из советников не знает, что отец хотел женить Кейрана на Таис? Или, может быть, хоть кто-то из них не догадывается, что будет с Кеем, как только Свандер понесет наследника? Мы одни, Баль! Как были одни в Сойке, так и остались одни…

— Мы, Шу. Не ты. Мы, — повторила Балуста едва слышно.

Шу осеклась, глубоко вздохнула, пытаясь унять тошноту и головокружение.

— Прости…

— Если у тебя не выйдет завтра, — словно не слыша ее, продолжила Баль, — то мы с Эрке убьем Ристану. До свадьбы.

На последнем слове Балуста развернулась и быстро пошла прочь.

— Нет! Ты с ума сошла!.. — Шу бросилась за ней, но, сделав всего шаг, остановилась и просто смотрела, как единственная подруга уходит, не оборачиваясь, как закрывается за ней дверь…

Ристана. Роскошная акация роняет золотые лепестки на нежную траву Лощины Памяти. На коричневом, словно вырезанном лучшим резчиком лице магнолии снисходительная улыбка, но озабоченная складка меж бровей не вяжется с образом самовлюбленной змеи. Руки-ветви тянутся к узловатому старому грабу, сплетаются с его ветвями… кружатся золотые лепестки акации и золотые листья граба…

Шу зажмурилась до кругов перед глазами, отгоняя чудное видение. О да, убить сестру было бы прекрасно. Правильно. Она сотню раз обдумывала, как это сделать, и сотню раз понимала: убить Ристану просто. Шу вполне может сделать это и выйти чистой из болота. Но сейчас смерть Ристаны даст лишь небольшой выигрыш во времени и непредсказуемые проблемы — скоро, совсем скоро.

Королевство не может остаться без регента. Шу несовершеннолетняя, больше Суардисов нет. Зато есть императорский сын Лерма, который с удовольствием возьмет на себя тяжелую ношу власти, и уже не отдаст ее никому и никогда. Конечно, Дарниш может претендовать на регентство, как Оруженосец отца и его названный брат, но Бастерхази не позволит. Он наверняка попытается поставить того же Свандера, как будущего королевского тестя. Или он предпочтет принца Лерму на троне? Нет, вряд ли, Лерма не из тех, кем можно вертеть, как Ристаной. А значит, начнется дележ пирога между Бастерхази и Лермой — в лучшем случае, при этом Лерма будет пытаться убить Кея, а Бастерхази ему в этом мешать. А в худшем они споются, заключат пакт и вместе избавятся от ненужного короля. И все это произойдет очень быстро: Бастерхази не дурак, чтобы тянуть до следующего лета, когда Шу исполнится восемнадцать и она сможет претендовать на регентство, мало ли, вдруг ей удастся доказать, что она не сумрачная, а светлая? Дайм бы помог убедить в этом Конвент… Проклятье. Как все сложно. И Дайма нет — если бы он был сейчас в Валанте, Бастерхази бы заикнуться о свадьбе со Свандер не посмел!

Но Дайма нет. Светлая, как же болит голова… И Дайма нет.

А Эрке и Баль знают, что смерть Ристаны сейчас — не выход. И риск разоблачения слишком велик, и цена этой смерти непомерно дорога для них с Эрке. И Баль слишком тщательно пряталась и слишком быстро ушла…

Шу зажмурилась, не желая продолжать думать — но уже не могла не понимать, кого собираются убить Ахшеддины, и чем им за это придется заплатить.

Бастерхази. Богами проклятый Бастерхази. Его смерть будет стоить жизни им обоим, и то наверняка они рассчитывают, что если им не удастся довести дело до конца, Шу воспользуется слабостью темного и завершит начатое. Несомненно, смерть Бастерхази решила бы все. Почти все. Но платить за нее жизнями единственных друзей, единственных равных?!

«А платить жизнью Тигренка за отсрочку для Кея — хорошо и правильно?» — всверлилась в висок совесть с голосом Черной Шеры.

«Ничего с ним не будет! Сделает свое дело и пусть катится в Хмирну!»

«Не ври себе. Используешь его — подставишь под гнев Бастерхази беззащитного светлого барда. Отпусти его немедленно. Суардисы не убивают и не мучают невинных», — не отставало наваждение.

«Отстань! Хватит! — схватившись за раскалывающуюся голову, беззвучно закричала Шу. — Отпустить его? Да сейчас же! Прямо в лапы к душке Роне! И мне плевать!..»

Ярость подбросила её, свилась ледяной плетью, метнулась к так и сидящему на полу в обнимку с гитарой Тигренку. Голодом и пустотой свело живот…

Вдруг её руки оказались заломлены за спину, голова запрокинута, а из синих глаз в упор глянула смерть.

«Этого не может быть, он же светлый!» — только подумала Шу, как Линза взвыла ледяным бураном: «уничтожить опасность!»

Но в тот же миг Шу поняла: бесполезно. Ошейник защитит Тигренка от бурана, а саму Шу — ничто и никто.

Глава 20

Зазеркалье

Кейран шер Суардис

436 год, 19 день Журавля.

В малом гвардейском зале Роель Суардиса звенели шпаги.

— Выше локоть! Резче! — в пятый раз за сегодняшнее утро скомандовал Эрке.

В ответ Кей смахнул пот с висков, сжал зубы и атаковал Зака снова. Эту тройную связку с обманным ударом под кадык следовало выполнять филигранно точно, чтобы не подставиться самому.

Удар, финт, уйти вниз, отвести шпагу противника, удар! Шпага замирает, встреченная дагой. Зак и Кей застывают напротив друг друга: пат. Оба в промокших от пота рубахах, усталые и упрямые.

— Кей, слишком медленно!

— Еще раз.

Нет ничего хуже бездеятельного ожидания — эту простую истину Кейран усвоил еще в Сойке, но теперь прочувствовал в полной мере. Еще день до Осеннего бала, целый день!

Звон металла, финт.

— Ваше Величество убиты!

— Продолжаем.

«Никаких резких движений, Кей, — потребовала позавчера сестра. — Ты сейчас беспомощная жертва, а не охотник. Я занята своими играми, Дарниш — торговлей, и так далее. Все смирно ждут у моря погоды! Упаси Светлая, до Ристаны дойдет, что мы что-то затеваем. Она наплюет на закон и женит тебя на Свандер немедленно, без положенного второго объявления, недели помолвки и приглашения гостей. Знаешь же, что шестнадцатый параграф позволяет королю жениться без соблюдения формальностей…»

— Вы убиты. Слишком медленно, Ваше Величество!

Шаг назад, поклон, стойка:

— Зак, защищайся!

Проклятый шестнадцатый параграф Регламента Короны не давал Кею сосредоточиться на фехтовании. «В случае смертельной болезни или иной угрозы его жизни, не имеющий наследников король имеет право жениться на любой благородной девице, способной выносить дитя королевской крови».

Угроза — вот она, покушение Кукса и нераскрытый заговор. Неважно, что заговора нет, его легко придумать. А потом списать на него же и смерть монарха, лишь бы королева была беременна…

— Ваше Величество убиты.

Кей вздрогнул от прикосновения холодного металла к ребрам и выругался.

— Еще раз!

* * *

Спустя полчаса Кей с Заком направлялись в столовую. Все еще растрепанные, но уже одетые в камзолы поверх свежих рубах, они громко и увлеченно обсуждали финты и преимущества длинной шпаги имперского образца против укороченной сашмирской. На поклоны то и дело попадающихся по дороге придворных Кейран отвечал легкими кивкам, а любопытные взгляды попросту игнорировал — ровно до тех пор, пока не услышал из-за открывающихся дверей следующего зала знакомый голос:

— …Иоханн собирается выставить на Большое Дерби трехлетку.

Кей быстро огляделся: свернуть некуда. Шис!

Двери отворились, и на пороге показалась сначала шера Флатт, а за ней — Таис.

— Светлого дня, Ваше Величество! — одновременно приветствовали они короля, отходя с его пути, приседая в глубоких реверансах и опуская глаза.

— Светлого дня, — ровно ответил Кейран.

Таис подняла глаза, словно искала что-то на непроницаемом королевском лице — и тут же опустила.

Промедлив всего миг — шис подери эти дворцовые игры! — Кей продолжил путь, оставив девушек позади. Обсуждать шпаги больше не хотелось. Хотелось применить их по назначению: отрезать головы Её Высочества регентши и Его Темности придворного мага. А потом преподнести Таис в качестве свадебного подарка — она бы оценила.

Дайм шер Дукрист

436 год, 19 день Журавля, Вали-Эр.

Дайма разбудил скрип снастей и ор на палубе. Едва он начал вылезать из гамака, судно накренилось и резко дернулось, Дайма швырнуло на пол, а шкиперский хриплый бас выдал заковыристую тираду на зуржьем. Как был, в мятой рубахе и босиком, Дайм устремился на палубу. Следующий рывок застал его в дверях, и он успел схватиться за косяк и удержаться на ногах.

На палубе творился форменный бедлам. Матросы носились, как угорелые, шкипер на мостике матерился, боцман орал, паруса звенели от напряжения — а мимо «Семерки» проскакивали островки. Именно проскакивали!

Ошарашенный Дайм вертел головой, не понимая, то ли это сон, то ли шхуна, лавируя между наносными островками дельты, и впрямь обгоняет возмущенно кричащих чаек. В этот раз сюрприз, преподнесенный Парьеном, оказался более чем приятным: настолько быстрого корабля Дайму еще встречать не доводилось.

— Лево руля, вашу мать! — удалось разобрать в шкиперском оре за миг до того, как «Семерка» поменяла галс, огибая очередной островок.

Четверть часа Дайм, держась за поручень, чтобы не свалиться при очередном крене, любовался свистопляской. На выходе из протоки между двух лесистых островов, один из которых заканчивался длинной песчаной косой, «Семерка» едва не столкнулась с тяжело груженой баржей, перегородившей фарватер. На миг Дайму показалось, что на такой скорости крушение неминуемо, но «Семерка» справилась: едва заметное в солнечном свете синее свечение парусов усилилось, и под радостный мат шкипера шхуна наполовину выпрыгнула из воды и прошла песчаную косу, словно открытую воду. Дайм ждал как минимум удивленных воплей с баржи, но странного маневра шхуны на барже не заметили.

Наконец, острова закончились, шхуна выровнялась, и глазам Дайма открылась раскинувшаяся на лигу с лишним водная гладь, толчея разнокалиберных судов вдали, у правого берега, и пестрые крыши торгового города.

Дайм зажмурился и помотал головой, не решаясь узнать Луаз. Но ошибиться невозможно: только в месте слияния Фьоны и западной Эрвуа, в самом своем начале, Вали-Эр столь широка. Это с какой скоростью движется «Семерка», что за сутки с небольшим прошла половину Фьон-а-бер? Таким темпом через два дня будем в Суарде!

При мысли о Суарде по спине пробежали холодные мурашки, и захотелось подтолкнуть шхуну, чтобы шла еще быстрее.

— Ваша Светлость изволит завтракать? — отвлек голос кока.

— Изволит! — ответил Дайм на миг раньше, чем забурчал пустой желудок. — Неси в каюту. И спроси шкипера, будет ли остановка в Луазе.

— Это как Вашей Светлости угодно, — добродушно откликнулся кок. — Угодно, так будет, а нет, так нам суша ни к чему.

— Тогда передай шкиперу, что в Луаз не заходим.

Не слушая согласное бормотание кока, Дайм вернулся в каюту, натянул сапоги и камзол. Беспокойство за Шуалейду не давало думать ни о чем другом. Одной рукой приглаживая волосы, другой он нарисовал на зеркале руны вызова — должно же, наконец, получиться!

Затрещав искрами помех, зеркало заволоклось туманом, затем муть сменилась обрывками картинок. Держа перед мысленным взором образ Шуалейды, Дайм сосредоточенно пробивал канал сквозь возмущения эфира: похоже, в Роель Суардисе недавно кто-то серьезно колдовал. Зато барьер, с самой Хмирны не позволявший попасть в башню Заката, исчез! Дайм не успел обрадоваться, как «Кумушка» показала спальню Шу. Пустую. И тут же изображение помутнело, замелькало…

— Шу, откликнись! — позвал Дайм в надежде, что рядом с ней есть какое-нибудь зеркало.

— …выставит трехлетку, — послышался неровный из-за помех девичий голос.

Зеркало прояснилось, показав галерею в Роель Суардисе. Пустую и под каким-то странным углом.

— Шуалейда, — снова сосредоточившись на образе, велел Дайм.

Но картинка в зеркале не менялась, помехи прекратились, и стало ясно, что ничего иного «Кумушка» не покажет. Разочарованный Дайм протянул руку, чтобы прервать связь, и замер: в зеркале появился Кейран.

— Светлого дня, Ваше Величество, — снова послышался голос… Таис Дарниш?

Следом показалась она сама.

Глядя на безразличного Кейрана и обиженную Таис, Дайм поминал шиса треххвостого. Что происходит в Суарде? Почему Кей, который должен любым способом удержать Дарниша в союзниках, игнорирует его дочь? Это не может быть простой размолвкой, Кей достаточно взрослый мальчик, чтобы не шутить с политикой. Наверняка тут приложил руку Бастерхази, будь он проклят!

— Затран, — потребовал Дайм у зеркала.

Оно послушно переключилось на кабинет представителя Конвента в Суарде.

Короткий разговор с шером Затраном вверг Дайма в ярость. Дарниш в отставке, а совет одобрил помолвку короля Валанты с девицей Свандер? Второе оглашение и объявление даты свадьбы назначено на завтра, а ритуал бракосочетания — через день после оглашения?! Бастерхази с Ристаной зарвались. И как им удалось заставить короля принять эту помолвку? Он же мог сказать «нет» — для того и шеры, и обязательное присутствие иностранного посла, чтобы убедиться: король согласен. А Парьен, проклятый интриган, смолчал!

Дайм хватил кулаком по столу, не обращая внимания на остановившегося в дверях каюты кока с подносом, и длинно выругался. Кок уважительно присвистнул.

— Давай сюда, — буркнул Дайм и глянул в иллюминатор: что-то в ходе шхуны показалось неправильным. — Почему мы идем медленнее?

— Так пятнадцать узлов, Вашсветлость, куда быстрее.

— А утром было сколько?

— Двадцать шесть.

Дайм непонимающе смотрел на кока, спокойно пристраивающего на стол миску с невнятно-коричневым варевом. Ничего пояснять кок явно не собирался.

— Ясно. Двадцать шесть… — Дайм выхватил у кока миску с ложкой. — Зови шкипера, быстро!

Кок вздрогнул, метнулся к дверям каюты и заорал во всю глотку, призывая шкипера. Затем обернулся, словно хотел что-то спросить, но, мгновенье поглядев на быстро поглощающего безвкусную бурду Дайма, передумал и выскочил прочь.

Не прошло и минуты, как явился шкипер, жующий незажженную трубку.

— Мы должны быть Суарде завтра, — проглотив очередную ложку варева, сказал Дайм.

Вынув трубку, шкипер пожал плечами.

— Мы идем на предельной скорости.

— Утром судно делало двадцать шесть узлов. Ночью все тридцать.

Шкипер хмыкнул, махнул трубкой куда-то вниз, мол, Ваша Светлость сами договаривались с жемчужинами, и вернул её на место.

— Ладно. Проводите меня в трюм.

Рональд шер Бастерхази

К одиннадцати часам утра Рональд выпил шесть чашек кофе. Из седьмой он бездумно лепил уродливые фигурки химер, напрочь позабыв, что в его руках вовсе не глина и не энергетическая плазма. Слухи о «заколдованном коте», распущенные вчера Шуалейдой, не давали покоя. «Котом» мог быть только ткач! Мало того, что сумрачная оставила его в живых, еще и использует в своих интригах. Значит, нашла способ управлять хиссовым слугой, и в её руках непозволительно сильное оружие.

— Патрон, фрейлины выходят, — озвучил происходящее в одном из зеркал Ссеубех.

Кинув на творение рук своих короткий взгляд, Рональд отшвырнул бывшую чашку с кофе и быстрым шагом приблизился к ряду зеркал, перед которыми на пюпитре возлежал Ссеубех. В одном из зеркал мальчишка-король третий час прыгал со шпагой, словно железка могла ему чем-то помочь. В другом советник Свандер расхаживал по собственному кабинету с пером в руке и время от времени что-то писал в открытом гроссбухе. В третьем… что в третьем и прочих, Рональда пока не интересовало. Он смотрел в последнее справа, самое большое зеркало — его пара висела аккурат напротив дверей в башню Заката, замаскированная под картину галантного содержания.

Фрейлины Шуалейды одна за другой покидали её покои. Выглядели они необычно: некоторые понурые, другие слишком оживленные, раскрасневшиеся или заплаканные. Одна эльфийка выглядела спокойной.

— Отследи Свандер, — приказал Рональд некроманту.

Сам он попробовал проникнуть через открытую дверь в гостиную сумрачной, но, как всегда, Линза не показала ничего, кроме разноцветных пятен, от которых у Рональда заболела голова. Бросив бесплодную трату времени, он занялся фрейлинами.

Через несколько минут подслушивания из охов и ахов сложилась весьма интересная картина. Шуалейде и впрямь удалось накинуть на хиссову тварь узду. Как? Девицы, ничего не понимающие в магии, видели только раздетого смазливого мальчишку в ошейнике и с гитарой, и совершенно ничего полезного. Хотя… для управления опасными тварями традиционно используется рунный ошейник. Наверняка у неё не хватило фантазии ни на что другое.

Но цирку с «котом» и непристойному виду убийцы разумного объяснения Рональд не находил. Если только поиздеваться над девицей Свандер, не просто так же она вышла с заплаканной физиономией — но это так глупо и мелко! И абсолютно бесполезно.

— Женщинам свойственно совершать бесполезные действия, — философски заметил Ссеубех и предупредил вопрос: — Да, патрон, вы думаете вслух.

— Нельзя недооценивать противника, — возразил Рональд, не отрывая взгляда от изображения Таис Дарниш. — Не стоит забывать, что эта глупая девчонка справилась с мастером теней и заставила его работать на себя.

— Не факт. Хиссовы твари никогда не подчиняются никому, кроме Хисса. Все остальное — видимость и уловки.

— Видимость или нет, она до сих пор жива.

С очевидной истиной Ссеубех спорить не стал.

— Король покидает тренировочный зал, — обратил он внимание патрона на события в первом зеркале. — Их Величество собираются завтракать.

Рональд глянул в левое зеркало, затем в одно из средних. Там, как весь вчерашний день, не происходило ничего интересного. Король тосковал, Ахшеддин и младший Флом тосковали вместе с королем, старший Флом без толку муштровал гвардейцев, герцог Дарниш по обыкновению не попадался под слежку, его дочь предсказуемо падала в объятия игрока Туальграма. Правда, через минуту или две она столкнется с королем…

— Чем вы недовольны, патрон? — вместе с Рональдом просмотрев скучную сцену встречи Кейрана с бывшей невестой, спросил Ссеубех. — Все правильно. Проклятие действует, ваш план работает.

— Слишком правильно. Чем красивей тропинка, тем глубже болото.

— Полно, патрон. Вы преувеличиваете.

Рональд хмыкнул. Если забыть, что Ссеубех знает минимум три запрещенных заклинания Ману и сумел сделать то, что и самому Ману не удалось, а именно после смерти полностью сохранить личность и в значительной степени магию, его легко принять за обыкновенного придворного подхалима. Или за ученика Паука Тхемши — те тоже в совершенстве освоили тонкую науку лизания учительской задницы.

— Что там Свандер?

— Отбыла домой, патрон.

— Ахшеддин?

— Оба завтракают с королем. Обсуждают скачки.

— Тьфу. — Рональд помолчал, глядя то в одно зеркало, то в другое, отвернулся к окну. — Мне нужен этот убийца. Какой шанс! Подготовленное к принятию божественной сущности тело, идеальный материал.

— Мне всегда хотелось выяснить, какая часть Хисса вселяется в ткача, — продолжил Ссеубех. — Наверняка механизм замещения сознания можно использовать…

Забыв о зеркалах, Рональд с Ссеубехом погрузились в теоретические изыскания. Единственное, чего Рональду в этот момент не хватало для истинного счастья, это возможности немедленно проверить многообещающую теорию на практике — но никак не явившейся без приглашения Ристаны. Регентша не поленилась подняться на второй этаж, в библиотеку, где Рональд увлеченно чертил схемы и вектора, а Ссеубех шуршал страницами, пытаясь найти подходящую формулу.

— Ах, вот чем занята Ваша Темность, — протянула она. — Наверное, вот это… — Ристана обвела рукой разбросанные по столу и по ковру листы пергамента, фолианты и свитки, — остро необходимо для обеспечения послезавтрашнего мероприятия.

Едва удержавшись от того, чтобы заткнуть досадную помеху каким-нибудь смертельным заклинанием, Рональд оторвался от чертежа и улыбнулся змеиной улыбкой царедворца.

— Разумеется, Ваше Высочество. Я, как ваш верный слуга, не могу допустить, чтобы в самый ответственный момент кто-нибудь устроил ураган или наводнение.

Он приблизился к Ристане, склонился к её руке и поцеловал воздух.

— Можешь не пугать, — усмехнулась регентша. — Лучше объясни, какого шиса невеста короля покинула дворец в слезах.

— А не все ли равно, — не оставил Рональд холодного тона. — Или Ваше Высочество воспылали к бедной девочке праведной любовью?

— Наше Высочество желает, чтобы Ваша Темность выполняли свои прямые обязанности.

— Наша Темность выполняет. — Рональд указал на разбросанные пергаменты. — А Ваше Высочество…

— Хватит! — Ристана закрыла ему рот ладонью и продолжила мягко: — Роне, эта девчонка нервирует меня. Она явно что-то задумала.

— Задумала, — согласился Рональд, отняв руку Ристаны от губ и согревая её дыханием. — И если она так глупа, что тронет кого-то из Свандеров, считай, приказ об отправке в монастырь подписан. А нет, и что? Подумаешь, девчонка. Мелочь! — Он слегка прикусил кожу запястья и одарил Ристану страстным взглядом. — Пошли тихих проследить за её «котом».

— Но он не выходит из башни.

— Вот пусть следят. Как только выйдет и окажется один…

— Хорошо, кота уберут.

— Нет, — чувствуя себя милосердной сестрой в приюте для слабоумных, мягко возразил Рональд. — Ни в коем случае! Он нужен мне живым. От твоих людей требуется только подать сигнал, но не попадаться на глаза ни ему, ни Шуалейде.

— Но…

— Никаких но, моя сладкая, — шепнул Рональд ей в губы. — Только живым.

Через полчаса довольная Ристана покидала башню Рассвета. А Рональд, так и не удосужившись надеть рубаху, вернулся к расчетам: пока он успокаивал Её Высочество, Ссеубех нашел нужную формулу, но обнаружил, что значение требуемой на первом этапе преобразования энергии на порядок превышает доступные ресурсы.

— У тебя под боком Линза, а ты думаешь, где взять энергию!

— Линзу не получить, можно не пытаться.

— Неправильно думаешь, дорогой Роне, — передразнил его некромант. — Все намного проще.

Хилл бие Кройце, Стриж

Черная Шера пела, и вместе с ней пела башня Заката, словно огромная дека, а Стриж был струной, был пассажами и аккордами, был утком мелодии, основой гармонии и ножницами модуляций, он перекраивал и ткал заново узорное полотно судеб, ткал страсть и нежность, жалость и стыд — выплескивая обиду и ревность, кроил из девичьих душ свою свободу.

«Ты будешь любить меня, не сможешь жить без меня, станешь моей и вернешь мне свободу!» — требовала гитара.

Она откликалась, эта грозная колдунья. Дрожала, сопротивлялась, понимала, что запутывается в сетях нот, но позволяла ему играть. И Стриж играл — до боли в пальцах, до полного опустошения…

— Прелестно, мой дорогой, достаточно, — голос ее едва заметно дрогнул.

Стриж оборвал мелодию на половине и прислушался к отзвукам: башня продолжала петь о полете среди туч, вместе с ветром и грозой. Пустота, оставшаяся на месте ревности и злости, затягивалась отзвуками мелодии, словно нежные руки Райны штопали прореху в его собственном полотне, и это было прекрасно и правильно. До тех пор, пока среди печального щебета фрейлин не послышался голос рыжей эльфы:

— Это вот?..

Стриж, вмиг позабыв всю романтику и страдания, вынырнул из отзвуков, быстро огляделся: гостиная пуста, двери закрыты. Шу с Балустой стоят на половине дороги к дверям, Шу спиной к Стрижу, она растеряна. Рыжая эльфа собрана как змея перед броском

— …Это вот помешает Бастерхази женить Кейрана? — спросила Балуста, кивая в сторону Стрижа и смыкая выпрямленные указательный и большой пальцы.

Видимо, знак тишины: тут же Шуалейда поставила прозрачно-голубой барьер, почти заглушивший звуки. Стриж насторожил уши, попробовал тронуть вниманием барьер — тот чуть задрожал, но не поддался.

Тем временем Шу что-то ответила.

— Что получилось? Ты хоть понимаешь, что делаешь? — переспросила Балуста: до Стрижа долетали лишь отдельные искаженные звуки, но достаточно было видеть ее губы.

Шу что-то отвечала, пожимая плечами, а Стриж пытался осознать, во что же его втянули — и что заставили сделать. Помешать Бастерхази женить короля — игрой на гитаре? Шу знала, что он может ворожить, когда он сам об этом лишь догадывался. И все, что она делала — для того, чтобы он сыграл вот то, что он только что сыграл?!

Сегодня:…пьяные сиреневые глаза, нежные руки, прижатое к нему тело, шепот: «Дайм, любимый»… невеста короля плачет о шере Тигренке…

Месяц назад:…принц Лерма с короной в руках, давящая тьма вокруг Бастерхази, маленькая колдунья рядом с королем, готовая защищать брата от всего мира…

Год назад:…сиреневый купол прикрывает наследника, Шуалейда держит брата за руку…

Четыре года назад:… ураган, тысячи мертвых зургов, помолвка темной Шуалейды и сыном императора отложена…

Год назад:… служи Мне, Стриж! Отдай Мне жизнь брата! Раб в воле Моей, перчатка на руке Моей… Стриж тащит брата по переулкам, малышка Язирайя — меня назвали в честь колдуньи! — зарисовывает смертельные руны…

Два месяца назад:…амулет в ухе жжет, предупреждая об опасности, морок Пророка отступает, из пальцев прорастают когти-кинжалы…

Три дня назад:…кубок отравы в руках Наставника, «сам поймешь, что делать»…

Сегодня:…боль уходит, нежные губы касаются лопаток, шепчут: «мой солнечный»…

Сегодня:… Шу, ты сошла с ума.

— …сошла с ума! Ставить все на!.. — Рыжая сморщилась и махнула рукой.

Стриж вздрогнул. Похоже, однажды кто-то уже поставил на него. И выиграл. Так может это она сделала заказ? Нет, слишком сложно. Не надо было поить ткача отравой и врать. Куда проще было объяснить прямо и не подставляться самой. Зная, что он ткач, она бы не стала так рисковать с плеткой. Значит — она не знает, она импровизирует. От отчаяния? Очень похоже: как горячо она что-то доказывает эльфе! Голос взлетает, прорывает барьер:

— …даже Гильдия не берется…

«Гильдия не берется. Она не знает, кто я. Заказ — на нее. Зря надеялся».

Во рту стало горько, внутри пусто — словно в самом деле надеялся, что не придется ее убивать. Ведь можно было бы доиграть с девочкой Свандер, расстроить королевскую свадьбу: зря эльфа сомневается. Любая женщина сделает все, что хочет сладкоголосый Стриж. Даже Шуалейда.

— Хватит, Шу. — Балуста подняла ладонь. — Я, я, только я. Ты заигралась. Допусти на миг, что кто-то еще может что-то сделать.

— Что, Баль?!

Шуалейда отступила на шаг и понизила голос, до Стрижа снова долетали лишь неразборчивые отрывки: не боится, проклятый Бастерхази, будет с Кеем, наследника, мы одни…

— Мы, Шу. Не ты. Мы, — сказала Балуста.

Ее слова прозвучали в голове у Стрижа, словно он сам сказал: мы. Я и брат. Мы одни против всех, даже против Закона Гильдии. Мы одни против Хисса. Я должен вернуться! Но и она должна спасти брата от Бастерхази. Наставник никогда не говорил, что ненавидит темного, но к чему разговоры — достаточно видеть, как он ровен и мягок после его визитов. Это Бастерхази заставил Наставника взять заказ, напоить Стрижа отравой и отдать колдунье. И… Наставник сказал: сам поймешь. Сам. Проклятье!

Шуалейда замерла, глубоко вздохнула и словно обмякла.

— Если у тебя не выйдет завтра, — после паузы продолжила Баль, — то мы с Эрке убьем Ристану. До свадьбы.

На последнем слове Балуста развернулась и пошла прочь.

— Нет! Ты с ума сошла!.. — Шуалейда шагнула за ней, остановилась.

Стриж тоже замер. Это «убьем Ристану» прозвучало фальшиво. Может быть, колдунья и поверила, мастер теней — нет. Но… неважно. Пусть делают что хотят, это не касается Стрижа. У него заказ. Он должен убить Шуалейду и вернуться. Должен, во имя Хисса!

Солнечный свет померк, сгустившиеся тени обняли Стрижа, словно ласковые материнские руки.

«Ты звал Меня?» — шепнула Бездна.

«Она твоя?» — спросил Стриж, все еще надеясь…

«Все вы Мои», — усмехнулась Бездна и обняла его крепче.

Темнота, холод. Пустота. Все правильно. Ткач — перчатка на руке Его. Перчатка не должна желать ничего, кроме как служить Ему.

Показалось, Бездна вздохнула. Разочарованно? Он плохо служит. Хисс недоволен.

Но Бездна все еще обнимала его, готовая принять в себя, стелиться под ноги тропами Тени, распахнуться крыльями за его спиной, подарить упоение битвой и смертью. Лед превращения уже влился в кости, наполнил мышцы — и на коже проступил рисунок чешуи, ноздри затрепетали: крови!

«Нет. Я сам!»

«Я всегда с тобой, мой мальчик», — усмехнулась Бездна, разжала объятия, и Стриж осознал себя: он сидит на полу, все в той же позе, а на него несется яростный ураган…

В следующий миг он держал пойманную колдунью: одной ладонью заломленные за спину руки, другой — шипящие змеями волосы. Стихии бурлили вокруг, бессильные остановить его, а сама колдунья была беззащитна, и в ее расширенных зрачках отражалась синеглазая смерть.

Стриж перехватил волосы Шуалейды, чтобы коснуться шеи: так просто сломать ее, всего одно движение. Она вздрогнула, сердце забилось еще быстрее — но не зажмурилась, раскрыла глаза шире, вглядываясь в него… Показалось, отражение в ее зрачках подернулось рябью, потемнело, и на Стрижа глянул демон:

«Убей, чего ты ждешь?» — потребовал он.

«Убирайся. Она моя», — подумал Стриж демону и притиснул колдунью к себе. Она была горячей, восхитительно горячей и живой, и пахла кувшинками, и страхом, и…

«Кровью!» — засмеялся демон и укусил её за шею.

«Не смей! Моя!» — Стриж еле успел остановиться, пока не прокусил артерию.

Шуалейда вскрикнула и дернулась, кровь потекла по губам.

Демон внутри захохотал, на миг показалось, что Стриж снова в лагере Пророка, вокруг все горит, рушится, вкусно пахнет ужасом.

«Как давно ты не звал меня, плохой слуга, — насмехался демон, слизывая кровь его языком. — Я хочу повеселиться!»

Руки Стрижа сами собой начали сжиматься, послышался хруст тонких косточек — послышался, нет, не позволю! Убирайся!

«Хочу жертву. Крови!» — мышцы чуть не лопались от напряжения, Стриж дрожал, но не позволял демону сломать её, эту маленькую хрупкую колдунью, которая доверилась убийце, поставила на него все — свою жизнь, жизнь короля и королевства… нельзя убивать ее, все потеряет смысл, нельзя…

«Ладно, получишь, только погоди, отпусти, — понимая, что сходит с ума, Стриж уговаривал демона, словно капризного ребенка. — Тебе неинтересно убивать ее, разве это весело? Мы с тобой поохотимся на другую добычу. Вот это будет охота! Вкуснее Пророка. Не то что беспомощная девчонка!»

«Охота — хорррошо, — облизнулся демон, чуть ослабляя хватку и оглядываясь. — Где? Хочу сейчас!»

«Отпусти ее. Она нужна для охоты. Она приманка. Нам нужна приманка!»

«Хочу сейчас. Крови! Сейчас!»

«Получишь крови. Только не смей убивать ее! Не смей пугать! Если она не будет доверять мне, охоты не выйдет. Ты же хочешь настоящего темного шера? Сильного, вкусного, полного крови шера?»

«Хочу. Крови. Охоты. Еще!» — рев демона чуть не оглушил Стрижа. Он сглотнул — горячо, сладко — и рванул платье Шуалейды. Отпустил ее руки, открылся: она умеет убивать без магии, она увидит, поймет, что он доверяет ей свою жизнь…

«Она не убьет. Тигренок нужен ей. Она любит, она доверяет», — заклинанием твердил он про себя, слизывая кровь с ее шеи и толкая на пол. Уязвимые точки на теле горели в ожидании удара…

Она не ударила. Лишь вздохнула и схватилась за его плечо. Почти обняла.

Содрав с себя штаны, Стриж навалился сверху. Снова целую секунду он был открыт — она бы успела убить пять раз.

«Мое!» — демон рычал и бился внутри, опьянев от крови и вожделения.

«Моя!» — согласился Стриж, впиваясь в губы Шуалейды и раздвигая бедра коленом…

…и переставая понимать, кто он, где он — для него осталось только движение, только ее стоны, ее дрожь, и снова движение — в ней, для нее…

Алое марево схлынуло вместе с темным и острым, за гранью боли, наслаждением — незнакомым, чужим. Мышцы дрожали, кожа горела. Во рту была соль. В голове — гулкая и сытая пустота. Руки сжимали что-то мягкое, очень нужное, живое.

Стриж вдохнул терпкий запах кувшинок и недавней страсти — и обрывки воспоминаний закружили его: голод; испуганные глаза Шуалейды; голод; вкус и запах крови; голод; ощущение рвущейся преграды; довольный рык демона…

Проклятье! Он чуть не убил ее! Он призвал Хисса, проклятье, какой дурень, он заставил ее доверять — и изнасиловал, чуть не убил…

Стриж вздрогнул, попытался поднять голову — и задохнулся от неожиданно нежного прикосновения. Её рука скользнула по его плечу, по шее, задержалась на яремной вене. Стриж замер, закрыл глаза: если хочет убить, пусть. Все равно без нее ничто не имеет смысла.

Она вздохнула, пошевелилась под ним и обняла обеими руками, зарывшись пальцами в волосы. Подождала несколько мгновений и шепнула:

— Тигренок?

Все правильные мысли о долге, обещании Хиссу и прочей ерунде вылетели из головы, оставив Стрижу лишь сумасшедшую надежду на чудо, вкус её губ и потребность снова двигаться, двигаться в ней до полного растворения…

* * *

Когда Стриж выплыл из волшебного сна, часы в углу спальни — кажется, он сам принес Шу сюда, или нет? Неважно! — пробили три. Солнце заливало кровать ослепительно горячими, совсем не осенними лучами, Шу сонно сопела рядом, закинув на Стрижа руку и ногу, в животе урчало от голода, а губы сами собой расплывались в идиотской счастливой улыбке. В болото Хисса с его демонами, Гильдию, Бастерхази и Канцелярию, вместе взятых! Шу — моя.

Только есть очень хочется. Кажется, на столе в гостиной оставались тарталетки?

Сглотнув слюну, Стриж осторожно вывернулся из-под Шу, миг полюбовался на её улыбку. Еле удержался, чтобы не поцеловать снова, и легко, почти не касаясь, провел ладонью по открытой шее. Кровоподтеки, пятнающие бледную кожу, никуда не делись. Может, зализать?.. А потом продолжить…

Обозвав себя бесстыжим упырем, он прикрыл Шу простыней, и, не заботясь о том, чтобы прикрыться самому, сбежал вниз, к манящим запахам еды.

Примерно на четвертом опустошенном блюде сверху послышалось шлепанье босых ног. Завернутая в простыню Шу сбежала по лестнице, одарила Стрижа сияющей улыбкой, схватила последний кусок холодного пирога и впилась в него, зажмурившись от удовольствия. Встрепанная, разрумяненная, она выглядела совсем девчонкой, но никак не грозной колдуньей. Правда, кожа её вновь была гладкой и чистой, от укусов не осталось и следа. Взгляд Стрижа невольно скользнул по задрапированным в белый шелк бедрам, в паху потяжелело, а вопрос, как Шу смогла остаться девственной, если всему Суарду известно, что маркиз Дукрист последний год ночует в её покоях, отодвинулся куда-то далеко.

Почувствовав его взгляд, Шу обернулась с недоеденным персиком в руке, слизнула с пальцев сок и медленно оглядела Стрижа снизу вверх. В голове тут же стало пусто, Стриж шагнул к ней. Она пахла персиком и была сладкой на вкус, и простыня сползла, а на плече тоже был сок…

— Отпусти, Тигренок! — смеющийся голос еле пробился сквозь шум крови в ушах.

Стриж слегка ослабил хватку, оторвался от вкусной ямочки около ключицы и, глядя в сиреневые глаза, покачал головой. В ответ она просияла, но увернулась от его губ и уперлась ладонью в грудь.

— Подожди до вечера, — погладив его по щеке, сказала Шу. — Мне надо сделать кое-что… пойдешь со мной?

Стриж кивнул.

Шу быстро отвернулась, завернулась в простыню и побежала наверх, поманив его за собой. Стриж успел заметить скользнувшую по её лицу тень. Сожаление, вина?

«Снова будешь использовать меня втемную? — усмехнулся ей вслед. — Ну, используй. Только будь счастлива, интриганка».

* * *

Через два часа Стриж, одетый как принц — ошейник скрылся под шелковым шейным платком — сидел под дверью графского кабинета, созерцая оливы в кадках и парадный портрет какого-то предка Свандера, и подслушивал.

— Вы же понимаете, что она будет несчастна! — уговаривала Свандера Шу. — Девочка пока не понимает, что такое быть королевой. Граф, подумайте о ней…

Вместе со Стрижом подслушивал кто-то из обитателей графского особняка: входя в кабинет, Шу обронила платок, и пока граф его поднимал, что-то такое сделала с воздухом. Или с акустикой. Короче, что-то магическое, похожее на голубую нить, уходящую на второй этаж.

— Я думаю о моей дочери и благе государства, Ваше Высочество, — сдержанно отнекивался советник. — Виола будет верной королевой, а шерре Свандер надежной опорой трона.

— Вы не можете обречь вашу дочь на несчастный брак. Кейран не любит её, она не любит его. Пока не поздно!

— Это бессмысленный разговор, Ваше Высочество.

Стриж не мог понять, чего Шу добивается. Уговаривать советника бесполезно, да и если бы хотела уговорить, действовала бы иначе. И зачем ей здесь Тигренок без гитары?

На втором этаже прошуршали тихие, неуверенные шаги. Затихли у лестницы. Зашелестели юбки, послышался вздох. Конечно же! Кот и шера Свандер. Бедная девочка.

Стриж обернулся, когда она спустилась до середины лестницы и остановилась. Мягко улыбнулся, поднялся с кресла и поклонился. Глупышка снова вздохнула и сбежала вниз.

— Шер Тигренок, это вы?

Стриж пожал плечами и коснулся губ пальцем, показывая, что не может говорить. Виола Свандер сделала круглые глаза и закусила губу, но быстро опомнилась, улыбнулась и протянула руку.

— Да, я понимаю… послушайте, я… освобожу вас.

Покачав головой, Стриж отступил. Виола шагнула к нему, подняла горящие глаза — теперь ей приходилось задирать голову — и сбивчиво зашептала:

— Вы же на самом деле не кот, правда? Я знаю, вы благородный шер, и это неправильно, держать человека вместо кота. Мой отец, он богат…

Пока она говорила, Стриж судорожно старался сообразить, чего от него хочет Шу. Шисовы недомолвки! Сказа бы прямо, что надо делать. Ладно, будем импровизировать.

— Не стоит мне угрожать, Ваше Высочество, — донеслось из кабинета. — Я выдам её хоть…

— Отец выкупит вас и даст свободу, — тем временем продолжала Виола.

Стриж вздохнул, тронул её за руку и глазами указал на дверь кабинета. Девица удивленно замолчала, прислушалась.

— …хоть за Хисса, но моя дочь будет королевой! И вы ничего не сможете сделать!

Глаза девицы расширились, нижняя губа задрожала. На ресницах начали набухать слезы.

— Вам не жалко отдать дочь на смерть? — еще более гневно возражала Шу. — Как только родится наследник, Бастерхази убьет и Кейрана, и Виолу. Вы забыли, что такое честь и верность, граф!

На миг Стриж растерялся. Шу нужен скандал дочери с отцом? Нет, наверняка нет. Что-то другое…

— …корона того стоит! — выкрикнул граф.

Девица вздрогнула и рванула к дверям. Стриж кинулся наперерез, схватил за руки и упал на колени между ней и кабинетом. Замотал головой, беззвучно упрашивая: нет, не надо, пожалуйста!

В растерянности она замерла, переводя взгляд со Стрижа на двери. А в кабинете продолжался скандал.

— Люди не куклы! Ваша дочь сама может отказаться! — голос Шу звенел ветром во льдах. — Никто не посмеет выдать замуж шеру, которая публично, именем Светлой потребует либо брака с любимым, либо монашеского служения!

На этих словах девица Свандер сжала его пальцы, просияла — и Стриж, наконец, понял, что задумала Шу. Бедная околдованная девочка, ей придется уйти в монастырь, если отец не убьет её своими руками. Он опустил глаза, не желая видеть влюбленную глупышку. Скандал в кабинете тем временем набирал обороты.

— Значит, я сама сделаю это, — дрожащим нежным голоском сказала Виола. — Вы не должны страдать, шер Тигренок.

Проклятье! Девочка не соображает, что творит.

Стриж вскочил, сжал её руки.

«Не надо, не делай этого!» — снова одними губами.

Бесполезно. Глаза её светились священной решимостью. Сейчас граф выйдет из кабинета, она потребует именем Светлой — и без свидетелей ничего не выйдет. До послезавтра граф успеет что-нибудь придумать. Может, Бастерхази обнаружит магическое воздействие и обвинит в нем Шу. Или граф так запутает глупышку, что она выйдет замуж за короля, думая, что всех спасает. Все труды Шу пойдут шису под хвост, а девочка все равно пострадает. Нет, так нельзя.

Погладив Виолу по руке, Стриж приложил палец к губам, потом показал на часы и помотал головой.

Виола смотрела непонимающе.

Тогда Стриж показал на неё: ты. Затем её же палец прижал к её губам: молчи.

— Я молчу? — переспросила она.

Стриж кивнул и указал на лестницу, потом на Виолу, изобразил пальцами шаги. Потом снова прижал палец к губам.

— Ты хочешь, чтобы я ушла? — в её голосе послышались слезы.

— Я буду жаловаться в Конвент, — донесся из кабинета разъяренный голос.

— Вы дурак, граф! Думаете, темному нужен отработанный материал? Да как только он получит свое, вы сдохнете. Не только ваша дочь, но и вы!

Боги, почему Виола такая дурочка?! Времени совсем нет.

«Потом! Все скажешь потом! А пока иди к себе», — Стриж указал на часы, потом наверх, потом на часы…

— Ты не любишь меня? — спросила она.

На миг Стриж замер. Как ответить на такой вопрос — нет или нет?! Только…

Он схватил её, быстро прижался губами к губам, отшатнулся, пока она не успела вцепиться, и поставил её на ступеньку.

«Иди же, скорее!» — махнул вверх.

Она не понимала. Стояла, хлопала коровьими глазами и ждала… чего, шис подери?!

Рвануть ворот, дернуть за ошейник, ткнуть в двери кабинета, провести ребром ладони по горлу, подтолкнуть её вверх… ну же, пойми!

Слава Светлой, поняла. Сделала испуганные глаза, быстро закивала, неуклюже клюнула его в щеку, шепнула: «я люблю тебя» и побежала к себе. Шис подери.

Двери кабинета распахнулись через три секунды, с грохотом ударились о стены и попытались захлопнуться. Стриж, «дремлющий» в кресле, вскочил и придержал створку для Её Высочества, всем видом показывая удивление и страх.

— Не провожайте, — бросила Шу с порога.

Вместе с ней из кабинета вырвались клубы морозного воздуха, из-под юбок взметнулась поземка — несчастные оливы вмиг покрылись изморозью.

— Благодарю за честь, Ваше Высочество! — строго по этикету ответил бледный, красноносый от мороза, но не скрывающий торжества Свандер, и поклонился.

Шуалейда не ответила. Она неслась к выходу, в бессильном гневе пугая не защищенных амулетами слуг. Больше всех не повезло графскому дворецкому, не успевшему отворить двери. Порыв ледяного ветра отбросил его в сторону, снес двери с петель, и Её Высочество прошлась по инкрустированным перламутром и яшмой графским гербам острыми каблуками туфель.

Карета ждала на подъездной дорожке. Стриж забежал вперед, распахнул перед Её Высочеством дверцу и едва успел запрыгнуть следом, как карета тронулась.

— Уф, — выдохнула Шу. Маска злобной колдуньи стекла с неё, оставив усталую девушку. — Свандер — мерзость. А ты… Спасибо, Тигренок.

Шу потянулась к нему, коснулась щеки, потом губ, и Стриж забыл о Свандерах, о грядущем завтра продолжении спектакля, обо всем, кроме Шу.

Глава 21

Есть только миг

Кейран

436 год, 20 день Журавля.

Сегодня. Сегодня! Последний день приговоренного, будь проклята эта регентша…

Кей закашлялся, поперхнувшись горькой виноградиной. Тяжелая рука Зака тут же огрела по спине.

— Раньше смерти не умрешь, — процитировал Флом свой фамильный девиз, поймав вылетевшую из королевского горла ягоду и щелчком отправив её в ближнего лакея.

— Хватит! — едва отдышавшись, Кей стукнул кулаком по столу. Тарелки подпрыгнули, лакеи вздрогнули, безобразно спокойный Эрке склонил голову набок. — Хватит. Надоело. Пойдите прочь, — махнул Кей лакеям, и, дождавшись, пока за ними закроется дверь, продолжил: — Доверие доверием, но я хочу знать, какого шиса должен сидеть тут и бояться.

Зак с Эрке переглянулись и промолчали.

— Ну? — тихо повторил Кей. — Или мне придется идти к Шу и выяснять у нее?

— Пожалуй, так будет правильно, Ваше Величество, — так же тихо ответил Эрке. — Её Высочество не делилась планами.

— Не делилась, значит… А моя Тихая гвардия ничего не знает и ни о чем не догадывается. Может, моя гвардия сменила шпагу на грабли и занялась выращиванием тюльпанов?

Оба, капитан и лейтенант, опустили глаза, а Кей в очередной раз подумал, что слишком привык полагаться на сестру. Доверие доверием, но королем-то быть ему, а не Шуалейде! К тому же, рано или поздно сестра выйдет замуж за своего Дукриста и покинет Суард. Мало ли, что император запрещает бастарду жениться — Дукрист всегда добивается желаемого, и плевать ему на всех императоров вместе взятых. И это правильно…

— Докладывайте, капитан, — мягко велел Кей.

Эрке хмыкнул и поднял укоризненный взгляд.

— Так точно, Ваше Величество, — отчеканил он. — Докладываю. Тюльпаны цветут и пахнут, моя защита продержится не более минуты, и все происходящее в этой комнате снова будет видеть Бастерхази.

Несколько мгновений Кей молча сжимал кулаки и проклинал собственную дурь. Щеки горели, хотелось спрятаться, а лучше — убить проклятого темного.

— Может, пойдем к Шуалейде, — прервал тягостное молчание Зак. — Наверняка у нее на завтрак не такой кислый виноград.

— Пошли! — Кей вскочил, бросил салфетку на стол и, как был без камзола, устремился к дверям.

— Не стоит так бежать, Ваше Величество, — Эрке преградил дорогу и подал камзол.

— Бежать, а это отличная идея! — воскликнул Кей. — Пока не поздно, надо бежать отсюда. Пусть Ристана получит свою корону, а я — свободу. Она же не станет преследовать меня, если я откажусь от короны в её пользу? Пусть Шу придумает, как нам исчезнуть незаметно…

Кей нес околесицу, как и подобает перепуганному насмерть мальчишке, Эрке с Заком фальшиво утешали, обещали, что все будет хорошо, и предлагали развеяться — подраться, сыграть в карты или прижать в уголке придворную даму помоложе и посимпатичнее. Если Бастерхази сейчас наблюдал за ними, мог быть спокоен: жертва тряслась от страха и не помышляла о сопротивлении. К тому моменту, как подошли к покоям Шу, Кей и сам поверил в свою игру.

— И где она? — вопросил он накрытый на две персоны стол в пустой гостиной.

— А не позавтракать ли нам? — отозвался Зак, примериваясь к румяному пирожку.

Эрке его опередил.

— Меньше слов, больше дела!

— Десять утра! Сколько можно валяться? — Кей схватил со стола кувшин с водой и устремился наверх.

В опочивальне Её Высочества было тихо. Кей осторожно приотворил витражную дверь, и, держа кувшин наизготовку, проскользнул в спальню.

Размытая тень сорвалась с кровати и метнулась к нему. Вывернутая рука взорвалась болью, чьи-то жесткие пальцы перехватили горло. Кей дернулся — бесполезно…

— Тигренок, стой! — крик Шу слился с грохотом упавшего кувшина.

Тут же послышался торопливый топот по лестнице.

Пальцы на горле разжались, Кей отшатнулся, обернулся и уперся взглядом в синие непроницаемые глаза. Сердце колотилось как бешеное, руки дрожали — то ли от боли, то ли от ярости.

Миг, и незнакомец склонил голову, опустился на колени, подставляя шею под удар, как полагается по этикету. Рука сама собой дернулась к эфесу шпаги: никто не смеет унижать короля!

— Кей. — Тихий голос Шу окатил отрезвляющим холодом.

— Кей? Что?.. — На пороге спальни возник Эрке, огляделся, покачал головой и отступил, закрыв за собой дверь.

Только сейчас Кей заметил, что Шу едва прикрыта простыней, а незнакомец обнажен.

— У тебя хорошая охрана, — он через силу улыбнулся сестре. — Одолжишь?

— Это у тебя плохая реакция, — не потрудившись улыбнуться, ответила Шу. — Не одолжу.

Кей пожал плечами и сморщился — рука болела, горло болело, а колени позорно дрожали. Светлый шер и менестрель, значит? Если в Валанте такие менестрели, тяжко приходится разбойникам.

— Ладно. Но кое-что мне объяснишь. Сейчас.

Кей ждал обычного фырканья и отговорок, но Шу вдруг как-то съежилась, потухла и кивнула, пряча глаза. А Кей вспомнил, что так и не позволил её любовнику подняться.

— Вставайте, благородный шер, — велел он Тигренку. — Забудем это мелкое недоразумение. — И продолжил про себя: — «Пока я не вытрясу из Эрке, за что этого безобидного менестреля приговорили к виселице».

Любовник сестры поднялся, поймав на лету брошенную ею простыню, и оказался на полголовы выше Кея. Напоследок скользнув взглядом по сухим мышцам, подобающим хорошему бойцу, а не менестрелю, Кей кивнул сестре и покинул спальню. Больная рука немного подождет.

Хилл бие Кройце, Стриж

Солнце подсматривало в окно и щекотало горячими лучами, напоминая, что давно наступило утро, и пора бы просыпаться. Просыпаться Стриж не хотел — сон о прекрасной колдунье был слишком хорош. Редкий сон! Лучше обнять её крепче…

Звук шагов и ощущение чужого взгляда вырвали его из сна, сдернули с постели и бросили на опасного гостя: защитить Шу во что бы то ни стало!

— Тигренок, стой!

Голос Шу и знакомый профиль слились в осознание: он чуть не свернул шею королю и выдал себя с головой. Дурень, расслабился!

Стриж опустился на колени и склонил голову, ожидая удара — нападение на короля карается смертью на месте. И будь он проклят, если побежит! Или он нужен Шуалейде, тогда она что-нибудь придумает, или нет — тогда проще сразу сдохнуть.

— Кей!

— Кей, что?.. — Капитан Тихой Гвардии заглянул в комнату и убрался. Удара все не было.

— У тебя хорошая охрана. Одолжишь?

— Это у тебя плохая реакция. Не одолжу.

Стриж еле сдержал торжествующую улыбку: нужен! Даже если только ради Свандер, плевать. У Стрижа еще будет время убедить ее, что от него может быть очень много пользы… и удовольствия.

— Вставайте, сишер, — велел король. — Забудем это мелкое недоразумение.

Тон короля был искренен. Похоже, ради сестры он готов забыть об унижении — неожиданно встретить такое в королевской семье. Но Шу рискует, оставляя ткача рядом с королем. Она же не могла не догадаться, кто он такой? Или могла?.. Шис бы подрал все эти недомолвки.

Едва Кейран покинул спальню, Шу облегченно выдохнула и позвала:

— Иди сюда, мой глупый тигр. — Она поднялась навстречу, обвила Стрижа руками и шепнула тихо-тихо: — Не надо защищать меня от Кея. Не от него…

«Пора бы сказать прямо… — чуть не ответил Стриж, но оборвал себя: — А если она не догадалась о заказе, что тогда? Признаться и убить ее? Молчи уж, Тигренок».

Через несколько минут одетый благородным шером Стриж спускался следом за Шу в гостиную. Оттуда доносился голос капитана:

— …распродал товар и исчез. Портовая стража понятия не имеет, кто такой Касут. Биун за три золотых не стал интересоваться, откуда взялся приговор, только убедился, что подпись судьи…

Светлый осекся, услышав шаги на лестнице, обернулся и глянул прямо на Стрижа. В прозрачно-серых глазах капитана невозможно было прочитать ничего — но если он начал выяснять, кто такой Тигренок, то пора срочно отрывать голову Бастерхази, сматываться отсюда и надеяться, что Хисс в очередной раз прикроет своего слугу. Если еще не поздно сматываться.

— Светлого утра, Зак, Эрке, — поздоровалась Шу. — Вы решили провести военный совет подальше от ушей Бастерхази?

— Именно, — отозвался Кейран. — Я хочу знать, не пора ли бежать в Сойку.

— Не пора. — Шуалейда села на отодвинутый Закеримом стул. Стриж опустился на пол у её ног, сделав вид, что не заметил приглашающего жеста короля и свободного стула напротив. — Ничего Бастерхази тебе не сделает. Наследника-то нет.

— Я не стану жениться на Свандер. Проще сразу утопиться.

— Топиться не придется. — Шуалейда улыбнулась. Фальшиво и напряженно, но, кажется, этого никто кроме Стрижа не заметил. — Эрке, а что слышно о Таис?

— Вокруг нее вьется Туальграм. Он очень вовремя получил наследство троюродной тетушки и расплатился с половиной кредиторов…

«Еще не раскопал, слава Хиссу», — думал Стриж, слушая разговор. Место было выбрано удачно — о Тигренке все забыли. Кроме Шу, которая перебирала его волосы и шептала «кис-кис», предлагая очередной пирожок с ладони. Чтобы «месть за кота» казалась ей слаще, он тщательно слизывал крошки с ее ладони, покусывал за пальцы и гладил ножки в шелковых чулках.

Правда, обдумывать услышанное это ему не мешало. Разрозненные кусочки, наконец, сложились в цельную картину, и картина эта была печальна. Лучше бы Кейран сбежал, право слово.

— …может лучше на некоторое время покинуть Суард? — король пришел к тем же выводам.

— Это имело бы смысл, не будь над нашей головой принца Лермы, — устало, словно повторяя в десятый раз, ответила Шу. — Нам не дадут вернуться, Кей, даже если удастся добраться до Сойки и выжить до твоего совершеннолетия. Лерма распустит слух о твоей смерти в тот же день, как мы покинем дворец, сместит Ристану и наденет на себя корону.

Король сердито застучал вилкой, за столом повисло молчание. А Стриж улыбнулся: в помутнении рассудка данное демону обещание оказалось самым верным решением. Бастерхази следует убить. Хисс будет доволен, он любит такие шутки.

Дайм шер Дукрист

Нужная не находилась. Дайм бежал по коридорам, распахивал двери — высокие и низкие, резные и гладкие, светлые и темные — кидал короткие взгляды в комнаты и бежал дальше, быстрее, успеть…

Дверь распахивается.

Тропический сад, среди цветов летают синие шхуны, ловят парусами юркие папки. Из папок сыплются бумаги, шелестят:

— Третьего дня была купена дюжина висельников…

— …имеет право не принимать заказов на членов королевской…

— …проиграл все состояние.

— Никогда не берет лишнего, наша Семерочка. Вы не думайте, Вашсветлость, мы не упыри какие…

Последний лист превращается в кока, почему-то совсем молодого. Он виновато разводит руками и кивает в сторону Бастерхази, что-то быстро пишущего в книге. Вокруг Бастерхази бегают две девицы Свандер и пытаются поймать гитару с крыльями летучей мыши.

— Обернись, ты не там ищешь! — Синие жемчужины кружатся, мельтешат.

Дайм оборачивается. Двери, двери — бесконечный коридор с дверьми. Бежать, скорее. Найти!

— Шуалейда! — зовет он и ищет нужную дверь: на ней должна быть нарисована хризантема.

Эхо откликается:

— Поздно, поздно.

Дайм бежит, толкает дверь — и снова бежит по новому коридору, вслед за смутным светловолосым силуэтом.

— Стой, подожди. Кто ты?

Юноша оборачивается, качает головой. На его шее рабский ошейник, в глазах смерть.

— Сегодня, — говорит он голосом Парьена. — Никогда не переплачивай.

Он кидает в Дайма чем-то белым, меховым. Меховое мяучит, дергает лапами и превращается в клубок ниток. Нитки разматываются, путаются, заплетают коридор паутиной — а в середине паук смотрит огромным алым глазом, от этого взгляда холодно, мокро… глубоко…

Вокруг плавают рыбы с зеркальной чешуей. В зеркалах отражаются Шу, много-много маленьких Шу. Они уходят, не оборачиваются, как Дайм не зовет. Все дальше и дальше. Дайм хочет бежать за ней, но натыкается на стекло. Зеркало. Она там, за зеркалом.

— Остановись!

Дайм бьет кулаком в стекло, оно звенит, осыпается. Дайм падает, в руку впивается осколок, обивает змеей, жжет. Больно! Осколки летят на него, кружатся…

— Откройте, Ваша Милость, обед! — требует Парьен.

Грохот кулака о дверь выталкивает прочь, разметывает кусочки головоломки.

— Рано, я еще не понял, — кричит Дайм.

И просыпается.

В глаза бьет солнце, под спиной твердый и неровный пол, голова гудит и раскалывается. Стены качаются. Где? Шхуна?..

— Позвольте войти, Ваша Милость, — женский низкий голос… из-за двери.

Куски головоломки складываются, и Дайм понимает: он в Суарде, в таверне. Собрался связаться с Ахшеддином и Шуалейдой. Заказал обед в комнату. И уснул. Уснул? Странный сон. Зеркало разбито, сам на полу, драконий браслет жжет руку, а времени прошло не больше трех минут.

Вскочив на ноги, Дайм нарисовал в воздухе руны возврата и целостности. В голове зашумело, комната покачнулась, и Дайм едва успел ухватиться за стол, чтобы не свалиться снова. Из внутреннего кармана камзола выпал футляр с говорящим опалом, подарком Ци Вея для Шу.

Когда я успел потратить весь резерв? Неужели «Семерка»?..

— Входите! — подняв футляр и сунув обратно, крикнул он и глянул на браслет. Тот мигал рубиновым глазом, чуть вибрировал и грел. На змеином хвосте сверкала сине-перламутровая капля, совсем крохотная.

Пока трактирщица составляла на стол горшок с жарким, миску с овощами, хлеб и кувшин яблочного отвара, Дайм разглядывал новорожденную Синюю жемчужину и пытался разобраться в воспоминаниях сегодняшнего утра, смешавшихся с картинами из сна. Запах баранины забивался в нос, заставлял бурчать живот и мешал думать: в голову лез рыжебородый корабельный кок. Лишь когда Дайм, послав размышления к ширхабу лысому, уговорил жаркое, часть головоломки сложилась. Скорость корабля, упадок сил и пустой резерв, помолодевшая команда, сны-предсказания, жемчужина на браслете — все просто, как медный динг. «Семерка» подарила много больше, чем Дайм просил, и взяла все, что он мог дать, включая обещание когда-нибудь отдать царице Сирен три дня своей жизни. Правильно предупреждал Парьен: договариваясь с волшебными существами, будь готов к неожиданностям.

И этот юноша в рабском ошейнике. Он связан с Шу, он опасен, кто он? Зачем появился рядом с ней? Но сначала — кто. Вся работорговля идет через Биуна, кастеляна Гнилого мешка. Значит, первым делом к нему.

Сбежав вниз, в общий зал, отдал трактирщице полимпериала и велел:

— Коня, быстро.

— Уже готов, Вашмилсть, — отозвалась она. — А что с сундуками?

— За багажом пришлю.

Шутник, накормленный и оседланный, уже ждал у дверей таверны. Вспоминать, когда он велел приготовить коня, Дайм не стал — не до того. Солнце перевалило за полдень, а он еще не знает, что творится в Роель Суардисе.

* * *

— …дюжина каторжников для Её Высочества, семнадцатого дня, — отчитывался Биун, раскладывая на столе бумаги с печатями. — Документы о продаже.

— Среди них был молодой северянин?

Биун замялся, взглянул вверх, потом опустил глаза и принялся копаться в бумагах. Хочет соврать? Вряд ли, не такой дурак.

— Не помню, Ваша Светлость, — виновато промямлил кастелян.

— Не помните, ясно — кивнул Дайм. — Приговоры, дежурного снизу.

— Сию секунду!

Быстро выложив на стол еще одну стопку бумаг, Биун выскочил за дверь, требовать дежурного с нижнего этажа, а Дайм принялся перебирать приговоры в поисках фальшивого. Но, как ни странно, ни одной подделки не нашел. Зато на двух купчих стояла личная печать Шуалейды, а на прочих — общая королевской канцелярии.

— Темур бие Касут, пятнадцатого года рождения, попытка вооруженного грабежа, убийство, доставлен охраной пострадавшего купца, во всем сознался, приговорен пожизненным каторжным работам, — зачитал Дайм, как только Биун вернулся вместе с тюремщиком. — И Намир бие Баньяде, шестнадцатый год, отравитель, приговорен к повешению еще восемь дней тому. Их вы продали отдельно, за день до прочих. Рассказывайте.

— Да, верно! Заказ пришел через капитана Ахшеддина, как всегда. Её Высочеству были доставлены двое, Касут и… — Биун быстро схватил со стола второй лист и прочитал: — И, Баньяде. Её Высочество купили обоих за… двадцать империалов.

Дайм присвистнул, а кастелян опустил глаза — зря, зря надеялся, что маленький марьяж пройдет мимо внимания Канцелярии.

— Как выглядели Касут и Баньяде, — сделав вид, что не обратил на завышенную в три раза цену внимания, потребовал Дайм.

— Кажется… молодые. Точно, молодые…

Кастелян замялся, но ему на помощь пришел тюремщик:

— Касут — лет восемнадцати, светлые волосы, опасен, без особых примет. Второй — лет шестнадцати, чернявый, левый глаз косит, труслив.

— Опасен? — ухватился за ниточку Дайм. — О Касуте подробнее.

— Так точно. Поступил одурманенным или с сильной травмой головы, не мог толком идти, и со связанными руками. Сразу устроил в камере драку, одному из приговоренных сломал ребра, другому откусил палец. Его чуть не забили насмерть, но мы успели предотвратить.

— Отлично! И кто его доставил? Почему нет имени купца в бумагах? Имя, быстро! — скомандовал Дайм, видя новое замешательство Биуна.

— Так из порта, Ваша Светлость! Люди бие Феллиго вместе с людьми купца… э… сашмирская фамилия…

— Ясно, — оборвал Дайм.

Имя Феллиго расставило все по местам — старшина цеха контрабандистов Гильдии. И не так важно, кто этот Касут — мастер теней или экзотическая тварь вроде снежного вервольфа. В любом случае, попав к Шу, должен был её убить. Или… очаровать? Заклясть? Ширхаб подери, как понять, что за пакость подсунул ей Бастерхази? Проклятье!

— Оставьте меня одного и проследите, чтобы никто не помешал.

— Служу Империи! — в один голос рявкнули кастелян и тюремщик, выскакивая за дверь.

Зеркало, руна — и пустые покои. Дайм внимательно оглядел спальню: разворошенная постель, на кресле гитара, смятая мужская рубаха… мужская?! Дайм откинулся на спинку стула, зажмурившись и потирая гудящие от боли виски. Так. У Шу ночует мужчина. Не баронет Кукс, его прирезал младший Флом. Но кто? Проклятье, Шу все же завела любовника, придушу подлеца, потому не отвечала… но сняла запрет — почему? Что изменилось? Гитара, молодой северянин… она что, взяла в постель раба? Мастера теней? Насмешливые боги.

— Ахшеддин, — скомандовал Дайм.

Зеркало замерцало, мелькнуло перевернутое изображение Эрке на фоне чего-то красно-золотого, послышались женские голоса — и пропало, оставив серый туман. Мгновение Дайм пытался понять, что это было и почему Ахшеддин категорически не вяжется с голосами и фоном. Наконец, сообразил: это же бордель Лотти, только она считает сочетание красного бархата и позолоты верхом роскоши. Какого шиса Ахшеддин делает в борделе? Куда вообще катится этот мир?

— Блум!

Дайм еще раз провел по зеркалу ладонью, отдавая последние крохи энергии. Но и в этот раз ничего не вышло. Стекло почернело, обдало холодом и отказалось работать по крайней мере до следующего полнолуния.

Блум умер. Вот так совпадение — или не совпадение? Как говорит Император, если у вас паранойя, это не значит, что вас никто не хочет убить. Наверняка и здесь приложил лапу Бастерхази!

Проклиная верного врага, Дайм закинул бесполезное теперь зеркало в сумку, запечатал конвентской печатью папку с делом и купчей на Касута, велел кастеляну к завтрашнему дню подготовить отчет о рабах, купленных на нужды королевского двора за последние полгода, и устремился прочь из Гнилого Мешка. Раз связаться с Шу невозможно, за оставшиеся до бала два часа стоит выяснить у Мастера Ткача, что же за тварь подсунул Шуалейде Бастерхази. И дай Светлая, чтобы это оказался всего лишь мастер теней!

Рональд шер Бастерхази

«И почему боги, одаривая вас силой, забыли вложить немного ума? — частенько вопрошал учитель, и тут же посохом вдалбливал в твердые головы учеников вечную мудрость: — Хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сам!»

Придворному магу тоже полагался посох, но, собираясь заняться подготовкой бала, Рональд предусмотрительно оставил его в кладовке — чтобы не убить ненароком шера Вонючку. Это прозвание распорядителю королевских покоев дала Шуалейда, по детской дури не подумав, на что обрекает не только самого царедворца, но и тех, кому не посчастливится находиться с ним рядом. Редкостно бестолковый и суетливый старикашка носился по залу, распространяя амбре несвежего покойника, и орал на толпу таких же бестолковых и суетливых лакеев.

— Оставьте в покое эти колонны, сишер Вондюмень, и убирайтесь прочь, — очень тихо и очень спокойно велел Рональд.

Лакеи, тянущие цветочную гирлянду, замерли, выронили цветы и съежились. А шер Вонючка обернулся и уже открыл рот, чтобы в запале возразить, но, увидев Рональда, вспотел от страха, отступил и махнул слугам, мол, провалитесь. Те побросали оставшиеся цветы и помчались к дверям.

— Прочь, я сказал, — сморщив нос от вони, еще тише повторил Рональд старику и коротким жестом отправил цветы вслед за слугами.

Наконец, он остался в Народном зале один. Оглядел силовые нити, оплетающие стены, колонны и купол, подправил ослабевшие. Помянул недобрым словом Паука, перехватившего единственного за последние пять лет толкового мальчишку, уже намеченного Рональдом в ученики.

— Какого шиса защищать зал от шеров-зеро и драконов, если последний хвостатый носа не кажет из Хмирны, а ближайший зеро — из Метрополии?! — буркнул Рональд, разворачивая серый свиток с печатью-весами.

Никто не ответил. Эйты по обыкновению изображал мебель, а Ссеубех остался в башне.

«Позвать, что ли, а то и словом перекинуться не с кем? — подумал Рональд и тут же оборвал себя: — Нечего. Пусть делом занимается».

Следующие полтора часа про Ссеубеха он не вспоминал, занятый активацией и настройкой защиты. На ближайшую неделю Народный зал превратился в неприступную цитадель, равно непроницаемую для магии как снаружи, так и изнутри. Теперь, даже если Двенадцатый Дракон Хмирны вздумает разнести Роель Суардис по камешку, в этом зале не пострадает и муха. И наоборот: если Великим будет угодно подраться и превратить зал в кусочек Ургаша, все останется внутри — ровно на неделю.

Едва открыв дверь из зала, усталый Рональд снова наткнулся на Вонючку. Тот нервно топтался под дверью, кусал седой ус и громко думал о неработающем фонтане, недодраенном паркете и дохлых зеленых жуках.

— Фонтаном пусть займется Ахшеддин, — бросил Рональд, пока старик не успел набраться храбрости и напомнить придворному магу о его обязанностях. — Мне некогда.

В такие моменты Рональд ненавидел свою должность представителя Конвента при королевском дворе, ради которой он десять лет убеждал Паука в том, что ему, Пауку, никак невозможно допустить, чтобы во всей Империи не было ни единого темного придворного мага. Последний Бастерхази прислуживает каким-то бездарным провинциальным королькам, словно лакей! Будь прокляты эти Кристисы! Из-за них, трусливых светлых, шерская кровь стала похожей на водицу.

Едва войдя в свои покои, он громко спросил:

— Ну?

— Ничего интересного, патрон, — отозвался Ссеубех. — Кейран с Ахшеддином и Фломом четверть часа назад покинули бордель и направляются во дворец, Шуалейда с мастером теней до сих пор в городе.

— И что она делает?

— Гуляет, патрон, — хмыкнул некромант. — Да взгляните сами.

В зеркале бурлил базар. С навеса над шелковым рядом, где сидел «видящий» голубь — еще одна разработка из запасов Ссеубеха — открывался отличный вид, но вместо голосов слышался лишь невнятный гомон. Рональд несколько мгновений вглядывался в разношерстную толпу, пытаясь опознать Шуалейду и убийцу под личинами. По шелковому ряду бродили матроны, ремесленники, служанки и даже одна страховидная наемница, обнимающаяся с веселым бритоголовым мечником. В дальнем конце мелькнула знакомая физиономия — этот же «тихий» вчера сопровождал Шуалейду к Свандеру. Но никого, похожего манерой и осанкой на принцессу, да еще в сопровождении раба-куклы, Рональд не нашел. Все же неудобно пользоваться голубями — ауры не видно.

— Которая тут она?

— Вольная.

Подивившись весьма странному выборы личины — чтобы женщина добровольно превратилась в этакое чучело? — Рональд вгляделся в черно-белую картинку. Что-то в поведении куклы-наемника показалось неправильным, но разобраться он не успел. Мечник обернулся, равнодушно глянул ему в глаза, едва заметно дернул рукой, что-то блеснуло — и Рональд непроизвольно отшатнулся от погасшего зеркала.

Хилл бие Кройце, Стриж

Шу нервничала. Примеряла пятые по счету серьги, кусала губы и прятала глаза. Внизу, в гостиной, уже гомонили фрейлины, за окном шумели подъезжающие кареты. Кукольные часы на башне Магистрата только что пробили шесть: бал начался.

А в ушах Стрижа все еще звучал надтреснутый голос старика-менестреля, что пел на площади перед базаром: «Есть только миг…». Песня, драгоценный подарок людям от Золотого Дракона, ставшего человеком, сегодня звучала особенно пронзительно. Казалось, пел сам Слепой Бард, и пронизанный солнцем пыльный воздух сиял магией музыки. Еще там, на базаре, Стрижу нестерпимо хотелось взять в руки гитару и спеть — так, как он пел эту песню в деревне по дороге к Пророку. Может быть, легенда права, и Дракон остался среди людей, до сих пор бродит по дорогам со своей верной гитарой. Или прав Клайвер, и любой может стать Бардом, если найдет ту самую струну?

Жаль, спеть для Шу не получится.

Стриж осторожно отнял у неё так и не надетые серьги, поцеловал тонкие, пахнущие горькими благовониями пальцы, и вдел серьги, одну за другой. Не удержался, коснулся губами виска, обвел ладонью контур плеча. Она была так красива, так хрупка и беззащитна, эта страшная колдунья, что хотелось взять её на руки и спрятать от всего мира. Но вместе этого Стриж улыбнулся и подал руку. Пора.

Она встала, отделенная от него крепостными стенами из лазурного муара, сделала шаг — и вдруг остановилась, отняла руку.

— Я пойду одна, — сказала она и улыбнулась, впервые за сегодня свободно и светло. — Дождись меня здесь, пожалуйста.

Стриж замер, отказываясь верить, что его план пойдет шису под хвост из-за того, что у колдуньи вдруг проснулась совесть. А может, она решила, что влюблена? Морок и наваждение, скоро пройдет — принцессы по-настоящему влюбляются в рабов только в сказках. Покачав головой, Стриж снова взял её за руку и потянул к лестнице.

— Нет, Тигренок. Тебе не стоит там появляться, — она говорила мягко, но за мягкостью была твердость стали, а в глазах решимость новой интриги.

Стриж пожал плечами и опустил голову, пряча глаза. Настаивать бесполезно — упрямство Суардисов вошло в легенды. Придется смириться. Временно.

— Пожелай мне удачи, Тигренок, — попросила она.

Короткий поцелуй, шелест юбок, быстрый топот каблучков, и Стриж остался один. Шис! Взбалмошная девчонка!

Выждав несколько минут, Стриж взял удачно позабытый Шуалейдой веер и тихонько спустился на второй этаж. Послушал взволнованный девичий щебет, различил робкий голос шеры Свандер, спрашивающей о Тигренке, и шутливый ответ колдуньи. И когда прозвучало «идем!» — неслышно сбежал вниз, нагнал Шу на полпути к дверям и с поклоном подал веер. Где-то далеко ахнула Виола Свандер, зашушукались фрейлины. Но Стриж видел только удивленные и счастливые сиреневые глаза.

Она опомнилась через миг, и — Стриж готов был в этом поклясться! — собралась снова отправить его обратно. Не успела. Стриж еле заметно покачал головой и подхватил её под руку.

— Упрямый, — шепнула она, сжимая его пальцы. — Держись подальше от Свандер.

Стриж кивнул. Мелочь вроде девицы Свандер может спать спокойно, сегодня к столу Хисса будет крупная дичь.

* * *

Высокие и тяжелые створки распахнулись, на весь огромный зал прозвучало:

— Её Высочество Шуалейда шера Суардис-Тальге!

Под темным стеклянным куполом, расцвеченным бутафорскими звездами и месяцем, было шумно и душно, пахло потом, духами и цветами. Тут и там взблескивали ауры шеров. Стены, потолок и пол оплетали сложные нити заклинаний, от одного взгляда на которые внутри становилось холодно. Стриж точно знал: ступив в этом зале на тропу Тени, он останется в Ургаше навечно — и ничего не успеет сделать. Что ж, достать Бастерхази можно и без Тени. Все люди смертны, даже темные маги.

При появлении Шуалейды игравший на верхней галерее оркестр замолк, все взгляды обратились к дверям. Шеры расступились, образовав коридор от дверей к покрытому аквамариновым бархатом возвышению, на котором пустовали три трона. Резная спинка слоновой кости, эбенового дерева, серебра и перламутра возвышалась над головами гостей и сияла гербовым единорогом с короной. Трон справа от королевского был на локоть ниже, такой же герб перечеркивала золотая перевязь регента. Левый же скромно притворялся обыкновенным креслом, но с двойным гербом на спинке — единорог Суардисов и журавль Тальге.

Под перекрестными взглядами гостей, настороженными и полными любопытства, Шуалейда прошествовала к своему месту, отвечая милостивыми кивками на поклоны и реверансы. Стриж шел на шаг позади. Металл, скрытый кружевами, сдавливал шею, завистливые взгляды словно сдирали одежду, а следом и кожу — пожалуй, хуже Стрижу было только в лагере Пророка, среди сумасшедших фанатиков.

Едва они прошли сквозь строй, гомон в зале возобновился, а оркестр заиграл новомодную вельсу. Около Шуалейды мгновенно собралось несколько гостей, двоих он узнал: посол Ирсиды и посол Цуань-Ли. Послы оттеснили фрейлин и заняли ступени у трона. Стриж не особо вслушивался в политические разговоры, его больше заботили приближающееся пятно темноты и голодный взгляд шеры Свандер. Пока он успешно прятался от неё за креслом Шу, изображая не то голема-охранника наподобие императорского, не то мебель.

— Ваше Высочество, как всегда, обворожительны, — вклинился в беседу тягучий, бархатный баритон, от которого мурашки пробежали по спине, а Тень глубоко внутри заворчала и выпустила когти. Послы замолкли и посторонились. — Позвольте засвидетельствовать мое всемерное почтение и глубочайшее восхищение, прекрасная Шуалейда.

— Светлого дня, Ваша Темность, — отозвалась Шу.

Темный, взметнув полами старомодного плаща с алым подбоем, словно крыльями, изящно склонился над протянутой для поцелуя рукой, а Стриж чуть не зарычал — или это зарычал демон, почуявший обещанную дичь? Проклятый Бастерхази держался так, словно Шу принадлежала ему. Словно он здесь король. Черно-ало-фиолетовые потоки стихий свивались вокруг него слепящим коконом, жгли и подавляли своей мощью.

— Какая чудная игрушка. — Взгляд беспросветных, как Ургаш, глаз устремился на Стрижа. — Ваше Высочество позволит?..

Темные щупальца выметнулись, обволокли огнем и смертью. Ошейник завибрировал, не пуская лиловые нити в разум Стрижа и напоминая: не время, достать темного сейчас, когда тот настороже, невозможно. Призрачные крылья рвались из-под кожи, живот подводило голодом — но приходилось делать равнодушное лицо куклы.

— Отличная работа. — Бастерхази склонил породистую голову. — Ваше Высочество делает успехи. Но контур еши я рекомендовал бы продублировать. Конечно, если вы собираетесь держать куклу дольше недели.

— Благодарю за совет, — ледяным тоном отозвалась Шу. Лицо ее было спокойно, но аура бурлила еле сдерживаемым ураганом. — А теперь отпустите моего Тигренка.

— Вы уверены? Освобождать куклу в полном гостей зале… — Темный обвел вопросительным взглядом шеров, те непроизвольно отшатнулись, а темный рассмеялся. — Ах, дорогая моя. Вы так изящно шутите.

Шеры изобразили улыбки, но по их лицам было видно, что они предпочли бы сейчас оказаться подальше.

— Вы удовлетворили свое любопытство?

Поднявшись с кресла, Шу все равно оказалась на полголовы ниже Бастерхази, хоть он и стоял на предпоследней ступени. Но яростное свечение синевы затмевало и рвало алые всполохи, отталкивало темного так, что тому пришлось отступить. В сплошном коконе открылась брешь, Стриж напрягся — но удержался от броска. Прощупывает, ждет. Дразнит. Рано.

— О нет, Ваше Высочество. Мое любопытство распалено до предела. Очень интересный экземпляр! Не убивайте его до конца, когда наиграетесь, продайте мне.

— Обойдетесь.

— И все же подумайте. Я дам за него одну прелюбопытную книгу о журавлях.

Наверное, темный продолжил бы дразнить Шуалейду, но главные двери распахнулись, и мажордом, перекрывая гул голосов, возвестил:

— Её Высочество Ристана шера Суардис-Адан, милостью Близнецов регент Валанты!

— Продолжим позже, Ваше Высочество, — кивнул Бастерхази и устремился навстречу регентше.

— Шер Тигренок? — послышался тихий голосок.

Стриж обернулся и встретился с огромными, полными ужаса коровьими глазами. Проклятье, упустил из виду влюбленную дурочку — а она мышкой проскользнула сквозь толпу и шис знает что подумала после слов Бастерхази. Тем временем регентша со свитой приблизилась, взошла по ступеням, и Шу пришлось встать навстречу.

— Надеюсь, день Вашего Высочества был светлым, — приветствовала она сестру, приседая в реверансе.

Стриж, стоящий за креслом, тоже склонился, подметая воображаемой шляпой пол. Рядом с ним присела в реверансе шера Свандер.

— И вам светлого дня, дорогая сестра, — кивнула Ристана. — Я вижу, вы хорошо заботитесь о невесте нашего возлюбленного брата.

Бастерхази из-за её спины подмигнул Шуалейде и еще раз попробовал защиту звездного серебра на прочность. Стриж снова сделал вид, что ничего не видит и не понимает — упаси Светлая показать, что он не кукла!

— Невеста нашего возлюбленного брата на редкость мила и добра. — Шу принужденно улыбнулась.

— Уверена, шера Свандер станет прекрасной королевой, не так ли, советник?

Ристана обернулась, выпуская на сцену-ступени сияющего графа. Публика в бальном зале притихла, опасаясь пропустить хоть слово.

— Шерре Свандер душой и телом принадлежат Валанте! — напыщенно заявил советник. — Моя дочь будет верной и любящей супругой нашему возлюбленному сюзерену!

На саму дочь, тихую мышку, советник не обращал внимания — да никто, собственно, не обращал. А зря. Виола выскочила на пустое пространство перед королевским троном, вытащила за собой Стрижа — он постарался сманеврировать так, чтобы оказаться поближе к Бастерхази.

— Нет! — разнесся над залом звонкий и твердый голосок. — Я не буду королевой! Вы забыли, что такое честь и верность! Именем Светлой, я требую справедливости!

Зал затаил дыхание, сотня взглядов прикипела к скандальному действу. Даже Бастерхази в удивлении промедлил — а может, его остановило жемчужное сияние, опустившееся на глупую девочку. То же сияние закрыло рот и мажордому, распахнувшему двери перед королем, и самому королю, замершему на пороге. Виола же продолжала повторять вчерашние слова Шуалейды:

— Люди не куклы! Именем Светлой, я отказываюсь выходить замуж за Кейрана Суардиса, потому что он любит другую и я люблю другого! Именем Светлой, я требую свободы для моего возлюбленного и брака с ним, — Виола сдернула со Стрижа кружевное жабо, выставляя на всеобщее обозрение ошейник, — или вечного служения Сестре!

С последними словами дурочка вцепилась в Стрижа, словно задавшись целью не подпустить к Бастерхази. Тот же держался позади Ристаны и Свандера, так, что одним броском не достать — и Стриж продолжал изображать истукана. Сияние вспыхнуло, принимая клятву, и угасло. С ним угасла и смелость Виолы: она задрожала, съежилась под возмущенными взглядами.

— Как ты смеешь?.. — советник Свандер схватил дочь за руку и оторвал от Стрижа; Стриж, словно не удержав равновесия, сделал шаг за ней — еще полсажени ближе к темному.

— Зря думаешь, что тебе удастся сорвать… — зашипела на сестру Ристана.

— Браво, Ваше Высочество, отличная попытка, — насмешливо восхитился Бастерхази. — Но вы зря не учли вторую дочь…

Время для Стрижа замедлилось, эмоции исчезли, оставив только холодную логику. Нужен лишь миг — темные маги смертны.

Скандал набирал обороты, голоса сливались в бессмысленный шум:

— Моя старшая дочь, Олима Свандер… — советник вытолкнул вперед другую девицу.

— …свадьба короля с шерой Свандер состоится завтра же…

— …вы должны освободить Тигренка!

— …виновного в соблазнении благородной шеры казнить…

— …моя собственность.

— …расследование…

— Отдать мне до окончания разбирательства, — голос Бастерхази заглушил прочие, сам он приблизился.

Стриж замер в готовности: темный шер хочет получить мастера теней? Темный его получит, пусть только сделает еще шаг…

— Забирайте сейчас же, — подтвердила регентша.

— Нет, не позволю! — взвился голос Шу.

Яростный взблеск синевы отбросил черно-алые потоки. Эфир взорвался, реальность дрогнула — и внезапно застыла. Магия исчезла.

Вот он, миг!

Глава 22

Рондо

Дайм шер Дукрист

436 год, 20 день Журавля.

В конторе под вывеской-ножницами Дайм пробыл совсем недолго. Мастер Ткач, как разумный человек, не посчитал возможным скрывать от Длинных Ушей императора хоть что-то, кроме четкой формулировки заказа: в некоторых вопросах Хисс не позволяет своим слугам никаких вольностей. Никаких страшных тайн Гильдии Диего бие Кройце не выдал — у Гильдии давно не было тайн, неизвестных императорской Канцелярии. Зато история найденыша, получившего от Хисса имя Стриж, была весьма любопытной. Над этой историей в связке с назначением Бастерхази придворным магом Валанты в тот же год Дайм и размышлял, подъезжая к Роель Суардису. Усталый Шутник тяжело дышал, переходил с рыси на шаг и в ответ на понукания лишь обиженно фыркал. Шесть часов только пробило, король должен был появиться на балу не раньше половины седьмого, но Дайм спешил — ощущение, что упущено что-то важное, крепло и не давало покоя.

Соскочив с Шутника у самых парадных дверей, он быстрым шагом направился к залу приемов. Гул голосов, доносящийся оттуда, казался неправильным, тревожным.

Дайм ускорил шаг. Последнюю галерею он пробежал, проклиная себя за медлительность: там, в зале, происходило нечто такое, что не должно было происходить!

Перед дверьми столпились шеры и гвардейцы. Лишь протолкавшись до входа, Дайм увидел Фломов, Ахшеддина и короля.

— Ваше Ве… — начал Дайм, переступая порог, и осекся.

Внутри защитного контура бурлил и клокотал возмущенный эфир: Шуалейда и Бастерхази не сцепились в открытую, но были к этому близки. Кейран, как завороженный, смотрел в сторону тронного возвышения, где полыхал скандал.

— Свадьба короля с Олимой шерой Свандер состоится завтра! — летел над залом голос Ристаны, стоящей рядом с троном.

Его перекрывал жалобный, детский голосок пухлой девицы, вцепившейся в рукав отстраненно-неподвижного юноши в заговоренном ошейнике:

— Вы должны отпустить Тигренка!

— Моя дочь не виновата, — вторил советник Свандер, держащий за руку тощую и нескладную девицу. — Это дело рук Её Высочества! Требую проверки на магическое воздействие! Простолюдина, виновного в соблазнении шеры, казнить!

— Казни не будет. — Вокруг мастера теней закрутился серебряно-голубой щит. — Он моя собственность.

Свандер попятился, а Дайм вздрогнул. Щит был неправильным, такого не должно быть! Серебро предназначения, связавшего Шуалейду и убийцу? Нет, не может быть.

Стряхнув мгновенное оцепенение, Дайм бросился к трону, срывая с шеи знак Конвента. Он распихивал жадно внимающих скандалу гостей, шел по ногам. Знак-блокатор жег руку: только бы маги не подрались, они же убьют всех, кто есть в зале!

— Прекратите! — потребовала Ристана. — Будет проведено расследование!

— Отдайте его мне до окончания разбирательства. — Бастерхази шагнул к Стрижу.

— Забирайте, и продолжим бал, — подтвердила Ристана.

Дайм отшвырнул с дороги толстого шера. До ступеней трона оставалось пять шагов…

— Шу, остановись! — крикнул он.

— Нет, не позволю!

Шу взорвалась ослепительной синевой, взвыл смерч… И исчез. В оглушительной тишине блокатор магии, зависший над троном, отщелкнул первую секунду из ста…

Серая тень, только что бывшая Тигренком, метнулась к Бастерхази, на лету отращивая крылья и серповидные когти. Темный по привычке закрылся жестом «огненный кокон», хрустнули кости сломанных рук, брызнула кровь — и голова отлетела в регентшу, замершую с искаженным лицом.

Свет мигнул, дохнуло льдом: Ургаш принял душу темного шера.

Блокатор, не рассчитанный на присутствие Темного бога, рассыпался, не успев отсчитать второй секунды.

Воздух в зале вспыхнул зеленоватой белизной Фонарей Истинного Света — сработала защита от Гильдии Ткачей. Одновременно серый силуэт, нечто среднее между человеком и демоном, вспыхнул золотом и угас, снова продрало морозом: Хисс забрал вторую душу. К мертвому убийце бросилась Шуалейда, упала на колени, прижала его к себе. Темная волна ужаса и боли покатилась от неё, сбивая гостей с ног и сводя с ума. Шеры в запоздалой панике бросились к дверям.

— Именем Равновесия!

Дайму откликнулись энергонити защиты: воздух загустел, не позволяя гостям затоптать друг друга. Но Дайму уже не было до них дела. Он ошибся. Непростительно ошибся. Убийца мертв, Бастерхази мертв, Ристана без него не опасна, но Шу!..

Протолкавшись сквозь толпу ничего не соображающих гостей, он подошел к ступеням. Мгновенье смотрел на Шу — темную, как бездна Ургаш — и изломанное превращением существо у нее на руках. Желтые, черные и белые блики, посмертные остатки ауры, скользили по умиротворенному, почти детскому лицу, смятые крылья сияли драконьим золотом. Мальчик — маг!

Ткач из Гильдии — светлый шер. Так не бывает. Насмешливые боги!

Стриж не мог убить Шуалейду. Ему предназначено было стать её светлой половиной. А теперь, потеряв его, она потеряла душу и свет. Сумрачная стала темной — навсегда.

Проклятье. Вы, там, играющие людьми! Так не должно быть! Я не хочу!

Душная, ослепительная боль накрыла Дайма океанской толщей. Зал дрогнул, погас, гул голосов превратился в шум волн: «Ты и твоя женщина получили то, что желали. Почему тебе больно, брат Красного Дракона, наш брат?»

«Она разучилась любить. Стала темной. А я потерял смысл».

«Так не должно быть. Мы не хотели!»

«Я ошибся. За ошибки надо платить».

«Неправильно. Ошибки надо исправлять. Ты обещал нам три дня — мы вернем тебе семь минут. От каждой из нас. А твоя женщина придет к нам».

Дайм не успел ответить, как его закружило в водовороте, смяло и вышвырнуло…

* * *

…Шутник споткнулся перед воротами, чуть не сбросив всадника. Дайм крепче уцепился за повод и дал коню шенкелей.

— Давай, быстрее!

Конь прижал уши и рванул вперед. В парадные двери Дайм влетел, расшвыряв лакеев. Бегом устремился к залу, перед ним неслась воздушная волна. Гвардейцы и шеры перед дверьми расступились, Кейран удивленно обернулся.

— Свадьба состоится… — разносилось по залу.

Дайм схватил мажордома за рукав, вытолкнул вперед и приказал:

— Объявляй короля и меня, быстро!

— Его Ве… Величество Кейран шер Суардис, милостью Близнецов король Валанты! Его Светлость маркиз Дайм шер Дукрист, Тихий Голос императора!

Советник Свандер осекся на полуслове, обернулся вместе со всеми.

— Чтоб тебя зурги съели, — одними губами шепнул Бастерхази, немедленно сворачивая ауру в плотный кокон и изображая верноподданническую улыбку.

— Только после тебя, — так же беззвучно ответил Дайм, с сожалением отодвигая образ валяющейся на ступенях трона головы темного.

Гости расступились, пропуская невозмутимого короля, раздающего милостивые кивки. Скандал замер на высшей точке: Ристана со Свандером не успели осознать, что их игра окончена, Стриж все еще караулил Бастерхази — обойдешься, упрямый мальчишка. Шуалейда не могла понять, радоваться спасению брата или бояться ревности обманутого любовника.

— Ваше Величество, маркиз. — Ристана присела в реверансе, одновременно отдали приветствие все собравшиеся у трона. — Какая приятная неожиданность.

— Неожиданность? — Дайм насмешливо поднял бровь.

— Мы всегда счастливы видеть посланника нашего возлюбленного императора в Суарде, не так ли, дорогая сестра? — не удержался от шпильки Кейран.

— Разумеется, счастливы. Надеюсь, Его Светлость задержится…

— Право, не стоит таких церемоний, — прервал её Дайм. — Разве Уши и Глаза Императора могли пропустить такое событие, как брачный союз монарха юго-западной провинции? Его Всемогущество чрезвычайно интересуется благополучием верных подданных, и особенно своего возлюбленного брата Кейрана. — Он скривил губы в улыбке и обвел свиту Ристаны тяжелым взглядом, задержавшись на Свандере. — Ну? Что скажете, советник?

— Дело верных подданных — исполнять высочайшую волю.

Свандер склонился, как подобает перед сыном императора.

— А вы, Ваша Темность?

— Все в воле Двуединых, — примирительно пророкотал темный.

Наблюдающий все это с трона Кейран едва слышно хмыкнул. Шуалейда молчала, по примеру Бастерхази обернувшись непроницаемым коконом. Стриж все так же изображал подпорку её кресла, не реагируя ни на продолжающую висеть на нем пухлую девицу, ни на всех прочих. Хотя Дайм мог бы поклясться, что сейчас мастер теней просчитывает возможность ликвидации двух целей сразу — Бастерхази и самого Дайма. А вот девица… интересный экземпляр.

— Ваша Светлость! — едва поймав взгляд Дайма, интересный экземпляр встрепенулся. — Скажите им! Кейран, Ваше Величество, скажите им!..

— Виола, не смей! — прервал дочь побагровевший советник.

— Отчего же? — вмешался Кейран. — Пусть говорит. Так что мы должны сказать, милая Виола?

— Скажите, пусть отпустят Тигренка. Ваше Величество! — Девочка бросилась на колени перед королем. — Вы ведь не хотели жениться на мне, правда?

— Встаньте, Виола. — Кей погладил её по голове. — Любой был бы счастлив назвать женой столь добрую и смелую девушку. Не плачьте, мы обещаем все решить по справедливости.

— Советник, заберите вашу дочь домой, — распорядился Дайм. — И ожидайте решения Его Величества и имперской Канцелярии, не покидая пределов Суарда.

Свандер побледнел, молча поклонился и, схватив растерянную Виолу за руку, стал пробираться к выходу. Так и не дождавшаяся своей роли вторая дочь скорбной тенью следовала за ними. Гости расступались перед Свандерами, отводя глаза и стараясь не коснуться, словно опала заразна.

— Ваша Светлость весьма суровы, — покачал головой Кейран.

— Зато в воле Вашего Величества всех помиловать, — поклонился Дайм.

— Прекрасная мысль. Мы подумаем её завтра, а пока давайте праздновать. — Кейран хлопнул в ладоши. — Музыку! Пора танцевать Рондо Золотых Листьев!

Музыканты на хорах тут же заиграли.

— Танцевать, конечно же, — отозвалась Ристана и кинула многообещающий взгляд на Стрижа. — Только сначала…

Дайм насторожился, но неожиданно вмешался Рональд.

— Сначала танцевать, Ваше Высочество. — Он галантно предложил регентше руку. — Подарите мне это рондо!

Прекословить Ристана не посмела, и темный увел её прочь. Тем временем король пригласил ближайшую фрейлину и вместе с ней покинул тронное возвышение. Дайм внезапно остался без противников, наедине с Шу и мастером теней, совершенно одинаково изображающими каменные изваяния. Оба ждали. Что ж, придется импровизировать — лишь бы снова не ошибиться. И надо срочно вытрясти из Парьена подробности назначения Бастерхази и всю ту историю с Пауком!

Мысленно осенив лоб Светлым окружьем, Дайм шагнул к Шуалейде и поклонился.

— Ваше Высочество.

Шу повернула голову и любезно улыбнулась краешком губ. Убийца позади её кресла не шелохнулся.

— Маркиз… — она запнулась.

— Вы сегодня еще прекраснее, чем всегда.

— Благодарю. — Справившись с голосом, Шу кивнула. — Мы счастливы видеть Вашу Светлость в Суарде. Надеюсь, ваш визит в Хмирну был удачным.

— Несомненно, Ваше Высочество. Только слишком долгим. Столько всего случилось, я чуть не пропустил самое интересное.

Дайм коротко глянул на убийцу. Тот расслабленно смотрел вдаль, словно накурившийся кха-бриша. Из-за артефакта невозможно было рассмотреть его ауру, но никакая защита не могла скрыть исходящей от него опасности. Как ни странно, Шу этой опасности не замечала. А до Дайма вдруг дошло: она же не знает, кто он такой! У неё в голове не уложится, что светлый шер может оказаться слугой Хисса. И у Дайма бы не уложилось, если бы не видел собственными глазами ауры и не знал точно, как именно Мастер Ткач извернулся, чтобы его сыновья не проходили первых Ножниц — теперь-то понятно, почему Мастер Ткач против всех Хиссовых законов любил ученика, как родного сына. Еще бы понять, почему Хисс позволил этому Мастеру оставить сына — что тоже против всех законов Гильдии… Ну и шутки иногда шутят Двуединые. К вящей пользе своих детей.

— Право, вы немногое потеряли. — Шу изящно пожала плечами, встала навстречу, протягивая руку для поцелуя, и загородила собой убийцу. Шис.

— Полгода вдали от Вашего Высочества нельзя назвать немногим.

Дайм склонился к её руке, едва коснулся губами — с трудом удержавшись от того, чтобы схватить Шу и притянуть к себе. Привычная вспышка боли не принесла трезвости, лишь усилив голод и азарт, а столь же привычно последовавшее за болью удовольствие, отражение удовольствия Шу, заставило вздрогнуть.

— Увы, эти полгода были непросты для Валанты. Наш отец… — Шу отняла руку, сделала скорбное лицо и осенила лоб малым окружьем, но не сумела скрыть порозовевших скул.

— Мягкой ему травы. — Дайм вслед за ней осенил лоб. — Ваш отец был прекрасным монархом. Но, смею надеяться, ваш брат превзойдет своего родителя.

— Молитвами Вашей Светлости.

Шу впервые глянула на него прямо. Маска светского равнодушия дала трещину, позволив Дайму увидеть страх и надежду.

— Наши молитвы всегда пребудут с вами, — пообещал Дайм.

Ощущение опасности обострилось, пахнуло льдом Ургаша — но Дайм сделал вид, что не заметил мгновенного напряжения убийцы. Злись, щенок, злись и ревнуй.

Накинув пелену тишины на себя, Шу и убийцу — щенку полезно послушать — Дайм продолжил:

— Смею надеяться, Ваше Высочество просветит меня о некоторых деталях. Ваш придворный маг представил весьма спорный отчет о событиях двухмесячной давности. Не возражаете присесть, Шу?

Она безропотно вернулась в кресло, а Дайм устроился у её ног, как принято среди галантных воздыхателей, и взял её руку в свою. Шу еле заметно вздрогнула, напряглась, но руки не отняла. А Дайму на миг стало её жаль: она могла бы отказать любовнику, но не главе Канцелярии, требующему отчета. Но жалость исчезла, стоило снова поймать на себе щекотный взгляд мастера теней. Слушай, малыш. Много нового узнаешь о своей Гильдии.

— Спорный отчет, — вздохнула Шу и изобразила томную улыбку. — Рональд все это время просидел на Глухом Маяке, отрезав связь. Вернулся ровно на следующий день после смерти короля. А с мятежником работала Гильдия.

— Любопытно. Как тебе удалось заставить их взять такой провальный заказ?

— Я очень попросила, — хмыкнула Шу. — И объяснила, что если они не остановят Пророка, пока он не набрал силу, Пророк вырежет их самих. Что, между прочим, чистая правда. Этот безумец обещал царство Света на земле, а отродьям Хисса вроде меня или темных ткачей в нём не место.

— Надо было доложить Парьену. — Дайм улыбнулся самой очаровательной из своих ста семнадцати улыбок и притянул её руку к губам. — Доверять Гильдии в таком важном деле было не очень предусмотрительно.

— Они же справились. — Шу кокетливо пожала плечами и, снова отняв руку, схватилась за веер. — Тем более, я временно дала им Ясный Полдень для защиты убийцы от ментала.

— И вернули?

— Вместе с головой Пророка.

— Похоже, в местной Гильдии завелся честный самоубийца или истинный карумай, — хмыкнул Дайм и, дождавшись удивленного взгляда Шу, продолжил: — Посуди сама. Пророк был опасен. Очень опасен. Внезапно появившийся ниоткуда ментал как минимум третьей категории, агрессивный и сумасшедший, при этом ставленник весьма высоких особ: уверен, Гильдия раньше тебя догадалась, что мятеж подстроен Лермой. А ткачи очень практичны и не спешат на встречу с Хиссом. Сама же знаешь, сколько у Гильдии уловок для того, чтобы не брать опасные заказы. — Дайм краем глаза глянул на убийцу, сохраняющего внешнее спокойствие, словно его это не касалось. — Закон Гильдии признает контракт завершенным либо в случае смерти Цели, либо в случае смерти одной из заключивших контракт сторон, причем во втором случае Гильдия возвращает оплату заказчику или его наследникам в трехкратном размере. Мастера Ткачи вдалбливают ученикам, что сторон всего две, заказчик и исполнитель, но все ткачи прекрасно знают, что на самом-то деле их три: еще и Мастер Ткач, принявший заказ. Вот и получается, что внеочередная смена Мастера была много вероятнее смерти мятежника…

— Хорошо, что я не знала таких тонкостей, — покачала головой Шу.

— Тебе повезло. Кстати! — воскликнул Дайм и жестом фокусника достал из-за обшлага рукава плоскую коробочку. — Что мы все о делах, да о делах. Я привез тебе подарок от Красного Дракона.

Глаза Шу загорелись, она взяла коробочку.

— Что это? — спросила она, обнаружив в настроенном только на её прикосновение футляре круглый мутный опал с дыркой посреди и шнурком, но без малейших следов магии.

— Ци Вей сказал, говорящий опал.

— Говорящий?.. — Шу положила камень на ладонь. Ничего не произошло. — Наверное, какая-то реликвия. Очень ценная.

Пожав плечами, Шу спрятала опал обратно в футляр.

— Наверное, ценная, — усмехнулся Дайм. — А это тебе не от Ци Вея, а просто так.

Он осторожно снял с браслета Синюю жемчужину и подал на открытой ладони. Шу замерла, забыв про футляр, и очень-очень бережно коснулась пальцем аквамариновой капельки. Где-то далеко послышался плеск волн и крик чайки.

— Она родилась сегодня.

— Какая… — Шу подняла на него сияющие глаза. — Спасибо, Дайм!

Вместо ответа он улыбнулся — не предусмотренной в дипломатическом наборе искренней улыбкой.

— Остальные подарки еще не успели доставить со шхуны.

Спрятав живую жемчужину в футляр к опалу, Шу внимательно взглянула на Дайма. Он подмигнул и позволил ей проникнуть за иллюзию: вместо черного с серебром мундира на нем был потертый камзол, подобающий ужину в придорожной таверне, а не королевскому приему.

Шу снова порозовела и виновато улыбнулась. А Дайм проклял предопределение, собственную совесть и Мастера Ткача вместе с играми Двуединых. Если бы этот белобрысый щенок не пялился на неё, Шу бы не смогла противиться. Ширхаб его нюхай!

— Не пора ли нам потанцевать?

— Но…

Она искоса глянула на своего мальчишку, и Дайму на миг показалось, что она сейчас качнет головой, отвернется… нет уж!

— Кстати, а с кем это любезничает малышка Дарниш?

Дайм кивнул в сторону королевской невесты, воркующей с породистым молодым шером. В его ауре слабые потоки земли и воздуха отливали Тьмой, придворное платье было пошито по последней имперской моде, а движения выдавали неплохого бойца.

Шу проследила за его взглядом и удивленно ответила:

— Виконт Туальграм.

— О, верно. Неожиданно видеть его во дворце.

— Говорят, он получил наследство от дальней родственницы.

— И все же, пойдем танцевать, — прервал её Дайм.

Она миг промедлила, взглянула на свои руки и вспомнила про опал и жемчужину. В глазах её мелькнула радость — вот он, повод! Но Дайм снова её опередил.

— Да, ты права. Это нельзя оставлять здесь. — Он демонстративно оглядел убийцу с ног до головы, задержавшись на ошейнике. — Пусть отнесет. Надеюсь, он достаточно надежен?

— Достаточно, — холодно ответила Шу и обернулась к щенку, протягивая футляр. — Положи на мой туалетный столик.

Щенок поклонился, одарил Дайма пустым взглядом и направился прочь из зала. Шу несколько мгновений смотрела ему вслед, словно не в силах оторваться. А Дайм спрашивал себя: и что делать, если мастер теней не воспользуется подсказкой и не сбежит? Или если у него хватит глупости напасть на Бастерхази и погибнуть? Проклятье. Все равно не отдам её!

— Сейчас будет эста-ри-каста, — сказал он, беря её за руку. — Идем.

— Да… — отозвалась Шу, с трудом отрывая взгляд от щенка и натужно улыбаясь.

Весь танец они молчали. Тела двигались сами по себе, выполняя сложные па, губы улыбались — но прежней слитности не было, каждый думал о своем. О чем думала Шу, Дайм, пожалуй, пока не готов был услышать. Зато несколько минут передышки позволили ему присмотреться к происходящему в зале и пару-тройку раз помянуть недобрым словом Парьена, выдернувшего его из политической жизни на целых полгода.

Морис шер Туальграм

Дворец сиял огнями и благоухал роскошью и респектабельностью, словно царственные особы только что не скандалили подобно базарным торговкам. Но на то они и царственные особы, что им простительно любое непотребство. К самому Морису благородная публика относилась далеко не так снисходительно, особенно мамаши девиц на выданье — они отгоняли его от своих чад, как вороны отгоняют от птенцов пробегающего мимо пса. Зато богатые старухи улыбались весьма заинтересованно и выставляли напоказ свои драгоценности, словно он и есть голодный пес, готовый вилять хвостом за любую подачку. Мерзость.

Проходя мимо группы сверкающих, как новогоднее дерево глие, матрон, Морис холодно улыбнулся дебелой дамочке третьей молодости, в прошлом году открыто предложившей ему содержание, и проигнорировал смазливого юнца, держащего на руках собачонку в украшенном бриллиантами ошейнике. Юнец тоже был украшен бриллиантами, но скромнее размером, видимо, его родословная не дотягивала до родословной собачонки.

— А, Морис! — Вдова предпочла не заметить холодности. — Иди сюда, мой сладкий!

Юнец с собачонкой насторожились, разряженные дамы все той же третьей молодости принялись разглядывать Мориса через модные лорнеты. Пришлось замедлить шаг и поклониться.

— Светлого дня, сиятельные.

— Дорогая, это тот самый Туальграм, помнишь, я тебе говорила? — улыбаясь во все четыре собственных и двадцать восемь перламутровых зубов, вдова заступила дорогу. — Морис, познакомься, баронесса Шольцен из Ольбера.

— Весьма польщен.

Кивнув пирамиде из медных локонов и жемчужных лент, увенчивающей нечто подобное воздушному крему — пышное, бесцветное и приторно пахнущее — Морис сделал брезгливое лицо и попытался обойти дамочек. Не тут-то было. Пирамида качнулась, цапнула его за руку и заговорила неожиданно низким голосом:

— Ах, шалун! Весь в папеньку! — баронесса раскатисто рассмеялась, а Морис передернулся: вот только напоминания о папеньке не хватало. — Душка Джофре был такой шутник. Ах! А как танцевал!

— Я не танцую с подругами моего деда. — Морис отцепил пухлую руку в шелковой перчатке от своего рукава и демонстративно стряхнул с него пылинку. — Приятных воспоминаний, сиятельные.

Пока дамочки возмущенно шипели позади, Морис выискивал в толпе Таис. Отпускать её от себя после первых танцев было неблагоразумно, но этот её брат! Наглый щенок просто утащил сестру за руку, как неразумное дитя. А дитя и не подумало протестовать, только виновато улыбнулось — и скрылось.

Виноватая улыбка девочке Дарниш не шла. Куда лучше смотрелся задранный носик или капризно выпяченная губка. Но что делать, если единственным, на что она ловилась, было благородство?! При воспоминании о вчерашнем вечере кулаки сжимались сами собой, а уши пытались уловить вожделенный хруст отцовской шеи. Проклятье, он был вынужден признать перед девицей собственную финансовую несостоятельность и принять её жалость! Он, потомок древнего рода, играл для четырнадцатилетней девочки классическую сцену под балконом, словно низкий актеришка. Он признавался в любви и клялся, что не примет её приданого, пока сам не сможет обеспечить достойную жизнь любимой… и плевать, что когда-то он в самом деле так считал. Ни одна любимая не станет ждать, пока нищий виконт добудет сокровища Царицы Сирен, если под рукой есть владелец мануфактур со счетом в банке длиной с Вали-Эр. Да если бы он мог сам выбраться из долгов, какой шис бы его занес к высокомерным Дарнишам?

Шис, подтолкнувший его к герцогским миллионам, неподалеку танцевал с Его Темностью придворным магом. Регентша томно улыбалась, ворковала и строила темному глазки, забыв о только что проигранной партии. Еще бы. Теперь дело Мориса — не допустить, чтобы король женился на шере Дарниш.

Сегодня Морису везло. Герцог был занят беседой с графом Зифельдом и каким-то шером лет сорока. Что-то в нем казалось знакомым… конечно! Этот удлиненный профиль и вислые усы могли принадлежать только шеру Акану, автору знаменитых «Записок путешественника» и «Традиционной кухни зургов». На книжной гравюре он казался старше, и усы были длиннее, но не узнать невозможно. Морис бы и сам хотел побеседовать с Акану, но пока ему было не до того: король пригласил на рондо одну из фрейлин Шуалейды, следовало пользоваться моментом.

Будущая виконтесса Туальграм нашлась в обществе полудюжины девиц и кавалеров. Она улыбалась, шутила, строила глазки какому-то юнцу — но не надо было быть менталом, чтобы увидеть её злость: даже избавившись от девицы Свандер, король пригласил на танец не её! При появлении Мориса девочка еще больше оживилась, даже шагнула навстречу, игнорируя приличия. Как же, приближенным к монарху особам с таким счетом в банке позволено много больше, чем простым смертным.

— Светлого дня, — поздоровался Морис со всеми сразу и тепло улыбнулся Таис: — Рондо заканчивается, но, быть может, вы подарите мне следующий танец? Право, вы так чудесно танцуете, что удержаться от искушения нет никакой возможности.

Девочка порозовела, кинула короткий взгляд из-под ресниц на короля: видит ли? Упрямо выпятила подбородок и шагнула к Морису.

— Разумеется! Сегодня прекрасная музыка, не находите?

— Королевская опера собрала лучших из лучших, — ответил он. — Их первую скрипку может превзойти разве что маэстро Клайвер.

В любой другой день Морис бы наслаждался удивлением и завистью юнцов, не решившихся ухаживать за бывшей королевской невестой. Перешептывание и косые взгляды мамаш тоже приятно щекотали нервы — наверняка заново пересчитывают, что за наследство свалилось на голову нищему виконту, что им заинтересовался сам Дарниш. Но время расслабляться не пришло — к гадалке не ходи, сегодня вечером секретарь Ристаны будет ждать его в отцовском кабинете с требованием закончить дело еще вчера.

Шуалейда шера Суардис

Эста-ри-каста длилась и длилась. Шу притопывала, кружилась и улыбалась так, что скулы задеревенели. Дайм тоже улыбался — и молчал, изучая обстановку в зале. Может быть, если бы он злился, ревновал или обижался, Шу было бы проще, но он вел себя, будто красавец-раб рядом с ней — не более чем мелкая прихоть балованной девчонки, на которую не стоит обращать внимания. И, что самое ужасное, она сама вела себя именно как девчонка. Отослала Тигренка домой, как надоевшую игрушку, и осталась с Даймом. Злые боги, но что она может поделать? Заявить, что разлюбила Дайма и прогнать? Вот уж точно девчонка. К тому же… к тому же Дайм не поверит, и правильно сделает. Злые боги!

— С каких это пор Дарниш любезничает с Зифельдом? — не переставая улыбаться, шепнул Дайм.

Шу словно окатило водой: о чем я думаю! Она проследила за взглядом Дайма до сервированных в дальнем конце зала столов, остановилась на Дарнише и его собеседниках, Зифельде и пожилом незнакомце. Тот что-то рассказывал, размахивая наколотым на вилку канапе. Оказавшиеся поблизости шеры останавливались, улыбались и присоединялись к беседе.

— Зифельд странно себя ведет, — ответила Шу. — На днях я просила Дарниша выяснить, в чем дело.

— С графом определенно что-то не так. С герцогом тоже. — Дайм взглядом показал на Таис Дарниш, танцующую все с тем же Туальграмом. — У вас моровое поветрие?

Жар прилил к щекам, Шу сбилась с ритма, едва не наступив Дайму на ногу.

— Прости…

— Вашему Высочеству пора немного проветриться, — усмехнулся Дайм и, подхватив Шу под руку, повел прочь из зала.

На недовольство шеров, которым они мешали танцевать, он обращал внимания меньше, чем на слуг с подносами: одного из них Дайм подозвал, щелкнув пальцами, и вручил Шу бокал сухого, а себе взял крепкого кардалонского.

Парк встретил их прохладой, стрекотом цикад и перемигиванием цветных жуков, летающих между деревьями. Несколько мгновений Шу любовалась работой Бастерхази: над дорожками сияли радуги, по лужайкам бродили единороги, на бортике фонтана скучала русалка, феи со стрекозьими крыльями водили хороводы над цветами, а гоблины в шапочках с бубенцами прыгали через ручьи и играли в салочки. Фантомы отличались от настоящих волшебных существ лишь куда более милым характером и леденцовым видом. И, конечно же, золотая пыльца, окутывающая фей, вовсе не была настоящей пыльцой циль — той, что по восемьдесят империалов за наперсток.

Словно опровергая её сомнения, с ветки цветущего апельсина — такая же правда жизни, как веселые гоблины — спорхнула фея. Она приземлилась на край бокала, покачнулась, рассыпая пыльцу с крыльев, и нырнула в вино. Шу замерла, пытаясь сообразить, это снова фантом или настоящая фея? И не утонет ли она? Но тонуть фея и не думала. Через миг она вынырнула, забралась на край бокала, отряхнула волосы и крылья — и со звонким смехом взлетела, присоединившись к хороводу над дорожкой.

— Эта настоящая, — усмехнулся Дайм, стирая каплю вина с открытого плеча Шу и проводя ладонью по её руке вниз. Бокал с вином, дурманно и сладко пахнущим фейской пыльцой, исчез куда-то в закрома Канцелярии.

Она, наконец, выдохнула и подняла взгляд. Бирюзовые глаза хищно мерцали, манили и притягивали, мужская рука обжигала даже сквозь две перчатки, его лайковую и её кружевную.

— Перестань! — Шу отпрянула.

— Рассказывай, Твое Высочество, — и не подумал отпускать её руки Дайм.

— Опять отчет?

Дайм поморщился и вздохнул.

— Шу, ты, случаем, не спутала меня с Бастерхази?

Опустив глаза, Шу помотала головой. Мгновение злости прошло, а стыд остался. Наверное, действительно моровое поветрие — лишает разума.

— Давай по порядку. Кто он такой, откуда взялся и почему ошейник.

— Он… он светлый шер, искусство, — вздохнула Шу, вспомнив появление Тигренка в башне Заката. — Его продал Биун. Поначалу я думала купить и отпустить, ведь он светлый, а не грабитель или убийца. Но потом…

Она замолчала, пытаясь понять, как же получилось, что такие логичные действия, если подумать, выглядят самодурством в лучших традициях темных. Ведь она не хотела ничего дурного. Злые, злые боги! Нет, хватит лжи.

— Шу, тебе не идет такая страдаль…

— Я люблю его! — выдохнула она и замерла, обхватив плечи руками и опустив глаза.

Несколько мгновений она ждала. Ширхаб знает, чего — чего угодно, но не смеха!

— Светлая, какая же ты… — отдышавшись, Дайм утер слезу.

Шу смерила его злым взглядом и собралась отвернуться, но Дайм поймал её за плечи, прижал к себе и погладил по голове.

— Не сердись, маленькая. Просто видеть тебя такой… о, Светлая! Колдунья, положившая орду зургов, притворяется нахохленной синичкой! Шу, маленькая…

Прижимаясь щекой к подрагивающему от смеха плечу, Шу горела от стыда, но верила, что теперь-то все будет хорошо. Дайм здесь, он поймет, он поможет. Светлая, как же хорошо, что он вернулся!

— Тебе смешно. А мне? — зашептала она прямо в потертое сукно его камзола. — Я не понимаю, что со мной. Дайм! Я, правда, не знаю. Я не хотела!

— Чего ты не хотела?

— Ничего! То есть… он нужен мне, понимаешь? Я боюсь. Он уйдет, и что тогда, как…

— Погоди, — Дайм оторвал ее от себя, взял лицо в ладони и заглянул в глаза. — С чего ты взяла, что он уйдет? И почему ошейник?

— Ни с чего, просто знаю. А ошейник — защита от Бастерхази.

— Допустим. Но защиту можно было сделать серьгой, браслетом, кулоном. Тебе так хотелось его удержать, что ты сделала из него игрушку и запретила говорить?

Шу растеряно пожала плечами. Звучало ужасно. Выглядело еще ужаснее. Если бы кто-то посмел надеть ошейник на неё, убила бы. Шу передернулась, представив, каково было Тигренку. И каково сейчас Дайму.

— Я темная, да?

— Ты маленькая дурочка. Я люблю тебя. — Он почти коснулся губами её губ.

— Не хочу, чтобы тебе было больно. — Она отшатнулась. — Я всем причиняю боль!

— Не больно только мертвым.

— Ширхаб. — Шу вывернулась, отступила на шаг и помотала головой. — Это неправильно! Как ты можешь, после того как… — она замолкла и опустила взгляд.

— После того как что? — Дайм снова поймал её за руки и заставил посмотреть себе в глаза. — Ну?

Как завороженная, Шу смотрела в бирюзовую глубину, не в силах сказать вслух. Но Дайм понял и так, он всегда все понимал. И снова рассмеялся.

— Шу, ты бы стала относиться ко мне иначе, узнав, что за эти полгода в моей постели побывала пара-тройка невольниц?

— Невольников, — поправила Шу и пожала плечами. — С какой стати?

— Вот и я думаю, с какой стати я должен перестать тебя любить, если ты, наконец, познала мужчину. — Дайм усмехнулся одними губами. — Беречь девственность для меня не было смысла.

— Но Тигренок не то же самое, что невольницы Ци Вея!

— Ну, допустим, сам Ци Вей. И, допустим, я люблю его. — Дайм провел рукой Шу по подаренному Драконом браслету. — Это что-то меняет?

Шу на миг задумалась — и качнула головой. К её собственному удивлению, вместо ревности в глубине души шевельнулась радость: есть кто-то, кому Дайм не безразличен. Драконий браслет отозвался теплым покалыванием.

— Но ты не был в его постели. Он назвал тебя братом.

Вместо ответа Дайм пожал плечами и лукаво улыбнулся:

— Я, конечно, не такой красавчик, как некоторые белобрысые, но, согласись, на колбасу мне еще рано. И да, я понимаю, что ты в нем нашла! Антрацит, жемчуг и золото, — мечтательно протянул он. — Поделишься?

— Дайм! Перестань…

Шу не успела договорить, как её окатило ощущением неправильности. Фельта-Сейе заволновался, как от сильного ветра, и сомкнул ветви, ограждая её от опасности. Дайм позабыл шутки и напрягся, прислушиваясь.

Возмущение эфира не заставило себя ждать.

— Бастерхази, будь он проклят! — прошипел Дайм.

Они вместе рванули в сторону дворца, проламываясь сквозь внезапно выросшие посреди аллеи кусты. В кронах Фельта Сейе прошелестел недовольный вздох, кусты расступились, открыв дорожку. Напряжение эфира нарастало, черные, красные и фиолетовые нити дрожали и свивались змеями. Шу еле поспевала за Даймом…

— Бесполезно! — он остановился и поймал её. — Мы на том же месте.

Но Шу не могла остановиться.

— Тигренок! Дайм, он же…

— Тихо, послушай! — Дайм закрыл ей рот ладонью. — Все уже кончилось.

И правда, эфир все еще дрожал, как дрожит пруд после упавшего камня, у входа в башню Бастерхази клубились обрывки злости и боли. А Фельта Сейе снова был обыкновенным парком — и в нескольких шагах впереди журчал фонтан с русалкой.

Вот только Тигренка нигде не было.

Глава 23

Беги, Тигренок, беги

Рональд шер Бастерхази

436 год, 20 день Журавля.

— Танцевать? Прекрасная мысль. Но сначала…

— Сначала танцевать, Ваше Высочество, — оборвал регентшу Рональд, загораживая собой и твердо беря за руку. — Подарите мне это рондо!

Рональд не до конца понимал, почему ему вдруг захотелось оказаться подальше от Дукриста и от убийцы, но в воздухе витало что-то неправильное, отдающее слишком сильным для смертных колдовством. К тому же стало холодно и внезапно заболела шея, словно ему отрезали голову и прирастили обратно, забыв наложить обезболивание.

— Какого шиса, Роне! — прошипела Ристана, позволяя закружить себя в танце.

— Не стоит дразнить полоумную и давать им повод объединиться, — так же тихо ответил Рональд. — Пусть переругаются сами. Дукрист не из тех, кто прощает измену.

Вместо ответа Ристана пожала плечами и полностью отдалась танцу. Что в ней всегда нравилось Рональду, так это умение не принимать временное отступление от планов за катастрофу. Не удалось женить короленка на девице Свандер, и ладно. Женится на другой, лишь бы не на Дарниш.

Бросив короткий взгляд сначала на короля, а затем на обиженную девочку Дарниш, Рональд усмехнулся: проклятие действует! Чем еще объяснить королевскую дурь? А виконт справляется, вон как девчонка к нему льнет. Надо будет сегодня напомнить ему, что срок последнего кредита истекает.

Прочие гости пока Рональда не интересовали, как не интересовали танцы и флирт. Но приходилось строить из себя галантного кавалера — Длинноухий, против всякой логики, обхаживал Шуалейду, целовал ей руки и чуть ли не укладывал в постель на виду благородной публики. Странно, очень странно! Горничная Шуалейды сегодня утром доложила, что Её Высочество спала не одна, и наверняка этот факт не прошел мимо внимания Канцелярии. Проклятый светлый, никогда не знаешь, что у него на уме!

— Так кто это такой, Роне? — пробился сквозь злость голос Ристаны. — Ты здесь?

— Здесь, моя дорогая, — улыбнулся он и проследил за её взглядом.

Облаченный в непроницаемую ментальную защиту — выза, амулет высшей защиты, изготавливается только Старейшим жрецом Полуденной Марки, оказывается, очень характерно попахивает мертвечиной — длинноносый шер развлекал Дарниша и Зифельда рассказом о древних обычаях Тмерла-хен. Вокруг них постепенно собиралась кучка заинтересованных гостей.

— Шер Акану, великий враль и шпион Марки, его привел ирсидский посол, — продолжил Рональд. — Интересно, что ему нужно у нас.

— Марки? — переспросила Ристана. — Ирсида и Марка не ладят.

— Не уверен, что посол знает, кому служит сей великий обманщик. — Рональд не стал уточнять, что сам понял это не далее чем секунду тому.

За обсуждением связей Марки и Ирсиды Рональд едва не прозевал убийцу. Шуалейда вручила ему какую-то коробочку и отправила в башню Заката, а сама пошла танцевать с Дукристом. Как ни странно, Ристана оказалась внимательнее:

— Самое время от него избавиться.

Рональд кивнул, притянул её ближе в очередном па и зашептал, касаясь губами ушка, не конспирации ради, все равно под Пологом Тишины их никто не услышит:

— Я оставлю с тобой фантом, потанцуй с ним еще два танца, затем отошли. И обласкай Акану, он может нам пригодиться.

— И насколько далеко могут зайти ласки? — Регентша кокетливо повела плечом.

— В пределах государственной необходимости, дорогая.

Вместо ответа Ристана фыркнула. Рональд же отступил, оставив мужественного красавца в черном и алом кружить регентшу в вельсе, и скользнул между танцующими парами к выходу в сад. Ни Шуалейда, ни Дукрист его маневра не заметили — изыскания в мертвой Линзе не прошли даром.

След убийцы обрывался в трех шагах за контуром защиты. Странно, не улетел же он? И никаких посторонних шеров… Здравый смысл подсказывал, что деться он никуда не мог, разве что уйти в Тень. Зеркальная защита выросла вокруг Рональда раньше, чем он успел подумать об опасности и обругать себя разленившимся без любимого учителя ослом. Но нападения не последовало, и Рональд внимательно оглядел сначала газоны и кусты вокруг себя, затем аллею, ведущую к западному крылу дворца. Ни следа убийцы. Рональд почти готов был признать, что девчонке удалось его переиграть, когда уловил едва заметную неправильность эфира около распахнутого окна. Приглядевшись, он пожал плечами и слегка расслабился: никуда убийца не делся. Всего лишь спрятался в Тень и что-то высматривает в зале. Вполне возможно, что не отрывает глаз от того импозантного шера в черном старомодном плаще с алым подбоем, что танцует с регентшей. А Шуалейда не так глупа, додумалась же послать убийцу за Рональдом, хоть и непозволительно промедлила — чтобы застать его врасплох, надо было действовать в тот же день, а лучше в тот же час. Вот только репутация Гильдии раздута до неприличия: не отличить фантома от человека!

Усмехнувшись, Рональд занял наблюдательный пост в полутора дюжинах шагов от затаившегося мастера теней. Ловить его сейчас было нельзя, слишком близко к Шуалейде и Дукристу, могут заметить. Но ничего, еще два танца, и фантом покинет зал.

Но так долго ждать не пришлось. Вельса еще не закончилась, а убийца отскочил от окна и метнулся прочь. Рональд устремился следом. Выяснять, какая бешеная муха его укусила, потом, сначала поймать птичку.

Странное дело, птичка не ловилась. Лазурный камзол мелькал между деревьями, эманации артефакта-ошейника щекотали обоняние, Рональд почти бежал по знакомым до последнего кустика аллеям — но расстояние между ним и убийцей не сокращалось.

«Проклятые феи, снова шутки! — выругался Рональд. — С какой стати зеленые твари защищают её игрушку?»

Подобрав камень, Рональд швырнул его в спину убийце. Лес зашумел, какая-то ветка хлестнула Рональда по руке, но дело было сделано: мальчишка обернулся, поймал камень на лету и остановился.

— Иди сюда, — приказал Рональд одновременно убийце и артефакту.

Руны на ошейнике замерцали, поддаваясь взлому. Ничего сложного, особенно подальше от сумрачной, только быстрее, пока она не почуяла неладное и не явилась!

Убийца сделал шаг, остановился в нерешительности. Затем другой.

— Ко мне!

Рональд хлопнул по бедру, словно звал собаку, и вдруг понял, что руны на ошейнике, вместо того, чтобы измениться, исчезли, а вместо них проявилось сложное плетение обмана и защиты. Но убийца продолжал идти к нему, подчиняясь приказу — которому не должен был подчиняться! От него повеяло таким знакомым ледяным дыханием, резко заболела шея…

— Стоять! — рявкнул Рональд и активировал защиту.

Убийца, разумеется, не послушался: ускорил бег, прыгнул, превращаясь в размытую тень.

Ярость, ненависть, жажда и холод обрушились на Рональда, пробивая, продавливая огненную пелену. Кинжальные когти рвали защиту, пытаясь добраться до тела, ледяное дыхание Ургаша требовало — умри!

«Воплощенный! Какая находка! Только не убить, только не убить…»

Рональд отдирал демона от себя, словно бешеного кота размером с тигра. Тот шипел, плевался ядом, а его когти с каждым ударом все ближе подбирались к плоти, словно магическая защита была всего лишь дешевым кожаным доспехом. Артефакт же не поддавался ни сетям, ни наваждениям — хоть мгновение бы сосредоточиться!..

Обжигающая боль полоснула по плечу. Потоки тут же сместились и перепутались, Рональд взвыл и отскочил от убийцы, оставив в его когтях разодранный камзол и клок собственной кожи: зов бездны проник сквозь брешь в защите, затуманил разум. Но не настолько, чтобы не понять — пора отступать. Или не пора?

«Другого шанса может не быть, патрон», — прошелестело в голове.

«Сеть в подвале! Открывай!» — мысленно крикнул Рональд: теперь он точно знал, что надо делать.

Новый защитный кокон, сплетенный из нитей огня и разума, взметнулся перед самым носом убийцы и вычерпал резерв до донышка, не оставив ни капли на поимку твари. Но и пробить кокон Воплощенный не мог. Несколько мгновений синие глаза, полные ненависти, смотрели на него в упор, чужая воля давила, взламывала защиту, словно вместо дикой хиссовой твари с Рональдом бился равный по силе шер. Показалось даже, в первородной тьме мелькнули желтые и белые отблески стихий, сплетающиеся в странное заклятие.

— Ты меня не получишь, — выплюнул Рональд прямо в затягивающие черные воронки глаз и, вывернувшись из захвата, понесся к своей башне.

Хиссова тварь летела следом, предвкушая скорую победу: враг слаб, враг бежит! Рональда накрыло тенью крыльев, когти чиркнули по плечам, едва не пропоров защиту, пахнуло паленой костью. Рывок — и убийца снова отстал на драгоценные полшага, следующий удар пришелся в пустоту. Раненая левая рука болталась, пришлось придерживать её правой.

Мелькали деревья, фонтаны, снова деревья. Где же башня? Будь проклят этот лес!

Словно в насмешку вокруг Рональда закружились феи, затрясли крылышками, пытаясь запорошить глаза. Пришлось задержать дыхание, чтобы не наглотаться наркотической пыльцы. Проклятье! За спиной хлопали призрачные крылья — убийца преследовал молча, гнал, как дичь.

— Брысь, — прошипел Рональд, искрой сшибая одну из фей.

Лес возмущенно зашумел, на Рональда посыпались ветви, дорожка под ногами вспучилась корнями. Но феи разлетелись, а впереди мелькнуло знакомое лилово-алое сияние башни Рассвета.

Запнувшись о корень, Рональд пошатнулся и почти упал, в последний момент успев оттолкнуться от земли здоровой рукой и вскочить. По спине снова чиркнуло морозом и болью. Над ухом клацнули зубы. Нестерпимо захотелось побежать еще быстрее, так, чтобы даже Воплощенный на тропе Тени отстал и потерял след. Но Рональд сдержал порыв. Еще немного, совсем чуть!

Нарочито хромая, но не позволяя больше убийце до себя дотронуться, он устремился к башне, проламывая и прожигая путь сквозь взбесившиеся кусты. Те корчились и беззвучно орали, но все равно цепляли за одежду, путались в ногах и мельтешили мороками.

До башни оставалось не больше дюжины шагов, когда в стене открылся проем с ведущей вверх, освещенной живым огнем лестницей. Рональд чуть ускорил бег, снова споткнулся, откатился из-под когтей Воплощенного…

«Ну, давай, проклятый, догоняй!»

Семь, пять, три шага…

Удар когтистой лапы нагнал Рональда почти у крыльца и сбил на землю, теперь уже всерьез. Ногу пронзила боль, отдавшись во всем теле. Стена огня выросла сама собой, заставив тварь отшатнуться, а Рональда — проклясть все на свете. Потому что в шаге от спасительной башни он остался совершенно без сил и со сломанной лодыжкой, а синеглазая смерть, чуя добычу, улыбалась во всю сотню зубов и примеривалась к горлу, лишь только опадет последнее заклинание, выжигающее Рональда изнутри.

— Не поймаешь! — просипел Рональд и, ухватившись здоровой рукой за выступающий камень, подтянул себя к крыльцу.

Тварь метнулась на него, наткнулась на остатки огненной стены, царапнула когтями.

— Кишка тонка, котеночек.

Еще одним рывком Рональд закинул себя на единственную ступень перед дверью.

Тварь саданула когтями по стене рядом, выдрала камень из кладки и уронила на Рональда. Защита выдержала, но с трудом.

Последним усилием Рональд подтянулся еще немного, зацепился за порог, и… защита погасла. Он остался с убийцей один на один, перед самой спасительной дверью.

Синие глаза смерти полыхнули радостью, тварь метнулась, чтобы схватить беззащитную добычу — и застыла, не дотянувшись до Рональда двух ладоней.

Рональд тоже застыл. Животный ужас перед Воплощением Хисса, кошмаром всех темных, мешался с отчаянной надеждой: ну же, еще шаг, вот же твоя добыча, беззащитная добыча, лови, шис тебя подери!

Но вместо последнего броска, отделяющего его от расставленной сети, убийца шагнул назад. Уже просто убийца, без крыльев, когтей и акульей пасти.

— Дурак, — просипел Рональд, ухмыльнувшись. — Другого шанса у тебя не будет.

Убийца тоже ухмыльнулся и показал поднятые «козой» два пальца: ты, жертва похотливого шиса. Ошейник на нем нагло переливался киноварью и аметистом, снова изображая «кукловода».

— Дурак, — повторил Рональд. — Тебе все равно придется её убить. От Хисса не убежишь.

Вместо ответа убийца пожал плечами, растянул потрескавшиеся от жара губы в ухмылке и неторопливо направился прочь, словно один из беззаботных королевских гостей. Образ портили только ожоги на руках и лице, да изодранный, заляпанный кровью камзол.

Глянув на бесчувственную, висящую плетью руку и собственную драную и окровавленную одежду, Рональд ухмыльнулся. Хорошо, что в Гильдии не бывает магов. Умей Воплощенный хоть немного колдовать на крови…

Сгусток огня, выдранный из ловчей сети и брошенный вслед мастеру теней, не причинил ему вреда, зато спалил камзол. На всякий случай.

Дайм шер Дукрист

Багаж с «Семерки» доставили к восьми часам в личные покои Дайма. Пришлось прервать беседу с ирсидским послом и его весьма интересным другом, шером Акану, и заняться подарками королю. Поставленный дворцовыми слугами посреди гостиной сундук с отчетами от агентов Канцелярии — как бы они пригодились сегодня, будь у Дайма время их прочитать! — остался ждать подходящего случая. Папку Парьена Дайм вынул, и даже в неё заглянул. Выхватил имена ирсидских герцогов, глав цехов и придворного мага, поморщился, просмотрел следующие страницы, зацепился взглядом за «активность пиратов Марки рядом с нейтральными островами; повышенный спрос на оружейный металл и рудничную смесь; исчезновения детей с признаками дара из приютов и гимнасий», поморщился еще сильнее и отложил. Марка, Марка… Ци Вей тоже просил поделиться всеми сведениями о Марке, которые удастся добыть. Острова бурлят, как закрытый крышкой котел, и готовы взорваться. Парьен уверен, что беспорядки в Ирсиде, притязания на трон Валанты кронпринца Лермы, всплывший непонятно где седьмой Глаз Ургаша и подготовка Марки к войне — звенья одной цепи. А как, интересно, в эту цепочку вписываются Бастерхази и Паук? Не может же быть, чтобы дневники Андераса, правой руки Ману Одноглазого, заинтересовали Рональда как библиографическая редкость. Хиссово семя! Полгода отсутствия — это же целая вечность!

Потерев виски, Дайм погладил по боку расписной короб высотой почти в рост, подарок Ци Вея королю Кейрану. Сначала завершить все официальные церемонии, а потом… От количества дел, которые следует сделать потом, хотелось не то выть, не то ругаться скверными зуржьими словами, и все на Светлейшего Парьена и Высочайшего императора, чтоб они жили вечно.

— Это подарок для короля, несите за мной, — велел он ожидающим слугам и направился обратно.

На папку, оставленную «без присмотра», он накинул тончайшую следящую нить. Надо же узнать, заинтересуется ли Бастерхази её содержимым, пошлет ли кого-то из слуг подглядеть или попробует сам. Вероятность поймать темного стремится к нулю, но не попробовать — выказать неуважение к сопернику.

Посмотреть, как Голос Императора вручает королю огромный глобус, расписанный в витиеватом хмирском стиле, и зачитывает такие же красивые и витиеватые поздравления от Красного Дракона, собрались все гости и даже слуги. Церемония была, без сомнения, пышной и красивой, но Дайм слишком устал от церемоний в самой Хмирне, чтобы наслаждаться изысканными дипломатическими танцами. Во взгляде короля тоже не видно было восторга — кроме подобающего по протоколу. А в тоскливые глаза Шуалейды Дайм и вовсе не хотел заглядывать, чтобы не бросить всё и не помчаться искать её потерянного Тигренка, ширхаб его нюхай.

Едва церемония завершилась, король милостиво велел гостям веселиться, а сам покинул бал. Дайм хотел было остановить его, напомнив про шеру Дарниш, но не стал. Голос Императора — не нянька. Кейран должен сам понимать, что король не имеет права на детские обиды вроде «она танцевала с другим!» А не понимает, пусть сам и расхлебывает.

— Не злись на него, Дайм.

Приближения Шу он не заметил.

— С Кеем творится что-то неладное. Он сам на себя не похож.

— Он король. — Дайм покачал головой. — Сколько он будет прятаться за твою юбку?

Шу проглотила готовую сорваться отповедь и примирительно улыбнулась.

— Ты устал, давай посидим у фонтана. — В её руках появилась тарелка с фаршированными сыром и трюфелями фазаньими ножками. — Сегодня повара расстарались.

Дайм сглотнул слюну и срочно изменил планы: ирсидский посол подождет еще немного. Совсем немного.

— Ты спасла меня от голодной смерти, — улыбнулся он в ответ и забрал тарелку. — О, как пахнет!

— Ваша Светлость светлеет на глазах, — похлопав ресницами, прощебетала Шу, когда он проглотил вторую ножку.

Он только пожал плечами и взялся за третью.

— Кейран должен жениться на Таис Дарниш в ближайший месяц, не позже. — Шу посерьезнела. — А лучше до того, как ты снова уедешь к ширхабу на рога.

— Пусть женится.

— Пожалуйста! Дайм!

Он снова пожал плечами, взял с висящего в воздухе подноса — Шу позаботилась и об этом — бокал легкого красного и отпил глоток.

— Двадцать шестого года, превосходно. Лучший урожай.

Шу лишь на миг сжала губы и сверкнула гневной лазурью из-под ресниц, но тут же снова улыбнулась.

— Черешни, персиков? Пирожных?

— Пожалуй, достаточно будет дольки засахаренной груши, — кивнул Дайм.

— Все, что Вашей Светлости будет угодно, — Шу склонила голову и подала на серебряной тарелке кусочек груши.

— Все, что угодно? — Дайм наколол грушу на вилку, полюбовался ею и надкусил.

Скулы свело: груша была горше проклятий и горше предательства, но он улыбнулся.

— Все. — Шуалейда прямо посмотрела ему в глаза. — Кей должен жить и править Валантой.

— Не обещай слишком много, Шу. Даже мне. — Оставшийся кусочек груши полетел в фонтан. Светящиеся разноцветные рыбки бросились к угощению. — Особенно мне.

Встав, Дайм предложил Шу руку, помог подняться и повел обратно. Сделав несколько шагов, она остановилась.

— Пожалуй, на сегодня мне хватит танцев. Я пойду к себе. Увидимся зав… когда-нибудь.

Она попыталась отнять руку, но Дайм удержал.

— Отпусти его. Стрижи не поют в неволе.

Несколько мгновений Шу смотрела на него, словно решая, сказать что-то или не сказать. Потом кивнула, сжала его руку и убежала.

* * *

Следующие два часа Дайм вертелся ужом, добывая информацию, распространяя слухи, намекая, рекомендуя и угрожая — все как всегда, разве что за полгода несколько изменилась расстановка сил. Беседа с ирсидским послом не дала ровным счетом ничего. Он «случайно проговорился» об интересе Парламента к железной дороге от Дремстора до Суарда через Луаз, которую с одобрения Императора начинают строить гномы — что лишь утвердило Дайма в том, что ирсидские герцоги затевают серьезную игру, и гномы тут совсем не причем. Зато друг и гость посла, шер Акану, знаменитый путешественник и не менее знаменитый лжец, весьма заинтересовал Дайма — не столько завиральными историями о каком-то кристалле Мертвого бога, сколько ментальной защитой: ни проникнуть за нее, ни определить автора-мага Дайм так и не смог.

После ирсидца и Акану был посол Ледяных Баронств с намеками на достойное шера-дуо место при дворе Лерда и рассуждениями об оборотной стороне Закона о шерском сословии. За ним — сашмирский посол, озабоченный поведением герцогов в соседней Ирсиде и вниманием Канцелярии к внешним пошлинам на железо. Посол в очередной раз рассыпался в уверениях вечной благодарности, преданности и готовности на любые услуги — если бы Дайм не замял прошлогодний инцидент с чуть не объявленной войной, быть послу сваренным в лучшем оливковом масле, как велят древние традиции Сашмира. За послами были герцог Дарниш, полковник Бертран Флом, капитан Ахшеддин, королевские советники, представитель Дремсторской общины гномов с кузеном, главой суардского Горного банка. И бесчисленные шеры, интересующиеся свежими новостями из Метрополии и жаждущие внимания приближенной к императору особы.

Все это было совершенно необходимо, жизненно важно и входило в обязанности главы Канцелярии, но сосредоточиться на политике становилось все сложнее, и вскоре Дайм поймал себя на том, что не понимает обращенного к нему вопроса престарелой ольберской баронессы. Все его мысли вертелись вокруг Шуалейды, так и не вернувшегося на бал Бастерхази и Тигренка, ширхаб его нюхай.

— Простите, сиятельная, срочный вызов из Конвента, — соврал он. — Мы непременно продолжим беседу позднее.

Ускользнув из зала, Дайм понесся к башне Заката, но остановился на полпути, в галерее Масок. А собственно, что он скажет Шу? Здравствуй, дорогая, я пришел проверить, отпустила ты своего мальчишку или уложила в постель? А может, попроситься третьим? Проклятье. Хиссовы шуточки.

Попавшийся навстречу слуга вздрогнул и попятился, а Дайм рассмеялся: хорош светлый, еще немного, и от него будут разбегаться в ужасе, как от Бастерхази. До своих покоев Дайм шел, старательно замедляя шаг и беззаботно улыбаясь. Не помогло — горничная, натиравшая полы в дальнем конце западного крыла, посмотрела на него, как на сумасшедшего, и тайком осенила лоб малым окружьем. Только тогда Дайм сообразил, что по выходе из бального зала снял с себя иллюзию парадного мундира, чтоб не тратить едва накопившиеся капли энергии, и щеголял потертым дорожным камзолом, к тому же порванным, когда они с Шу бежали по Фельта Сейе.

Шуалейда, Шу, Лея… Как быстро насмешливые боги отняли иллюзию счастья.

Зажмурившись до радужных пятен в глазах, чтобы избавиться от желанного образа, Дайм зашел в свои покои. Холодные, пустые — как раз, чтобы прочитать, наконец, папку Парьена и сундук отчетов. Против ожидания, папку не тронули даже вездесущие мухи. Или Бастерхази на старости лет растерял любопытство, или достиг такого запредельного мастерства, что все ухищрения Дайма ему нипочем.

«… пропали пять сашмирских торговых судов. Векселя, выписанные шкипером и владельцем „Киламджари“, были сданы в Найрисском филиале Горного банка накануне предположительной даты прибытия купцом карумайской наружности…»

Дайм в третий раз прочитал абзац, но пропавшие сашмирские благовония и векселя никак не желали увязываться с нелюбопытным Бастерхази. Взгляд то и дело соскальзывал с исписанных тонким строгим почерком листов на темное зеркало в углу.

Отбросив папку, Дайм вскочил и, пока не успел сам себя отговорить, начертал руну вызова. Зеркало помутнело, заискрило и показало гостиную Шуалейды.

Хилл бие Кройце, Стриж

«Главное в нашем деле — уметь вовремя остановиться», не раз говаривал Мастер. Только вернувшись из Тени, Стриж осознал, насколько же вовремя он остановился в этот раз: вокруг мага хищно мерцали ловчие нити, а сам он уже не выглядел испуганной жертвой, скорее раздосадованным охотником.

— Другого шанса не будет, — ухмыльнулся Бастерхази.

В ответ Стриж сделал неприличный жест, а про себя удивился: почему темный так уверен в том, что ткач не заметит сети? Ведь Тень позволяет видеть магию. Или не Тень?

— Тебе все равно придется её убить. От Хисса не убежишь.

«И ты не убежишь. Хисс уже попробовал тебя на вкус», — хотел бы ответить Стриж, но вспомнил про заклинание молчания. Конечно, оно легко рвется, но… пока пусть будет.

Улыбнувшись разъяренному неудачей магу, Стриж развернулся и пошел обратно в парк. От брошенного вслед огня уворачиваться он не стал, лишь прижал ладонью коробочку, упрятанную под пояс, чтобы не упала. В том, что ошейник защитит его самого, Стриж уже не сомневался. Как и в том, что больше Бастерхази не даст ему шанса себя убить.

Проклятье. Если не Бастерхази — то Шуалейда? Хисс хочет ее душу, и рано или поздно заставит своего слугу выполнить заказ. Может быть, сказать ей?.. не прямо, Хисс не позволит выдать тайну заказа. Намекнуть. И лучше намекнуть Длинноухому, уж он не пожалеет мастеру ткачей быстрой смерти… Или он знает? Для кого он говорил про Закон — для Шуалейды или для мастера теней? Но зачем, проклятье…

«Третья сторона. Мастер Ткач», — как наяву послышался голос главы Канцелярии.

Стриж потряс головой. Наставник? Нет, ни за что.

«Цель, заказчик или Мастер Ткач, — теперь голос Дукриста походил на рык демона. — Хисс все равно получит свою жертву».

Только не Шуалейду. Что угодно, только не ее! Лучше бежать от нее подальше, пока демон снова не потребовал крови.

Стриж схватился за виски, зажмурился: не думать о заказе, не звать демона! — и только сейчас понял, что его лицо и руки обожжены. Камзол вместе с рубахой сгорели, ожоги горели и тянули, но Стриж почти не чувствовал боли. Ярость, обида и ненависть выгорели, когда он охотился на Бастерхази, и, хоть при воспоминании о Шу, воркующей с Дукристом, все еще было горько, ясность рассудка вернулась. Почти. Если не встречаться с шисовым Длинноухим — и не думать о заказе!

Какая-то ветка царапнула по обожженному боку, и Стриж зашипел от боли, проклиная неуместную слабость, и стал внимательно рассматривать Фельта Сейе — немедленно отвлечься от мыслей от крови и демоне!

Несмотря на разгар бала, в этой части парка было пусто, даже музыка доносилась еле-еле. Сам парк больше походил на лес, только светлый от множества фонарных жуков, и дворца не было видно, хоть он успел отойти от башни Бастерхази всего на пару десятков шагов. И фантомные феи отчего-то не кружились в хороводах, а сидели на ветвях и любопытством разглядывали его. Очень странное место этот Фельта Сейе!

Высоко в ветвях засмеялся филин, зашумел крыльями, и на Стрижа посыпались листья, прилипая к воспаленной коже. Прикосновение оказалось неожиданно прохладным и приятным, а запах — похожим на буши, испеченные мамой Фаиной. Стриж невольно вздохнул, потом зевнул, зажмурив глаза… а когда открыл их, обнаружил вместо дорожки под ногами мягкую траву, вокруг полянки — непролазное переплетение кустов и молодых грабов. Из-под корней старого дуба выбивался ручеек и журчал что-то умиротворяющее, а над водой качала лимонными, светящимися в темноте гроздьями цветов жалей-трава.

Размышлять, с чего вдруг Фельта Сейе дарит ему такие подарки, Стриж не стал. Толку-то? Умывшись и напившись из ручья, он сорвал несколько длинных и широких листьев жалей-травы, намочил их, размял и приложил к ожогам. Боль немедленно утихла, зато закружилась голова, и Стриж, как не цеплялся за ускользающее сознание, провалился в теплый и уютный сон.

* * *

Разбудили его голоса. Мужские. Смутно знакомые.

Стриж мгновенно вынырнул из сна, готовый драться, бежать или прятаться. Голоса звучали совсем близко и сверху, было темно и тесно, пахло сыростью, давленой айвой и мужским потом. Со всех сторон кололись ветки, в лицо лезли жесткие листья. Стриж не успел удивиться, почему спал в самой гуще куста, как разобрал знакомое имя:

— …Зифельд!

Он прислушался, но голоса звучали невнятно, словно через слой ваты, хотя движение нескольких людей чувствовалось совсем близко, так близко, что Стриж мог бы схватить ближнего за белоснежный чулок.

— …не переломитесь, если пригласите…

— …вы же говорили, сегодня!

— Не шутите так, если ушастый…

— …от вас зависит успех…

— …не можем позволить…

Стриж насчитал четверых. Одним из них был тот самый шер Зифельд, что всего полтора месяца назад забрал у Пророка похожий на глаз артефакт. И пахло от него той же опасностью и пустотой.

— Отличная будет охота, — прорвался голос чуть внятнее прочих.

На слове «охота» Стриж снова напрягся, смутная догадка забрезжила… и сбежала, испуганная шелестом шагов по гравию.

— Дорогой, вот вы где! — послышался раздраженный женский голос. — Извольте вернуться в зал, вас спрашивал Его Светлость Дарниш.

— Разумеется, дорогая супруга. Благодарю за вашу заботу, — отозвался насмешливо и холодно Зифельд. — Обсудим нашу партию позже, благородные шеры.

— Мое почтение, графиня.

— Вечно вы в делах, граф.

— Мы, пожалуй, навестим южную ротонду. Надо же послушать хваленых примадонн из Ольбера.

Перекидываясь пустыми репликами, гости разошлись в разные стороны. Стриж дождался, пока шаги и голоса стихли, осторожно выбрался из куста и глянул вверх. Серп луны едва сдвинулся, судя по звездам, до полуночи оставалось не меньше двух часов. Получается, он прятался часа полтора. Но от ожогов не осталось и следа, в голове было ясно и свежо, словно после купания в холодном озере. Даже при взгляде на мерцающую сине-лиловым башню Заката не хотелось кого-нибудь убить или сбежать к шису на рога.

«Хватит! — отмахнулся Стриж от нарисовавшейся перед глазами картины: Дукрист спускает с точеных плеч Шуалейды бальное платье, вынимает из розовых ушек серьги, вдетые Стрижом, касается губами едва заметной отметины от укуса на шее… — Опомнись, тролль безмозглый! Тигренок! Котик домашний, тьфу!»

Дернув себя за ошейник, Стриж добавил длинную фразу по-зуржьи и пошел прочь от дворца. Но не успел пройти дюжины шагов, как из-за поворота аллеи послышались звонкие девичьи голоса, ленивые гитарные переборы и вальяжный баритон с легким иностранным акцентом. На миг Стриж растерялся, не зная, то ли наплевать на сиятельных шеров и идти дальше, то ли снова спрятаться. Он даже оглянулся в поисках укрытия, но тонкие кипарисы, увешанные светящимися гирляндами, и хмирская айва высотой до колена укрытия не предлагали. Если только снова в Тень…

«Хватит на сегодня», — остановил он сам себя, развернул плечи и продолжил путь, не обращая внимания на приближающихся гостей. Но тут же остановился: из-за пояса что-то выпало.

Футляр. Подарок хмирского Дракона. И подарок Длинноухого. Проклятье!

Стриж едва не отбросил коробочку ногой в кусты, но удержался. Что он, мелкий воришка, чтобы таскать у девушки безделушки? Вернуть. И артефакт вернуть. Пригодится для следующего котенка. Превозмогая желание немедленно растоптать подарок Длинноухого, сорвать с себя ошейник и пойти высказать Шуалейде все, что думает о её манере развлекаться, Стриж поднял футляр и повертел в руках. Может, к шису его? Не возвращаться? Все равно ничего хорошего не выйдет…

— Не может быть! — резкий голос вырвал Стрижа из метаний. — Сбежал от хозяйки?

Он поднял голову и встретился взглядом с регентшей, вышедшей из-за поворота аллеи в сопровождении длинноносого усатого шера и дюжины дам с кавалерами.

— Котенок, кис-кис! — с елейной улыбочкой позвала она и рассмеялась.

Свита последовала её примеру, один усатый шер, смутно напоминающий что-то связанное с зургами, рассматривал Стрижа внимательно и серьезно. На миг показалось, что он, как Бастерхази, решает, как ловчее поймать редкую зверушку.

— Иди сюда, котик, и дай эту вещь! — потребовала регентша, приблизившись еще на шаг и протянув руку. — А к хозяйке можешь не возвращаться. Ну же, давай!

Отступив на шаг, Стриж спрятал футляр обратно за пояс, мимоходом отметив, что от знакомства с кустами бархатные бриджи и шелковые чулки окончательно превратились в половую тряпку. Затем одарил регентшу сияющей улыбкой, покачал головой и, резко развернувшись к ней спиной, быстрым шагом направился к темной, без единого светящегося окна башне Заката.

— И часто ваша сестра развлекается подобным образом? — послышался позади голос с акцентом.

— С тех пор, как Её Сумрачность вернулись домой, в столице резко упала преступность. — Регентша хохотнула. — Башни Заката боятся больше, чем виселицы.

— Юноша не выглядит испуганным.

— С этим она играет несколько дольше. Но не думаю, что он продержится хотя бы до завтра. Безмозглые куклы — это скучно, дорогой Акану. Лучше расскажите нам, что это за таинственный кристалл? Вы в самом деле найдете?..

Голос регентши затих вдали. На дорожках снова стало тихо и пусто, лишь со стороны бального зала доносились звуки виол и флейт: гости по-прежнему веселились. А потанцевать с Шуалейдой не получилось. И не получится — Тигренок сыграл свою роль, он больше не нужен, ведь ее настоящий любовник вернулся.

Сжав зубы, Стриж прибавил шагу. Теперь он почти бежал, благо, никому не было дела до игрушки колдуньи. Только стражники у бокового подъезда сначала заступили дорогу замызганному полуголому непонятно кому, но, разглядев ошейник, равнодушно посторонились. Привыкли. Шис подери её игры! Наверняка до сих пор танцует со своим любовником. Быстро положить на место футляр, туда же ошейник. И прочь отсюда. Наставник подскажет, что делать с заказом… он же не заставит Стрижа убивать Шуалейду? Или… шис. Нет. Не думать об этом. Просто вернуть побрякушки — и домой.

Стража у покоев Шуалейды не обратила на Стрижа внимания: подумаешь, какой-то раб. Лишь миг он промедлил у порога: сердце болезненно колотилось о ребра, не желая внимать рассудку, и ждало… Поцелуев и объятий? Может, еще радостного писка «любимый, ты пришел»?

Задержав дыхание и пропев про себя умну отрешения, Стриж распахнул дверь и вошел в темную гостиную спокойным и собранным. Дело, прежде всего дело.

Вошел, и застыл на пороге, растеряно разглядывая летающих по комнате бумажных птиц. Большие и маленькие, медленные и юркие, они мерцали всеми цветами радуги и шелестели что-то знакомо-заумное. Одна из них, отчаянно маша желтыми крыльями, с налету врезалась Стрижу в грудь. Он поймал развернувшийся, но не погасший лист бумаги, глаза сами выхватили слова: «спектр», «стихия», «анализ». Основы спектральной магии?

Бережно держа дергающуюся страницу, чтоб не улетела, Стриж присмотрелся к темным силуэтам, едва различимым в скользящих цветных бликах. Кресла, столы, спинет, птичья клетка — знакомая обстановка казалась продолжением сошедшего с ума Фельта Сейе. Даже дразнящий и сладкий запах фейской пыльцы…

— Что стоишь? — послышалось от лестницы. — Тигренок!

Шуалейда засмеялась, странно и хрипло.

Сжав обеими руками футляр, Стриж всматривался в непроницаемую даже для него темноту и не мог сдвинуться с места. Сердце щемила сладкая надежда: ждала его, одна?.. Или не одна, но где же этот шисов Длинноухий, снова она дразнит, проклятье!..

— Ид-ди сюда, — тщательно выговаривая каждый звук, велела Шу и хихикнула.

Темнота рассеялась. Шуалейда была одна. Но…

От неожиданности Стриж забыл, как дышать. Все, что он себе напредставлял, оказалось чушью, как оно всегда и бывает. Знакомой Шуалейды не было — ни колдуньи, ни принцессы, ни веселой и отчаянной наемницы, что вчера с упоением метала пивные кружки в «Хромой Кобыле». Вместо Её Высочества на нижней ступеньке сидела растрепанная босая девчонка в едва прикрывающей колени сорочке, сворачивала птиц из выдранных листов книги и отпускала их летать. Рядом плавал в воздухе пустой бокал, источающий тот самый дурманный запах циль.

— Лети, ласточка! — Шу подкинула еще одну птицу, голубую с оранжевым. — Ласточки должны летать свободно, правда?

Ласточка? Она знает, кто он. И что теперь?

Стриж тяжело сглотнул. Ошейник давил на горло, не давая дышать и думать.

— Иди сюда! Налей мне, — Шу махнула рукой куда-то в сторону, сшибив бокал. Зазвенели осколки. — Ширхаб! Клиа-саа-ри!

Мгновенье Шу подождала, глядя на разбитый бокал. Тот не реагировал.

— Клиа-са… саа-ри! — повторила она еще тщательнее.

Бокал вспыхнул голубым и растекся по паркету дымящейся лужицей. Шуалейда выругалась, как солдат, и безо всяких заклинаний материализовала рядом с собой целый поднос с бокалами. Пустыми.

— Ширхаб. Налей мне! — снова потребовала она и потянулась поправить упавшие на лицо волосы, забыв о книге в руках. — Да ширхаб же! — обиженно вскрикнула она, отбрасывая книгу.

Та превратилась в журавля с синими, розовыми и оранжевыми перьями и неспешно пошла прочь, высоко задирая голенастые ноги и время от времени наклоняясь и тыкая клювом в паркет.

— Что смотришь? — сердито спросила она Стрижа и откинула спутанные пряди с лица. Стали видны светящиеся глаза, один ядовито-лиловый, другой фосфорно-синий. — По каким болотам тебя носило? Ну? Ты нальешь мне или нет?

Не дождавшись ответа, она вскочила, покачнулась и схватилась за перила. Вокруг неё разгорались беспорядочные всполохи — голубые, сиреневые и почему-то серебряные.

— Какого ширхаба молчишь? Иди сюда, быстро! — она указала на пол у своих ног. — Я сказала сюда.

Её голос перешел в шипение, пряди волос зашевелились и засветились синими разрядами, маленькими и быстрыми, как жуки-плавунцы. Стриж не мог пошевелиться, завороженный нереальным зрелищем. Он напрочь перестал понимать, где он и что происходит, только ждал чего-то… может быть, чтобы сжимающий шею металл отпустил, и не было так холодно и больно?

— Вот как… — протянула Шу, сделала неверный шаг, забыв опустить ногу на паркет, и зависла над полом. — Тигренок забыл, кому принадлежит. Так я напомню.

В руках Шу появилась плеть, ремень метнулся через всю комнату — или не ремень, а стихийный поток — и, захлестнув за плечи, рванул Стрижа к ней.

— Упрямец. — Она покачала головой и указала плетью на пол. — Ты мой. Мой! Покорись, ты же хочешь.

Безо всяких эффектов последнее рванье упало, глухо стукнул об пол футляр с камнем. Стриж вздрогнул и еле подавил порыв схватить её, сам не понимая, чего хочет, любить её или свернуть ей шею.

— Хочешь! — Шу коротко рассмеялась, огладив его взглядом с головы до ног, и вновь сердито сощурилась. — Мой. Будешь слушаться?

Она провела сложенной плетью по его груди, по животу.

Стриж сжал зубы, заставляя себя остаться на месте и дышать, просто дышать.

— Будешь. Сейчас же! — выкрикнула она, вспыхнув фейерверком разноцветных искр, закусила губу и замахнулась плетью.

Стриж едва покачал головой, не отрывая взгляда от безумно светящихся глаз.

Светлая, чего я жду?..

Плеть ожгла, выбила воздух из легких и заставила покачнуться. Скорее от неожиданности — до последнего Стриж не мог поверить, что Шу ударит.

Второй удар он опередил. Перехватил её руку, вырвал и отбросил плеть. Прижал к себе, не обращая внимания на горящий рубец. Шу не сопротивлялась, лишь мелко вздрагивала и пыталась спрятать лицо. Смеется?

Поймав за волосы, Стриж заглянул ей в глаза. Мокрые. Не смеется, плачет. Сумасшедшая. Любимая… Моя.

— Мой, — всхлипнула она.

Вместо ответа Стриж опустился на колени, усаживая её на себя, и поймал губами её удивленный стон — дурманно сладкий, пахнущий вином и фейской пыльцой.

Дайм шер Дукрист

Птицы, сотня бумажных птиц, освещали зазеркалье нереальными разноцветными огоньками и шуршали на разные голоса бумажными крыльями. Сначала Дайму показалось, что Шуалейды нет, только птицы. Но через миг в нос ударил запах фейской пыльцы, заставив сердце болезненно сжаться от воспоминаний, и в мерцающем хаосе проявилась сидящая на ступенях фигурка. Одна.

— Шу?.. — едва успел шепнуть Дайм, как скрипнула дверь в ее покои, полоса света легла на паркет, а поверх неё — тень мужчины.

— Что стоишь? Тигренок!

Шуалейда странно и хрипло засмеялась, а Дайм оглянулся на стол, где должен был стоять бокал вина, в котором купалась фея. Бокала не было — а Шу была безнадежно пьяна.

Схватившись за раму зеркала так, что пальцы утратили чувствительность, Дайм смотрел на двух сумасшедших и почти не дышал: надо бы отойти, оставить их одних, не дело это, подглядывать. Но вдруг Шу понадобится помощь?.. и разве это не обязанность, главы Канцелярии, знать все и обо всех?.. и… к шису отговорки. Слишком больно видеть несбывшуюся мечту — так больно, что не оторваться.

Те двое в зазеркалье не замечали его, занятые друг другом. А Дайм вглядывался в окутывающее их серебристое сияние, не в силах поверить, что они сами не видят предопределенности, и все дерутся, как неразумные дети. Вот только чувства совсем не детские.

Дайм вздрогнул, когда плеть коснулась кожи Стрижа — словно удар ожег его самого. И слезы Шу щипали глаза, словно его слезы. А дальше Дайм перестал различать, где кто, и не пытался думать, утонув в чужой любви, захлебнувшись чужим счастьем — горьким, как проклятье, сладким, как мечта.

Лишь когда женщина в зазеркалье уснула на руках у мужчины, Дайм осознал себя. С трудом разжав задеревеневшие пальцы, он отступил от зеркала, опустошенный, усталый, совершенно неправильно счастливый и…

Странная, совершенно неправильная мысль все больше владела им, заставляя сердце биться птицей. Когда убийца уложил Шуалейду на постель, снял ошейник, оставил его на подушке рядом с Шу, поцеловал её и забрался на подоконник раскрытого настежь окна, Дайм уже знал, что делать дальше.

— Лети, Стриж, лети, — шепнул он одними губами, глядя на развернувшиеся за спиной убийцы призрачные крылья. — Спорим, далеко не улетишь?

Спорить с Даймом было некому, но в намеченном на ближайшие дни тонком деле он не нуждался ни в советчиках, ни в помощниках, ни в праздных зрителях. Там, в зазеркалье, глупые дети доиграли финал грустной сказки. Но задери его ширхаб, если не удастся все повернуть в нужную сторону. К вящему благу Империи, читай — Дайма Дукриста.

Конец второй книги

9.10.2008 - 11.07.2011

Content

Татьяна Богатырева, Евгения Соловьева
МАСТЕР ТЕНЕЙ

Пролог

Глава 1 Мятеж

Глава 2 Дорога менестреля

Глава 3 Ревун

Глава 4 Охота на Пророка

Глава 5 Король умер…

Глава 6 Да здравствует король!

Глава 7 Тем временем в далекой Хмирне

Глава 8 Светская жизнь сумрачной колдуньи

Глава 9 И снова о Гильдии

Глава 10 Площадь ста фонтанов

Глава 11 Зелье

Глава 12 Цирк приехал

Глава 13 Мислет ире

Глава 14 Поиграем?

Глава 15 Тигренок в тумане

Глава 16 Синий жемчуг и Черная Шера

Глава 17 Бедность не порок

Глава 18 Хризантема

Глава 19 Домашний тигренок

Глава 20 Зазеркалье

Глава 21 Есть только миг

Глава 22 Рондо

Глава 23 Беги, Тигренок, беги