Мухортов Павел Петрович

Комиссаров Эдуард

Повести и рассказы

ПАВЕЛ МУХОРТОВ

ЭДУАРД КОМИССАРОВ

ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ

ОТ АВТОРОВ

Перво–наперво — никакой ностальгии. Свобода превыше всего! Даже сытого рабства.

События, о которых здесь можно прочитать, происходили не так давно, каких–нибудь пятнадцать лет назад, но это уже другая эпоха — советская. Многим она уже покажется фантастически нереальной и неправдоподобной. Философия, с которой жили девяносто девять процентов населения великого Советского Союза, теперь многих рассмешит.

Но так мы жили: на зарплату в сто или, кому повезет, а двести рублей, о «заграницах» не мечтали, правда Сочи были доступны всем, как впрочем, и водка по 3,62 или 4,12, коньяк по 5 рублей, бесплатное образование и школьные обеды по 1 рублю за целую неделю. Все сыны и довольны! А такие слова, как фарцовщик, стиляга, хиппи, бизнес, коммерсант, рыночная экономика — были просто ругательствами.

Да, все было иначе. И авторы, то есть мы, смотрели на жизнь с позиций теперь настолько наивных, что даже смешно. Но, что было, то было!

И как рвалась юношеская душа излиться чернилами и на лист бумаги, как смогла это сделать — так это можете увидеть сами.

Печатаемся без изменений и дополнений. Читайте, если сможете! И если не стошнит!!!

1999 год. До начала третьего тысячелетия осталась пара сотен дней.

ТУПИК

Рассказ

Снова осень принесла обреченно–грустное настроение. Вместе с хрустом падающих коричневых шаров каштанов и наседающими серыми певучими облаками ее плавные, как полет кленового листа, мелодии вызвали безотчетное желание приостановить неизбежное движение этих очаровательных дней. Когда чутко воспринимая каждое, едва заметное дыхание природы, обостренно ощущаешь неуемную потребность соприкоснуться хотя бы с ее частицей, то чаще именно тогда творишь самое невообразимое.

Пахло жженой листвой. Осторожно ступая по отлогой, мощеной булыжником улице, обрызганной ласковым дождиком, двое, не торопясь, подымались к раскинувшемуся на холме в густой синеве неба вдалеке от оживленных кварталов запустелому парку. Редкие встречные, поравнявшись, замедляли шаг, восторженно и пристально оглядывая пару, вернее прелестную девушку, и, счастливо улыбнувшись, провожали нескрываемым взглядом, вероятно, по–доброму завидуя. В таких случаях она мило жмурилась, быстро распахивала игривые, резко подведенные глаза и говорила: «Обожаю привлекать внимание». В сущности, ей было безразлично кто восхищался, главное, что ее вид приводил кого–то в трепет, — это доставляло ей огромное удовольствие. И сейчас, разминувшись с веселым, весьма симпатичным щеголем лет тридцати, который ей задорно подмигнул, спокойно сказала: «Бедняга, он обалдел». От умиления лицо ее пылало. Пальцы аккуратно расправили выбившийся из–под лилового плаща шикарный с блестками шарф. Она легко уронила голову на плечо поникшего парня — чувствовалось, что он обижен и удручен — и почти беззвучно засмеялась, — она была безупречно хороша во всем.

Ранний вечер был прохладен. Сухо шелестели клены. Так неподражаемо шелестят они только осенью. Дома с островерхими серой черепицы крышами казались скучными и неприязненными стариками, обещавшими поведать печальную историю своей неистовой жизни. Бледный свет, еще путешествующий у грани притаившегося сумрака, и глубокое, мучительное ожидание пробуждали мрачную неудовлетворенность.

Он молчал и никак не мог избавиться от преступной мыслицы, что согласился на это гуляние по–глупому безучастно; она безжалостно добивала в нем любую попытку возразить или воспротивиться, или просто самостоятельно предложить что–либо взамен пустого шатания. Он понимал, что уже не в силах изменить и без того непрочные отношения, потому что одновременно и любит и ненавидит ее, покорительницу.

Крадучись, я шел за почти безмолвной парой без всякой цели: просто привык наблюдать за людьми. Согласитесь, занятие небезынтересное — все–таки чужая жизнь, она–то и влекла меня. Но в груди почему–то сначала легко, а затем тяжко, назойливо, тупо, даже болезненно рождалось иное чувство, которое нельзя было объяснить, и еще более неожиданно для себя я вдруг отметил, что не наслаждаюсь как прежде пением листвы под ногами, а краем уха лишь напряженно улавливаю завязавшийся разговор.

— Ядвига! — Сухое лицо его с крупной родинкой на небритой щеке, казавшееся изнеможенным в желтом зонтообразно падающем свете уличных фонарей, затерявшихся под навесом золотистой листвы, вытянулось. — Понимаешь, я не сумел выполнить обещания. Я оказался слабее, чем думал или оттого, признаюсь, что моя любовь к тебе казалась больше, нежели я того хотел.

Она привычным женским движением втайне выжидательно и задумчиво провела язычком по горящим губам, вяло растянувшимся в растерянной улыбке, и, низко опустив голову с модно прибранными барашками, так, что острый подбородочек уперся в грудь, уже не смотрела на парня. Она не понимала, что могло случиться, из–за чего Алексей стал сух и нелюбезен, или раньше не хотел огорчать и утешал, или притворялся. И вечные думы — вечные муки, почему и за что, если есть истинно вечная, заветная надежда: любить и быть любимой — накинулись на нее.

Он же что–то невнятно гудел, пока речь его вновь не обрела форму:

— Как ты могла? Да за ту ночь, что ты отсутствовала, я чуть с ума не сошел, а днем все больницы… — он осекся в заунывном стоне. — Почему ты не позвонила? — Он в смятении выхватил из кармана переливавшегося плаща худую руку с шевелящимися пальцами и резко взмахнул: — Неужели ты любишь его?!

— Ах, нет! — По–детски звонкий голос ее, напоенный нежностью, был настолько мил, что обезоружил его.

— Разве? А восхищаться комплиментами поэта, не принимая мои? Как будто их нет, и меня будто не существует, и… — его голос исчез вместе с дрожью.

— Ах, Алеша, я говорю затем, чтобы ты ценил меня. Не забывай, что я женщина.

— Я просил не вести игру! Не хватало быть марионеткой в спектакле! Во мне, признаться, просыпается ненависть.

— Но потерять, зайчик, боишься! — заведомо подготовленным безучастным, но дерзким, бьющим по самолюбию восклицанием поддела она. Именно поддела, не уколола и не ужалила, потому что иначе бы он взорвался, а так, без возражений, молча закутавшись плотнее в плащ, нырнул в глухой переулок.

Она посмотрела: высокая, сутулая фигура, мощные плечи, бодающиеся вдоль тела усталые руки и походка, неуверенная, шаркающая, как при качке…

Я остановился бездушно довольный своим выгодным холостяцким положением и, к сожалению, искренне порадовался семейной сцене, разыгравшейся в осеннюю морось. Однако сладкая вонь раскуренного «Золотого руна» словно взбодрила, и опять я почувствовал, как кто–то невидимый цепкими пальцами нахально сдавливает горло, раздражая и усиливая не то любопытство, не то тягостное необоримое сочувствие, что подтолкнуло следовать за Алексеем. Ядвига куда–то исчезла.

Путь Алексея был непонятен: по уснувшему в торжественном полумраке переулку он устремился вверх к безлюдному парку, где сновал влажный ветер и, погуляв с полчаса по безмолвным аллеям среди облезлых, жалких каштанов, ронявших капли с ветвей, спустился обратно на ослепительную, дразняще–яркую улицу с потрескивающими сиренево–розовыми неоновыми вывесками.

Куда он шел? Зачем? Если «убегал» от Ядвиги, от себя, от того, что мучило и томило, то почему не решился на главное, чтобы раз и навсегда покончить с прошлым, разорвать отношения? Я догадывался, что мыслями он беспрестанно возвращается вспять, к ссоре с Ядвигой, или, с неистощимым терпением пытаясь поймать неуловимое, ускользающее, заново переживает пережитое. В самом деле, он никуда не спешил, не искал забытого дома; остановившись около красивого двухэтажного особняка, увитого красной паутиной из стеблей и резных листьев дикого винограда, он долго стоял, тупо уставившись в эту паутину и в упругую ветвь ясеня, черневшую на фоне окна, затем, глубоко вздохнув и потерев бровь, побрел дальше — словом, цели у него не было, и своим поведением он напоминал скорее поднятого, но не разбуженного человека, которого вытолкали на холод, и вот он моргает, ежится, борется со сном и идет по инерции.

Вокруг все реже и реже гудели и ныли машины, шумливыми клешнями стискивая разделившую их на потоки аллею со множеством опустевших скамеек. Внезапно замедлив шаг, Алексей сел на одну из них. Губы его дергались, а трагическое лицо его показалось мне чуть ли не картинным, настолько измучен он был внутренней борьбой.

Обменявшись с ним отсутствующим взглядом, я тоже сел поодаль, метрах в трех, отчасти пугаясь того, что буду немедленно разоблачен, отчасти подталкиваемый все той же неведомой силой, но ему, пожалуй, было не до меня, и вряд ли мог он что–то заподозрить. И тут я посмотрел на Алексея не как на незнакомца, а как на своего пациента — по профессии я врач–психиатр — и, негодуя на себя и одновременно оправдывая задуманное тем, что смогу помочь больному, и тем, что это неофициальное лечение в экстремальном случае, когда человеку крайне необходимо выговориться, я решил использовать без ведома пациента, давая клятву, что это в первый и последний раз, гипноз.

Я подсел к нему, и он заговорил…

Сотрудники отдела настойчиво осаждали начальника: желающих провести недельную командировку в Риге набралось предостаточно. Очевидно, сварливые пересуды вскоре порядком надоели ему, потому что он вынужден был назначить «счастливчиков», как впрочем и обычно, сам. Но если прежде те, на кого падал выбор, злились, поскольку вызовы приходили в основном из северных районов страны и, как на зло, зимой, то теперь косо смотрели тех, кто не попал в этот список — ни у кого не вызывало сомнений, что поездка в разгар пляжного сезона на взморье обещала быть великолепной.

Между тем, получив проездные и суточные, тройка облагодетельствованных, уложив вещи, исчезала из института, а поздно вечером самолет, в котором находились командированные, петляя, заходил на посадку. Через иллюминатор в салон проникали вишневые отблески уплывающего в ночь солнечного диска, и внизу еще отчетливо можно было рассмотреть, различить устремившийся ввысь город, разрезанный серебристой полоской Даугавы, растянувшиеся над водой мосты, иглу телевышки, причудливые башни, шпили звонницы; пленяющие своей первозданностью.

Шесть дней, что они пробыли в Риге, как сладкий сон, истекли до обидного стремительно. С утра до обеда они посещали предприятия, выполняя задание, после обеда выбирались на взморье, знакомились с достопримечательностями латвийской столицы или развлекались по насыщенной культурной программе. К исходу седьмого, разомлев на белом песке Юрмалы после купания в штормовом море, стряхнув с морковных тел прицепившиеся водоросли и одевшись, они шли к станции на электричку, вдыхая душистый аромат соснового бора. Мучил голод — с прошлого вечера по случаю финансового кризиса был устроен разгрузочный день.

Прибыв в гостиничный номер, они еще раз с сожалением осмотрели пустующие бумажники, поочередно вывернули карманы, перетрясли портфели — напрасно: рубля мелочью едва бы хватило одному на вегетарианский ужин.

«Глупо, что не взяли плацкарт, наскребли б на пятерку», — подумал Алексей, глядя на купейные билеты, купленные во времена былой роскоши, и предложил — он был молодым сотрудником, два года как закончил институт — сбегать в дежурный магазин, купить хотя бы булку хлеба. Сказанное не вернешь, а так хотелось принять душ, пылающее тело словно просило обнажить себя и, обмытое, раскинуть на мягкой простыне, но он, ссутулившись по привычке пробубнил под нос: «Болван с инициативой…» и вышел из номера, хлопнув дверью.

Часы на ратуши пробили восемь, когда Алексей, купив хлеба и бутылку молока, проходил мимо летнего открытого кафе, заполненного гуляющей публикой. Из–под навеса медленно и скупо сочилась музыка. От трех стоек тянулись очереди.

Алексей подумал, «то неплохо было бы обзавестись сигаретами, в кармане еще звякало копеек двадцать, как раз на дешевую пачку, и он, поколебавшись, пристроился к хвосту.

Обслуживали отвратительно, поэтому от нечего делать Алексей принялся разглядывать посетителей. Особое внимание он обратил на коротко стриженную блондинку перед собой. Внешность девушки его поразила, но ни свободные бежевые штаны–плащевки, тоща входившие в моду, ни полосатая серо–черная французская кофта, со вкусом подобранная ею, а расширенные глаза, выражавшие не то печаль, не то растерянность, не то страх. И Алексей, глубоко убежденный в том, что минутное состояние человека ни о чем не говорит, был до того изумлен, что тут же разуверился в этом. Девушка была высока, стройна, худа и заметно нервничала, переминалась с ноги на ногу, словно порывалась идти напролом. Язычок, изредка, нервно дрожа скользил по верхней губе.

Он хотел отыскать в ней причину этой неуравновешенности, плохо скрытой под жалкой улыбкой, понаблюдать и подметить, что горит под этим подвижным обликом красоты, что волнует ее, и отчего взгляд ее, как взгляд обреченного странника в пустыне утомлен и печален.

Алексей подробно и уж чересчур откровенно разглядывал ее. Прическа вполне современная, но волосы не уложены перед выходом на улицу, чего отнюдь не позволяет себе женщина ее возраста, хотя великолепный блеск покрывал мелкий недостаток, напротив, высвечивая достоинства.

Руки и плечи ее были изящны, и вся фигура как будто свежа, но задумчивые глаза, большие и рассеянные, и скучный, блекло–желтый цвет лица с подрумяненными как бы нехотя щеками исподволь выдавало ее, словно металась она в вечном поиске, словно что–то теснило и гнало нетерпеливо куда–то.

Она, кажется, пребывала в состоянии женщины, трогательно переживающей разлуку и скорую встречу, и напрасно старался он отделить одно от другого, потому что два чувства, как видно, сжились и разорвать их было немыслимо.

Руку левую ее украшал красный пластмассовый браслет из пластин, сложенных гармошкой, и мельхиоровое кольцо с фианитом, в ушах — серьги, как грозди красной смородины. От одежды исходил благоухающий запах «Чарли».

Повернулась блондинка неожиданно, и столкнулась с Алексеем, и кофе в чашечке, поддерживаемое на пластмассовом блюдечке, выплеснулось на шарообразное пирожное.

— Ах, осторожней!

— Извините, нечаянно получилось, — пробормотал онемевший Алексей. В замешательстве он вместо сигарет взял сок.

— Что же вы взяли один сок? — спросила она с сожалением или участием, когда он рассчитался с продавцом.

— Вы знаете, х-м… забыл деньги.

Они прошли под белые зонты со свисающей бахрамой, где отдыхала с артистическими манерами молодежь, и сели за белый столик и она, должно быть, увидела в нем то, чего в других людях до сих не замечала, потому что начистоту спросила его о том, кто он такой, аферист, авантюрист, игрок или прямой, как трамвай, человек, коих уже трудно сыскать, на что он ответил, что как специалист по сплавам занимается в Риге институтскими делами, которые сидят у него в печенках, и что жизнь, несмотря на возраст, порядком швыряла его, что он вовсе не кто–то, а че–ло–век, и что по–прежнему верит в себя и в людей, и все это сопровождалось забавными шутками; и она, смеясь, снова спросила, о чем он мечтает, и он единственный раз ответил совершенно серьезно, что хотел бы стать нужным людям.

— А вы откуда, если не секрет? — спросила она.

— Из Львова, завтра уезжаем с коллегами. — Алексей чувствовал, что навязчив, и оттого смущался. — А правда, что Рига прекрасна вечером, когда народ исчезает с городских улиц?

— Правда. Могу показать. Как вас, кстати, величать?

— Алексей.

— Ядвига. Пойдемте, Алексей!

Они вышли из кафе и повернули направо. Миновали парк с фонтанами, планетарий, гостиницу «Латвия», где его ждали голодные коллеги. Улочка вывела их к красно–кирпичному костелу. Это был центр Риги, где новь ужилась с веками прошлыми, где булыжные мостовые, зажатые каменными пирамидообразными домами, походили на желоба лабиринтов, и не один приезжий, бродив по этим местам, частенько путался в закоулках, останавливался, ругался про себя, а потом надолго задирал в любопытстве голову, любуясь и восхищаясь мастерством древних зодчих. Медные лучи июльского солнца в этот час лениво катились по черепичным буграм крыш и, поиграв на вычурных витых чугунных прутьях балконов, позолотив стекла, тонули в оконных проемах, а задремавшие улицы также лениво перекрывали тени, и свет не пробивался, и какая–то особенная тихая красота окутывала кварталы.

— Здесь живет Раймонд Паулс, — кратко сказала она. Алексей тайно любовался Ядвигой. На вид ей можно было дать двадцать три. Если б он знал, что этой довольно странной привлекательной женщине гораздо больше, и что соседи сказывают о ней всякие небылицы, будто по вечерам в ее комнате раздаются душераздирающие крики, будто «чокнутая» содержит притон, будто приходят к ней под утро и вечером мужчины гуртом, он быть может не шел сейчас рядом.

— Осторожней! — Ядвига схватила за руку споткнувшегося Алексея, и по телу его пробежали приятные мурашки.

— Руки у вас удивительные.

— Это вовсе неудивительно, — перебила она, — вы не первый это замечаете. Просто я нервный человек. Во мне наверное лишние заряды. Например, чувствую руками тепло человеческого тела. Если оно холодно, мне неприятно, даже страшно. И выясняется, что человек этот действительно нехороший в чем–то. А вот вы например, когда стояли за спиной в очереди, меня согревали своим теплом на расстоянии.

— Да? — Алексей зачем–то, словно близорукий, поднес к глазам ее легкую руку ладонью вверх. — Чертовски интересно!

— Ничего интересного! Мы, в принципе, обошли весь центр города и старую Ригу. Моя экскурсия закончена. Одиннадцатый час.

— Неужели?

Они стояли посреди маленькой площади неподалеку от набережной, за которой через Даугаву изогнулся мост с зажженными фонарями. Стволы дореволюционных пушек нацелились за реку. Пахло гарью, источавшейся от асфальта, шумящей водой. К остановке подъезжал троллейбус.

— Вы сами найдете гостиницу?

— Можно я вас провожу?

— Не нужно.

Она направилась к остановке, но не дошла и обернулась. Алексей стоял хмурый и жалостливый, то опускал глаза, то смотрел на нее. Неуклюжий пакет подмышкой не держался, и Алексей положил его у ног. Ядвига возвратилась.

— Ну что с вами?

— Не знаю.

— А что в пакете?

— А-а? А-а, пакет! Черт, здесь же продукты, коллеги с голоду погибают.

— Так вам спешить надо!

— Ничего! Они наверняка уже спят или умерли. В любом случае спешить некуда.

— Да?! — Ядвига засмеялась. — Знаете, у меня еще есть три рубля, пойдемте, выпьем по чашечке кофе.

Алексей хотел отказаться, сказать, что ему неудобно, но не сделел этого — девушка знала его положение и приглашала искренне. Он согласился, но с условием: прежде посмотреть на Даугаву.

На набережной они долго глядели в безнадежно–тоскливые колыхающиеся воды. Вдалеке сердито роптал катер. Они слушали ропот, молчали, и грусть соединяла их мысли. Вероятно, до них также на этом месте стояли другие пары, как пять, пятьдесят или двести лет назад, делились сокровенным и мечтали о счастье.

Внутренне он чувствовал перед собой несчастного человека. Он видел робость в ее неловких движениях, будто она говорила и отсутствовала, а он не мог оторвать от нее изучающего взгляда, даже не представлял, как они расстанутся.

По дороге к бару Ядвига позвонила из таксофона, предупредила дочь и впервые не посмотрела на Алексея, а, наоборот, спрятала глаза. Он не проронил ни слова: девушка предупреждала не только дочь, но и его. Так показалось Алексею.

В баре было довольно уютно, но непроницаемый сигаретный дым в полумраке подвальчика создавал духоту. Вокруг плясала беспечная на вид подвыпившая толпа. Не успел Алексей усадить Ядвигу за столик, как подскочил какой–то взмыленный, с туманными, словно подслеповатыми, глазами парень, настоятельно приглашая Ядвигу на танец, и ни в какую не принимал отказов.

— Моя жена этот танец дарит мне! — взбешенный Алексей схватил здоровяка за запястье.

— Понял! — парень убрался, снисходительно улыбаясь.

Принесли кофе. Гремел трубами джаз, в ушах звенел рояль, и голос Алексея совсем потонул в этом гвалте.

Между тем, к столу опять подошли. Высокий элегантный представитель темнокожей расы, в белых штанах и черной рубашке с закатанными рукавами, то и дело бросая на Ядвигу пожирающий взгляд, согнулся, приближая к уху Алексея лоснящееся лицо с оттопыренными толстыми губами. Ломанный русский язык:

— Хозяин, сколько ты хочешь за нее за ночь?

Алексей не выдержал: подошедший отлетел к стене, ударившись о выпуклый камень, упал, согнулся, обхватив руками лицо. Или случившееся никого не интересовало, или никто в красном полумраке не заметил конфликта, но вокруг танцевали, и никто не нагнулся над побитым и никто не кинулся к Алексею, чтобы задержать, как он того ожидал. Ядвига встала.

— Можете ничего не объяснять, я поняла.

Всю дорогу до дома Ядвиги они молчали.

— Зайдемте ко мне? — вдруг предложила Ядвига, когда они очутились на угрюмой улице около угловатого девятиэтажного дома. — Все же я напою вас кофе.

Когда они на седьмом этаже вошли в квартиру, уютную, но бедновато обставленную, с настольной старомодной лампой под голубым абажуром на столе, где остался недоеденный завтрак, с креслами, у которых пообтрепались подлокотники, с тремя полочками книг, и он, закрыв дверь, тотчас почувствовал, что та недоговоренность, с которой они блуждали по городу, и некая неловкость, сковывающая общение, отступают, и только откровенное добродушие, страдальческое понимание захватывает их.

— Ядвига, не скрывайте, если устали. Я уйду. Если нет, я расскажу вам кое–что о себе.

Минут через пять, когда Ядвига разложила блюдца, ложечки, поставила сахарницу и разливала по чашечкам кофе, дверь приоткрылась, и в комнату вошла худенькая милая девочка лет девяти.

Мама, — плаксиво пропела она, — опять у тебя другой дядя?! Лучше б был один Шурик… — Слезы заволокли недетское лицо девочки, и она убежала обратно в свою комнатку, застучав башмачками по паркету.

Ядвига дрожала; тряслись колени, взгляд метался, тяжелое дыхание было прерывисто. Она поспешно достала из черной сумочки стеклянный пузырек, открыла его, лихорадочно вытряхнула на ладонь желтые таблетки, одну бросила в рот, запила кофе, остальные кинула на столик, и они раскатились.

— Успокойся! Что с тобой? — Алексей осторожно и нежно взял ее за руку.

— Ничего, ничего… Сейчас пройдет, только не уходи, мне страшно… Ночь, одиночество, четыре стены — это ужасно. Я схожу с ума… Нет, нет, — испуганно внушала она себе. — Невроз не переходит в психоз. Так сказал доктор, я нормальная, все хорошо…

Она отрешенно мотала головой и бессвязно лепетала.

Алексей обнял ее за плечи и шептал: «Успокойся».

Ядвига не пыталась высвободиться, закрыла глаза и пребывала в полусне. Потом очнулась:

— Завтра ты уедешь во Львов. Забудь, что встретил в Риге взбалмошную больную женщину.

Алексей молчал, сердце защемила жалость, а Ядвига, боясь не высказать ему всего, что терзало, нескладно рассказывала.

— Дочери почти десять, не удивляйся, выгляжу я молодо, но мне двадцать восемь. Так вот, отец с матерью оставили меня бабушке, когда мне исполнилось двенадцать. Мать полька, отца не знаю, он никогда не рассказывал о себе, часто бывал в командировках, знаю, что он медик по образованию и познакомился с матерью в Варшаве, когда был на каком–то симпозиуме. Да, я была им в тягость. Как это все мерзко, ужасно мерзко! Я их долго не могла понять… прости, я увлеклась. Естественно, ты понимаешь, я росла без ласки и заботы, и как мне заблагорассудится. Кажется, в шестнадцать познакомилась с парнем, будущим мужем. Попреки бабушки надоели, я начала работать, — она открыла глаза, и слезы, не сдерживаемые, крупные, покатились по ее горяченным щекам и, невытираемые, падали на кофту. — Училась я в вечернем университете. Но старые друзья не давали покоя ни мне, ни ему. Он ревновал, я и сама не знала, что мне нужно. Однажды ночью не пришла домой. Тяжело быть красивой, а двое из однокурсников… то есть интеллектуальных людей… разве после того они сохранили человеческое обличье? Затащили к себе… А у меня утром скандал был. Потом еще раз не возвратилась домой со дня рождения подруги — Ивар, баскетболист, привязался. А Зелма, это моя подруга, тоже несчастная по–своему баба, страдает без мужиков, пригласила ребят к себе, пообещав, что и я буду. Как откажешься? А приглашала ребят она для себя, а они же на ее празднике все комплименты мне. Я уходить собиралась — не пускают. Зелма все тоже: «Посиди, посиди!» Еле ушла. А он, здоровый, кабан, за мной, пьяный, дурной. Затащил–таки в машину, мол, подброшу до дома. Как же, отвез к себе. Противно, как все противно! Два дня не отпускал. Что только мужу затем не придумывала. Ну, не скажешь же обо всем? Не обольешь себя грязью? Такую, как я, если и пожалеют сначала, потом все равно смеяться будут. — Она дернула плечиками, тяжело вздохнула, неуверенно продолжила, не обращая внимания на Алексея. — Гнусно, все гнусно. Вокруг вечно какие–то сексоманы, или вид у меня соблазнительный такой. Тоже как–то, муж уехал в командировку, тут же его же друзья, лучшие друзья, черт бы побрал этих друзей семьи! — пригласили кататься на яхте, А вечером домой не отвезли, как обещали, а нас обеих, я с подругой была, на дачу к себе. Ко мне вроде не приставали, хотя напились изрядно, но включили видеомагнитофон, и когда на экране замелькали голые бабы, тут началось… то один полезет ко мне, то второй. В конце концов ничего не добились и поставили условие, пока я им ноги не покажу, отсюда не уеду. Видите ли, им захотелось сравнить мои ноги с теми, на экране. Я плюнула им в лицо. Тогда они новое предложили: если у меня ноги не кривые, искупают в ванне шампанского. А я‑то тоже хороша была! «Бедово», — думаю. Ну, и пришлось им среди ночи мотать в ресторан, чтобы купить это злополучное шампанское. Денег–то у них куча, девать некуда, черт его, правда разберет, чем они промышляли, но три ящика приволокли. Один, правда, художник, Арнольд, возмущался, говорят, что неплохие вещи делает; а я, с каким удовольствием я купалась! Ох, и дура была! А художник этот потом к мужу пришел и попросил, нет потребовал, чтобы муж меня ему отдал. Сказал, что жить не может без меня. Муж весь побелел, только и сказал идиоту: «Вон!» Но обо мне бог знает что подумал. Мы разошлись. И вообще все кувырком полетело. Чуть не уехала с каким–то шведом за границу. Помешала собственная слабость, а зря. Они стараются жениться на нашей, из Союза, неприхотлива наша женщина и своих прав не знает, и если бы там развелась, то жить могла бы безбедно. Говорят, муж там обязан обеспечить квартирой и платит большие алименты…

Алексея взорвало:

— Большие?! Ты бы погибла там! Там другая система ценностей. И совесть, и честь измеряется долларом. Я одного знал…

— Потом, не перебивай. А здесь есть ли кому верить? Все равно, теперь жалею. Там хоть что–то было бы у меня. Здесь же во мне видят приманку. К кому же еще лезть, как не ко мне, красивой и дурной? Муж оставил двухкомнатную квартиру — ее превратили в притон. А как это изменить не знала, все начинают по–доброму, а потом… — она опять диагонально кивнула головой, замолкла, ее душили слезы, набрала в грудь воздуха и продолжала лепетать. — Поменяла квартиру на эту. В третьей комнате алкоголик жил. Заключила с ним фиктивный брак, и за полторы тысячи он переписал третью комнату на меня, исчез. Деньги–то в долг брала. А друзья, — она сделала паузу, — долг требуют до сих пор, достают как могут, сам понимаешь чего хотят. Противно.

Но вот появился Шурик — красивый такой — и вроде бы все наладилось. Но не женился, и эта–то неопределенность (будь она трижды забыта людьми!) сказалась. Он мог делать что хотел, меня же держал в ежовых рукавицах. Ну да ладно! Я устроила его на отличную работу, знал бы он — как. Может и знал, да молчал, подонок. Дочь довел до того, что стала бояться при нем заходить в комнату смотреть телевизор. Захотел ребенка и что же? На четвертом месяце заявил, что не надо. А мне каково? Полгода до этого — сложнейшая операция на почках, пока в больнице лежала, сообщили, что умер отец. В Киеве что–то из шмоток оставалось, да машина. Шурик не поехал — слизняк он, постоять не то, что за меня, за себя не может. — Не поехал вот, возражал, зачем мол, нам это, сами проживем без подачек. Я не могла, операция. И вдруг он ушел. У меня истерика. А он то уходил, то приходил, и однажды я попыталась удержать его, страшно стало, кинулась ему на шею. Он отшвырнул, да так, что получила сотрясение мозга, сутки пластом пролежала. Позвонила знакомому гинекологу. Ночью они на свой страх и риск тайно делали аборт, чуть не отправили на тот свет и сами чуть не сели. Чудом обошлось. А через неделю снова приступ болезни. Мать умерла в Варшаве, когда была на второй операции, так и не съездила на похороны. — Ядвига замолчала, челюсть нижняя запрыгала, она вскочила, засеменила к стене, остановилась, подошла к креслу, села, опять вскочила, пошла к двери, сжав руками уши, вернулась к окну. Откинутые льняные шторы отозвались на прикосновение таким же, как и ее, порывистым вздохом. Ядвига настежь распахнула неохотно поддающиеся ставни. Стремительно ворвавшийся волглый ветер бесцеремонно облапал ее, внес в комнату сырость, холод,

Ядвига отступила от окна и задернула шторы. В серванте на полочке нашелся огарок свечи в консервной банке. Она взяла его, запалила, поправила кофточку, села на стул и облегченно прислонилась спиной к шершавой стене. Мягкое, колыхающееся освещение хорошо выделяло ее в темноте. И даже сейчас она была недурна собой, напротив, страдания только вдохновенно преобразили ее, придав чертам лица строгую изящность: и губы, и нос, вроде как стали искусно выточены острым резцом умельца.

Шторы трепыхались. Про Алексея Ядвига будто забыла и, вспоминая разговоры, события минувшей недели, она еще раз спросила себя: к чему эти мучения, к чему терзать себя, испытывать истязания других, если нет просвета, если все так фальшиво, обманчиво, глупо, паскудно устроено в этом мире. Не проще ль?

И ей стало страшно и радостно: радостно от того, что близился конец ее мучениям в этой тягостной жизни, и впереди ее ждала маковая цветущая долина, посреди окутанных дымкой голубых гор; но страшно от того, что в сером промозглом городе остались бы после нее прозябающие с веселым недоумением, приземленные, никчемные людишки, никогда не представлявшие долин с маками и никогда не ведавшие счастья от встречи с ними.

— Ядвига, — тихо позвал Алексей. Она очнулась.

— А-а, ты о Шурике… Он неделю назад здесь вновь объявился. Пришел поздно, и сначала сказал, что возвращается, но когда я его к черту послала, достал из сумки фотографии. Веришь, Алексей, сердце упало. До какой же низости может дойти человек. Он любил меня снимать… в чем мать родила. У него сохранилась целая цветная кассета. Тогда вот он и стал шантажировать: пожелал иметь меня, как любовницу, то есть придет и уйдет, когда захочет, иначе пообещал расклеить фотки по всему городу. Дурость? У него же мой диплом, кольцо обручальное, еще что–то из золота. Все унес, подонок!

Зазвонил неистово телефон, и Ядвига бросилась к нему, сорвала трубку.

— Алло, алло, алло!

Положив трубку, она села на диван.

— Это он. Постоянно звонит, когда вздумается, и молчит. У меня совсем плохо с нервами: все эти наркозы, операции, друзья, враги, приходы, уходы, интриги. Врач сказал, что нужна еще одна операция. Положили в больницу — в которой уж раз — готовили к «ножу», тянула что–то, потом отпустили. А знакомая подруга, она хирургом работает, открыла тайну: побоялись резать, потому что думают, что не выживу. И еще сказала, что по моей болезни врач думает, что я более года не протяну, если операция будет удачна. И теперь я чувствую себя как под колпаком, вернее никак себя не чувствую, не слышу звуков иногда, запахов цветов не ощущаю, теряюсь в городе, дорогу перейти не могу. А дома — просто кошмар, боюсь к двери повернуться. Когда двери не вижу и окно зашторено, кажется, схожу с ума. И тогда ночью у меня появляется новый мужчина. А им все одно, но ведь не расскажешь, зачем они здесь. Кажется, настоящие, навсегда, а ночь проведут и исчезают, и такое опустошение потом.

Резкий пронзительный звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. Алексей машинально посмотрел на часы. Четверть третьего. Ядвига пошла открывать.

— А-а, Карлос! Здравствуй… Ты что? Ночевать негде? Поссорился с женой… Ну, не знаю, я не одна.

Выглянув в коридор, Алексей первым делом заметил из–под спины Ядвиги ботинок, грязный, порванный, а рядом с ним початую бутылку водки. Сам Карлос, небритый, помятый с подбитым глазом, охал на детском стульчике, намекая хозяйке, что выпроваживать его бесчеловечно. Но голос Алексея был тверд:

— Слушай, ты здесь лишний!

Без разговоров Карлос встал, забрал бутылку и вышел. Глаза Ядвиги были усталы и неподвижны, устремлены в потолок.

— Что ты знаешь о заграничной жизни, Алексей?

— О заграничной? Знакомый у меня есть, с братом не виделся лет тридцать, тот в США живет. Как–то он оформил визу и приехал к нему. В аэропорту встретила жена, встретила, конечно, шикарно, а брат не смог, потому что, как потом объяснил, не хотел брать отгул, чтобы не диспланировать работу предприятия. Вот так. Разумеется, производственная дисциплина — это хорошо, можно поучиться, но если посмотреть с общечеловеческих позиций? На которых мы воспитывались?

— Это ерунда. Моя подруга собиралась покинуть Союз. Родной дядя, бежавший в Израиль, обещал ей сказочные условия. А она–то, бедовая, вовремя поняла, во что ей обойдутся все эти условия. Заметила, что смотрят на нее, не как на племянницу. Не поехала, а мне–то все одно, сожалею, со шведом можно было бы ехать.

— Это тебя мучает?

— Ах, нет не мучает, — и она почти прошептала, — мне кажется все время со дня смерти матери, что ее похоронили живой. И если бы я была рядом, этого бы не случилось. У нее наверное был летаргический…

— Случай, — Алексей чуть было не улыбнулся, но сдержался, — это же нервы, выкинь из головы, ты знаешь прекрасно, что теперь делают с трупами.

— Я понимаю, но, — договорить она не успела, потому что опять последовал звонок.

«Это действительно кошмар», — подумал Алексей. Было досадно, что разговора по душам о главном не получается.

— Ты одна? — спросил мягкий голос и то, что было потом, для Алексея обрело смысл спустя тягостные мгновения после ужасающего крика Ядвиги (так кричит смертельно раненный человек). Бледнея, Алексей слышал, как у двери началась отчаянная возня, Ядвига кричала, пытаясь закрыть дверь, а пришелец, должно быть, поставил на порог ногу.

Алексей бросился в коридор. Парень лет двадцати пяти, встретившись с осатанелым взглядом, отшатнулся. От неожиданности глаза его на плутоватом лице округлились, однако ворот рубашки трещал, и тело плыло обратно за дверь; он пытался что–то возразить, беспомощно хватался за руку, но Алексей без тени жалости пинком мощным отправил его с лестницы. Упав, парень покатился вниз, вскочил было, но новый удар по лицу тотчас сбросил его дальше по лестнице. Алексей бил его с угрюмым остервенением, с лихвой воздавая сразу за все, и бил до тех пор, пока парень не открыл головой подъездную дверь и не вылетел на мокрый — накрапывал дождик — тротуар.

А Ядвига тела как будто не чувствовала, и голова гудела и горела как накаленный шар, раскачивающийся на весу и бьющийся в железообетонные стены, и в расширенных жилах упруго пульсировало, а она, разжав пальцы, распласталась на диване, всхлипывая, представляя свое истерзанное муками тело и представляя его, Шурика, как будто радующегося от ее беспомощности, подавленности, испуга. И снова перед ней возникли лживые, изменяющиеся глаза, и словно в каком–то злобном отчаянии она засмеялась, протяжно, глухо, как будто от ее смеха эти глаза должны были лопнуть, брызнув ядовитой зеленой, именно зеленой, как у гусеницы, жидкостью с вонючим запахом.

Она в беспамятстве смеялась уже громко, вызывающе с дьявольским рокотом и билась телом в истерике, судорожно клацая зубами, и если бы сейчас Алексей посмел прикоснуться к ней, она бы, не раздумывая, кинулась к нему с явным намерением задушить, растерзать, впиться ногтями в щеки и содрать с них кожу. Глаза ее пунцовели, щеки и подбородочек дергались.

И вдруг она закричала снова и, свалившись с дивана, каталась по голому, без паласа и ковровых дорожек полу, в кровь кусая тоненькие губы и разрывая на себе кофту, пока головой не ударилась о ножку стола, отчего загремела посуда, и это отрезвило ее. Она села на колени, тупо озираясь по сторонам, хрипло дыша, соображая, наяву ли с ней происходит, и убеждаясь, что, пожалуй, наяву, и потому, что на полу холодно — через шторы просачивался вязкий влажный воздух, — и потому, что кровоточат губы и лоб. Она закрывала, открывала глаза, хлопала кукольными, чудными ресницами, со стоном роняла на пышную грудь голову, затем поднимала ее и запрокидывала назад.

Неистовый ветер хлопнул звонко задребезжавшим окном о стену. Ядвига опять вздрогнула. С трудом приподнялась, сделала шаг и опустилась на диван.

Она лежала не шелохнувшись, испытывая смутное состояние дурманящего спокойствия похожее на спокойствие стылого на ветру сада, заваленного мокрыми листьями, и только бессвязная серия вспышек, движений людей, лиц, мелькание красок, чередующихся с фонтанами брызг от волн в шторм струились беспрерывным широким потоком в растревоженном сознании. И этот поток не сразу, постепенно, сперва едва уловимо, потом все отчетливее, стал сопровождаться поистине блаженной музыкой, возвышенной, невесомой. Звуки заполнили полуреальный мир, она даже удивилась их невообразимому ошеломляющему множеству, и еще она удивилась тому, что они были точь–в–точь похожи на те звуки, бесконечно далекие и между тем близкие, как будто она сама возродила их и сейчас, с облегчением отделяя, словно парила вслед за ними в искрящуюся пустоту, безмятежное пространство.

А Алексей, оперевшись жаркими ладонями на ледяные перила моста, за ночь набравшие сырости, склонил голову над дремотно ползущим без ряби водяным потоком; он содрогнулся от холода в эти предрассветные часы вовсе не думая о том, что через три часа отходит поезд, когда заняв удобную полку в купе, сняв туфли и пропотевшие носки, можно будет спокойно забыться под убаюкивающий перестук колес; выкинуть навсегда эту колдовскую ночь с умопомраченной Ядвигой, развернуть добротный журнал с цветными фотографиями и, читая, с каждой строкой, с каждой минутой отдаляться от неизбывной радости встречи с Ригой, и с жестокой непроходящей болью отдаляться от больной, с вымотанными нервами Ядвиги, запутавшейся в интригах, тешить себя надеждой, что в судьбе твоей до безынтересного просто и гладко; однако он содрогался от холода и от гнетущей мысли, что после его отъезда Ядвиге не жить более на этом свете. И еще ему было страшно, безвыходно страшно от того, что только здесь после этой ночи на квартире Ядвиги, после ее рассказа ему вдруг открылась чудовищная по правде тайна, что в поступках своих, в легкомыслии он давно уже далеко забрел в бесконечный тупик, из которого не видать ни зги, когда окружающие стены лжи обрекли его на каторжные мучения.

Он еще сомневался, опять страшился, но не горького осознания тайны правды, а того неизвестного, что подстерегало его после раскаяния, и он, пытаясь бодренько отделаться от назойливого голоса — голоса совести, словно старался утопить, потушить раскаленные мысли в этом потоке, но они неотвратимо, неизбежно, вновь и вновь, яростно раскручивались в бушующей памяти из сжатой спирали.

Страшно мне, честные люди! Как мне страшно, слы–ши–те! Как подло, гадко, мерзко я жил. В двадцать шесть лет пустота, в расцвете молодости — пустота… вакуум. Восемь невосполнимых лет /восемь!/ потеряны безвозвратно. Они впустую растрачены. Ради чего? Чего ради, скажите мне, люди?! Ведь не жил я, не жил, играл, да и только. Смешно? Играл вот однако. Я млел от удовольствия и был счастлив, что меня окружает безумный, блистающий мир, свободный, раскованный, где никогда нет забот, где безраздельно властвует вечный покой и праздник, где все так просто: без аляповатых фантазий, без обещаний и клятв, без привязанностей, где бесчестье выдается за честь, швыряется в дрянь святое понятие честности, и расчет царит сплошь и рядом.

О, ужас! Мы бездумно хамили, когда оплеванный и осмеянный нами же правдолюбец и моралист разумно пытался оттащить нас от края пропасти, куда мчались мы, дрались и рвались, отпихиваясь от заботливых предостережений, считая их стариковской ересью, чтобы в один момент ухнуть с диким воплем вниз и разбиться насмерть, но не телом — душой, чтобы вот так, глупо, никчемно покончить безумный бег в погоне за наслаждениями.

Мы красиво кутили в барах и ресторанах на выклянченные родительские или с легкого благословения отданные деньги, или на те, шальные, быстрые, добытые на фарцовке и дисках, мы кутили, и хмельными, ослиными физиономиями ворочали по сторонам в поисках таких же ослиных под зеркальными очками физиономий и ждали очередных наслаждений. По какому, спрашивается, праву, требовали мы от жизни ханских привелегий?

Мы погрязли в роскоши, зависти, злобе, в мелочной суете, став жертвой нашего времени без тревог и мучений. Нам жилось так вольготно, что лень и скептицизм сожрал на корню крохотные побеги благих намерений, которые бы каждого из нас, быть может, увековечили, приложи мы хоть часть стараний. Но мы продолжали безумный бег, переживая сопровождающие нас к падению пинки под названием «бум» в разных лицах и красках, по сущности выражавших игру ни во что с поклонением золотому тельцу.

Когда же нам справедливо был предъявлен жестокий расчет, то беспомощно заморгали, потом отчаянно завизжали, начали изворачиваться, приспосабливаться, ломаться, потому что оставаться теми стало невозможно. В самом деле, те, что были проворнее и хитрее, сменили свой устаревший маскарад и снова безбедно устроились, другие, менее набравшиеся гнили, вдруг растворились в безликой, серой, лицо к лицу, массе, третьи, разочаровавшиеся во всем, пытались унестись в мир иной: водка, ампула, шприц и резинка заменили им силу рук и энергию мысли, между тем как прозревшие, готовые дорого заплатить за заблуждение, встали в строй с теми немногими, у кого не погасла вера в человека, и кто упрямо карабкался к цели все это время.

А я?

К какому числу отношусь я, если во мне грызется вот это?

Но страшно мне было видеть этого Шурика. Словно не он стоял передо мной, а я — второй, или третий, потаенный, ликующий, скользкий и плачущий, радующийся и беззаботный, довольный, деловой, или сосредоточенный, или возмущенный, — а все одно — подлец, — выплыл на свет перед собой, забытым, перед своей забитой, задавленной совестью. Или эта жизнь моя гадкая, прошлая предстала в ту минуту ошарашивающе и неприглядно в своей бессовестной наготе?

Как страшна она, люди! Как запущенный ветхий дом с прогнившими балками, с осыпавшейся штукатуркой, с хлопающими ставнями, покосившимися карнизами и мертвыми комнатами, где по облезлому полу изгаляются гадюки…»

И он с тайным, захватывающим дыхание ужасом вспоминал, вспоминал пока бежал домой к Ядвиге, пока поднимался бегом по лестнице на седьмой этаж, пока будил ее, обессиленную, пока собирал необходимое женщины и ее дочери в одну спортивную сумку, вспоминал когда они втроем ехали в такси на вокзал, когда впопыхах забирал вещи из рук озлобленных приятелей и, ничего не объясняя, просил отдать ему все билеты, когда в купе усадил на колени дочь Ядвиги, и та с восхищением сказала маме: «У него такие глаза! Какие и не скажешь, но очень взрослые и добрые очень. Ты как–то лучше стала сегодня выглядеть. Ты ложись спать с ним, тебе, ведь тепло с ним, хорошо, правда?!: он вспоминал выход из тупика.

И когда поезд уже тронулся, и он, прислонившись лбом к пыльному, холодному стеклу в тамбуре, стоял ссутулившись и медленно вбирал в легкие ядовитый дым, казавшийся горьким (но смертельно горьким был жестокий расчет, предъявленный жизнью), тот единственный выход из тупика, в который завел сам себя и из которого неимоверно трудно — уж поверьте! — выбраться, вдруг засиял ослепительно мириадами искр в еще не счастливых, но успокоенных Ядвиги. Алексей стоял, курил, уже видел заветный путь, и слеза еле–еле ползла по загорелой с черной щетинкой щеке, а мимо медленно и величаво ползла береговая, закованная в бетон полоска, о которую также тяжело и медленно разбивались искрящиеся жемчужные волны Даугавы.

…Теперь, когда Алексей с наслаждением излил свою боль и освободился из–под возникшей власти гипноза, потеряв способность оценить время, а прошло более часа, и, обмякнув, сидел слегка наклонив голову, с досадой глядя мимо меня, очевидно, душой обращаясь в прошлое, мне стало не по себе. Не знаю почему, но насладившись мгновениями запретной жизни, любопытство — этот ненасытный зверь — сменилось угнетающей злостью, хотя трудно сказать, что я испытывал: то ли едкое раздражение, то ли зеленую скуку, то ли дикий стыд.

Но вот он вздрогнул, иступленно потер бровь и поднес к изумленным глазам японскую штамповку, и цифры на электронном табло пластмассового кубика вывели его из оцепенения. Он встал.

Через пять минут мы были в тупичке на тускло блестевшей булыжниками мостовой. Зеркально–глянцевые они отражали бесовский свет фонарей редких скупо и неохотно, и я вспомнил взлетно–посадочную полосу на аэродроме, огни которой также, едва пробиваясь сквозь вязкие рваные клочья тумана, указывают самолету путь к дому.

Я не сомневался, что Алексей шел домой. Вскоре он направился к притемненному подъезду, откуда в тапочках на босу ногу в воздушном домашнем халатике выскочила Ядвига, и, порывисто обхватив широкую спину Алексея и крепко прижавшись, продолжительно целовала его мокрое и усталое от переживаний лицо.

— Прости, Ядвига, прости. Без тебя мне не жить, — голос его был также уверен, а она по–моему всхлипнула и ласково вывела; — Милый, я в тебя верила, но боялась обжечься, как раньше, и мешала с теми… — Несколько слов пропали в шепоте, и опять те же ласковые интонации. — А ты мой, мой, я верю тебе… А поэт, безумный, он читал свою поэму, не ахти ценную, но ведь не уйдешь, чего доброго выброситься из окна…

… Понимаешь, я после всего, после ухода этого Шурика, стала бояться … смерти. Раньше, до всего так не было. А с тобой боюсь… Я, конечно, понимаю, что это психический сдвиг, но мне кажется, что смерть моя это ты. Пока ты со мной, я буду жить. Понимаешь, я не переживу еще одной утраты. Молчи. Я знаю, что ты хочешь сказать. Ты скажешь, что я счастлива, так как держу свою смерть в своих руках, потому, что смерть меня любит и ласкает. И пока я буду ее любить, пока не буду злить, смерть не обрушится на меня.

Ты говоришь, что твоя любовь навсегда. Смотри, запомни свои слова. Не забудь их потом. Или ты погубишь меня, если…

Не оборачиваясь, я шлепал по мокрым камням. В голове было свежо и пленительно–покойно, а слух еще сохранял наполненный ранимой теплотой шепот: «…я верю тебе».

Я уперся в тупиковый забор. Нужно было возвращаться. И тут, что–то непонятное толкнуло меня вперед, заставило перелезть через плотно забитые доски. По студенистой склизкой глине, хватаясь за мокрые стволы редких деревьев, уцепившихся когтями корней за крутой склон темного парка, я спустился к шоссе. У остановки втиснулся в таксофонную будку с единственным дрожащим в горле решением позвонить ей, той, кого любил, теперь это стало наконец для меня истиной, но все пятнадцать лет, сколько знакомы мы, только звонил ей, когда чаще, когда реже, еще реже приглашал в театр или на пирушку к знакомым, еще реже дарил цветы, но не рвал невидимую нить между нами. А она все ждала, ждала меня… поумневшего…

октябрь 1986 г.

ИСТОРИЯ БЕЗ НАЗВАНИЯ

Зарисовка

Скажите честно, вы были когда–нибудь в сосновом бору? Почему честно? Потому что современность наша порой безжалостна к этому прекрасному и удивительному, но больше удивительному, чем прекрасному уголку природы.

Так вот, если вам все–таки посчастливилось побывать там, призадумайтесь чуть–чуть, хотя бы самую малость, чтобы потом, разбудив в себе настоящую бурю мыслей и чувств, задуматься всерьез. Где еще дышится так легко и привольно! Ноги по щиколотку утопают в пышном покрывале изумрудного мха, глаз радуется от пьянящего, переполняющего бор света, от неописуемой голубизны бездонного неба.

Неспеша вы идете меж гладких высоченных стволов. Аромат душистой, смолистой коры вбирается в вас, щекочет в гортани, вызывая массу ощущений, и, кажется, что нет минуты более приятной, чем эта. А гордые величественные сосны растут необыкновенно широко, на расстоянии шести–восьми метров, словно подтверждая свойственную их телу широту натуры. И ничто не сдерживает их безудержного стремления вырваться еще дальше, ввысь, в небо, в бесконечность. Как покоряет поистине безумная настойчивость! Как покоряет тишина, рожденная в их могучих вер шинах, или, как гулко шумят на ветру их непреклонные головы.

Прислушайтесь к бессловесной исповеди.

Они рассказывают о своей судьбе…

Однако вы не замечаете этого и не внимаете правдивым речам, хотя действительно стоит, уж поверьте на слово.

Но вот впереди замаячило что–то. Пристально всматриваясь, вы подходите ближе, и вашим глазам открывается поражающая жестокой откровенностью картина, поневоле заставляющая остановиться.

Два сросшихся, искривленных, истерзанных вечной с момента встречи ствола пытаются освободиться друг от друга. И тягостно созерцать, и рады бы вы помочь, но слишком уж поздно. Бродяга ветер, баловень судеб, бросил когда–то на этом месте два семени. В жажде любви молодые побеги встретились, согрелись своим теплом, но злой рок судьбы — с тех пор бьются они, бедные, изгибаются, сталкиваются, оба тянутся к свету, к свободе, но все бестолку, оба чахнут и засыхают.

А сколько таких калек, поискав, обязательно найдете вы в этом бору? А в соседнем? А по белу свету?

Зато на угрюмом утесе, с древности воспетом поэтами, под шум морского прибоя, под вой ветра и пронзительный крик чаек из года в год набирает силу сосна–одиночка. Ствол ее тоже искривлен, и дикий климат наложил на его безупречную гладь печальные метины, но мощные корни, вгрызаясь в камни, достают воду, а костлявые лапы, сгибаясь под натиском фиолетового неба раскаяния и смирения, не ломаются, а упорно ползут и тоже к свету, как сосны–калеки, но отнюдь не к свободе, потому что свободны.

Нет, право! Лучше быть гордой одинокой сосной на вершине, продуваемой всеми ветрами утеса, чем в тихом бору скверным сушняком, скрестясь с себе подобной и погибнув.

1987 г.

НЕУДАЧНИК

Рассказ

ТЕМ, КОМУ НЕ ВЕЗЕТ.

В какие бы броские карнавальные костюмы не наряжался предновогодний город, какие бы маски и мишуру не цеплял он в романтический вечер и фантастическую лунную ночь с бледным оком звезд, когда жизнь кажется вечной и удивительной, как сказка, а загаданное сбывается, он всегда остается городом забот и ожиданий, потому что живут в нем обыкновенные люди, которые любят, страдают, ненавидят, веселятся и ликуют, и их заботы — это вечное преодоление…

Он думал только о ней, о ней и ни о ком более. Наказы Кати напрочь вылетели из головы. Кто такая Катя? Это его супруга. А тем не менее он должен был купить торт, забежать на переговорный пункт, чтобы поздравить бабушку, занести подруге жены билеты в театр на первое января и… еще что–то, но он думал только о ней.

Он — это Артур Бостан, двадцатилетний студент, третьекурсник биофака, ни положительный, ни отрицательный герой нашего времени, не внешностью, ни чем другим не выделяющийся. Иногда он рассеян и поправляет очки, словно концентрирует мысль. И на самом деле он действительно напряженно думает. Галдящие люди, оспаривающие первенство в очереди на машину с зеленым глазком, не мешают ему. И толкотня в зудящем оживлении улиц никогда, никогда не прервет поток его мыслей также, как электронные часы на его руке не затормозят безжалостного отсчета уходящего года. «Ну и пусть, пусть убирается этот год. Зачем сожалеть? Надо думать. О чем? Ах! О ней».

Артур высчитал с приблизительной математической точностью, что не видел ее целых пятьдесят два дня. Последний раз они встречались девятого ноября.

«Что же изменилось за это время? — мысленно задал себе он вопрос и… грустно усмехнувшись, ответил, — ничего. Ничего не изменилось за триста шестьдесят, за эти пятьдесят два — тем более».

Он шел и думал о ней, потом о себе, о Кате…

Вдруг кто–то схватил его за рукав куртки и потянул в сторону, буквально выдернув из живого потока. Он неожиданности он оторопел, заморгал, плохо осознавая, но пальцы, вцепившись в голубую болонь, держали его мертвой хваткой.

Перед ним стояла цыганка; в годах, но еще молодо выглядевшая женщина. Ее лицо с чуть обозначившейся сеточкой морщин и орлиным носом тонуло в мохнатом воротнике шикарной дубленки, голова, замотанная в черно–бардовый цветастый платок, напоминала дыню. Женщина так и держала его рукав, а на смугловатой коже играли отраженные зеркалом витрин блики проскакивающих мимо машин, неоновый отсвет рекламы, гирлянд.

— Родной, — скороговоркой, глухо и с ударением на последнем слоге обратилась она к Артуру. — Вижу, ты очень добрый человек. У тебя добрые глаза, и я тебе погадаю. Всю правду скажу. Денег больших не возьму. Ты хороший человек, и я хочу сделать для тебя добро.

Артур молчал. Цыганка тараторила, как заведенная.

— Чтобы правдой оказались слова мои, клади полтинник, не жалей, — она протянула руку, раскрывая узкую, белую ладонь.

Смущенный Артур топтался в нерешительности. Рядом мельтешили незнакомые люди и глазели с таким откровенным интересом, как будто это касалось их лично. Артур порывался было уйти, но почему–то представил, что прохожие подумают о нем, как о скряге, и эта мысль заставила стянуть перчатки. Он порылся в кармане, достал горсть мелочи и отдал женщине. Гадалка отсчитала ровно пятьдесят копеек, спрятала, а остальное вернула.

— Больше не нужно. Убери, — она с хитринкой и как–то пронзительно быстро взглянула на Бостана.

— Чтобы поверил мне, скажу что было. Скажу конкретно. Ты женат…

Артур изумился, потом бросил взгляд на правую руку; обручального кольца не было. Он точно помнил, что не одевал его и снова изумился.

— Жена у тебя высокая, стройная, симпатичная брюнетка. Она тебя очень любит, ведь так? — гадалка вонзилась в Артура горящим взором, и ни один, самый отъявленный лгун, не смог бы соврать, если бы даже и захотел, под этим живым рентгеном.

— Да, так… — промычал Артур.

— А еще у тебя есть сестра. Очень красивая девушка. Но она блондинка.

Артур смиренно кивнул головой.

— Ты мне веришь теперь?

— Да, — как–то робко подтвердил он.

— Тогда задавай любой вопрос, отвечу, — поторопила женщина, и Артур в тон ей, автоматически спросил о том, что основательно грызло в последнее время.

— Что меня ждет впереди? Вообще в жизни?

— Не боишься узнать будущее? Жизнь неинтересной не покажется? — быстро переспросила цыганка.

— Нет, говори…

— Проживешь ты долго. Богат будешь. Известен будешь, слава гонится за тобой по пятам. Все у тебя будет. Жена всю жизнь любить будет. Одного не будет. Счастья. Несчастлив ты, хоть удача в руки плывет и все удается. И многого ты достигнешь, и жена счастлива будет, и дети. Но не ты, — гадалка приостановила бег своих речей, но лишь затем, чтобы через мгновение, но уже размеренно продолжить.

— Много могла бы тебе предсказать, но то — вода. А сейчас иди к ней. Она тебя ждет. Иди, иди. Купи цветок и иди.

Женщина отпустила рукав Артура и, бросив жертву свою на растерзание унылым думам, влилась в человеческий поток.

Губы Артура беззвучно шевелились.

«Как она точно про жену и сестру… Да и потом. Но кто же ждет меня? Кто она? — он хотел задать этот вопрос, но женщина исчезла.

Артур осмотрелся. Метрах в ста виднелся рынок. Издали прилавки были похожи на оранжерею. Огромные букеты, казалось, протягивали лепестки и просили: «Купи, пригодимся».

Артур долго примеривался, ходил от одной торговки к другой, пока не выбрал огненно–пламенеющую гвоздику в звонко хрустнувшей на морозе обертке.

Ехать или не ехать? Артур колебался. Однако выбор созрел сам собой. Бостан влез в магазин, извинившись, без очереди купил коробку конфет. Шампанское раскупили.

Только третий таксист согласился подбросить его…

Это случилось год назад.

Выпив в кафе, приятного цвета, со вкусом мандарина «Золотистый» напиток, Артур решил поискать студенческий клуб. Не за горами была сессия, сложная и насыщенная, на языке студента именуемая не иначе, как «вешалка», а возбужденной голове, вместившей солидный объем химических формул, справочных данных, биологических терминов, из «Биохимии Ленинджера», требовался отдых, хоть какая–то разрядка.

«Иначе я сойду с ума от ума», — метафоризировал Артур.

В зале веселилась молодежь. Узнав среди виртуозов танца завсегдатаев клуба, филигарных мальчиков, отнюдь не блещущих познаниями в проблемах современной биохимии, он кивнул им в знак приветствия и, медленно приближаясь, стал перебирать наигранные, в духе времени реплики — те визитные карточки, что дают право обладателю их удачно «вписаться» в эту шумящую массу и раствориться в ней. Артур не любил быть на виду. Он с превеликой радостью глотал за вечер сто с лихвой страниц «Органики», но не выдерживал и пятиминутного лидерства… Для него это в равной степени означало взобраться на Эверест. И поэтому сейчас, краснея от смущения, ругая себя за наследственную некоммуникабельность, он готовился пробормотать нечто: «Надеюсь я не побеспокоил? Позвольте прервать ваш, сугубо конфиденциальный разговор», после чего его могли либо отвергнуть, либо любезно пригласить развлечься.

И тут, спутав весь план, длинная рука девушки в билоновом платье остановила его и привлекла к себе на расстояние близости непервого знакомства, и тихий, чарующий голосок, обрушился лавиной на Артура.

— Моя подруга хочет с тобой познакомиться.

— А… откуда… она меня знает? — почему–то заикаясь спросил Артур и покраснел от мысли: «Вечно меня выдергивают…»

— Это пока секрет.

— Хорошо.

Он последовал за билоновым платьем в дальний конец зала, где за пультом тумблеров, ламп, кнопок и регуляторов лихо справлялся диск–жокей, а на плексигласовом, матовом экране, во всю стену прыгали по воле интегральной схемы цветные полукружья.

Артур указательным пальцем поправил очки и вопрошающе уставился на девушку, к которой его подвела незнакомка. Билоновое платье незаметно исчезло за спиной Бостана.

— Таласса… — тихо сказала девушка, прислушиваясь, и ее глаза — две большущие сливы, лукаво метнули свои огоньки. Она танцевала.

Впечатления знаменитых путешественников Жан — Ива-Кусто и Алена Бомбара, наткнувшихся в глубине Австралии на редкостный экземпляр экзотического животного, пожалуй, ничуть не отличались от впечатлений Артура. Он, конечно, не знал, что «таласса» — по–гречески «море», и в песне поется о море, но таинственное слово и ее палец, прислоненный к губам, поразили его, разрушив внутреннего врага — извечную инерцию. Волнистые, спадающие с плеч паутинки волос на маленькой голове, фигурка статуэтки и смертельная красота ведьмы. Ее лицо было как материализованный звук, песня, ровное и чистое; если ураган страстей пронесется над ней, оно не ощутит его, не сломается; если внешняя фальшивая сила бросит тень на нее, оно не почувствует тени. Она жила в танце, самозабвенно, безрассудно, как тлеющее сердце вдруг начинает сгорать в безумном пламени любви. А ее танцу, казалось, покорялись все танцующие вокруг. Счастлив человек, не ощутивший при этом, как сам он ничтожен и одинок. Артур не был в их числе.

Когда девушка, покоряясь усталости, остановилась наконец и заговорила, он готов был поклясться, что свои двадцать прожил впустую, если не встретил подобной девушки. Существует же особый тип людей–романтиков, мечтающих попасть в гущу событий, вращений, захватывающих историй, но увы, мечты лишь мечты. Но он был никогда не посмел подойти к этой девушке, воплотившей в себе истинный идеал — ангел гордости, и только ее знак внимания, выразившийся в просьбе Билонового платья о знакомстве, вручил ему ШАНС.

Однажды в армии он услышал от друга то слово в бурной словесной перепалке, возникшей, разумеется из–за девушки. Но тогда он не придал значения, не ощутил его смысла, — вернее не пережил, и не смог понять друга, единственного, которому доверял самое сокровенное. Потом Артура комиссовали по состоянию здоровья, а друг остался дослуживать в далеком гарнизоне под Читой, и больше судьба не дарила Бостану настоящих друзей. И вечное чувство скуки и одиночества парализовало его, а шанс, как ни странно ассоциировался с образом друга. Но вот эта встреча и внутренний голос опять всколыхнули былую нить светлых воспоминаний. Надо было реализовать свой шанс. И хотя Артур сомневался в силах своих, образ друга, вложив в руки силу, подтолкнул его к глухой стене немоты, чтобы раз и навсегда сломить преграду.

Сердце дрогнуло и замерло. Объявили медленный танец. Краснея, Артур пригласил ее. Девушку звали Инна. Кружась рядом с ней, в такт плавным движениям ее гибкого тела, ему вдруг впервые захотелось понравиться ей. Внешность — она сковывала его. Он не был красив, и атласная кожа не скрывала упругие бугры его мышц. «Понравлюсь ли я ей?» — без конца задавал он вопрос и молчал. А девушка, словно угадав его состояние, замкнулась и, видимо, не собиралась протягивать руку спасения.

Голос Эллы Фитцжеральд по–прежнему завывал, путаясь с бушующим саксофоном и роялем. Американская певица пела для них, так по крайней мере, казалось Артуру. И для него этого было достаточно, потому что еще вчера, робкий юноша в обществе обаятельной девушки, потерявшей счет поклонникам, представлялся ему смешным и нелепым. И вот эта явь, ошеломляющая, приятно–томительная. Она владела чувствами и мыслями Бостана, управляла полетом его души…

Если бы человек не вкушал удовольствий, пусть быстротечных, но все–таки удовольствий, он бы чувствовал вечную неудовлетворенность, тоску или просто не видел смысла своего существования. И, право же, как замечательна жизнь! Мы живем в предвкушении чего–то значительного и в ожидании своя прелесть. И прозрев, осознав себя, как–то выглянув на рассвет в окно, проницательно изрекаем: «А ведь снег идет!», хотя хлопья застилают колпаки девятиэтажек без малого целый месяц.

Инна глубоко вздохнула. Разметавшиеся волосы, ищущее выражение лица. В глазах — безмолвная арктическая пустыня. И Артур телом ощутил леденящее отчуждение. «Кретин! Заспиртованный скорпион! Танцевать без звука, как сушеная вобла».

— … по–моему, я не ошибусь, — осмелился–таки Артур, — если скажу, что ты очаровательна.

— Да?! Ты тысячный в списке, кто это сказал. Я загадка. И никто никогда не разгадает меня.

Хоп! Пощечина!

«Кретин ты, Артуха, кретин. Банальность — враг искусства, а общение — это тоже искусство, тем паче с такими девушками». И, не желая проиграть поединок, он кинул последний козырь, реализовал ШАНС.

— А ты знаешь, я умею гадать. И могу предсказать судьбу.

— Ты цыган?! — она скептически осмотрела его.

— Нет, — отчаявшись, ляпнул он, довольно беспечно. Выход нашелся, — он прочел на днях дряхлый от древности томик «Хиромантии».

Любовь творит с людьми чудеса. Артур преобразился. Теперь перед Инной стоял вовсе не стеснительный, хилый студент в очках, а мушкетер, покоритель женских сердец, великодушный защитник их чести.

— Нужна твоя рука.

Инна осторожно подала горно–хрустальную руку, как триста лет назад дама сердца протягивала благородному рыцарю розу, и Бостан также осторожно заключил ее в свою.

Не подкачай, брат, — успокаивал себя Артур, — если боишься, обязательно проиграешь. Смелее!»

— О! — воскликнул он. — Ты очень смелая и независимая девушка…

Музыка и танцы, казалось замерли в эту минуту. Артур продолжал: — Видимо, ты высокого мнения о себе, потому что не страдаешь от одиночества. Ты имеешь ослепительный успех, огромное число поклонников. Но что–то в тебе есть неуловимое. И эта внешняя, напускная веселость — своеобразная маска. Не исключено, что ты испытала глубокую личную трагедию. Но ты сама не знаешь, что хочешь. И еще: с точки зрения молекулярно–кинетической теории и моей банальной эрудиции, если этот вопрос рассмотреть глобально, то ты непостоянна.

— Вот так?!

Инна была приятно удивлена прорвавшемуся голосу этого неприметного парня. Она уже примечала упрятанные те ценные черты, что возвышали его в образе этакого Леофана, над общим числом ее обожателей. Но ведь это могла быть и рисовка? Обыкновенная, заурядная, когда прямо на глазах мизерный человек вырастает до размеров фешенебельного небоскреба. Кто же он, этот скромный Артур? Двойник или искренняя юношеская натура? И она решила проверить.

— Французы говорят: «Я люблю, потому что люблю». Я непостоянна. И если твои первые слова прозвучали, как признание, то ты потерпишь крах. Не так ли, Артик? Но я загадка, и ты никогда не разгадаешь меня.

Она кокетливо стрельнула глазами и, подтверждая, что попусту слов не бросает, махнула рукой: — Эй! Олег! Этого хватило, чтобы усатый, рослый блондин с пышной шевелюрой и горбинкой, только украшавшей его нос, безапелляционно покинул партнершу и подскочил к Инне.

— Мое почтение…

— Ты не возражаешь, если мы потанцуем. А то назойливый кавалер, — она обратила свой взор на Бостана, — навеки разлучит нас.

— Сомневаюсь! — пророкотал Олег, как всадил топор в полено.

Артур оторопел. Бесцветная жизнь его распахнулась в неприглядной, бессовестной наготе: сплошное отступление без боя, без единого выстрела, схватки. Он подпирал холодную стену, еще минуту назад воплощавшую в себе золотую стену храма счастья. Блеск и мишура вечера разом сгорели. Он провожал пару взглядом смертника, который прощается с голубым небом прежде, чем положить голову на плаху. В глазах обнажалось не то сожаление, не то недоумение, а зубы покусывали губу.

* * *

Артур тщательно побрился, обрызгался одеколоном и, глядя на себя в зеркало, на минуту задумался. Он постарался смикшировать в памяти вечер с Инной, но выкинуть ее из головы не удалось. Как будто он снова очутился на дискотеке, в сверкающем зале перед ней, отчетливо услышал ее голос, и рука коснулась пальчиков девушки. Потом ее вопрос, загадка, этот Олег и ее взгляд, через плечо, кокетливый, гордый, когда они уходили, и тогда же до него донеслись волны ее звонкого смеха, легкие и свежие.

«Обязательно найду ее, — себе пообещал Артур и, чтобы полегчало на душе, добавил, — Сегодня же, в клубе. Ее наверняка хорошо знают. Или увижу ее подругу в билоновом платье… И… обязательно разгадаю».

Вечером он снова был в клубе, искал ее, спрашивал подряд у всех девушек про очаровательную Инну, с широкими глазами, но, увы, Инны не было, и никто не мог утвердительно сообщить о ней что–либо.

Сессия засосала. Он прогорел с первым экзаменом и уже не сумел втиснуться в привычную колею. Время поджимало. В бессонных ночах пропала груда прочитанной литературы. Беготня по аудиториям, консультации — словом, в текучке дел Артур позабыл про Инну.

Он вспомнил о ней случайно. В конце мая к нему подошла девушка и спросила: — Ты не хочешь увидеться с Инной?

Два или три образа Инн, сокурсниц, знакомых вихрем пронеслись в его голове. Уточнять, какая именно, ему было неудобно, но он давно мечтал, чтобы тот чудный, зимний вечер, когда он познакомился с Инной повторился и, скучая, частенько напевал; «А мне бы в девушку хорошую влюбиться».

Он кивнул и промямлил: — Хочу.

Девушка молча вручила записку, где Артур в завитушках росчерка нашел телефон.

По дороге из университета он наменял двушек и забрался в телефонную будку.

— Извините, пожалуйста. Позовите к телефону Инну.

— Да, я слушаю вас, — ответил знакомый голос полузабытой девушки.

— Инна? Это Артур.

— Какой Артур?

— Ну, помнишь. После нового года дискотека в клубе…

— А…

— Ты не против, если мы встретимся с тобой в пять вечера у фонтана на центральной площади? В воскресенье?

Сквозь треск донесся ужимчивый голос.

— Тогда пока.

Бостан повесил трубку.

Долгожданное воскресенье. На всякий случай он забежал на рынок. Взял букетик тюльпанов и ровно в пять уже со скучающим видом прохаживался у фонтана.

«Надо ее как–то узнать, — мелькнуло в голове, но, поразмыслив, он эгоистически заключил, — раз сама назначила встречу, значит, помнит», и с легкой совестью приземлился на скамейку.

Вскоре возле фонтана продефелировала девушка в вельветовых модных бананах, батнике и пиджаке. В ее чертах он уловил что–то знакомое: широкие глаза, но его смутила короткая прическа. Но Артур все же встал и сделал шаг ей навстречу.

— Привет, — сказал он ей бодрым голосом, протягивая цветы.

— Здравствуй, скромный и молчаливый герой. Ты меня помнишь?

И тут Артур окончательно вспомнил. Это была она. Перед глазами возник сверкающий зал, Билоновое платье и зазвучала песня.

Неожиданная, полудетская улыбка осветила его лицо и трансформировалась в недоумение: — Как ты нашла?

— …?!

Теперь настала ее очередь выразить недоумение: — Это я тебя нашла?

Артур ничего не понял и, чтобы не потерпеть очередное фиаско, предложил прогуляться по благоухающему весенним ароматом старинному городу. Приподнятое настроение. Артур болтал без умолку. Инна смеялась. В этот вечер она позволила проводить себя до дому, и между прочим, приоткрыла завесу над тайной встречи…

— Я загадочна… — и, она не договорила, — поэтому устроила тебе экзамен.

— У тебя не голова, а целый клад, — пошутил Бостан. — Когда мы снова увидимся?

— После послезавтра.

— В шесть вечера у тебя… А квартира?

— Четвертый этаж, номер пятьдесят четыре.

И в ту последнюю минуту, когда безнадежный вариант все–таки приелся, а надежный, в чем не было сомнений, отпал, когда можно было еще остановиться на полпути и мужественно сказать «Арту–ха — это слишком! Зачем тебе дорогая оправа, потребная лишь драгоценному камню?», Бостан не изменил себе и не повернул вспять.

Через три дня он вновь с трепетом в сердце и с тревожными думами, подходил к нужному дому. В голове с диким свистом плясала несуразица.

«Если мы и созданы друг для друга, то мыслями живем врозь, потому что мы, в принципе, противоположные люди… Говорят, неудачников любят. Тьфу! Но что–то в ней несомненно есть. Загадка? Она в самом деле какая–то странная… стран…»

Из подъезда навстречу ему буквально выпорхнули две девушки. В одной Артур признал Инну.

— Привет!

Они остановились в замешательстве, но только на секунду.

— Здравствуйте. Что вы имеете мне сообщить?

Слова Инны неприятно кольнули все его существо. Он пожал плечами, а девушки рассмеялись, не удостоив взглядом, прошли мимо, также болтая и подхихикивая.

Откровенная пренебрежительность шокировала Артура. И даже предостережение Инны о ее непостоянстве, о котором он, естественно помнил, не сняло чрезмерного желания тут же, на виду у прохожих, окликнуть ее и потребовать объяснения. Однако, подавив подмывающий вал самолюбия, он покорно пошел за ними, позабыв, что был так унижен.

Временами он обнаруживал себя то на другой улице, то в незнакомом сквере, то на аллеях парка, машинально фиксировал, зато слух разборчиво отделял пустые и глупые фразы из такого же пустого и глупого разговора: то о какой–то сестре — спутнице Инны, приревновавшей своего парня к ней, то о выгодном замужестве; то о вечных соблазнах, то о каких–то квартирах или о том, кто, что делает дома и какие передряги сотрясают семью. А то просто, задержавшись у двухэтажного коттеджа, бурно обсуждали, как бы начинить этот особняк подороже, да на приличный вкус и лад. И это все сопровождал звонкий девичий смех старух от расчета.

Артуру казалось, что эти разговоры ведутся с единственной целью — унизить его, потому его и не замечают. Пока они бродили, он так и не обмолвился. Понятно, что картина эта ему порядком надоела. Бостан остановился, желая сказать, что ему пора, но девушки, покачивая бедрами, продолжали мерный шаг. Плюнув в душе, Артур круто развернулся.

Он торопился домой и все убыстрял шаг, словно убегал от себя, чувствуя, как вскипает внутри раздражение на весь мир, ненависть, которая в конечном счете сводилась на ненависть к Инне. Однако его угнетала и мучительно–стыдливая немота. Почему он не мог сказать ей в глаза все, что думал о ней и ее поступке. Почему?

Добравшись до дома, Бостан успокоился. Он находился в состоянии глубокой депрессии, когда абсолютно все безразлично. Без суеты открыл дверь и нисколько не удивился, когда в своей комнате увидел Катю, девушку из соседнего подъезда. Она листала книгу. Тихо играл магнитофон. Артур и знал умом, и чувствовал, что Катюша — нежное, милое существо, любит его. Ее любовь никогда еще так не задевала его израненного мужского самолюбия, и поэтому было нетронутым, невинным и прозрачным, как росинка на стебле цветка.

Залюбовавшись этой девушкой как картиной Возрождения, Бостан попутно нащупал с ней общие темы разговора, и если до этого держался с ней на дружественно–шутливой ноте, когда жизнь текла величавой и могучей в своей медленности рекой, то именно в эту минуту молчаливого приветствия, он ругал себя самыми откровенными словами и мучился от угрызений совести.

Усевшись в комнате, они пили кофе. И Артуру вдруг почудилось, что только с Катей, и ни с какой другой девушкой он обретет свое счастье. «Счастье… счастье, — подсказала память, — когда женишься, узнаешь, но будет поздно».

Но та мысль, о женитьбе, уже не покидала его. Строгим аналитическим мышлением он обыграл возможные варианты своего будущего «существования или жизни» с Катей. И до того привлекательной, заманчиво–притягательной вдруг предстала перед ним жизнь гоголевских «Старосветских помещиков», что губы сами прошептали за Катю и за себя: «А что, Артур Владимирович, не поставить ли нам Андриано Челентано? — Можно и Челентано, Катерина Викторовна».

Артур сделал Кате предложение.

* * *

— Сюда, пожалуйста. Налево, — попросил Артур шофера. Дорогу он помнил отлично, гулял с Инной под фонарями этой улицы, скучал на лавочке перед домом. Никаких изменений, разве что около автобусной остановки притулился магазинчик под фирменной вывеской, да чьи–то заботливые руки обили дверь подъезда дерматином.

— Остановите.

Машину дернуло вправо. От лихого торможения Артура потянуло к лобовому стеклу. Он быстро уперся рукой в панель, и его откинуло обратно. Бостан расплатился.

Прохладный ветер трепал свободные голенища брюк, хлопал по плечу. Странная зима орудовала в уходящем году: в ноябре было зябко, сучья деревьев гнулись и, не выдерживая тяжести снеговых оков, ломались; а в декабре по незапланированному календарю заморосил дождь, нудно и мерзко. Теперь же, вопреки прогнозам синоптиков, держалась облачная погода, но сухая. То тучи заволакивали небо, то сквозь их вязкую бронзу пробивались неживые солнечные лучи.

Артур перешел улицу. Томила неизвестность. «Как встретит Инна?»

У подъезда поблескивала лаком новенькая «Лада», рядом шевелился купающийся в самодовольстве, пожилой мужчина. Артур краем глаза засек, как тот презрительно ухмыльнулся при виде по спортивному легко одетого юноши, с коробкой конфет и скромным цветком в руках, и, гордо окинув взглядом бесценное сокровище — машину, задрал подбородок.

«С какой поспешностью и лихорадочным удовольствием променял бы ты свои четыре колеса с инфарктом на мои двадцать, но без колец. Каждому свое в свое время…» — смеялся про себя молодой человек, поднимаясь по лестнице.

Он застыл у двери. Черный зрачок звонка зло и выжидательно смотрел на него. Немного постояв и успокоив дыхание, Артур нажал на кнопку. В квартире послышались торопливые шаги. Замок щелкнул, и дверь распахнулась.

Инна застенчиво, однако без суеты, присущим девушкам движением, запахнула тонкими длинными пальцами вырез халата на груди, и по ее жесту и выразительно–спокойному взгляду Бостан понял, что девушка восприняла его визит, как само собой разумеющееся.

— Проходи, Артик, — тихо произнесла она и улыбнулась. Бостан переступил порог, преподнес гвоздику. Инна наигранно благодарственно присела, принимая цветок левой рукой, а правую протянула. Как обычно Артур взял ее ладонь, как хрупкую вещь, боясь причинить боль, и поднес у губам. Горячий поцелуй соединил их. Инна высвободила руку, захлопнула дверь и пошла в комнату, приглашая гостя.

Он выложил из сетки на холодильник конфеты; разделся и последовал за девушкой. В сиреневом мареве комнаты под искусственной елкой разорялся звуками портативный «Парус». Сидя на диване, Инна разминала сигарету. Теперь нервничала она, и Артур не знал причин этой тревоги. Он присел рядом, подпер рукой подбородок и, не мигая, долго и пристально смотрел на нее.

— …с наступающим тебя…

— А я ждала тебя. Именно сегодня… Да, уж. Надо быть у подруги, готовить всякую всячину, а ты знаешь, я с утра вбила себе в голову, что ты обязательно будешь. И если бы ты не пришел, по–прежнему бы… — робко улыбаясь, почти шептала она.

— Я знал, мне цыганка нагадала…

— Да? — Инна вскинула черную полоску брови. — А что еще она тебе нагадала?

— Исключительно всю правду. Или гипнотезерка или телепатка попалась. Черт его знает. У людей глобальные возможности.

Артур развил эту теорию и выразил собственный взгляд на непонятное явление, но девушка, возвращая его к проблемам земным, перебила:

— Ты надолго?

Он заглянул в глубину ее глаз. То ли она действительно с трудом сдерживала слезы, то они блестели от внутренней страсти игры, но Бостан не отводил глаз и чувствовал, как у самого наворачивается соленая влага.

— Пока не прогонишь…

Не отводя взгляда, Артур щелкнул зажигалкой.

— Как давно я не видела тебя, — девушка прикурила, делая глубокие затяжки, задыхаясь дымом. — Почему ты не приходил?

Артур пожал плечами, что означало: «Не знаю, но мне не по себе, и я у тебя…» Она молча отвечала: «Логично»…

— Хочешь кофе? Твой любимый, по–восточному?

Инна вышла, попросив расставить стол, который в собранном виде напоминал нечто вроде тумбы под телевизор. Артур принялся за дело.

Через несколько минут на столе красовался кофейник, торт, яблоки, а кристаллы электронных часов вспыхнули цифрой двадцать ноль ноль.

Артур с чашкой кофе уселся на диван. Инна устроилась в кресле. Молча пили кофе и глядели друг на друга.

— Хорошо у тебя, забываешь обо всем, — ворвался в музыкальный фон голос Артура. И опять пауза. Обычно Артур находил темы для разговоров. Мог болтать о чем угодно. В тайнике его памяти всегда отлеживалось что–то про запас, неизвестное, но интересное собеседнику. Но сейчас он ощущал себя вне времени и пространства. И хотя обычно молчание давило на него сейчас, напротив, Артур был доволен, этой молчанкой. В нем завязался диалог: с самим собой или с Инной, но Бостан не сумел сразу разобрать этот диалог, внутренние же мысли расшифровке не поддавались. И Артур сидел, пил кофе и смотрел в глаза девушке.

— А мне тоже хорошо с тобой, потому что тоже забываешь обо всем…

Он не мог определенно сказать сколько времени прошло после его последней фразы, когда услышал этот голос Инны, запоздало отозвавшийся на его слова. Она улыбнулась, он ответил.

— Ты где встречаешь Новый год? — поинтересовался Артур.

— Должна у друзей, но… А ты?

— Я… — он отхлебнул кофе, — должен дома, но… Артур не знал, что именно «но» и, снова отхлебнув кофе, договаривать не стал.

— Можем встретить у меня, — Инна отвела взгляд в сторону.

— Твоя мама получит инфаркт, — лениво пробурчал Артур, сомневаясь, что все получится как сказала девушка.

— Я ей объясню, потом.

Он пожал плечами…

… — Я, пожалуй, пойду, — Артур взглянул на часы и как–то грустно улыбнулся. — Скоро два… Два часа Нового года. Постарели еще чуть–чуть. Кода были детьми, вспомни, Инна, как радовались этому празднику. А теперь?..

Он поддерживал на ладони теплую ладонь девушки, а пальцем другой чертил непонятные ни ей, ни себе выпуклые знаки.

— Пойду, хорошо?! — в глазах Артура отпечатался тот же вопрос.

— Я не держу, — Инна улыбнулась краем губ, но стушевалась.

— Но и не гонишь…

Артур поцеловал руку девушки, осторожно положил ее на мягкое покрывало, что обтягивало диван. Встал, вышел в коридор и молча оделся. В дверном проеме появилась Инна: — Если будет очень трудно, если очень–очень. Приходи. Но если очень трудно.

Артур открыл дверь, вышел.

Погода как по заказу. Летел пушистый снег. Тихая ночь.

Артур поймал такси. Тройка веселых пассажиров окатила его разухабстой песней. И всю дорогу, пока ехали, они пели. Бостан вылез из машины, а веселая компания помчалась дальше.

Окна домов озарялись огнями новогодних елок. Ноги сами несли к своему подъезду. Квартира жены, где жил Бостан с момента свадьбы, находилась на четвертом этаже, на втором Артур столкнулся в шумной компанией, перекуривавшей на лестничной клетке. Подвыпившие ребята ни в какую не соглашались пропустить своего грустного соседа, пока тот не выпьет с ними. Артуру всунули рюмку коньяка. Он чокнулся с кем–то, выпил. Вместо закуски ему налили фужер шампанского. Артур выпил и его. Вокруг засмеялись, радовались, а про Бостана забыли, и он проскользнул наверх.

«Какой я идиот! Добросовестно приклеил себе ярлык меланхолика», — подумал Артур и остановился возле дверей. — «Интересно, как меня встретят, надо сказать…»

Впрочем, дома веселились как ни в чем не бывало, словно забыли о существовании какого–то Бостана. Но когда Артур раздевался, из–за шторы к нему вразвалку подплыл студенческий приятель Вадим и с чуть приметной ехидной улыбкой на губах шепнул на ухо:

«Слышь, Арт, извинись перед Катей и о гостях не забудь…» Артур посмотрел на дружелюбное лицо своего «однокурсника, друга семьи, соседа и жениха подруги жены твоей», — как иногда определял себя Вадим, и Артур скорее сердцем, чем умом почувствовал, что именно скрывалось под этим «благородным» поступком, и вдруг безумно захотелось врезать в эту фальшивую физиономию… Артура покоробило, но он и жестом не выдал своей неприязни. «Главное, чтобы никто из этих людей не догадался о моей грусти. Они должны видеть меня счастливым. Долой тоску!»

Бостан вошел в комнату и, нацепив маску удалого ухаря, познакомился с неизвестными. Потом рассказал новый анекдот, перевел его в интересную миниатюру и весьма поучительную, которую услышал в троллейбусе и закончил тостом в абстрактно грузинском варианте. Гости были в восторге. А Катя, открыто, не таясь, смотрела на одного из неизвестных — Сергея. Артур прекрасно понимал ее, но продолжал шутить и веселить гостей.

Утром он полулежал в кресле. Ласковое небо сквозь оранжевый тюль нежно прижималось и ласкало глаза. Тишина. Ужасно не хотелось объяснять что–либо Кате. В том, что она простит, Артур не сомневался, но то, что разговора все–таки не избежать, он был почти убежден. Можно было лишь оттянуть его. Тогда Бостан по–быстрому умылся, собрался и осторожно ушел.

Город поражал звенящей пустотой. Люди еще не выползли из своих нор, отдыхали после бессонной праздничной ночи. Природа решила порадовать мир: солнце ослепляло, снег под ногами превращался в слякоть, однако было тепло.

Встал вопрос — куда идти? Кинотеатры отпугивали властным безмолвием, тревожить знакомых — глупо, еще спят или только–только возвращаются усталые и сонные как эти, случайные встречные. Артур подумал о Вадиме, от чего передернуло все нутро. Нет. С ним разговаривать Бостан не смог бы, и это он понимал и выбросил из головы.

…Инна, открыв дверь на звонок, ничего не говоря, долго смотрела в упор на Бостана. Он тоже молчал.

— Еще раз с Новым годом!

Девушка, не ответив, впустила Артура. Тот взглянул на нее.

— Не раздевайся, тебе придется уходить прямо сейчас, — подчеркнуто холодным тоном, как показалось ему, ответила Инна.

— Да, я понимаю, — несуразно пробормотал первое, что пришло в голову, Артур, сраженный такой стремительной переменой. Инна прислонилась к стенке, напротив Бостана, заложив руки за спину.

— Сегодня, когда ты ушел, приехали сюда друзья, поздравлять. И один человек, ты его не знаешь, сделал мне предложение… Она говорила совершенно спокойным голосом: ни лицо, ни глаза ничего не выражали.

«Как робот…» — подумал Бостан. Хотел спросить, что же она решила? Но девушка, как бы уловив его вопрос и предупреждая его, продолжила: — Я сказала да…

Артур, скорее подчиняясь спокойствию Инны, заметил, что ему безразлично это известие, а глазами яростно сверлил вешалку, где красовалась куртка Олега.

Ком, который грыз глотку все утро и полдня, провалился куда–то и бесследно исчез. Бостан потянулся к ручке дверного замка: — А как же твои слова: «Не хочу осчастливить недостойного человека..?» И, уже затворяя за собой дверь, услышал ответ Инны.

— Я сама недостойна… И только сбиваю тебя и себя…

Артур опять бесцельно слонялся по пустым улочкам города и думал…

«Слушай, скорпион заспиртованный, что же произошло? Ничего особенного? Ха! А для меня непосредственно это чуть не обернулось трагедией. Печально и радостно однако сознавать: привело к душевному кризису. Всего год назад я встретил девушку. Она заинтересовала меня и, может быть, заинтересовала с такой фантастической силой, что я почувствовал себя, как прохожий, нашедший на пустынной дороге подброшенный кошелек… Она была общительной, удивительно обаятельной, милой и загадочной девушкой. И еще масса всевозможных качеств, которые я приписал ей в силу богатого воображения. Зачем кривить душой? К несчастью, ее у меня с избытком, море. Человек — загадка. Все люди — загадки. Чужая душа, говорят, потемки. Однако почему? Да ведь, она сама дала этому повод. Она же предупредила, что принесет мне массу хлопот, потому что у нее тяжелый характер, она непостоянна, в чем я вскоре убедился. Она могла, мило улыбаясь, слушать меня, делать вид, что я ей не наскучил, а потом же выражение ее лица чрезвычайно быстро менялось, я вызывал у ней аппатию. Кокетство?

Чем же она еще привлекала? Ах, да. Нетипичным. Говорят, что женщина любит ушами. Не знаю, какой женщине не может не понравиться комплимент, мило посланный в ее адрес, но и тут они возразила, что так говорят тысячи ребят. Ну что ж?! Она бросила главный вызов — вы все такие! Удар в уязвимое место, по самолюбию. А я не такой, как все. И я буду, конечно, веселить ее, изобретать что–то новое, дарить радость, приносить счастье, а она будет играть со мной, также как играла до этого с десятком таких же людей, отличающихся лишь по количеству глупостей, совершаемых ими, и умению преподнести эти глупости. Но когда на минуту сбрасывал эту напускную мишуру, словно прогонял наплавной дурман и смотрел на нее, долго и не мигая, пытаясь в пучине дьявольски притягательных глаз отыскать что–то жуткое, загадочное, скрытое от внешнего мира, то бедное мое состояние полнейшей неудовлетворенности собой, заставило напряженно задуматься. Тысячи черных мыслей подспудно бродили в моей голове. Я думал, думал напряженно, как сейчас, пытаясь разобраться в себе, был хмур, не разговорчив, раздражителен, — словом, ей удалось «влюбить меня к нее: «Да, но в чем вопрос, а любовь ли это? Для меня до сегодняшнего дня казалось, что любовь существует, вопреки тому, что она возразила совершенно обратное. А для нее? Стоп! Скорпион. Где же ответ? Разумеется, я не отвергаю любовь, как на словах отвергала она тогда, значит, думала она, что я буду стремиться к любви. Вопрос в другом, понимает ли она любовь, хотя отрицает, найдет ли eе или уже нашла?

Я столкнулся воочию с неразрешимыми проблемами, тугим узлом завязавшимися на моей шее. Я сделал объектом наблюдения собственную мысль, запутался, и попросту говоря не смог раскрыть тот подброшенный пустой кошелек. А ведь я думал, что неудачник и не только в любви, а во всем. И милая моя Катя представлялась мне чуть ли не предметом всех бед и страданий. За что? И я, молодой человек, как старый пердун стал упрекать мир за его сложность, я вбил в голову, что устал от окружавшей суеты, измочалился. Увы, время мало учит человека. Каждый осознает и прокладывает свой путь через тернии, но иногда методом проб и ошибок. А ведь все так просто. Так устроен человек, так создала его природа. И все мы в конечном итоге состоим из воды, обыкновенной воды. Да, порой в текучке дел мы забываем о самом простом в жизни, — что все просто, надо только докопаться до истины правильным путем. Спрятаться в бочку Диогена, чтобы поразмыслить. Но в том–то и сложность, что в современной жизни попросту не залезешь в бочку, ее нет. Стоп! Но причем же здесь Инна? Она хотела заинтересовать меня, чтобы я мучился, страдал, но каким путем! Она загадка?! Загадка лишь в том, что одни могут хорошо скрывать свои цели за пустой мишурой слов и поступков, а другие не могут или не хотят, и от того кажутся неинтересными, незагадочными. Инна знает, что хочет и что может. Хотя они все говорят, что загадочны и, что у низ сотни поклонников и что им все надоело, они не верят в любовь. Это факт. И лишь малая доля из них знает на самом деле, что хочет, а что они могут — это вообще в глубоких потемках. Но она однако сумела это хорошо прикрыть. Слова о том, что она загадка — мишура, чепуха, слова. Но со своей целью — влюбить меня в себя она в соответствии строила воздушные замки и специально усложняла мир для меня. Фу, ты! Скорпион заспиртованный! Как прав Андре Моруа, когда сказал, что существо самое ничтожное и пустое может внушить к себе любовь, стоит ему создать вокруг себя ореол таинственного непостоянства…»

Нога заскользила, а Артур очнулся. Находился он напротив кинотеатра «Октябрь». Впереди, по гололеду тротуара, шла женщина с ребенком. Присмотревшись в их наряд, Артур понял, что это цыганка с маленьким цыганенком. Скоропостижно свибрировала нелепая мысль. Артур догнал женщину и, поравнявшись с ней, без лишних вступлений отрубил вопрос:

— Скажите! Что будет?! Погадайте мне.

Сверкнув белками глаз, она зло посмотрела на Бостана, заставив съежиться. Артур торопливо достал из кармана рублевую 6 умажку.

— С мертвецов денег не беру! — огорошила своим ответом цыганка, продолжая мерно идти, не обращая больше на Артура внимания. Бостан не отставал: окончательный ответ, напротив, разжег его.

— Какой же я мертвец?! — выпалил он.

Женщина опять невозмутимо посмотрела на него и прошипела: — У тебя на челе смерти отпечаток лежит. Я вижу… не доживешь ты до рождества Христова… — и отвернулась резким движением, прибавила шаг, ведя за собой мальчишку, показывая этим, что разговор окончен.

— О! — Артур почему–то рассмеялся, значит, у меня в запасе есть еще целых пять дней! — и, свернув за угол, пошел другой улицей, повторяя то шепотом, то про себя два слова. «Какая чушь!»

1987 г.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Повесть

Метеорит живет мгновение,

Сгорая в дымной синеве

Его отвесное паденье

Сквозь смерть направлено к земле

И я готов, летя сквозь годы

Метеоритом в синей мгле,

Сгореть, сжигая все невзгоды,

Во имя жизни на земле.

Александр Стовба

Очнувшись от неожиданного, приглушенного равномерным гулом моторов требовательного голоса маленькой стюардессы, желавшей, чтобы пассажир пристегнул ремень, слегка размежив веки, Манько сквозь опущенные ресницы увидел ее, симпатичную, подчеркнуто строгую девушку, склонившуюся над ним, и, улыбнувшись смущенно, пальцами напряженной ладони провел по глазам, окончательно снимая пелену сна, сказал вежливо:

— Все в норме.

И уже потом, зажав тело в страховой пояс, потирая, словно огнем пылающий затылок, оглядывая слабо освещенный, только что пробудившийся салон, шумно оживающий перед посадкой, он понял, что все–таки возвращается, — и что–то болезненное прокатилось в груди.

За холодным, черным иллюминатором медленно плыла белая луна по темному фону февральского неба, прерывисто озаряемому красными вспышками бортовых огней, а под крылом, где–то под плотным слоем прижавшихся к земле облаков, неумолимо приближался притаившийся на холмах древний Львов. Через минуту–другую колеса гулко ударятся о бетонку, тряхнет салон, и неукротимая сила инерции неудержимо потянет его вперед, а потом, при торможении, когда в уши стремительно ворвется резкий рев сбавляющих обороты двигателей, другая сила отбросит его обратно, на мягкую, приведенную в вертикальное положение спинку кресла, и когда гул наконец стихнет, наступит пугающая тишина.

Манько возвращался. Не просто в город, где прошло детство и началась юность, в город с памятником Нептуну 1256 года на безлюдной ночной площади Рынок, с угрюмыми атлантами соседнего дома, поддерживающими карниз на консолях, с глухими, узкими, выложенными булыжником улицам, окутанными сейчас зимней тишиной, с чернеющими громадами величественных куполов костелов, и с улыбающимися под балконами львами. Истосковавшись, он возвращался в родной дом, к матери («Они, конечно, будут рады»), к родным друзьям, к старым привычкам и Манько, не скрывая переполняющей радости, уже представлял их счастливые лица.

«Когда ж это было? Лет десять назад? Или раньше, в классе пятом, когда с родителями переехал из Куйбышева во Львов? Быть может. И у меня тогда осталось чувство необъятного, и неудобно казалась бугристая дорога, и львы вроде скалились, но мне совсем нестрашно было поздно вечером бродить по запутанным безлюдным улочкам, и львы потом, как сильные покорители, показались мне добрыми».

И он вспомнил, что месяц спустя поразился всему в городе: планировке, которая была даже очень рациональной, потому как изучив центр, переходы, в считанные минуты можно попасть в любую желаемую точку, и узеньким рельсам, по которым с грохотом разбитых колымаг ползли экстравагантные для туристов старые трамваи, и гармоничной сочетаемости строгих, словно отточенных форм сооружений и честности линий с вольным и независимым их расположением. И еще поразился он буйству зелени, грандиозности Стрийского парка, всегда свежего и чистого. И когда, взобравшись на труднодоступный пятачок — никогда не пустующую площадку обозрения, увенчавшую собой гору с поэтическим названием «Высокий замок», и когда его взору внизу открылся весь Львов, потонувший в дымке, кое–где еще золоченый косыми лучами заходящего солнца, он улыбнулся этим шпилям, островерхим черепичным крышам, кварталам, зажатым двумя линиями гор, как теплыми ладонями человека, и крикнул в душе: «Город! Я люблю тебя!» И Львов приветливо ответил ему звоном часов городской ратуши.

И вдруг Манько ощутил странный приступ тягостного удушья, и несмотря на прохладную струю воздуха, вырвавшуюся из открытого вентиля возле лампочки индивидуального пользования, несмотря на расстегнутый ворот рубашки, его обдало раскаленной волной нестерпимого зноя, и вмиг почудилось, что так же, как два года назад, так же нестерпимо хочется пить, и снова пошатываясь, идет он в невыгоревшей панаме, в разодранном маскхалате, в горных ботинках с ребристой подошвой в колыхающемся строю мимо длинных щитовых казарм, окрашенных в желтый цвет, и на тонких веточках редких деревьев такие же желтые свивают свернувшиеся от жары листья, и повсюду, куда ни кинь взгляд расстилается невзрачный желтый пейзаж.

Это был первый, особенно запомнившийся день в школе сержантского состава, затерявшийся в бесконечных песках Средней Азии. Совсем недавно Манько казались эти мрачные, несколько сдержанные, немногословные ребята почти дядями, и втайне он мечтал встать вровень с ними, но, понимая, что трудности непременно будут подстерегать его, потому как это служба, притом в необычных условиях, все–таки надеялся, что вопреки рассказам бывалых о службе там, об операциях с душманами, ему будет легче. И когда потом под неусыпным наблюдением офицера или сержанта–инструктора полз по–пластунски вместе с другими новобранцами, расставляя мины, или, копаясь в устройстве учебных (китайского, итальянского, американского производства), систем, изучал их, а затем снова минировал, разминировал, опять же ползком, на пузе, от мины к мине, и, пропотев от жары и бега, снова с трудом брал в непослушные напряженные руки миноискатель, чтобы ползти, ставить, маскировать, и снимать эти вроде безобидные, но коварные «игрушки», то понял, что постичь обманчиво простую науку — науку виртуоза сапера, человека, у которого нет права на ошибку, — непомерно сложно.

«Когда ж это было?» — вновь подумал Манько, пугаясь, — Как будто два дня назад». Подготовка в «учебке» насыщенная так, что абсолютно не оставалось времени для раздумий и анализа прожитых дней, и последующий провал в памяти, где часы казались днями, свет тенью, а дни неделями, сливавшимися в общую вереницу шести месяцев, и затем — запечатленное в памяти апрельское утро, когда АН‑24 взял курс на Кабул, где дальше должна была проходить его служба, — все это вместилось в сознании лишь в два дня, Манько мыслями неизменно возвращался вспять к дню последнему. Но тогда он еще должен был дожить до него, не сломаться, переплавиться. И сейчас, вспоминая то апрельское утро, когда сидя в глубоком кресле в уютно подогнанном обмундировании младшего сержанта, пристально наблюдал, как постепенно таяли, исчезали за синим искрящимся кругом иллюминатора полосатые хребты, окутанные туманом, отгородившие его от своей земли за границей, еще не зная, что долго–долго не увидит ее, именно сейчас, именно в эту минуту, спустя полтора года нечто более сильное, чем трепетное волнение в апреле. И подумалось Манько, что Родина, родник, род (в этих словах, где везде корень «род», и в нем собрана вся мощь этих слов) вбирает в себя гораздо большее, беспредельно широкое, святое и чистое, чем место где родился. Какая разница, что будет за корень? От этого не изменится гордое, впитанное в кровь и плоть человека притяжение к Своей Земле, на которой он вырос и не только понял, но и каждой клеточкой тела, каждым кончиком нерва ощутил, что без этой частицы — Родины не сможет существовать, просто существовать, не то чтобы жить.

Как можно верить, — думал между тем Манько, — в броваду эмигрантов, будто сладко им на чужбине?! Пусть у них все есть: достаток, коттедж, лимузин, пусть спят они без кошмаров, не просыпаясь по ночам, сытно, с аппетитом едят, но снится им, — и в этом он не сомневался, — то место, где они пусть даже голодали и не могли заснуть от холода. У них когда–то была Родина. Не важно — Россия, Бразилия, Гренландия или Ангола. Верить космополиту?! Да он не просто кочует, он лежит, бежит в ужасе от того, что навсегда потерял и никогда не сможет найти. А что такое моя Родина, та, которая дала мне все?

Моя Родина… — это, как живительный глоток влаги для умирающего в пустыне. Как нам не хватало ее там! Мы задыхались не от жгучего воздуха песков, нет, а от того, что оказались вдалеке от Родины. И в то же время мы не задохнулись, потому что от нас она потребовала сделать так, чтобы другой народ тоже обрел свою родину. Потому мы и делали все возможное и даже невозможное. Но, черт, трясет, всего трясет, как в Ташкенте, где сразу было столько русской речи, целое море. Я мог слушать ее сколько угодно, с трепетом, в устах совершенно незнакомых людей, наслаждаться, как поражающей гармонией музыкой, песней. Там тоже говорили на русском, но только мы и только слова приказа, опасности, тревоги или смерти. Родной дом, отец, мама, братишка, — это тоже часть от меня, начало всей Великой любви. Сейчас мама скорее всего расплачется. Сколько она пережила за это время? Что я? Солдат Отчизны, а она мать. Больше, больше, миллион раз больше! Может, ростом стала ты чуть ниже, может, прибавились морщинки на твоем добром лице, и лишняя прядь седых волос. Может быть. Выдержу ли я? Отец — ты суров даже в своей отцовской любви. Я — это ты, как ты — это я. Меня ты крепко обнимаешь… Братишка. Вероятно, он увидит меня завтра, будет спать, а утром, конечно, обидится за то, что не разбудили, но все равно повиснет на шее, обхватив руками и ногами, как обезьянка. Да… Выдержу ли я?»

С неимоверным протяжным гулом самолет бросается на взлетно–посадочную полосу, обозначенную по бокам в ночи яркими фонарями — в глазах Манько они разделяются на длинные желтые зигзаги, — скрипит, подрагивает, а оживленные пассажиры всматриваются в темноту. И после того, как стюардесса объявила, что самолет произвел посадку, а за бортом — минус четыре, после того, как томительно долго не подавали трап, а потом подали наконец и открыли дверь — оттуда сразу потянуло прохладой, сыростью, и тот же голос пригласил на выход, и все, толкаясь, застегиваясь, надвигая шапки, поспешно потянулись туда, Манько, наспех накинув шинель, словно очнувшись, также засуетился, пробираясь к трапу, еще пытаясь осознать, еще не веря окончательно в то, что вернулся. Стоило на секунду задуматься, как вновь начинало казаться, что в шероховатом бронежилете он, тяжело ступая во главе колонны, осторожно поднимается по горной тропе круто вверх, и лишь марево зноя колышется над дикими скалами, да с сухим шелестом осыпаются выбитые подошвой мелкие камни. И чувствуя, что сейчас не выдержит, и то, что пережито и передумано напролет дни и ночи, не сдержавшись хлынет из него, боясь по–детски расплакаться, все повторяя: «Неужели?» и дрожащей рукой скользя по перилам, всех опережая, Манько быстро спустился вслед за пилотами, но прежде чем ступить на стылый бетон, по которому извивалась поземка, нервно запахнув развернутые ветром полы шинели, задержавшись на последней ступеньке трапа, он огляделся внимательно и несколько раз подряд, глубоко, вдохнул терпкий, пахнущий керосином и еще чем–то до боли знакомым морозный воздух.

В ушах еще звенело от непривычного полета, когда Маш получил «дипломат» и, отвернувшись от противного ветра, завывающего в макушках деревьев, поеживаясь, торопливо вышел, слегка прихрамывая, из крытой металлической клетки багажного отделения, на ходу натягивая, связанные мамой варежки. Остановился, пытаясь разом окинуть взглядом площадь, и снова, все убыстряя шаг, двинулся по направлению к стоянке такси.

Дорога была пустынна, машины с зеленым глазком не появлялись, и Манько, прислонившись к черному корявому стволу каштана, вытащив из кармана помятую пачку папирос «Курортных», решил подождать, покурить и успокоиться. Затылок по–прежнему нестерпимо жгло. Туманным взглядом он неотрывно смотрел на пленительно горящие белые фонари, на широкие окна полупустого здания аэропорта, на одиноко стоящие с незажженными фарами едва припорошенные снегом автомобили, на тир, куда частенько забегал когда–то пострелять, с сожалением отмечая, что здесь ничего изменилось за время его отсутствия, как будто никуда он не уезжал. Горячий дымок недокуренной сигареты струился, жег ладонь, а он, задумавшись, утомленно сопровождая глазами извивающуюся поземку, хмурился, но подспудно, подавляя неудовлетворение, рождалось другое чувство, которое он не смог бы точно объяснить, но которое испытал однажды, стоя на смотровой площадке «Высокого замка».

Ветер бился, свистел, просачиваясь сквозь щели одежды, просторные рукава, подбираясь к телу, леденили его, однако Манько не ощущал холода и с непроходящей болью думал о том, что ему, пожалуй, повезло, что тот осколок свободно мог лишить жизни, но организм выдюжил, тогда как там, за изломанной грядой горных вершин, где опаленный смертельным зноем и огнем оружия человеческого колышется сухой ковыль, и длинные тени ложатся в ущельях, сложили головы многие товарищи, и, вспоминая, как не мог поначалу привыкнуть к этим чудовищно несправедливым смертям молодых ребят, видя, как из искореженного БМП с оплавленными по краям дырами, прожженными из гранатомета кумулятивной струей, вынимали обгоревшие тела экипажей, как всякий раз при этом, кусая губы, в горле сдерживал стоны и в каком–то беспамятстве повторял исступленно: «Мы отомстим за вас» — и мучился от того, что выполнял сугубо мирное дело — спасал другие жизни, сейчас Манько снова и снова спрашивал себя, зачем вернулся.

«Что это со мной? Я словно не рад, что выжил и вернулся? Неужели это чувство надолго? Неужели я все время буду мучиться от того, что обязан перед ними, невернувшимися? Нет, действительно, возвращаются не куда–то, а, скорее, для чего–то. Тогда для чего я вернулся? Для чего?»

«Жигуленок», с жужжанием вывернувшийся из темноты на секунду, ослепил его светом фар, заставив машинально прикрыть глаза варежкой, притормозил рядом. За откинутой дверкой показалась голова хозяина.

— Слышь, солдат! Тебе куда?

— На Майоровку…

— Садись, подвезу.

— Благодарю.

Едва лишь Манько сел в теплый салон и пальцем утопил флажок дверной защелки, а машина тронулась, как неуемное нервозное чувство близости позабытого дома с новой силой нахлынуло на него, и в зеркале, нисколько не удивляясь, Манько увидел, как влажно заблестели собственные глаза.

Все было ошеломительно — и внушительная медицинская комиссия, еще утром подписавшая бесповоротный приговор о негодности, и преждевременная в связи с дополнительным поступлением больных и за отсутствием мест выписка из санатория, и чересчур скорое освобождение из плена душных белых палат, и головокружительное длительное пребывание на свежем воздухе, и удобный рейс, позволивший не потерять ни минуты, и удачно купленный за пята минут до конца регистрации кем–то сданный билет, и полуторачасовой полет — все это было настолько ошеломительно, возбуждающе, так теснилось в груди, что безумное прошлое возникало в сознании Манько в виде беспрерывных картин. Эти картины появлялись навязчиво, одна за другой, в невсегда понятной форме, и Манько, отыскивая в них что–то знакомое, угадывая его, по запоминавшимся деталям, пытался осмыслить все то, что произошло ним. Он понимал, что вернуться оттуда неизменившимся, и с невыразимо сладким, захватывающим дыхание чувством, с этим безотчетным чувством радости, прислушиваясь к певучему шуршанию колес под днищем скользящих по мокрому блестящему асфальта он вдруг подумал: «Какое это все–таки огромное счастье — почувствовать себя частью родного города!» И с жадным, безоглядным, почти детским удивлением вглядываясь в проносящиеся за ветровым стеклом предрассветные улицы Львова, Манько видел все обновленное, чистое, белое и дрожал от волнения. Еще непривычно реза слух в этом уснувшем тихом квартале звук удаляющейся машины, еще непривычно было видеть, как на перекрестке скромно мигает желтый глаз светофора, отражаясь в глянцевых витринах и оконных стеклах, когда Манько, варежкой утирая на лбу и шее обильный пот, притаптывая рыхлый снежок, подошел с затаенным дыханием к своему дому.

«Куда так рвется сердце? Надо успокоиться, прежде чем войти. Подъезд. Родной. Какой неописуемый восторг. Хочется погладить эти стены. Двери, двери, знакомые, обшарпанные. Вот и моя. Боюсь звонить, хоть садись на лестницу и утра дожидайся. Но мама скорее всего не спит, она ждет. Она непременно слышит мои шаги, точно слышит. Она чувствует мое приближение.

За дверью прошаркали домашние тапочки. «Это мама. Это шаги мамы. Я же чувствовал, что она не спит!» — и срывающимся от волнения, хриплым голосом он закричал:

— Мама!

— Сыночек! Генушка!

Дверь распахнулась, и щемящий звук ее голоса, и знакомый запах квартиры, который ни с чем не спутать, запах из детства, врезавшийся в память, так подействовал на растерянного Манько, что на какое–то мгновение, оцепенев, он застыл перед матерью, словно не веря в волшебный сон. А мать смотрела на сына широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить ни слова, и на краткий миг, не совладав с собой, чувствуя, как предательски щиплет глаза, Манько дал волю скатиться по щекам двум слезинкам.

Генушка. Высокий. Похудел. Все те же кудрявые волосы, только на висках седина чуть съела юношеский блеск. Нос, длинный, чуть курносый, заострился, стал тоньше. Веснушки заметны; голубые глаза, они прежние — добрые, веселые; страшный синевой тонкий шрам от ямки на правой щеке к уху; родинка на шее, легко взятая нежным пушком; красные от мороза, слегка оттопыренные и потому несуразные уши.

Манько выпустил из рук чемодан, бросился к матери, прижал крепко к груди, продолжительно поцеловал, и по щеке Геннадия снова потекли слезы — мамины слезы.

— Генушка! Наконец–то… А я все уснуть не могу… Генушка! Наконец–то…

— Мама, ну что ты плачешь? Все ведь в порядке. Я… Перестань, мама…

— Я от счастья, сыночек. От счастья… Ну что же мы здесь? А? Проходи, раздевайся. Отец!

Одной рукой обнимая маму — она еще не выпускает сына из своих объятий — другой Манько до боли пожал шершавую без указательного пальца ладонь отца. «Братишка. Он проснулся, он тоже здесь, бесенок, подобрался сбоку».

— Ну что мы здесь? Проходи, проходи, сыночек, — мама говорит не переставая. — Дверь закрывайте. Давайте в комнату. Сережка!

Скатерть на стол. Давай быстрее! Ты голодный, сыночек? Чего спрашиваю? Конечно, голодный. Нет, сначала в ванну. С дороги, устал. Или спать хочешь? Генушка…

— Мама, мама, — Манько улыбается, тело дрожит, — сначала душ, мама, а потом мы будем говорить долго–долго, пока не уснем. Наговоримся за все эти месяцы.

В своей комнате Манько по–солдатски быстро разделся и, вспомнив, что на теле остались следы ранений, испуганно накинул на голое тело халат, в голове мелькнуло: «Лучше, чтобы мама не видела пока, чтобы ничто не омрачало радость встречи».

Манько скрылся в ванной, задвинув щеколду, включил воду, и тотчас облегченно вздохнул, скинул халат — на обнаженной спине отчетливо выделялись страшные, как и шрам, своей синевой скрученные бугорки кожи. Пять бугорков, где засели тогда пять осколков. «Но это ерунда, — подумал Манько и повернулся спиной к зеркалу, — а вот здесь. — Он приложил ладонь к шее и медленно повел к затылку: — Здесь незаметно, но в этом–то вся беда. Этот осколок не вытащили. Значит…»

Теплая, полная воды ванна влекла, Манько погрузился в нее, испытывая наслаждение, блаженно вытянул ноги, разлегся, но что–то ненормальное будоражило нервы. Из крана продолжала бежать, булькая, струйка. «Ага, вода! Как? Вода свободно уходит?» — он машинально закрутил кран.

Теперь он знал, как пахнет обыкновенная вода, невесомая, ласковая, и когда страдал от жажды, с неимоверным усилием ворочая разбухшим языком, то всякий раз мысленно дотрагивался рукой до этой струйки, потом разжимал зубы, приближал разгоряченное лицо, подставляя сначала растрескавшиеся горящие губы, потом пересохший рот, и с жадностью, захлебываясь, давясь, до дурноты, до ломоты в зубах, глотал и глотал ее, пока не подкатывала тошнота.

«Вроде бы за четыре месяца, что был там, не произошло ничего особенного. Но ведь что–то было? Не зря же в госпитале не мог спать раздетым, не мог уснуть, пока не надевал пижаму и ложился прямо в ней, ведь не даром от малейшего шороха, от шума за окном вскакивал по ночам и потом лежал до утра с открытыми глазами не в силах уснуть, ведь не просто так все эти ночные крики и бред таких же, как я», — и, изнемогая от неразрешенных до конца вопросов, Манько морщил лоб, безуспешно пытаясь что–то вспомнить, но в памяти все действительно сплыло и слилось в единообразный, нескончаемый день — в последний день там…

Было шесть часов, августовское утро, вокруг топорщились камни, в звенящей, зловещей тишине незримо подкрадывалась сгущенная духота, когда в глухом, без каких–либо признаков жизни ущелье, заминированном душманами, продолжалась длящаяся почти трое суток операция. Растянувшись по тропе уступом влево взвод саперов медленно продвигался вперед, а позади, так чтобы все были в поле зрения, шел Манько. Группа прикрытия, стерегущая на случай внезапных выстрелов каменистые складки гор, замыкала эту живую змейку, и окружающий их нереальный, как в сказке про злых колдунов или на безжизненной далекой планете пейзаж был наполнен стуком металла, громкими голосами.

Палило нещадно, мучительно давило жестокими лучами солнце, стиснув зубы, расчетливо–спокойно, сосредоточенно работали запыленные, с грязноватыми потеками пота на лицах, со слипшимися волосами саперы. Тип мин определили сразу — противопехотные, итальянского производства, поставленные на неизвлекаемость со зверской задумкой: взрываются через несколько секунд после воздействия, чтобы увеличить потери и вызвать панику, — и Манько, хватая ртом жгучий воздух, стараясь не думать о прохладных Карпатах в Союзе, шел в каком–то тягостном предчувствии этого взрыва.

Внешне он был спокоен. Он давно научился быть спокойным, чтобы вовремя принять нужное решение (страх леденил тело лишь несколько дней четыре месяца назад), но на душе оставалась тяжесть.

«Что заставляет меня и ребят идти на грани смерти? Сознание долга перед сзади идущим? Или просто — желание выполнить рискованную работенку? Или совокупность всех «надо» и «обязан»? Манько знал, что каждый, кто выполнял присягу, был здесь, выполнял ее на совесть и, ежедневно встречаясь со смертью, злодеяниями душманов, неудобствами и лишениями, не терял человеческого в себе, не вбирал звериного. Он и сам почувствовал, как накипь дури, которую привез с собой с гражданки, здесь моментально выбило, а взамен ее впитался какой–то порыв, одержимость, новь, и на глазах в душе родилось то, что было когда–то у молодежи двадцатых.

«Какой неприятный скрежет. Камни что ли? Хуже, чем пенс пласт по стеклу. Когда же конец этой тропе?… потом будут новые потом… Взводный подхватил желтуху… все на мне. Проклятая жара. Когда же отключиться этот солнечный рефлектор? Скрежет выводит!»

…Манько вздрогнул, рука вылетела из воды, и он с силой, так, что брызги ударили в лицо, хлопнул по ее поверхности, по телу пробежал холодок. И вдруг Манько явственно представил, как paздался невыносимый, бесконечно продолжительный треск за спиной, как все оглянулись и с ужасом посмотрели на него, а он только почувствовал, как из–под ног убегает земля, переворачивается, как пронеслись склоны гор, и перед глазами взошло безупречно голубое высокое небо, этот раскаленный до бела шар, который то приближался, то удалялся, то двоился, то вертелся, и затем наступила сплошная темнота. «Когда же очнулся? Черт его знает. Но не помню больше афганской земли, не помню месяца в Ташкентском госпитале, смутно все, русская речь только запомнилась… в Тбилиси уже… За моим окном росло огромное кизиловое дерево. Там же начал ходить, и каждое движение — как острие ножа в голову… Курорт Саки. Бархатный сезон. Море. Море воды. Песчаные пляжи. Только мы там были не отдыхающими. Сколько было там наших? Я ходил уже с тростью, а ребята лежали без ног… Мне опять повезло. Прекрасные крымские пейзажи. Но почему они отпечатались серыми красками? Разве в ущелье больше цветов?

— Стол готов, Генушка! Сыночек! Ты скоро? — голос мамы за дверью вернул в настоящее.

— Да–да, я сейчас…

С момента приезда минула неделя. Теперь Манько иногда вспоминал, что радовался этому возвращению слишком долго и оттого, что родные лица, привычная домашняя обстановка, двор ежечасно окружали его и оттого, что вновь бродил он по заснеженным светлым улицам любимого города, которые казались еще прекраснее, оттого, что жестокие бои в горах, засады, обезвреженные мины, очищенные километры дорог, песков нестерпимый жар, жажда, голод — все это, к счастью, закончилось, на душе было очень тепло и покойно. Новый период в юности, когда исполнилось только двадцать с хвостиком лет, обещал много хорошего, и Манько, необычно возбужденный, находился в странном лихорадочном ожидании какого–то случая в судьбе, и жил, подгоняя время, чувствуя, как растет, ширится в нем заряд любви и доброты ко всем людям. Но чем дольше длились сладостные минуты радости, тем чаще преследовали его необъяснимые, болезненные приступы тоски. Чего–то не хватало, душа настойчиво просила, требовала, и поздними вечерами, сидя в темной кухне близ зажженной газовой плиты с неприкуренной сигаретой в пальцах, он неотрывно смотрел на потухающий в запотелом окне свет домов через дорогу напротив, опять–таки словно ожидая, сам не зная чего.

Временами он думал над тем, что прежде жил бессмысленно, без забот и цели, помнится, увлекался. «Не о чем вспомнить, разве что о мелочах. Странно, как глупо и попусту человек расходует отпущенный ему срок? Я вроде любил, но если перед самим собой быть честным, то ничего не было, как и того адреса девушки, о котором я всякий раз говорил ребятам перед боем. Но ведь есть нескончаемое время, существую я в нем, несмотря ни на что, пройдя сквозь огонь и смерть. Каждому поколению, видимо, пришлось выдержать свое», — думал он, испытывая нарастающее угнетение, и, вспомнив рассказ таксиста–десантника о том, как в Чехословакии вспыхнул революционный мятеж, отчетливо представив закрытые окна домов в Братиславе и в темных, спящих переулках хлесткие выстрелы, до содрогания представив привязанного к дверям почты и зверски разорванного молодого солдатика, он вдруг горько отметил, что слушал тогда таксиста с явно притупленным ощущением, также, как потом и двоюродную сестру, у которой в схватке с китайскими лазутчиками на границе погиб жених. И поймав себя на мысли, что в событиях на Даманском и в стреляющей Братиславе враг казался вдалеке, расплывчиво, пока сам не столкнулся лицом к лицу в Афганистане, Манько озадачился: что тогда мешало воспринять близко к сердцу боль таксиста, трагедию сестры? И отвечая, он все пытался избавиться, высвободить душу от налегших на нее тягостных вопросов, совсем не предполагая, что через неделю ровно тихо вкрадется, вселится в него неизлечимая тоска. Та тоска по ребятам, делившим между собой пополам сухарь из сухпая и два глотка воды из теплой пустой фляги, по трудном опасному делу на крутых горных серпантинах, где к гибели ведет малейшая неосторожность, та тоска, которая все–таки подступит незаметно, охватит полностью и, как непроходящая ноющая боль в затылке, будет медленно изнурять, истреблять его по частям, и не верилось, до кривой улыбки на губах не верилось, что именно она поможет найти верный ответ, все ответы.

Целую неделю Манько неутомимо разыскивал одноклассники», он жаждал встреч, жаждал общения, но ребята либо еще служили, либо в суматохе обычной студенческой сессии тратить на разговоры лишней минуты не желали, девчонки же, большей частью успели выйти замуж, сменить адреса, фамилии, а тех, что не поддались искушению семейной жизни дома застать было трудно, и раздраженный, злой, часами скитаясь по улицам в одиночестве, Манько уже согласился с тем, что их ничто не связывает. Но изредка встречая кого–нибудь в автобусе или на улице, он не радовался, потому что замечал частенько в глазах скользкое холодное выражение. Он обзвонил абсолютно всех, кого знал, пробуя договориться о встрече, но мало кто согласился, на том конце провода в лучшем случае сочувственно поддакивали, возможно, что кивали головами, но потом, отыскивая самые разные, порою невероятные предлоги, чтоб их только оставили в покое, решительно отказывались, — и стоило лишь вообразить эти страдания в поисках общения, как Манько чувствовал почти безвыходную тоску. Поэтому, когда отец, как бы невзначай заводил речь о ребятах, Манько предпочитал отмалчиваться или же иронично восклицал, что не намерен врываться со своими военными взглядами в розовые юношеские мирки, потом был угрюм и замкнут.

«До чего страшно ощущение этого одиночества — его пустоты, его застывшего времени, его безвыходности, — в отчаянии думал Манько. — Где же те люди, с которыми смогу поделиться всем, чем живу?» И все же отлично понимая, что никто сию минуту не явится к нему, чтобы поговорить, поспорить, просто выслушать, Манько не мирился.

Однажды зябким хмурым вечером, когда колко хлестал по лицу снег, кутаясь в куртку, стоял расстроенный Манько, дрожа и сутулясь, на троллейбусной остановке, курил, нервно покусывая фильтр сигареты, оглядывая ожидающих транспорта людей, которые также как он, сжимались, отворачивались от пронизывающего сырого ветра, как вдруг ему показалось, что над шапками, платками, шляпами и толпе пупом возвысился и пропал мужской черный зонт («Зон среди зимы?!), но снова раскрылся и поплыл, покачиваясь, прыгая, приближаясь.

Манько видел, как ошарашенно, недоуменно, но и не без интереса набщлюдали за ним люди, впрочем, на лице обладателя «трех слонов» следов смущения не обнаруживалось, напротив, была некая снисходительность, жалость к окружающим, надменность. И Манько разозлившись внезапно, как будто получил вызов, схватив юношу, когда тот поравнялся с ним, за рукав, остановил.

— Чего тебе дед? — огрызнулся тот.

— «Ну и хам!» — возмущенно подумал Манько, а вслух произнес: — Хотел узнать, зачем тебе зонт?

— Знаешь, — парень лет семнадцати, симпатичный на вид довольно бесцеремонно и продолжительно осмотрел Манько, затем нажимая на окончания, сказал, — дед, это, конечно, не защита от снега, просто содержу в чистоте и сухости свою совесть.

— Да?!

— А что? Пояснить?

— Попробуй.

— Ты, надеюсь, смыслишь в философии? Бытие определяет сознание. А вокруг столько грязи, и она все липнет, все летит на голову, так что избегая дурного воздействия, прикрываюсь, дабы не видеть и сохранить в чистоте сознание.

— А–а–а, от жизни уходишь.

— Нет, дед. Живу с чистой совестью и весело, надо сказать живу.

Либо Манько ему чем–то понравился, либо парень не пожелал упускать возжности поразмыслить в очередной раз о себе, о жизни, но с непостижимой легкостью он предложил Манько прокатиться в новый район города, обещая веселый вечер и знакомство с интересными людьми, и Геннадий выслушав внимательно и скупо поблагодарив, согласился.

Они разговорились по дороге, познакомились, и Жоржик, — так он представился, — без стеснения ругая Манько за мрачный вид, все дотошно выспрашивал.

— Ты, дед, поражаешь меня, невеселый такой, морщины, мешки под глазами. Пьешь что ли?

— Бывает иногда, — увильнул от ответа Манько.

— А может ты наркоман? — не унимался Жорж. — Ты вот улыбаешься, а глаза грустные. У меня вон приятель, глаза — точь–в–точь как у тебя, вчера за магнитофоном привалил. Я не дал, так он — нож к груди. Глаза пустые, стоит, покачивается. «Давай, — говорит, — маг, а то убью», и давит рукой. Чувствую, лезвием пиджак проколол. «Хана» — думаю. Потом изловчился и врезал ему по «чайнику» Смотри, дед, ты тоже без шуточек. Договорились?

— Не переживай, тоскливо мне, потому и глаза такие.

— Зря, дед, от скуки можно свихнуться. А тебя верно поколотили вчера? Я вижу, что прихрамываешь.

Было дело, — опять увильнул от честного ответа Манько, покосившись на парня.

— Один наверно был, без компании?

— Да.

— Так бежал бы, чего на рожон лезть?

— Не привык я.

— Зря дед. Ну, ничего, сейчас тебе весело будет, обещаю. А тоску брось, у нас не любят тоскливых.

«Веселый парень! — Манько ухмыльнулся. — Что ни говори, чувствуется молодость. Ему кажется, что повсюду огонь и вода, один он разбирается в жизни. Ну что ж, в конечном счете, уверенность — это неплохо. Самоуверенным в жизни, как правило, больше везет. И хорошо, что не строит он воздушных замков…»

В квартире, куда его минут через двадцать привез радушный Жорж, было тепло, уютно, успокаивающе царил полумрак, слегка подсвеченный из углов сверху миниатюрным голубым ночником, и в окно видно было, как летел наискось, подгоняемый порывистым ветром, мелкий, точно мошкара, снег. Манько без приглашения небрежно скинул полусапожки, куртку расстегнул и повесил на вешалку, размотал шарф, снял шапочку–петушок, Жорж щелкнул выключателем — и сразу же выплыл из темноты застеленный бело–голубым стеганным покрывалом из нейлона с маленькой подушечкой диван, полированный журнальный столик на трех кривых ножках с портативным японским магнитофоном, завораживающе засверкал стеклами, ручками книжный шкаф, нежно засияли переливающимся глянцем фотографии рок–групп и звезд мировой эстрады, броско забелел цветами драпированный гардиновый тюль, и краснеющий ворсом, мягкий синтетический палас, приятно поглотил шаги. На нем в беспорядке валялись мелко исписанные четырехстрочными столбиками листы. Жорж поспешно собрал их, не жалеючи сминая в руке, и сунул в ящик письменного стола.

«Кажется с ним я наконец разгоню скуку», — потянувшись, подумал Манько и с удовлетворением освобождено вздохнул, провалился в рыхлый паралон дивана, чувствуя спокойствие и некогда потерянное облегчение.

Насвистывая, Жорж вставил между тем кассету, перемотал ее, уменьшил предусмотрительно громкость, все удивленно и вопросительно поглядывая на безмолвного Манько, поистине наслаждавшегося покоем, одобрительно подмигнул ему и отправился варить кофе.

— Закуривай, дед, родичи на дне рождения, — крикнул он из кухни, — пепельница в шкафу.

Поднявшись нехотя (диван словно притягивал), Манько осторожно вытащил хрустальный кораблик, служивший пепельницей, задержался на минуту у полок, с интересом разглядывая корешки книг, беспричинно улыбнулся и вернулся к дивану. Он был в отличном настроении, потому что случайная встреча, которая, хотелось, чтобы была не случайной, и чудаковатый на первый взгляд Жорж, как пожалуй, и Манько для него, и расслабляющая обстановка, которая убаюкивала, погружала в дремоту, не давали повода для неудовольствия, и Манько, покручивая, тщательно разминая ароматную сигарету, беспечно развалившись на диване, закинув ногу на ногу, с еле заметной улыбкой на губах сидел в сладкой истоме, закрыв глаза, прислушиваясь к музыке и звукам на кухне, где гремел кофейником Жорж.

… — Если не ошибаюсь, ты служил? — Жорж, переодетый в махровый полосатый халат и гамаши, вошел пружинистыми шагами с двумя изящными чашечками.

— Угадал, — Манько усмехнулся. — А что?

— Слышь, дед, а Наполеон для тебя авторитет? — спросил Жорж, присаживаясь и подавая фарфоровую чашку.

— В каком смысле?

— Как военноначальник, допустим.

— Допустим, что да.

— И вот, дед, он поговаривал, что армия, которая не воюет лет тридцать, становится страшно неповоротливой, обюрократившейся машиной. Тебе часом вместо занятий или стрельб не приходилось рубить топором траву, или красить ее, или все круглое переносить, а все квадратное перекатывать? —

— Хм-м, нет как–то. А вот что касается Наполеона, то доля правды есть. Почему ты спрашиваешь?

— Почему? — Жорж посмотрел на дверь, быстро провел пальцами по пухлым губам и непроизвольно засмеялся, приоткрывая мелкие, прокуренные до желтизны зубы. Эх, дед, меня, как видишь, интересуют многие вопросы: политика, например, состояние армии, возможность возникновения войны. Я не всегда нахожу такого собеседника, как ты нестереотипного. Когда мы стояли на остановке, я заметил за тобой много странностей… Они располагают.

«А малый с головой», — подумал Манько, наблюдая пристально за рукой Жоржа, аккуратно помешивающей крохотной ложечкой кофе. — Только поначалу прикидывался пижоном». Открытие это вдруг сильно взволновало его и, моментально представив томительные бесконечные часы одиночества, проведенные в своей прокуренной, запущенной комнате, невольно сравнив с собой Жоржа, который также, быть может, мучился оттого, что был не в состоянии отыскать человека, который бы смог его понять, Манько решил кое о чем его расспросить.

— Хорошо, Жорж, но, извини, а какая ты фигура, чтобы судить о политике? |

— Я? — Жорж широко заулыбался, и растерявшись, переспросил. — Я? Молодой человек, но ты зря спросил, по–моему о ней поговаривают все кому не лень. Или я не прав?

— Возможно прав.

— К тому же я, — продолжал Жорж, — я — современный нигилист, а чтобы отрицать по–умному, выражать неприятие, надо хотя бы четко знать то, что отрицаешь.

— Резонно, — заметил Манько, прикуривая. — И что же ты отрицаешь, если не секрет?

— Многое, дед. Погляди в правый угол, — сказал Жорж, рукой указывая на стену, — видишь висит фото Андрея Макаревича? Еще года три назад его поливали как могли грязью. Помню даже диспут в школе, где наша классная возмущалась его творчеством. А что теперь? Его поднимают на щит, хвалят, берут интервью. Где логика, дед?

— Все изменяется.

И тут изменился в лице, густо покраснел Жорж, широко раскрытые глаза сузились, точно прощупывая Манько, и твердым голосом он отчеканил:

— Ты лжешь! Прости, может, просто уходишь от ответа. У нас есть два мнения: то, которое несут с телеэкрана и предлагают с газетной полосы, но в жизни оно не в счет, в жизни важнее другое, то, которым обмениваются за чашкой кофе незнакомые люди. Как мы, допустим. Через час они безболезненно разойдутся, и им будет глубоко фиолетово до того, что честно сказали друг другу.

— Постой, Жорж, ты утверждаешь, что средства массовой информации вводят граждан в заблуждение, то есть, иными словами, похожи на лицо молодящейся женщины — в пудре, помаде?

— Да, но мы затронули пока одну проблему. Скажи, тебя волнует наша молодежь? Твои, мои сверстники? — Глаза Жоржа снова расширились и влажно заблестели, и Манько показалось, что где–то уже видел подобные глаза, прямой обжигающий взгляд. Но где? Когда? При каких обстоятельствах? — Смутная тревога шевельнулась в нем.

— Скажи, дед, зачем я цепляю на дискотеке панковский ошейник? — при этом Жорж полез в карман и вытащил шелковую черную ленту чуть меньше метра длиной. Взяв ее в руки, Манько удивленно повертел, пожал плечами.

— Затем, чтобы выделиться, понимаешь, дед? Но такие ленточки почти у всех. Скажи, зачем они нам? Зачем эти обезьяньи способы обратить на себя внимание?

— Других способов, Жорж, наверно, нет.

— Есть. Но ты спокоен? — Парень усмехнулся. — Да нас, дед, зажали просто, отпихиваются, нам не доверяют! Где мы? Нигде. А во мне столько энергии, что я готов, ну не знаю, черти что переломать. — Он вдруг вскочил, нервно сунул руки в карманы халата, зашагал по комнате от дивана к окну. — И вот, дед, вывод: плюнули на меня, я плюю на них, смачно, и мне радостно.

— Вот как? — Манько ладонью поправил волосы, сел ровно, cut зал, пальцем указывая на Жоржа:

— Значит, вы все отрицаете?

— Да, дед. Все, кроме веселья, радости и личного благополучии, только не учи меня, пожалуйста, не говори, что это плохо, что я живу под маской. Я видел таких учителей. В открытую они твердили, что поступать надо так–то и так–то, а сами втихаря творили обратное. — Жорж остановился. — И вот оно, мнение, видишь?

— Постой, Жорж, а если я в Афгане воевал, кровь проливал, а со мной тысячи таких же, как я, — по–твоему получается, что зря?

— Ты воевал? Дед, ты воевал?! — воскликнул Жорж, и некое замешательство, скользнувшее в его глазах, тут же сменилось раздражением. — Конечно, зря. Кому это надо? Ребятам? Так ничего они, кроме свинца, тифа, желтухи не получили. Может, матери твоей это надо? Скажи какое ей счастье увидеть тебя, прости калекой? Или в гробу цинковом?

И все погасло в Манько: и радость встречи, и волнение, и наслаждение покоем в комфортабельной комнате, и почудилось, что балагур, благодушного вида Жорж так беспощадно, не задумываясь, одним махом, предал забвению всех, кто сражался и умирал в мрачных ущельях. «Ему надо сейчас же достойно ответить», — поспешно подумал Манько, машинально потянувшись к тугому, плотно облегающему вороту рубашки, растягивая по привычке верхнюю пуговицу, как когда–то, уловив в наушниках миноискателя отдаленный писк, отделял от потной шеи воротничок, — и что–то похожее на взрывную волну, извне толкнуло в грудь. И побагровев, Манько, захлестнутый болью и ненавистью, не выдержав, стиснув зубы, рукой рванул так резко за ворот, что перламутровые кругляшки беспорядочно посыпались на палас, оголенный по пояс, вскочил, и повернувшись спиной к ошарашенному парню, изнемогая от мучительной боли, крикнул:

— Это для тебя зря?!

И, цепенея, как будто стоя на ледяном звенящем ветру, увидел Жорж скрученные бугорки кожи, безобразные лиловые шрамы, швы, и побледнел, закрыл глаза, беззвучно зашевелил губами.

— Для тебя это зря?! Пацан, молокосос! — Развернувшись, Манько крепко схватил за плечи, впился трясущимися пальцами в халат, неотрывно глядя в упор на пораженного парня. — Они нам глаза выкалывали, носы отрезали, уши, головы. Они вспарывали животы и набивали землей. Они из кожи со спины нарезали бинты. Забыть это?! На их минах взрывались бензовозы на моих глазах, и в воздухе пахло горелым человеческим мясом. И ты предлагаешь мне забыть это?! Что ты сможешь ответить? Ты?! Нигилист современный?! Ты же жизни не видел!

Жорж отшатнулся:

— Прости, Гена, прости.

Губы Жоржа дрогнули, и в затуманенных глазах его, во взгляде, в чертах лица Манько уловил нечто беспомощное, растерянное, опустошеное. «Где–то видел я этот взгляд, — вновь подумал Манько. — Видел. Точно помню, что видел. Но где? Когда? Может, в госпитале, в Ташкенте? У ребят, которые лежали без ног? Или в Саках. Не помню. Забыл. Но где–то видел. Черт, память подводит, и затылок жжет. Но видел». И сверх усилием заставил себя напрячь память, он припомнил, что после приезда, проснувшись как–то под утро, часу в пятом, когда за окном еще держалась темень, сидел, испуганно озираясь по сторонам, в койке в холодном поту, напряженно прислушиваясь к утомительному урчанию холодильника за стеной, к шорохам и попискиваниям в клетке, где помещались помещались попугайчики Кузя и Катька, — а перед глазами не исчезало, не убегало, а мелькало, как наваждение, живое существо близкое к человеку, но не человек, которое приснилось.

Этобыла услышанная в детстве легенда о человеческой подлости, родившаяся в острогах Тянь — Шаня. Чабаны рассказывали, что издавна в этих местах в горном холодном воздухе, плотном, почти вязком, в тишине ночи под мерцающими звездами за неровной грядой конусообразных вершин оно появляется всякий раз под осень, стонет, плачет, жалуется, как человек, и дикий жуткий вой, многократно усиленный эхом на протяжении целой ночи катится, не затихая, по долинам. Суеверные твердили, что это дьявол, гуляющий в поисках заблудших человеческих душ, сетует на мучения, но чабаны угрюмо доказывали, что это бродит погибший альпинист, сорвавшийся в глубокую трещину вечных ледников и брошенный товарищами. Его могли найти, вытащить, и быть может, если он не убился насмерть, оказали б помощь, или в конце концов доставили тело на Родину, чтобы похоронить по–человечески. Но никто не рискнул спуститься, все струсили, как один, и даже любимая. И ушли они, бросив его, а альпинист выжил и выкарабкался, седой, страшный, с окарябанными щеками, один в белоснежном безмолвии. И решил он тогда расквитаться с подлостью, с товарищами своими, к людям не возвращаться. Кто они, если предали друга? Долгие годы настойчиво искал он встречи, знал, что те не преминут вернуться, через год, через два, через десять лет, но вернутся, и ждал. А однажды глубокой осенью в лагере, где остановилась накануне восхождения группа, в крайней палатке, проснувшись, кто–то нашел мертвых: трех мужчин и женщину. Кожа на лицах была разодран ас нечеловеческой силой, шейные позвонки переломаны. А он, сказывают, разочарованный в жизни до сих пор бродит по горам в поисках смерти, диким ревом наводя до озноба ужас на местных жителей.

«Так вот где я видел эти глаза, этот взгляд. Сон? Но я отчетливо видел тонкие лучики морщин, расходящиеся от уголков глаз. Опустошенный взгляд, беспомощный, растерянный. Жертва измены. Не скорее подлости».

— Ты сказал, Жорж, прости?! Разве ты должен просить прощенья? Мы были предельно откровенны.

Подперев голову рукой, тупо уставившись в чашку с черным осадком на дне, Жорж сидел на диване.

— Гена, слышь? О разочаровании ты верно сказал. Об измене и о подлости тоже.

Манько тяжело поднял голову, осторожно присел на корточки перед Жоржем, заглядывая в глаза, охлажденный рассказом; справившись с замешательством, с некоторым помрачением ума, потянулся за сигаретой, зашуршал пачкой.

— Компании сегодня не будет, — сказал в раздумье Жорж, немного погодя, посмотрел на часы. О чем–то отвлеченном ему, пожалуй, надо было сказать, оттянуть время, хоть на пару секунд, чтобы не сразу подступить к тому, что мучило. Он открыл пальцем замок широкого браслета, снял часы и закатал левый рукав до локтя.

— Смотри, Гена, я вскрывал вены, сходил с ума. Никто об этом не знает, кроме нее, и родители не знают. Впрочем, они никогда не интересовались мной, моей жизнью. А я жил, любил… Ты не улыбаешься? Веришь в это чувство? — Он с кривой улыбкой глубоко вздохнул. — А мои чувства сейчас оскуднели. Пустота, Гена… Год назад, да ровно год назад, ей было девятнадцать, мне — шестнадцать, как видишь, родичи празднуют день рождения. Я безумно любил ее. Какая нелепость. Как счастлив я был, только б увидеть ее, подарить цветок. Не знаю, это было тихое счастливое помешательство. Но раз пришел к ней домой и замер, лежит на диване и плачет. «Уйди, — говорит, — не могу смотреть на вас». «Что случилось?» — спрашиваю. Молчит. Потом созналась, что приятель мой, Славик, домогался ее, а она не уступала. Тогда он нарочно подпоил ее и добился своего. Не поверю сейчас, что против воли можно было влить ей бокал коктейля. Но тогда об этом я даже не задумался. Что было со мной? Веришь нет, Гена, но Славика я готов был уничтожить, убить, зарезать. Тысячи преступных мыслей пролетело в голове, тысячи вариантов мести перебрал. Но что–то остановило, и решил тогда его пальцем не трогать. Однажды осенью, когда поехали с ним вдвоем рыбачить на озеро, заплыли в лодке на самую середину. А вода была черная, студена, как сейчас помню. Глушь кругом. Екнуло сердце: столкнуть бы его к чертям собачьим, ведь не выплывет, плавать не умеет, к тому же судорога сведет. И надо же было случиться: вытаскивая рыбину он привстал, лодка покачнулась, а он не удержался, рухнул прямо в одежде, в сапогах. Вынырнул, глаза огромные, весь белый, отчаянно крикнул что–то, а я и не подумал вызволять его. Утонул он, короче. Что было потом? Долгая история, одно лишь скажу, когда пришел к ней и рассказал обо всем, рассмеялась, стерва.

«Я, — говорит, пошутила». В первую секунду я чуть было не ослеп, задохнулся, и скользнула одна мысль: «Как все подло». Потом избил ее, схватил лезвие и начал вены себе вскрывать, а она все стонет, плачет и просит: «Не надо здесь, посадят меня». Как все подло, обманчиво. Вот так, Гена… Нигилистом лучше жить, легче, но все одно — пустота…

«…Пустота… Для него и человеческая жизнь — пустота. Странно. Человек потерял человека и вместо того, чтобы стать сильней, совсем обессилел. Или наоборот стал слишком сильным, непробиваемым. Пережить такое и зачерстветь?! Почему после случайной подлости или случайного геройства люди покрываются «рогожей», как руки покрываются от грязи ципками, и мнят себя настоящими героями, выше и лучше всех, хотя и совершена подлость».

Было далеко за полдень, безветренно, воскресенье. Сочно билась на крашеных железных подоконниках капель с крыш, и сосульки с хрустом надламываясь под карнизом, падали вниз, со звоном разбиваясь на чернеющем местами тротуаре. В теплом февральском воздухе остро пахло весенней свежестью, и Манько, выйдя из дома на залитую светом улицу исполосованную длинными тенями от деревьев на ноздреватом осевшем снегу, зажмурился разом, глубоко дыша, переживая невероятный прилив сил, неутоленное желание петь, смеяться, от души, в голос, безудержно говорить.

Манько радовался, очевидно, с вечера еще почтальон опустил в ящик письмо, то письмо, которое Манько давно ждал, и сегодня, спустившись, открыв скрипучую крышку и вытащив помятый конверт, еще не читая фамилии адресата, а только бегло взглянув на каракули, неумело выведенные левой рукой, он понял — от Мирона. Миронов. Рядовой, солдат из его взвода. Самарский волк, как Манько в шутку прозвал его, был тяжело ранен во время рискованной операции — разминируя мост, нарвались на засаду — и в госпитале, несмотря на все усилия врачей, пришлось ему ампутировать правую руку. Пути Манько и Миронова разошлись надолго, но Геннадий все–таки надеялся, что Мирон, если жив, откликнется, и сейчас, растроганный полученной весточкой, с трудом справляясь с нахлынувшим волнением, Манько неторопливо надорвал конверт и глазами впился в эти прыгающие, кажущиеся детскими, строки, по слогам, сквозь туман в глазах, разбирая написанное. Мирон без утайки сообщал, что находится в состоянии полнейшей потерянности, мучительной непригодности, («Значит не я один в таком положении»), Правда Манько порадовался за боевого товарища, что тот более менее здоров, даже готов драться снова, и поймав себя на тревожной мысли, что не теряя ни минуты надо в срочном порядке ответить, вспомнив, однако, что дома конверта не найдется, бережно спрятав конверт во внутренний карман, он устремился к газетному киоску.

Он уже расплачивался с полной продавщицей в очках, когда над ухом кто–то громко и настойчиво, растягивая слова, воскликнул:

— Манько?! Салам; Манько! Черт конопатый! Ты что, не замечаешь?

И Манько, как–то отдаленно расслышав обращение к себе, нерешительно обернулся, поднял глаза и застыл с конвертом в руках.

— Обижаешь, братан, отвернулся, словно не замечаешь.

У киоска с накинутым на крашеные густые волосы капюшоном нераздельно–спортивном плащ–костюме, деланно улыбаясь, стоял с театрально поднятой рукой Димка Сидоренко, Димос, бычок по кличке, приклеившейся еще в школе, плотного телосложения, румяный, с выбритым до синя острым подбородком и пышными бакенбардами. Потом, словно опомнившись, раскинув руки, он подскочил к Манько, который, опешив вскинул удивленно брови, крепко обнял его и чмокнул в щеку.

— Салам. Ну?! Приди в себя, скоренько, скоренько.

— Откуда ты взялся, Димос?

— От верблюда. Ко мне едем, ко мне, герой.

— Прямо сейчас? — Манько переминался с ноги на ногу.

— А что, поговорим. Правда, у меня гости, но тебе понравится. Говори пошли.

Манько потупился, неловко улыбаясь, и остался неподвижен. В сравнении с ним грузный Сидоренко выглядел все же гораздо моложе, независимо от одинакового возраста, не было у Геннадия той привлекательности в чертах лица, какая была у Димоса. Было странно. Гонористый Димос нисколько не изменился: по–прежнему он не говорил удручающе–скучно, чтобы захотелось перебить его или зевнуть. Все та же самонадеянность, заносчивость, проскальзывали в тоне.

— Чего ты молчишь? — Думаю ты первый, кого я встретил из нашего старого двора.

И Манько, преодолев неловкость, раньше не переносивший Сидоренко из–за его особого пристрастия к деньгам, не раз ругавшийся с ним с пеной у рта, не раз дравшийся, хлопнул обрадованно его по плечу, сказал между прочим:

— Пошли, нас вроде ждут?

Манько понимал, что делает все наоборот, вопреки внутреннему желанию вернуться домой, сесть, предельно сосредоточиться и, как брату, написать Мирону о своих бедах, понимая, что недопустимо вот так словно забыть о нем и пойти за Димосом, который, не унимаясь, тягуче говорил с ласковым лукавством.

«Почему я так поступаю? Что меня тянет к Димосу? Любопытство? Узнать как он жил? Или та же проклятая жажда общения? Так мне будет противно, я уверен, что у него как прежде компания, любители легкой жизни, он — их кумир. Зачем? Зачем я иду туда? Чтобы выразить им открыто презрение? Или попытаться понять и их, и себя? Или я, возможно свихнувшись в горах, что–то упускаю в этой современной гражданской жизни, в жизни без выстрелов? Или до сих пор не вернулся в эту устоявшуюся, привычную жизнь, оставленную мальчишкой зеленым юнцом? А может мне не хватает просто внимания и я хочу его заполучить, правда таким странным способом, общаясь с упавшими людьми?» — удрученно думал он, рассеянно глядя под ноги, едва поспевая за Сидоренко, а затылок опять жгло нестерпимо.

… — а-а, входите, заждались, — открыв двери, затароторила смазливая, весьма прилично одетая девчонка, пропуская ребят. Из комнаты доносились визг, веселье, звуки музыки, обрывки разговоров.

— Буба, ты запарил! Деловые записи?

— Не трогай меня руками!

— Что ты психуешь?!

— Отстань! Налей лучше вина, охладись.

— А… Понимаю, подсчет неуплаченных долгов.

— Пошел к черту, кретин!

Манько недовольно поморщился, задергалось правое веко. «Опять я добровольно вошел туда, где дал зарок никогда не бывать. Опять я буду недоволен», — крепясь насилу, думал Манько, медленно раздеваясь и вешая верхнюю одежду на услужливо протянутую Димосом вешалку. — И опять я буду вынужден скрывать негодование ради того, чтобы мне оказали знаки внимания, чтобы провести время не в одиночестве, от которого уже тошно».

Прими дикие извинения, братан, — рассыпался в любезностях Сидоренко, — за беспорядок, мини–сабантуй без этого не обходится…А ты сдал, братан, заметно сдал, даже на висках седина вон имеется. Постой, ты был ранен?

— Нет, — невозмутимо ответил Манько и, еще вчера ненавидя Димоса, сейчас проворно обнял рукой за пояс («Что я делаю»), решительно, нетерпеливо потянул его в пространство за тяжелой щторой, придав лицу радостное удивление.

И сразу же в суматохе задымленной комнаты, до глазной рези, в темноте озаряемой ослепительно яркими вспышками, возникавшими на огромном экране из стеклянных перегородок–пробирок цветомузыкальной приставки, с выхваченным по центру зеленым — туда падал зеленый свет — столом, густо заставленным грязными тарелками, сдвинутыми к краю, пустыми бутылками, заваленными фатиками, шкурками от мандаринов, спичками и окурками, когда их шумно приветствовали, и Димос возбужденно откликнулся: «Всем, салют! увидев вначале пышногрудую в декольтированном платье блондинку с шаром перекати–поле волос, которая сидела на коленях рыжего в джемпере верзилы и, опытно прижимаясь к нему, время от времени взвизгивала: «Ой! Алес! Как грубо…», и липла еще сильнее, а потом в кресле напротив — и девушку лет двадцати трех с сигарой, листавшую блестящие с иллюстрациями страницы иностранного порножурнала, увидев рядом с ней по пояс раздетого парня, возившегося с магнитофоном, увидев его подружку, которая наклонившись и заглядывая парню в глаза, что–то говорила, одновременно разжевывая яблоко, Манько, жмурясь, моментально сник, резко оттолкнул Димоса, сел устало на шаткий диван — и вкус к затяжной игре потерялся.

Знакомься, Ирен, — гримасничая, сказал Сидоренко, указывая на словоохотливую девушку с яблоком. — Общительная, не прочь уколоть, высокого мнения о себе, мечтает стать стюардессой и летать на аэробусе между континентами. Но я популярно объяснил, что ей там не место с длинным языком, — он расхохотался и, подпевая Ирен, запел: — Здравствуй, здравствуй, здравствуй, стюардесса, мой небесный друг…

Манько косо посмотрел на нее.

— Алес, — продолжал Димос. Верзила с блондинкой на коленях горделиво кивнул. — Экспрессивная личность без определенных занятий. Он убежден, что все в мире обманчиво, а женщины — сущие дьяволы в юбках, но питает к ним презрительную слабость… А вот Ярослав, — он представил парня у магнитофона, — думает несколько иначе. Не в обиду для наших дам, но они для него актрисы, причем бульварного театра, и непосильное бремя. Ирэн!? Ирэн!? Отвлекись от него, пожалуйста. В быту скромен, все силы отдает в дело распространения польской одежды и прочего ширпотреба… Крошка Нелли, — при этом на Манько беспечно наивно уставилась блондинка, — девушка весьма обаятельная, современная, эмансипированная, но поклялась, что будет ждать принца, даже если посеребрятся ее виски… Мирослава, между нами, леди Гамильтон. — «Леди» отложила журнал и из–под бровей томно взглянула на Геннадия. — Работает в ателье мод и в свободное время от выполнения заказов составляет мне компанию. С ней бы, братан, познакомиться не мешало. Костюм пошьет — закачаешься. А у нас… сам знаешь, встречают по одежке.

Подавив отвращение, но наморщившись, Манько поначалу смотрел на них с интересом, пытаясь угадать о чем они думают, томительно с трудом вызывая в своей памяти ощущение прошлого, когда до армии также, в компании любил сидеть в сумеречной комнате под ненавязчивое звучание легкой музыки, ни о чем не думая, через соломинку с трепетным восторгом потягивая сладко обжигающий коктейль. Потом словно невзначай, он уловил в себе тайное, но сильное стремление встать и погасить нудно мигающий настенный экран, незатихающий магнитофон приглушить и тогда в тиши откровенно поговорить о чем–нибудь с этими молодыми людьми, рассказать о той службе, которая всех перековала, переделала, но тут же поймал себя на мысли, что не поймут они, в лучшем случае с полнейшим безразличием послушают да и ни к месту. И сразу стало не по себе, больно и тоскливо. С надеждой он взглянул на Димоса, который молча сидел разморенный теплом, откинув руку на спинку дивана, искоса наблюдая за игрой цветного света, преломляющегося на экране, изредка подносил сигарету к пересохшим губам, и Манько, охваченный неотступной мыслью, что все это донельзя противно, воспаленными глазами сопровождая вьющуюся струйку белого табачного дыма, почувствовал, что надо немедленно выйти отсюда, оказаться снова на улице, на свету, на воздухе, где угодно, но только не тут. «Неужели им не скучно?» — Но два года назад я тоже просиживал время подобным образом. А они? Застыли в развитии?

Видимо, перед человеком в определенном возрасте неминуемо появяются различной высоты барьеры, и если он перевалится через один, другой, то идет по жизни дальше, до следующей стены, как на полосе препятствий: чуть сорвался, не успел и рядом идущий вырвался вперед. И не догнать, если он не сорвется… Научиться бы видеть эти барьеры».

Манько молчал, лицо потемнело, скулы напряглись, и только пронзительная боль теснилась в его груди. Он уже не чувствовал того внешнего тупого давления, какое испытал, сидя у Жоржа с неделю назад, теперь он ощущал то, что стремительно перекрывало дыхательные пути, вызывало в горле спазмы, мешало говорить, слышать, даже видеть то, что воздействовало на нервы, вызывая продолжительные головные боли. И устав вдруг от непривычного количества впечатлений, сложившихся в одну безобразную картину, он как–то отрешенно подумал, что будет просто бессилен что–либо объяснить, даже Мирону, если судьба вдруг и столкнет их когда–нибудь. «О как я мог о нем позабыть?» И что все это: возвращение, неуемная радость, горячие слезы матери, волнение, разрывающее сердце, восторг домом, умиление жизнью, и растроганность, и щедрость с которой он собирался всех одарить огромным, но на самом деле крохотным счастьем, и доброта к людям, когда хотелось быть добрым исключительно ко всем, всем людям планеты, и любовь — все это до обидного мимолетно, кратко и крайне редко случается, что момент возвращения был всего лишь попыткой освобождения от вечной схватки со всей подлостью земли, от того, что окружало там и уже укрепилось в сознании, как устоявшееся, вечное. И мелькнула мысль, что они, молодые люди, афганцы, вдруг по чьей–то воле оказавшиеся за границей, но не за линией, разделяющей государства, а за линией между людьми, живущими честно и нечестно, почему–то все пытаются вернуться обратно и, все же вернувшись, испытав миг счастья, увидели вдруг, наконец прозрели, что до сих пор стоят от той линии по разные стороны. Там по ту сторону, незаметной для глаза, живут и здравствуют, восторгаясь жизнью, Димосы и Жоржи со сложившимися взглядами, понятиями, мечтами, своими желаниями, своими целями, со своими идеалами, там безраздельно властвуют свои законы, и жизнь их не похожа, ничуть не совпадает с жизнями Манько, Мирона, словно родились они в разное время на разных континентах. «Это засада, как там, в горах, когда разминировали мост, только там была засада врагов, а здесь — тех же врагов, но под личиной доброжелателей».

— Как жил ты, Димос? — Манько взглянул прямо в глаза Сидоренко, пытаясь поймать в них хоть малейшую тень смущения, хоть какое–то неудобство, раздражение. — И почему не в армии?

— Как жил? — Димос зевнул и непринужденно рассмеялся. — Жил я хорошо, братан. Устроился барменом в кабак, так и живу. Дорогу в «ВЕЖУ» еще не забыл? Нет? Заскочи как–нибудь. А от армии я, братан, откупился, знакомый врач так устроил, что не подкопаешься. Деньги, братан, все могут, они у нас в почете… Квартира теперь есть. А ты когда приехал?

— Недавно.

«Как он кичится, как…, — Манько не мог подобрать слова к тому чувству, которое угнетало его. — А может это и есть тип делового человека, хозяина, хозяина своих денег, самого себя и окружающих лиц, который так нужен сейчас нашей стране? Чушь… Это просто живой труп для меня и для общества».

— Я пожалуй пойду, — не желая продолжать разговора, Манько

вышел в коридор, быстро оделся.

Сидоренко суетился вокруг него, услужливо помогая.

— Да, Димос, о чем я хотел тебя спросить: то ли я изменился, то ли город, но хожу поражаюсь. Ты не подскажешь почему?

— Читай Камю, братан…

Замотав покрепче шарф и не попрощавшись, Манько вышел в притемненный прохладный коридор, медленно зашагал, прихрамывая. Дверь подъезда, окованную затейливым орнаментом, он открыл с усилием и остановился, поеживаясь. За тот час, пока он сидел в комнате с наглухо задернутыми шторами под мигание разноцветных лампочек, капризная изменчивая погода переменилась: резко похолодало, исчез свет, и непроницаемая мгла точно замерла, зависла над городом; падал снег мелкий, лениво кружащийся, и бывает во Львове в последних числах февраля. И озябнув с тепла, Манько вздрогнул, приподнял мягкий в снежинках воротник, щелкнул кнопками, полез за сигаретой в карман.

Скользкая, мощеная булыжником заветренная улица, по которой сейчас неторопливо, припадая на левую ногу шел он, в ранний вечерний час была сумеречна, тиха и малооживленна. И здесь, на улице, с редко проезжающими машинами, у которых на капоте мерцали, подсвечивая дорогу, желтые противотуманные фары, с одиноко краснеющими и белеющими окнами домов, с тускловато горящими фонарями, светофорами, с бледным светом неработающих киосков, ползущих троллейбусов, бра в кафе, с мрачными пустотами попавшихся на пути закрытых магазинов, замедлив нарочно неспешный и без того шаг, выбросив потухшую сигарету, Манько почувствовал полнейшее опустошение, будто заметался в замкнутом круге. Ему казалось, что он идет в каком–то ином мире, и плоскости, в ином измерении, нежели окружающие и потому не ощущает их присутствия, а они его…

«Неужели можно так опуститься? Упасть в грязь до такой степени? Неужели свои силы, возможности нельзя направить на что–то достойное человека, нескотское?» — потрясенно думал Манько и, тотчас представив Жоржа в его уютной, комфортабельной комнате, представив на минуту нигилистов из его круга, разочарованных, сломленных, представив спрятавшихся от любопытных глаз по углам и задворкам забулдыг и наркоманов с волчьими глазами, представив развращенных молоденьких женщин у гостиницы «Интурист», представив воров, аферистов, фарцовщиков, делящих дневной навар, встретившись у комиссионного магазина, он ужаснулся. «Неужели я вернулся в родную страну? — еще более ужаснулся Манько. — Неужели из всего этого нет выхода, а есть только тропинка в болото и глухой тупик, возле которого каждый сворачивает в никуда? Неужели передо мной был барьер, который я не смог преодолеть, не заметил его и не преодолел? Неужели я не вижу ничего кроме пустоты, пустоты того Жоржа? Неужели я ослаб и не смогу больше плыть в этом море? Хоть бы кусочек, краешек «земли» увидать, как бы прибавилось сил! Нет я не ослаб, я еще воюю. Как? Как? Как? — Манько простонал, растирая горячей ладонью лоб. — Как?! Найду!

Противно запахло выхлопными газами, все труднее стало сдерживать шаг в суетливом людском потоке, шуршащем куртками; утепленными плащами, полиэтиленовыми пакетами, речистом, многоликом — приближалась центральная улица — и, сторонясь, прижимаясь к краю тротуара, почти к бровке, где прохожие его совершенно не задевали, не обращая внимания на брызги из–под колес проносившихся машин, Манько сознательно вглядывался в снующие мимо лица хмурые, усталые, озабоченные, веселые и нейтральные, желая прочесть ответы в них. И в ту минуту ему показалось, что по сырому Львову в поисках неизвестного идет вовсе не он, Манько, а кто–то другой, с похожими чертами лица, позабытый, покинутый всеми, одинокий и абсолютно никому не нужный.

«Что ищу я? Деньги? Счастье?» — превозмогая сильную боль в затылке, думал Манько, застыв у пешеходного перехода, где сгрудились, сближаясь напротив друг друга в две кучки люди, ожидая разрешающего сигнала: «Идите», и снова поплыли, заработали руками и ногами, замельтешили перед глазами прохожие, снова рванулись вперед, скопившиеся у стоп–линии машины. «Или я все настойчиво ищу отгадку на один и тот же вопрос?

… Перестал мечтать. Перестал думать о будущем, планировать что–либо. Раньше, бывало, за месяц–два до события думал о нем беспрестанно, раскладывал по полочкам, доходил до нервозности от скрупулезного копания. А какие воздушные были мечты?! А как с ребятами мечтали после отбоя? Ведь до минуты продумывали неделю после дембеля; ясно представляли возвращение. А сейчас будто что–то оборвалось, как будто поломался тот скрытый от глаз телескоп, в который я наблюдал за будущим, как будто осколок размозжил именно мозговой центр мечтаний. И будущего для меня не стало. Только прошлое и настоящее.

Может забыть? И тогда вновь заблестит впереди звезда. Нет не забыть, нельзя. Но звезду, одинокую, которая только издали точечка, нужно найти.

А может не нужно? Зачем? Может, теперь необходимо калить топку воспоминаний и греться возле нее, и ехать по жизни гонимым ее энергией? Согласен. Но куда ехать? Найти направление все равно необходимо. Нет, с ума я не сошел. Я и не могу думать о будущем, пока не разберусь с настоящим, сопоставлю его с прошлым, — это и укажет правильный путь к звезде, своей звезде».

Красочно запестрели аршинными заголовками, рисунками зазывающие афиши кинотеатров, ослепительно заиграли на фасадах, искрясь, малиновые, голубовато–сиреневые огни реклам. В «Украине», прокручивали завоевавший популярность, бесконечный сериал про Анжелику, заполнивший, казалось, все экраны города. На сей раз «Анжелика в гневе», зайти? Но галдящая в тесном, открытом с улицы холле публика, неприступным видом своим оттолкнула его, и он свернул, не пристроился в хвост, прошел мимо.

«Так что же я ищу? Может быть, точку отсчета, как дальше жить? Ту точку, которую каждый здравомыслящий человек находит в мгновении или периоде жизни, задумываясь всерьез, и с которой вдруг начинаешь осознавать, что больше так жить нельзя».

Однако там, в иссушенной солнцем долине с помертвелыми от зноя стеблями, пучками травы, он вынес это как нечто непреложное, незыблемое и теперь, возвратившись, что–то начинает оценивать по–новому. И снова, как месяц назад в самолете при посадке, Манько задался вопросом: «Зачем я вернулся?»

Снег шел, не переставая, густо мельтеша, заслоняя и поглощая свет, и одевшийся не по погоде, постукивая зубами, окончательно продрогший, Манько обив с себя тающие кристаллики снега, заскочил в первое попавшееся на пути кафе, которое представилось ему чуть ли не спасением.

Небольшой чистый зал, под потолком неярко освещенном красными фонариками, был полон, и лишь у барной стойки, где среди узких, вертикальных зеркал, инистое пенистое в никелированных чашечках мороженое, пепси–колу в стаканчиках, приветливо улыбалась обаятельная официантка, виднелся круглый высокий стульчик. Туда Манько и сел, снял шапочку, положил на колени, порывшись в кармане, вытащил мелочь и заказал горячего душистого напитка. Здесь было слишком душно, и согревшись, Манько вспотел и, уже тревожась отер испарину, освободился от куртки, украдкой поглядывая на рядом сидящих.

«Странно, там мучили нас почему–то вечные проблемы, хотя не всегда было вдоволь воды, пищи. В сущности, этого–то как раз нам и не было мало. Но, вне сомнений, мы чаще замечали боль друзей, близких, если они что–то переживали, грустили, и подбадривали их, чаще молчали, чаще говорили о том, о чем бы здесь никогда не решились сказать. А после операции внешне мы походили на зверей, но не грубели, набирались доброты. Может и верно, люди хорошо стали жить и многое потеряли в духовной жизни. Или лучшие качества людей проявляются лишь тогда, когда им хуже всего? Чья мысль? Какая разница» — все больше погружаясь в воспоминания, сопоставляя их с днями сегодняшними, размышлял Манько.

В тех быстрых и точных движениях, в которых было что–то от робота, когда он, надрываясь с тяжелым сопением, молча подтаскивал и укладывал в кузов мощного ЗИЛа мины, когда сосредоточенно надевал тесный бронежилет, от которого тут же хотелось избавиться, когда невозмутимо набивал промасленный магазин патронами, несущими на отточенных свинцовых наконечниках смерть, когда, поддаваясь особому, выработанному в боях рефлексу дослал патрон в патронник и заученно, вскидывал автомат, ловя в прорезь прицела фигуру душмана, пальцем ощущая успокаивающую упругость спускового крючка, безоговорочно, без тени сомнения веря в надежность этого механизма, — во всем была какая–то осознанность, понимание того, что все крайне необходимо, иначе могла быть гибель: мирных жителей, сослуживцев, друзей, самого себя.

«А здесь? Что делать здесь? Как жить? Кто поддержит?

— Извините, а который час? — вкрадчиво прозвучал вопрос, и Манько, истомленный духотой, внутренним борением, сомнениями, отвлекшись, с трудом соображая о чем его спрашивают, но догадавшись по розовому ноготку, стукающему по запястью, после неловкой заминки, сперва посмотрев на часы, а затем на стоящую полуфетом девушку в розовой просторной с горжеткой курточке, словно надутой в рукавах, сказал безучастно: «Без пяти семь», равнодушно скользнув глазами по тоненькой безупречной фигурке. Однако она уходить не собиралась, наоборот, села рядом на освободившееся место, произвела заказ, и ожидая, время от времени мельком поглядывала на Манько.

Кофе они пили молча, когда, вдруг — для Геннадия это было действительно «вдруг», что он не сразу нашелся, что ответить, — она пряча глаза, но и непринужденно улыбаясь, продолжала:

— У меня свободная квартира, пойдем ко мне… понимая, Манько продолжительно смотрел на нее, на алые, лоснящиеся от помады губы, на черные стрелки бровей, тонкие, как ниточки, на подведенные веки, на густой слой тонака, размазанный щекам, и как–то отдаленно, в полудремоте уловив ее поясняющий нежный, притворно застенчивый: «Разве ты не догадался? Разве ты не хочешь меня?», изумился и моментально облик ее поплыл перед глазами, стал невыразительным, словно набрался влаги, превратившись в грязное, сморщенное пятно.

«А ведь два года назад я бы, пожалуй, не побрезговал, — с отвращением подумал Манько. — Как быстро меняются взгляды. Прежде невинное, стало грязью! Все же с возрастом, по мере прошедших очередных лет, испытав что–то, пережив, человек начинает на одно и то же явление смотреть разными глазами. Сейчас для меня она — омерзение. А через год, другой я найду этому объяснение, а затем… Что будет затем? Я сумею посмотреть на этот период с десятков углов зрения, и столько же будет мнений, моих мнений об этом. И родится вывод. Это наверное и есть мудрость и старость, зависящая от того, ничтожество ты или нет, и взгляну на каждого человека на земле это угол падения, он равен углу отражения, следовательно миллиарды людей на моем месте подумали бы и сделали что–то свое. Где же истина. Истина она для каждого своя, одна.

…Замысловатая тяжелая вывеска в виде странной сторожевой башни, похожей на шахматную ладью крепилась массивными чугунными цепями, в бликах от восьмигранных фонарей манила, зазывала и проходя мимо, уперев в нее взгляд, Манько непроизвольно остановился, как будто остерегаясь чего–то, и глухо долго–долго смеялся потом, разглядывая вывеску. «Врачи пить запретили… Но я же урод! Инвалид! Через год–три — крышка! Потерянный человек. Да что, собственно, терять, мне в этой жизни, если я каждый день там видел смерть, если сам шел по краю? Что?» Им овладело невыразимое отчаяние и решительно потянув за ледяную, ожегшую пальцы ручку–шишку — в нос тотчас ударил застоялый прелый, кисловатый запах, вошел во внутрь, осторожно ступил, держась за перила, на скользкую («Не поскользнуться б, не упасть здесь»), грязную лестницу, залитую зеленым светом бестеневой лампы, едва справляясь с сердцебиением, направился вниз, в подвал, откуда поднимался, плыл навстречу плотный дым сигарет и доносился не вполне ясный, сливающийся в шум разговор подвыпившей толпы чувствуя, как в душе начинает бередить, раздражаться больное место. Он встал в очередь, взял кружку, огляделся, выбирая стойку так, чтобы удобно было наблюдать, и притулившись в уголке под резными черными багетами, принялся изучать зал.

В зале стояли мужчины угрюмые и веселые, помятые и гладколицые, жалкие и нахохлившиеся, словно задиры воробьи, пили, говорили, жевали, но Манько уже не презирал их, как после возвращения, а вслушиваясь, старался понять, чем живут они. Кто встретил друга и радовался, кто сплетничал — кстати, мужчины в этом деле сейчас преуспели, кто в чем–то раскаивался, кто давал советы или сетовал, или обсуждал с сигаретой в зубах спортивные новости, прогнозируя ход хоккейной баталии, кто просто говорил о пустяках, спорил, кто с жаром разбирал политические события. И слушая эти бесхитростные разговоры, потихоньку отпивая холодное пиво, Манько пристально наблюдал за всем происходящим, что–то мешало, что–то неотступно тревожило, и с постепенно нарастающим чувством, что и за ним кто–то наблюдает, он стал еще зорче вглядываться в зал, отыскивая среди десятков пар глаз те, и не ошибся.

Высокий широкоплечий парень с уставшим лицом и несколько нессиметричным носом, стоявший за стойкой, прищурившись, таясь, смотрел на него, из–за голов, наклонившихся над кружкам! Манько почему–то стало не по себе, и он сделал вид, что косится на янтарную жидкость в бокале, но странного парня из вида не упускал, тот же, после некоторого колебания, взяв свое пиво и протиснувшись между стойками, через зал направился прямо к Геннадию; обосновался рядом, достал сигарету, медленно поискал спички и, не найдя, попросил огня у Манько, невнятно бормоча и покручивая сигарету. Когда Манько протянул спички, незнакомец первым делом прикурил, глубоко с жадностью затянувшись, и выпуская дым с легким покашливанием, сказал:

— Я смотрю на тебя и… как будто где–то видел. — Он отхлебнул пива, с напряжением выжидая ответа, но Манько пожал плечами.

— Ты несуразно одет, в смысле не по моде, и прическа выдает, — не отставал парень, — наверно курсант или солдат?

— Нет, демобилизовался…

— А где служил?

— Далеко, — Манько тоже закурил, почувствовав, что тема завязывающегося разговора взволновала удивительно быстро, между тем с опаской подумав, чего же хочет незнакомец.

— А все же?

— В ДРА.

Вскинув светлые тонкие брови, незнакомец удивленно посмотрел на него, отставив кружку:

— Ты серьезно? — и бесцеремонно протянувшись через стойку, он восторженно, с силой хлопнул загрубелой рукой Манько по плечу, взволнованно воскликнув:

— Брат! Я тоже оттуда. Как два месяца уже… Брат… — он быстрым движением схватил кружку и отхлебнув неаккуратно, плеснул на ватиновую подкладку двубортного пальто, пенистого напитка. Стряхнув скользящим ударом капли, сказал доверительно:

— А я как чувствовал, вижу что–то родное.

Манько внимательно всмотрелся в раскрасневшееся отекшее лицо, сердце защемило, и в сознании жутко пронеслось: «Незнакомец два месяца как оттуда, и что время, очевидно, проводит здесь; неужели еще не отпускает? Неужели это состояние не на день, не на два?

— Геннадий, — протянул он руку незнакомцу, ощущая крепкое пожатие.

— Сергей, — он опять похлопал Манько по плечу. — Когда прибыл?

Манько почесал затылок:

— Да вот, недели две. Правда, из госпиталя, комиссовали по ранению.

— Серьезно?! — Сергей поставил локоть на стойку. Уперся лицом в ладонь, потер пальцем лоб. — Ладно, метя тоже царапнуло два раза, но легко, до дембеля там пробыл.

Он опять с восхищением похлопал Манько по плечу. Помолчали, попивая пиво. Тишину нарушил Сергей:

— Может еще по одной?

— Да нет, не нужно, пожалуй.

Сергей понимающе кивнул головой.

— Правильно, а то спиться можно… недавно друг мин гей, тоже оттуда, в десанте служил… Он как выпивал, все кричал: «Приготовиться!», и пытался залезть куда–нибудь повыше и прыгнуть. Чуть у меня из окна не выпрыгнул с пятого этажа. Не пускал его, подрались, пришлось связать… А потом… на дискотеке в общежитии института он выбил окно… его схватили за руки, но он вырвался и выпрыгнул… насмерть… — Он с силой рубанул по столу Щ кулаком, так, что подскочили кружки, и сплюнул на бетонный затоптанный пол.

— Успокойся, успокойся, — теперь Манько слегка шокированный, тряс за плечо нового знакомого.

— Спокоен я, спокоен! Серегу не вернешь… А ты в каких войсках был, не в десанте?

— Нет, сапер…

Геннадий не смотрел на Сергея, сверлил глазами дно пустой кружки, голова трещала, особенно затылок. «Неужели здесь, дома, где не стреляют, можно погибнуть тому, кто не жалел себя там? Неужели здесь нет для нас места?»

— Нас осталось пятеро без Сереги… Тоска, тоска по делу гложет. Учеба?! В голову не лезет. На завод приходишь — руки к станку не лежат. В мыслях мы все еще там. Там была смерть, но чистота. А здесь жизнь, все хорошо, но грязь какая–то в людях. Как неживые ходят, как звери друг к другу относятся, не могут понять родного, обуяны только жаждой хорошо заработать, он опять с яростью сплюнул, — Воруют друг у друга, а попробуй скажи что–нибудь, съедят. Скажи честно, тебя сюда, в кабак, тоже самое привело?

Манько пожал плечами, затем утвердительно кивнул головой.

— Да, да, да, — замотал головой в такт ему Сергей, — я сразу тебя приметил. Тебе противно пить, я вижу, но ничего сделать не можешь. Не отчаивайся. Мы нашли, что делать. Нас пятеро теперь. Ты будешь шестым — это сила. Вообще, много здесь ребят из Афгана, но не все, видно, поняли чистоту революции, просто выполнили свой долг, а главного не поняли, и здесь им кажется хорошо, они довольны, радостны, смеются. А ведь здесь надо все исправлять! Ты будешь шестым. Я тебе раскрою наш план завтра. Есть записная книжка? А, не надо. Сейчас покажу, куда ты придешь…

Они вышли из бара. Поплутав по улицам, знакомым Манько, остановились у трехэтажного здания школы.

— Здесь один из наших сторожем работает. Завтра в семь вечера приходи… Обязательно, буду ждать. Ждать будем…

На следующий день Манько валялся в постели с больной головой. «Когда это было?» — постигая ужасную горечь виденного, чувстуя, как колотится во впалой груди сердце, думал Манько и вспомнил, как дня три назад, зайдя в православную церковь, а затем в польский католический храм — костел, где шла служба, неожиданно поразился тому, что обнаружил много молящихся девушек, и с испугом заглядывая в их глаза, находил то пустоту, то устремленные ввысь взгляды. Он постоял тогда несколько минут — вокруг были люди разного возраста, с горящих свечей падал каплями расплавленный воск, и искрились под интенсивно льющимся светом отделанные позолотой стены, а под куполом непревзойденной красоты витала музыка. И подумалось в ту минуту, что исповедями, думами своими под пение церковного хора, они словно лечатся, вкушают своеобразный наркотик, освобождаясь от земного. «Но мою болезнь не притупить. Не отпускает какое–то безотчетное, потому что не понимаю чего боюсь, чувство страха. Наверно, я — находка для экзистенциалистов. Я нахожусь в состоянии экзистенции, в пограничной ситуации, но в какой? Не понять».

Нечто бессвязное, бесформенное, обрывки мыслей вертелись в его голове: «Трагичность человека, осознание хрупкости любви и мира», и у Манько было такое ощущение, словно все вокруг без исключения жили по Сартру и Камю: никто ничего не решал, а следовательно, не отвечая ни за что, словно все взбесились от мысли, что в мире все кончено, и старались этот конец сделать для себя прекрасным, незабываемым». Как будто воцарилось всеобщее ожидание краха мира? Или всем на все наплевать? Или не взбесились, а успокоились? Что же одно? Что истинно? То, что реально, что правда, то, что давно уже, не подгоняемое, плывем мы по течению, без ветра, перемен в погоде, который должен надуть паруса нашего корабля, и даже не гребем веслами. Нет, я — не находка для чужого мне Сартра. Мой страх не от ощущения ограниченности бытия. Мое прошлое и мое настоящее, в которых я верчусь, живу, плачу, и радуюсь — это выход в будущее, и я найду его, единственно верный, и только тогда двинусь дальше. Нет, я не потерял себя от страха, я — не экзист, который осознает неизбежную свою хрупкость и хрупкость всего, что ему ближе, но не в глобальном масштабе, а в рамках собственного мирка. Я борюсь пока внутри себя. С чем? С кем? Какой конфигурации мой противник? В чем его сила и слабость? В моих сомнениях? В заблуждениях? В одиночестве? Но я чувствую, что болею за хрупкость всего мира и всех, кто с именем человека, живет в нем. И ничего в этом мире не кончено! После нас — не потоп! Я тоже ответственен за будущее!

К вечеру голова не прошла, поднялась температура, знобило, но одевшись потеплее, Манько все же поехал на встречу. Перед парадным, на лестнице стоял Сергей. Был он свеж, бодр, следов усталости, потерянности как не бывало.

— Привет! — Манько кисло улыбнулся, согнул в локте руку, сжал пальцы в кулак.

— Привет! — и улыбнувшись в ответ, Сергей бойко заговорил:

— Ты еще не отошел после вчерашнего?

— Да нет, просто… рана дает о себе знать, черт бы ее побрал. Мне нельзя пить, — Манько втянул голову в плечи, как бы извиняясь.

— Серьезно? Извини, не догадался. Ну пошли, я введу тебя в курс дела, посмотришь на нашу организацию, — последнее слово он произнес, выделяя каждую букву.

Они закрыли на засов входную дверь, пошли по темным коридорам, поднялись на второй этаж, уперлись в спортзал.

— Здесь мы и тренируемся. Сергей настежь распахнул дверь. В ярко освещенном зале было четыре человека в белых кимано. Они приседали разминаясь. Несколько раз Сергей хлопнул в ладоши.

— Мужики! Все сюда. Знакомьтесь, это Геннадий.

Ребята приблизились, стали полукругом и Сергей по очереди каждого представил Манько.

— Игорь, тоже разведка, год был там, медаль за отвагу имеет, прекрасно владеет всеми видами оружия. Бил, это кличка, а так, Борис, десант. Толик, десант, тоже ранение, полтора года пробыл. Иван, пехота, вынослив как дьявол. Меня ты знаешь.

Очень приятно. Я смотрю вы занимаетесь рукопашным боем?

— Правильно понял, — Сергей положил руку на плечо Манько, — а для чего — вот вопрос? Теперь о нашем деле… Мы решили, что с негодяями надо бороться их же способами. Сколько воды утечет, пока взяточника или хапугу закон приструнит, пока докажут вину, да и вряд ли хапуга поймет, когда закон с ним либерален. — Глаза Сергея горели гневом. — А мы его сами перевоспитаем! Вот и тренируемся, чтобы навыков не терять. Пригодилась армейская наука. Ты не осуждай, а подумай, там же мы гадов уничтожали для того, чтобы было легче, а здесь тот же фронт. Не страшно?! А гадов надо убирать, очищаться. — Сергей перевел дыхание. — Мы себя на это обрекли. Будешь с нами?

Манько молчал, прямо глядя в глаза ребятам.

— Разминкам, ребята! Все разбежались, через пять минут начнем, — крикнул Сергей и стал раздеваться.

— А ты, Гена, не спеши, подумай, посмотри… Садись пока на лавку. Или раздевайся, кимоно я принес, потренируешься.

— Да нет, не могу согнуться. Инвалид второй группы в двадцать лет. Он отвернулся и пошел к лавке, слыша за собой догоняющие шаги. Сергей остановил его, схватив за руку;

— Извини. Но тогда ты вообще должен быть с нами! Обидно же — ты кровь там проливал, а живые, здоровые гады пьют кровь у народа. И терять тебе нечего, пусть это жестоко, но кому ты будешь нужен через десять лет?! Задряхлеешь! Лучше выполнить свой долг и здесь. А?…

Манько поежился.

— Посмотрим…

Сергей одел кимоно, повязался черным поясом, остальные были с белыми. Манько сидел в углу на лавке, облокотившись спиной на теплую батарею, когда Сергей вышел на центр зала, сел на колени, упершись кулаками в пол. Перед ним в той же позе сели четверо и скороговоркой прокричали:

— Каратэ–до!

— Ос! — просвистели все, наклоняясь к полу.

— Кью–ко шинкай, — прошипел Сергей.

— Ос!

— Симпай! — выкрикнул сидевший слева от Сергея Игорь.

— Ос!

— Та–тэ! — разрезал тишину зала властный крик Сергея.

— Кия! — все вскочили, замерев в боевой стойке.

— За мной бегом марш!

Белые пояса побежали за черным, команды, произносимые через нос, скороговоркой Манько не понимал, а ребята то разминали руки, то прыгали, задирая высоко ноги, то сажали на спину партнеров и продолжали бежать или идти в низких стойках, то, прыгая на корточках, отрабатывали удары по воздуху, отчего рукава кимоно казалось стреляли. Иногда Сергей выкрикивал магическое слово, и все падали на кулаки, отжимаясь, потом ползли на кулаках по полу. С трудом Манько разобрал это слово «На кентос».

Несколько минут ребята растягивали мышцы ног и туловища. Опять встали в центре зала. Сергей давал команды: «Чока цки» — ребята работали кулаками, — «Ягуа Цки» — ребята в низкой стойке еще более жестко и сильно молотили воздух, — «Маваши Гери» — в ход пошли ноги, — «Урмалаши», «Ушира», «Ека», — затем снова пошли в ход руки — отрабатывали блоки, «Аги уки», «Гедан барай», «Сота уки», «Учи уки». Опять «цки» в разные места предполагаемого тела противника: «Жодан», «Чудан», «Гедан».

Менялись стойки: «Дзен–куце», «Киба дачи», «Реноже», «Тел–же», «Фута дачи»…

Иногда, также по команде, ребята замирали и синхронно, с шумом дышали.

Пошла отработка приемов, потом короткие спаринги: один на один, один против двух, трех… каты. Достали из сумок нунчаки… Затем Сергей поставил к стене припасенную доску, достал мощный нож и точно вбил его метров с десяти в круг на доске. Операцию повторили остальные. Обильно тек пот, кимоно были насквозь мокрыми. Однако Сергей поставил ребят на кулаки. Начали отжиматься из последних сил, до изнеможения. Упали на спину. Сергей стоял над ними:

— Закройте глаза. Дышите ровно. Повторяйте про себя: Я-центр вселенной. Нет ничего прочнее моего кулака. В нем сосредоточена мощь мира, и если я захочу, то разобью вдребезги весь мир! Расслабьтесь… перед вами берег моря, прохлада бежит по вашим ногам к животу… к груди… к голове… — Сергей монотонно, с паузами говорил минут пять, внушению его поддался даже Манько, заметив, головная боль отступает, и глаза слипаются.

— Та–тэ — нечеловеческий резкий крик Сергея, от которого Манько вздрогнул, заставил ребят, с возгласом: «Кия!», распрямиться будто пружина, вскочить. После ритуала прощания, новые друзья встали, начали раздеваться, снимать липкое кимоно, направляясь в душевую.

Вытирая взлохмаченные редкие волосы огромным махровым полотенцем, подошел Сергей, сел рядом.

— Ну как?

— Здорово! Но я подумал — Манько скривился, медленно отвернулся: — Я сейчас, подожди, Серега. Клонило в сон; пошатываясь, с бледным лицом Манько вышел в длинный неосвещенный коридор, остановился, дернулся всем телом, когда боль сверлом крутанулась в затылке, и, еле унимая дыхание, чувствуя, что силы быстро покидают его, как будто уплывают, ввергая его во власть окружающей тьмы, нашарил, пальцами вцепился в ребристую горячую поверхность батареи и, привалившись, прижавшись к ней грудью, не ощущая жара, изнемогая от всего случившегося, со страхом подумал: «Что со мной? Волнение? Перенапряжение? Голос наказа врачей? Или приступ? Первый приступ ожившей болезни? Неужели так скоро? Или это напоминание о ранах? Или еще что?»

В зале слышался оживленный говор, ребята вернулись из душевой, что–то бурно обсуждая, но Манько не фиксировал сознанием посторонний шум, который в данный момент мешал сосредоточиться, собрать волю в кулак, и, закрыв глаза, перекошенный от боли, стоял на правом деревянеющем колене, а память отдаленно шептала, подсказывала, стремительно возвращая его к некогда прожитому, увиденному, запечатленному раз и навсегда, и в голове вдруг неистово завертелось, зримо, ясно всплыло то, что было когда–то.

А была тишина, южная ночь у моря, вдалеке, на мысе, точно живую щупальцу света тянул сквозь темноту маяк, и в необъятном, вечно холодном небе тускло мерцали звезды; они то слегка затягивались облаками, то приоткрывались и струились, источались в зеркальные, ворчливо плещущиеся волны. В крепкой руке парня покоилась нежная рука любимой девушки. Кругом не было ни души, только они, еще нежнейший ветерок, прохлада, и смешанные запахи йода и соли. И до утра, точнее до рассвета, пока не заалел бел–восток, босиком по мокрому песку, по измельченному морем галечнику, бродили они, сбивали мохнатую пену, прибитую к берегу, обнявшись крепко стояли, задумчиво вглядываясь в серо–синий горизонт. Это было в Саках.

«В Саках? Разве там? Нет, я что–то путаю, может еще где–нибудь? — думал он, воскрешая в памяти то, другое, что было связано с возвращением.

И тот же берег снова предстал перед ним. Был пасмурный день, порывистый ветер, вовсю трепал разноцветные покрытия зонтов и тентов, одиноко торчащих среди неуютного пляжа, по которому неслись, кувыркаясь целлофановые кульки, клочья газет, бумажные стаканчики от мороженого, развеваясь болталась бахрома. А рыжеволосый мальчик сидел на раскладном стульчике и рисовал косматые волны, не обращая внимания на штормящее море. Рядом валялись брошенные костыли. Он совершенно не мог ходить. Возможно это была травма, хотелось верить, излечимая, — и Манько, бесшумно подойдя вплотную к нему, с ощущением физического сострадания, чуть было не отшатнулся, застыл на месте, пораженный его глазами, неистовыми, безумными, словно мальчик рвался в волны, набрасывающиеся на береге неодолимой силой и разбивающиеся в миллион брызг, словно хотел взлететь на клокочущие гребни. И подумалось Манько, что этому парню в несчетное число раз труднее, чем ему, раненому, но с целыми и неповрежденными ногами и руками, зрением.

Теперь, вспоминая до деталей, как стоял тогда на пустом невзрачном берегу, куда налетали, бились пепельные большие волны, глядя на сгорбленную у мольберта фигурку, на рыжие, дрожащие на ветру вихры, на металлические черные костыли, Манько еще отчетливее понял для чего возвратился.

«Саки? Да, это было в Крыму. Тогда я кажется впервые начал осознавать свое возвращение… к жизни. Или нет? Постой. Неужели было что–то еще? Когда? Где? Может раньше, в Афганистане?» — и ухватившись на туманно–летящую мысль, восстанавливая по порядку события, он вспомнил и представил умирающего в сознании солдата из своего взвода, земляка из Винницы.

Когда далеко позади грянул взрыв, в голове молнией мелькнула страшная догадка: «Гринак!» — и, добежав до изгиба ущелья, где изощренным «сюрпризом» занимался этот, достаточно опытный сапер, Манько застыл на месте.

Гринак с искаженным от боли лицом сидел на каменистой россыпи, точно на привале, и широко раскрытыми от ужаса глазами смотрел на правую ногу, где не было ступни, как и не было горного ботинка, и где клочьями болтался маскхалат, обнажая что–то непонятное, белое, откуда фонтаном била кровь. Рана была в живот, и, видимо понимая, что все усилия напрасны, он беспомощный сидел и держал разорванный индивидуальный пакет в руках, скрипя зубами, страшно, криво улыбался и матерился.

— Перехитрила, гады…

— Молчи! — чуть не плача, закричал Манько, вырвал у него пакет и все крутил его, торопясь, никак не мог отделить край ленты бинта. Потом, размотав, стал лихорадочно перевязывать товарища, но бинты моментально набухали и Гринак, слабеющий на глазах от потери крови, еще будучи в сознании, быстро заговорил:

— Оставь, Гена… Оставь я тебе говорю. У меня в Союзе… ты знаешь… мама и она, я говорю. Адрес в кармане, тут родителям, если встретишь расскажи… что не так все было! Не так! Понял?.. Или лучше ничего не говори… Гена, брат, не хочу… — он яростно скрипя зубами от нестерпимой боли, — не хочу, чтобы о нас забыли… Боюсь! Понимаешь? Боюсь… если забудут, тогда все напрасно… Напрасно жили, напрасно воевали и умирали. Понимаешь?

— Да, — Манько заплакал в бессилии.

На помощь прибежали ребята.

— Гена, помнишь Киев? — стонал Гринак. — Софийский собор?

«Но почему в последние минуты жизни он вспомнил о Киеве? Видимо, у него что–то связано с этими местами? Или нет? Вероятно история, памятник? Нет, память человечья, возвращение к памяти. Как же иначе? Без нее нельзя жить живым, — размышлял Манько, захлестнутый слезной жалостью к Гринаку, ко всем погибшим, болезненно воспроизводя сохраненное в памяти то печальное, трагическое, что последовало потом неоднократно по ночам, в минуты одиночества, в минуты душевного кризиса. — Возвращение домой, к жизни, любви, к истории и памяти. Что это? Цепь одной зависимости, закономерности? Да, пожалуй, все вместе взятое, но чего–то не хватает в этой цепи. Чего? А может все началось значительно раньше, когда мы с тоской уезжали из колхоза, где провели весь сентябрь?» — подумал Манько с таким щемящим и одновременно счастливым чувством мгновенного перелета в мир детства и юности, что с невыразимо сильным волнением явственно услышал звуки магнитофона и увидел у полыхающего ослепительно яркого костра танцующих.

Они жили на отшибе в тесном ветхом домишке, спали вповалку по восемь человек и по пять часов в сутки на нарах, постелив прелые тюфяки, ели макароны, которые готовили сами и от этого они казались вкуснейшими, на поле работали до седьмого пота, а вечером — и откуда бралась энергия? — танцевали, пели под гитару и были счастливы.

И Манько, на какой–то миг испытав то, что было в юности, с тоской подумал, что тогда они славно сдружились, сплотились, выполняя общее дело, несмотря на трудности: Но ради чего? Не ради ли людей?

«Серега! А он молодец, не раскис, как я, спецотряд организовал. Интересно, что они успели сделать?» — неожиданный вопрос, а за ним возникал другой: «Почему я еще не с ними? Как я могу раздумывать? А у Димоса свиное рыло, жирное, довольное… Но не зря же давали мы клятву перед погибшими?» — И как будто сорвалась пелена сомнений, раздумий, и мысли ясные, выверенные жизнью, не натыкаясь, полетели, понеслись, помчались. — Там мы очищали землю от грязи. А здесь своя грязь! Надо же ее чистить! А как же иначе? Не нужно увещеваний, не нужно экспроприации свиных босов и раздачи отнятого у них нуждающимся, ничего не нужно. Нужно просто уничтожить нечисть, как уничтожали мины там, и тогда остальным нечего будет опасаться. Ведь я же сапер. Именно я, а не кто–то, должен заниматься этим, обнаруживать замедленную, затаенную смерть и уничтожить. А если не хватит сил самому, то ведь есть друзья, есть Серега. И я с ними. А иначе — я окажусь за «бортом», и тогда меня будут разминировать. А лежать сейчас нельзя, нажали «сверху», нажмем и «снизу». Спецотряд — это идея, только — действие. Надо жить заботами всех честных людей, — и словно наткнулся, замер, поймав стремительно ускользающую мысль: — Так вон оно что. Значит, возвращение — всего лишь затянувшийся момент, поворот на путь к людям. Ты возвращаешься к ним, чтобы не скупясь, жертвуя всем, чем дорожишь, — временем, энергией, здоровьем, нервами, силами, жизнью, наконец, оказать им помощь».

И также, как в самолете, очнувшись от неожиданного, приглушенного равномерным гулом моторов требовательного голоса миленькой стюардессы, Манько увидел ее, так и сейчас слегка разомкнув веки, увидел склонившегося над ним Сергея и, смущенно улыбнувшись, пальцами напряженной ладони проведя по глазам, вставая, сказал твердо:

— Все в норме, Серега!

Январь–февраль 1986 г.

ЗАТЯЖНОЙ ПРЫЖОК ИЛИ ЗВОНОК ИЗ ПРЕИСПОДНЕЙ

ПОВЕСТЬ

Средства борьбы со злом оказываются иногда хуже, чем само зло.

(Публилий Сир)

И честь утратить для меня равно утрате жизни.

(У. Шекспир)

(по мотивам рассказа П. Мухортова «Удар»)

ГЛАВА I

Кашица из снега и грязи хлюпала на черном асфальте. Старые липы, мокрые и обнаженные, выстроившиеся вдоль улицы, устав от январских снегопадов, беспомощно опустили костлявые лапы, и скверный волглый ветер вольно раскачивал их. Под натиском низкого неба массивные пепельные колоннады театра с древними скульптурами прогнулись и, казалось, тронь их — покорно рассыпятся. В этот хмурый вечер среди возбужденной толпы приверженцев театральных представлений степенно прохаживались двое. Тот, что был в дорогой меховой куртке, с бендеровским шарфом и надвинутой на тяжелые роговые очки шапке из нерпы, по форме грибок, в джинсах и полусапожках на высоком каблуке, своей манерой разговора и поведением производил впечатление вполне солидного, представительного мужчины. Хотя низко поставленный голос, взвизгивающий и дребезжащий, и дергающиеся попеременно ноги свидетельствовали о том, что он еще молод и полон энергии, а поза и самодовольная внешность красноречиво твердили, что обеспечен. В руке дипломат и свернутая в трубочку газета.

Тот, что был справа, вел себя несколько иначе. Он размахивал руками, говорил возбужденно, сумбурно, выписывал ногами подобие танца «Брейк». Одежда его разительно отличалась по колориту. Спортивная, вязаная шапочка, болониевая куртка на хилых плечах, но джинсы — атрибут молодости, приближали его к товарищу.

Иногда в толпе пробегал шепоток.

— Есть лишний билетик?

— Двадцать пять, — откликался первый, а левый нагловато разевал рот, готовясь вставить тираду.

— Многовато…

— Дело хозяйское.

В другой раз бы их запросто прогнали, но сейчас, в критический момент, когда пылает страстная любовь к театру, а билетов нет, эти интеллигентные люди молча, опуская глаза, протягивали хрустящие купюры в обмен на драгоценный билет.

— Молокосос! — негодующе, брезгливо раздалось сзади.

Васька Хомяков тотчас обернулся. Сухонький старичок в пенсне и коричневом пальто, заложив под мышку папку, сморкался в платок.

— Гражданин! Это как понимать? — возмутился Хомяков, оскорбленный до глубины души.

— Как хочешь.

— Я что грабитель?

— Нет. Ты щенок и молокосос.

Старичок отер нос и, тихо кашлянув в кулак, продолжал:

— Вон какой вымахал, а ума и совести — ни на грош.

Хомяков не рассчитывал на резкий оборот. Ему как будто харкнули в лицо, его лицо! Первой мыслью было — хорошенько отшить ничего не смыслящего в современной жизни новоявленного блюстителя морали, и он раскрыл было рот, но тут словно «выручалочка» подоспел его дружок в меховой куртке — Ходанич и, извинившись, вежливо, даже с участием осведомился, что случилось и есть ли у пенсионера билет. Билета, разумеется, у него не было. Старичок выразил сожаление по поводу отсутствия такового, прибавив что нет, потому как щенки–аферисты, кивок на Хомякова, все раскупили и теперь измываются, и зашибают бешеные деньги.

— Не видел… А то бы…

Ходанич поспешно схватил Хомякова за локоть и потребовал, чтобы юнец–хам скоренько отдал билет пожилому человеку и бесплатно. Васька повиновался, впрочем, без особого желания.

— Что вы, что вы? — испуганно замотал руками старичок и затряс головой.

— Берите, — упорно настаивал Ходанич. — Он общество ограбил, а вы должны получить утраченное в лице общества. Берите.

Билет опустился в дряблые руки, а Хомяков замешался в толпе.

— Премного вам благодарен, — рассыпался в любезностях старичок.

— Хорошо, что среди молодежи есть благородные люди. Я вот помню, в мои годы…

«Плешивая галоша», — с негодованием подумал Ходанич, размышляя о том, как бы от него отделаться. В кармане остался еще один билет.

— Извините, — опять учтиво произнес Ходанич, слегка наклонившись вперед и приподнимая «грибок», — вынужден удалиться… Дела… он мгновенно протянул, — М-да, — и пошел прочь.

Хомякова он нашел в вестибюле, когда тот, сдав одежду и получив номер, от нечего делать купил программу и читал.

— Ты бестолковый осел, беззлобно улыбнулся Ходанич в тридцать два зуба. — Не обижайся, на обидчивых… сам понимаешь…

— Так–то оно так, но… — оправдываясь. Хомяков сопел, сжимал губы и не смотрел на Олега.

— Ладно, абориген! Впредь будет наука. Осторожность и страховка. Сечешь?

— Олег, лучше разденься, скоро звонок.

Ходанич ушел и вернулся минуту спустя. Они поднялись на второй этаж в освещенный, забитый зрителями балкон и уселись в мягкие бархатные кресла с такими же мягкими бордовыми подлокотниками. Представление еще не началось, и Ходанич развернул газету. Толкнув Хомякова в бок, отчего тот возмутился, ткнул пальцем в портрет: «Оцени–ка!», — и многозначительно посмотрел на него.

— О…, — лицо Хомякова оживилось, и глаза блеснули злым огнем. — Черта с два забудешь! За какое число?

— Двадцать четвертое.

— Занятно. Читай, читай… — Хомяков почесал за оттопыренным ухом и приготовился слушать.

— Так служат наши земляки, — вполголоса, ехидно прочел Ходанич.

— Давай, давай, — торопился Васька.

Ходанич продолжал:

— Случай у автостанции. Моросил осенний дождь. Люди в ожидании своих автобусов толпились у автостанции, старались найти место посуше да потише. Внутрь помещения мало кто шел, боясь пропустить транспорт. Начальник курсантского патруля Геннадий Ткачук… О! Даже начальник! Шишка великая же, и патрульный курсант Е. Виноградов уже в который раз проходили мимо и с удивлением отмечали: и чего мокнуть под дождем, когда рейс по динамику объявляют и слышимость прекрасная… Дальше неинтересно.

Ходанич мычал, водил пальцем. — Ага, вот, … и все же происшествие возникло на автостанции. К курсантскому наряду подбежала перепуганная девушка и начала жаловаться на двоих парней, которые вели себя недостойно и оскорбляли ее. «Постараемся задержать», — сказал Г. Ткачук.

— Врубились, этот тип в своем амплуа! — мстительным, шмелиным голосом прожужжал Хомяков, — борец за справедливость.

— Отвянь, слушай дальше, — перебели Ходанич. — Вот они разделились. Ткачук побежал в указанном… подругой… направлении. Ого! Пьяный, вооруженный преступник, как потом выяснилось… Удар ножом… Любопытно!

Хомяков, сгорая от нетерпения, вырвал газету, отыскал интересное место и улыбнулся.

— За счастье! Получил перо. Идиот! Как маслом по сердцу! Приятная неожиданность… Дорога к заветным офицерским погонам оборвалась. Ая–яй! До чего же наивны люди? Да плевал я на эти погоны!

Фактически он подумал, что на месте Ткачука поступил бы не только диаметрально противоположно, но еще и отвесил бы хохотушкам легкого поведения, потому что к порядочным девушкам парни не пристают.

— Комсомольский активист курсант Геннадий Ткачук показал пример мужества и героизма, до конца выполнив долг вооруженного защитника Отчизны, — Хомяков с пафосом дочитал до точки. Автор материала его не заботил. «Значит, скоро он зарисуется здесь», догадался Васька и мутными глазами уставился на сцену. Спектакль его не интересовал. Он пришел сюда лишь потому, что Олег посоветовал, это модно и можно подзаработать. Но в течение первой половины действия он, подстраиваясь под зрителей, бурно аплодировал и, иногда вслух развивал мысли Ходанича, делился с соседом по ряду впечатлениями и замечаниями по игре актеров, костюмам и декорациям, удачно ввертывая услышанные когда–то слова, термины, понятия: всепокоряющая эмоциональная наполненность, неизгладимый эффект, точность чувств, свобода игры на сцене, меткость социальных характеристик. Однако с трудом великомученика досидел до антракта и встретил его возгласом облегчения, точно перенес страшнейшую пытку суда инквизиции. Ткачук был забыт. В перерыве между действиями Ходанич по случаю удачного дела пригласил Ваську в буфет на чашку кофе с заварным. Полгода назад до сухого закона, давали с коньяком.

***

Васька уверенно держал руль. В зубах дымилась сигара. «Жигуленок» бежевого цвета, выделенный для «спецзадания» Ходаничем, которому в свою очередь подарил отец на день рождения, мчался по проспекту Энгельса. У ЦУМа в двадцать ноль ноль, как объяснил Олег, не взирая ни на что, Васька должен был дождаться обаятельную девушку по имени Светлана и доставить по назначению.

Мрачные мысли одолевали Хомякова. В сентябре пошел четвертый год образования их тесного союза. И с каждым днем Хомяков ощущал, как проваливается все глубже в вонючую яму, выкопанную Ходаничем, и в которую добровольно, без особых усилий позволил себя спихнуть. Васька бултыхался, темное прошлое и настоящее тянули на дно, не давая возможности собрать воедино усилия воли и выкарабкаться оттуда; и хотя пальцы еще держались за кромку, на них хладнокровно и лицемерно наступал Ходанич… Васька стал тенью Олега, его двойником, уподобившись послушному псу, которому хозяин в зависимости от настроения великодушно бросает кость и гладит по шерсти, либо сажает на цепь, или бьет палкой. И это особенно удручало. Но также, как обточенный ветром голыш, сорвавшись с вершины скалы, увлекает за собой ревущий поток камней, так и минутное неудовольствие выросло в страшную антипатию. Васька уже точно знал, что вопрос о существовании их союза — вопрос времени. Когда? Какое событие станет острым мечом, который разрубит тугой узел противоречий?

Васька сбросил газ и притормозил у угла магазина. Девушка шла к машине. И тут впервые Ваське пришла в голову мысль: поступит иначе, нежели того хотел Ходанич.

Дверка открылась. Сначала на резиновый коврик упала ледышка, затем тонкая шпилька черного сапожка коснулась его поверхности и декоративная малиновая варежка, ядовито–яркая, оперлась на сидение. Два больших бумбона на черно–белой шапочке лизнули васькин нос. Она повернулась. Разрумяненное морозцем, красивое личико, губки–ничтоки, огромные зеленые глаза и красивый голосок с восклицанием: «Хэллоу», — все это разом обрушилось на Хомякова.

Но он взял себя в руки и пренебрежительным тоном заявил:

— Светочка, Олег хотел, чтобы тебя встретил я и доставил в целости и сохранности. Если ты не против и если питаешь хоть сотую долю симпатии к этой наглой роже, то катись к черту, меня здесь не было, лови тачку и езжай к нему. Но если ты согласна провести вечер со мной, оставайся, буду полезен…

Света вопросительно подняла брови, что означало: «Браво! Экспрессивная личность», а вслух произнесла: — Очень мило. Ты всех так встречаешь?

Она ответила на злой взгляд парня кокетливым взглядом.

— Черта с два! Только тех, кто уважает дерьмо. Ты у него не первая и не последняя. Прими к сведению, а теперь выбирай.

— Обалдеть! Спасибо за информацию. Я знала это и без тебя. Она улыбнулась, а варежка утопила флажок защелки.

— Куда навострим лыжи, — обрадованно спросил Хомяков.

— Света согласна хоть на край света.

— За счастье! На дачный массив? Ключи при тебе?… Отлично! — Хомяков рывком выжал сцепление.

В салоне тепло, портативный магнитофон буйствует ритмами «Криденса».

— Ты похожа на гречанку, — шлет комплимент Хомяков.

— Дудки! Не вешай лапшу! Кабальеро! — вздыхает Светлана и предупреждает, что он потерпит из–за нее массу неприятностей, потому что у нее тяжелый характер, она общительна и меняет отношение к людям, как море погоду, не переваривает самоуверенных типов, эгоистов, не верит в любовь и вообще, разочарована во всем, но никогда не страдает от одиночества. И еще Васька узнает, что они учатся на одном курсе.

— Так–то оно так… Но я буду неординарным, — заявляет Хомяков.

И в машине, и потом на даче, в комнате с наглухо задернутыми гардинами, когда губы устали от поцелуев, Хомяков ничего не ждал от этой мимолетной встречи. Он исходил из личных целей: насолить Ходаничу, не более, и достиг этого. Но когда Света без утайки, прямо рассказала о родителях. Хомяков загорелся…

Ее отец был коммерческим директором одной из крупных производственных фирм, продукция которой шла на экспорт. Представительная фигура, он частенько курсировал за границу, его имя звучало в изысканных кругах, он имел вес в «высшем», по понятиям Хомякова, обществе. И, поразмыслив, Васька вывел, что схорониться за спину такого тестя, значит, обеспечить себе перспективную карьеру, беспрепятственное восхождение по служебной лестнице…

Потом он передаст Ходаничу, что Света в глухой обиде на него.

ГЛАВА II

Генка дочитал статью и отложил газету. Гложущее оцепенение сковало его. Как будто не он, Геннадий Ткачук, двадцатилетний, красивый юноша, с крепкими умелыми руками, с горячим сердцем и трезвым разумом, читал сейчас о себе, а кто–то другой — изменившийся, больной, неполноценный, которому до конца своих дней сидеть вот так, ни о чем не заботясь, и только томно взирать по сторонам, созерцая мир, сконцентрировавшийся за скрипящим от ветра мерзлым стеклом в узком проеме окна с неряшливо заклеенными щелями, находить в падающем снеге особенную прелесть, вздыхать, вспоминать курсантскую жизнь, как будто никуда не уезжал он из дома за сотни километров, как будто никогда не было бессонных ночей, тревог, выматывающих марш–бросков и того сладостного ощущения вырывающихся строп парашюта, скребущих по спине словно кошка.

И мотор протяжно взвыл в подсознании, и, рассекая лопастями воздух, закрутился винт. Руки его дрожали, никак не могли соединить карабин подвесной системы со скобкой. Мимо, в иллюминаторе заскользили рваные облака. Неведомая сила подняла беспрерывный поток мыслей, бурю противоречивых чувств.

«А вдруг не раскроется? Или вдруг не хватит воли, чтобы сделать решительный шаг?»

Это был страх. Естественный страх перед неизвестностью, и одновременное необъяснимое чувство свободного падения…

Они стоят на нагой вершине волнистой сопки. Мальчишка лет восьми в неуклюжих валенках, до смешного великоватых, отцовских трехпалых рукавицах, курточке, подбитой мехом и в шапке с резинкой. Рядом она в шубке, лисьем колпаке (так он называл ее наряд) с болтающимися лапками, и обшитых бисером унтах, которые отец привез ей с Севера.

Восковое солнце слепит глаза. Больно. Белизна. Миллиарды желтых искр от миллиарда отраженных лучей. Пугающая ватная тишина. Щеки его порозовели от мороза. Орн шмыгаете носом и бормочет:

— Высоко.

Украдкой смотрит на нее. Она горделиво улыбается. Хочется дернуть за лисью лапку. Она прикладывает затейливо расписанную варежку к задранному носу и дует. Поднимается легкий парок.

— Что же ты?

Жуткая белизна. Она делает два приседающих шага по направлению к обрыву. Под валенками туго скрипит снег. Там, чуть пониже, метрах в двадцати, спрессованные тонны из крохотных снежинок, нависли безмятежным козырьком. А дальше скат под крутым углом, так, что если съехать, засвистит в ушах.

Противная белизна. Он останавливается у зловещей трещины в гигантской глыбе. Трещина по краям отливает голубизной. Потом, уползая вглубь, мутнеет, синеет, еще ниже — она фиолетовая и… чернота.

Боязно заглянуть. Мальчишка испытывает чувство страха, самого настоящего, родившегося от неизвестности — что же там — в глубине. Но нужно переступить, подойти к пьяному краю и пргнуть. Прыгнуть назло ей, чтобы доказать, он не боится; и бредни, что это опасно, пугают взрослые.

Она по–прежнему горделиво улыбается. В шаловливых молочно–голубых глазах лукавые огоньки. Они тоже отражаются от снежной пелены, играют, раздваиваются, мечутся в бешенном круговороте. Ее рдеющие губы произносят беспощадное:

— Трусишь?

— Нет?

Он отворачивается и переступает черту.

Идиотская белизна. Говорят, в горах слепнут. У лыжников есть специальные защитные очки, чтобы уберечься от мстительного света, который, оказывается, щедр на жгучие пытки невидения.

Еще два шага. «Смелее», — он подбадривает себя и опять зло оглядывается. Девочка за чертой, смеется, показывает язык, он почти у обрыва. «Дурацкий у нее колпак. Батя сказал, дорогой. Было б чем хвастать».

Не прыгнуть нельзя: ребята засмеют, и она перестанет разговаривать. Но он боится не столько колких насмешек и не столько ее пренебрежения, сколько потаенной мысли, что не преодолеет себя, не утвердит, что не трус, если не решится на этот безрассудный прыжок. Отвернуть сейчас выше сил. Мальчишка стоит.

«Надо подойти ближе и оттолкнуться, как можно сильнее. А потом, как на салазках, и ветер в ушах».

Ненавистная белизна. И она на угрюмом белом фоне. «Достал бы батя унты, чтоб не задавалась».

Переливаются огоньки. Их очень много, и число все увеличивается.

Порой очень важно пуститься на безрассудный шаг. Это трудно объяснить. Есть вещи, которые вообще необъяснимы. Может, чтобы испытать себя, проверить хотя бы в этой нелепости, переломить испуг…

— Прыгай!

Он делает еще два шага. Звук его голоса сливается с ржавым треском, который покрывает ухабистый рокот. Нет, это не рокот, это гул сплошной, возрастающий, немыслимой силы. От проснувшейся, живой, с упругими мышцами лавины трещина стремительно расползается по обеим сторонам от него, и бунтующая глыба молниеносно уплывает из–под ног. Характерное «Ж–ж–ух!» и алмазная пыль.

…Почему же медленно тянется время? Кажется, с момента взлета, когда АН‑2, набирая высоту, затрясся, будто телега на булыжной мостовой, прошло полжизни. Генка сидел на своем месте, прогоняя в памяти давно изученное на занятиях по предпрыжковой подготовке. Нервы в кулаке, он почти спокоен, и лишь рука до боли в пальцах сжимает кольцо и лямку парашютного ранца.

Выстрелом резанул по ушам голос выпускающего: «Приготовиться!» Все, как ужаленные, вскочили на ноги, приняли устойчивое положение, чуть пригнувшись, в последний раз проверяя карабины стабилизирующих парашютов. И снова он почувствовал дряблость мускулов и проклятое ощущение пустоты. «Стоять!» — приказал он себе.

Из откинутой выпускающим двери хлынул и ударил в лицо поток холодного воздуха. Самолет затрясло сильнее, точно в ознобе; Генке показалось, что тонкая обшивка не выдержит вихревого напора и разлетится в клочья.

Шаг в бездну. Это надо почувствовать, самому ощутить мощную волну воздушной круговерти, магическую силу шести слов «пятьсот раз — пятьсот два — пятьсот три», за которыми последует спасительный хлопок. А если нет? Тогда в твоем распоряжении останутся длинною в жизнь четыре секунды, стропорез и чека запасного парашюта.

Секунда, вторая, третья. Выпускающий поднял руку. Шаг, еще, теперь правой, а левой — в нижний угол порога двери.

— Первый пошел!

Толчок. Конец фразы сознание фиксирует уже в свободном падении. Нервы и клетки подчинены воле борьбы со стихией. Стремительно несется земля…

… — Чпок! — бумажный шарик, брошенный с задней парты, угодил ему в шею. Вздрогнув, Генка оглянулся.

Из–за спины соседа медленно показалась сияющая физиономия Васьки Хомякова.

— Ну–ну! Успокойся! Я пошутил.

Не желая ввязываться в драку, Генка молча, уже в который раз, проглотил обиду и промолчал.

Между тем растерянный вид и бледность, выдававшие прилежный страх не ускользнули от внимания противников и те, ясно сознавая, что их «жертва», разумеется, дать сдачи никогда не сможет, принялись за настоящий обстрел. А Генка по–прежнему молчал, надеясь, что от него скоро отвяжутся. Но и на перемене от него не отстали. Напротив, неразлучная троица окружила его. Васькин дружок нарисовал в учебнике истории чертиков, другой щелкнул линейкой по голове. Это было слишком, но Генка опять смолчал. А Хомяков совсем расхрабрился. Он заносисто пнул Генку ногой и презрительно добавил:

— Мы тебя бьем, потому как ты трус.

— Сам ты трус! — неожиданно крикнул Генка и со всего маху врезал Ваське кулаком в нос. Тот покачнулся, сделал шаг назад и вытаращил испуганные глаза.

— Ты что?!

Генка и сам не понял, как это произошло. Но в следующее мгновение гадливое оцепенение с него слетело, и он отчаянно заработал руками и ногами, потому что васькины приятели, опомнившись, пошли в атаку. Но странное дело: получив пару раз по заслугам, окружавшие Генку лица вытянулись и приобрели нейтральный вид…

Разве представишь мальчишку без спорта?

Генка не мог понят друзей, живущих одной лишь улицей.

Когда–то мама за руку привела его в бассейн, и уже через месяц он плавал. Но в детском возрасте всем присуща непостоянность, Генка не был исключением. Он долго искал себя. Сначала посещал секцию конькобежцев, затем увлекся футболом, авиамоделированием, самбо. И только однажды, попав на соревнования по фехтованию, он по–настоящему «заболел» этим видом спорта: записался в секцию, открывал дверь в клуб раньше всех и не уходил, пока не выгонял сторож; первые поражения не смутили, наоборот, закалили характер, укрепили волю, первые победы дали дополнительный заряд — друзья прозвали Генку фанатом. Экзамены за восьмой сдал на отлично. Теперь был десятый — выпусной.

Мама часто напоминала об аттестате. Временами сердилась на сына за чрезмерное увлечение и уже почему–то не хвалила перед соседями, как прежде. А Генка продолжал тренироваться, с нетерпением ожидая соревнований…

…Он бегал по бурой металлической дорожке, пытаясь измотать противника. Но с первых минут боя успел и сам порядком выбиться из сил. Дыхание ритмично подымало грудную клетку. По спине, меж лопаток, струился липучий пот. Выпад за выпадом…Перейдя к обороне, он ждал удобного момента для нанесения укола.

Сегодня было командное первенство. — Результат — от выступления каждого. Его команда уверенно шла к победе, преодолевая ступени, и лишь в полуфинале разгорелась решительная борьба. Товарищи выиграли три боя и столько же проиграли. Генка — один и один проиграл. Это был третий: или последний, или путевка в финал.

Противник настойчиво обкалывал руку, искал слабое место. «Ну, давай же! Давай, бросайся в атаку, — летели, натыкаясь и сворачиваясь тугим клубком мысли, — засажу я тебе под ребра клинок! Эй! Знал бы, что ты так настырен, взял бы шпагу потверже, мигом обломал бы тебя», — защита, ответ, скачок, и ганка в броске устремился в атаку.

Предупредительно загудел аппарат. Судья прервал бой. Геннадий, полностью уверенный в том, что нанес укол, по привычке смотрел на фонарь. Что такое? Почему зеленый? Получил навстречу…» Самоуверенность улетучилась. Генка разозлился.

Отступал. Снова атаковал, отыскивая брешь в обороне, и не находил. «Черт! Его движения точны. Он словно робот. Тут ни техникой, ни хитростью не пролезешь. Нужен случай, — заключил он про себя и сразу как–то встрепенулся. — Что такое?! Я расслабился… Надо собраться. Все силы в руку. Точнее укол! Не злиться! Я спокоен…» И Генка нанес четкий укол в выпяченную ногу неуязвим противника. «Не останавливайся, не расслабляйся!» От издевательского волнения и вязкой усталости моментами тряслись свинцовые ноги, напряженные мышцы запястья ныли, и рука опускалась. Взвинченные нервы натянулись до предела. Спорткомплекс свирепо гудел и зорко следил за ходом упорного поединка. Генка чувствовал на себе сотни цепких глаз, ждавших затянувшегося исхода.

В звоне скрестились клинки. Зал застыл.

— 0-о–о–я-я-! — разрезал наступившую оглушительную тишину истошный и радостный вопль противника одновременно с его длинным выпадом.

Геннадий отбежал несколько назад, сорвал тесную маску и с человеческой силой швырнул через зал. Слезы обиды смешались с крупными каплями пота. Покрывавшими вишневое лицо, и только поэтому их никто не заметил. Генка не понимал, что ему говорили ребята, тренер, не понимал их похлопываний по плечу. Качаясь, как в полусне, он медленно ушел в раздевалку.

… Подавленный и уничтоженный он брел в бурлящем людском потоке. Его задевали, толкали, говорили что–то резкое, но не вполне доходящее до сознания. В голове невероятный хаос. И среди обрывков беспорядочных мыслей настойчиво напоминала о себе лишь одна — он подвел. Но что он мог сделать? Дрался изо всех сил… Просто противник оказался сильнее, точнее был его удар. «Его» — эхом отдалось в сознании — «А я сломался»…

При воспоминании о том, что в бессильной злобе, не совладав с нервами, швырнул маску, лицо залила густая пунцовая краска. С плеча соскользнула лямка спортивной сумки, и он поправил ее нервным движением.

Мучило чувство вины перед тренером, который вложил в него столько труда, сил, энергии. Оно возникло еще там, в ревущем зале, где сразу после поединка тренер в знак утешения, возможно, вопреки желанию, похлопал по плечу, дескать, не расстраивайся, бываете, учись с честью сносить поражения.

А в душе словно повторился прошлогодний весенний день около парка Горького, когда сестра Валерия попросила встретить в назначенный час своего воздыхателя по имени Костя. Генка не отказался. Околачиваясь у автоматов с газированной водой, он дождался, но не возлюбленного Валерии, а трех здоровых жлобов, которые, проявив вопиющую наглость, потребовали среди бела дня деньги. Он ответил, что денег у него нет, и в ту же секунду получил хлесткий удар в нос. Если бы он отлетел к автомату, исход мог бы оказаться печальным. Но он сумел удержаться на ногах, затем упруго кинул тело в сторону, и удар второго хулигана пришелся по «газводе». Тут же Генка влепил ему кулаком за разбитый нос и кинулся бежать. На душе же остался неприятный чадной осадок. Он был в чем–то схож с разжевыванием на холоде комком хлеба, застрявшим в горле, так что ни туда, ни сюда, невозможно сплюнуть, а проглотить больно. И тогда приходится ждать, пока он упадет в желудок, где спокойно перевариться. Так и душевный осадок — либо замуруется пылью времени, либо усилием воли, превозмогая раздирающую боль в сердце, утрамбуется в крайнем уголке души, куда не то, что другие, а и сам вряд ли когда заберешься. Сейчас этот день повторился.

И это удушливое чувство вины перед ребятами и тренером долбило вопросом: кто же он есть на самом деле? Сильная личность с непреклонной волей, своими достоинствами и мелкими недостатками, имеющимися у каждого человека, или безвольная, слабая резина?

На как бы то ни было, возвратиться в команду он не посмеет. «Засмеют ведь…» А плеть коллективных насмешек лупит побольнее бича из сыромятной кожи.

Улица манила давно. Ее настойчивый зов он встречал в немых взглядах бесшабашной дворовой компании, провожавшей спортсмена от подъезда в тени каштанов до угла П-образного дома, где скрывалась его укладистая фигура с раздутой бандурой на плече, когда спешил на тренировки и от угла до подъезда, когда возвращался. Тот же зов он слышал в переливистых мелодиях гитары и в веселых песнях, дерзко звучавших вечером в беседке на детской площадке. Те же влекущие нотки улавливал в голосе озорной Ирки, пристававшей к нему с ироническими расспросами об успехах на спортивной стезе.

И если раньше он сторонился улицы, шумных компаний, предпочитая замкнутый треугольник: школа, спорт, комната, то теперь, наверстывая потерянное, рванулся, не разбираясь, в эту бесноватую жизнь, окунулся с головой, испытывая внезапно нахлынувшую необузданную радость общения с ее завсегдатаями и познания ее тайных, негласных законов.

Спорт поглощал его. Здесь же ничто не обязывало, здесь он заново мог проявить себя, перевоплотиться. Кто–то бросит упрек: «Он двуличен!» А вы? Распахните собственную душу, сравните. И вы увидите его и свою двуличность. Да, да, его и свою. И чем быстрее вы осознаете свою, тем легче вам будет понять его. Впрочем, его и не нужно понимать. Он есть, живет. А разберитесь лучше в себе.

Окружающие — это вы, разве что с различиями. Но маски пестры, а суть из одна: скрыть подлинное лицо, ибо быть самим собой наверное труднее, чем даже в затушеванной маске. И уж так устроен человек, что будь он праведник или негодяй, найдет наиболее приемлемую для этого форму — маску спокойствия, а кому она не понравится, предпочтет беспокойную. Мы боимся, что нас разгадают недоброжелатели. И способ избежать этого — маска.

Но ведь измена себе самому не проходит бесследно. А поживите–ка без маски. Попробуйте! Проще и интереснее. И уродливо ли существо человеческое, прекрасно ли — оно истинно. И тогда легче исправить естество негодное, а общество избавить от стандарта образа жизни, который есть не что иное, как пародия на благополучие беспроблемное.

…Конечно, об этом Генка и не думал. Просто однажды во дворе появился бравый «малый» с облезлой гитарой. Закатанные по локоть рукава зеленой военной рубашки, обнаженные масластые жилистые руки, стрельчатые брови, открытый взгляд, уверенная походка.

Его заметили. И чем ближе он подходил к беседке, тем тише становился компанейский гомон, пока не прекратился совсем. И тогда в наступившей тишине колокольчиком отчетливо прозвенел чистый заливистый голосок Ирины:

— Смотрите–ка, наш чемпион! — она указала на Генку и призывно помахала хищной ручкой. — Эй! Чемпион!

— Привет! — откликнулся Генка.

— Торопишься, Рейнджер? — подземно угрюмо спросил Филин, со взлохмаченной головой, шрамом на скуле и с сигаретой с зубах.

— А… Рейнджер? Бродяга по–вашему, — ни тени смущения на лице: «Нет, это ко мне не относится. Я — птица вольная. А тороплюсь ли…» — Он чуть помедлил, а потом задиристо добавил, — видишь ли, военная рубашка еще не говорит ни о чем. А вот с твоей физиономией, честно говоря, рейнджеров в кино можно играть.

Ребята рассмеялись, а Филин, попав в деликатное положение, в негодовании сплюнул. Верховод по натуре, он не давал слабых в обиду. «Борец за права и свободу», — так прозвали его. Груб, кое–где беспардонен, он однако снискал уважение, потому что был до конца правдив. И эта черта заслоняла неотесанность. И если он спорил, то до конца, не отступая, с невероятным упорством отстаивая свою точку зрения. Если дрался, то до победы; и мог по достоинству оценить противника. Если чувствовал, что не прав, плевал в негодовании, непонятно на кого.

Генку приняли без лишних формальностей. Он устроился поудобнее на расшатанной лавке, поправил гитару и, взяв звучный аккорд, запел про королеву и шута, и сказочный замок, чем вызвал немалое удивление. Никто не предполагал, что чемпион дружит с гитарой и не прочь, попеть, но главное — где научился?

— Кстати, о птичках. Как бы вам это… Вот наша незабвенная литмадам однажды выложила, что Ларису — персонаж пьесы Островского — критики сравнивали с чайкой, а по–гречески это и есть чайка, — щегольнул эрудицией чернявый, с живыми, таившими в глубине цепкую мысль, горячими глазами парень, чем собственно и привлек внимание Геннадия. Но тут бесцеремонно вмешался Филин и властно потребовал, чтобы Леха сменил пластинку. Однако Генка подметил, что хотя Филину и не понравилась предложенная тема разговора и только потому, что в ней он был полнейший профан, парня все–таки назвал по имени. И это что–то значило.

Клички носили все члены компани, порой оскорбительные, но точные, и поэтому закреплялись. Вот и это маленькое, на редкость вертлявое существо, что льстило юлило возле Филина, именовалось Клопом — и не иначе, подчеркивая недвусмысленое: попробуй тронь.

А Леха словно не попадал под общую мерку, предпочитая оставаться самим собой. Генка с уважением посмотрел на Алексея. Они беспечно болтали, шутили, рассыпчато смеялись, короче — вели себя раскованно.

По мере того, как душистый апрельский вечер заполнял мягким сумраком город, беседка все больше наполнялась. «Новые гости» вламывались без стука, подчас вызывая смех и удивление. Вверх ногами на руках вкатился «бочонок» — Паша, большой любитель пива и обладатель головы, напоминающей пробку. Отдуваясь и не переставая миротворно улыбаться, он поздоровался с каждым за руку, причем: перед Генкой комично вскинул совиные мохнатые брови, галантно преклонил голову перед Ирой, поклонился, к Лехе обратился со словами: «Прочитай, дружище, умней будешь», — любезно предлагая извлеченную из внутреннего кармана джинсовой куртки какую–то брошюру, щелкнул по носу Клопа, а для Филина вытащил специально припасенную сигарету в хрустящей обортке. Паша занял свободное место и принялся потешать компанию веселыми историями из личной и весьма «героической», что, однако, нуждалось в проверке, жизни.

Словом, было весело и интересно, и время летело незаметно. Вскоре на мотоцикле подкатил оболтус Петька из соседнего массива. Как обычно он приволок магнитофон и суперзаписи. За это его ценили. Без сомнения, он гордился тем, что умел вовремя, как он выражался, оседлать новую волну цивилизации.

И тут всеобщее внимание привлекла ОНА.

Бееда между Генкой и Лехой оборвалась, и их головы разом повернулись в ее сторону. Генка присвистнул и почему–то обрадовался. Она была похожа на подснежник, хрупкая и незащищенная. Что–то застенчивое, прячущееся от завистливых глаз пробивалось в ее чертах, как пробивается на проталинах сквозь холодную почву прозрачный стебелек, веря в необманчивое солнечное тепло. А потом Генка подумал: «Классная девочка».

Филин мгновоенно освободил место:

— Мое почтение.

Она взглянула с парламентской улыбкой сострадания и прошла мимо. Генка не успел опомниться, как девушка очутилась рядом и тихо, со скучающим видом попросила что–нибудь сыграть.

Филин приблизился с противоположного конца беседки. Его сжигала ревность и требовала мщения.

— Спой, птенчик! — вкрадчивым голосом предупреждающе произнес он.

Услышал в каленом голосе парня издевку, Генка непонимающе глянул на него.

— Странно, что ты не играешь? Или так просто гитару держишь? — разжигала ОНА его девственное самолюбие.

— Что привязалась. Он только «Кузнечика», так сказать, пиликает! — бросил реплику Филин.

Генка привстал.

— Пойдем, курнем? — как можно спокойнее, предложил он Филину. Тот согласился.

— Послушайте, мне очень лестно, что из–за меня произойдет дуэль. Но у вас ведь разное оружие! — Лена осадила Филина.

Тем не менее атмосфера требовала разрядки и ее принесла Ирина.

— Леди и джентльмены! — она ворвалась в беглый, ножевой разговор, очаровательно вероломно улыбаясь. — Внимание! Я журналистка информационного агентства «Коскот». В гостях у нас сегодня будущий чемпион мира по фехтованию, наш мушкетер, Геннадий, между нами Жан, — она не преминула уколоть Генку. — Я попрошу вас ответить на несколько вопросов, — обратилась она к Генке. — Итак, мы весьма–весьма наслышаны о ваших успехах на спортивной арене. Но чем вызвано посещение нашего скромного общества?

Генка криво улыбнулся: — Честно говоря, я потерпел фиаско.

— Вопрос второй. В чем причина поражения?

— Скорее всего исчерпал себя в спорте.

— Печально, конечно. Ну, а перспективные планы?

— Никаких. Со спортом покончено.

— Спасибо, — Ирка удалилась.

— Э, черти! В нашей программе мелодии и ритмы зарубежной эстрады, — ловко копируя движения диск–жокея, дурачливо объявил Петька. И тычком крючковатого пальца врубил магнитофон. Раздался ужасающий визг автомобильных покрышек, удар, звон стекла разбитой витрины, и по перепонкам больно трахнул вырвавшийся из динамика крик, до того правдоподобно, что на балконах возникли силуэты встревоженных обитателей, а беседка сотрясалась от взрыва хохота.

— Пропадешь, — наклонившись к уху Генки шептал Леха. — Эта взыскательная гордячка никого не подпускает к себе.

— А как ее зовут?

Прозвучало пренебрежительное: — Лена.

Леха, видимо, когда–то уже использовал попытку заинтересовать ее и получил отпор, теперь не нашел ничего лучшего, как обозвать ее гордячкой.

А предмет разговора, ни о чем не подозревавший, изучал выражение лица каждого сидящего в беседке или время от времени завязывал пустую болтовню с Петькой. Что касается Генки, то он уже раскаивался в том, что влип в эту историю. «Нет, дорогой мушкетер. Честно говоря, роль влюбленного тебе не играть». Он упорно не замечал ее. А она говорила, поддразнивала, подтрунивала над ним, чуть не спровоцировала драку с Филином, которого сама же потом осадила в один миг.

Лена поправила локоны и попросила Генку что–нибудь исполнить для души. Он поломался и… сдался. На лады упали длинные тощие пальцы, мягко коснулись золотистых струн. Он играл и был счастлив безмерно от того, что Лена восхищенно слушает его и только его. А он глядел на нее и не мог оторваться.

Когда мелодия смолкла, она скромно похвалила, затем вполне равнодушно заявила, что ей пора — дома ждут, и, к великому изумлению компании, сделав грациозный пируэт, растворилась, покинув озадаченного Жана и не менее удивленного Филина, украдкой наблюдавшего за «парочкой» с прикушенной губой. Мелькнуло в темноте белое платье, каблучки быстро застучали по ступенькам лестницы, унося вверх прелестное создание.

От раздумий Генку отвлек Леха:

— Ты делаешь, как бы тебе это… непростительную ошибку, — Леха наморщил квадратный лоб. — Как бы тебе это…

Петькин маг заглушал звуки природы, и Леху никто не слышал кроме Генки.

— понимаешь, в классе у нас тридцать звезд, все желают выделиться, противопоставить себя. Один учиться лучше, другой хуже, а дружбы нет, коллектива нет. Парни какие–то безликие… Нерешительные что ли? А здесь мы, как бы тебе это… равны. Возраст, круг интересов, успеваемость — не в счет. Тебя уважают за веселую шутку, за умение поддержать разговор или бросить остроту. Покажи эрудицию, заинтересуй, но не выделяйся. Лично меня привлекает здесь то, что не терпят здесь грубостей. Ты как на ладони. А потом — здесь не умрешь от скуки, потому что рядом друзья, и они необыкновенны. Заметь вот, — продолжал Леха, — из кого вырастают негодяи, к кому ты проявляешь личную антипатию, уверен — это обязательно будет маменькин сынок. Пусть он и не делает ничего плохого, не бьет, например, никому морду, но и, как бы тебе это… в разведку ты его с собой не возьмешь.

Генка согласился. Тут Ирина затейно прервала беседу:

— Ле–ша! Жа-н! Меньше трех не собираться Поделитесь с нами, заговорщики.

— У меня предложение, — оживился Петька и почесал перебитый нос. — Запишем для истории песню мушкетера?

Генка расцвел и смутился:

— Честно говоря, лучше всех записать.

— Но, чур, лопухи, кассета будет прослушиваться раз в год, поэтому призадумайтесь и туфту не гоните. На память потомкам оставим, — Петька вознес палец вверх. — Жертвую перлом Леонтьева! За качество ручаюсь…

Их компания когда–то была иной. Лет семь назад в кругу ребят нового микрорайона прославился некто Григорий. Как–то он собрал их вместе. Также выходили по вечерам во двор, который еще был пустым и неуютным. И тогда, по почину Григория, общими усилиями построили беседку, поставили грибки, сделали волейбольную площадку. Вдоль дороги посадили деревца. Именно тогда родилась компания. Примерно тогда же решительно и навсегда был отвергнут предложенный Чертежником вариант проведения вечеров; он пришел навеселе, прихватив бутылку вина.

Потом Григорий уехал учиться в другой город. А беседка и все то, что было сделано руками ребят, осталось. Саженцы прижились, выросли. Выросли и ребята, разъехались кто куда. Но осталась нерастраченная память. Осталась новая компания и ее железные законы. Но те ребята изменились, и Чертежник теперь, уморившись за доской с рейсшиной и ватманом, заслышав шум, не показывался на балконе, не скучал и не посматривал вниз с завистью на беседку. Высокомерно отводил нос от окон и ворчал с явным неудовольствием: «Дурни!.. Маются, шли бы спать. Балбесы!» Его не пускают спать взрослые заботы.

— Извините, Чертежник! — возразит юноша. — Но у молодого человека забот больше, независимо от того, что с возрастом на плечи ложится ответственность и за семью, и за производство, и за себя. Посудите сами, взрослый рубит проблемы голым рассудком, и заботы его рассудочные. Неугомонные заботы же юноши — безрассудны. И вам порой невозможно понять, что его мучает. Ведь чтобы пои юношу нужен всего навсего мизер: отключите рациональное мышление и отдайтесь, не гадая, вихревому порыву романтики.

* * *

На утро по дороге в школу Генка повстречался с Леной. Теперь, когда он познакомился с ней, и она, как ему показалось, даже оказала знаки внимания, Генке представилась просто невероятной мысль, что раньше мог жить без нее.

Тысячи раз спешил он по этой привычной унылой дороге, без нее проводил пустые вечера, и все время до встречи словно жил томительным ожиданием. Оно забирало мысли, обостряло чувство неудовлетворенности окружающим и, как назойливая гостья, испытывала нервы.

И Лена, встретив по пути «мушкетера», обрадовалась. На миг в ее глазах сверкнуло доброе лукавство. Они остановились, неотрывно смотря друг на друга. Лена передала свой дипломат, заботливо расправила ворот его рубашки, тронула непослушные кудри. Генка покорно снес столь неожиданную заботу о своей персоне.

Тенистая благоухающая аллея вела в соседнюю школу. В ней он был всего два раза: в девятом — на олимпиаде по биологии и в начале десятого — на осеннем балу, куда пригласили давние приятели по совместным тренировкам в спортклубе. Машинально посмотрев на часы, он, спохватившись, чтобы не опоздать на урок, бросился бежать.

Странный незнакомец у киоска последовал его примеру.

… Как ни старался Генка, но к уроку не успел. Когда перепрыгивая через три ступени, он подымался на нужный этаж, прозвенел предательский звонок. Генка кинулся к физкабинету.

Классный руководитель Ольга Петровна Зарина, учительница физики, не терпела опоздавших. Это была педантичная женщина.

Урок обычно начинался с проверки присутствующих и готовности к занятиям, и если на рабочих местах творился беспорядок, класс шумел, Зарина восстанавливала дисциплину.

Генка приоткрыл дверь. В образовавшуюся щель просматривались доска, кафедра, часть класса. Вроде никого. Он пригнулся, чтобы остаться незамеченным, и скользнул бесшумно к парте.

— Ткачук!

Генка замер от отчаянного удивления.

— А разрешение спрашивать надо? — упрекнула Зарина, подготавливая приборы к опыту. — Мокрый весь. За вами, что, гнались?

— Извините, Ольга Петровна, — оправдывался Генка, — часы подвели.

— Ладно, садитесь. Пока замечание, а, впрочем, пожалуйте к доске. Формулы пройденной темы. В вашем распоряжении пять минут. Дерзайте.

Ошеломленный Ткачук протянул руку за мелом. Тут под бурные возгласы и негодование Ольги Петровны дверь в кабинет распахнулась. Еле переводя дыхание, на пороге стоял Хомяков. На макушке смешно торчал клок волос.

— Извините, Ольга Петровна. Часы подвели.

— Иди уж. Тоже весь мокрый. Наверное с Ткачуком состязания устроили.

— Ольга Петровна! — взмолился Васька в отчаянии.

— Хорошо. Выручай товарища, оценка будет по десятибалльной системе. Потом поделим пополам.

Генка застыл на месте пораженный догадкой. Рука остановилась на середине формулы. В Хомякове Генка узнал следившего за ним с Леной незнакомца. «После уроков будет сногсшибательная весть», — с неприязнью, граничащей с презрением, подумал Генка.

Он вспомнил, как два года назад, еще в восьмом классе, уже был подобный случай… Тогда Генка усталым вечером возвращался с тренировки. На лавочке у соседнего дома, увитого плющом, он заметил одинокую девичью фигурку. Присмотревшись, узнал в ней новенькую. Звали ее Инна. Родители девочки недавно поменяли квартиру. Новенькая училась в старой школе, в районе, где они жили. Во дворе ни с кем еще не вступила в контакт. Но все же самые любопытные из двора выяснили ее имя. Узнал его и Генка.

От сверстниц Инна ничем не отличалась, только была, пожалуй, чуть выше и стройней. Это сразу подметили мальчишки, и кто–то придумал кличку — «светофор». И еще, что узнал Генка и что больше всего заинтересовало — это собака Инны. Огромный породистый сенбернар, вечно со встопорщенной шерстью и чем–то недовольный. Откашливаясь, кто–то лениво гавкнул, и через мгновение перед оторопевшим Генкой появилось чудовище. Глаза его, словно раскаленные рефлекторы, отражая свет фонарей, выжидательно блестели.

— Фу, Чанг! Ко мне!

Услышав четкие властные слова, чудовище прижало уши и откатилось к хозяйке. Геннадий очнулся. В голове мелькнуло: «Нельзя показать испуг!» И он, несмотря на еще не успокоившееся сердце, переводя дух, картинно смело подошел и сел на скамейку:

— А я не испугался… — выдавил он, не замечая, как выдал себя этим.

Около получаса Инна рассказывала о собаках. Все, что говорила она, было для Генки необычайно интересным, а главное новым, но, не желая признавать это, кивал головой, как бы в знак согласия, и многозначительно подтверждал: «Да!»

А на следующий день Ткачук слушал сработанную Хомяковым историю: смесь полулжи, полуправды, искусно сплетенную и преподнесенную одноклассникам. Сверстники потешались над Генкой. Тогда он не нашел ничего лучшего, как наказать сплетника оплеухой. Драка заслонила сплетню, и больше рассказов Васьки никто слушал.

«Вот и сейчас он распустит слух. И словно мухи тут и там», — Генка вспомнил строчку из песни и презрительно посмотрел на язву — противника. «И парень вроде бы неплохой, но все бы ему всковырнуть и показать на свет божий».

Кроша мел, Васька усердно выводил формулу и к изумлению всего класса, выводил правильно. Неожиданно Генка процедил сквозь зубы:

— Хомяк, поменяй числитель на знаменатель.

Доверчивый товарищ, весьма слабый в точных науках, благодарно кивнул и исправил формулу, а Ткачук с приподнятым настроением, чуть ли не подпрыгивая от подстроенной пустяковины, направился к парте, оставив исписанную доску на суд преподавателя. Через минуту–другую сел и Хомяков. На лбу от мук творчества блестели бисеринки пота.

Ольга Петровна заметила беспощадную подсказку Ткачука, и если до этого не задумывалась над причинами опозданий обоих, теперь ей просто стало интересно. Знала она своих учеников прекрасно: не только способности к наукам, но и кто чем живет, атмосферу дома, могла найти подход к каждому и к каждому подходила индивидуально. Многие, благодаря ей, полюбили театр, стали бывать на различных выставках, заинтересовались книгами, музыкой, полюбили природу. В свою очередь ребята не давали потерять тонкую нить детства в душе учителя. Ольга Петровна была для них не только учителем, но и товарищем. Она воспитывала учеников настоящими людьми и сама оставалась вечно молодой, пусть и с седой головой и морщинами на лице.

… Нить детства. Если учитель забыл себя в школе, если свысока смотрит на учеников, он несчастен, так как никогда не поймет ребенка, а тот, ни за что не вникнет душой в его заветное слово, и только скука в ребячьих глазах забрызжет холодной, противной моросью. Но учитель, не представляющий себя без проблем учеников, строящий урок, как архитектор, с живой идеей, пытаясь ворваться в их внутренний мир, который спорит, убеждает, доказывает, такой учитель вложит в человека куда более важное, чем формулу полипропилена или логарифмическое уравнение, он научит мыслить

Ольга Петровна решила не раскрывать перед классом медвежью услугу.

— Так, ну что же? Все верно. Но за неуважение к предмету — только четыре…

По классу пронесся порывистый вздох облегченного восклицания Хомякова.

— Продолжим урок. Новая тема…

Какая там новая тема?! На соседнем ряду возникает подозрительное оживление. Присмотревшись, Генка видит, как от парты к парте путешествует тетрадный листок, сложенный пополам. На одной стороне четко вырисовывается «Передай другому». Знакомый, изломанный, неровный почерк Хомякова.

Прочитавшие записку с удивлением пытливо уставлялись на Генку. И это он тоже заметил. «Итак, Васька перемены не дождался. Ничего, — успокаивал себя Ткачук, — бывало и похуже»…

Оставшуюся часть урока он вспоминал что же было похуже. В памяти всплыли события трудового лагеря. Теперь ни выглядели наивно смешными, но тогда заставили поволноваться…

Девчонки из класса давно потеряли надежду овладеть сердцем Генки. Но искра все–таки теплилась. И вот, вдали от пап и мам, общими усилиями они решили растопить этот лед. План был задуман грандиозный. Для его претворения привлекли подруг из соседних школ. Отыскали совершенно незнакомую Генке девчонку, и колесо закрутилось.

Вечером в клубе к нему подошла ликующая незнакомка. Пригласила на танец. Генка отказался. Тогда она неожиданно попросила:

— Мне очень нужно с тобой поговорить. Уделит ли ваше превосходительство несколько минут?

— Надо так надо. Я готов. Слушая вас, мадмуазель, — в вычурном тоне незнакомки ответил Генка, выделяя последнее слово.

— Здесь слишком много ушей… — и, взяв его за локоть, направилась к выходу.

Пришлось следовать с девушкой, тем более, что поворот событий заинтриговал его. Ни обмолвившись ни словом, дошли до зеленого, заснувшего озера за лагерем. На живописном берегу возвышались пористые горбы стогов. Девушка завела его за один из них и упала в душистое сено:

— Здесь никто не помешает и не услышит нас. Да, кстати, меня зовут Галей. Как тебя — я знаю, а просьба очень простая, — она стыдливо опустила глаза. — Научи, пожалуйста, целоваться… меня…

Девушка вопросительно кротко смотрела на Генку, Генка на нее. Над головой зудело комариное облако. Он немного смешался, но взял себя в руки:

— Г-м, могла бы, честно говоря, попросить кого–нибудь другого, — он почему–то поверил в искренность просьбы и открыл страшную тайну. — Честно говоря, я и сам не умею. Генка хрустел пальцами.

— Тогда давай я тебя научу! — и девушка очаровала его озорной, притягательной улыбкой.

Ткачук вновь смутился и не заметил, как придавленный весом «сумашедшей» незнакомки оказался в безвыходном положении; губы девушки настойчиво пытались найти его губы. Сначала Генка деликатно сопротивлялся, но подумав, что это, должно быть, смешно, перестал вырываться, расслабился…

— Ну как? — услышал он победный вопрос Галины.

— Да никак! Спасибо за урок. Очень полезен…

Ткачук лихо высвободился из страстных объятий незнакомки, встал, галантно подал ей руку, и не оглядываясь, размашисто зашагал в лагерь. Он шел и с недоумением повторял: «И что за странный народ, эти девчонки?»

Если бы там, на сене, Генка чуть–чуть осмотрелся, то на соседнем стоге обязательно бы заметил притаившихся одноклассниц, которые, забыв об осторожности, прыскали со смеху и почти лезли друг на друга, чтобы лучше рассмотреть происходящее, не упустив мелочей.

Ошеломляющая весть разлетелась по лагерю с быстротою молнии. Ткачук лежал на кровати, когда в барак влетели друзья и с хитрой одобрительной усмешкой сообщили о том, что знают все и поздравляют с ростом». Только тогда Генка осознал широту авантюры и опасность подстроенной ловушки. Схватив резиновый сапог у кровати, он метнул его в улыбающиеся физиономии.

«Раз толпа желает, будем играть». И он направился к «сумасбродной» Галине. Нашел ее, что–то бурно рассказывающую обалдевшим подругам. Неожиданно перед ними возник силуэт Генки.

— Галя! — не обращая внимания на остальных, парадно крикнул Ткачук. — Куда же ты пропала? Честно говоря, я устал ждать! Обещала придти и не идешь. Там все готово… Ты же хотела…

Девушка и опаской смотрела на него. Генка продолжал спектакль. Она не реагировала. Тогда, словно не владея собой, он схватил ее за руку и потащил за собой, внятно выкрикивая: — Идем, идем! Ну что же ты?

Галка с трудом вырвала руку и испуганно произнесла:

— Да никуда я не пойду! Отвяжись…

Шокированные окружающие оцепенели. Неутешно обиженный он развернулся и ушел, пробурчав отчетливо: — Ну вот, а еще обещала, клялась.

— Вот это тихоня! — произнес кто–то.

— Он у вас что, с заскоком? — почти всхипывая, спросила усмиренная Галя. Но ее вопрос проигнорировали, и, напротив, посыпались бесконечные встречные вопросы.

— А что? Что там еще было?!

— Что ты ему обещала?

…Возмущенные голоса ребят заставили возвратиться в настоящее. Ольга Петровна держала в руках конфискованную записку.

— Читать я ее не собираюсь. Но отдам только на перемене и только тому, кто ее написал. Пусть он сам подойдет.

«Этого еще не хватало», — пронеслось в голове у Генки. Звонок с урока долго ждать не заставил. Но Генка уже придумал, что делать, собрал сумку и покинул класс. Там остались двое: Ольга Петровна и Хомяков.

— Твоя? — первой обратилась она.

— Так–то оно так, но…

— Видимо, там что–то интересное, если все с таким увлечением читали.

— Можете и вы прочесть, Ольга Петровна.

— Спасибо, не стоит, — она протянула листок Хомякову и покачала головой. — Опять сенсация! Выследил где–то Ткачука? Ну и дети же вы еще…

Начался следующий урок. Лишь парта Генки, как отклик на событие дня, оставалась свободной. Вдруг кто–то, внося сумятицу, выкрикнул:

— Смотрите, вон он идет!

За окном по узкой дорожке, окаймленной морковного цвета кирпичной крошкой, медленно шагал Ткачук, громко насвистывая незнакомую мелодию. Минуты за две до звонка его опять кто–то заметил. Он также не торопясь, шагал по дорожке в обратном направлении и нес букет цветов. До перемены досидели с трудом. По звонку раздался грохот сдвигаемых стульев. Сорвавшись все вылетели из класса, бегом по лестнице на первый этаж и, толкая друг друга в узком проеме дверей, помчались на улицу.

По прямой, длинной аллее, ведущей в сторону соседней школы, также неспеша двигался Геннадий. На следующем уроке никто не мог найти и Хомякова. Любопытство взяло верх…

Васька родился в благополучной семье: мама подающий надежды инженер, отец — талантливый и также подающий надежды художник. Появление на свет сына принесло в их дом счастье. И хотя хлопот заметно прибавилось, родители по–прежнему работали целеустремленно.

Любящий муж, устав от стирки пеленок, усаживался далеко за полночь за мольберт и творил; жена, намаявшись за день с крохой, в соседней комнате тем временем обрабатывала материал, предназначенный для кандидатской.

Майский денек, тепло, вокруг зелено, свежо. У остановки молодая мама с малышом в коляске ждет автобус. Чудно пахнет пышный букет белой сирени в ее руках. Мама радуется весне, крохе, который уже узнает и тянет ручонки, что–то лопочет по–своему.

Из–за поворота выкатывает желтый экспресс — гармошка. спешат, ступают на проезжую часть. Неосторожность? И тут, обгоняя «гармошку» выскакивает юркий «Москвич». Виляя, со скоростью несется. Людская волна хлыщет назад. Откатывается колясочка: крошку спасает мама, а ее не спасет никто. Летят по асфальту смятые звездочки сирени… А вокруг тепло, зелено, свежо…

Васька рос хилым, болезненным ребенком. Было в нем все как–то заострено: уши, нос, скулы, тонкая шея, выпяченные вперед плечи. Эта сгорбленная фигура, напоминающая вопросительный знак, и неестественная ходьба внушала жалость. Ваську действительно жалели: учителя, знавшие, что живет он без матери, отец, понимавший что не может ничего дать сыну ни в настоящем, ни в будущем, сверстники.

Но всем, кто когда–либо общался с Васькой, обычно казалось, что Хомяков — желудок, натуральная прорва, в которую можно было без конца кидать конфеты, пирожки и прочую снедь и которая не исчезала без промедления. И кличка за ним приклеилась — «Проглот». Васька и в самом деле не наедался. Рот его всегда был до отказа набит сухарями. Васька хрумкал везде, не стесняясь, и на уроке ему частенько влетало за это. В школьном буфете он непременно, незаметно для окружающих старался стянуть со стола краюху хлеба и спрятать в карман, чтобы потом, уличив удобную минутку, съесть. И глотал слюни, когда видел, как соседка по парте, хихикнув, лезла в портфель, шелестела бумагой и вынимала румяное яблоко, уложенное заботливой мамой. И забившись в туалетном углу, Васька долго и горько плакал. В нем росла злость на отца — опустившегося пьянчугу. Но росла между тем и другая злость.

В классе Ваську регулярно обижали. Заметив, что пацаненок с выпученными словно копейки из кассы — первоклашки глазами не может за себя постоять, ребята пошустрее давали щелчки, подзатыльники, обзывали «шпаной», и «проглотом». Но еще обиднее было, когда насмехались над одеждой. Впрочем, это естественно, потому что ходил Васька как охламон. Нечесаные жиденькие пакли вечно разлетались по мятому воротнику не стираной клетчатой рубашонки, штаны зияли прорехами, а ботинки вообще были в плачевном состоянии, такими же жалкими, как и их хозяин.

Если Ваську приглашали на день рождения, он отказывался, хотя побывать на празднике очень хотелось. Однако для этого требовался подарок, а Ваське взять его было неоткуда. А потом его уже не приглашали. И если классом ходили в кино, денег не брали. И Ваське опять до слез было обидно, а злость копилась и копилась с расчетом на вырост. «Я вам еще покажу» — грозился он в обломок зеркала, болтающегося на стене, когда отец отсутствовал.

Учился Васька средне, но всегда мечтал о толстенькой коричневой папке, чтобы обязательно с застежкой, как у Гришки, и обязательно с подписью «Международный музыковедческий симпозиум город Самарканд». Эта папка была чуть ли не пределом мечтаний, пока же он таскал потрепанную сумку с проволочной ручкой взамен отвалившейся. А еще он мечтал хоть как–то выделиться, утвердиться. Поскольку путного ничего сказать на уроках не мог, славой кулаки его не пользовались, а девчонки внимания не обращали, Васька решил поискать себя в чем–нибудь ином. Злости к этому времени скопилось достаточно, а поводом послужили следующие события.

Отец Хомяков а, после удара, ошеломившего на десять лет, кое как начал оправляться. Все эти годы проползли в пьяном угаре. Он уже не творил по ночам, а только жаловался на судьбу и без конца пил. Его выгнали с работы, покинули друзья. Только один из всех, еще веривший, что «Гигант» сможет подняться, изредка навещал, подбадривал. Потом забыл. Ему «Гигант» стал безразличен.

А Хомяков старший ударился в шабашку. Васькина жизнь улучшилась, отец даже подарил альбом с марками. Но появились «новые друзья». Это были не интеллигентные люди, впрочем тогда Васька понимал? Но они были близки отцу, в основном — такие же, как и он, неудачники, склонные винить во всех бедах кого угодно, но только не себя. Васька любил их компанию и даже удивлялся, что эти бородатые дяди с бордовыми, как пожарный щит мордами могут радоваться и удивляться, когда отец показывал им свои старые работы. Они, считая его картины вершиной мастерства, откровенно восхищались, хлопали по плечу, а он жаловался, что никто не понимает его, и никому он не нужен. И тогда отец начинал рассказывать анекдоты, пошлые истории из жизни современного творческого люда: о том, что известная актриса Н., желая сняться в новой роли, отдыхала с режиссером К. на юге, а художник В. написал анонимку на старого товарища и против того возбудили какое–то дело, а литератор Ж. украл рукопись коллеги…

Они травили байки, а Васька слушал. Он сидел рядом на самодельном, сколоченном на уроке труда стульчике, листая альбом с марками, — теперь он с ним не расставался, — а ему говорили: «Василий! Мотай на ус». И он мотал, но мотал по–своему. И уже кажущиеся теперь далекие годы детства он определил, что не будет таким, как отец, решив отмести бездеятельность.

А в пятом классе он перешел в новую школу. На первом же уроке математики выпускница пединститута поразилась особому взгляду новичка. Нет, не то, чтобы умному, а скорее какому–то «кривому», как оно в общем–то и было, потому что в объяснениях учителя Васька видел подвох и, отыскивая разгадку, на некоторые вопросы, обращался к отцу, а тот трактовал «как надо».

Класс оценил выходку Васьки, как нечто новое, и Хомяков, взяв на себя роль всезнающего, примазался к группе лидеров. Но об обидах и унижениях не забыл. Чистиль и маменьких сынков он ненавидел, ведь именно они были причиной его вечного позора. Теперь можно было мстить.

Он распускал об одноклассниках самые невероятные слухи, черпая свежие данные из откровенных, мужских разговоров, чтобы потом тиранить неосторожных. Льстил лидерам, которым нравился этот щуплый шут. Когда была необходимость спровоцировать драку, и вставал вопрос: кто? — посылали Хомякова. Он корчил рожу, дразнил «жертву», щипал, пока не получал оплеуху, и тогда за него горой заступались «защитники», именовавшиеся спасителями, и задуманное выполнялось. «Погодите, погодите, — снова грозился Хомяков перед обломком зеркала, — вы еще узнаете, кто такой Хомяков. Он не просто Хомяк, он Василий Хомяков и у него большое будущее». Васька, конечно, знал, что отец ему ни в чем не поможет. И рассчитывал только на себя. Это одинокое отчаяние придавало ему сил.

Как–то он прослышал, что лидеру Андрею срочно понадобилась мастерская клюшка «Эфси», которая в магазине не залеживается. После непродолжительных поисков Хомяков обнаружил, что в параллельном классе у зануды Сурика такая вещь есть. Васька навел мосты, Сурику были нужны с десяток охотничьих патронов. Патроны Хомяков нашел у верзилы Толика, отец которого на сезон исчезал в лесах. Толик мечтал об игрушечной машине «Тойота». И эту вещь удалось обнаружит. За нее хотели солдатиков. Скрепя сердце, Василий выменял солдатиков на редкую марку. Цепь замкнулась, и через день все были довольны: Андрей получил «Эфси», а Васька — первые деньги. И в голове его замкнулась еще одна церь…

* * *

Четыре года Костя упорно добивался признания и все четыре года получал от ворот–поворот. Валерия отвергала его и была неподступна, но также тверд и настойчив был Костя.

Каждое утро Валерия находила на балконе большой букет цветов. Улыбаясь, она нежно брала его в руки, осторожно вдыхала мат, ставила в вазу, попутно что–то напевая, и долго потом смотрелась в зеркало.

Невероятные чудеса творила она, отыскивая идеальный вариант прически, совсем не задумываясь о кавалере, который поздно вечером под носом у милиции бойко орудовал ножницами на клумбах научно–исследовательского института, чтобы к рассвету порадовать Валерию.

Цветы она принимала. Однако к зиме этот вариант отпадал, главным образом из–за наступающих холодов, и Костя переключился на пестрые, впечатляющих размеров коробки конфет типа: «Муза», «Кристалл». Но… бедный Костя. На его глазах Лера щедро угощала шумную благодарную детвору с раскрасневшимися от удовольствия лицами.

Костя становился в тупик, поскольку нес участь неразделенной любви. Он готовился к любым жертвам, но Лера, казалось, требовала невозможного — перевоплощения в мечту, а это было не в его силах. К тому же на горизонте ясно обозначились соперники, все чаще проявлявшие чудовищную активность. Как раз весной прошлого года их жертвой стал Генка, когда около парка Горького поймал кулак хулигана. Днями позже попался и Костя…

Как–то вечером к Ткачукам позвонили. Дверь открыла Лера и к великому изумлению обнаружила у лифта тюк, тщательно упакованный и приведенный в вертикальное положение. Ничего особенного: тюк как тюк, брезентовый, двух метров, и только изнутри доносились странные подозрительные звуки, не то мычание, бормотание, а вверху торчали носки кроссовок. На видном месте красовалась записка «Если он нужен тебе — прими!»

Лера рискнула распаковать «подарок». К ногам рухнул связанный безмолвный Костя. Изо рта торчал платок.

— Костя?! — ахнула Валерия. — Что они с тобой сделали?! Изверги!

Торопливо освободив кавалера от временного плена, она прикладывала к синеватым подтекам платочек, содрогаясь при каждом прикосновении, и ругала на чем свет стоит негодяев–соперников. А Костя, смущенный и растерянный, не смел поднять на нее глаза.

С того дня в их отношениях потеплело.

…Как передать гамму чувств, охвативших Костю. Он потерял сон и покой, счет времени. А что же Лера?

Она корила себя за то, что однажды не почиталась с его откровенным признанием и резко возразила: «Прости, друг детства! У нас несходство темпераментов. И ты слишком инфантилен! Следовательно, нам не по пути…» Костя тогда расстроился, потеряв надежду. Он мог представить всю ее: от кокетливо вскинутой бархатной брови до по–детски наивного порой восклицания. Но непредвиденный случай помог утвердиться в ее глазах.

Она уже не отвергала как прежде, хотя еще насмешливо косилась на незадачливого кавалера, и когда он надоедал, ее пленительный вид изображал нечто: «Юноша, ваши старания напрасны, смысл слов не доходит до моего сознания, и вам следует удалиться, в противном случае я буду вынуждена прибегнуть к особым мерам, от которых вам, разумеется, непоздоровиться».

Он удалялся. Однако на другой день приходил вновь. Генка всецело был на его стороне. Несмотря на возраст, Костя держался с братом Валерии на равных, и это импонировало Генке. С одной стороны он жалел Костю и все его неудачи переживал, как свои, с другой — восхищался и гордился, что у сестры есть такой сильный, красивый парень, не терпящий несправедливости и не гнушавшийся никакой работы. Генка знал, что Костя подрабатывал на разгрузке вагонов.

Тайно Генка выработал непреложный девиз: «Быть похожим на Костю, равняться на него», и вводил девиз в жизнь. Когда же Валерия наконец глубоко оценила Костю и сделала шаг навстречу, Генка ликовал, летая на седьмом небе от счастья. Это была его очередная победа: он не ошибся.

Вернувшись из школы, Генка первым делом сообщил сестре, что собирается на дискотеку. Валерия приятно удивилась.

— Юноша, это на тебя не похоже. Не лучше ли заняться уроками?

Генка скорчил рожу.

— Не строй из себя дурачка, — молитвенно настаивала Валерия.

— Надо быть самим собой.

— Ну, конечно! — убийственно возмутился Генка. — Взросла сестра извечно читает морали.

Он развернулся на полоборота и, беспечно развалившись в кресле, диктаторским тоном продолжал:

— Чем заниматься болтологией, лучше посоветуй, какой сейчас фрак в моде?

— Болтология! Слово–то какое! Юноша, я не справочное бюро, но если ты так уж просишь… Тебе подойдет синяя рубашка, бпюки, известны — они на тебе, фирменный ремень с эмблемой «вражьего» города — ручная работа, приобретено по блату. Это все найдешь в шкафу. Но не обойдется без условия: идеи высоко ценятся!

— О! Ты делаешь успехи, политика кнута и пряника! Ладно, — примирительно произнес Генка. — Что у тебя?

— Совершенно секретно, — заманчиво подмигнула Лера, листая телефонный справочник. — Через минуту другую сюда примчится Костя. Но я занята, поэтому передай, что меня нет, и, возможно, мы не скоро увидимся.

— Так он и поверит!

— А ты придумай что–нибудь. Скажи, что я на консультации в институте или заболела. Наконец, скажи просто, что я не желаю его видеть.

— Б–р–р, как страшно! — Генка лающе засмеялся собственному сравнению. — А я друзей не предаю ни за какие идеи. Понятно?! Твой заговор потерпит провал.

— Не сомневайся, твой тоже. Я, юноша, видела…

— Ты имеешь в виду…

— Угадал. Та беленькая девочка с длинными локонами закрутит мозги кому угодно, а ты будешь расхлебывать кашу.

— Не согласен. Ты ее знаешь? Нет. Кстати, когда ты закрутила мозги Косте, то разговора на эту тему, честно говоря, избегала. А чтобы себя винить в чем–то… упаси.

— Послушай, юноша, давай отложим нашу перепалку до лучшего времени. Оно самый грамотный доктор и лечит от всех недугов.

— Молчу, молчу, — кривляясь, иронизировал Генка. — Адские муки, когда есть взрослая сестра, абсолютно тебя не понимающая.

Затренькал телефон. Трубку сняла Валерия.

— Генка!

Ткачук с готовностью перехватил трубку из рук сестры. Звонил Леха. Его неестественно возбужденный голос тарахтел:

— Геныч! Представляю тебя с улыбкой восемь на тридцать два! В темпе седлай своего коня и двигай на дискотеку. Форма одежды парадная. Детали потом.

— Что я говорила!? — злорадствовала Лера, наблюдая, как Генка проворно мечется по комнате, лихорадочно одеваясь. — Приключения начинаются.

— Хорошо смеется тот, кто смеется без последствий, — огрызнулся Генка. — Твоя очередь подойдет.

Действительно, во дворе у подъезда приткнулось такси, мелькнул Костин силуэт. Очередь волноваться настала Валерии.

— Мы квиты! — проницательно изрек Генка.

— На бал, так на бал! — звонко объявила Валерия. В эту минуту она напоминала колокольчик — Ирину.

— Итак, едем, карета подана!

«Ох уж эти взбалмошные дамы! — по–стариковски вздохнул Генка. — Событие за событием. То еду, то не еду. То нужен, то не нужен. Поди разберись, что у них на уме».

В машине Валерия заняла место рядом с водителем, самовольно определив ребят на заднее сидение. Таксист попался молодой, разговорчивый. Выяснив маршрут, он включился в диалог, забавляя Леру.

Выезжая на полосу встречного движения, обгоняя «тихоходов», они неслись в южную часть города. Прислушиваясь к шуму мотора, Генка, казалось, был безразличен ко всему и только руки, которые он то и дело опускал в карманы, вынимал и хрустел пальцами, выдавали его волнение.

— Чего волнуешься? — озабоченно спросил Костя.

— Да так, анализирую, — пожал плечами Генка, доверчиво глядя в глаза Косте.

— Фантазер. Куда поступать нацелился? Выпускной на носу?

— Думаю в военное училище.

— В отца ты, Генка.

Костя тронул водителя за плечо: — Тормозни, шеф, у театра. Для Генки цель остановки он пояснил довольно витиевато, дескать, сегодня их ожидает романтическая пьеса «Женитьба гусара», не присутствовать просто неразумно.

Машина высадила пассажиров…

* * *

Нисколько не опасаясь кривотолков, осуждающих перешептываний за спиной, Лена развернула в школе бурную деятельность по сбору информации о «мушкетере». Она навела справки, и тут из всевозможных источников выяснилось, что Геннадий не такая уж безызвестная личность.

В частности, биологичка еще помнила кудрявого девятиклассника, уверенно отвечающего билет, доставшийся на олимпиаде, письменную работу и точные ответы на дополнительные вопросы. Она отметила тогда его любовь к предмету и пожелала дальнейших успехов, выразив уверенность в том, что Геннадий при желании легко поступит в медицинский.

Кроме того, в параллельном классе, к неописуемой радости Лены, учился давний приятель Генки, пятиборец, рыцарь пяти качеств, некто Левка, который немало поведал об острой шпаге «мушкетера», его характере, увлечениях и прочих чертах. |

Подруги не узнавали Лену. Буквально за день она превратилась в энергичного человека и имела весьма предприимчивый вид: веселая, звездные огоньки в глазах. Одноклассники терялись в догадках относительно резких перемен. Чрезвычайно активная во дворе, в классе она становилась замкнутой, тихой «зубрилой» — не списать, ни подсказать, как будто попадала в иной, чуждый ей микроклимат. Ей бы острый язык дал кличку «Божий одуванчик». Своим характером она напоминала мимозу–недотрогу, произрастающую в субтропиках, которая от малейшего прикосновения сворачивает лепесточки тоненького стебелька и увядает.

Лену с детства отличала романтичность. Порой, даже произнесенное в ее адрес грубое слово на весь день портило настроение.

Выходные она любила проводить на ипподроме. Находился он в другом конце города. По дороге Лена покупала в булочной хлеб и ехала кормить лошадей.

Приметив белые локоны, лошади оживали, потряхивали гривами, нетерпеливо перебирали ногами, ожидая лакомого кусочка: казалос, что животные улыбались, приветствуя ее, отвечая на доброту доверчивостью. И Лена старалась никого не обделить. Дольше всего она задерживалась у клетки, где стояла стройная серая в яблоко лошадь, с длинными тонкими ногами, по кличке Лада. Когда девушка уходила, Лада злилась, как человек, прижимала уши, не желая отпускать ее. Верхом Лена не ездила, считая, что гордым и умным животным должно быть очень стыдно подчиняться и возить кого–то на себе.

Во время уроков преподаватели частенько отбирали у нее незаметно читаемые книги, в основном стихи: Пушкин, Байрон, Лермонтов, Есенин. Она наслаждалась творениями великих мастеров; складывались романтические образы, и, веря, что ее герой где–то бродит по улицам города, искала его. Так на пути возник Олег Ходанич. В нем юную девушку привлекло стремление быть первым и умение достигать этого. Он казался личностью, хотя с излишком самомнения. Ненужное она решила отсечь, но незаметно попала в лапы Олега: уже не он бегал за ней, а она.

Страшно было видеть собственную низость в окружении приятелей Ходанича. Опротивело поступать как желали они. И Лена порвала с Олегом, однако с одной стороны девушка презирала его, с другой — капельки прежнего чувства еще не высохли в наивном сердце. Иногда Лена позволяла себе провести вечер с Олегом; без своих друзей, наедине с Леной, Ходанич был более сносен. Но в компании он вновь преображался.

… — Вечная «зубрилка» подцепила какого–то кавалера, который вскружил ей голову. Впрочем, — Ходанич ехидно обнажил свои зубы, — еще неизвестно чем он мог ее покорить.

Лена осадила Олега в два счета, намекнув, что знает о нем кое–что неприглядное и, если он не прикроет свой квакливый ротик, то это в дальнейшем может сказаться на его «карьере», что, безусловно, повлечет расстройство нервов.

Что–то неприглядное в биографии видать было, потому–что на неопределенное время он умолк; видимо, была какая–то тайна, касающаяся их двоих, но тайну заслоняла сплошная завеса, а завеса не открывалась.

На уроках Лена вела себя вольно, рассеяно слушала объяснения, на вопросы отвечала невпопад. Когда же ей сделали замечание, Ходанич опять бросил колкость. В классе между ними кипели натуральные распри на почве завоевания авторитета у преподавателей. Те чаще отдавали предпочтение Елене, и это бесило Олега, доводя до крайности.

Привыкший к цацканному вниманию, незаслуженным похвалам, дутым отличным оценкам, он не хотел замечать выпиравших наружу изъянов и, если ему ставили «хорошо», урок заканчивался шумным концертом. Ходанич бросал к доске через головы одноклассников спортивную сумку с книгами и, уставившись наглыми глазами на преподавателя, требовал повысить оценку: «Я всю ночь готовился. Карпел! Нерв…» Некоторые учителя, не желая конфликтовать с папой Ходанича, занимавшего ответственный по ОБЛОНО, шли на поводу у сына, и он не раз пользовался поблажками.

А Лена «мешалась под ногами», как любил повторять Ходанич. Она знала это, но не отступала, срывая маску со скользкого субъекта, и Олег не скрывал, что дал зарок обязательно рассчитаться с ней в удобный момент, однако момент как–то не представлялся.

И вдруг на химии неожиданное счастье улыбнулось ему. На парте Лены, невесть откуда и когда принесенный, лежал беззащитный букет цветов. От восторга Ходанич потирал руки. Фортуна улыбнулась ему и во второй раз: строгая химичка ушла в лаборантскую. Оперативно оценив обстановку, Олег пустил по классу плоскую шутку, что цветы у «зубрилы» для опытов. Лена еще не нашлась, как одернуть заносчивого, а он уже подскочил к парте, проворно схватил букет и завертелся в бешеном танце дикаря.

— Отдай!

— Не отдам! Слушай, подруга! Ты назовешь его имя, и я вызову его на дуэль, — высокомерно заявил Ходанич, вылупившись бесстыдными, стремящимися раздавить противника, глазами, дрыгая ногами, как лошадь перед стартом, даже челюсть вылезла вперед. Букет он зажал под мышкой, спрятав руки в карманы. — Наколись, подруга! — Ходанич выбросил правую руку вперед с растопыренными пальцами.

— Отдай! Я не шучу. Он спортсмен — процедила она.

Ходанич оторопел. Последняя фраза подействовала отрезвляюще. Погасла на лице ухмылочка. Он побледнел, потом покраснел. Злобно сверкая глазами, он с шумом вдыхал воздух, и ноздри его при этом раздувались. Чтобы не упасть в глазах одноклассников, Олег пробормотал:

— Мы еще побазарим с ним о подношениях и подарках.

И кинул цветы на парту.

«Прелестно», — подумала Лена, а вслух заверила, что устроит встречу, независимо от желания нахала.

Дальше день прошел без приключений, а веером прекрасная, чарующая фея танцевала с дорогим сердцу «мушкетером».

Ходанич рос здоровым, сильным и, как говорили учителя родителям, способным мальчиком. Учеба давалась легко. Глубоко в науки Олег не лез, схватывал на лету, отвечал поверхностно, но бойко, главное правильно. Большего от него не требовали. Изредка в школу звонил отец, осведомлялся об оценках и, удовлетворенный «воспитанием», в дела сына не лез, и Олег бы не смог теперь вспомнить когда в последний раз говорил с отцом о чем–либо, кроме бесконечного вытягивания денег на «жизнь». Отец отделывался «пятерками», был доволен, что не мешают ему работать.

Улица… Здесь Олег жил иначе. Тянуло к «резвым» играм ребят постарше, которые мужественно дрались с соперниками из других дворов, били по вечерам фонари, взрывали магниевые бомбочки в подъездах или поджигали дымовые шашки, пугали в темных переулках девочек, резались в карты в подвалах домов, свободно курили и выпивали. По своим физическим данным Олег проходил… но к великому огорчению ему отвели позорную роль шестерки: он бегал за сигаретами, сшибал на улице деньги у таких же, как он, мальчишек, проигрывал в карты, замечая, что соперники нечестны, но протестовать боялся. Однако с другой стороны Ходанич почувствовал как вознесся в глазах одноклассников — бывших друзей. Теперь его не просто уважали, а боялись, теперь он имел власть над ними и это чрезвычайно нравилось.

В десятом Олег одевался по последнему писку моды. Пораженные пижонством сверстники завидовали все–таки Олегу, и еще они завидовали той легкости отношений между ним и учителями, с которой одни ненавязчиво упрекали: «Олежек, ты идешь на золотую медаль, я устраиваю для тебя консультацию, а тебя нет», а он пожимал плечами с умным видом: «Извините, дела, м-да».

Иногда, впрочем редко, наступали минуты просветления и тогда, всматриваясь в зеркальную поверхность круглого предмета, где отражались такие же выпуклые зеркальные глаза, он ужасался. Будь он не Ходаничем, а кем–нибудь другим, слабостей бы не позволил, но он был им, со своим взглядом на мир, жизнь, общество. Он вдруг вывел неожиданно для себя самого, что умственные преимущества дают более светлые перспективы, а поскольку путь его был прямым и гладким, без головокружительных, опасных провалов, потому что папа расчистил этот путь от камней и терний, то, следовательно, идти надо в указанном направлении.

Жизненные блага в его понимании должны были выражаться в бредовой даче, машине–люкс, импортных шмотках. Но он никогда не посмел бы сказать об этом вслух, зато про себя частенько повторял: «Чем меньше совесть, тем больше всего другого! Хочешь жить — умей вертеться. Хочешь жить хорошо — вертись в два раза быстрее». Прописные истины практицизма Ходанич усвоил давно и крепко, полностью осознал их противоречивость, лишь столкнувшись с объективной деятельностью — «хочешь» всегда значительно опережало «умей». А хотел он многого. Например, чтобы Лена — эта гордая, независимая блондинка помирилась с ним, чтобы каждый вечер он кутил в шикарном баре, чтобы… чтобы… вечный соблазн и вечная неудовлетворенность.

В один из теплых сентябрьских вечеров он скучал за столиком в полюбившемся уютном баре «Юность». Здесь было хорошо и недорого, по его карману. «Кто же впервые показал мне этот блаженный уголок — находку цивилизации?» — копался он в провалах памяти.

— Забито? — пытаясь придать голосу железную твердость, пискляво произнес кто–то.

Вопрос заставил отвлечься и поднять глаза. Перед столом, слегка подавшись вперед и услужливо убылаясь, зависла человекообразная коряга, как подумал Олег, и с кислой миной выплюнул трубочку:

— Садись, — кивнул он подошедшему. — побазарим. А то от скуки сдохнешь.

— Черта с два! Скука не для нас, — усаживаясь за стол, сладким голосом напевал Хомяков. — Мы должны веселиться. Болван, кто не веселится. Жизнь — за счастье. Только надо вовремя ухватить и сорвать цветок радости. Будем знакомы. Василий Хомяков.

Он протянул скользкую руку.

— Ходанич, — парень протянул свою. — Ну что, брат лихой, затаримся в честь знакомства.

— За счастье. — Хомяков немедленно подозвал официанта и заказал два коктейля, настороженно прощупывая Ходанича. Тот молчаливым взглядом буравил Хомякова.

Из дальнего угла ненавязчиво струилась легкая, обволакивающая музыка. В центре, на плексовом полу, обнявшись, танцевали пары. Разноцветные полосы, тянувшиеся от прожекторов, покрывали их бледным светом. Под потолком плавал сизый сигарный дым, отчего обстановка казалась смазанной и нереальной, а лица раплывались.

Нарушил молчание Хомяков, но Ходанич перебил его вопросом:

— Слушай, брат лихой, мы раньше встречались?

— Так–то оно так… Я вообще–то за день успеваю побывать в разных концах города. Хомяков врал. Умей он еще находиться синхронно в трех местах, а не в двух, как обычно, он никогда бы не сидел сейчас перед самодовольным Ходаничем, который, видимо придерживался своей забористой философии, не болтал лишнего и поступал только так, как считал нужным, но поскольку разорваться на троих Васька не мог, приходилось лебезить и слушать болтовню этого пузатого кретина.

— Не кипятись, брат лихой, — гипнотизировал ледяными глазами Ходанич. — Мы где–то виделись.

— Ах! У них любовь. Как трогательно! — с убийственной иронией сказал Васька, указывая на влюбленных. Он поспешил перевести разговор, обнаружив странное сходство между Ходаничем и парнем, которому когда–то на толчке спихнул зеркальные очки по двойной цене. «Он самый? Черта с два! Но… Невероятно. Он дагадался». Тревога не обманула Хомякова, и он чуть не поперхнулся, когда Олег недоброжелательно покачал головой и уличил его во лжи:

— Не крути, брат лихой… Я встречал тебя. Восстановить картинку?

Но Хомяков отыскал предлог, чтобы картинку не восстанавливать и кое–что рассказал о себе. Рассуждая, они пришли к соглашению, не сразу, хотя довольно быстро. Они нашли, что, в принципе, являются единомышленниками, поскольку каждый из них стремился урвать от жизни добрый кусок, что перевернут горы, объединив усилия, что… Затея с фарцовкой, высказанная Васькой, отнюдь не показалась Ходаничу пустой и нелепой. С минуту Олег взвешивал предложение, бросил испытывающий взгляд на Хомякова, потом загорелся этой шальной, соблазнительной мыслью и в порыве восторга ущипнул Хомякова за ногу. Васька не обиделся, бесцеремонный компаньон вполне устраивал.

Однажды Васька выложил, что имеет неугомонного врага. Врагом был Ткачук. Ходанич, конечно, пропустил мимо ушей и не придал значения слезным излияниям сообщника, и до поры до времени Генка не всплывал в разговорах, вплоть до сегодняшнего дня, вернее утра, когда упрямая Ленка–коза пригрозила «мушкетером».

Телефонный звонок, неистовый и протяжный, магической силой непринужденно вынул Хомякова из удобного положения в кресле и притянул к дребезжащему аппарату… Если и бывали минуты, когда Ваське ничего не хотелось, когда он тонул в булькающем болоте аппатии, входил в него подобно анабиозу, то и тогда любая возможность, пусть даже весьма туманная — отыскать новую сплетню — моментально, словно волшебный эликсир, придавала неукротимую энергию этому организму.

Звонка он ждал по крайней мере часа полтора, успел приуныть, сожалея о потерянном времени, за которое можно было давно по иным каналам установить местонахождение Ткачука в этот вечер. Цель жизни Васьки как будто только и заключалась в том, чтобы знать исключительно о всех и исключительно все. Это ему удавалось. Хомяков нередко мог сказать, чем вы занимались три дня назад, коогда даже вы сами забыли об этом.

Звонил Ходанич. Хомяков постоянно поддерживал чисто деловые связи: через него сбывал фирменные шмотки, диски и сбывал выгодно. Теперь же они нашли общий язык — Ходаничу нравилась Лена, а глупец Генка вырос на его пути; Васька же не только любил узнавать новости первым и первым разносить их, но еще и с остервенением мстил Генке за былое.

— Хомяк! Это ты? — почти кричал Ходанич, и по радостной интонации Хомяков понял — «Ждал не зря».

— Да, я!

— Привет, брат лихой!

— Вали к делу… — Васька не переваривал Ходанича, этого уничтожающего голоса и тем более длинных прологов перед главной мыслью, но сознательно шел на копромисс: Ходанич умел быть нужным.

Как–то, в момент горемычного сердечного разговора–откровения, Хомяков признался Генке в своей ненависти к Ходаничу, которого Ткачук встречал в компании Васькиных дружков. Тогда Генка открыл секрет корней этой ненависти. «Ему не нужно зеркала, он, честно говоря, может просто смотреть на тебя, соответственно, и ты увидишь в нем свое отражение, своего двойника. Сходство тебе не нравится, может пугает, а самолюбие говорит «Нет», я не такой». Вот и все.

Хомяков был кровно обижен. И с тех пор упорно искал в Ходаниче общее с собой и не находил.

— Не кипишись, Хомяк! Сегодня, в семь вечера, кати в Клуб железнодорожников. Там составим план действий, — Ходанич самодовольно причмокнул.

— Черта с два! Какой план?! — перебил Хомяков.

— Ха! Ишак, ты что тормозишь? Тебе Ткачук нужен? И ты не знаешь где его найти? Не крути, ты ненавидишь его. Я тоже…

Васька не дослушал, бросил трубку: «Черт! Сговорились что ли? То сравнивают! То вовнутрь заглядывают!»

Он возмущенно выругался, используя мощь петушиного голоса, силу легких и отсутствие родного папаши.

* * *

Стеклянные двери распахивались, и в просторный холл вваливались легковесные компании ухажерных мальчиков или веселых девочек, или степенно переваливался, облачившись в серьезную маску благопристойный юноша, пропуская вперед, по–джентельменски, свою девушку.

Гул бурлящей бесконечной вереницы ребят заставлял Лену отвлекаться от разговора с собеседником, и она внимательно разглядывала входящих. В эти минуты Филин замолкал и терпеливо дожидался, когда на него вновь обратят внимание.

— Лена! Меня через несколько дней здесь не будет. Ухожу и армию. Отдохнуть необходимо, да так погулять в последние деньки, чтобы потом два года снились. — Филин старался бравировать голосом, но серую скуку, проскальзывающую в тоне, скрыть не удавалось. — Ты ждешь его?

Лена утвердительно кивнула головой.

— Придет, не волнуйся… И что ты… так сказать… нашла в нем?! — Помолчав немного, он тихо добавил — Помнишь, ты когда–то также ждала меня…, — говорил он растянуто, делая между отдельными словами огромные паузы.

Лена повернулась в сторону входа в клуб, затем опять вскольз посмотрела на Филина и задумчиво, опустив глаза, произнесла:

— Сергей, мы опять возвращаемся к старому разговору… Ппонимаешь, кроме любви существуют еще чувства подобные ей, но, конечно, они отличаются от любви, — она кротко улыбнулась, — это симпатия, влечение, влюбленность. Но некоторые люди не отличают их от любви. В результате происходят различные трагедии, — девушка сделала продолжительную паузу и полушепотом, переходящим в грудной голос, вздыхая, добавила, — ты относишься пока к их числу.

— Да–а–а!? — ухмыльнулся Филин преувеличенно любезно. — Ну, а что еще ты, как говорится, придумаешь?

— Я не придумываю. Но могу сказать, что испытала все эти чувства, кроме любви, конечно, до которой я скоро доживу, — скрывая смущение, она сдержанно засмеялась. — Это подсказывает мне сердце, а оно в таких делах редко обманывает, — и уже игривым менторским тоном обрушилась на Филина. — Те чувства могут быть более бурными, более горячими, чем любовь. Но чаще эти чувства для себя. Любовь же — чувство для себя и для другого сердца сразу. Этим они и отличаются, — Лена опять сделала короткую паузу и громко, утверждающе, настойчиво продолжала:

— А у тебя психология настоящего «летуна». Это люди, которые не могут найти в жизни место, все им чего–то хочется такого… Также и ты, Сергей постоянно мечешься, тебя гложет мысль — а что, если впереди меня ждет что–то такое большое и красивое… Бросаешь одно, хватаешься за другое. Но так нельзя до бесконечности. Так что, когда–то остановись, прежде чем снова все порвать… Не обижайся на меня, что это я «салага», вздумала тебя учить, но…

Сергей нетерпеливо прервал ее: — Перестань! Салага! Выдумала тоже. Количество лет не определяет качество ума. Но что если я остановился?

— Нет, впрочем, может быть. Но я уже не та, я ушла…

Они замолчали. Как Лена не старалась первой увидеть Геннадия, он сам, как из–под земли, вырос перед ней.

— Добрый вечер дамы энд господа! Что такие грустные?

От неожиданности Лена вздрогнула, но увидев Генку, тут же улыбнулась и смутилась: — А, Гена, собственной пересоной. Рады видеть, рады.

— Заставляешь ждать, старик! — Филин произнес взбудоражено, не почувствовав, как его затянуло в наигранно светский тон этого короткого приветствия.

— Сереня! Что с тобой? — хихикая, спросил Леха, тоже непонятно как оказавшийся рядом.

— Как говорится, здравствуй для начала. И вообще… с чего вы взяли, что со мной что–то… Просто я хочу кричать.

Сергей встал и, доставая из пачки сигарету, направился к выходу.

— Несносный мальчишка! — Леха поплелся за другом.

— Вы давно здесь? — спросил Генка.

— Нет, — Лена грациозно встала, — пойдем в зал. Ребята найдут.

Дискотека началась. Танцующих было немного, большинство мирно беседовали за круглыми белыми столиками, удобно усевшись на стульчиках, претендующих на экзотичность, знакомились с соседями, весело шумели, если собирались старые друзья, или вертели головами, выбирая достойного партнера или партнершу.

Завсегдатаи клуба расположились в отдалении, за плотными рядами спинок плетеных стульев. К их числу относилась и компания, возглавляемая Филином. Ребята придвинулись друг к другу и делились впечатлениями дня, новостями. Время от времени их тела отваливались на спинки кресел и судорожно хохотали, когда кто–то бросал новую смачную мулю, — эта картина напоминала чем–то раскрывшийся бутон цветка, — затем «лепестки» снова сжимались, сосредоточенно потягивая фруктовый коктейль из нескольких разноцветных слоев различных сортов сока и упивались каламбурчиками следующего.

В дверях «засветился» Ходанич. В новых бриджах, модном батнике, с зачесанными назад волосами, оголяющими бритые виски, он гордо вошел в зал, мягко ступая в фирменных кросах на красный от света фонарей паркет. Походка кошачья, а глаза настороженные обшаривают зал.

За ним, словно лиса, следовал Хомяков, лавируя между танцующими и столами. Они добрались до ребят.

— Привет, братва! — крикнул Ходанич и, уверенно пододвинув стул от соседнего стола, бухнулся на него. — Как жизнь молодая? Эй, Хомяк! Танцуй сюда! Не стесняйся…

Хомяков уселся, подражая Ходаничу.

— Помаленьку, — ответил кто–то.

У Филина, Лехи и Генки опустели фужеры.

— Ох, не люблю я эти сухие законы! — хитро пропел Пашка. — Ну что, трахнем?! — Он достал из–под ног бутылку коньяка.

— О, ты, как говорится… Наливай, — похлопал по плечу Филин.|

— А мы потанцуем пока, — Лена взяла Генку за руку и потянула за собой на середину зала в пеструю толпу.

Пашка точно отмерил положенные граммы. Ходанич булькающим голосом начал посвящать ребят в мир шмоточного бизнеса.

Музыка тянула в круг дискоманов — раскрасневшихся юношей и девушек.

— По–моему, пора как–то выручать мальчишку. Наша гордость забыла, что у него нет соответствующей тренировки, — Леха участливым взглядом указал на вспотевшего, изможденного, но не переставшего прыгать, Генку.

— Беру операцию на себя, — Пашка, не дождавшись пожеланий, пулей вылетел из кресла и быстро пошел между хаосом столов и стульев, лихо огибая их, как препятствия горного слалома. Стена танцующих не остановила, он врезался в нее, как ледокол врезается в торосы, и поплыл к диск–жокею. Сказав несколько слов, он стрелой полетел к Лене и Генке.

Электронный голос подарил медленный танец, и Паша вежливо пригласил Лену. Она весело пожала плечами, давая понять Генке, что он опоздал и ничего не поделаешь. Ткачук же с благодарностью воздел руки над головой и, задыхаясь, прошептал: «Хвала аллаху», мотая головой и покачиваясь, шел он довольный тем, что уступил в танцевальном марафоне. За столиком сидел один Хомяков.

«Это кстати, — подумал Генка, можно будет выяснить о произведенном сегодня впечатлении на класс…»

— А где остальные, танцуют? — начал Генка.

— Черта с два! Пошли курить… Да, без лишнего базара, как у тебя с Ленкой, серьезно? — Васька хитро прищурился.

— Можешь разнести всему свету — да, серьезно!

— Эх ты, Ваня… Ты врубись, — Хомяков придвинулся к Генке, — эта «соска» с Ходаном спала.

Генка до этого смотревший на игру беглого, преломляющегося света в узорах фужера, который он вертел в руках, резко вскинул голову. С лица мигом сошла улыбка. Рука хотела сделать непроизвольное движение, чтобы выплеснуть содержимое бокала с ухмыляющуюся физиономия напротив, но усилием воли Геннадий остановился.

— Хомяков! Ты ведь опять проиграешь! Слушай, иди отсюда, а! Иди и немного подумай.

Васька проглотил внешнюю веселость. Он встал, медленно развернулся и также медленно расхлябанной походкой потащил сутулое тело, украшенное нарочито потертой фирмой, к выходу.

У дверей стояли Леха и Филин. Внезапно искра новой «идеи» оживила Хомякова. Он подскочил к ребятам и интригующе заверещал: — Врубитесь, братья, Ленка–то, божий одуванчик, строит из себя недотрогу, а сама шмара натуральная, с Ходаном спит, и мозги другим крутит.

— Откуда такие сведения? — спокойно поинтересовался Филин.

— Источник достоверный. Ходан брякнул.

— Да–а–а?

Хомяков смотрел удивленно то на Леху, то на Филина. По их лицам не было заметно, что информация произвела фурор.

— А кто еще знает? — теперь уже потребовал Филин.

— Ткачук. Я его предупредил. Больше никто, клянусь, если Ходан не брякнет кому–нибудь.

— Ты хуже бабы. Хомяк! Кто тебя заставляет трепаться? — вступил в разговор Леха и, закончив мини–тирраду, циркнул сквозь зубы.

— Иди за мной! — Филин развернулся и пошел к углу здания, не оглядываясь. Он был уверен, что Васька плетется сзади, тот действительно не отставал от Сергея, понимая, что сделал что–то не и прекрасно сознавал — Филин попусту за собой не водит. Отсюда вывод: шансов у него, у Васьки, нет. Тело дрожало, но он покорно шел за Сергеем, как привязанный.

Филин резко остановился. И, резко развернувшись, схватил Ваську за грудки, приподнимая над землей. От испуга Хомяки заморгал.

— У–у–у! Я бы тебя так… Но не хочу, как говорится, пачкать руки о дерьмо. Но запомни, если хоть от кого–нибудь я услышу подобные сплетни о Лене, если ты не перестанешь трепаться, отрежу язык. Хорошо запомнил? Чайник! Из–под земли достану! Ты меня знаешь. И вообще, лучше не попадайся мне на глаза, — последнюю фразу Сергей говорил без злости в голосе, как бы между прочим, но прозвучала она убедительно, не допуская сомнений в том, что было сказано.

Васька Хомяков так и не осмелился поднять глаза. Ему казалось, если он посмотрит на Филина, тот изувечит его, и только тогда почувствовал, что тот отпустил его ворот и направился к входу в клуб, когда Сергей отошел на значительное расстояние. Боязливо оглянувшись, он опрометью сиганул прочь.

Разгоряченный, беспрерывный поток взмыленных юношей и девушек тянулся из зала на свежий воздух. Навстречу текли шумной горной рекой тела, охлажденные на улице, желающие вновь погрузиться в душную печь музыкальной ловушки. Казалось, что это не сотня людей, действующая по своей воле, а единый змееподобный организм гигантской длины. Его течением Филина занесло в зал.

Добравшись до столика, он увидел Генку, который мирно беседовал с Леной и Пашкой. Лехи и Ходанича поблизости не было. Филин молча постоял и пошел к выходу, отыскивая в танцующей кутерьме Леху. Кто–то дернул за рукав, это оказался Алексей.

— Где Ходанич? Я хотел из него, как говорится, отбивную сварганить, — устало осведомился Филин.

— Я его отправил отсюда, — осадок неприязни еще звучал в его тоне.

Филин хлопнул друга по плечу: — Пойдем развеемся?

Они протиснулись в ревущий тайфун любителей рок–н–рола и полностью отдались его воле.

Диск–жокей объявил заключительный танец, породив этим заявлением гам возмущенных голосов, задерживающих таким образом, окончание вечера еще на несколько танцев. Но через двадцать минут неумолимый хозяин дискотеки отключил аппаратуру. Толпа хлынула к выходу, напоминая воду, прорвавшую плотину.

Генка старался держаться вместе с остальными, но его как и других, отделило и затянуло в бурлящую щель, потащило из зала. У клуба ребята снова собрались вместе.

Классный, как говорится, вечер, — Филин оглядел всех с высоты своего роста. — Кстати, вот–вот оттуда закапает, — он указал на темное, без звезд и луны, небо.

— Пора разбегаться. Леха, Пашка! За мной! А вы, так сказать, без нас не заблудитесь… Пока, старик! — Сергей крепко сжал кисть Ткачука, хотя обычно протягивал расслабленные пальцы.

— Лена, до завтра! — махнул рукой, и тройка исчезла в черноте парка.

Генка и Лена, не торопясь, пошли по запутанным лабиринтам старых улочек города, которые быстрее всего могли вывести их к своему району.

— А куда подевался Ходанич и этот? — Лена сделала вспоминающее выражение лица. — А… Васька? Странно! Они что–то исчезли даже не простившись.

— Честно говоря, не знаю. — Генка хотел сказать что–то, но замялся. Лену провести было трудно.

— Ты хочешь спросить меня о чем–то?

— Нет, просто… А как тебе Ходанич?

Девушка внимательно посмотрела на Генку.

— Да никак. Для меня он пустое место. Да и все к нему так относятся…

— Поэтому он и стал таким, как есть.

Лена более чем удивленно взглянула на Генку: — Странный ты человек.

Он шел, напряженно вглядываясь в темную даль.

— Он идет по улице. Длинные локоны или короткая стрижка с бритыми висками. На нем кричащая майка с трафаретом убийственного «цхи». Штаны и мокасины «визжат» от сознания своей ультрамодности. Он глух ко всему внешнему миру, да, честно говоря, и к самому себе. Ему на все наплевать. Уши заткнуты наушниками и слух поражен натиском децибел модного плейера. В кармане хрустят купюры, полученные сегодня на «толкучке». Вечером от них ничего не останется, все будет пропито в кабаке. Ему ничего не нужно. Но он, заметив, что у вас выпал кошелек, не догонит и не отдаст.

А завтра он снова на «толчке». И все будет покупать, все будут упрекать себя, что кормят тунеядца, но покупать будут. Но мы его не кормим. Мы его выкормили давно, а теперь все глубже и глубже запихиваем ногами в смрадное болото, из которого он уже не вылезет никогда…

Лена не ожидала от Генки такой прыти. Она даже стала растерянно смотреть на Ткачука, зло отчеканивающего каждое слово.

— Ты ненавидишь Ходанича и Хомякова? — спросила Лена.

— Ходаничей и Хомяковых, и им подобных.

— Вот это да! Но что же ты предлагаешь делать, одних слов мало.

— Честно говоря, пока не знаю. Но надо бороться, не давать им свободу действий, — и, переводя растревоженное дыхание, со свистящим носовым выдохом добавил: — Извини, что заставил выслушивать всякую — он хотел добавить «ерунду», но не решился, а другого слова не подобрал и замолчал.

— Да нет, мне было интересно твое мнение…

Они только сейчас заметили, что на асфальте появились лужицы, по которым колечками разбегались волны от падающих капель. Дождь готовился разразиться по–настоящему. Набухшие сгустки туч заволокли сквозящее небо, плотно запеленав сизый город, будто отделив его от всего остального мира. Застыли в немом ожидании тревожные деревья, опустели скамейки в парке.

Дикий хохот пронзил слух. Навстречу выплывали две качающиеся фигуры. сТрого выдерживая курс по центру аллеи, они лезли напролом. Вечерние запоздавшие пешеходы при встречах шарахались от них в стороны, девушки заметно ускоряли шаг, убегая от длинных, тянувшихся рук.

Лена крепче сжала ладонь Геннадия: — Свернем сюда? Смотри какие лавочки! — Она взглядом показала на выложенную плитами дорожку.

— Ну ты и хитрулька, улыбнулся Генка. — А почему мы должны сворачивать?

— Странно, зачем лесть, нарываться…

Ткачук перебил ее: — Лена, ты ведь говоришь сейчас совсем не то, что думаешь.

Кроме надвигающихся парней впереди никого не было. Лена потихоньку прижалась к юноше, заглядывая в глаза, безлюдность парка пугала ее. Генка не испытывал ни тени страха, только злая сосредоточенность. Чтобы не показать своей слабости, Лена решила говорить, но что именно, не нашла. И ноющее сердце, вопреки воле, учащенно забилось.

Двое надвигались. Истерическое волнение Лены взвинчивалось, она представила, как хрипатые парни начнут приставать к ним, а Генка не выдержит и обязательно полезет в драку, защищать ее и свою честь. «А чем все кончится?»

Две пары сблизились. Девушка закрыла глаза: «Будь, что будет». А в следующее мгновение шаркающие и хлюпающие шаги послышались за спиной.

— Ты так тяжело вздыхаешь? — в голосе Генки Лена уловила добрую усмешку.

— Разве? Я не заметила, — честно призналась Лена и почувствовала, как приятные теплые волны облегчения растекаются по телу.

— Ненавижу драки. Кстати, Гена, слышал новый анекдот про экипаж?

— Нет, ну выкладывай.

Ведут пилоты в небесах самолет. Командир вопрошает: «Штурман, курс?» Штурман, не раздумывая, отвечает: «Пять». Командир — «Что пять?» А штурман — «А что курс?»

Генка от души рассмеялся и вдруг… стихийными потоками хлынул проливной дождь. Дробно застучал по глянцевым в свете фонарей витринам, чернеющим лентам дорог, оконным стеклам. Теплый асфальт, остужаясь, испускал терпкий запах гари.

* * *

Уставшая мать опустилась в кресло, перелистала книгу и уткнулась в текст. Но чтение не шло: строчки расползались перед глазами, сливаясь, и она все прислушивалась к заунывно открывающимся дверям лифта. Не на восьмом.

«Что за туман у него в башке? Ясно — творится что–то неладное. Тихий, замкнутый, сторонившийся улицы подросток, не желавший ничего знать кроме любимого спортклуба, меняется на глазах».

Возможно, год назад мать и порадовалась бы оживлению сына, но сейчас, перед выпускными экзаменами, перед выбором жизненного пути? «А если опять Генку вызовут во двор какие–то сомнительные знакомые, представившиеся довольно странно, вымышленными именами, и опять он пропадет неизвестно где и нисколько не позаботиться о том, что родители переживают, волнуются?»

За окнами потемнело. По стеклу частыми уколами застрочил дождь, а Генки все нет.

Светлана Борисовна вдруг задержала взгляд на часовой стрелке. Оригинальной формы авиационные часы, подаренные мужу другом–летчиком, высвечивали цифру «11». Мать решительно отложила в сторону книгу и направилась в комнату. Муж, Юрий Владимирович Ткачук, застыв в неловкой позе, словно от зубной перед телевизором то сжимал кулаки, то растерянно ударял себя по колену, то отчаянно сокрушался или же выражал радость по начала очередной атаки на ворота противника выкриком: Давай! Жми!»

Транслировался увлекательный футбольный матч на Кубок кубков, и это означало, что Юрий Владимирович ни за что не оторвется от экрана, случиь хоть землетрясение. Однако вопреки этому Светлана Борисовна, воспользовавшись ничтожным клочком времени между таймами, вызвала мужа на откровенный разговор. Начала она с вопроса о Генке: «Где этого беса носит в непролазную темень?» Ни секунды не колеблясь, Юрий Владимирович сказал, что, конечно же, на тренировке.

— Какая тренировка? За проклятой работой в военкомате ты забыл про сына. Этот беспризорный ребенок проиграл соревнования, ушел из команды, связался на улице бог знает с кем. Вчера он сказал, что наступил на больную мозоль какому–то Филину. Я не беспокоилась. Но сегодня под вечер прямо на работу мне позвонила классный руководитель.

— Зарина?

— Да–да. Впервые за десять лет я вела телефонный разговор…

— Что она сказала?

— Да с ее слов получается, что Генка катится вниз по наклонной. По крайней мере, у учителя родилось ощущение страха за Генку, потому что в его поведении полнейшая неопределенность. И она не уверена, что завтра он не сорвется и не ухнет в какую–нибудь историю.

Муж улыбнулся.

— Не паникуй, Светлана. Избалованный ребенок — несчастный ребенок. Мы его не баловали, но Генка рос все–таки в тепличных условиях. Согласись? Спорт спортом, школа школой, но…

Наступила пауза, Юрий Владимирович осторожно, чтобы не конфликтовать с женой, усмехнулся. В озорных глазах явно блеснуло искорками воспоминание собственной юности. — Но он сам карабкался по своему пути. Сам. Карабкался не по тому пути, на который родители толкают единственное чадо, по тому, который он выбрал сам. Подумаешь соревнования? Ну, проиграл, экая невидаль. Характер закаляется в самых разных жизненных ситуациях. Пусть ищет себя, а упасть, или, как говорит Зарина, скатиться не дадим. Ушел с урока? А кто не входил? Зато посмотри какие у него прекрасные друзья? Ты боишься этого лохматого? Шрам на скуле?

Думаешь бандит? — Юрий Владимирович весело засмеялся. — Уверяю, это отличный парень. Скоро призывается в армию. А шрам он, между прочим, получил при прыжках с парашютом, десантником будет. Молодые ищут испытаний, а мы старательно отгораживать их от трудностей.

Загремел лифт. Раздались торопливые шаги, звонок.

— Вот и Генка. А ты боялась.

Светлана Борисовна, переваливаясь, как наседка, побежала открывать дверь. На пороге, как нахохлившийся под стрехой воробей, стоял мокрый Генка и счастливо улыбался.

Ночь. Большой город и тысячи огней: мерцающие неоновые вывески, названия магазинов, кафе, гостиниц, здание железнодорожного вокзала. Поодаль глаз Генки зацепился за широкую каменную лестницу, убегавшую к мокрой нарядной улице, где была школа, парк и виднелась крохотная площадь со скульптурным изображением, тоже умытая и отлакированная. Внизу проскакивали машины. Желтыми вспышками моргал на перекрестках светофор.

Генка погрузился в созерцание немого, необыкновенного города. Создавалось впечатление, что никто и никогда не любовался редкостной по выразительности ночной картины города. Плененный величественным зрелищем он с ногами сидел на подоконнике раскрытого окна в одних плавках, пожалуй с того момента, как прочитал по «Обществоведению» заданную тему, щелкнул выключателем, и невзначай взглянул в окно, и, очарованный, не мог оторваться.

«По какому же плану строили наш город? И вообще, хотелось бы узнать, как сумели вписать жилой массив в эту часть города? Будь моя воля, обязательно бы поставил памятник архитектору, а, впрочем, он сам себе это сделал. Свой памятник — в образе этих улиц».

Генка вдруг поразился. Так мало он знал в свои семнадцать.

«Но откуда выплывает эта страшная тревога? Я чего–то жду, терпеливо, упорно. Вероятно, это бывает после стрессов, а может быть в известные периоды жизни, когда пройден один этап, позади трудности, и тебе становится интересно, а новый еще не пришел и не выложил крепкий орешек — очередную загадку. Нет, я что–то не договариваю. Был поединок, летящая через весь зал маска, потом двор и компания. Знакомства. Были Леха, Филин, Лена…»

Он провел пальцем по влажному стеклу воображаемое «Лена».

С перекрестка утверждающе подмигнул глаз светофора.

«Да, я чувствую, что она не такая, как все, как многие мои одноклассницы по взглядам, по характеру, хотя в чем–то порой им подражает, взять хотя бы ее наигранно–кокетливый взгляд. Но она знает меру, когда нужно говорить «стоп» и кроме того не претендует на устранение моей индивидуальности. Не то, что Лера от Кости».

За стеной у соседей заплакал обеспокоенный чем–то ребенок.

Генка спохватился и снова посмотрел на нарядную улицу. Машины больше не появлялись, а светофор по–прежнему мигал. Из окна тянуло холодком, кожа на руках, точнее на кистях, посинела, и почему–то нестерпимо заболела голова.

«Кажется, я слишком часто в последнее время стал задумываться: заниматься самокопанием, как резюмировала бы Лера, к чему бесконечные вопросы? Что я хочу понять? Или может понять себя? Но это же невозможно, абсурд? Как я могу сделать это, если люди думают, переживают и не могут понять себя до самой смерти. Тьфу! Генка, тебе семнадцать, а в голову уже лезет всякая чушь. Сходи лучше на дискотеку».

В нем проснулись и яростно заспорили два непримиримых оппонента: один доказывал, что Генка одинок и надо срочно искать единомышленников, чтобы примкнуть и сообща пуститься в погоню за истинами. Другой — все начисто отвергал, доказывая обратное, что единомышленники в лице Лехи и Лены уже есть и, что мучительные сомнения вполне закономерны, потому что они свойственны всем. «А что значит пуститься в погоню за истинами? Спустись с небес, Генка. Вечный вопрос о добре и зле, о честных и нечестных поступках… Вчера, если судить с позиции Филина, в компании я поступил нечестно, Лена оказалась на моей стороне. Но ведь для Филина я не сделал ничего плохого, даже не сказал ни слова упрека, и тем более обидно, что Филин ничего не понял. Однако так получилось. А Васька Хомяков? Свои поступки, которые я оцениваю как нечестные, он оценивает наоборот и считает, что прав, потому что в нем, молодом крохоборчике, нуждаются…, а раз он выручает что–то достает, выходит — делает добро. Неувязочка?»

Он скользил взглядом по темным контурам комнаты. Из–за стены как будто выплывала физиономия Васьки Хомякова и чем–то напоминала ту, ухмыляющуюся, возмутившую до глубины души…

… Летом они с Костей подрабатывали на хозяйственном складе. Подкатывали тележку, грузили ящики, где вес брутто исчислялся трехзначными числами, и перебирали стекло, фарфор, чайные сервизы, хрустальные вазы — не сладко и пыльно. Зато в день получки Генка подпрыгивал от радости, что к маминому юбилею — сорокапятилетию преподнесет подарок: поделку своих рук и в нагрузку покупку, сделанную в магазине.

Улыбающаяся, грудастая продавщица, женщина лет двадцатичетырех, со вниманием выслушала запрос Генки и вытащила из–под стекла коробочку дорогих духов с изумительным рисунком и не менее изумительным названием «Желаю счастья», источавшую сумеречный запах. Генка осторожно раскрыл ее. И тут неподдельный восторг сменился разочарованием.

Девушка, извините. Но у вас один флакон светлый, а другой зеленый — явный одеколон. Да и на витрине оба флакона светлые.

— Много ты понимаешь, сопляк! — ее лицо из миловидного превратилось в уродливое.

— Я прошу заменить, — сказал он спокойным голосом. — И вообще я в этом хорошо разбираюсь. У меня мама работает в сфере торговли.

— Тут единой ниточкой повязаны. И твоя мать тоже! — раздраженно вылепила она фразу–пощечину. — Я не сомневаюсь! Короче, будешь брать — бери! А не будешь? Получай деньги.

Обида и боль за оскорбление матери затмила все. Генка не нашелся, что сказать, покупателей не было, доказывать что–либо было бесполезно. Он забрал деньги и вышел, разъедаемый злобой.

«А ведь вначале она улыбалась, почти как Хомяков, слащаво, подобострастно. И себя, разумеется, не считала воровкой…

Так почему же неувязочка? В каждом из нас, видимо, живет идеал «своего я». Представление о том, каким я хотел бы быть. Да, скорее всего самопознание сводится к ответу на два вопроса: «Чего я хочу?» и «что могу?» Но ведь их можно поменять местами. Так что же первично?»

Генка безотчетно медленно растирал теплой ладонью охладелое сиреневое стекло. С крыши иногда срывались крупные капли, летели горемычные вниз, шлепались о подоконник и тогда из больших они превращались в маленькие, ничтожные брызги.

Вот так и в жизни. Одна капля — как две судьбы, разбилась она на две жизни врозь. Всего лишь один удар. Но ведь в жизни бывает много ударов и главное, как из преодолеть, и что потом станет с этими брызгами, стекутся вместе или высохнут в отдельности…

Он соскочил на паркет и закрыл окно.

— Так, юноша. А где ты вымок вчера? — пытала сестра брата. Этот испытывающий взгляд не давал ему солгать, впрочем, Генка и не пытался, хотя желание заинтриговать сестренку все же было.

— Ну… — протянул он, — бродил по вечернему городу. А дождик теплый! Просто прелесть. Зачем спешить домой в духоту семейной атмосферы?

Разумеется, Леру увертливый ответ не удовлетворил, она догадывалась, что братишка гулял не один, но ей ужасно захотелось услышать радужное признание из уст настырного брата, и она взыскательно спросила:

— Ты и спутницу свою заставил вымокнуть до нитки? Хорошо кавалер…

Генка язвительно засмеялся и, прекращая дебаты до вечера, взял сумку с книгами, направившись к двери, на прощание обернулся и, как бы между прочим, добавил: — Нет, спутницу я проводил, а потом гулял. Лирика овладела. Тебе, сушка, честно говоря, этого не понять. Щелкнул дверной замок.

До уроков еще минут двадцать. Генка опять решил встретить Лену по дороге в школу. Она не опаздывала. И тут ему в голову стукнула своевольная, соблазнительная мысль, вдруг показавшаяся нелепой, но он понял, что не отделается от нее… Оторвавшись от болезненно чахлого с бедной корой деревца, он заспешил навстречу Лене, которая еще издали узнала его. Генка увидел, как ласкающая теплота преобразила лицо девушки, и не удержался, сам расплылся в щедрой улыбке, почему–то сказав: «Ослепительная девушка».

— Привет! — коротко поздоровалась Лена. — Странно. Не рассчитывала рано увидеть тебя.

А Генка растерянно, с колотящимся сердцем, не успев собраться с мыслями, не подобрав нужных слов, остановился перед ней в нерешительности. Она опять укладывала его непослушные кудри, и терпеливо ждала, пока он начнет говорить.

— Лена, я твой должник. А быть в зависимом положении, честно говоря, не в моих правилах. Вчера ты пригласила меня, сегодня — мой ответный ход. Поехали вместо занятий в лес. Там сейчас такая красота: дикие яблони в цвету, все зелено, еще свежо после дождя. А день такой, солнце не даст спокойно сидеть на уроках…

— Вот это да! У тебя не голова, а целый склад первосортных идей, — обрадовалась Лена и посоветовала, — ты почаще вскрывай его. Принято. Едем. Интересно, а куда?

— Это, честно говоря, пока моя тайна.

Генка обнаружил, что по другому и быть не могло, и зря он сомневался в ее согласии.

Унылый храм знаний отстал, спрятавшись в прохладную тень исполинских тополей и каштанов. Неказистый речной трамвайчик перевез их на другой берег. Они миновали дощатый причал и по узкой, теряющейся в жизнерадостной буйной траве тропинке растворились в зелени леса. Где–то за стеной колючего кустарника или над головой, среди запутанных ветвей, или вообще под ногами, но где именно неизвестно, пели, жужжали, свистели, урчали, голосили и шипели, взбудораженные весенним теплом обитатели чащи.

Генка наслаждался утренней торжественной прелестью бурлящей жизни. Они молча шли по только ему известной тропке; изредка поглядывая на Лену, он желал прочесть в ее глазах лучезарных, как небо, беспокойное, томительное волнение или что–либо подобное. Но она была абсолютно спокойна. В конце концов Генка был согласен на то, чтобы Лена хоть поинтересовалась конечной целью прогулки. Но девушка также, как и он, полностью погрузилась в красоту молодящейся весны, очарованная нежными, ласкающими глаз, красками.

Неожиданно сучистая звонкая чаща распахнулась перед ними, обнажая волшебную поляну. Со всех сторон ее окружали высоченные ели, дымчатые и косматые, и, если задрать голову, то создается впечатление, что вы находитесь в глубоком колодце. Высоко, словно лампочка, разреженно зыбится солнце. Вы идете по ершистой густой траве с темно–зеленым отливом, осторожно ступая на ее мягкую подушку, хотя вам и жаль топтать нетронутый экзотический ковер. Но плотная трава распрямляется и не видно уже ваших следов.

В лицо бьют тучи второго солнца. Это тихое лесное озерцо: оно еще молодо и не успело зарасти камышом. В зеркально–гладкой, без зыби поверхнсоти, отражается весь мир до мельчайших подробностей. Даже пчела, пролетая над синей гладью, видит себя внизу. Ни ветерка. Здесь не властен он: могучие великаны взяли под защиту таинственный пятачок земли. Вокруг разносится только стук дятла или хохот лесных лягушек.

— Об этой поляне мало кто знает. Сюда трудно добраться, болота кругом. Я и еще несколько моих товарищей знают единственную тропинку, — зашептал Генка.

— Почему ты шепчешь? — спросила Лена, также шепотом.

— Здесь такая тишина… Не хочется, честно говоря, нарушать. А что здесь творится вечером, а по утру!? Птицы слетаются, наверное, со всего леса, — восторженно произнес Генка. — Это мое любимое место отдыха. Приезжаем с друзьями на несколько дней, берем с собой палатки, но лагерь ставим не на поляне, она неприкосновенна, а в отдалении. Когда мне грустно или хорошо, я тоже люблю посидеть здесь часок. И что удивительно, здесь всегда свежо, даже в самый знойный день.

Ткачук медленно опустился на чудесную, созданную самой природой софу из чистой, незапыленной травы, по верхушкам вытянувшихся ростков, и растянулся во весь рост, заложив руки за голову. Лена присела рядом.

Солнце ослепляло. Геннадий закрыл заслезившиеся глаза и мечтательно начал рассказывать девушке легенду, которая ходила вокруг этого места. Лена слушала, провожая взглядом зеленый листочек на сверкающей воде. И оторвалась только тогда, когда Генка перешел к расскажу о том, как он отдыхал здесь с друзьями. Она сломила прошлогоднюю серую былинку и осторожно стала щекотать Генке ухо, лоб, шею. Ни о чем не подозревая, юноша на настойчиво отгонял «жука».

Генка неожиданно сменил тему разговора:

— Лена, как ты относишься ко мне?

— Не знаю, в двух словах не скажешь, — удивленная вопросом, неуверенно ответила девушка. — Странно, у меня впечатление, что ты состоишь из одних вопросов.

— А ты мне, честно говоря, очень нравишься. С тобой интересно и никогда не знаешь, чего можно ожидать от тебя в следующую минуту, — Генка говорил как–то увлеченно, быстро и весело. Но успела вставить свое.

— Разве? Последнее скорее относится к тебе…, — продолжить ей не удалось.

— Как летит время! Скоро конец учебного года. Экзамены, выпускной бал… Я уеду в другой город… поступать в военное училище, — и Генка прямо задал вопрос. — Лена, ты будешь мне писать?

— Знаешь, на этой поляне не хватает только избушки на курьих ножках, — Лена засмеялась, потом быстро закрыла ладонью Генке и, нагнувшись, легко поцеловала что–то пытавшиеся произнести испекшиеся губы.

Генка осторожно убрал руку девушки со своего лба, взглянул прямо в глаза, склонившиеся над ним, и тихо, но твердо сказал:

— Я с нетерпением буду ждать твоих писем…, — к сказанному Генка добавил бы крутившиеся слова десятков книжных и сотен телевизионных героев, но признаваться в любви их языком Ткачук считал позорным и оскорбительным для такого простого предложения, которое только что произнес и которое считал своим признанием. Тогда он опять сменил резко тему и восторженно почти прокричал:

— Слушай, прошлой осенью здесь с нами случилось…

* * *

— Ткачук! Срочно к военруку. На перемене он будет ждать.

Ольга Петровна была как всегда точна, собрана, деловита.

С самого утра Генку терзало беспокойство. По настоянию Валерии он накрутил километраж вокруг массива, с целью поднятия тонуса, но потом, под струями холодной воды из душа, смутное чувство тревоги не покидало его. «Чего тянуть? Неужели неподходящая кандидатура? Или есть другая причина?»

Теперь это щемящее чувство пропало. Забыв поблагодарить классную, Генка побежал к военруку, а оттуда на трамвае прямехонько в центр города.

В двенадцать дня, окинув быстрым взглядом толпящихся призывников, он остановился перед входом в военкомат. Нужен был Борис Николаевич Груце. Именно он занимался с кандидатами, поступающими в военное училище.

Войдя в кабинет, Генка в нерешительности потоптался на месте, не зная как и что сказать, пока Груце не оторвал глаз от бумаги.

— А Ткачук? Заходи, — стройный, подтянутый, быстрый в движении и энергичный Груце встал, поздоровался и выдвинул стул, приглашая садиться.

— Что же ты меня подводишь? Твой отец, понимаешь ли, звонит, спрашивает, не на моего ли сына вызов из училища пришел, а я и не знаю что ответить. Зачем же ты его в неведении держишь?

— Это, чтобы без лишних эксцессов потом, — сдержанно улыбнулся Геннадий.

— Ну–ка, ну–ка, объясни, — собранные на переносице кустистые сердитые брови Груце расправились.

— В маме проблемы. Честно говоря, не хочу волновать раньше времени: она не хотела, чтобы я шел по стопам отца, мечтала, что поступлю в медицинский.

— Ловко придумал! — воскликнул Груце. Был он двадцати четырех лет, безус, добродушен и больше походил на старшего Генкиного брата, чем на боевого, бравого командира. — А как со спортом? Выступаешь?

— Нет, ушел из команды. На последних соревнованиях проиграл… — Он опустил голову, закусил губу, вспоминая тренера и ребят, которых подвел, ибо это пахло предательством, когда же решился поднять на Груце глаза, то встретил колючий взгляд.

— Геннадий, послушай внимательно. Армия — это не романтика, как кажется на первый взгляд. Не красивая форма и слаженный строй, печатающий шаг вместе с тобой. Это труд, кропотливый, упорный, труд одного человека, отделения, целого воинского коллектива. Я знаю, тебе рассказы об армии не в новинку, как–никак отец — офицер, но сейчас, извини, ты представляешь все в розовом цвете, не предполагая, что тебя ждет тысяча больших и малых испытаний. А вот выдержишь? Не спасуешь? Не оставишь ребят в трудную минуту? Как в спорте… А тренер? Он для тебя командиром был. Ты о нем подумал?

Генка не оправдывался, хотя и порывался что–то объяснить, а Груце горячо продолжал. — Тот, кто в военной службе видит только романтику, жестоко ошибается. Запомни, это извечная ограниченность в чем–то, строгая дисциплина, самоконтроль. Там нет «не могу», «не хочу», а есть — «надо». И выбирать не приходится, потому что это твой долг.

Генка согласно кивал головой.

— История, которую я тебе сейчас расскажу, продиктована жизнью. В ней нет вымысла. Ее герой всего лишь выполнил свой долг.

Груце закурил и сел вполоборота к окну. Посуровевшие глаза, золотая коронка, дым сигареты. Тяжеловесный взгляд Груце скользит по лицу Геннадия, уносится далеко–далеко. Груце видит, как морская волна играет множеством отблесков южного солнца, как журчаще сочится из веснушчатых камней вода. Камни… камни…Они чем–то отдаленно напоминают отвесные гряды Панджшерского ущелья. Осталась в прошлом, отдаленная жестокой судьбой — двумя ранениями — тревожная жизнь, но не забываются лица друзей, лица боевых товарищей и тот бой, последний, решительный.

Генка охотно верит, что Груце рассказывает о своем закадычном друге. Он не знает, что Борис Николаевич Груце и есть тот самый лейтенант…

Почувствовав сильный удар в бок, он с горечью подумал «зацепила» и, уже падая, последнее, что увидел — тяжелые каменные вершины Панджшера, словно сомкнувшиеся над ущельем, где были разгромлены остатки банды Хакмати.

А перед этим была ракета, яркая, шипящая, как кончик электрода, с безумными, навыкате глазами приподнявшийся из промоины душман, фигурная прорезь прицела, поймавшая стриженый затылок восемнадцатилетнего мальчишки–радиста. И еще было небо, поющее, безупречно голубое, и те шесть шагов, что разделяли солдата и лейтенанта.

В ветролете к нему несколько раз возвращалось сознание, и превозмогая сильную боль, он все же тянулся к иллюминатору, пытаясь в последний раз взглянуть на эту землю.

…Груце смягчился. Затем задрал рукав и посмотрел на часы.

— Так, Геннадий. Судя по календарю, надо готовиться к экзаменам. Сдавай, получай аттестат и помни, что ответственный экзамен, — огн потряс пальцем, — ждет тебя за порогом школы. Комиссии ты прошел. Я тебя еще вызову. А отцу все–таки скажи.

Генка вышел из военкомата, зажмурился; и то ли от солнца, то ли от рассказа Груце, всколыхнувшего до основания, то ли от собственного признания, приятно защемило сердце. Чего бы он не сделал, чтобы на миг очутиться вместе с тем лейтенантом на отвесных скалах, в грохоте боя, крепко сжимая автомат.

Он снова обрел уверенность. Теперь никакая сила не заставила бы изменить решение. В него вливалась новая жизнь, увлекая, наполня до краев каждую клеточку тела.

«Прежде всего — в спортклуб», — решил Генка.

К чести своей, тренер вовсе не удивился встрече. Он так и сказал: — Я не сомневался, что ты придешь. — И ни словом не обмолвился об уходе.

— Я хотел вам передать, — начал было Генка, но тренер перебил: — Не надо, я знаю. Лично мое мнение — парень в военной форме — это мужчина.

Слово «мужчина» он применял редко. В его устах это значило больше, нежели обычная похвала. Немного погодя он сказал:

— Еще отец говорил мне, что у всех нас существует два неоплатных долга: перед матерью, которая нас родила, и перед Родиной, что выучила и воспитала. Навсегда запомни это, Геннадий.

Ира нанесла на картон лаконичный, бледный в разводах акварельный мазок и неохотно отложила кисточку.

— Как тебе, Ленок, нравится моя мазня?

Удачно скопировав Филина, Лена деланно сердито скосила глаза: — Скажешь тоже, так сказать… На мой вкус вполне прилично.

У мольберта она провела пальцами по шероховатостям засохшей краски на покоробившемся листе. — Вот это да! Иришка, кек естественно! Прямо типичное средневековье. Интересно, откуда?

— А–а–а… моталась в Нахичевань, кое–что набросала, — развязно, как бы между прочим, пояснила Ирка.

— Знаешь, чувствуется дыхание времени.

— Ошибаешься, подруженька, дыхание места, — торжествующе любезно поправила Ирка.

— Может быть…

Лена медленно прошлась по захламленной комнате, с любопытством всматриваясь в развешанные по стенам картины в самодельных рамках, рисунки, наброски, а художница со стороны наблюдала за ней.

— Интересно, а это кто еще? — Лена остановилась перед картиной футболиста, выполненной тушью. С бумаги пытался сойти рослый парень–симпатяга. Выиграв единоборство, он в отчаянном прыжке дотягивался до мяча, угрожая воротам, и в это мгновение черты его лица выражали и наступательный порыв, и жажду победы, и верх нечеловеческих усилий.

— Мой идеал, — восклицательно сообщила Ирка. — Мне нравятся отважные ребята.

— Та–ак, скажи откровенно, ты влюбилась в него?

— Представь себе, влюбилась, — с вызовом заявила Ирка и заразительно звонко рассмеялась.

— Вот это да! Ты еще мечтаешь?

— Брось! Я себя взрослой не считаю, и в детство к тому же иногда полезно заглянуть. А ты разве не веришь, ведь твой принц в образе Жана появился неожиданно, как в сказке. — Ирка опустилась на диван и потянула за собой подругу. — Хочешь кофе с пирожками? — вдруг спросила она и, с трудом вылезая из ввалившегося дивана, побежала на кухню.

— Сама делала, фирма гарантирует… Как сказал Филин, га киче таких не поешь. Понравятся, дам рецепт, — долетел до Лены звонкий голос подруги.

— А что такое кича? Я не поняла, где не поешь?

— Да–а–а, что–то вроде нар или тюрьмы… между прочим воспитательно–оздоровительное учреждение…

«Ирке все–таки позавидуешь», — думала Лена, оглядывая скромное убранство комнаты. Разбросанные где попало в шкафу, на столе с графином, на полу, на рабочем месте пылящиеся картины, наброски на кальке, эскизы на плотных альбомных листах, а то и просто на страничках из записной книжки, безмолвно шептали, что в их хозяине удивительным образом сочетается спешка и постоянство.

О Генке и в самом деле можно было только мечтать, он признался в любви, а мне неспокойно. Сытый Ходанич торчит в голове. Он наверняка про меня что–то наплел. — Холодный пол. Лена подтянула коленки к подбородку. — Но зачем же доказывать, что белое это белое, а черное — черное, все образуется само собой. Только не надо втягивать Генку…»

С шумом раздвинув декоративные вьетнамские занавески, в виде тростниковых трубочек, издавших мелодичное щелканье, впорхнула Ирка с подносом в руках, на цыпочках и семеня.

— Ты не скучала без меня?

— Нет, я мысленно разговаривала с твоим идеалом. Он нашептывал, что ты бы имела больший успех у Леши…

— Фу, Ленок, вечно ты… Конечно, Леша прелесть, но в отличие от тебя я не имею обыкновения, так по–моему говорят сегодня в книгах, открываться в чем–либо первой. А если он, извини меня, немного заносчив, то пусть кусает локти. Я согласна слушать записи с Петькой, и в кафе он может сводить.

Лена, казалось, не слушала подругу. Обхватив руками колени, она сидела, грустно покачиваясь, глядя на хрустальный графин, и вдруг чутко вскинулись ее тонкие брови.

— Знаешь, иришка! Иногда у меня возникает непреодолемое желание уехать куда–нибудь! В таежную глушь или на пустынный берег моря, лысый и холодный. Чтобы никогда не видеть мерзостей, которые происходят вокруг нас и которые творят люди. Понимаешь, не видеть!

— Что с тобой, Ленок?! — встревожилась Ирка. — Мне почему–то кажется, что у тебя камень на сердце. Он не дает тебе спокойно жить. Поделись, все легче будет.

— Не переживай! Я не больна и в здравом уме, — отрезала Лена. — Просто мне становится страшно от мысли, что десять лет в школе нас учили только хорошему. Странно, но сейчас я жалею, что не учили бороться со злом. Все хорошо, все прекрасно! Кому это надо?

— Ленок, мир не знает идеальных форм, — добродушно успокаивала Ирка подругу. — Смотри, в акварели тоже своя закономерность. Есть теплые цвета, есть холодные, а есть нейтральные, но в чем вопрос? Как их расположить? Или они зажгутся и будут излучать тепло, или наоборот, потухнут, превратятся во что–то безжизненное. Не пойму, Ленок, что пугает тебя?

Лена вздрогнула: — Сергей на днях уходит в армию, шестого июля уезжает Гена, через месяц другой куда–нибудь помчишься и ты. А я больше всего боюсь остаться в одиночестве, наедине с теми, — она неопределенно крутнула головой, и на последних словах голос ее задрожал, срываясь.

— Успокойся, твои мысли запутались. Тебя очень трудно понять, — заметила Ирка. — Но есть же в конце концов мама, отец?

Лена порывисто вздохнула: — Иногда и они не советчики.

— Ладно. Это все глупости, полунелепые мысли. Бред. Ты пей кофе, — она суетливо пододвинула керамическую глазурованную чашечку.

— Вот пирожки. Не думала, что получатся, но испекла. Ну–ну, оцени. Да, не переживай, не мучайся.

Они молчаливо пили кофе. Что они испытывали? Едва ли неприязнь. Они слишком долго дружили, чтобы поссориться из–за резкой реплики. Скорее всего образовалась в их отношениях трещина, недопонимание, может впервые из–за недосказанности…

Иру мучило то, что Лена, всегда доверявшая самые сокровенные тайны, замкнулась до неузнаваемости. Естественно, она зашла не случайно, но почему–то не открылась.

А Лена уже не желала копаться в душе Ирки, тем более, что по настроению у нее нет проблем, в то время, как свои давлеют…

Когда Ирка неосторожно спросила, как там с Жаном, Лена не сдержалась: — А попробуй угадать, как и что?! — слова вырвались глухо и жестко. — Ты сама, кажется, не прочь за ним приударить.

— Ленок, ты спятила, — обезоруживающе мягко возразила Ирка. — Жан мне нравится, я не скрываю. Правда, к твоему сведению у него есть одна отрицательная черта — он непостоянен, а во всем остальном он — замечательный парень. Что поделаешь, если он мне нравится. Однако об этом он не узнает никогда.

Этот спокойный, не пытающийся защищаться, а просто развеять недомолвки, исренний тон девушки осудил Лену: «И что я наехала на нее? У нас ведь было заведено делиться тайнами. А сейчас я умышленно не пускаю ее в себя, а она по привычке пытается вникнуть. Я виновата, и я же злюсь!»

— Да, пожалуй я была неправа и наговорила кучу гадостей. Извини, — сдалась вдруг Лена, и глаза ее ожили.

— Слушай, Иришка! Поехали в зону отдыха, в «Искре» идет «Цена риска» французский фильм. Говорят интересно. Скучно сидеть, потому и глупые мысли одолевают.

— А что? Поехали? — согласилась Ирка, обнимая подругу. Она быстро нацепила цыганские бусы, плеснула на себя и на Лену из шаровидного флакона. В руках очутилась дамская сумочка.

— Да, обожди, Ленок, самое главное прихвачу — мани, мани, мани, — запела она, и вернулась, пряча кошелек, оживленно разговаривая.

Девушки ушли.

… Темнело. Хулиганский ветер метался в макушках старых каштанов. Возмущенные его буйством и не желающие подчиниться, они обиженно шелестели. Высоко над черепичными крышами зависла непробиваемая мгла, огромного, от горизонта до горизонта, грязного облака. И с наступлением темноты казалось, что облако опускается ниже и ниже, прижимается к земле и вот–вот лопнет, напоровшись на шпили замков или антенны домов. И тогда из него, как из решета, польются струйки воды.

Генка шел по узкой улочке древнего города. Сырая прохлада освежала разгоряченное быстрой ходьбой тело. Ехать домой душным автобусом не хотелось, состояние полного внутреннего и внешнего равновесия рождало какую–то неудовлетворенность; чего–то хотелось, а чего, Генка не мог найти.

Улицу пересекли знакомые фигурки девушек. Генка узнал Лену. Не заметив его, девушки прошли мимо и скрылись за стеклянными дверями, откуда минуту назад вывалила шумная компания. Генка посмотрел на вывеску, это был знакомый кабачок «Нектар», одним названием вызывающий любопытство прохожих. Нектаром здесь и не пахло, зато можно было прекрасно провести время, отдохнуть в старинных дубовых и очень удобных креслах, за таким же архаическим столиком, где на заказ окажется все: от кофе по–восточному, мороженного и конфет до напитков и соков любых наименований.

Генка, недолго думая, свернул с пыльного тротуара и окунулся в красно–синий полумрак; скинул куртку и медленно спустился по винтовой лестнице в подвальную часть бара. Он миновал два зала и лишь в третьем, за угловым столиком, обнаружил пропащих. Они мило секретничали между собой, отвлекаясь лишь для того, чтобы съесть ложечку мороженного, тающего под горкой тертого шоколада.

— Так вот вы где пропадаете! — извинившись за бестактность, воскликнул Генка. — Я, честно говоря, обошел весь свет в надежде вас отыскать, но, — он сделал многозначительную паузу, — успеха добиваются настойчивые.

Генка говорил для обоих девушек, но ловил себя на том, что смотрит только на Лену.

— И кто же подсказал вам, уважаемый Жан, наши координаты? — первой откликнулась Ирка и смело протянула руку.

— Мне подсказывала моя интуиция. Еще раз извините за бестактность. Если вы не против, я ворвусь в ваш сугубо, как мне кажется, деловой разговор. Заранее обязуюсь, будет чрезвычайно интересно и весело, знаю миллион анекдотов, — Генка ответил долгим, игривым и трясучим рукопожатием.

На щеках Лены сквозь смуглую от весеннего загара кожу проступил легкий румянец. Желая немного покомиковать, Генка жеманно поцеловал ее руку, выдернул из полимерной вазочки цветок и со сдержанным поклоном подарил зеленый стебелек с хаотично нагроможденными увядающими лепестками. Он чуть смутился, почувствовав, что внезапная и слишком явная заминка в paзговоре выдает его волнение.

— Не тушуйтесь, Жан! — кокетливо помогла Ирка. — Подробности личной жизни нас не интересуют. Обещали развлекать анекдотами, так давайте, раз уж ворвались в наш «деловой» разговор.

Она положила на руки подбородок и приготовилась слушать.

— Слов на ветер не бросаю…

И опять Генка заметил, что смотрит только на Лену и говорит только с ней: — Вот, например, слышали о том, как заяц ехал в пустыню на велосипеде?

— Старо! — Ирка самодовольно щелкнула птичьим язычком.

— Ну, тогда о том, как известный артист летел на гастроли.

— У–у–у… Какие дебри, — умильно перебила художница.

Генка не соврал, когда сказал, что знает множество смехотворных историй. Но сейчас как на зло, не приходило в голову ничего подходящего.

— Хорошо. Тогда один пустячный случай детства. Клянусь, еще не слышали ничего подобного и будете смеяться.

— Посмотрим, посмотрим! — снова как–то задорно и ехидно вставила Ирка.

— Что с тобой, ты как будто с цепи сорвалась? — вступилась за Генку Лена и, улыбаясь, прибавила: — Особенно, Гена, не переживай, это бывает с ней, когда мальчишки не обращают на нее внимания, а смотрят…

— Это точно. Это со всеми бывает, — попытался разрядить обстановку Генка.

— Фу, Ленок, опять ты со своей прозорливостью! И вообще, ты говоришь глупости, — вся вспыхнув, выпалила Ирка.

Генка прыснул гогочущим смехом, потом сделался серьезным, собираясь с мыслями. И в самом дел, он думал теперь лишь о том, что поведать девушкам.

— Честно говоря, вам сегодня ужасно не повезло, все смешное вылетело из головы. Но не расстраивайтесь, в запасе кое–что есть. В этой истории было два исхода: один смертельный, а благодаря второму, я сижу с вами. Итак, это случилось прошлым летом. Тогда ухажер моей сестры, Костя, уговорил нас провести месяц в горах с друзьями. Альпинизмом не занимались, просто одолевали перевал за перевалом и выходили к морю. Кстати, иногда пролезали там, где и альпинисты не пройдут.

И вот в последнем нашем путешествии, мы спускались с какой–то горы, где–то в районе Зекарского перевала, неподалеку от Кутаиси.

Как раз кончился дождик. Я шел последним, а справа от тропы белеют такими огромными, пышными бутонами цветы. Горные, на вид красивые, думаю сорву, подарю Лерке. Я никак не мог поверить, что он так не пахнут. Честно говоря, вбил в голову, что у них должен быть какой–то особенный аромат. Такой вот упрямый характер, ничего не принимает на веру, он и заставил меня сойти с тропинки.

Ничего не сказав остальным, отстал и стал медленно спускаться по склону. До цели оставалось несколько метров, как вдруг ноги покатились по скользкой глине. Потерял равновесие и рухнул на пятую точку, но не остановился, а поехал еще быстрее вниз. Пролетел и цветы, а чуть за ними — пропасть.

Как остановился, не помню, только вижу — ботинки ребром врезались в камни у самого обрыва. Пальцы, мои бедные пальцы, в крови. Но все же кое–как зацепился за куст. Но этой опоры было, конечно, недостаточно. Тогда я подумал, что надо позвать на помощь, но разве крикнешь? Куда там! С каждым движением — все сложней удержаться.

Сначала в группе не придали значения моему исчезновению. Подумали, что отстал… по своим делам, догонит. И наверное шли, не вспоминая обо мне долго, если бы не меняли курс. Подождали несколько минут, и тогда Костя отправился на розыск, — Генка рассказывал в шутливом тоне, улыбаясь, и девушки подумали, вымудряет.

— Несчастная нога болталась уже без опоры. Спасал колючий кустарник. Его злых колючек пальцы не замечали, я просто намертво ухватился за него — последнюю надежду. Несколько раз глянул вниз, там, метрах в трехстах, как мне показалось, раскинулся лес из игрушечных сосен и елей. Честно говоря, я себе уже елочку выбрал, на которую приземлюсь.

Не знаю, сколько проболтался между небом и землей, жизнью и смертью. Вдруг рядом упал конец веревки, посмотрев вверх; а там, за чертовыми цветами, виднелось лицо Кости. Он что–то невнятно кричал. Но смысл до меня дошел сразу: требовалось одно — взяться за веревку. Легко сказать — возьмись! Это я понял и без его умных советов. Но как отпустить кустарник и схватить конец веревки? Руки онемели. А самое веселое в следующем: спасение — вот оно, рядом, надо только ухватиться за него, а сил нет. И тут меня начал раздирать истерический смех. Положение совсем ухудшилось. Вторая нога тоже сорвалась. И тогда отчаянно я отпустил куст и с облегчением почувствовал, как пальцы сжались на веревке. От смеха я извивался и медленно волочился по склону. Даже на тропе не мог встать на ноги, а все задыхался от смеха. Отошел не скоро. Вот и вся история.

Генка умолк.

— Что–то не видно боевых седин на висках? — нарушила молчание Ирка с кукольной улыбкой на лице.

— Честно говоря, не успел тогда сильно испугаться.

— Знаешь, веселого мало, но все равно интересно. Если бы мне оказаться в таких условиях, я бы наверное, умерла от страха, — Лена казалось, представила себе впечатляющую картину.

— Я, кажется, отвлек? У вас растает мороженое.

— Ничего страшного! Мы за это вычтем с тебя, — весело заключила Ирка. — Перехожу на «ты», так проще…

Почти два часа развлекал Генка девушек, исполняя их желания. В кармане не осталось ни гроша. Ирка видела, что она лишняя, но не переставала вставлять колкости.

— Жан, ты нас проводишь?! — этим провокационным вопросом она окончательно вывела Генку из себя. Он хотел ответить что–то резкое, но, посмотрев на Лену, встретил сдерживающий взгляд выразительных глаз. Да, девушка понимала его и то, что творится в его душе. Вспыхнувший было пожар угас.

Втроем они вышли на улицу. Майская свежесть успокаивала. Генка проводил девушек до автобусной остановки. В принципе, они жили рядом, но Генка уже решил, что повременит с возвращением домой и на прощание нежно заключил руку Лены в свою. Когда девушка попыталась освободиться, он крепко сжал озябшую кисть.

— Ты не забыла о своем обещании на озере?

— Вот это да, Гена! Моему слову цены нет. Я обижусь.

Ткачук попрощался и медленно зашагал по тротуару, то входя в яркие круги уличных фонарей, то в черноту между ними, отчего фигура его казалась высокой и стройной, то невзрачной и зыбкой.

— Хочешь, я развею твои иллюзии, — вдруг заковыристо спросила Ирка, когда они остались одни.

— Что ты опять затеваешь? — недоверчиво полюбопытствовала Лена.

— Подожди минуту… Ж–а–н!

Он обернулся.

— Два слова!

Ткачук не торопясь подошел.

— Дорогой Жан, вы извините нас, возьмите, пожалуйста, и мы в расчете, — Ирка протянула десятку, хотела еще что–то сказать, но ее оборвал возмущенный, обиженный голос Ткачука: — Да вы что?! Генка зло усмехнулся, резко развернулся и быстрыми шагами зачастил от остановки. Через несколько минут он уже не злился на Ирку, она вообще выплыла из его раздумий, а занимал его образ Лены.

Дома мать спросила Генку, почему он опять так поздно. Генка, улыбаясь, ответил: «Мамуля, я, кажется, влюбился».

— Эх, выдумщик ты мой. Вечно какие–то новости…

В школе произошло ЧП. На перемене Васька Хомяков бесцеремонно вытолкнул из очереди в буфете одноклассника Филковского. Тот, конечно, возмутился. Тогда Хомяков пригласил «наглеца» на разговор, предварительно махнув дружкам, и общими усилиями они исколотили товарища, сломав ему руку.

Родители Филковского подали заявление в милицию, и следствие закрутилось.

В кабинет директора школы вошла женщина–лейтенант, инспектор по делам несовершеннолетних.

— Здравствуйте, Таисия Давыдовна. Я к вам.

— Здравствуйте, Мария Дмитриевна, садитесь, — и уже озабоченно спросила, — с чем пожаловали?

Вместо ответа инспектор достала из синей папки листок и прочла: — Хомяков и Веселов — ваши ученики?

— Да… учатся в десятом, — помедлив, протянула директор. — Что–нибудь случилось? Они что–то натворили?

— Как сказать? Классный руководитель, видимо, их лучше знает, но все–таки, как вы можете их охарактеризовать?

— Общественную работу выполняют, дискотеки проводят, учатся неплохо. Правда, Хомяков из неблагополучной семьи, отец пьет. Вот и, собственно, вся характеристика.

По привычке, внимательно всматриваясь в лица, инспектор заметила в студенистых глазах директора нарастающее беспокойство. Действительно, всегда спокойная и уверенная за свод школу, за свой незыблемый авторитет, Таисия Давыдовна не хотела бы иметь неприятности с милицией, тем более, что они немедленно отозвались бы выше.

— Значит, плохого за ними не тянется? — задала очередной вопрос следователь, директор беспокойно заерзала на стуле и, кривя душой, тихо произнесла? — Нет. А что случилось?

— Извините, Таисия Давыдовна, но вопросы буду задавать я. Что вы скажете о Филковском?

— Знаете, Филковский у нас недавно… относительно недавно, — поправилась она. — Отличник учебы. Помогает товарищам. Вдумчивый, — Таисия Давыдовна склонила голову набок, прищурилась. — Видите ли, Мария Дмитриевна, это по–настоящему одержимый юноша. Постоянно с книгой, но вот беда! — директор фальшиво–тревожно развела руками — Филковский дерзок с учителями, особенно, если они не правы, или урок ему покажется неинтересным. Странный он какой–то, замкнутый. Сошелся только с Шаповаловым.

— Хорошо, Таисия Давыдовна. Это пригодится. А как вы расцениваете их взаимоотношения?

— Хомякова и Филковского? Но что же случилось?

— Случилась большая беда. Хомяков и Веселов избили Филковского.

— Да вы что? — театрально побледнела директор. — Избили? Как?

— Избили жестоко. Заключения медицинской экспертизы еще не приобщили, но по всей вероятности дело будет передано в прокуратуру.

— Странно, — возразила директор. — Я бы никогда не подумала, что Хомяков и Веселов способны на отъявленную жестокость. Виноват скорее Филковский.

— Разберемся.

— Да, это верно, — устало подтвердила директор и как–то неуверенно встала из–за широкого полированного стола. — Так вызвать этих двоих?

…Перед концом занятий в классе знали, что состоится внеочередное комсомольское собрание. Пришла Ольга Петровна Зарина и объявила, чтобы никто не расходился.

Ребята, противясь, сначала загалдели, а поутихнув, зашептались.

Первым узнал о собрании Генка. Еще до объявления, сложив в сумку учебники, он подошел к Филковскому.

— Слушай, Сергей, после уроков будет собрание, — сказал он с озабоченным видом.

— Какое собрание? — переспросил Филковский. Он еще смотрел на доску и чисто машинально, подобно роботу–автомату переписывал формулы и графики.

— Насчет драки, — уточнил Ткачук, — только ты не впадай в панику, я тебя поддержу. Честно говоря, замечал, что они докапывались до тебя, вызывали на драку, видать, досадил ты им чем–то.

В кабинете математики было душно и тесно. Выпускной класс считался многочисленным. Здесь же присутствовали члены комитета комсомола, директор, завуч, некоторые учителя. Впереди за учительским столом стоял комсорг Петров, светловолосый парень, тезка Геннадия. Ткачук знал, что летом Петров поступал в суворовское училище, да не поступил, потому что завалил физику, и хотя в целом учился неплохо, вел общественную работу, Генка понимал, что выбор был не из лучших. А, впрочем, какой выбор. Директор сама предложила его кандидатуру, а ребята проголосовали.

Началось собрание. Разложив на столе бумаги, секретарь стал писать. Филковский чувствовал на себе взгляды одноклассников, следивших за каждым движением. Сергей сидел вполоборота к окну и ковырял пальцем кожу на ладони. Гул голосов утих.

— Давай, комсорг, веди собрание, — посоветовал Григорий Иванович — завуч школы.

В полной тишине Петров подчеркнуто деловым тоном ввел ребят в курс дела, вкратце обрисовал случившееся и, решив, что свою задачу выполнил, окинул пытливым взором класс:

— Кто хочет выступить?

— Мы не совсем разобрались, — с места вставила слово Лепетова, и комсорг сделал ей замечание, чтобы просила разрешение, а не выкрикивала с места. Обиженно надув губы, Лепетова подняла руку.

— Мы не совсем разобрались, — повторила она, кто тут прав, кто виноват, непонятно.

— А ты не расписывайся за всех! — раздался неожиданно Генкин голос.

— А я за всех и не расписываюсь! Тебе понятно, а мне нет.

— А почему? Результат налицо, — встала с места Ольга Петровна. — И спрашивать нужно с Хомякова. Выходи! — обратилась она к Хомякову, — пусть на тебя полюбуются.

Покраснев, Васька вышел из–за парты и предстал перед классом.

— Так–то оно так, — негромко начал он, уткнувшись в пол, — вина есть — пощечина, но я Филковского не бил.

Гул пронесся по классу. Однако Хомяков держался вызывающе:

— Я ни в чем не виноват. Филковский меня оскорбил, а за это я дал ему по губам.

Пока говорил Хомяков в классе возрастал шум.

— Ничего себе заявочки!

— Сам виноват, а на других свалил!

А Генку так и подмывало вскочить, закричать во весь голос, что это неправда, произошла какая–то ошибка, Филковский пострадал, он не виноват.

Возникла гнетущая пауза, и тут ее нарушила Таисия Давыдовна.

— Разрешите мне, — низкая ростом в проходе между рядами, она сделалась как будто еще меньше. Остановившись где–то в середине класса она заговорила десять раз услышанными, заученными фразами. — В девятый класс мы зачисляли лучших из лучших учеников, — нудным размеренным тоном произносила она. — Надеялись, что они оправдают доверие учительского коллектива, будут примером в учебе и дисциплине своим младшим товарищам и ошиблись. Жаль, конечно.

«Жаль, — с горечью думал Генка. — Хомякова и Веселова зачислили, а кое кого выкинули». Он хорошо помнил то время.

Таисия Давыдовна между тем продолжала:

— И теперь мы обсуждаем поступок наших комсомольцев. Василий Хомяков учится у нас давно, но и раньше не отличался примерным поведением. Осенью на уборке картофеля отмечал день рождения со спиртным. Хулиганил. Поломал три фруктовых дерева. Его подвиги можно перечислять без конца. С этим нельзя мириться. Поэтому я выношу предложение: объявить Хомякову Василию по комсомольской линии выговор без занесения в учетную карточку. А Веселова строго предупредить.

Генка негодовал. «Она из потерпевшего сделает виновника и все потому, что ЧП — пятно на школу. А все будут молчать. Кто же выступит против директора?»

— Комсорг, не молчи, веди собрание, — напомнила Ольга Петровна. — Поднимай, спрашивай. Каково, например, твое мнение?

Комсорг замялся: — Мне разобраться… трудно. Об этой …истории я мало знаю.

— Что же у тебя своего мнения нет?

— Почему же? Есть, но я согласен с Лепетовой, прежде надо выяснить подробности. К тому же до сих пор никто не знает за что они дрались.

«Их интересуют пикантные подробности, — иронически подумал Генка, — а своего мнения у них нет. Как у Маяковского: мнение — это имение, его потерять не страшно. Как это мерзко!»

Руку подняла Светлишина.

— Я учусь с Васей третий год, — затараторила она, — и не верю, чтобы он решился на хулиганский поступок. Виноват Филковский, просто так Вася драться не станет.

— Филковского побили и правильно! — запальчиво подхватил Куредин. — Потому что… потому он подхалим!

Ткачук передернулся и повернулся к Куредину.

— Ну–ка, ответь перед классом, в чем проявилось подхалимство?

Не ожидавший отпора Куредин смешался, растерянно заморгал и оперся на заднюю парту.

— Это то, что он занимался с отстающими. Помогал им и тебе в том числе в учебе? Ты это считаешь подхалимством? — Генка смотрел на него в упор, чувствуя, что теряет самообладание. — Нет, ты скажи перед классом. Ответь за слова!

Не проронив ни слова, Куредин сел.

— Нет, ты постой!

— Ткачук! Веди себя приличнее! — раздраженно одернула Генку директор.

Ольга Петровна подняла Шаповалова. Все знали, что они с Филковским дружили. Шаповалов вставал нерешительно, и Хомяков смотрел ему в глаза твердо и тяжело, намекая на последствия. Шаповалов смешался.

— Насколько мне известно, конфликтов у них не было. Да, мы вроде и не ссорились, всегда вместе. Вася и Сережа по–моему друзья. Может они что не поделили?

«Размазня», — оценил Генка поступок товарища. А ведь с его слов получалось, что Филковский — крути ни крути — виноват, и Хомяков не зря затеял драку.

В класс заглянула Зинаида Борисовна — преподаватель алгебры. В руках она держала стопку тетрадей с проверенными контрольными работами и классный журнал.

— Что у вас Ольга Петровна? Собрание? Я тут хотела с ребятами поговорить по поводу прошедшей контрольной работы.

— Хорошо, хорошо, подождите. Саша? У тебя все?

Руку поднял Игорь Самохвалов.

— Я говорю сразу, никого защищать не буду, обвинять тоже. Потому что Вася, Женя Веселов и Сергей мне друзья. Может я не прав…

«О, куда загнул. Как цыганка, не верь глазам своим, а верь моей совести. В глаза одно, а за глаза другое», — еще одну характеристику дал Генка.

А Самохвалов говорил, что это обыкновенная, мальчишеская драка, поэтому следствие — бессмыслица, зачем пятно на школу, до выпускного — месяц. Можно как–то пережить, решить вопросы в тесном кругу.

— Ну уж нет! — взорвался Генка и быстро вышел вперед. — Вы кого осуждаете? Их? — Он показал на Хомякова и Веселова. — Или Филковского? У нас что? идет разбор персонального дела Филковского — нашего товарища, или мы собрались для того, чтобы вынести решение о хулиганской выходке двух комсомольцев? — Он сжал пальцы в кулак. — Я поражаюсь, честно говоря, зачем мы тут? Если комсорг не знает своих членов, то их знают другие. Знают! Но почему–то молчат!? Боятся что ли?!

Он обвел взглядом класс. — И не подхалим он. Слышь ты, Куредин? Это ты про себя. Сергей никогда не был высокомерен, просто учился лучше некоторых, — при этом Генка посмотрел на Светлинишу, и та опустила глаза, покраснев. — Тут Самохвалов предлагал замять дело, но вы видели, что Хомяков всегда задирался. Так вот… пускай с ними в милиции разбираются по–своему, а здесь им что–то вольготно живется. Гнать их из комсомола надо в три шеи! И позор будет школе если не накажем. Предлагаю исключить из рядов ВЛКСМ/

Генку поддержала Зинаида Борисовна.

— Вы ведь знаете, ребята, что я выступать не собиралась, зашла мимоходом контрольные раздать и оказалась на собрании. Верите, нет, я была поражена, я была о вас, выпускниках, лучшего мнения. Честное слово не ожидала. Поймите меня правильно, разве дело в оценках? Разве в том, что кто–то старается, а кто–то бездельничает, сейчас вопрос о серьезном. Учительский долг научить вас, воспитать достойными гражданами, воспитать чувство товарищества, доброту, великодушие. Хомяков и Веселов — это наши, учительские ошибки и недоработки. Но позвольте, кто же, если не вы противопоставите злу добро? Кто? Вас уже по семнадцать. Раньше с седьмого класса люди шли на производство и работали, да еще как. Они были разуты и раздеты, а у вас есть все… Подумайте.

Класс молчал. Слово оставалось за комсоргом.

— Выговор…

Генка был растерян, когда его вызвали в кабинет завуча. Раньше ему никогда не приходилось бывать в этом кабинете, стоять, краснеть за двойки или плохое поведение. И сейчас он был весьма озадачен срочным вызовом.

— Разрешите, — постучавшись, спросил Ткачук, открывая дверь.

— Входите, — Григорий Иванович указал на стул и потянулся к накрахмаленному вороту рубашки. Он долго расстегивался, бормотал «м-м», кашлял. Пальцы нервно теребили связку ключей.

Генка смотрел на завуча, прикидывая, зачем мог понадобиться вечно занятому Григорию Ивановичу. Но глаза его все время куда–то исчезали. Завуч не мог начать этот лживый, тяжелый разговор. Он превосходно изучил Ткачука, Филковского, Хомякова и никогда бы не отважился на этот шаг, будучи по характеру человеком нерешительным, но он не смел перечить директору и согласился. Теперь он винил себя за трусость, из–за которой предстояло защищать неблаговидные поступки, ругать Генку, которого он уважал, как ученика, изворачиваться, избегать этих проницательных глаз, в которых отражался весь его внутренний мир. Раскачиваясь на стуле, завуч специально оттягивал разговор, обдумывал план, выверяя каждое слово, чтобы убедить юношу; наконец, оставив в покое ключи, констатировал:

— М–м–м. Не годится.

— Что не годится? — изумился Генка.

Завуч заволновался сильнее, сцепил пальцы на животе и закачался еще больше. — Понимаете, Ткачук, вы только вступаете на бесконечную дорогу жизни. Впереди у вас тысяча трудностей, вам нужна хорошая поддержка, характеристика. Я ведь в курсе, вы собираетесь поступать в военное училище, а там нужно слушать старших, исполнять приказы командиров. К тому же вам нужны хорошие оценки, впереди экзамены. А вы участвуете в нехороших делах, связались во дворе с сомнительной компанией, шумите вечерами под окнами. Зачем вам неприятности?

— Неприятности?

— Да. Вы хотите впасть в немилость к директору школы?

Ткачук мысленно поставил рядом с завучем старшего лейтенанта Груце. Какая широкая, непреодолимая спираль Бруно лежала между ними. Так они были непохожи, антиподы, воюющие армии. Он понял, зачем его вызвали, понял и то, чего от него хотят, и то, какую роль здесь играет Григорий Иванович, но отступить не мог.

— Вы должны извиниться перед Таисией Давыдовной, — менторским тоном выкладывал завуч очередной тезис своего плана. — Скажете, что инцидент оценили необдуманно, что больше этого не повторится.

— Григорий Иванович, — перебил Генка. Ему хотелось бежать из кабинета от липких, противных фраз, но он одергивал себя.

— Разве я плохо сделал, что честно сказал свое мнение о хулиганской выходке одноклассников? Разве за правду бьют?

— Ах, Ткачук! Все мы люди, все мы человеки. Мы не идеальны. Но вы с Хомяковым учитесь с пятого класса. Разве можно так, перед последним звонком. Вы же хотели поломать ему судьбу.

«Ломал или нет — это еще вопрос. Но то, что поломать надо, это точно». — Григорий Иванович, они совершили хулиганство. Я никогда не откажусь от своих слов.

— Ткачук! Ты и Филковский — главные виновники этой злосчастной истории. Вы все врете и врете прямо в глаза, как вам совесть позволяет?

— А вы мою совесть не трогайте!

— Да, вчера, Ткачук, на собрании не было еще одного человека, свидетеля Троицкого. А сегодня директор встретила его, поговорила и получается, что виноват Филковский.

— Григорий Иванович, да здесь не надо долго думать.

Троицкого не было в школе целую неделю. За это время они с Хомяковым могли договориться о чем угодно.

— Ткачук, не считай себя умнее других! Да, да, не считай. Что ты делаешь удивленные глаза? Я уверен, что здесь разберутся и без тебя, а я, как завуч школы, обязан знать правду.

— Вы меня пугаете?

— Не пугаю, а предупреждаю. Твои необдуманные действия запятнают школу. Чего ты добиваешься?

— Филковский в школу не ходил неделю. Рука в гипсе, а в даже не спросили, как он себя чувствует. Вам лишь бы дело замять.

— Ткачук! Не дерзи! — вскричал Григорий Иванович, и пальцы опять затеребили связку ключей.

— Не кричите, пожалуйста, Григорий Иванович!

— Как?! Ты мне еще указываешь? Выйди вон…

Генка выбежал из кабинета, от хлопнувшей двери задребезжали стекла. А завуч вдруг с тонкой завистью подумал: «Эх, если б я знал, что мой сын в трудную минуту будет также упорно защищать своего отца, как этот юноша своего одноклассника, умирать не страшно».

В эти дни Генкой владело лишь одно чувство: любой ценой отстоять правоту Филковского и добиться, чтобы Хомякова, за спиной которого стоял заботливый директор школы, все–таки наказали. Его не пугали предостережения завуча. Негодование внутреннего «я» было куда пострашнее его гнева. Генке почему–то казалось, что в случае неудачи к чертям полетят прочно сложившиеся принципы. В самом деле, о какой гармонии говорить, если жизнь распоряжается по–своему; если пять лет директор неустанно твердила, что нужно говорить правду, а в один день вдруг перечеркнула все жирным «нельзя». Это как–то не укладывается.

Конечно, он мог на все плюнуть. Тем более, что с Филковским его ничего не связывало, кроме ежедневного приветствия, да и заступничество не принесли ничего хорошего. Однако он, словно застигнутый врасплох водитель, мчался на огромной скорости и на повороте, щадя неосторожного пешехода, отвернул в сторону, по всем правилам полетел в кювет. Выбора не было. Но почему только выбора? Это не все. Этого мало. Должно быть, он перерастал самого себя, о чем случайно заикнулся в разговоре с Груце. А разве случайно? Говоря, что нет таких случайностей, за которыми бы не прослеживалась закономерность. Воспитанный на честности, бескорыстности, он стал чутко реагировать на карябающие душу честного человека негативные моменты жизни. И поэтому также, как музыкант, услышав фальшивую ноту, не лег спать, пока не сыграл правильно, так и Генка, услышав фальшь жизни, не успокоился, а взбунтовался.

— Что случилось, Геннадий? — Юрий Владимирович откинул газету на журнальный столик и посмотрел на сына. Под отцовским взором Генка смолчать не смог, но и прямо говорить не решался, хотя без конца размышлял о случившемся и спорил сам с собой.

— Да так…

— Естественно. Что так? Я редко ошибаюсь, рассказывай, что у тебя на душе, — отец пододвинул стоящее рядом кресло ближе.

— Садись.

Сын неуклюже, от той же задумчивости и растерянности, упал в кресло.

— Честно говоря, отец, — Генка запнулся, потеряв исходную точку, но в следующую минуту ему стало ясно, почему трудно говорить с отцом. Перед ним будто отворилась еще неведомая дверь и, озарившее его открытие, он выразил в словах:

— Ты знаешь, отец, а мне, между прочим, семнадцать. И чем больше живешь, тем больше убеждаешься, насколько жизнь сложна и запутанна. А мы с тобой еще, честно говоря, ни разу, по–мужски не говорили. Конечно, ты не молчал все это время. Когда прикрикнешь, — Генка улыбнулся, — когда мораль прочитаешь, но по–мужски…

Теперь улыбнулся отец, но лицо его вновь приняло серьезное выражение: — Горько осознавать, что ты действительно прав. Я не заметил, как ты вырос…вон… на голову обгоняешь. Я не предполагал, что у тебя могут возникнуть проблемы, в которых понадобится моя помощь. — Отец замолчал. Потом, спохватившись, с нотками сожалению добавил, — и речь пойдет о школе и твоих проделках?

— Увы, о школе, но серьезнее, чем ты думаешь, — Генка засомневался, стоит ли вообще тревожить отца, но потом сказал себе, что стоит, раз нужна поддержка. — Представь себе отец, человека, который через месяц войдет в самостоятельную жизнь.

— Допустим.

— Не перебивай, отец, это еще не все, — взорвался Генка и душой понял, что нить, сдерживающая разговор, лопнула. Они говорили на равных. И уже непринужденно, даже с некоторым пафосом, поразившим его самого, продолжил: — Но это выпускник, комсомолец в комсомоле для карьеры. Потому что ему надо. И поступки, честно говоря, у него не комсомольские, даже не человеческие. Так вот, название ему — паразит.

— За что же так?

— А живет он за счет других. Фарцовкой занимается. Легко обижает слабого и никогда никого не защитит. Честно говоря, комментарии излишни. А если это ему не под силу, тогда он воспользуется услугами ватаги дружков. Он хулиганил — его покрывали. Совершил преступление опять покрывают. Сначала за то, что молод, и жаль ломать жизнь, потом, — Генка выдержал паузу, — необходимо закончить школу, выпуск через месяц. А он привык к безответственности. И сейчас вроде поздно наказывать, не исправишь. Упустили, не прижали вовремя не внушили, а он способен натворить…

Я предложил исключить его из комсомола, таким не место. Потом его легче раскусить, а то говорит правильно, а поступает наоборот, — Генка усмехнулся, — знаешь, что ответила одна учительница. «Как же он без комсомола?» То есть даже она, кому по праву доверено обучать, видит в нашей организации прикрытие.

— Что ты трещишь? Погоди. Я кое–что понял, но не разобрался в одной детали — дело подсудное?

— И да и нет. Да, потому что до, но этого не допустит директор.

Генка замолчал.

— Что ты намерен делать?

— Пойду в райком, к Андрею Горенко. Он мне комсомольскую путевку вручал.

— И что? Тебя загрызли сомнения правильно ли ты поступаешь?

— Нет, честно говоря, мучает, как отнесутся к этому ребята.

— Геннадий, за людей необходимо бороться. За их умы, сердца, души. И бороться как можно раньше и настойчивее. Иначе потом будет трудно. Этот парень тоже не потерян. И главное — на твоей стороне правота дела. Не пасуй! Некоторым покажется, тчо ты его стараешься утопить, но на самом деле ты его спасаешь из гнили. И он когда–нибудь поймет это. А спасать всегда было делом благородным. Не забывай народную мудрость: если птица не летает, у нее отмирают крылья, если человек не творит добро, у него отмирает сердце. А ты не задумывался откуда берутся такие, как Хомяков.

— Нет, честно говоря. Родители виноваты…

— В меньше мере, Геннадий, уж поверь моему жизненному опыту. Конечно, вот Андре Моруа писал, что взрослые живут рядом с миром детей, часто не пытаясь понять его. Но здесь вина не родителей, а всех взрослых, то есть нас. Раньше, я вот детство свое вспомнил, мы были дружны, хотя и жили не сладко, здесь я тебе даже завидую. Но мы четко видели кто друг, а кто враг. Сейчас все невероятно усложнилось. И дать правильный ориентир должны мы, взрослые. К сожалению, не все это делают. Скептики не желают копаться в проблемах молодых, а у тех появляется равнодушие и недоверие. Их воспитало время.

— Спасибо, отец! — Генка впервые по–дружески хлопнул отца по плечу и затворил дверь.

«Надо же, это был только первые шаг к сыну!» — изумился Юрий Владимирович.

…Сила действия равна силе противодействия, угол падения — углу отражения, — не преложенные законы физики. Но если человеку ежедневно кричать на ухо «не сори!», то слово в конце концов потеряет свой первоначальный смысл, а человек, несомненно, насорит. Если вы пожелаете на центральной площади города, в выходной день, когда тьма народа, пройтись голышом — не сделаете этого. Почему? А попробуйте, ведь бегали же в детстве в таком виде. Не хочется? А–а–а… Сила общественного мнения задавит желание. Возражаете? Тогда проделайте этот эксперимент.

О чем дума Геннадий, когда шел в райком? Может о том, что дело, за которое он взялся, не по плечу, может о последствиях поступка, когда в классе за спиной пополнел шепот: «Стукач». Он колебался, взвешивая за и против, вспоминал отца и завуча, Груце и директора. А что, если и там, куда он спешит, его не поймут. А что скажут ребята, не вслух, конечно? Он добивал себя вопросам и терял пыл.

Вот и здание в тени развесистых деревьев. Ему захотелось вернуться, но рука уже потянула дверь. И тут он искренне признался себе, что не скажет по сути, а будет вилять. И когда вошел в светлый кабинет, и когда поздоровался и сел, и когда заговорил, разом почему–то сконфузившись, то признался опять, что струсил.

Генка уже выходил из дома, когда позвонил Костя: — Геннадий, ты? Привет! Ты, наверное забыл какой сегодня день? Так я и знал. У кого день рождения!? Как не можешь? Ну ты даешь! В следующий раз через год увидимся, а то и через два–три. Короче, жду у себя. Пока…

«Не побывать у Кости нельзя, — размышлял Генка, — а черт с ним, с театром, пропадай билеты и прекрасный вечер. Но Лена? И почему я не могу отказаться от чужих желаний, предложений и навязать свою волю?»

Но приглашение было принято, и он решил явиться к старому другу с девушкой. «Только согласится ли Лена?»

Ее квартиру он нашел сравнительно быстро. НО еще в прохладном подъезде прочем на стене надпись «Олег + Лена = любовь!. Слово любовь было тщательно зацарапано, но все равно догадаться можно было, и в Генке молнией вспыхнула беспочвенная ревность.

Дверь открыла Лена. Она, видимо, недавно проснулась. Глаза, да и выражение лица казались потерянными, не пробужденными до конца. Девушка вопрошающе смотрела на неожиданного гостя. Ткачук первым вступил в разговор, протягивая одинокий застенчивый цветок.

— Доброе утро, Лена. Ты вроде не узнала меня?

— А, Гена, — радостно перебила она, — странно, почему долго не появлялся? Я думала, что обиделся. Ну заходи. Чего стоишь на пороге? Не стесняйся.

В легком халате с розовыми и желтыми ромашками, с искренним удивлением и радостью в глазах, с еще неприбранными разлетевшимися волосами, Лена показалась Генке очень милой. Что–то детское и очень милое доброе не успело скрыться в застигнутой врасплох девушке.

Разговор тек непринужденно. Но Генка никак не мог пустить его по нужному руслу. Выручила сама Лена: — Гена, я абсолютно не хочу сидеть дома. Пойдем куда–нибудь

— Ты, честно говоря, читаешь мои мысли. Пойдем, но не куда–нибудь, а на день рождения.

— Твой?

— Нет, друга.

— Вот это да?! Подожди чуть–чуть.

Лена вышла переодеваться, а Генка, помня о том, что обстановка рассказывает о человеке больше, чем сам человек о себе, не без любопытства изучал комнату Лены. Здесь царил полный порядок. Каждая вещь знала определенное место. Аккуратными стопками расположились на полках книги по истории, учебники, много художественной литературы. «Она мечтает об историческом, — вспомнил Генка слова Филина, кода они прощались. — Береги ее, старик. Она верит, так сказать, в самое доброе и прекрасное. Не спорь, я знаю ее лучше тебя, — поучающе говорил он. — Может это ее беда, ведь сегодня, как говорится, ценят за практичность, умение жить, а она не признает никогда то, что противоречит ее идеалам. Но повторяю, береги ее. Она может сломаться».

«Что значит сломаться? — подумал Генка. — Н нет, Филин напрасно говорить ничего не будет».

— Я готова, — раздался из передней мелодичный голос Лены.

Они вышли из квартиры.

Не спалось. Постель казалась жесткой и неудобной. Ворошась с бока на бок, Генка напряженно думал над тайной, обладателем которой стал.

«Почему мне не бросился в глаза тот факт, что Костик пригласил меня без Леры? Просто я не хотел спрашивать об этом. Думал, сестра будет сама собой. Но Константин молодец, как мужчина поступил, никому не рассказал. А мне? Но его можно понять, — такое трудно носить в себе, скрывать, а, поделившись со мной, Костик несколько очистил себя. Это точно! Но и Лерка хороша. Сюрприз приготовила. А тут и день свадьбы уже назначен. Ха! Решила тихо–мирно серьезное мероприятие провести. И как я буду выглядеть в роли дяди?»

Мысли путались в голове.

«Я думаю не о том, не то тревожит меня. Что же все–таки произошло? Костик встретил девушку, которую когда–то любил. Она его тоже любила, но уехала жить в другой город. Писала подругам, чтобы передали адрес, но те решили по–своему, приревновали. Случайность? Увидеть через столько лет? Но чувства вспыхнули вновь… А день свадьбы уже назначен. Что же мешает расстроить его? Малость, такая малость, но от которой никуда не денешься. У Лерки и Костика будет ребенок… Костик сказал, что любовь к Лере перебила старую любовь. Он слишком долго достигал желанной цели, и на финише марафонской дистанции выдохся окончательно. Но к Лере у него осталось чувство уважения. Странно? Как может оставаться чувство уважения к человеку, который является преградой на пути к своему счастью, а я к преградам, честно говоря, испытывал только чувство ненависти. И Костик наверное… Но обманывать он меня не может. Что же он сказал насчет подлости? А, боится стать подлецом, последним подонком. Почему же он будет им? Я опять запутался… Костик сказал, что расстанется с той навсегда. С Лерой будет, как и было. Он все сделает для ее счастья. А бросить Леру сейчас — это равносильно подлости. Так считает Костик. А как я? Я… да уж! Положение. Но по–моему так нельзя, жениться не на любимой. Жить–то можно только с любимым человеком. А так, обманывать всю жизнь. Лучше сломать сейчас, пока не поздно. По–моему, если уйти в такой ситуации, будешь не подлецом, а просто поступишь правильно. Ну даже, если будешь подлецом, черт с ним! Подлец в квадрате — хуже. Ломать жизнь и себе и другому…

Но Костик не собирается ломать жизнь Лере, он сказал, что сделает все, чтобы искупить свою вину перед ней. А раз она ничего не знает, значит, перед самим собой. Нет… Но как можно так жить? Надо помешать как–то. Рассказать Лере? Нет. Нельзя. Я ведь обещал Костику, что никому, да и он посвятил меня в секреты, не сомневаясь в этом. А я буду рассказывать?! Не годится. И почему все считают, что можно передо мной исповедоваться? Ведь тайна, которую знаю двое — уже не тайна… Но ко мне это не относится, погибнет, как в могиле.

Нет, говорить Лерке не буду. И что у меня за характер. Во все надо вмешиваться. Они разберутся сами. Если Костик сочтет нужным, то сам все расскажет Лере. Непременно. А может он и не разобрался в чувствах. Может все не так, как он думает. Жизнь — сложная штука. Однако моя позиция абсолютно расходится с позицией Костика. И по моим взглядам он негодяй, а я не перестаю уважать его, как он Лерку».

Генка почувствовал, что в голове у него скачуще загудело, как в трансформаторной будке. «Хватит! — приказал он себе.

— А то залезу в дебри и…» Он опять покрутился и незаметно уснул.

…О, Хомяк! Кати сюда, посмотри на парочку, — Ходанич отодвинул рукой кофейную велюровую штору и прицелился по указательному пальцу, как бы из пистолета, в проходящих под окном Генку и Лену.

— Ты что? Знакомая, — таким же витлявым, как и сгорбленная фигура, голосом проскрипел Хомяков. — Чем она допекла тебя?

— Как? Дружки еще не напели? Роман у меня с этой козой был.

— Черта с два?!

— Лапшу не вешаю, абориген! — голос Ходанича как всегда раздражал, и сам о опрятно одетый, аккуратно подстриженный, отталкивал этим лоском. Он любовался собой, заслушивался густым басом в товарищеской беседе; после очередной фразы, казавшейся ему неоспоримой, он неизменно свысока оглядывал присутствующих, оценивая произведенное впечатление. В такие минуты стеклянные глаза горели самовлюбленностью, явной и грубой. В чванливо–назидательном тоне улавливалась привычка верховодить, презрение к слабым, заискивание перед сильными, не обязательно физически и тем более духовно, а только перед теми, за чьей спиной стоит целая стая, готовая в любой момент разорвать кого угодно за своего обиженного члена. В этом дворе Ходанич поставил себя вожаком. Несмотря на рано округлившийся живот, он был силен и в драках никому не уступал. Откуда исходила дикая злоба, выплескивающаяся в ярость, с которой он коршуном набрасывался на неосторожного парня, не понравившегося ему независимым видом — чаще всего в баре — никто сказать не мог. Но это было его второе, подлинное лицо, хотя, собственно, Ходанич–двойник существовал исключительно в узком кругу. В школе же он предпочитал свое второе лицо скрывать и ясно почему. Во дворе все и все ему казалось дозволенным и только Лена из класса была недоступна.

— Я с ней крутил… Ничего девочка! — Ходанич угрюмо прищелкнул языком. Первый сорт, но сорвалась. Впервые не я послал, а меня. Плевать! Я не очень страдал. Но задело, — возмущенно воскликнул Ходанич и ударил себя в грудь.

— Вот коза! — подстраиваясь под тон компаньона, дополнил Васька. — А этого–то я как облупленного знаю.

— Плевать! Ведь заявил я ей тогда — или я, или никто. Доканывал непрерывными звонками по телефону, часами простаивал в подъезде, домой не пропускал, ревел во всю глотку под гитару, даже отшил одного хахаля. Он больше не появлялся, понял с полуоборота. А она ни в какую! Но потом другой приштукатурился, здоровый, шрам на скуле. Да, ты его на дискотеке видел.

Несколько секунд он молчал, провожая бычьим взглядом исчезавшую за поворотом пару.

«Ишак… не только видел», — ругнулся Хомяков и съежился, вспомнив пудовые кулаки Филина и его угрозу.

— Так–то оно так… А что же теперь?

— Врубись, Хомяк, — ядовито улыбнулся Ходанич, — защитника–то нет, ушел Филин, в армию забрали аборигена. Я добью ее любыми путями. — Он впился глазами в Ваську. Под сморщившимся лбом хаотично бродили черные мысли. Резким движением он задернул штору.

— Так–то оно так… А, может настукаем и этому, всей компанией? — несмело предложил Васька.

— Нет, — грубо отрезал Ходанич.

— Но ты же интеллект! Мозг! Думай!

— Отвянь! Я знаю, что делать. Трогать его мы не будем. Но предпримем последний натиск на Лену. Устроим с тобой соревнование, сыграем злую шутку, — в комнате зазвенел напряженный смех.

— Ты, Хомяк, новичок в этой истории. Эта подруга не догадывается кто ты и с кем. Слепи страдальца, безумно влюбленного… Увидел и сошел с ума, не можешь жить без нее…Нашел идеал. А я буду продолжать свой натиск, даже попытаюсь якобы отшить и тебя, но здесь ты сыграешь непоколебимого, сильного духом, и я отступлю. И если все получится, как мы хотим, рассмеемся ей прямо в глаза. Это будет неотвратимый удар. Удар по ее гордости! Ну как? Завтра же начнем, налаживай связь, звони, пиши письма. Тебе, Хомяк, и карты в руки.

— Так оно так… А Ткачук? — поинтересовался Хомяков, глядя на Ходанича несмелым взором.

— Плевать! Он у нее недавно. Все зависит от тебя. Но смотри, не срежься. — Ходанич последнюю фразу говорил твердо, уверенно, как будто затея уже принята и возражений быть не может.

— За счастье!

Рука Хоаякова нащупала тумблер проигрывателя, из колонок вылетел и разбился о стену напротив дикий вой, за которым прыгающими надрывными всплесками поскакали обрывки звуков. Через несколько минут Ходанич смеялся цинично и пошло шутил, предвкушая плоды задуманного…

Они сидели под навесом полюбившейся беседки, искренне наслаждаясь вечерним безмолвием. Белокурая девушка, в которой вы конечно же узнали Лену, смотрела на кроткое расплывшееся в легкой дымке пятно луны, и та, как будто подмигивала ей. На перилах, облокотившись плечом на вертикальную балку, сидел Генка. Он не сводил очарованных глаз с лица Лены, обеленного призрачным светом ночного маслянистого пятака.

— Странно, мне всегда не хватало силы воли, хронически не хватало, задумчиво произнесла она. — Говорят, женщину любят за слабость, а я наоборот, хочу быть сильной. Пока, правда, не получается. Только и проклинаешь себя за характер. Помню раньше, когда училась в другой школе, наша компания после занятий искала себе развлечений. Старое надоело. Додумались до того, что начали ходить вечером и обрабатывать приезжих. Подходил кто–нибудь из ребят, самых безобидных, которых пальцем раздавишь, и «стрелял» у великовозрастного дяди, копеек двадцать. Если тот шел на конфликт, из–за угла вылетали остальные… Иногда вместо ребят посылали девчонку, которая выглядела постарше. Она приводила мужчину в заранее условленное место, а там его уже поджидали. Правда, сначала нравились такие проделки и мне. Но как–то увидела глаза человека, как зверя загнанного в ловушку. В них было все — и испуг, и ненависть, и мольба о пощаде… Потом его били. Как это все отвратительно. Несколько раз хотела остановить, но не могла. Боялась осуждения, остаться одной. Конечно, забавы эти прошли сами собой. Рада, что скоро окончу школу.

Поступить бы в университет. Сейчас вот пропадаю по вечерам в историческом архиве. Оказывается я ничего не знала о будущей профессии, — Лена замолчала. Пальчик наматывал белесый шелк волос.

Генка подхватил разговор, не давая переключиться на новую тему: — В этом мы похожи. И мне, честно говоря, не хватало твердости. И спортом занимался, чтобы обрести ее. Но бесполезно, видимо уступчивость в крови.

— А я не теряю надежды. Помнишь, как мы встретились в этой беседке? — вдруг спросила Лена и зарделась. — Странно. Я тогда не могла бы объяснить свое поведение.

— А я тогда проиграл на соревнованиях. Честно говоря, сломался. Получилось как–то самой собой.

— А Серега обиделся, даже хотел тебя в разборы втянуть. В принципе, он хороший парень. Правда, учился плоховато и в школе хулиганил, но в жизни и дома он другой, совсем другой. Дома постоянно по хозяйству, и сварит, и постирает и в комнате приберет. Теперь вот в армии.

— Я вполне с тобой согласен. Филин простой парень. Я уверен, он и в армейском коллективе найдет общий язык.

— Странно, — завидую вам, Гена. Я бы с удовольствием на два года, да подальше от родных мест. Только тогда, пожалуй, поймешь смысл слов — Родина, мать, друг — Лена хотела добавить еще слово, Генка уловил какое по интонации. «Но почему она не сказала? — спросил себя Генка и тут же нашел ответ, чувствуя от него удовлетворение, значит, сомневается, будет ли искренним последнее…» Мучил вопрос об Олеге. Генка хотел спросить, но все не решался и старался смеяться над зародившейся ревностью: «Что я мальчишка?» Но любопытство взяло верх. Он потер углом сжатого кулака подбородок.

— Извини, а этот Олег, кто он?

— Гена, прошу, не повторяй большей этого имени. Оно принадлежит Ходаничу. Вспомни дискотеку… Двуличен и большой подлец.

Генка успокоился. Искренний ответ его удовлетворил. «Если она сказала «подлец»; и общего у них быть ничего не может», — и, не давая Лене углубиться в воспоминания, атаковал вопросами.

— А как тебе мои ребята? Понравились?

— И получил ответ: «Довольно забавные», начал вдохновенно потешать девушку.

Поздно вечером Геннадий «сдал» Лену терпеливо ожидающим родителям, извинившись за беспокойство. Теперь он бежал домой и готовил успокоительные речи для мамы.

Под вечер в комнате Хомякова вновь зазвонил телефон. «Это опять Ходанич», — морщась от нежелания разговаривать, подумал Васька. С самого зарождения их союза Ходанич занял главенствующее положение, бесцеремонно оттеснив Ваську в тень. Хомяков противился возникшей власти, но под властным нажимом покорился. Сейчас он не хотел снимать трубку, но телефон звони и звонил, и Васька вынужден был ее снять.

— Ты что, идиот, спишь там?! — орал Ходанич, зная как злится Хомяков при этом.

— Да-а, — для вида зевнув, соврал Васька, хотя внутри клокотал злой огонь

Ходанич чопорно загоготал: — Слышь, Хомяк, пока ты там харю мочил, я провернул одно дельце.

— Опять очки?

— Смеешься?

— Джинсы?

— Нет.

Васька представил лоснящееся от удовольствия лицо Ходанича.

— А что же, не тяни?

— Тут стишки подвернулись. Въехал? В такой синенькой обернутой тетрадочке. Почерк — сплошная каллиграфия. Ягодка, — Ходанич опять загоготал. — Какая буря чувств! Хоть вешайся. Да ты послушай, умрешь, если прочитаю.

— Валяй, — брезгливо поддакнул Хомяков. Сморщился. Его коробило, когда читали что–что чужое, чистое и сокровенное, однако не потому что его заедала совесть, хотя среди десятка оставшихся в нем чувств, мелькала частица и этого. Он внутренне не принимал предложения Ходанича из–за страха, что и его личное когда–нибудь могут безжалостно выкрасть, растоптать, посмеяться, а Васька по–прежнему собирал марки и кое–что выписывал из специальной литературы.

— Ты слушай, брат лихой! — все больше распалялся Ходанич.

К сердечной ране подорожник не приложишь,

Любовь ушла, его теперь не приворожишь.

Но есть на свете приворотная трава,

Но есть на свете приворожные слова.

— Чуешь, абориген! Кому адресует она свои слезные излияния?

Но Хомяков не дослушал его и бросил трубку: — Урод!

А утром Ходанич читал перед классом душевные творения Елены, лицемерил, размахивал руками, подобно страдающему влюбленному. И высокие, страстные слова, вылетавшие из уст холеного, с иголочки одетого наглеца, попахивающего «Консулом», превращались в грубые и пошловатые.

Когда Лена зашла в класс, то долго не могла понять, почему все смотрят на нее. Сознание еще не воспринимало смысла комментариев, ошметьями срывавшихся с губ Ходанича. Она обводила взглядом каждого сидящего и везде читала настороженность, немой вопрос. И тогда она увидела Ходанича, вернее синенькую тетрадочку в его руках. Парты, доска, учительский стол мгновенно полпыли перед ней, навернулись слезы. В ту тетрадку она годами заносила самое–самое, дорогое и близкое сердцу. Пошатнувшись, она рассеянно протянула бесчувственную руку и, шагнув к Олегу, прошептала:

— Я прошу тебя… отдай.

Он грубо и больно оттолкнул ее: — Не мешай! Искусство должно принадлежать массам.

Она повторила просьбу. Он куражился.

— Я прошу тебя, — сквозь сазы шептала она, — отдай. Ну, отдай, пожалуйста. Я прошу тебя.

Ходанич торжествовал. Он кривил рот в иронической насмешке и бросал ей в лицо оскорбление за оскорблением.

— Шмара, таскаешься вечерами по барам! По дискотекам! Веселишься в компании всякого сброда! Крутишь роман с Хомяковым из соседней школы. По нему колония плачет! И ты еще смеешь говорить о чести?! Гнилой базар! Ты потеряла ее! Давно! Так давно, что сама забыла: где, с кем и когда. Высокие слова! — он артистически подпер локтем бок.

Лена продолжала стоять с протянутой рукой перед ним, возвышающимся на кафедре в надменной позе и все молила сквозь слезы:

— Отдай, пожалуйста. Отдай. Я прошу тебя.

— Да ты же ничтожество! — орал Ходанич на потеху окружающим. — Не смей говорить — пожалуйста! Ты недостойна.

Он швырнул тетрадку к ее ногам. — Держи Цветаева! Исчезни. Что ты здесь стоишь после этого? — он высоко вскинул голову и зашагал между рядами парт.

Всхлипывая, Лена подняла дневник, бережно расправила края, стряхнула пыль, и, убегая из класса, отчаянно смяла ее в маленьком кулачке…

Целыми днями Геннадий готовился к экзаменам и не выходил из дома. Никогда еще так тяжело он не переносил разлуку с кем–либо. Геннадий даже не подозревал о том, что в него может вселиться такая непреходящая грусть по человеку. Для него стало очевидным новое, еще не пережитое чувство — внезапно родившаяся любовь к девушке, теперь уже настоящая. Он не строил планов на будущее, не мечтал, просто было необходимо видеть Лену, говорить с ней, быть рядом…

Наконец экзамены начались…

… Он влетел домой. А еще через час, несуразно отвечая на вопросы озабоченной мамы, выходил из квартиры. Вот и знакомый, ставший родным двор. Он ворвался в подъезд, вызвал лифт, но не дождался и побежал наверх, перепрыгивая через три ступеньки. Дверь открыла Лена. В ее чудно вспыхнувших глазах Генка увидел неподдельную радость… Он засмеялся, осознав вдруг, каким мокрым стоял перед ней от беготни, сообразив, что забыл цветы и представив свой вид со стороны. Пробурчав что–то нескладное, Геннадий хлопнул себя ладонью по лбу и искренне, с улыбкой огорчения, виновато опустив восторженные глаза и также виновато, но для смеха заводил носком кроссовок, промычал: — Ну и башка же дырявая у меня! Забыл, честно говоря, самое главное и элементарное. Извини, так хотел тебя скорее увидеть, что все остальное упустил, — и таинственно, как будто от этих слов зависело нечто важное, прошептал, весело озираясь по сторонам, — забыл цветы…

Лена мило, всепрощающе улыбнулась: — Ничего, ничего. Это тебе цветы преподносить нужно… Как успехи на школьной apeне?

— Я отвечал на экзаменах с именем дамы сердца на устах, — низко поставленным голосом, грозно сдвинув брови, важно произнес он и рассмеялся, увлекая своим смехом Лену.

— Странно, я почему–то подумала, что не увижу тебя сегодня, — погрустнела Лена. — Тут меня развлекал один идиот из соседнего массива, приходил и признавался в любви; увидел, говорит, забыть не может. Я ему столько высказала, что хватило бы на десятерых. Бесполезно, просто маньяк какой–то! Жаль, что тебя не было.

— Может поговорить с ним, объяснить товарищу?!

— Нет, он вроде безобиден.

Геннадий опять почувствовал, как вспыхнула ревность и ненависть к этому незнакомцу. Если бы Лена сказала, что тем был Хомяков…

Они на цыпочках пробрались в коридор и тихо стали одеваться, но бдительность мамы усыпить не удалось.

— Вы уже уходите?

— Да, мама, в кино…

— Опять до утра? — она выглянула из двери кухни.

Генка отрешенно пожал плечами; но пообещал, что постараются возвратиться пораньше…

— Значит так, — перебила его кругоплечая женщина, — пораньше — понятие растяжимое. В школу еще все–таки ходите. В одиннадцать уж будьте добры…

— Ладно, пусть возвращаются в полдвенадцатого, — раздался из комнаты усмехнувшись голос отца.

Двери лифта закрылись, и они медленно поехали вниз.

— А у тебя отец, честно говоря, более лоялен, либерал! — давясь от смеха, заключил Генка.

— Он у меня пока не забыл молодость. Интересно, какой у нас план?

— Только вперед!

Проходя мимо городского Дворца пионеров, Генка случайно вспомнил, что его новые друзья проводят дискотеку, и заманчиво предложил:

— А что? Если есть желание, можно зайти к ребятам, вот в это прекрасное здание, — он кивком показал на Дворец. — Там сегодня дискотека. Правда, для детишек. Но увидишь многих, кто был на дне рождения, оценишь их музыкальные способности.

— С удовольствием. Я так давно не была здесь, а ведь тут прошло мое детство. Занималась в танцевальной студии.

Они свернули и пошли по аллее огромных каштанов к парадному подъезду, украшенному мраморными львами. Старые массивные двери с затейливым орнаментом недовольно заскрипели. Они поднялись на второй этаж; легкая музыка витала по высоким сводам просторных коридоров. Прошли на ее зов в огромный зал битком набитый детьми. За растрепанными головами Генка рассмотрел Алексея, вцепившегося в микрофон обеими руками. Его голос, пропущенный через километры проводов мощного усилителя и колонки, было не узнать. Четверка приятелей компактно разместилась в уголке за ударными, клавишными и гитарными инструментами.

Дождавшись короткого перерыва между песнями, Генка и Лена пробрались к ним…

— Жаль, Геныч, что некогда поболтать, как видишь толпа сегодня требовательная, — шутя, говорил Леха. — Как бы тебе это… Если есть время, подождите, через полтора часа закончим, тогда посидим где–нибудь.

— Не торопитесь разгонять публику, мы, честно говоря, пришли послушать еще не признанный талант, — здороваясь с остальными, ответил Генка.

Через три танца объявили пятнадцатиминутный перерыв. Леха подскочил к Генке с Леной, приходившими в себя после крутого рок–н–рола.

— Ну, Геныч, как экзамены? Можно поздравить?

— Да, цветы в машину, пожалуйста, — утвердительно кивнул Ткачук и рассмеялся.

— Чепуха, не расстраивайся, будет и машина, и цветы. — Леха достал из кармана синюю фирменную пачку сигарет, ловко открыл и протянул Генке. — Ты еще не начал курить?

— Нет, уволь.

— А дама? — Лена аккуратно вытянула сигарету.

— Спасибо, от хорошего табака иногда не отказываюсь, — сказала она, лукаво улыбаясь.

Алексей показал рукой на выход, пропустил вперед девушку. Генка попросил идти без него, заявив, что хочет поговорить с ребятами. Они вышли. Ткачук постоял на месте, потом нашел друзей, но в разговор не вступал, только изредка, когда было необходимо, кидал короткие фразы. Он не мог разобраться, почему упало настроение. Или опять проклятая ревность к «шустрому балаболу» Лехе, или ему не нравится, что Лена курит? Раньше он относился к курящим девушкам безразлично. А тут? «Но это не просто девушка. Отбрасывая первое, он убеждал себя во втором.

Пока не было Алексея, ансамбль сыграл спокойную вещь. Лена подошла незаметно, и Ткачук не успел прикрыть улыбкой своей думчивости и опечаленности. Она все поняла и положив теплую, мягкую руку ему на плечо, пригласила на танец. Генка молчал.

— Ты злишься? — как бы между прочим спросила Лена.

— Нет, — процедил он.

— Я вижу — злишься. Но не стоит, я не курю, просто хотела посмотреть, как ты к этому отнесешься. А если думаешь, что я пошла из–за Леши, то это глупо.

— Посмотрим…

— Странно. Мне приятно твое небезразличие, — она осторожно положила голову ему не плечо. — Хочешь, убежим незаметно от Алексея? Я думаю он поймет.

Генка удивился ее умению отгонять плохое настроение и дурные мысли. Ревность, кипевшая в нем, бесследно исчезла, и он уже ничего не находил в себе, кроме спокойствия и теплоты, которую бескорыстно дарила Лена.

В один из восхитительных янтарных вечеров июня, когда дремлющий, накаленный за день воздух разгонял живительный ветерок, Генка и Лена, обнявшись, кружили по запутанным улочкам города. Смеясь, они неслись наперегонки, запыхавшись, тащили друг друга по очереди по крутым дорожкам парка. Чуть кружило голову счастливое забытье. Генка чувствовал себя необыкновенно легко, словно долго нес непосильную ношу, а теперь скинул ее с плеча и потерял собственный вес.

Отшумел выпускной бал, позади десять незабываемых, интересных и немного грустных лет учебы в школе; аттестат — путевка в жизнь на руках. И тысячи дорог вдруг сомкнулись в одну, и каждый устремился вперед, к единственной теперь цели, боясь опоздать, исключая иные, прежде приемлемые маршруты.

Не хотелось расставаться, но они решили придти вовремя. «порадовать родителей». Громада дома притаилась гигантским пауком, освещая двор и беседку бесчисленными огнями, распространявшимися из дьявольски желтых оконных глазниц. Но две маленькие фигурки еле угадывались рядом с его могучим телом.

— Видеться будем реже, — тихо произнес Генка. — Завтра и послезавтра, честно говоря, дел под завязку… Готовлюсь к отъезду. К обеду заскочу в агентство за билетом, потом позвоню.

Нежные слабые руки девушки лежали на его горячих крепких ладонях. Они стояли рядом, умиленные взоры их сошлись, каждый стремился прочесть в них, открытых и лучистых, все то, что скрывалось там. Пустые слова были не нужны. И он, и она чувствовали и понимали друг друга. И каждый видел признание в любви, мысленно произнесенное другим. Внезапно девушка показалась такой близкой, ее чуть приоткрывшиеся алые губы такими горячими, а легкое дыхание ощутимо настолько, что он, поддавшись необъяснимой силе влечения, припал к ее губам, и они слились в страстном трепетном поцелуе.

Когда поднялись на четвертый этаж и остановились у двери квартиры, Генка невольно обжегся о взгляд Лены, который показался выцветшим, грустным, поразительно пытливым, задумчиво устремленным в глубину его глаз. Потухла всегда мечтательная, доверчивая улыбка, на лицо набежала землянистая тень; казалось, она порывалась что–то сказать. Геннадий бережно погладил белые локоны, еще нежнее коснулся губами ее алых губ и решительно отстранился.

— Ну все, Лена, тебе пора, — сказал он тихо голосом влюбленного; перебирая рукой по гладким перилам, он медленно спускался по лестнице, не отрывая глаз от девушки. Она прислонилась к двери, положив руку на кнопку звонка, но не нажимала ее.

— Странно, Гена, у меня почему–то такое ощущение, что мы видимся в последний раз.

— Не выдумывай. Что может случиться в наш бурный двадцатый век? Звони, звони, малышка, — улыбаясь, шутливо подмигнул Генка.

Лена опустила руку: — А почему принято провожать нас?

— Потому что так делали испокон веков.

— Разве? А я хочу проводить тебя. Ну, пожалуйста, — попросила Лена, — я только выйду на крыльцо, посмотрю, как ты пойдешь. Сколько минут ты будешь различим, столько лет нам быть вместе.

— Это такая примета?

— Да.

Генка пожал плечами, взял руку Лены, и они покинули подъезд. Внизу он нежно коснулся указательным пальцем носика девушки, быстро поцеловал ее и кивком головы и глазами попросил разрешения идти. Таким же движением головы она отпустила его.

Генка побрел по дороге. Метров через сто он оглянулся. Лена стояла на прежнем месте и смотрела вслед.

Весь день Генка мотался по городу. Дело упиралось в авиабилет и прочие необходимые документы, поэтому в назначенное время он не позвонил Лене. Вечером Генка несколько раз набирал номер ее телефона, однако длинные гудки не прерывались. Видимо, дома никого не было.

На следующий день, осчастливленный тем, что он, наконец, обладатель драгоценного билета, Генка взялся звонить к Лене домой, но там постоянно было занято.

«Что за чертовщина?» — думал Ткачук и замечал, как сжималось сердце в непонятной тревоге. Он продолжал настойчиво набирать номер, но все безрезультатно. «Может испорчен или отключен?» — скользнула успокоительная мысль.

Потеряв надежду поговорить по телефону, Генка собрался и вышел из дома. Он чувствовал, что не вынесет больше этой неизвестности.

Вот и огромная, прорезанная окнами стена здания. За несколько метров до нужного подъезда дорогу перебежал черный кот. Непонятная тревога охватила еще сильнее. Генка прибавил шаг, в подъезд почти вбежал и начал подниматься вверх.

Пахло свежепиленным деревом. Этот запах напомнил Геннке что–то неприятное, но что именно он еще не определил. Вот и прямая лестница, ведущая на площадку, где жила Лена. Остановиться, чтобы отдышаться. В висках постепенно умолкал стук возбужденной крови. И вдруг он явственно расслышал женский истерически–судорожный плач. Сердце сжалось сильней. Он взвился по лестнице, но прежде, чем кинуть взгляд на дверь в глаза бросилась красная ткань, присмотревшись, он увидел крышку гроба и какую–то высотой выше метра тонкую четырехугольную пирамиду. Горло сжало. Генка глянул на приоткрытую дверь. «Может у соседей?», но соседняя дверь плотно закрытая, словно уверенная в себе, молчала, а плач доносился из квартиры Лены.

Генка обратил внимание на донесшийся шепот, он обернулся, звуки доносились из–за стены, скрывающей лифт. Ему показалось, что там он слышит голос Лены. «С кем–то из родителей случилось несчастье?» — задал он вопрос и, сорвавшись с места, рванулся за угол к лифту. Три совсем юные девчонки вздрогнули от неожиданности. Они смотрели на Генку широко раскрытыми глазами, от испуга.

— В какой квартире? — задыхаясь, глотая слова, прохрипел он и испугался собственного голоса.

— Вот, в открытой налево, — тихо произнесла одна из девочек,

— Кто? — еле выговорил Генка.

— Девочка одна…, Лена…

Больше Генка ничего не слышал. Голова стремительно закружилась, и его повело как пьяного. Его как будто толкали из стороны в сторону, стены, потолок, лестница, перила, — все вдруг сквозь туманную пелену заходило ходуном, ноги подкашивались. Генка с трудом подошел к открытой двери, протянул руку перед собой, словно слепой, но рука опустилась.

Он не мог поверить, что девушка, которую он полюбил, умерла. Он боялся увидеть действительность. «Может это сон, кошмар?» — старался обмануть себя Генка, дрожащими пальцами оттягивая и щипая кожу на шее. Ему казалось, что если он уйдет сейчас и придет завтра, то все будет, как было вчера, неделю назад…

Ткачук медленно спускался по лестнице, ничего не видя перед собой. Также медленно брел по городу. Как долго и где ходил, Генка не мог вспомнить потом. Обнаружил себя только на койке. И снова стремительно закружилась голова, и снова его как–будто повело как пьяного, и также стремительно, по увеличивающемуся диаметру закружились серые стены, опшарпанные перила лестницы, засоренная шкурками семечек площадка; сквозь туманную пелену плыли и плыли, в изолированном пространстве, в пустоте, выворачивая душу и все его существо.

И снова недовольно скрипели монументальные двери, и мраморные львы у парадного подъезда провожали их завистливым взглядом, и невесомая музыка витала под высокими сводами, а за растрепанными ребячьми головами, вцепившись в микрофон пел Леха… А потом Лена осторожно положила на плечо свою нежную руку, теплую и мягкую, приглашая на танец. И они танцуют, и ее белые локоны нежно касаются его лица»… мне приятно твое небезразличие… твое небезразличие…,… небезразличие…»

И снова, обнявшись, они шли по запутанным улочкам, а потом наперегонки неслись по розовым дорожкам парка, прохожие счастливо улыбались им вслед; легкое дыхание, горячие алые губы — они ощутимы настолько, что хочется испить их…

Генка то проваливался во вчерашний день и вечер, и тогда его начинало знобить, и он весь трясся; то пробуждался в настоящем, и тогда одинокая слеза увлажняла ресницы. «Что же случилось? Не могла же Лена умереть так рано своей смертью? Значит…» И Генка не находил ответа. «Надо идти». Он собрался и целый час стоял перед подъездом ее дома, не решаясь войти. Он попытался определить, что не пускает, и, блуждая в мыслях, наталкивался на мрачную стену: «В ее смерти моя вина». Эх, если бы он тогда позвонил и добился, чтобы ее позвали! И тогда, может быть, все было бы по–другому. «Как я посмотрю в глаза родителям?» И Генка снова проклинал себя.

Что случилось с Леной? Генка не знал, но обостренно чувствовал, что они для него не важны: «Я и только я виноват в любом случае…»

Не давал покоя тот прощальный, беспокойный взгляд, на который не обратил внимания тогда счастливый Генка, а Лена как будто уже предчувствовала что–то. «Странно, — вспомнил он слова Лены, — Гена, у меня почему–то такое ощущение, что мы видимся в последний раз».

Мать не могла не видеть состояние сына: два дня Генка ничего не ел, ходил мрачный, не покидал квартиры и лежал раскрыв широко воспаленные глаза, с болью глядя мутным взором куда–то сквозь потолок. На ее вопрос, что с ним, Генка понес околесицу, но твердо заявил: «Ты только не беспокойся, я абсолютно здоров». Мать догадывалась, что дело скорее всего в девушке: «Поссорились, а сын очень впечатлителен». И решила его не мучить расспросами.

Генка слонялся по комнате из угла в угол, не находя себе применения, не думая ни о чем вообще, просто метался как загнанный в клетку зверью Его заставил вздрогнуть телефонный звонок. Генка сорвал трубку.

— Позовите, пожалуйста, Гену, — говорил журчащий женский голос, и молодому человеку показалось, что он где–то слышал его.

— Да, я слушаю, кто это? Говорите.

— Может помнишь, Ира…

Генка моментально узнал ее.

— Да…

— Я не знаю, Жан, как сказать… Может знаешь…, но сегодня похороны…, — Ира срезалась.

— Не знаю… — скорее пропел, чем выговорил, задумчиво Генка.

Боль подкралась к горлу,

— Ты будешь там?

— Ира, что случилось с ней?

Девушка долго молчала, потом попыталась что–то сказать, но остановилась, и Генка понял, что ей мешают слезы.

— Она отравилась, — Ира всхлипнула. И это все из–за трусости и одного козла…

Ткачука передернуло, он не понял о ком идет речь — о нем или о ком–то другом, и сжав застучавшие дробью зубы, отчеканивая каждое слово, проинес:

— Этот козел не я?

— Нет, это один из… короче, Олег…

Ненависть взметнулась в душе Геннадия к этому Олегу, как когда–то вскипала ревность. Он молчал.

— Так ты будешь?

Ткачук хотел сказать «да», но остановился, как перед стеной. Его напугал вопрос: «Что произойдет, если он встретит Олега?» Никто не удержит от преступного шага. Никто. И тогда будет уже не одна жертва, а две, и он… А значит, три. И он испугался… за себя.

— … Не знаю, не знаю… скорее всего нет. Ира! Я должен тебя увидеть! Завтра! Когда это будет возможно! Утром? Часов в одиннаддать? А где?

— Помнишь то место, у «Нектара»?

— Давай там…

Генка положил трубку. Жаркий день тянулся мучительно медленно. Комната зеленела каштанами, за окнами бурлил звуками и голосами город. Шелестели кроны, а здесь в этой комнате, движение замерло. И день этот тянулся как самый страшный день в жизни. Еще ужаснее была бессонная ночь… Они опять стояли на краю обрыва, как когда–то в детстве. Он и только вместо девчушки — Лена. И только за трещиной в гигантской глыбе стоял не он, а Лена. Лукавые огоньки в ее глазах отражаются от снежной пелены, играют, раздваиваются, мечутся в бешенном танце. Еще два шага. Всего два, и ненавистная белизна. И улыбающаяся на угрюмом белом фоне не Лена. Танцуют огоньки, их много. И число их все увеличивается. И вдруг сплошной гул немыслимой силы от проснувшейся лавины с живыми упругими мышцами, стремительно расползается по обеим сторонам фиолетовой трещины. «Ле–на…а!!»

Утром он пришел к назначенному месту немного раньше срока. Стоял, тупо уткнувшись взглядом в витрину, и не заметил, как подошла Ира. И лишь когда она подергала его за рукав рубашки, вздрогнул и оглянулся. Ирка отпрянула. Не Генка смотрел на нее, это был кто–то другой с пожелтевшим болезненным лицом мумии с лиловыми отвисшими веками, с бессмысленными глазами и трясущейся складкой губ. Он сухо поздоровался и попросил проводить на могилу Лены.

— Расскажи подробнее…

Девушка несмело заговорила.

— Ее давно преследовал один парень. Когда–то они дружили, но не долго. Он считал себя «основным» в ее классе. Все его боялись. Ну–у–у и решил Олег подчинить, — Ира выцедила это слово, — себе Лену. Когда она сказала, чтобы он больше не ходил за ней и полностью разорвала все связи с его компанией, этот подлец поставил условие — или он, или никто. И никто больше не осмеливался подходить к Лене, встречаться с ней. В нашей компании она появлялась редко. Была замкнута, всю охоту отбивали дружки Олега. Он преследовал ее постоянно; не давал прохода, иногда часами выстаивал в подъезде, донимал не пропуская к квартире. Я ей предлагала заявить в милицию, но Лена отказалась; она хотела сама довести борьбу до конца, а в понедельник, — Ира вытерла платком набежавшие слезы, — как это ужасно!

В понедельник Лена не выдержала. Ее опять остановил в подъезде этот подлец, и при всей компании начал издеваться, говорил о прежних отношениях и врал про нее всякое.

Мне обо всем рассказал один из тех, кто был в этот вечер там. Лена спросила, чего от нее хотят. Ты представляешь, что заявил этот тип!..

Лена сказала, что он пожалеет… Олег только посмеялся. Тогда она попросила отпустить ее домой с условием, что через пять минут возвратится. Ее пропустили. А через пять минут Лена вышла в каким–то пакетом. Сказала, что если ее не оставят в покое, она отравится. И предупредила всех о записке, в которой написала о причинах, побудивших ее к этому. И опять все только смеялись.

Тогда она стала доставать из пакета одну за другой какие–то таблетки, класть в рот и глотать. Говорят, истерики у нее не было, все делала спокойно и хладнокровно.

А все стояли, шутили, смеялись и никто не остановил. Потом Лена упала. Тогда все насторожились, но, испугавшись, разбежались, как крысы по углам, — Ирка почти кричала последние слова, но взяла себя в руки. — И даже скорую не вызвали. Потом когда пришли в себя, вспомнили о записке. Олег побоялся сам идти и послал кого–то, чтобы вытащили у мертвой, а когда ему принесли записку, собственноручно сжег. «Дружкам» запретил быть на похоронах, и сам следил за исполнением.

Что теперь будет, неизвестно. Говорят, что у милиции нет оснований, улик против этого Олега, чтобы наказать. А, впрочем, черт его знает…

— Что же она мне–то ничего не сказала? — Спросил Ткачук. Он чувствовал, как внутри все онемело. — Ира… Честно говоря, не верю…

— Жан, я понимаю тебя…

— Нет, ты ошиблась. Я не верю в причины ее смерти. Не могла она так, разом, из–за мелких, пусть гнусных преследований. Не верю… что–то было сильнее, что заставило ее…

Не проронив больше ни слова, они добрались до кладбища. Ирка долго плутала, не находя свежей могилы. Неожиданно они наткнулись на один из памятников, с фотографии которого иконописно глядела Лена.

Генка аккуратно положил на дерн, укутавший земляной холмик, две алые розы. Ирка заметила, как напряглись его скулы, дрожали ресницы.

— Никогда еще я не встречал подобной девушки. Все, кто был до нее, чего–то требовали от меня. Порой требовали меня всего, полностью, не оставляя даже друзей. Они старались завладеть мной, как собственностью, как вещью. Требовали любить только их заниматься только ими. Честно говоря, они и себя отдавали полностью. Но я, видимо странный человек, боялся потерять свободу, потерять самого себя. Для меня мир из двух людей, пусть даже влюбленных, был слишком тесен. Поэтому, наверное, и не любил по–настоящему ни разу до встречи с Леной. Она не требовала ничего, ничего не запрещала. И я смог бы отказаться от всего ради нее, хотя ради другой не отказался бы… Что слова? Так, абстракция, словами этого не передашь…

Генка замолк. «Нет, это было не самоубийство, а самое натуральное убийство. Так вот, должен быть и убийца… И я знаю его».

Неожиданно набежала туча. В макушках деревьев забарахтался ветер и хлынул дождь. А они стояли среди холодных, молчаливых могил.

В городе Генка и Ира расстались, скупо попрощавшись.

Боль колоссальная жжет и давит. Неимоверная тяжесть. Она вызывает адскую муку. Эта мука раскаяния поужасней телесной, когда она по страшному молчаливо кричит, боль душевная ощущается почти физически. Она разрастается, как злокачественная опухоль, пожирая без остатка импульсивные волевые всплески. Взгляд глаз туманный, наизнанку вывернутый, упирается в точку. Беззвучно молящий взгляд: «Спасите! Кто–то, хоть кто–нибудь!..» Не передвинется он ни через час, ни через два, и никто, ничего его не расшевелит, чтобы стал взгляд иным, хоть на мгновение оживленным, чтобы из помертвевших глаз вытянуть навсегда спрятанную улыбку.

А величавая северная часть города, краешком заглянувшая в окно, плывет, но не тонет в дымке оседающего вечера. Трапециевидные черепичные колпаки, шпили, купола костелов, стены зданий, хранящие угрюмую печаль древности, сопротивляясь, отталкиваются, не желая увязнуть в тягучих плотных массах, разбросанные по холмам среди лесных лоскутиков эти черепичные колпаки горды и неприступны, и эти стены, с лихвой повидавшие на семивековом пути, тоже неприступны.

И вновь в Генке дерется разум праведной мести с дурманом внутреннего страха.

Ткачук поставил перед собой цель — во что бы то ни стало увидеть Олега. Если бы Генка встретил его еще вчера, то в порыве гнева без содрогания изуродовал бы, может убил. И в этом он не сомневался.

«Как хрупок человек, — говорил он с кем–то, глубоко засевшим внутри. — Еще несколько дней назад он смеялся, пел, танцевал… и раз — все кончено. Но не может так быть, что все?! Может, — страшный сон и невозможно проснуться?» — пытался снять он нервное напряжение, изнурившее его за эти дни, обманчивым вопросом. Но взглянув в зеркало на вытянувшееся, измученное лицо, на сухие потрескавшиеся губы, еще несшие на себе отпечаток недавних поцелуев, Генка безнадежно отворачивался и долго стоял в задумчивости и оцепенении.

Геннадий рассчитывал застать Олега испуганным, кающимся, болезненно раздраженным, но открылась дверь и в проеме показалась спокойная, опухшая от пьяного угара и долгого сна рожа. Глаза ничего не выражали, казались стеклянными.

— Мне нужно с тобой поговорить, — твердо сказал Ткачук и уверенно переступил порог своего врага. — Ты наверное знаешь меня?

— Нет, но я видел тебя с ней, — перебил парень сильным голосом.

— Тем лучше.

— О чем ты хочешь побазарить? Спрашивай, — прогнусавил закрывая за собой дверь, поплелся в комнату, приглашая Генку. Ткачук вошел, а тот уже завалился на диван, заложив руки за голову, и пристально смотрел на Генку.

— Я еще сам не знаю о чем хочу говорить, но честно, больше всего хотел посмотреть на тебя.

— Посмотрел? Доволен?! — по скалившемуся лицу лежавшего пробежала ухмылка.

Ткачук неприязненно сморщился: ему все — и эта ухмыляющаяся рожа, и тупое тяжелое тело, и эти свинские глаза — все было противно в парне до брезгливости. Глаза Геннадия горели гневом и сверлили бессмысленные стекляшки Ходанича.

— Ты неприятен! Нет, противен! Мразь! — Не удержался Генка.

Несколько секунд длилось молчание. Гнетущей тишины не выдержал Олег.

— Это все?!

— Послушай, неужели тебя не грызет совесть, ты же убил человека! — выпалил Генка.

— Убил?! — опять противная ухмылка легла на наглое лицо. — Это еще неизвестно. Не было убийства! Не было! Мало ли что взбредет в дурную голову, почему кто–то должен отвечать, быть виновным?! — Он говорил все громче и возбужденнее, срываясь на крик, в котором не чувствовалось ни раскаяния, ни желания оправдаться, наоборот, только наглый вызов всем окружающим.

Генка хрустел пальцами и больше не слушал, поражаясь лишь, как удивительно совпадали его представления об Олеге, сложившиеся после телефонного разговора с Иркой, и с тем, что он увидел сейчас. «Да, это законченный портрет подонка».

Генка перебил лежащего на диване:

— А ты подлец! Настоящий негодяй… Честно говоря, никогда не верил, что такой может появиться и жить у нас. Откуда? И вот ты во всей своей красе. Когда узнал о смерти, я хотел убить тебя. И раздавил бы, как клопа. Хоть это и противоречит нашей гуманности. — На шее Генки на мгновение вздулась синяя жила, запрыгали скулы, пальцы сжатых кулаков побелели. — Для меня с такой очевидностью стала вдруг ясна твоя бесполезность… У нас создано множество воспитательных учреждений. Начинают воспитывать в детском саду, обрабатывают в школе, шлифуют в семье, на работе, в институтах. Есть, конечно, тюрьма. Но на для заблудившихся, для тех, кто по глупости рядом с такими, как ты, и не превратившихся еще в подобного подлеца. Однако нигде тебя не воспитали, или где–то просмотрели, или вообще не занимались тобой. И уже не воспитают даже в колонии. И ты не один такой! С вами няньчаются, лелеют, оберегают… Вот результат. Ты будешь «сидеть», но что толку? Если и посадят, выйдешь оттуда прежним подлецом, каким и был, и останешься им навсегда.

Генка не кричал, не сбивался, говорил спокойно, и сам замечал, что говорит больше для себя, чем для лежащего напротив и нагло ухмыляющегося.

— Есть у меня одна мечта — жаль не осуществимая — свезти и бросить бы всех вас, подонков, на необитаемый остров. Остров подлецов. На произвол судьбы. Изолировать от мира! Может быть, там кто–нибудь и увидел бы себя и ужаснулся! Но это мечта. И поэтому я решил уничтожить тебя… — Ткачук замолчал. Паралитически подошел ближе и склонился над парнем. — Но убийство противоречит сущности, званию человека. Не стану ли я похож на тебя, если позволю себе этот шаг?! У тебя есть мать, которая тебя любит; ты подлец, а она любит! У меня тоже есть мать. И если бы я убил, пережила ли она то, что ее сын убийца? А твоя? Нет, слишком большая цена за избавление от одного негодяя. За одной жизнью тянуть на тот свет несколько других… Я решил, что это чересчур огромная цена, а может и неверно решил, может завтра ты исковеркаешь жизнь еще не одному человеку? Может тебя и осудят, но что толку, если ты сам себя не осудил, если совесть у тебя у убийцы молчит?! Таких, как ты, расстреливают за более тяжкие преступления, и земля в этот день вздыхает с облегчением.

Ткачук дернул за пуговицу рубашки, вырвав с треском, и возбужденно, как будто раскрыл огромную тайну, продолжил:

— А ведь тебя расстреляют. Может не сейчас, но за следующее твое преступление, твою подлость, расстреляют обязательно. Жаль только, что тебе дадут совершить ее. Присечь бы теперь! Но нельзя. Они надеются, что ты изменишься. Это их промах. Я все сказал.

Генка развернулся и хотел идти, но его остановил остервенелый рык Ходанича:

— Тормозни, брат лихой!

Заскрипел диван. Ткачук обернулся. Грузное тело с шипением медленно слезло на пол. Ходанич вытянул шею с лошадиной головой вперед, челюсть его выдвинулась, ноздри сумасшедшие раздувались, ноги попеременно дергались, сгибаясь в коленях, глаза вылазили из орбит.

— Хотел бы посмотреть, как ты меня собирался убить!

Парень, брызгая слюной, отвратительно, нервически засмеялся. — Ну, давай! Убивай! Из твоего долгого базара я понял, что от меня нужно избавить человечество. Другого выхода нет! Смерть!

В его руке блеснуло со щелчком вылетевшее лезвие ножа. Ходанич двинулся на Генку. Их разделяло чуть больше шага, когда Генка схватил стул и со всего маху разбил его об Ходанича. Олег упал и лежал, не шевелившись какое–то время, облокотившись плечом о стену, со страдающим от боли лицом. Попытался приподняться, но не мог. Генка ударил его еще раз, потом еще. «Все же не надо было сдерживать себя раньше. А сейчас не могу, в дерьме пачкаться не хочу».

Генка вышел из квартиры, скорее вылетел из подъезда и только здесь, вздохнув глубоко свежий хмельной воздух, почувствовал как противно было даже дышать там, наверху, вместе с этим мерзавцем, как давили зловещие стены и потолок квартиры, где жила подлость, подъезда, где жил негодяй, как невыносимо было ощущать эту мерзость рядом с собой.

Над головой раздался хлопок. Белый купол наполнился. Генка подергал за стропы. «Вверх я сто ли лечу, или завис?» И вот оно подлинное упоение, высший экстаз прыжка. Хотелось обнять весь мир и закричать от радости.

Тишина. «Тишина». Они спокойно переговаривались, находясь за сто метров друг от друга… Генка очнулся. За окном по–прежнему, кружась, падал снег. Все устало, уснуло, успокоилось в этой комнате, и только с газетной полосы лукаво улыбался мужественный курсант, прообраз Генки. Встретившись с ним взглядом, Ткачук насупился, уронил голову, на переносицу легла глубокая складка. Пальцы непроизвольно вытащили из шуршащей пачки сигарету, вставили в уголок губ, поднесли с вонючим серным дымком спичку. С непривычки Генка закашлялся, глаза заслезились, но он машинально продолжал сосать фильтр. Голова кружилась.

ГЛАВА III

… «Почему судьба жестока ко мне? Где ответ? В чем я виноват? Разве мало, что я потерял Лену, милую Лену, первую и, наверное, последнюю любовь. Я стал жестче, грубее и раздражительнее, меня ничто не удивляет. Я зол на весь мир, на людей, я неприятен. А теперь судьба взыскала очередную дань, отобрала последнее, что у меня осталось: дело всей жизни, то к чему стремился, готовился эти два с половиной года! — все перечеркнуто крест на крест».

И тягостно больно сознавать, что не существует больше гудящего самолета, пронзительной, как ультразвук, сирены, друзей–сослуживцев, что не нужно спешить на подъеме, в карауле мерзнуть ночью на посту и; что самое главное и к чему он, как ни странно, не мог привыкнуть — это масса свободного времени, то, чего хронически не хватало там. В школе он как–то мало ценил эту драгоценную вещь: если что–то не успевал сделать, то откладывал напоследок, нисколько не заботясь о том, успеет потом или нет. И только в училище, попав в жесткие рамки режима, когда все действия подчинены строгому распорядку дня, он понял, что заблуждался.

Сгущались сумерки. В полусонном свете торшера среди вороха бумаг, кипы газет, старых писем и фотографий ворочалось равнодушно сжеванное лицо Ткачука. Он медленно листал помятые школьные тетради, перебирал открытки, копался в груде писем, вытаскивал из конверта, бегло, отрывками читал и без малейшего сожаления рвал на клочья все, что считал ненужным.

В руки попалось первое письмо, посланное отцу еще на КМБ, в котором сообщал, что успешно сдал вступительные экзамены и зачислен, что получил форму, все новенькое, скрипящее, курсантские погоны, и до часу ночи пришивал потом, потому что дома, окруженный заботой мамы, не научился.

Да когда–то был тот иной мир, с запахом дешевых сигарет, пота, сапожного крема и мастики, с курсантскими шутками во время привалов и дружескими розыгрышами, с крепким басом и боевой, строевой песней. И вспомнилась в эту минуту Генке другая жизнь, непохожая на эту, обычную.

… Поправляя за плечами вещмешок, он оглянулся. На мгновение увидел вспотевшее сосредоточенное лицо Миюсова, съехавший на пряжку ремня подсумок с магазинами, потом перевел взгляд на светлеющее небо и вдруг с удивлением обнаружил, что уже утро.

Над макушками сосен как апельсиновая долька вставала заря. По нежным хвоинкам проплыли и заиграли в росинках цветов на поляне первые лучи, и белесый туман, испугавшись, заметался по сторонам полигона, растворяясь в прохладе утра.

А они бежали, бежали, чтобы успеть на плечах ночи выйти на указанный рубеж и с ходу атаковать противника. Они не замечали красоты восхода. Тугие ремни безжалостно резали тело, сжав до предела, мешали дышать; автомат давно стал непомерным грузом, а шел всего шестой километр пути, но им казалось, что позади оставалось намного больше; мелькали деревья, кусты, сапоги впереди бегущих. И совершенно отвлеченные мысли владели ими; родные города, отцы, одноклассники. Они, конечно, не предполагали, как трудно этим ребятам, но ребята выдержат. Скоро обрубится лента марша, но перекура не будет. Также, как не будет ни секунды, чтобы плеснуть в разгоряченное бегом лицо водой из фляги и привалиться к шершавому смолистому стволу сосны, потому что последует команда: «Взвод! К бою, вперед!», и они, развернувшись, с криком «Ура!» устремятся к передней линии обороны противника. Возможно последуют выстрелы, и синеватые дымки разрывов, крутясь барашком и постепенно разрастаясь, поднимутся кверху, возможно вспыхнет на огневой полосе напалм, преграждая путь. И тогда будет другая задача, другое испытание, а сейчас не до этого. Только вперед. Быстрее! И успех взвода, отразившись улыбкой на измученных лицах, будет самой высокой наградой.

С сигареты обломился кусочек пепла и, рассыпавшись, упал на колени, полированный стол. Что же было потом?

Что–то омерзительное, тошнотворное выступало за внешней красотой, и Генка никак не мог сквозь глухоту памяти ухватить ускользающее. И тогда, опаленный приступом отвращения, он передернулся, сработала сжатая внутренняя пружина и будто над ухом прокричал вырвавшийся сгоряча бас…

— Тормоз! Не выполнить норматив со второго захода! — младший сержант Лубочко зло сдернул противогаз и повалился на землю. По раскрасневшемуся лицу ползли к подбородку грязноватые струйки пота.

Рядом тяжело дышал Миюсов — длинный, нескладный, парень, с голубыми глазами, тонкой шеей и девичьими руками, получивший во взводе за свою не ахти курсантскую внешность имя известной артистки эстрады. Миюсов молчал, виновато отводил глаза и тем больше раздражал сержанта, который в любую минуту готов был стереть подчиненного в порошок. И то, что Миюсов не оправдывался, не искал причину, не заискивал перед Лубочко, в конце концов вывело последнего из себя. Оттопырив губу, он вскочил и с криком бросился на Миюсова.

— Это из–за тебя, урод, вернут сейчас взвод на исходную. Из–за тебя! — он с силой толкнул Миюсова кулаком в грудь и, брызгая слюной, орал, обзывал, размахивал руками. И нельзя было понять, кому адресует он свои излияния.

— Клубок! Уймись, — спокойным, но подчиняющим голосом оборвал его Генка. Лубочко запнулся от неожиданного сопротивлении, недоуменно взглянул на Генку, но из самолюбия, чтобы товарищи не посчитали крик за невыдержанность, набросился на Ткачука:

— Чего ты прешь? Не знаешь тормоза? Он нам портит… Гонять его надо, чтобы в мыле бегал!

— Ты не прав, — возразил Генка. — После драки кулаками не машут. Раньше надо было думать, когда он умирал на кроссе. Раньше! А орать сейчас, значит расписываться в собственном бессилии. Помочь надо.

Лубочко моргал глазами и сжимал челюсти так, что выступали желваки.

… Генка снова ощутил бешеный приступ тоски и одиночества Непригодность, никчемность своего положения. Блуждающе взгляд переходил с медной чеканки хрупкой грузинки на гитару, с гитары на фотографию под стеклом, где улыбались друзья в курсантских погонах. Он выбросил потухшую сигарету, затем снял со стены гитару и, слегка касаясь струн, стал наигрывать старинную, печальную, некогда забытую мелодию, а задетая душевная струна словно звучала в унисон с гитарной, тонкой и пронзительной, вызывая неясные ассоциации.

«Лена, во мне, признаться, играет месть, гадкое, неотступное желание. Это желание, как боль. И буду ли я мстить за тебя — а я буду и в том нет сомнения, — за разбитую идею или за друга, я буду мстить сначала за боль, причиненную мне, а потом за тебя. Прости, в какой–то мере я эгоист.

Прошу, не осуждай, что местью я избавляюсь от страха. И опять же, за себя. Почему? Потому что по законам чести я должен был еще тогда убить его. Ты спросишь, почему же я не сделал этого? Я отвечу начистоту, хоть и горько сознаться — я испугался. Честно говоря, испугался еще одной смерти и наказания. Глупый, я побоялся, что меня поставят с ним на одну черту — убийца — а не усповоил истину, что давно стою с ним на одной черте, ибо утратив честь, я убил себя. Я боялся наказания за то, что еще не совершил, не предполагая, что уже подписал приговор тем, что не убил его. Меня ожидает неизбежная расплата за этот грех всепрощения неотомщенному врагу. Два с половиной года я топтался перед выбором: убить нельзя, но и не убить тоже нельзя. Но сейчас я, честно говоря, не топчусь. Я выбрал. Мне жутко и тягостно. Если бы ты знала, как немеет язык при мысли, что тебя никогда не вернуть, а он ходит по этой земле, в этом парке, где мы с тобой когда–то гуляли, заглядывает иногда в «Нектар», чтобы выпить чашечку кофе. Он смеется, он радуется жизни. А тебя нет, уже нет, вообще нет, никогда, никогда…»

Генка не слышал дверного звонка, не сразу заметил, что в комнату кто–то вошел, и скинув оцепенение лишь когда обладатель одежды полярников, слегка припорошенных снегом и окутанный паром заслонил свет и завопил: — Старик! Салабон несчастный! В каких небесах тебя черти носили!

Филин стиснул Ткачука в железных объятиях. Отстранился, чтобы лучше разглядеть, и вторично сдавил с еще большей энергией.

Серега, честно говоря, я не ждал тебя, — бормотал Генка, с трудом выдерживая натиск Филина. — Ну, хватит, отпусти…

— Действительно, как говорится, к черту телячьи нежности. Филин по–мужски с силой сжал протянутую руку и, расстегнув пуговицы, скинул куртку. — Когда приехал?

— Ночью на самолете. Часа в два. Билет еле достал. Вечная проблема, аж надоело.

— Понимаю, старик, — согласился Филин, стягивая ботинки. — А что в отпуск раньше отпустили?

— Так точно, — соврал Генка, разом нахмурившись. Потом ни с того ни с сего хлопнул Филина по плечу. — Слушай, Серега, давай за встречу, а?

— Ну, как говорится, за встречу, — улыбнулся Филин и пригрозил пальцем, — ты ведь спортсмен, старик.

— Какой там спортсмен.

Генка ушел на кухню и вернулся с бутылкой вина и стаканами. Налил. Молча выпили.

— Серега, расскажи, как там, в Афгане? Стреляют?

— Скажешь тоже?.. Нет, старик, не буду, не хочу. Не хочу вспоминать, — утирая губы, сказал Филин, привыкший, как впрочем, и Генка к грубым репликам в мужском коллективе.

Генка налил во второй раз: — Ну что, поехали?

Филин резко отставил стакан, расплескав вино: — Не понял!? Ты же не пил? — Он посмотрел на Ткачука долгим изучающим взглядом. — Это ты в училище научился? Позволь узнать?

Генка усмехнулся, но в глазах постепенно потухли радостные огоньки, вызванные внезапным вторжением старого друга. Он медленно вращал стакан на столе.

— Знаешь, Серега, честно говоря, я пребываю в каком–то кошмарном сне. Ничего кроме отвращения. Да, да, полная апатия и полное безразличие ко всему, — он говорил иронично и при этом покусывал губу. — Я давно причислил себя к категории неудачников. Счастье — для других, я это… Эх! — Он безнадежно махнул рукой и, вытащив из вороха бумаг газету, кинул Филину.

— Читай. Там ответ на все вопросы.

Он закинул ногу на ногу и закурил новую сигарету.

Филин читал, изредка поднимая глаза и глядя на Генку.

— Старик, это правда? — наконец выдавил он и понял бессмысленность вопроса. В комнате водворилась мертвая тишина. И все это: страшный беспорядок, измученный, неудовлетворенный хозяин комнаты, небритый, в мятой рубашке и эти, просыпавшиеся крошки табака, окурки, пепел, и это, нарочито показное веселье, и совершенно ни к месту выставленная бутылка вина, как оправдание перед собственным бессилием, — все разом бросилось в глаза Филину, и за этим внешним он до боли реально, до мизерного штриха, уловил внутреннюю трагедию Генки.

Конечно, можно было броситься в крайность: ободрить, сказать, что все образуется, забудется и пройдет, в конечном счете жизнь не замкнется; или наоборот, посочувствовать или посоветовать. Но Филин не сделал ни того, ни другого.

— Старик, брось сигару!

Генка не шелохнулся, а в комнате все выпирало, кричало, падавало сигнал тревоги. Филин вырвал из зубов Генки дымящуюся сигарету и, рубанув рукой, запальчиво продолжал:

— Старик, допустим, в училище обратной дороги нет. Ну и что? Что? Финиш, да? Как говорится, в петлю? Ответь?!

— Неправда, Серега! — воскликнул Генка, хрустнув пальццами. — Тогда я не мог пройти мимо, заступился. И ты бы не прошел. Это точно! Но, увы, так устроен мир. Иногда настает час расплаты. Честно говоря, в госпитале я думал, что там могли обойтись без меня, но какая–то сила постоянно толкает меня, и я не смею, не имею морального права отступить, пройти мимо, не вмешаться. Какая цена? А сейчас просто устал, изломался и нервы, и вот эти руки и ноги, честно говоря, как выжатый лимон. Мне кажется, что жизнь–то — замкнутая, бешеная карусель на круги своя. Когда–то я уже испытывал… И видение Лены преследует меня по ночам, где угодно. Она не дает мне покоя вот уже более двух лет. Она зовет и поверь, Серега, страшно, что в ее смерти моя вина.

Ну, это ты уж…

В последнем отпуске я был на могиле. Ничего не изменилось. И она нафотографии улыбается… как живая, как тогда…

Опять шуршала пачка, опять он чиркал спичкой, а жирный дым въедался в глаза. Генка спешил выговориться, до капли выплеснуть гнетущую боль. Филин напряженно слушал исповедь друга. Сейчас он не упрекал Генку, не выговаривал ему, а как подобает настоящему другу, старался всеми кончиками нервов снять тяжелейшую ношу.

Хмурясь, он убрал со лба руку:

Не знаю, старик, совет, так сказать, неуместен. — Он сказал, не разжимая зубов. — Наша жизнь — это бесконечная синусоида, как в прыжке, когда парашют не раскрылся, несется земля, а ты, как говорится, один на один со стихией, и можно надеяться только на себя. Старик, я не хочу омрачать ситуацию. Все зависит от тебя, хотя…, — Филин помедлил и загрубевшим, армейским басом вдруг бросил: — Одевайся!

Как уныл мир, окрашенный в серые тона, как скучно и грустно жить в нем. Она не помнила того детского восторга, когда впервые увидела огненно–пламенную гвоздику, и радости столь великолепного открытия. Она забыла, как не без помощи мамы училась говорить, что снег белый, закат розовый, а море синее. И, конечно, естественное чувство удивления, охватившее ее существо в ту пору, еще сопровождалось чрезмерным интересом. Она еще не знала, что лохматый, в завитушках, четвероногий Дружок у соседей видит форму, не различая цветов, но тысячи замыслов один другого невероятнее, словно ярко–желтые бабочки, давно порхали над зеленым лужком ее буйной фантазии. Они слетались отовсюду, замирали и снова взмывали вверх, чтобы оживать, переплетаться, доставлять радость.

Вдали от городской черты она часами наблюдала за полетом стрижей над рекой, а в зоопарке, когда любовалась фламинго, подолгу не могла оторвать глаз от элегантной птицы, ее плавных линий. Она удивлялась всему: и раннему утру, и косым лучам заходящего солнца, и вечно спешащим куда–то потокам людей.

Остановившись перед каплей на оконном стекле, она задумывалась, а бабочки снова мельтешили и кружились, подгоняя внезапно встряхнувшуюся мысль.

Внимательная мама однажды заметила, что странная девочка ее не похожа на ровесниц. Впрочем она играла в куклы и кормила их с ложечки, как играли и кормили они, но при этом не было в изумрудных глазах дочки того живого блеска, который появлялся, когда брала она в руки кисточку и малевала в раскрасках.

Не исключено, что ее привлекали вкусно пахнущие краски в бумажной коробочке, синичка, удобно примостившаяся на крышке среди белогрудых берез–красавиц, шуршащий альбомный лист; девочка рисовала, и между тем, удивлялась чему угодно, а бабочки все порхали.

«Со временем, — думала мама, — Иришка забросит это детское увлечение». Однако годы шли, а девочка ничуть не менялась. Она капризничала, но иногда надоедливо кричала: «Мамочка, миленькая! Купи, пожалуйста, кисточку, с хвостиком белочки, пушистым–пушистым, и краски такие…» Она водила пальцем по воздуху, растолковывая непонятливой маме какие именно. «Что с тобой, делать, зайчик мой махонький? Все–то ты выдумываешь, вымудрялка ты моя». Она вздыхала, но покупала.

Ирка училась в четвертом классе, когда по телевизору показали научно–популярный фильм о вулканологах. Природа Камчатки поразила ее, но еще больше поразили отважные люди, сумевшие противопоставить себя стихии.

В тот же день, листая книгу «Красота человека в искусстве», среди репродукций она натолкнулась на «Последний день Помпеи» Карла Брюлова. Фильм, картина, впечатления дня совпали. Ирка взяла карандаш, чтобы выразить их в цвете. На лист легли первые робкие штрихи. Что–то получилось. Еще несколько размашистых слабых и сильных линий, подправки. Ожившая идея двигалась, исподволь заставляла работать фантазию. Чуть подрагивали ресницы, крутилась рука, от усердия предательски высунулся кончик языка, а на правой щеке вздулся бугорок. Потом Ирка пустила в ход акварель. Плотные, сочные мазки последовали за штрихами и, постепенно, мощный взрыв потряс окрестности. Из кратера потухшего вулкана вырвался столб огня, туча дыма и пепла. Красно–золотистые всполохи осветили черные скалы, объятых ужасом людей, бегущих по склону прочь от зловещей лавы, и деревья, согнувшиеся из подножья.

Через кружево тюлевой занавески мама украдкой ласкала взором склонившуюся головку ребенка. «Пусть рисует, — шептала она. — А вдруг это ее дарование?»

Это было действительно так. За первой мало–мальски серьезной работой пошли другие. Миновало три года. Наступил перелом. Иркой овладело истинное творческое безумие. Она рисовала быстро, красиво, хорошо, ей сопутствовала удача. И в щекочущей радости страхa, как бы не вспугнуть удачу, из–за боязни не успеть, потерять зрение — нелепая мысль, показавшаяся ей едва ли не роковой, — она рисовала и рисовала.

Подчиненная цели мыслями, чувствами, поступками, она искрящимся бенгальским огоньком сгорала в благоприятной домашней атмосфере. Ну и натерпелись же родители от своего вундеркинда. Материальные затраты их не смущали, не вызывал возмущения и беспорядок: с раскиданными темперами, тюбиками, карандашами, склянками с тушью, гуашью и прочим рабочим набором, с чем допоздна копошилась Ирка. У родителей однако встретил сопротивление образ жизни, который повела Ирка.

Она пробовала силы во всем, чтобы выбрать самое приятное. Монотипия чередовалась с фломастерами, акварелями, тушью. Пастелью — элитарными полужирными мелками она с упоением выполняла эскизы. А бабочки по–прежнему взмывали вверх.

Вместе с возрастом расширился круг интересов. Она все чаще находила необычное в обычном. Правда, сначала терялась, пытаясь понять это нескрытое от глаз, но живущее внутренним миром, но том разглядывала с интересом, проникая в сущность, любовалась, волновалась, чтобы в краткий миг выплеснуть замысел на бумагу. Она не довольствовалась простым копированием, а словно желая вновь собственноручно воссоздать, анализировала каждый предмет отдельно, и если не удавалось до конца передать замысел, руки безжалостно рвали очередной плод сладко–горького труда.

В минуты разочарований она обычно бежала из дома, и ноги с ми несли в прель парка, в калейдоскоп света и красочных цветовых пятен, с лихвой восполнявших растраченное.

Чертовски радуясь октябрьской мокроте, Ирка натягивала резиновые сапожки, синий плащ, набрасывала на волосы капюшон, и не завязывая тесемок, бежала по дорожкам, меж деревьев, плачущих у чугунной решетки, отделяющей от улицы, обретала спокойствие в четкой игре красок, звуках стучащих капель, в безукоризненном профиле величавых кленов, во всем, чем одарял ее осенний парк, сырой, промозглый, размывший контуры в аэрозоле дождевой завесы.

… Просвистел реверс. Генка поискал глазами источник звука, и не найдя, аккуратно возвратил дверь в прежнее положение. Повесив по просьбе Филина цепочку, он по–военному быстро разделся, и ступая на цыпочках по приятно щекочущей пятки ковровой дорожке, прошел вслед за Сергеем в комнату под его же высокопарные возгласы:

— О, Безумный талант, как говорится, покорный раб припал к ногам повелительницы. Он имеет честь, так сказать, приподнести в столь торжественную минуту сюрприз!

Видимо, напевающий в стиле «Диско» Безумный талант, поглощенный работой, не расслышал звонка, потому что Филин смог незаметно подкрасться и выкинуть этот трюк. Под раскатистый бас аляповатая бумажная панама, ловко балансируя за телом, живо повернулась на стремянке, и Генка опешил от смешанного чувства радости и удивления.

— Ирка?!

Да это была та же Ирка, неугомонный колокольчик, художник–фантаст, воспоминание о весне десятого. Перепачканная красками от кончика носа до хрупких пальцев с маленькими ноготками, в потертых, обрезанных под шорты джинсах, клетчатой безрукавке она предстала перед Генкой сначала в образе озорного подростка, какой и запомнилась когда–то в дворовой компании. Тем не менее Ткачук узнавал и не узнавал ее. Каштановые волосы, выбившиеся из–под панамы, стали блестящими и золотыми, а пряди их длиннее. Значительно похорошела фигурка, оформилась девичья грудь. «Распустившийся бутон», — меланхолично подумал Генка. Должно быть, вторжение нежданных гостей застало девушку врасплох. С опущенной кисти тянулись маслянистые нити, угрожая заляпать пол. Генка тоже почувствовал неловкость, а Филин, напротив, по–хозяйски стал расхаживать вперед и назад, заложив руки за спину, шурша расстеленными газетами.

Жан! Сюрприз! — спохватилась Ирка, преодолев растерянность, и вдруг, ужаснувшись, всплеснула руками. — Ой, мальчики! Что же босые? У меня сущий бедлам! — подобно ангорской козочке она скакнула вниз и решительно скомандовала: — Ну–ка, кругом! Ишь, вояки, мигом обратно! Холодно, грязно, а они вздумали разуваться!

Генка подчинился без разговоров. На антресолях в груде тряпок Ирка откопала допотопные, но выдержавшие испытание временем, пыжиковые тапочки и подала запротестовавшему Филину. Затем отвела гостей в смежную комнату, попутно иронически объяснив, что предки укатили на Юг, уверенные в том, что девочка у них взрослая, самостоятельная, почти невеста, а, значит, способна принимать рациональные решения, да и февраль, дескать, по–своему прекрасный бархатный сезон, не требующий ни архизатрат, ни потерь времени в жужжащих очередях у билетных касс. Разумеется, они самым естественным образом проводили мысль, что когда–нибудь родители должны освободиться от обузы.

— Можно подумать, — тоном старца, познавшего жизнь во всех ее тонкостях, заявила Ирка, — что раньше они страдали из–за меня. Без отговорок. Ну, ничего! Я решила разбить их иллюзии. Пусть впитывают пока лучи Черноморского солнца, а я разрисую комнату по методу модернистов: дьявол во льдах и человек–огонь. — Ирка по–детски рассмеялась, звонко, во весь голос, представляя на минуту отца, разгневанного порчей моющихся финских обоев, и маму, изумленную неслыханной дерзостью дочери. — Серьезная, Жан, проблема. Не знаю, поймут ли? Серьезная проблема явно адресовалась Генке, но он сморщился и промолчал.

В комнате их окружила космическая темнота. Генка с непривычки растерялся и стал как вкопанный. Внезапно вспыхнул свет: по углам в виде замысловатых свеч на широких причудливых тарелочках, подвешенных к потолку, загорелись лампы, и Генка невольно заслонился рукой. Когда же он вновь стал различать отчетливо окружающее, то сам того не замечая, залюбовался. Его поразило не столько богатство феерических красок, сколько старинное убранство комнаты, словно он, Генка, облачившись в доспехи доблестного рыцаря Айвенго, перенесся в средневековую эпоху нежданно–негаданно очутился в призрачном замке, вернувшие детство, став тем невыдуманным мушкетером, что бегал когда–то по дорожке, пытаясь измотать выносливого противника, и проиграл единоборство.

«Неужели это было? Кажется давно, а прошло два с половиной года, не верится. Но я вырос, я усвоил азбуку армии, горечь потерь и, признаться, не хочу верить, что детство ушло, и не пытаюсь гнать его. Для меня оно незабываемо».

Одолевало новое непонятное состояние: таинственная комната, загадочная Ирка, провалившаяся в кресле у вызывавшего восторг дивно–сказочного камина, отвлекли его от мрачного самоанализа и постигших несчастий. Гармония звуков тихой итальянской музыки и спокойствие бронзового Будды, что в позе лотоса примостился на магнитофоне, передались и ему. Уснули на стене оленьи рога, блики от витражей безвольно наслоились на паркет. В камине чуть тлели угли, искусно созданные умелой рукой. Как будто отзвенел мелодией давно окончившегося боя импозантный вороненый щит, и лев на его плоскости застыл в претенциозной позе… Только лампочки–свечки, пылавшие в сумеречной тишине, распространи вокруг приятно мягкий, теплый, струящийся от воображения свет, озаряя расписанные в архаичном стиле стены, казавшиеся прочными, как твердь колдовского замка.

— Обожаю итальянскую музыку, — задумчиво промолвила Ирка. — Помнишь, Жан, как тебя прозвали в компании? А помнишь, мы были в «Нектаре», а Рафаэла Карра как раз исполняла эту песню.

Легкая улыбка коснулась губ Ткачука, но глаза оставались неподвижны, устремленные как будто на Ирку, но в их усталом блеске ожила Лена…

— Та обстановка, — медленно продолжала Ирка вопреки привычке тараторить, боясь не успеть выговориться или быть сбитой с мысли, — навела меня на мысль воспроизвести подобное у себя. Получилось или нет — судить не мне.

— Лоредана Берте, Виола Валентина, — также медленно и грустно повторил Генка, хрустя пальцами. — Я отлично все помню, даже тот красно–синий полумрак.

— Фортунато Феордалита, — добавила Ирка и, заслышав металлический звон, подняла кверху мизинчик. Звон повторился.

— А где Сергей? А…! Чудо взрослое, бестолковое!

А с Филиным случилось следующее: оставшись наедине, он из самых благих намерений — получше рассмотреть рисунок, не удержался и рухнул с проклятием. Банка с эмульсией опрокинулась. Он больно ушиб локоть и вдобавок «одкрасился». Ирка поспешила на выручку и через минуту притащила за шиворот «взрослое чудо». Сконфуженный Филин размазывал по щеке и вискам краску, упирался и оправдывался.

— Не три! Хуже будет, — назидательно, с прорывающимся смехом, внушала Ирка. — В ванной на полке лежит шампунь, иди отмывайся.

Она вернулась, и снова упала в кресло.

— Что там за беда? — спросил Генка.

— Ничего особенного, с лестницы упал…

— Честно говоря, забавно. А как у тебя дела вообще…? Я смотрю нам не дадут спокойно поговорить…

Из ванной замычал Филин: — Ирка! У–у–у! Что ты мне подсунула? Не мылится… ни фина…

— Обормот, опять шутит.

Но Филин не шутил. Он включил, как положено горячую воду и подставил под кран голову. Рука нащупала пластмассовый флакон, отвинтила колпачок, выдавила студень. С усилием Сергей провел по волосам, интенсивно зашевелили пальцами, тщетно пытаясь взбить пену. Потом, цепенея, с ужасом поднес пузырек к глазам, где на этикетке значилось — Лак.

Генка с Иркой открыли дверь и, покатываясь со смеху, тут захлопнули, потому что позеленевший от злости Сергей чуть не кинулся с кулаками…

— В художественной школе когда–то, — заваривая на кухне чай, рассказывала Ирка, — мы под клоуна разукрасили одного мальчишку. Нос — красный, щеки — зеленая и синяя, а подбородок желтый. Хохотали до слез, и он смеялся, смеялся, когда его вытолкали на улицу, но когда засмеялись прохожие, почему–то заплакал. Из школы меня исключили, — подвела итог Ирка, — но что характерно, Сережка ведь тоже молчал, пока мы не засмеялись.

— Согласен с тобой. Это точно. Ужасает порой не само явление, а внешняя сторона его проявления, — проницательно изрек Генка. Он облокотился на стол и бойко орудовал ножом, полосуя лимон.

— Честно говоря, сижу, режу лимон, а выть хочется волком.

— Снова неудачи?

— Никак нет.

— Военное вжилось в тебя, Жан, — подметила Ирка. — Тогда фиаско и прочее?

— Давай лучше о тебе, — он хрустнул пальцами. — Ты так и не рассказала о своей жизни. — Генка старался уйти от ответа.

— Что обо мне? Заочно учусь в пединституте. Работаю в младших классах, а на досуге рисую, — она помедлила и снова вернулась к заданному вопросу. — Жан, ну что ты скрываешь?

— А что? Зачем тебе знать? — с болью переспросил Генка и отвернулся к окну.

— Только не говори, пожалуйста, что у тебя все идеально. Боже какая я глупая! Работа, институт, творчество… Тебя из училища выгнали? Да?

— Выгнали… Это точно! — растягивая слова, скептически повторил Генка. — Ира, разреши я закурю здесь.

— Да ладно кури.

Генка с жадностью закурил: — Благодарю, — и продолжал, — в военном лексиконе есть термин — комиссовать по состоянию здоровья. Так вот, Ира, финит о ля комедия. Прощай десант, голубые погоны…

Он опять глубоко затянулся, лениво выпуская дым, а глаза как будто ввалились еще глубже.

— Прискорбно слышать, — констатировала Ирка. — Итак, сломана жизнь, и все из–за твоего упрямого характера.

На кухню ворвался Филин с обмотанным вокруг шеи полотенцем:

— Старик, что за дела?! Друг, как говорится, стонет и плачет, лакируется по глупости, а они мило беседуют.

— Сам виноват, — отрезал Генка.

— Да, да, товарищ Филин, — передразнила Ирка, отключила газ, сняла кипящий чайник с плиты. — Именно сам. Мальчики, пожалуйте пить чай.

Филин извлек из холодильник торт. Генка вооружился подносом с цветастыми чашками и «бедовая» процессия под музыку и лозунг «Чай — это прекрасно» двинулась в архаическую комнату.

Аромат цейлонского напитка щекотал ноздри. Генка неумело держал пиалу. Филин примостился подле Ирки и играл спичечным коробком вроде бы с безучастным видом. Генка обратил внимание, что Филин держится с Иркой как–то по–особенному. «Уж не любовь ли?»

— А компания, так сказать, почти в сборе, — пошутил Филин.

— Без Петьки, Лехи…, — Генка не договорил и осекся.

— Петька служит в стройбате, где–то в Подмосковье, как говорится, бери больше — кидай дальше… А Лехе скоро на дембель. В погранцах тресет на КПП туристов: валюта, порнография, антисоветская литература…

— Эх вы, мальчики, — сделала упрек Ирка, — вам лишь бы о своем. Давайте лучше вспомним наш уговор.

— Какой? — оживился Генка. Если до этого он говорил вялым голосом, изредка раздвигая в усмешке губы, то сейчас, пытаясь прогнать тяжесть с души, преобразился.

Ирка крутнула на оси квадратную коробку и ловко выхватил кассету.

— Я всегда верила Петьке. Качество записи отменное.

— Да–а–а? А мне верила? — ухмыльнувшись, быстро спросил Филин и положил ей голову на плечо.

— И тебе тоже, — улыбнулась Ирка и щелкнула клавишей магнитофона.

Генка подпер рукой щетинистый подбородок, вслушиваясь свой голос, записанный для потомков.

— Зеленые наивные юнцы, — хмурился филин и тер на лице второй лиловый шрам, метину душманской гранаты. — А вот ответь, старик, я слышу тут твой афоризм, что–то вроде девиза. Ты верен ему?

— Да.

— А твои представления об армии, как говорится, не изменились?

— Причем здесь армия? Это сказано… просто о жизни.

— Ясное дело — стыдно, так сказать, признаться.

— Ошибаешься, Серега?

— Да нет, старик, — перебил Филин раздраженно. — Говори прямо. Сейчас ты сидишь здесь потому что тебя комиссовали, и вбил в голову, что жизни конец. А ты видел, как умирают на руках сослуживцы? Видел?

— Никак нет, готовился и мог увидеть.

— Да-а, готовился, — Филин говорил зло и напористо. Почему–то он стал откровенным? Может обиделся на Ткачука? А может не терпел фальши, говорил о том, что волновало. Сергей чуть не плюнул. — Готовился… Как? Твои старшие командиры, я говорю о единицах, порой укладывали целый взвод, потому что не могли организовать разведку или не придавали ей, так сказать, значения. Хм… Грамотеи! Не знали обыкновенной топографии: скажем, если встать по течению реки, то справа — правый берег, слева — левый. Такой рассуждал наоборот. Устроил засаду, а банда душманов прошла по другой стороне, вызвал огонь по ним, а своя же артиллерия ударила по своим позициям!

— Честно говоря, у нас на тактике об этом молчали. Случай единичный…

— Да плевать тем парням было единичный или нет! — выкрикнул Филин. — Ты, старик, мягкотел!

— Мальчики, ну что вы спорите? — вмешалась Ирка. — Пришли, чтобы спорить и испортить мне настроение? Тут курсовую надо по психологии продолжать. Лучше пейте чай.

Филин понял, что сказал лишнее, извинился и, взяв кусочек торта, надкусил.

— О–о–о! Ты талант не только по части мазни, но и, так сказать, по кулинарному делу.

— Мазни?! — Ирка изумленно — вспыльчиво стрельнула глазами — так, так. Уже мазни? А вчера, например, ты утверждал, что достойное место моим работам на выставке в Италии.

«Серега изменился. Афганистан словно переплавил его. И Ирка тоже изменилась. И я. Но общее–то что–то осталось между нами?» — думал Генка и, обжигаясь, отхлебывал глоток за глотком.

Ирка делилась наболевшими школьными и студенческими проблемами, Филин своими. Ткачук разговор не поддерживал, ловил свое отражение в пиале и вдруг, словно от почудившегося близкого голоса Лены, который он явно уловил, встрепенулся.

«Знаешь, Иришка, иногда у меня возникает непреодолимое желание уехать куда–нибудь, в таежную глушь или на пустынный берег моря, лысый и безлюдный, чтобы никогда не видеть мерзостей, которые происходят вокруг нас…»

Ирка выключила магнитофон, не желая ворошить воспоминаний Ткачука. — Жан, это ее слова перед тем вечером, в «Нектаре». У меня не было ее голоса и украдкой записала наш разговор.

— Старик, а я тебя предупреждал! — Филин метнул взгляд на Ткачука, точно пронзил насквозь. — Я тебя предупреждал, что она может сломаться, а ты! У–у–у… какая теперь разница…

— Честно говоря, я и сам толком не разобрался, — угрюмо пробормотал Генка. — Объяснить ее поступок трудно. Тайна…

— Когда я узнал, — Филин достал из пачки сигарету, — когда узнал, то было горько и досадно. Конечно, глупо. Я знал ее характер, но чтобы из–за преследований трусливого стиляги? Так Иришка? Она совершила последнюю глупость.

— Глупость? — взорвался Генка. — Десятки писателей и философов повторяли на все лады прописную истину… Стоп! Остановись! Это по их мнению прописную. То безнадежность, то вызов, то сумасшествие. А где суть?

Пиала выскользнула из рук и звякнула по столу.

А правда, где суть? Как я быстро все принял на веру, как быстро согласился с причинами этой глупой смерти. Отставить! Почему глупой? Не была Лена глупа. Не могла она просто так… Есть причина. Должна быть, и она не раскрыта, также, как есть убийство и нет убийцы». Он вдруг вспомнил разговор с Иркой после похорон Лены, вспомнил и обещание, данное на могиле. «Вина убийцы должна быть доказана. Но мной, только мной».

— Вот мы, честно говоря, любим, страдаем, думаем, воюем с кем–то, чего–то добиваемся, короче живем. А что же настоящее?

— Не настоящее, старик, а главное! Оно в простоте.

— Серега, не противоречь себе! Ты говорил, что она чистая, хрупкая, стая, нежная, что может сломаться, а теперь разглагольствуешь о глупости, забывая о чести.

— Да если на то пошло, то я, как говорится, лучше тебя, а салабон, понимаю и честь и совесть, и долг. И награды мои кровью и потом заработаны. Ты сам–то хоть раз умирал от жажды? — он вонзил сигарету в ракушку, служившую пепельницей. — Чувствовал, когда песок скрипит на зубах? А вместо языка каленое, потрескавшееся железо? А я даже чувствовал тогда запах воды. Обыкновенной воды. Понимаешь?

— В чем ты меня хочешь обвинить? В том, что я меньше испытытал? Что мне не пришлось воевать? Или хочешь убедить в своей ожесточенности?!

— Ожесточенность! Хорошо говорить! Да, мне противно видеть, так сказать, отсутствующие взгляды, пустые, но знаешь, довольные. На гражданке я чувствую себя неуютно. Там было ясно: ни американскими М-16, а мы со своими АКС. Кто кого? Все просто.

— Опять простота?

— Не веришь? Докажу!

— Попробуй.

— Пожалуйста. Ты был хоть раз в костеле?

Генка поднял недоуменные глаза: — Никак нет. А что я там забыл.

— А я был, меня поразило… Нет, не старики, а молодые парни и девушки, немного правда, но наши сверстники. Кстати, ты бы видел их взгляды. Как говорится, это позы фанатов! На коленях! Бог?! Или кто там?! — Филин опять зло усмехнулся. — А почему религия не умирает?

— Это, честно говоря, сложный комплекс. Во–первых, слабое атеистическое воспитание.

— Старик, дальше не надо. Тайна исповеди.

— Сережа правильно говорит, — Ирка встала на защиту Филина. — Это затронуло меня, психология человека и вера в сверхъестественное.

— Но это уже упрощенчество! — Генка постучал кулаком по голове.

— Философ, — удовлетворительно заключил Филин. — Старик, до этой минуты у тебя было много кличек, хотя бы их отрицал. А помнишь, как я встретил тебя у беседки?

— Рейнджер, бродяга.

— Да, бродяга, так сказать, в мыслях. Поздравляю с прибавлением, старик!

— Нет, Серега! Мы завели разговор из–за Лены, не будем уходить в сторону. Честь и бесчестие, я думаю… — Он остановился, потому что впервые всерьез задумался о причинах ее гибели. Часы пробили девять… — Я думаю, что тайну она унесла в могилу. Но спор наш, честно говоря, полезен. Жизнь рассудит, а я вижу, что общего у нас ничего нет. Извини, Ира, что так получилось. Спасибо за чай. Русские офицеры, прощаясь, когда–то говорили, — честь имею. Я целиком их поддерживаю. Честь имею!

— Гуляй дальше! Умирай в меланхолии! — бросил Филин вдогонку. — За мной не заржавеет.

— Жан, обожди! — Ирка подбежала к юноше и шепнула виновато:

— Не обижайся на Сергея…

Генка хлопнул дверью.

Ветер трепал разлетевшиеся волосы. Мокрые щекотные снежинки цеплялись за нос, шею, мохнатые брови, таяли на щеках и губах. Дергающее душу чувство, смешанное с прыгающим внутренним всплеском горечи, угнетало. А ветер и снег, издеваясь, словно надломленно кричали вокруг: «Да, уймитесь! Оставьте его в покое. Он ничего не хочет, ничего. Пусть забудет, что он бежал когда–то по бесконечной прямой, мучился, страдал. И ради чего? Чтобы потерять любимую, поссорившись с другом, разувериться в людях и однажды убедиться, что жизнь — всего лишь пустая и глупая шутка, затяжной прыжок».

Генка отер тыльной стороной ладони лицо и только тут заметил, что держит шапку в руках, поспешно водрузил ее на голову и съежился. «Ужас! На кого я стал похож? Что подумают прохожие?»

Тускло блещут лимонные окна домов, за которыми лениво пошевеливается жизнь. А снег, подгоняемый напором занудного ветра, сыплет косыми стрелами.

Дом встретил заунывным скрипом дверей; родной, родительский дом, как в песне, один из многих миллионов, разбросанных по всему Союзу. Сколько раз в училище, закрывая после отбоя глаза, он видел его: бело–синий, с облетевшей местами в подъезде штукатуркой, вот эту скрипящую дверь и кнопку под номером семь в лифте, где школьником накарябал циркулем «Ткачук 1983».

Когда перед отпуском кто–нибудь из сослуживцев радушно приглашал в гости, Генка, вежливо, но решительно отказывал. Он не рвался на море в пору августовских отпусков, наотрез отвергал путевки, предлагаемые отцом, и писал: «Хочу домой. Соскучился». Именно под эту крышу стремился он, а уезжая, попрощавшись, прежде чем сесть в маршрутку, в последний раз смотрел на окна, чтобы потом снова вспоминать.

«Вот я и дома». И странное чувство витает над ним. Словно он ждет чего–то, ждет терпеливо, настойчиво, точно уверен, сто завтра случится что–то такое… окончательное… чего он не знает, и с чем никогда не сталкивался. И в то же время он сознает, что ничего не изменится, все по–прежнему будет покоиться на своих местах, если кто–нибудь не появится на его горизонте.

«О чем я грущу? О первой любви? И да и нет. Ирка невольно напомнила мне тот год юности. Но время прошло, кажется полжизни. Вспоминать, сожалеть просто нет смысла. Может, тогда об училище? Но нет, прошлого не воротишь. Это случилось и обратной дороги нет. Но мне иногда жаль самого себя, обидно до слез, что карусель романтической судьбы и жизни так резко остановилась в своем стремительном беге, что я не схватился за поручни и вывалился по инерции».

Лестничный проем. Адская пустота. Парень стоял и иногда плевал в эту пустоту, вслушиваясь в слабенький звенящий шлепок, прилетавший снизу.

Потом он снова спустился, звякнул ключом в замке почтового ящика, вынул газеты. Перелистал их, наткнулся на письмо, как ни странно адресованное ему и, не глядя на фамилию отправителя, а лишь фиксируя, что оно из родного города, сунул в карман куртки и пошел к лифту. Седьмой этаж. Генка опять оперся локтями на лестничные перила. Далеко внизу сужался тот же лестничный проем…

Дверь открыл отец. Он был раздражен и опечален.

— А… Это ты, Геннадий? Не успел в дом прибыть, как напился! Жизнь, видишь ли, обломала?!

— Я не пил! — нагрубил Генка.

— Лжете, гвардии курсант Ткачук! Категоричность тона исключала всякие возражения, но Генка воспротивился: — Уже не курсант!

Отец закрывал собой узкий проход коридора. Геннадий отчужденно привалился к стене, с изумлением наблюдая за выражением лица отца. Вот он нахмурился, сетка морщин избороздила его широкий, смуглый лоб, скривились и крепко сжались губы, как в киноленте бегут кадры, отражаясь на экране, так и мысли, сменяя друг друга, отображаются на лице отца. В прижмуренных глазах мелькает гнев.

— Это не снимает с тебя ответственности. Ты не должен ронять свою честь, и будь ты военным, будь гражданским, не марай фамилию!

— Я устал, отец. Понимаешь, устал!

— Юра, не кричи, — подала ворчливый голос мама. Она вышла, вытирая полотенцем руки, и, повернувшись к сыну, уже ласково спросила: — Геночка, что тебе сготовить?

— Ничего не надо! Я сыт.

— Творожник со сметаной будешь?

— Нет. Захочу, сам найду, что поесть.

Отец укоризненно показал головой.

— Света, ты наверно до тридцати лет будешь за ним на цырлях бегать, хлюпика растить! Видишь, он уже нюни распустил!

— Я не хлюпик! — взвился Генка.

— И до тридцати, и до сорока, пока жива буду, — мягко улыбнулась мама и погладила Генку по голове. — Мама есть мама.

— Вот так всегда, — взмахнув руками, закричал глава дома. Вместо того, чтобы осудить, ты потакаешь ему! Сегодня он напился, а завтра что? Посмотрела бы сестра на него. Вот объект для воспитания.

Генка протянул опешившему отцу почту, молча разделся, но ботинки не снял и также молча удалился в комнату. В полумраке, не включая торшера, он завалился на кровать. Где–то жалобно пела скрипка. Звуки ее нагнали тоску. Геннадий лежал почти в забытье: с устремленными на трещину в потолке глазами, из которой, казалось, в комнату скользким ужом вползает шипящее «Что делать?»

Тренькающий звук телефона потеребил его слух. Тело прошило током. «А ведь я ждал звонка», — почему–то вздрогнув, подумал Генка и одним махом привел тело в вертикальное положение. Гремя ботинками, он кинулся в коридор к маленькому полированному столику, где разместилось чудо НТР, как будто звонок предназначался именно ему.

— Слушаю вас, — он чуть было не отдал в строго уставной форме рапорт дневального: «Дневальный по… роте, курсант Ткачук… но вовремя опомнился.

— Это ты, Гена? — спросил девичий голос на фоне легкого смеха. Этот голос и смех насторожили его. То ли почудилось, то ли в самом деле, но Генка решил, что этот голос принадлежит очень близкому человеку, которого он отлично знает или знал и в котором не мог ошибиться. Но кому?

— Да. А кто меня спрашивает?

— Как, ты не узнаешь?

— Честно говоря, нет.

— Это Лена…

Девушка опять смеялась, а Генка мгновенно почувствовал, как лоб покрылся испариной, а ноги потеряли опору. Он отчетливо слышал Лену, ее голос с интонациями, присущими только ей одной, ее смех, который невозможно было спутать с тысячью других, он–то больше всего и ошеломил. «Звонок из преисподней». Генка чуть было не упал, если бы не стоявший позади шифоньер, на который он оперся.

Ткачук не верил в мистику, но цепь случайностей: удар ножом, возвращение, Филин и Ирка, воспоминание о самоубийстве Лены и даже магнитофонная лента, с которой говорила мертвая любовь, заставляли искать сверхъестественное.

«Послышалось? Или странное совпадение?» — вспышкой ударила мысль и, еще рассчитывая на ошибку, Генка с трудом выдавил:

— Какая… Лена?

— Да что с тобой? Ты не помнишь?

Генка еще не успел проанализировать всего, но понял теперь единственное свое желание, чтобы голос не исчез, не растворился, не пропал, как видение.

— Ну–у–у… Как не помню… Помню!

— Вот видишь.

— А где ты сейчас? — осторожно спросил Генка, пытаясь прийти в себя и собраться с мыслями.

— А ты разве не знаешь?

У Генки екнуло сердце. — Лена! Нет, этого не может быть, ты ведь…

— Почему же, я возвратилась…

— Лена! Ты слышишь?! Слышишь?!

— Да…

— Лена, мне нужно, очень нужно тебя увидеть. Сегодня, сейчас. Где ты?

Молчание. Генка повторил свой вопрос и почти прокричал его в трубку.

— А зачем? — тихо спросила Лена. — Тебе не с кем больше встречаться?

— Не в этом дело! Очень нужно!

Геннадий ощущал дрожь во всем теле, как будто всю ночь просидел в окопе под проливным дождем в набухшей хлопчато–бумажной, выгоревшей под пламенем солнца и вылинявшей т бесконечных стирок куртке, волосы, казалось, торчали дыбом. И еще ему показалось, что это сон, наваждение, нелепица.

— Нет.

— Тогда завтра. Во сколько тебе будет удобно?

— Все равно…

— Где? Во сколько? — и, не дожидаясь ответа, сам назначил свидание. — Возле «Нектара» в семь вечера.

— Ту–ту–ту-ту, — разговор прервался короткими телефонными гудками. «Она положила трубку? Мистификация?»

Шатаясь, Генка с трудом добрался до постели. Голова кружилась. «Это была она. Ошибиться я не мог, голос ее. А может внушение? Она назвала имя, а мой мозг все преобразил. Но такого еще не случалось со мной. Странно. Звонки с того света… Но ведь Ирка была на похоронах? И я видел это надгробие? Положил цветы ее любимые, а она также мило смотрела с фотографии, как живая». Генка вскочил, опять подбежал к телефону, набрал номер.

— Филин! Это ты?

— Да.

— Ты веришь в потусторонние силы?

— Не понял! Кто говорит? Ты, старик?

— Да, я.

— Старик, что с тобой? Ты не рехнулся, так сказать, на почве ссоры? — по голосу Филина Генка понял, что того не оставил равнодушным его вопрос. Филин отнесся более чем серьезно к словам друга.

— Да ничего. Все нормально. — Генка не понимал что делает. Бросил трубку и опять побежал в комнату, чтобы упасть на кровать. Через полчаса Филин сидел перед Генкой в радикулитной позе на подставленном к кровати стуле.

— Так что же все–таки случилось? Не тяни, как говорится, за душу. — Филин горячился. Безуспешно пытаясь разорвать пачку с сигаретами, другой рукой тряс приятеля за плечо. Глаза Генки отчужденно сверкали.

— Честно говоря, мне позвонили с того света… Лена…

— Что?! — в свою очередь выпучил глаза Филин, враз выпрямившись на стуле.

— Мне позвонили с того света, звонок из преисподней, — настойчиво повторил Ткачук. — Понимаешь, со мной говорила Лена. Я слышал ее голос, как слышу сейчас твой. Ошибки быть не могло. Честно говоря, она даже смеялась, как тогда, в мае два с половиной года назад. — Он смотрел в потолок, говорил смутно, скоро и путано, кусая нижнюю губу, и хрустел пальцами.

— Старик, ты точно рехнулся — Филин тягуче вздохнул. — Спустись на землю. Какие силы?

— Это была она… она… — бессвязно бормотал Генка.

— Но ты же был на похоронах?

— Я был на могиле, а на похоронах не был, и никто не был из наших.

— А Ирка?

— Ирка? Ирка не знаю, она молчит.

— Старик, тогда я ничего не понимаю.

— Я, честно говоря, тоже.

— Тогда может кто–то пошутил, а ты просто вспомнил… и, так сказать, внушил все себе?

— Да некому шутить! — зло перебил Ткачук, хрустя пальцами. — Ну, что дурак? Дурак что ли совсем?

— Причем здесь дурак? Не дурак… тебя запросто разыграли.

— Я не верю.

— Тогда это, происки империалистической разведки, — высказал Филин шутливое предположение.

Оба юноши замолчали. Один лежал в прежней позе парализованного, глядя на паутину в углу потолка, как будто там мог прочесть разгадку происшедшего. Другой — скрючился рядом на стуле и не спускал с друга задумчивых глаз.

— Ладно, завтра все прояснится. Я ей встречу назначил.

— Где и когда? Старик, я иду с тобой.

— Зачем? Если это Лена, то вряд ли она встретится с обоими. Если она не Лена, то тем более, ничего страшного. Идти должен я один.

— У–у–у. А что если это… та компания. — Филин неопределенно повел подбородком, — захочет с тобой расквитаться. Вдруг тебя, так сказать, обвинили в ее гибели? Ты об этом подумал?

Не вижу цели. Я ничего им плохого не сделал.

— А та противная рожа? Не помню, на «Х» кажется…

— Хомяков?

— Угадал, старик.

— Да нет, Серега, честно говоря, обо мне забыли. Так что, спасибо, но один.

— Хорошо, старик. Один так один. Только возьми себя в руки. И раз посвятил меня, то держи в курсе, я жду твоего звонка. Очень жду.

Ткачук на такси несся к «Нектару». Он пытался представить возможную встречу с Леной и ни с кем другим встретиться не рассчитывал. «Или она, или никто!»

Машина резко затормозила у знакомого места: узкая, блестящая булыжная улочка, стесненная древними строениями, магазин–салон для новобрачных. Генка расплатился и выскочил из такси. У бара никого не было. Злой февральский ветер пронизывал насквозь. Генка топтался на тротуаре и не сводил горящих глаз с сияющих дверей заведения, где когда–то провел вечер с Леной.

— Кабальеро, вы никого не ждете?!

Он оглянулся. Перед ним стояла девушка. Захватило дыхание. Черная длинная куртка, заправленные в сапоги джинсы. Голова тонула в пушистой лисьей шапке с болтающимся сбоку хвостом.

— Да жду.

Он почему–то не сомневался в том, что девушка спросила не случайно и это как–то связано со вчерашним звонком.

— Я жду здесь Лену, — и, не отдавая себе отчета, взволнованно уточнил, — вы должны повести меня к ней?

Она внимательно посмотрела: — Да, моя подруга ждет тебя в баре.

— Почему вы, а не она?

— Она не пожелала выходить и ждет вас там, — раздраженно произнесла неизвестная и с упреком, словно остерегаясь дальнейшая расспросов, спросила: — А меня вы разве не помните?

— Нет, честно говоря. А где и когда мы встречались? — виновато пролепетал Ткачук. Невероятно тянуло увидеть ту, что была в «Нектаре». Ткачук бы бросил незнакомку, чтобы скорее спуститься в знакомый подвальчик, но блеснула мысль, что девушку неудобно оставлять на улице, и он кивнул, взял ее под руку, потянул за собой.

Когда они спустились по винтовой лестнице, Геннадий моментом прострелял взглядом все столики, но не увидел никого из знакомых.

— А где твоя подруга?

— Была здесь, — без раздумий ответила девушка. — А почему она вас так интересует?

— А как ее зовут? Лена? — он понял, что делает что–то не то, однако иначе не мог.

— Дудки! Валентина! — услышал Ткачук удивленный ответ.

— Как Валентина?.. А как она выглядит? Белые волосы до плеч?

Девушка азартно перебила его: — Ха! Нет, черные. Вы, кабальеро, ее никогда не видели и…

До Геннадия дошел чудовищный смысл происходящего. Он понял, что никакой второй здесь не было, что на встречу с ним пришла именно эта девушка.

— А как вас зовут? — наконец осведомился он.

— Лена. Нет, это финиш! Так вы решительно не помните? — возмутилась она, улыбаясь.

Рядом проходили подростки, с замашками завсегдатаев садились за столики, делали заказы. Генке показалось, что на него и на знакомую смотрят, как на странных людей. Действительно, они вели беседу, стоя между столиками, не садясь и не уходя из бара. «Да, не совсем удобно получается…»

Он предложил Лене сесть, заказал сок и кофе.

— Так где и когда? Объясните мне. Не обращайте внимания на мое смущение, но, честно говоря, не помню.

— Когда? Ха! А этой осенью мы разве не сидели вместе вот так же, только в другом месте, не в безалкогольном? Конечно, ты был «хорош» тогда…

— Не помню! — замотал он головой.

— Ха! Просто финиш! Мы долго болтали, а потом ты посадил меня в такси, предварительно взял телефон, но что–то не позвонил.

— Все, извини, но я тебя перебью, — челюсть Генки поползла вниз. Он натужно продолжал: — Честно говоря, я не могу больше слушать тебя… по той причине, что этой осенью я был еще очень далеко отсюда, учился в другом городе, в военном училище и…

— Так–таки–так, заманчиво, — импульсивно перебила девушка и постучала по столику ноготками. — Выходит, будущий офицер? Господин курсант в отпуске?

— Нет, примчался ради удовлетворения твоего любопытства. Эта игра начинает раздражать, давай начистоту и отвечай на вопросы, Геннадий прямо и твердо смотрел в глаза девушке. Не выдержав, она опустила их.

— Кто вы и цель вашего звонка? Только честно.

— К дьяволу твои вопросы! Лучше скажи почему ты кинулся назначать встречу?! — несдержанно оборонялась она.

— Так звонила мне ты?! — Ткачук положил свою руку на ее кисть, легко лежавшую на краю стола.

— Э-э, кабальеро, а чему ты удивляешься? У меня такое ощущение, что ты ненормальный…

В голове Геннадия промелькнуло все, что было связано с именем Лены, и незнакомка разом помутнела в его слюдянистых глазах.

— Знаешь, — и он непроизвольно коротко рассказал о Лене… — Я любил ее. Вчера твой голос принял за голос Лены, сюда, честно говоря, мчался с невероятной надеждой увидеть. Теперь понимаешь, что я тебя так просто не отпущу, пока все не выясню. Зачем ты знонила?

Генка опустил голову. Напряженная тишина натягивала тугой тетивой нервы… Первой напряжения не выдержала девушка.

— А у тебя каникулы? Или, как там у вас, отпуск?

Этот глупый, как показалось Генке, вопрос, совершенно не относящийся к теме, обескуражил его. Шумно вздохнув, он уже почти спокойно ответил:

— Если тебя очень интересует это, посмотри подшивку нашей молодежной газеты за прошлый месяц. Где–то там напечатан мой портрет… — Он говорил размеренным голосом, глядя поверх головы собеседницы, но взгляд его не упирался в каменную стену, а уходил, казалось, вдаль. Его уже ничего не интересовало, полная апатия овладела телом и разумом. Он словно вновь погрузился в странное полузабытье, а когда осознал это, и сделал неимоверное усилие, чтобы вернуться в настоящее, сразу понял, что с ним и где он. Напротив никого не было.

«Не сон ли это?» — испугался Генка, но чашка выпитого кофе и нетронутый сок на столике напомнили недавние события. «Где же она?» — Ткачук окинул быстрым, ищущим взглядом зал. Потом, немного помедлив, встал, расплатился с барменом. Одеваясь на ходу, он выскочил в переулок, почти побежал на центральную улицу города, куда могла скрыться незнакомка.

Домой вернулся поздно. Ни одной четкой, определенной версии Генка не находил. «Или это чушь, или сон, или гипноз, или… сигнал к действию…» Все перепуталось. Не ужиная, завалился спать. Несколько раз звала к телефону мама. Наверное, звонил Филин. Но Генка забился под одеяло, чтобы никого не слышать.

Погас свет и включились разноцветные прожекторы.

— Три! Пятнадцать!

Соприкоснулись, звонко щелкнули барабанные палочки, затем последовал длинный переход, вступил бас, ритм и вдруг эта, будоражащая слуха и чувства взбитая масса ломающихся звуков, многократно усиленная электронным преобразователем, вырвалась из–под обшивок колонок и понеслась в простор зала, сотрясая, заражая движением и затягивая в круговорот танца.

На сцену выскочил рослый улыбающийся брюнет с микрофоном в руках. Резко закинув голову, он поправил волосы, взмахнул рукой и поднес микрофон к губам.

— Мы вас приветствовать сегодня рады!

Для нашей дружбы расстояний нет.

Сейчас мы шлем для вас с эстрады

Наш самый добрый праздничный привет!

Зал зашумел и превратился в генератор хлопков и свиста. Воодушевленный конферансье вновь поправил волосы и повторил рукой своеобразный жест, точно распахнул грудь.

— Итак, дорогие друзья, вокально–инструментальный ансамбль «Вариант» предлагает свою композицию…

Нарастающий гул аплодисментов заглушил его голос.

Филин отвернул рукав, на часах — 19. Генки еще не было. «Старик, почему–то опаздывает».

Пропуская девушек, вошел Ткачук, остановился, растерянно огляделся. Сергей подумал, что это девушки, разыгравшие Генку, а по его кодексу они совершили моральное преступление. Их стоило проучить.

— Серега! — Генка помахал рукой. Филин приблизился. — Знакомтесь, Оля, это Сергей, славный парень, интересный.

— Очень приятно.

— Честно говоря, он занимается розыском преступников в свободное время, — многозначительно добавил Генка.

— Да брось, старик! — Сергей улыбнулся и сконфузился.

— Ладно. Доверяю тебе хрустальное сокровище под именем Оля, она самая скромная и загадочная девушка в мире. Попробуй ее разгадать.

Загадочная блондинка была чуть пониже Сергея, полноватая, в беленьких гольфиках, в черных на высоком каблуке туфельках, голубой вельветовой юбке, слегка прикрытой свитером. На шее красовалась золотая цепочка, а в ушах позвякивали в форме полумесяца серьги. Длинные пальчики с накрашенными ноготками цепко держали какой–то пакет. Она с интересом смотрела на Филина, он на нее. Наконец, преодолев минутное оцепенение, Сергей спросил:

— Где вы учитесь?

— На биофаке в Ленинградском университете.

— Да–а–а? — воскликнул Филин. — А как вас сюда, так сказать, занесло?

— Приехала к подруге, взяла больничный.

Филин решил: «И себя показать». Желая проверить знания девушки, заодно уличить ее во лжи, он скопировал из себя безумного ученого и с подвохом спросил, чем отличаются с точки зрения биологов два понятия, так сказать, анабиоз и абулий.

Самая загадочная и скромная вдруг улыбнулась очаровательно и так огорошила видавшим виды бесцеремонным тоном, что Филину стало не по себе:

— Послушай, не много ли вопросов для первого раза?

Филин прикусил язык, однако удовлетворенно отметил, что напал на след.

Артисты быстренько сымпровизировали и довольно удачно марш клоунов–силачей. По залу волнами перекатился смех.

С преувеличенно хитрым выражением лица Сергей подмигнул Ольге и пригласил на танец. Подхвативший голубой вихрь мелодии понес их в такт общему колыхающемуся движению. Филин входив в роль следопыта.

— Оля, извини, раз ты, так сказать, ратуешь за такой тон, пожалуйста. Но еще один вопрос.

— Ты назойлив однако.

— У–у–у! Я думаю нет. Просто хотел узнать, где это Генка вас нашел?

Возможно вопрос привел ее в замешательство. Она промолчала, потом он переспросил, и она ответила что–то невразумительное. Сергей, конечно, смекнул, что новая знакомая, пожалуй, не скажет лишнего. Видимо, они затеяли тонкую и не совсем чистую игру. «Куда же исчез Генка?» — думал Филин, тем временем буйно расцвечивая годы учебы в школе и службы в армии, которые отличались многообразием и пестротой. Ольга поддерживала этот привольно–раскованный тон. Но странное дело: чем больше он говорил, тем чаще ловил себя на мысли, что об Ольге не узнал ровным счетом ничего, чистый ноль информации, тогда как она узнала о нем исключительно все.

У него вдруг возникло непреодолимое желание завести Ольгу в темный угол и там правдами и неправдами, угрозами или еще чем–нибудь, смотря по обстоятельствам, вырвать признание о странных звонках, о двойнике Лены, о том, кто ее послал, а главное — вытащить Генку из ужасного состояния.

— У тебя есть сигареты, мой детектив?

— Конечно, есть, — обрадовался Сергей, — пошли покурим?

В пустом фойе Филин вынул из начатой пачки «Космоса» сигарету и любезно протянул самой скромной девушке в мире. Она закурила и оглянулась.

— Ненавижу, когда курящей девушке читают морали.

— А я не люблю, когда темнят! — зло прошипел Филин и грубо толкнул Ольгу к стенке. — Или ты сию же минуту… — Филин дыхнул табаком и железно поставил точку. — Или тебе будет очень, как говорится, плохо! Считаю до трех… Время шло, уже два… Два с половиной…

«Три» Филин сказать не успел. Страшный удар в горло ребром ладони самой скромной девушки в мире привел его в шоковое состояние. В лицо вонзились хрупкие пальчики, еще минуту назад казавшиеся тонкими и такими нежными, что хотелось их пригубить, и, оставляя глубокие борозды от ногтей, соскользнули по щеке.

«У–у–у-х, ты…»

А самая скромная и загадочная девушка в мире поспешно растворилась в снежной пелене.

… — Серега! Кто тебя оприходовал? Где Оля?

— Старик, эта Оля и есть виновница звонков?

— Что ты, Серега? — еще больше изумился Генка. — Я шел на этот вечер в ужасном состоянии и решил развеяться. Случайно встретив их по дороге, предложил пойти со мной. Такие скромницы!

— Чайник! Чтоб я с тобой связался? У–у–у…, — Филин стучал кулаком по голове, обращая этот знак Геннадию: «Болван».

На отчаянный писк она оглянулась. У угла школы, взявшись за руки, лихая, не остывшая от снежной баталии пятерка разнузданных мальчишек подступала к конопатой девчонке. Еще секунда, и кольцо сомкнется. Светлана неторопливо заправила косичку под заячью шапку.

— Эй, сопляки! — уничтожающе звонко крикнула она. Ребята оторопели, изумленно разглядывая синюю курточку и красный полусапожки, отороченные сверху белым мехом. — Может и мет пощипаете?

Молчание и сопение. Воспользовавшись заминкой она подошла к конопатой, заботливо, как мама, взяла под руку, язвительно бросив пристыженным сверстникам: «Бабники!», и потянула за собой.

Они переглянулись, стало стыдно, что уступили девчонке, но никто, как видно, не собирался утверждать пошатнувшийся статус, пустив в ход только шуточку из набора мальчишеских подколок. Лучше отстать, чем задеть «психованную». Иначе завтра в классе она, не заботясь о последствиях, зафинтит пощечину или закатит грандиозный скандал, от которого впору под парту прятаться. Да и попробуй тронь — горя не оберешься — черт знает, кто за нее ввяжется.

Каждый из пятерки ждет слов другого, а две фигурки тем временем размахивая портфелями, притворно равнодушно, потому как хочется смеяться, смеяться и ликовать, выпадают из их поля зрения.

Самонадеянности и доброго нахальства с детства ей было занимать. Гораздо раньше одноклассниц убедившись в своей красоте, нисколько не стесняясь, а сознавая и демонстрируя это превосходство, Светлана, гордясь собой, запросто затыкала рот любому пацану, словом, умела постоять за себя.

Отец ее неблагоразумно баловал. Положение позволяло ему к началу занятий подвезти дочь к школе на машине, устроить громкое день рождения. Когда отец изменял матери, и это ей становилось известно, в доме от ругани трескался потолок, и Светлана эти минуты проводила в детской, дергая мочку уха, забравшись на кровать, и силилась понять, почему мама не поладит с папой. Но отлично знала, что если папа обидит ненароком, то мама вступится наперекор мужу, а если мама, то папа приласкает. И в душе снисходительно посмеивалась над ними.

А чаще она уходила из дому. И злые языки: имея ввиду ее отца, проницательно изрекали: «Высоко птичка вспорхнула, как бы камнем не упасть, но причем же ребенок?»

По натуре Светлана росла бесшабашным, бойким корсаром с косой, как ее нарекли соседи. Любопытно отметить, что ей это очень нравилось. Эмоциональная, она всегда хотела выделиться. Мнение, гулявшее о красоте, лично ее не устраивало. И Света «искала» себя: первой во дворе крутилась вечерами с парнями, научилась играть на гитаре, поменяла платье на брюки, закурила. Это объяснялось еще и тем, что в школе она училась средне, а некоторые «расфуфыренные матрешки», как о на метко окрестила «тихонь», здорово обогнали. Тут она, конечно, не посмеивалась над тайной завистью, но всякий раз, когда учителя внушали, что пора бы поднажать на учебу, строила глазки, улыбаясь краешком губ и неустрашимо конфликтовала, как подобает девушке с характером, рано познавшей сладость провожающих взглядов, шепоток за спиной и открывшей собственное превосходство.

Этот же поиск привел ее в художественную школу, откуда выгнали Ирку. И там же Светлана познала радость труда. И ничто: ни компания, ни родители, ни легкость поведения не смогли испортить ее. Как и многие в ее годы, она мечтала о возвышенном и прекрасном, о профессии, к которой потянется душа, и, одновременно играла в любовь, находя в ней радость и интерн, скрашивающих унылую текучку будней для ее экспрессивной, широкой натуры, неподатливой для ограничения.

Она зачитывалась классикой, чтобы щегольнуть перед парнем, а то и перед девчонкой, и посадить в лужу под общее приветствие. Впоследствии, рассказывая об этом, Светлана всегда говорила: «Ой, кабальеро! Не наезжай мне на больную мозоль», подразумевая — не берись со мной спорить, умерь нетерпение, «уберись к дьяволу» или поищи другую, которая бы превознесла тебя. И даже для единиц это напутствие оказалось бы счастьем, потому что Светлана могла нарушить однообразие контуров любого жестоким: «Кретинос идиотос!» И ему бы ничего не оставалось, как оплеванным на глазах толпы убраться подальше от «ведьмы», но если человек нравился ей, если вызывал к себе интерес, Светлана могла от избытка чувств, не таясь, поцеловать его.

Эта психология с утонченностью временами приобретала в ней черты мании величия. Тогда она дергала серьгу на правом ухе, лицо выражало гамму мучений и радости, поза — общеевропейский стандарт, и в мыслях она возвышалась до королевы, чей титул предусматривал право казнить или миловать. Однажды на вечеринке школьного товарища, накануне майских праздников, она выкинула следующий трюк.

Светлана давно заметила, что вообщем–то замечательный парень Юстас сохнет по ней, но не решается признаться. Потому ли, что считал ее недосягаемой, или потому, что принижал себя — ясна дело: цель из области фантастики — Светлана сочла благоразумным разубедить парня, но когда не помогло, пустилась на хитрость.

… Под музыку «Стренглерс» в комнате — мечта обывателя обнявшись, вращались пары. Светлана стояла опершись о подоконник, полуфетом и, стараясь умерить нетерпение, чтобы не перебить парня, внушавшего ей идею о том, что пора бы сняться в каком–нибудь кинофильме, кусала губы. Обычно нетерпение в разговоре ярко выражают мужчины, но Светлана относила себя к их числу. Переводя взгляд с бредившего кинематографом парня на Юстаса, она уловила, что последний хотя и отвернулся, в течение милой глупой беседы, пожирал ее глазами. «Хороший парнишка, но идиот. И никогда с ним не будут считаться, не настойчив и не наглец».

Светлана стрельнула глазками и улыбнулась краешком губ. Юстас тоже улыбнулся. Покачивая бедрами, девушка как бы нехотя, подплыла к парню, без слов уселась на колени, обхватила pyками шею. Челка упала на его лоб. От неожиданности Юстас слегка покраснел. «Светлана, ты бесподобна!» Он провел пальцем по ее бархатистому ушку. «Дудки!» Она опять состроила глазки. Какая ложь… Но кому не приятно ее слышать? Она–то знала о чем думал он, а он думал, что все они, как и Светлана, актрисы бульварного театра, и суть их всегда одна, и при желании она не устоит от соблазна того, что может сделать он. И чтобы проверить догадки, Светлана задумала в своей игре подстроить сцену, чтобы он убедился в своей близорукости.

Импульсивно вздымалась выпиравшая через футболку грудь. Она развязно лепетала, по–прежнему улыбаясь краешком губ.

— Золотко, уходим в сад?

«Сопляк! Как же ты глуп! — думает она, а вслух:

— С удовольствием…

Чуткая тишина. Безбрежное небесное полотно, утыканное крупными бусинами заветных звезд, раскинуто над певучим дремлющим садом. Дрожит пахучий прозрачный воздух, словно пойманный в клеть, переплетавшихся искрящихся ветвей на фоне светящихся окон.

Обняв Светлану за талию, парень идет по аллее, меж деревьев, старательно отстраняя рукой попадающиеся блестящие ветки. Страстно целует ее, она также страстно отвечает. Он что–то возбужденно шепчет и в ответ — ее возбужденный шепот.

«Давно меня не носили на руках».

— Ох… Еле ноги держат…

Обалдевший, он безоговорочно подхватывает ее и несет по сонному саду. Встает, садится на мокрую лавку под развесистую яблоню. Ее упругие пальчики вздымают пучину его волос. Рука Юстаса пробирается под футболку к ее притворно восторженной груди.

«Довольно».

— Эй, носильщик! Покорно благодарю!

Она достает из заднего кармана бананов леденец и протягивает опешившему парню:

— Это вам на чай! Дальше я донесу свои прелести сама!..

Последние дни Генка прожил, заблудившись в молочном тумане. Каждый вечер он ждал звонка, словно он мог раскрыть тайну или дать хоть какую–нибудь зацепку.

Мягкий снежок нежно садился на лицо и таял от тепла человеческого тела. Геннадий не сопротивлялся его липучести, не ежился, а шел, высоко задрав голову, открывая лицо зимней, сухой влаге. Снег падал перпендикулярно. Ветер не смел нарушать его грациозного падения…

…Под вечер он сварил себе кофе. Уселся в кресло перед телевизором и обнаружил записку, в которой мама сообщала, что ушла с отцом в кино. Будут поздно. С экрана телевизора смотрело злое лицо преступника, вступившего в схватку с детективом. Генка медленно процеживал, смакуя горячий напиток. Молоточек звонка телефона забился от электрического импульса. Ткачук опять почувствовал дрожь и сорвался с места. Схватив трубку, прислонив к уху, заметив, что сердце остановилось. Ничего не говоря, он ждал голоса.

— Геннадия позовите, пожалуйста.

«Это она», — мелькнуло в голове Ткачука. — Да, я слушаю. Это ты, Лена? — он говорил быстро, запинаясь от скорости о каждую букву.

— О! Привет, кабальеро! Ты так задумался о чем–то в баре, что я решила исчезнуть. Мне нужно кое–что объяснить тебе…, — девушка стала говорить спокойно, без пауз, не задумываясь.

У Генки появилось ощущение, что она читает заранее подготовленную речь. Ему нестерпимо захотелось увидеть ее в тот момент, когда она пыталась произнести извинения. Но боязнь, что незнакомка выскажет все, и он больше никогда не увидит и не услышит ее, и что у него останется навсегда чувство неизвестности, заставило перебить девушку.

— Лена, мне не нужно ничего объяснять. Вы можете представить мое состояние — это, честно говоря, состояние Робинзона на пятачке необитаемого острова. Нам необходимо объясниться при встрече. Я не… Тяжело протянуть в неведении хотя бы день.

Генка с трепетом ждал ее решения.

— О, кей! Я буду ждать тебя там же.

Прерывистые гудки въедались в уши. Генка второпях оделся и выскочил из дома…

Когда он сбежал по лестнице в слабоосвещенный подвальчик, незнакомка уже ждала его, уютно расположившись за столиком. Ткачук кивнул в знак приветствия, улыбнулся, подсаживаясь к девушке. Он старался держаться уверенно, но вид выдавал полнейшую растерянность.

— Здравствуй, — после первого слова Генка промычал что–то невразумительное, но тут же бурчание организовалось в следующую фразу, — честно говоря, так и не знаю как тебя звать…

— Глупо утверждать, что я Лена. Но при первой встрече решила не открывать инкогнито. Не правда ли интересно? Теперь нет смысла. Называй меня Светланой, — девушка мило улыбнулась краешком губ и глаз.

— Это настоящее? А вообще–то не отвечай, честно говоря, не важно. Пусть будет Светлана. А кто же Лена? Кто же все–таки ждал нас в прошлый раз? — Геннадий не заметил, как повел себя словно заправский сыщик: спрашивал твердо, конкретно, требуя конкретных ответов.

— Критинос идиотос! — итальянский жест рукой. — Никто нас здесь не ждал. Я придумала третьего человека, зачем? Для того, чтобы не чувствовать себя наедине с тобой. Чтобы ты думал, что есть еще кто–то, — Светлана говорила непринужденно. В ее манере чувствовалось, что девушка прекрасный собеседник, что знает себе цену и может в любой момент выбрать правильное решение в сложной ситуации. И это была не просто самоуверенность, а подтвержденная жизнью истина.

— Я ничего не знала, — прошептала она, — извини. — Я наступила тебе на больную мозоль. Сейчас я тебе все объясню. У нас была вечеринка. Завели спор о любви. Вечная тема. Ребята говорили невозможности таковой у мужской половины. Мы отстаивали мужчин. Только один из парней, как я поняла, тебя он знает, предложил эксперимент: позвонить тебе и незнакомой девушке представиться, как старой знакомой. Он был уверен, что любой мужчина тут же бросится в объятия первой встречной. Когда набирала номер, он же и предложил назваться Леной, мол, весьма распространенное. Я приготовила длинную речь, но не успела даже и слова вымолвить, как ты своим предложением встретиться, решил спор. Я была шокирована, хотела послать тебя к дьяволу. Нам стало обидно за всех женщин, даже намеревались проучить тебя, а потом плюнули и забыли. Вот так, кабальеро! — она обидчиво сложила губы. — А сегодня просто по собственной инициативе приехала, чтобы в очередной раз посмотреть на сильный пол. И хорошо, что приехала, иначе бы неприятный отложился осадок.

Девушка замолчала и с грустью посмотрела на Геннадия. Во взгляде сквозила жалость.

— А как зовут того, что дал телефон? — Генка уже спрашивал не так жестко и категорично.

— Нет уж, дудки! — Светлана опять взорвалась. — Я разберусь с ним сама. Я не сомневаюсь теперь, что этот сопляк все сделал преднамеренно. Но зачем? Тебе не стоит знать его имя, еще наделаешь каких–нибудь глупостей. Прощай, — последнее она сказала без крика и темпераментных жестов. Вышла из–за столика и направилась к выходу. Генка сорвался с места за ней: — Я провожу!

Он по–джентельменски помог одеться. Распахнул двери перед девушкой, пропустил вперед.

Легкая поземка неслась по узким улочкам, незнакомка молчала.

— Мы встречаемся второй раз и также загадочно расстаемся. Может мы увидимся еще?

— Ха! Зачем! — она пожала плечами, продолжая идти по направлению к трамвайной остановке.

— Мы встретились как–то необычно, знакомство, честно говоря, странное. Нам нельзя просто так расставаться. Я настаиваю на…, — Генка сам удивился своему голосу, который заметно дрожал. Испугавшись, что девушка найдет в его голосе не желание, а вымаливание милостыни, Генка удалился.

— Зачем эти встречи? — долетело до Ткачука, но он не обернулся.

«Кто же это мог быть? Честно признаться, Филин был прав, когда утверждал, что это подлая шутка. Он реально посмотрел на вещи. Хороши шуточки! Кто же из тех? Кто был посвящен?»

Генка лихорадочно размышлял и похрустывал пальцами, «Из всех, кого я знал, на подлость способны только Хомяков и Ходанич. Кто из них? Зачем? Надо найти этих «друзей». Они были связаны с Леной. Может что–то прояснится в этой тайне».

Он опять допоздна бродил по городу, освежаясь и остывая от переживаний двух вечеров. Мама сообщила, что звонил Филин и просил зайти. Генка взял трубку, набрал нужный номер и услышал взволнованный голос друга.

— Это я. Все хорошо, Серега. Без всяких сверхъестественных сил. Это точно. Завтра расскажу подробно. А сейчас, честно говоря, надо подумать. Спокойной ночи.

— Старик, ничего себе спокойной… Ты хранишь тайну под семи, так сказать, замками.

Все вроде бы было ясно для Генки, но опять он не находил себе места. Этот неожиданный звонок, еще более необычное знакомство, исчезновение незнакомки и ее появление, не давали Генке покоя. Нет, он уже не приписывал эту историю нечистой силе, но вся она была овеяна в его сознании ореолом святости. Вернее сам образ Светланы был овеян им, а все остальное — фактом свершившейся подлости. Этот факт Генка рассматривал, как закрученное кем–то неспроста дело. А для чего — необходимо было выяснить. Атмосфера недосказанности не покидала его, вызывая опасение.

Первым шагом к разгадке Ткачук считал во встрече с Хомяковым. Но теперь осознал, что больше думает о Светлане, ведь это пока была единственная дорога к тайне, реально, а не мистически, а Хомяков не расколется, и Геннадий мечтал о новой встрече с девушкой.

…Ткачук рассеянно жевал бутерброд. Апатия еще цепко держала его железными цепями. Сковав неделю назад, она не сдавала своих позиций. Он праздного образа жизни начинало мутить, и тогда злой на себя, на неудачу, не находя себе места и слоняясь из угла в угол, он по долгу курил или глядел через морозные узоры в окно. Ему чудился смех во дворе, знакомые голоса друзей, звавших его. Генка спускался вниз, выходил на улицу, вдыхал терпкий воздух, от которого щекотало в гортани, и бесцельно пинал смерзшиеся комья снега. Иллюзии таяли.

Будь костя или Лера, они бы неизменно, и Генка не раз в том убеждался, предложили наиверное решение. Но молодая семья без страха на неустроенность, трудности укатила на Аппатиты, где требовались специалисты.

Генка отхватил кусок масла ножом и тут исподволь вспомнил о письме, том письме, с незнакомым адресом, что получил перед странным звонком из «преисподней», спутавшим покойный оборот дней.

Ткачук кинулся его искать: перерыл шкаф, книжную полку, не отдавая отчета, не зная почему, бумаги отца, вывалил зачем–то письменный ящик стола, не нашел, сел на диван; прошиб холодный пот, упало подозрение на родителей, что они специально спрятали или выкинули, чтобы не беспокоить его. Потом забрался на антресоли и осененный, но злой хлопнул себя по голове. «Склероз в двадцать лет». Полез в карман куртки, которая потешалась над ним с вешалки. Он достал и распечатал конверт. Перед глазами заплясали мелкие строчки.

«Уважаемый Геннадий!

Пишет тебе журналистка Ирина Родионова. Надеюсь, ты не забыл меня? Я так и знала. Помнишь, когда я собирала материал для очерка, ты откровенно заявил, что избегаешь глухих стен, обывательских сервированных мнений, а еще не знаешь, чем заняться на гражданке, дескать, время ушло: ни диплома, ни профессии.

Стряхни усталость, давай приходи к нам в редакцию, гостем будешь. Подумаем сообща. Ведь верно говорят: «Одна голова хорошо, а две — лучше». Очень жду. До свидания И. Р.

5 февраля с. г.

Редакция размещалась в пятиэтажном здании из стекла и бетона на центральной улице.

Геннадий рассчитывал окунуться в кипучую напряженку, где в шуме пишущих машинок, телетайпов, хлопающих дверей, в жарких спорах, в редакционной суете при бесспорном шуршании рождается мысль. Он все–таки не верил фильмам о репортерах. Их жизнь представлялась обычной и будничной, без приключений и катастроф, вопреки тому, что прокручивалось на экране. Но он проникался к ним симпатией и по–иному воспринимал само приключение, в которое они были вовлечены. Генка беспокоился за их судьбу, верил в мужество и даже ловил себя на мысли: «А как бы я поступил?»

Но в тиши редакционного коридора, под мелодичный и отнюдь не тюкающий стук машинки он опроверг и это представление, хотя несколько раз ругал себя за несообразительность, за то, что мог что–то сделать, ответить, как стоило бы. Почему–то всегда это осознание правильности поступка он добивался не в нужный момент, а с небольшим опозданием.

— …и даже учитель порой эгоист…

— Почему? — Родионова свободно скрестила шпагу мнения с Ткачуком.

— Честно говоря, потому что он растет на своих учениках как врач на больных, критик на писателях, пародист на поэтах, командир взвода на своих подчиненных и т. д. Но опять же, смотря с какой стороны подойти.

— Похвально, что все явления ты рассматриваешь во взаимосвязях и можешь ухватить нить. Но не перехлестни. Учитель — он не только на уроках. Он учит жизни, любви, красоте.

Отказавшись от привычного — вопрос–ответ — в непринужденной обстановке, за чашкой чая они вели неторопливую беседу: автор очерка и его герой.

— Геннадий, а не попробовать ли тебе свои силы в журналистике?

— Разве у меня достаточно опыта? Практики?… Знаний?

— Нет, честно говоря, кода в роте выпускал боевой листок, писал в нашу окружную газету, но не думал, по крайней мере, планов не делал.

— Зачем планы? Ты всегда успеешь получить студенческий билет…

Они помолчали.

— Но о чем я могу написать? — возразил Геннадий.

— О военруке, о спорте, о том, как сделал свой выбор. Отыщи необычное в обычном.

— А по–моему это мелко.

— В журналистике мелких тем нет, есть мелкий подход.

— И все–таки… И все–таки подумай. В душе ты романтик. Если ты, конечно, лелеешь другую мечту, шагай за ней смело. Твоя жизненная позиция даст правильную оценку всем явлениям. Но подумай, и если ты видишь рядом камень равнодушия, что расчет преобладает над чувством, цинизм над верой и искренностью, молчи. Это твоя вечная тема, глобальная, космическая, потому что человек, его внутренний мир — это космос, бесконечная вселенная.

«А что? Это идея… черт возьми!»

Она открыла редакционный портфель и вытащила «Справочник начинающего журналиста». Генка почтенно взял толстую книгу.

* * *

Ткачук любил бродить по загородному парку; он приезжал сюда в будние дни, когда пустынные аллеи давали сосредоточиться в тишине, остаться наедине с самим собой и решить волнующий вопрос.

Ночью падал мокрый снег, засыпая протоптанные тропинки, цепляясь за ветки деревьев, прилипая к ним, и к утру тяжелым грузом пригнул стройные молодые елочки и березки, верхушки которых лежали на земле, образуя длинные прогалы из стволов, ветвей и снега. Полнейшая тишина. Редкая птица или белка стряхивала с кустов и деревьев снежные кружева. А с неба плавно кувыркались снежинки.

Осторожно ступая, поднимая ноги как можно выше, чтобы снег не забивался в ботинки, Геннадий пробирался по глухим в глубину парка аллеям.

«Еще полгода назад жизнь представлялась мне как на ладони. Расписанная программа на годы, а теперь? Но надо жить. И загвоздка не в армии, хотя, в принципе, я никто, постиг военную науку. Но что признаться толку в этих знаниях? Конечно, я могу рыть, починить проводку, очистить улицу от снега, какая глупость! Пригласили попробовать себя в газете… Но что я знаю в этой спокойной жизни? А ведь все отлично… Подам документы в университет на заочное отделение, буду работать», — Генка старался внести в логику своих размышлений успокоительный аспект, но почему–то густые краски брали верх. — Родионова попросила сделать материал на волнующую тему. Сколько тем было в войсках! Черт, я незаметно разделил мир на две сферы и упорно отдаю предпочтение одной, а другую отвергаю. Это максимализм. Две недели ничего не читал. Это минус мне. Надо кончать с жалким прозябанием. И вживаться в гражданскую жизнь. Все прекрасно! Бытие — удивительно!»

И от прорвавшейся радости он закричал: — Мир! Ты прекрасен! Этот вывод он сделал еще и потому, что устал от скучных мыслей, за последнее время неохотно отпускающих хозяина.

Образ Светланы все чаще сбивал его, назойливый — он не отпускал ни на шаг. Генка, изумившись, пытался прогнать думы о девушке, покончить с проблемами, но новая знакомая непроизвольно влезала в его рассуждения и влекла снова к тайне.

«Светлана, Светлана! Почему же ты не исчезаешь? Ворвалась нагловато в мою жизнь, наследила и вихрем умчалась. Ну и уходила бы насовсем. Зачем, честно говоря, эти приведения. Зачем эти тайны? Чем ты приворожила меня? Привязала? Я найду тебя. Сначала найду, а потом разгадаю… Не люблю делать два дела одновременно. Не успокоюсь, пока не увижу ее».

На этом ближайшие планы попросили точку. В голове возникали картины возможных встреч с девушкой, явственно звучал меж деревьев завязавшийся диалог. Но как только Генка подходил к вопросу о том, как найти Светлану, перед ним простиралась, разинув огромную пасть, бездна и пустота. Зацепиться было не за что.

«Но есть еще одна ниточка — кто–то из моих «доброжелателей». Но кто они? Если это Хомяков, то своей тайной не поделится, — и тут его нетвердый голос обозлился, и Геннадий сказал уже твердо, отчеканивая каждое слово: — Нет, поделится, я заставлю его. Надо искать Хомякова. А почему я не могу появиться у него? Что было — прошло. Воды утекло много. У Лены на могиле давно не был. Вот с ним и сходим».

Между деревьев показались силуэты несущихся машин, темные окна домов. Звуки бугрящего жизнью города подталкивали его вперед. Войдя в резонанс с его настроением, они укрепляли веру в правильности своих действий.

Отыскать дом и квартиру Хомякова не составило труда. В отменной памяти Геннадия, если не упоминать о письме, ничего не стиралось. К Василию он поднимался пешком, пользуясь временем для того, чтобы собраться с мыслями. Но так и не найдя, что скажет в первое мгновение встречи, отметил лишь, что изберет наступательную тактику. Ткачук упер указательный палец в кнопку звонка. Из–за двери донеслось пение электрических соловьев. Дверь никто не открывал. Генка позвонил еще раз и посмотрел на часы. Маленькая стрелка спускалась с вершины циферблата. «Еще в институте». И тут ему пришла идея ехать туда. И подсказал ее вновь мелькнувший образ Светланы. «Может и ее встречу», — подумал Генка.

Рейсовый автобус нудно тянулся по скользким улочкам: неповоротливо вылазил из потока юрких автомобилей и осторожно подползал к остановке. Затем также осторожно плыл в гулком течении дороги. Что–то успокоительное было в этом ровном движении. Генка, поначалу нервничавший от невыносимой медлительности, успокоился и почувствовал себя как когда–то в речном трамвайчике, подплывая к пристани в дождливую погоду, когда не хотели покидать сухого теплого места, приятно пахнущего подгоревшим маслом, бежать к ближайшему укрытию, чтобы до нитки промокшим бесполезно дрожать под навесом.

— Сельхозинститут следующая остановка… — сквозь дремоту и пелену неясных расплывчатых мыслей долетело до Генки. Он, как бы не понимая, что творится вокруг, где он и куда едет, замотал головой, щурясь в промерзшие окна автобуса, в стоящих рядом людей. Наконец вспомнил цель поездки и, расталкивая пассажиров и тут же извиняясь, выбрался из железной коробки.

На противоположной стороне улицы, возвышалось старинное покарябанное временем здание института. Ни факультета, ни группы он не знал, да и заниматься они могли во втором корпусе, в другом конце горда. Генка заулыбался бессмысленности своей затеи, остановился у центрального входа и внимательно разглядывал вывеску на стене, справа от дверей.

Они открывались и выпускали обитателей храма науки и, брошенные проходящими, обиженно качались на петлях, махая на прощание бесцветными ладонями.

— Вы кого–то ждете, кабальеро?!

И Генка почувствовал, как кто–то потрепал по плечу. Стало ясно, что к нему обращаются. Он медленно повернулся в ту сторону, откуда его спрашивали, рассеянно посмотрел на какую–то девушку, не понимая чего от него хотят.

— Хэллоу! — она обиженно, по–видимому за то, что ее не узнают, сложила губы, выдвинув нижнюю. — Вы здесь ждете кого–нибудь?

Перед ним стояла Светлана. «Как я сразу не узнал?!» — хватился Генка.

— Нет, это финиш. Ты точно какой–то странный. Или забыл уже? А еще хвастал феноменальной памятью, — девушка смотрела смеющимися глазами, а не с сожалением, как несколько мгновений назад. На ней была элегантная новенькая дубленка, голова, как голова улитки, пряталась в раковине вязаного шарфа.

— Светлана, здравствуй, — растерянно пробурчал он. Опять кто–то проходя задел Генку.

— Ты что же на самом выходе встал? А, кабальеро? — ругая голосом старшей сестры, проговорила Светлана. Взяла Генку за руку, и он, не сопротивляясь, ошеломленный новым внезапным появлением девушки, молча поплелся за ней.

— Я прочла очерк о тебе. Написано профессионально. Ты действительно такой герой, каким тебя изобразили?

Генка промолчал.

— Ха, когда ты идешь рядом и молчишь, словно язык проглотил, мне не верится, что рядом герой, — пыталась поддеть она. — Я девочка избалованная и требую, чтобы меня развлекали, хотя милой, пусть даже пустой болтовней, — без запинки отбарабанила Светлана. Это ее умение — говорить не задумываясь понравилось Генке.

— Честно говоря, я никак не приду в себя. У тебя удивительная способность появляться, как из–под земли, и исчезать, как в суперфильме.

Генка действительно приходил в себя от неожиданной этой встречи.

— Извини за назойливость, так кого ты ждал у института? — не оставляла в покое Светлана.

— Выбирал место учебы, — шутливо брякнул Ткачук.

— Так, так, а серьезно?

— Серьезно? Честно говоря, мне почудилось, что здесь я встречу тебя. Это уже фокусы подсознания, — Генка придумал ответ на ходу, но когда сказал, ему показалось, что все так и было, и, не боясь, что глаза подведут, Генка позволил заглянуть в глаза Светланы.

— А я хотела тебя увидеть, — бойко произнесла она. — Но… Короче не позвонила. — Света опустила голову.

Они шли медленно. Иногда Генка подскальзывался и, удерживая равновесие, смешно пытался поставить на место разъезжающиеся ноги. Светлана вовремя страховала его от падения, придерживая рукой.

Генке вдруг показалось, что рядом с ним идет самое жалкое существо в мире. Откуда взялось такое чувство? Может от того, что несколько минут назад она улыбалась и шутила, а сейчас шла, тихо напевая никому неизвестную мелодию, и грусть светилась в ее глазах.

Генке захотелось удивить девушку и влезть в доверие. Он вспомнил, что когда–то читал похищенное у бабушки рукописное пособие по хиромантии и потом пробовал искусство гадания на знакомых.

— Хочешь, погадаю тебе по руке? — таинственно, почти прошептал Ткачук. Она окинула его странным, подозрительным взглядом и лихо отрубила: — Давай, кабальеро! — подставила руку.

Генка внимательно изучал линии, строение кисти, пальцем, но кроме того, что рука девушки была легка, нежна и обожгла его пальцы блаженным теплом, он ничего не заметил. И тогда голова его заработала, как мощная кибернетическая машина, подсказывая необходимые связи и сравнения.

— У тебя художественная рука. Ты наверно рисуешь, — выдвинул он смелое предположение, рассчитывая в случае его истинности на произведенное впечатление, — жизнь у тебя полна приключений, и линии шепчут мне, даже трагедий, но ты их мужественно переживала, находила в себе силы не потерять веру в людей, — Генка подумал, что не плохо бы вклеить что–нибудь конкретное, и тут же заверил Светлану: — Честно говоря, ты пережила мучительную болезнь или серьезную душевную травму, любишь менять занятия, хобби, так как тебя многое привлекает в жизни. Ты ищущая натура…

Далее Геннадий развил мысль о будущей семейной жизни, о долголетии и закончил тем, что осчастливил девушку. Выложив все, на что был способен, он остался доволен собой: «И цыганка вряд ли столько наговорит».

— Ха! У тебя талант оракула! — Как и предполагал Генка, Светлану это и в самом деле развеселило, но вопрос, заданный в следующее мгновение, застал Ткачука врасплох: — Гена, я красива?

Геннадий, не улыбаясь, проницательно посмотрел на нее: — Нет, но в тебе что–то есть такое, что гораздо сильнее красоты и во сто раз убийственнее ее…

Ткачук не сомневался в том, что говорил правду и по своей привычке не прятал глаз от взгляда собеседницы.

Светлана снова первой отвела взгляд, опустила голову.

— Я просто так спросила. Это финиш, мне почему–то кажется, что я тебя знаю очень давно. И вижу насквозь, что ли? Извини, тебе сейчас очень трудно, правда?

Генка не ответил, делая вид, что внимательно слушает и ему интересно то, о чем собирается поведать Светлана.

— Ты не можешь себя найти. Вообще не находишь себе места после того, что произошло, — Светлана говорила спокойным, ровным человека, знающего жизнь и уверенного в истинности высказываний.

— У тебя формируется характер, вернее ломается все наносное в нем, но может сломаться и все ценное, а утвердиться новое, худшее. И оттого, что победит, зависит будущее. Ты добрый по натуре, об этом говорят твои глаза, и совсем не испорчен. Это ясно, как божий день. Ты веришь в людей и не скрытен. И…

— Светлана, ты это говоришь, как в услугу за услугу? Тоже гадаешь на кофейной гуще чьей–то души? Честно говоря, не нужно, — прервал ее Ткачук и, чтобы уйти от опасного разговора, задал давно терзавший вопрос: — Лучше скажи, кто предложил позвонить мне? Хомяков? Точно?

— Считай, что я набрала первый попавшийся номер и… А, впрочем, когда–то я тебе уже говорила об этом. Да, это мне подсказал Хомяков. И если он еще жив, то с ним уже, надеюсь, ничего не случится.

Спокойствие Светланы поразило Геннадия. «Они учатся вместе наверное друзья, но как она может иметь товарища–подлеца, как Васька стал ей другом, если она отлично разбирается в людях? Или она досконально знает жизнь в свои молодые годы, или талантливо играет».

— Я, честно говоря, не сомневался, что ты не обманешь. Ты не из таких… Глаза… Знаешь, ты не переживай за меня, — Геннадий в отличие от Светланы говорил, постоянно сбиваясь, подыскивая нужные слова, — я нашел себя. Это точно! Мне предложили попытать счастья на журналистском поприще, буду поступать в университет…

Что говорить дальше Генка не знал, общего с девушкой не было, но чувствовал, что вообще сказал не то.

— Не то, не то, не то. Ты не понял меня. Ты не теряй себя, как человека, кабальеро! Тогда найдешь применение своим способностям.

Между ними струился холодок отчуждения. В тоне Светлане прорывались сердитые нотки.

— Дай мне свой адрес. Только не спрашивай зачем. — Она вытащила из сумки блокнот и авторучку, протянула ему. Ткачук с трудом накарябал координаты непослушными пальцами. Света выхватила блокнот и ручку и быстрыми шагами взбежала по лестнице подъезда, у которого они незаметно остановились. Закрывая дверь Светлана крикнула: — Эй, кабальеро! Я тебя найду или позвоню. А меня сможешь найти здесь. Пятая квартира, но не раньше, чем позвоню!

— Стой, Светлана! — крикнул Генка. Девушка остановилась в дверях. Генка приблизился. — Светлана, я замечаю за тобой, честно говоря, странную вещь: подчинять меня любому желанию. Теперь мне кажется, что не я искал с тобой встречи, как и было на самом деле, а ты каким–то образом навязываешь мне себя, — Ткачук замолчал, но рука, дергающая уголок куртки, и жестоко кусаемая нижняя губа, давали понять, что он хочет сказать еще что–то и подбирает слова.

— Может я не ясно говорю, но все же объясни мне, зачем ты ведешь себя так? Как будто я навеки обязан тебе.

Девушка загадочно улыбнулась: — Ха, во–первых, не я тебе навязалась, а ты. А во–вторых, может и выбрала себе очередную жертву? Как ты думаешь, кабальеро?

Звонкая пощечина оборвала ее речь. Девушка вздрогнула с тихим возгласом, ладонь легла на обожженное ударом лицо. Глаза широко раскрытые, смотрели на Генку.

Она исчезла за дверьми.

— Дартаньян никогда не бил женщин и лошадей! — долетел до нее возглас Ткачука.

Генка, резко развернувшись, сбежал по ступенькам, с отвращением и с какой–то гадливостью поглядел на правую руку и сунул в карман куртки, чтобы не видеть «этот предмет». Быстрыми шагами он удалился от дома, пытаясь разобраться куда забрел.

Светлана бегом поднималась по лестнице, слезы смазали тушь. «Неужели можно ударить женщину?!» Впервые шутка для нее не прошла даром.

Тысячи электрических огней вырвали обнаженную природу из лап зимних сумерек. Бестолково промотавшись по центральным улицам в гулкой толкотне, Генка вновь направился к Хомякову.

О Светлане и неприятном инциденте, оправдал себя, он быстро забыл: девушка того заслуживала. Еще издали по дороге к дому Хомякова, он увидел обращенное на юг окно его комнаты, ритмически озарявшееся набором перемешивающихся цветов. «Цветомузыка пашет», — с облегчением подумал Генка.

Дверь открыл Васька. Видимо, он ждал кого–то, потому что не поднимая глаз, хрипло проговорил: — Залазь. Сколько можно ждать?

Ткачук не переступил через порог. Свет с лестничной площадки углом разрезал темноту коридора. Хомяков, раздраженный неторопливостью гостя, фыркнул и возвратился. Только теперь он внимательно всмотрелся в пришельца. «Не померещилось ли? Хмурая маска легла на его лицо.

— А это ты. Ну, здравствуй. Что это ты надумал заглянуть? — Он заволновался; чуть открытый рот, расширенные глаза. И этио тоже не ускользнуло от Генки.

— Воспользовался случаем, чтобы полюбопытствовать, как живешь и чем дышишь. Мальчишки все в армии. Только ты здесь. Скукота, честно говоря, поговорить не с кем.

Геннадий продолжал стоять на пороге. Хомяков рассматривал Геннадия, Ткачук его, отмечая, что тот вытянулся на голову, но в комплекции ничуть не изменился, такой же тонкий, грудь вмята, плечи, поданные вперед, так и не расправились, и сгорбленным видом Хомяков по–прежнему напоминал вопросительный знак. Два с половиной года не трогали его лицо, и лишь, пробившиеся усики придали ему больше ехидства.

«Глупое положение, стоим и смотрим. Два барана на новые ворота» — подумал Генка.

Хомяков почесывал шею. Нижняя губа его дернулась и произнесла, как бы независимо от хозяина.

— Ну, что встал? Как поет Саша Розенбаум: Заходите к нам огонек!

Генка хмыкнул и лениво переступил порог, захлопнув дверь.

— Раздевайся, проходи. Поболтаем, — Василия не радовало хмурое настроение Ткачука. Он предположил, что Генка каким–то образом пронюхал о недавней затее, и уже жалел о дерзкой выходке; на языке вертелось что–то миролюбивое, гора оправданий, допуская, что Генка решил все выместить на нем. Но, вспомнив, о Ходаниче, который с минуты на минуту должен был нагрянуть, успокоился. Покинув неожиданного гостя, он направился в зал, включил магнитофон, который забился в гофрированном вое.

Квартира Хомякова представляла выставку достижений современной электроники и комфорта: натыканные в четырех углах колонки извергали поток визга и писка. У окна гордо водрузилась пирамида из японских усилителя, радиолы, магнитофона и проигрывателя. Противоположная от окна стена, выложенная стеклянными плитами, искрилась и переливалась цветами радуги. На настенном ковре расположилось древнее оружие. А другая стена была полностью залеплена вырезками из американского журнала «Плейбой». Над дверным проемом из комнаты Василия жадно и свирепо взирали маски «зомби», а вместо двери плотными рядами висели тростниковые нити. В зале красовались модные забитые книгами, в основном редкими для магазинных прилавков, инкрустированные никелем шкафы. Сервант, слепящий в ярким свете ламп изделиями высокого сорта хрусталя; фотообои с райским уголком природы, три мягких кресла, на столике — кипа иллюстрированных журналов и аккуратно вмонтированный в стену телевизор дополняли картину. Третью комнату, куда Хомяков поселил папашу, прикрывала дверь.

Хомяков развалился на низкой, в японском стиле, тахте, движением руки приглашая Геннадия последовать его примеру. На ковре лежала пепельница в виде черепа с пачкой сигарет и тоненькой пластиной зажигалки, фужеры и оригинальной формы бутылочка. Василий пододвинул пепельницу, взял в руку два фужера, в другую ликер.

— Не возражаешь?

Он плеснул содержимое бутылки в бокалы и протянул Ткачуку. Геннадий сел рядом с ним и взял фужер.

— Ну чем занимаешься? — Хомяков спросил с таким неподдельным человеческим участием, что тот, кто никогда не сталкивался с ним, принял бы этот тон за добродетель и удивился бы, а может и возмутился, скажи ему, что Хомяков — подлец.

— Прозябаю, честно говоря. Еще не определился. Добросовестно вишу на шее родителей. — Ткачук медленно выговаривал каждое слово, в упор буравя глазами Василия, вращавшего в пальцах ножку этого сосуда, как когда–то на дискотеке вращал фужер и с ехидной физиономией осторожно посвящал его в недобропорядочности Лены.

— Если есть затруднения в деньгах, не стесняйся, как–нибудь потом отдашь, — также чистосердечно продолжал Василий. Геннадий отрицательно помотал головой:

— Нет, спасибо. Лучше расскажи как живешь. То, что учишься в сельскохозяйственном, знаю. Но со скудной стипендии так не зашикуешь…

Хомяков хитро усмехнулся. Отпил еще глоток, всем видом подчеркивая, что собрался произнести поучительную длинную речь:

— Я живу по старому принципу: хочешь жить — умей вертеться. Простонародье нас называет фарцовщиками, реже — негодяями. Но без нас милые девушки и стройные юноши выглядели бы серыми в отечественных нарядах. А они хотят быть модными, носить современные шмотки, привлекать к себе внимание, читать интересные книги, каких нет ни у кого; попасть на спектакль, когда не достать билетов, покушать дефициты, выпить рюмочку фирменной, но на самом деле противной гадости. И все это они хотят получить быстро, на блюде, не толкаясь в очередях, не бегая по городу в поисках нужного. А для этого надо только платить. Вот мы и взяли на себя обеспечение комфорта и уюта, мы — это своеобразный сервис. Приносим маленькие радости, — Хомяков говорил, мило улыбаясь, смакуя ликер. — У каждого из нас свое призвание. Конечно, мы небескорыстны. Однако попробуй побегать по городу. Мало не покажется. Поэтому мы тоже хотим чего–то. Но хочешь жить хорошо — крутись в два раза быстрее.

Генке всегда была противна философия дельца, но сейчас он слушал ее спокойно. Удивляло другое: зачем Василий раскрывает перед ним свою грешную душу. В голове Ткачука рождалась ошеломляющая идея…

Всплыл многогранный, противный образ Хомякова и ему подобных. С самого детства обозначился путь Хомякова Васьки (Хомяка) к знающему себе цену, не обделенного земными благами, Василию Хомякову.

«Тип этого человека надо показать всем… Стоп. Отставить. — Он передернулся. — Есть путь к тайне. Собрать материал о его делишках и попробовать шантаж. Тайна есть и Хомяк ее должен знать. Я ее раскрою и найдется убийца. Парадокс? Убийство есть, а убийц нет. Просто так Лена не покончила с собой…» Этой фразой Геннадий подвел итог поразившего его плана, мысленно улыбнулся и позволил себе сделать глоток зеленой тягучей жидкости.

— Знаешь, мне нужны деньги. Но взять их просто так я не могу. Если вам нужен компаньон, то располагайте… Честно говоря, надоела спокойная жизнь, — Ткачук залпом опорожнил фужер.

Лицо Хомякова вытянулось и заострилось от удивления. Бегающие глаза, недоверчиво сузившись, нагло прощупывали Генку. Ткачук не выносил лисьих взглядов и, чтобы не выдать отвращения, откинулся на тахту.

— Ты давно был на могиле у Лены? — обжог слух Геннадия бренчащий вопрос Васьки.

Удушливый ком злости подкатил к горлу. Но Генка усилием воли проглотил его, памятуя о принятом решении и успокаивал тем, что если бросил жребий, встал на этот шаткий, как подвесной мост над пропастью, путь, то ради дела благородного надо готовиться к любым жертвам. «Хомяков не прост. Проверяет…»

Геннадий не ответил, сделал вид, что не расслышал вопроса.

Над окном замигал ряд лампочек, и с их неровной симфонии Геннадий прочел сигнал «SOS»: «Световая мозаика! — сообразил он. Хомяков между тем вскочил и, бросив на ходу, что гости пожаловали, исчез за камышовой занавесью.

Генка закурил. Камыши, щелкая, откинулись, вошел Василий, а за ним еще кто–то. Второго было не рассмотреть, темнота скрадывала черты лица, да и Хомяков загораживал, и лишь когда Василий присел, чтобы взять сигару, перед Ткачуком предстал Ходанич. Генка ни словом, ни жестом не выдал молниеносного взрыва ненависти к этому омерзительному типу человека–мокрицы.

Ткачук давно не видел его. За это время Олег округлился, брюшко еще больше выпирало сквозь ворсистый свитер, второй отвисающий подбородок, толстые щеки, пухлые пальчики.

Геннадий ответил кивком на приветствие. Ходанич подошел вразвалку к аппаратуре, щелкнул тумблером. Внезапная тишина больно сдавила уши.

Сегодня я намерен устроить маленький сабантуйчик. Плевать на дела! Нужно развлечься… Васен согласился составить мне компанию. Не хочешь развеяться с нами? — он вопросительно впился глазами в Геннадия. Голос напоминал скрип телеги, он по–прежнему дрыгал ногами, не бросив эту дурную привычку. Говорить он старался высокопарно, тон был повелительный. И Геннадий уже не сомневался, что Ходанич не уступил лидерства. Кто есть кто не требовало разгадки.

«Сколько я уже позволил им?» — с сожалением размышлял Ткачук. — Не слишком ли много? И вообще, стоит ли терять свою честь ради…»

Генка почувствовал, как стремительно улетучивается запас терпения и не знал, что можно ожидать от себя, если иссякнут силы играть паскудную роль.

— Да, — больше он не мог ничего вымолвить.

Они оделись. Внизу, у подъезда, ждала бежевая «Лада». Ходанич сел за руль, включил магнитофон, закурил. Машина сорвалась с места. Олег несся по узеньким улочкам города. Порой их заносило на крутых поворотах, но водитель справлялся, укрощая железного коня, выравнивал автомобиль и, не сбавляя скорости и не снимая ее, летел дальше.

Через несколько минут они остановились у одного из немногих алкогольных заведений. «Мест нет», — болталась табличка за стеклом. Откинулась портьера и выплыло недовольное лицо швейцара, но, видимо разглядев потревоживших его посетителей, тут же приобрело подобострастное выражение и расплылось в улыбке. А еще через несколько минут им выделили отдельный столик.

Приятный полумрак, легкая обволакивающая музыка, доносившаяся пустая болтовня, — все расслабляло. Заказ долго ждать не пришлось.

— Ради таких минут стоит жить! И жизнь хороша, и жить хорошо! — торжественно произнес Хомяков.

Вскоре лица ребят «разгорелись» от согревающего шампанско и выпитой для «аппетита» водки. Генка не пропускал ни одного тоста, поднимал свою рюмку или бокал, делал глоток и отставлял в сторону, в отличие от Хомякова и Ходанича, выпивавших налитое залпом.

Олег держался на расстоянии от Генки. Но хмель снял оковы замкнутости и с него. Ходанич начал болтать, смеяться по пустякам, нести чепуху. Василий поддерживал компаньона. Однако коварное воздействие алкоголя сказывалось все сильнее: оба парня разоткровенничались перед Генкой. Принялись обучать его уму–разуму, хвастая умением жить.

— Ты, брат, ни черта не рубишь в масштабах нашего дела! — ворчал заплетающимся языком Ходанич. — Партии джинсов уходят от нас в нужные точки, а оттуда что–то свое — патетически болтал он. Хомяков поддакивал. — Мне Васен изложил суть твоего предложения. Нам нужен посредник… Работа несложная. Объясняю вес подробно. Потом… Вообще организация у нас солидная. Одни ездят за товарами в портовые города, там их уже ждут те, кто скупает у иностранцев, но эти рискуют. Потом те, кто умней и пронырливей, продают оптом кому–то из своих или сами распространяют, нанимают для этой цели несколько человек. Каждая фирма имеет свою толкучку. Связь поддерживается со всеми, а цена устанавливается на товар по общей договоренности и по моде, короче, что попало в струю. Всего рассказать не можем. Втянешься, сам узнаешь. Ну, а наша роль, — он хлопнул Василия по плечу и подмигнул Генке, — небольшая. Содержим картотеку.

— На всю страну! — гордо протянул Василий. — Где, что, сколько, у кого, кому — эти пять вопросов стоят очень дорого, поверь мне.

— Своего рода справочное бюро! — усмехнулся Геннадий.

— Не только справочное, но и регулирующее. Без нас — хана делу! Секешь? Дорогие шмотки станут продаваться по дешевке, а дефицит может перестать быть таковым, если его искусственно не поддерживать… Кстати, открою маленький секрет. Чтобы доказать полезность нашего дела, пришлось именно искусственно сделать последнее. Какие убытки понесли стихийные дельцы! — Ходанич самодовольно причмокнул.

— Изумительно, все на плановой, научной основе! Молодцы! — нужно было хоть как–нибудь жестом или восклицанием выразить свой восторг, и Ткачук лучшего не придумал. Конечно, он не верил во все сказанное, многое приписывая пьяной болтовне, но понимал, что речь вообщем не в масштабах, это бахвальство, но то, что два подонка неплохо устроились, обзавелись своей философией, вертели свои дела успешно, — было ясно.

— Конечно, иногда нам приходиться работать, но очень редко, когда в руки попадает что–то ценное и почти задарма, — заскромничал Ходанич, — но это опасно. Лучше оставаться в законе и не злоупотреблять спекуляцией. Это не наше дело…

Он разлил по бокалам шампанское и предложил тост за удачу. Все трое выпила: каждый за свою удачу.

За соседним столиком стреляли глазками две девицы. И по взглядам, и по заискивающим улыбкам, было ясно, что они не прочь познакомиться.

— Прокатим сосок на машине? — осведомился Хомяков и Ходанича, взглядом указывая на девушек. Оле обернулся. Долго смотрел, оценивая выбор Василия, как впрочем, оценивал и все в жизни.

— Второй сорт, — уверенно вынес он свой приговор, — но за неимением лучшего, воспользуемся худшим. Гена, ты у нас самый обаятельный, оформи гражданок. — Ходанич широко улыбнулся, а Васька посоветовал: — Если лень идти, можешь поманить пальчиком, они давно ждут и прибегут сами.

Геннадий хотел мило, тактично отказаться. Но тогда бы девицами занялся Хомяков, а Генке вполне хватало и двоих негодяев, чтобы приписаться третьим. И он решил повернуть все так, чтоб девушки вообще ушли из ресторана.

Почему–то захотелось смеяться, волны радости предательски подкатывали, готовясь с головой выдать обладателя. Генка прикусил щеку, встал, направился к девушкам и подсел к ним.

— Извините, девушки. А вам исполнилось двадцать один?

Они расхохотались, оставив вопрос без ответа.

— Отставить, поставим вопрос так: переступили ли вы порог совершеннолетия?

— Разве это так важно? Или это новый способ знакомства? — уверенно прозвучал контрвопрос.

Ткачук сделал серьезное лицо.

— Честно говоря, дело в том, что по долгу моей службы, кстати, на западе подобная служба называется «Полицией нравов», так по долгу моей службы обязан…

— Все ясно, — перебили девушки Генку, погасив улыбки и pacтерявшись, видимо не зная что делать, смотрели по сторонам.

— Вы меня не выслушали до конца. Нехорошо перебивать старших, — продолжал Ткачук. — Обязательно постарайтесь быстренько покинуть это заведение.

Он встал и, не раскланиваясь, вернулся на свое место.

— В чем дело? Упираются? — высокомерным удивленным вопросом встретил его Хомяков.

— Да нет, малолетки. Еще нет и восемнадцати.

Когда он это говорил, за его спиной девицы, поминутно оглядывались, покидая зал. Дальнейшие расспросы прекратились.

— Ты осмотрителен. Это похвально, — Ходанич не особенно расстраивался.

Расплачиваясь, он щедро дал официанту на чай, не взяв сдачи. Выпил он много, но пока держался на ногах крепко. И все–таки Генка садился в машину не без опаски. Но отказываться было не в его правилах. Как ни странно, Олег ехал медленно, строго соблюдая дистанцию и не нарушая правил дорожного движения.

— Брат лихой, мы тебя подбросим до хаты, а нам нужно решить с Васеном кое–какие вопросы. Завтра заскочи часиков в семь вечера к нему.

Геннадий с удовольствием вылез из машины и, чтобы набраться сил и терпения, а завтра вновь окунуться с головой в мерзость ради выполнения поставленной перед своей совестью задачи, направился домой. Перед сном долго читал Гоголя.

Томясь ожиданием, Василий коротал время у подъезда. Подошел Генка. Он точно рассчитал, когда нужно появиться, чтобы составить о себе доброе представление, поскольку и Хомяков и Ходанич ценили пунктуальность.

Ветер бросался в оконные стекла, путался и гудел в антеннах домов, выжимал слезы. Стянутое наигранной маской лицо Геннадия горело от волнения. Дождь не унимался. Но Генка спокойно посасывал фильтр сигареты, сказывалась армейская закалка. Он обдумывал свои действия чтобы как можно естественнее сыграть предстоящую роль потерянного человека, которому предложили ценой измены собственным принципам спасительный вариант. Васька не дождался Ходанича и поднялся к себе домой, а Генка остался. Он облизал потрескавшиеся губы и услышал как где–то сзади, за кустами, скрипнули тормоза. А потом увидел, как остановилась машина, и на тротуаре показался Ходанич с букетом в руках. Цветы среди зимы всегда бесподобно. Ходанич снял шапку–грибок, поправил прядь волос и, сделав шаг потеряв равновесие на гололеде, шлепнулся навзничь. Букет превратился в метелку.

— Давай руку! — преодолевая омерзение, Генка протянул руку растянувшемуся человеку.

Покряхтев, Ходанич вцепился в шершавую ладонь Геннадия. Встал. Отряхнулся, оценивающе осмотрел себя, с сожалением отшвырнул сломанный букет и, не поблагодарив, недовольно сказал: — Откровенно не верил, что придешь. Но вижу, — он потрепал грубо Генку по плечу, — ошибся. Где Хомяк?

— Не дождался.

— Тогда вперед.

Ходанич толкнул дверь и с возбуждением, дрожа и не разжимая зубов, заговорил о том, что из Одессы привалил какой–то Джуба, жадный, но нужный человек; из чего можно было заключить, что он крупная фигура в махинациях по импортным зажигалкам.

— Я его, конечно, спросил, — все больше распаляясь, говорил Ходанич, — сколько их у него. Ответил: «Двадцать единиц. Толкаешь?» А сколько с каждой хочешь? Отвечает: «По червонцу». Мы не примем его условий. Мы поставим свои, а если упрется, то отправим без особого труда в места…

Ходанич рассмеялся, и у Генки по спине пробежали мурашки. «Да такой не остановится ни перед чем, если запахло деньгами». Вот и знакомая квартира, Ходанич приходил сюда как домой в любое время дня и ночи, поднимал Хомякова с неизменным «Хопчик, я подкатил» растворялся в темноте. Так он поступил и сейчас.

— Приветствую, Васен! Какие новости?

— Час назад Веселый сообщил, что у них в городе в ходу белые ремни с пряжкой. Но не это главное, — Васька махнул рукой, и Генка приняв жест на свой счет, послушно опустился в вертящееся кресло, Ходанич не тронулся с места. Прищурив правый глаз, он резко спросил:

— А что главное?

— Главное, Василий сделал заказ на крупную партию гонконговских часов.

— Его условия?

— Переправку и продажу он берет на себя. Врубись, от нас требуется только вовремя предоставить ему необходимое количество. За счастье! Согласен на половину от вырученной суммы, — фраза сорвалась с языка и было поздно поправляться. Васька хотел утаить, что Веселый требовал меньше, и испугался, что обман вскроется, и тогда Ходанич его, Василия, не пожалеет…

Однако Олег все словно пропустил мимо ушей или, по крайней мере, сделал вид, что не догадался, во всяком случае он дотошно расспросил Ваську о шансах на успех и, когда услышал: «Сто пятьдесят процентов», задумался:

— У нас есть спецы по этой части?

Хомяков смачно наслюнявил палец и перелистал записную книжку.

— Я смотрел в картотеке. Набросал адреса…

— Подумаем, — оборвал Ходанич, наморщившись, и лениво двинулся к дивану.

От щелчка из пачки выскочила сигарета. Он прикурил от услужливо поднесенной Хомяковым зажигалки и, втянув голову в плечи погрузился в привычный мир денежных знаков.

Хомяков нервно тряс правой ногой, закинутой на левую, и смотрел то на Олега, то на Генку, то в окно. Геннадий медленно крутился у кресле и старался ни на кого не смотреть.

Ходанич потушил сигарету.

— С часами отложим, Васен. У меня новость. Генка все знает. Я рассказал. Приехал Джуба с морей, у него партия «Черных принцев». Хояет поскорее избавиться от товара. А два дня назад звонил Малыш, едет к тетке, куда–то в глушь. Просит что–нибудь подкинуть, конечно, то, что можно там спихнуть. Джуба сдает партию по стольнику за штуку, а Малыш в своей деревне толкает за два. Неплохо бы сплавить Малышу партию за сто пятьдесят–сто шестьдесят за штуку. У Джубы двадцать единиц. Так что, Васен, выкладывай деньги. Через двадцать минут он должен подскочить к фонтану, где платная стоянка.

У машины Ходанич долго возился с ключами. Генка, погрузив кулаки в карманы, притаптывал снег. Зрачки фонарей расползались в тревожной дымке метели, играли, дразнились. Эта метель и чернота ввергли его в поток беспокойных воспоминаний. Ему опять представился родной взвод, те простые ребята, с которыми делил все радости и печали, читал письма, делился последним подворотничком, с кем прыгал на учениях и шагал строевым в парадной коробочке. Зачем он здесь? К чему эта мишура? И все это вдруг показалось Генке настолько нереальным, что ему захотелось разогнать эти рваные клочья, чтобы снова почувствовать скребущие за спиной стропы парашюта, наполнившийся воздухом купол и подлинное упоение.

И скоро!? — нетерпеливо окликнул Хомяков. — Ткач!

— Я! — Генка обернулся. Зрачок фонаря пропал, зато другие зрачки, по ту сторону машины, и совсем другой взгляд приперли его к невидимому столбу. Нет, не Хомякова, не Ходанича, а взгляд Филина, презрительный, негодующий, норовящий вытащить сердце.

— Чмо! — негромко, но так, чтобы Генка услышал, сказал Филин и, плюнув, зашагал прочь.

Оклик из машины повторился и, Генка, колеблясь, еще чувствуя пронизывающий до боли взгляд Филина, сожалея о невозможности что–либо объяснить, потянул дверку.

Через полчаса они были на месте. К стоянке Ходанич не рискнул приблизиться.

— Накроют. Обязательно накроют, — откровенно струсил Xoмяков, беспокойно заерзав на сидении. «Дипломат» с деньгами жидким оловом прожигал руки и прыгал.

— Закрой рот! — прикрикнул Генка. Паника Хомякова начала порядком его раздражать.

Ходанич вернулся не один. Рядом с ним семенил жирный, коротконогий парень, скорее всего, это и был Джуба. По их лицам Генка заключил, что сделка состоялась. Не отходя от машины, они хлопнули по рукам и распрощались.

— Все клево, братья! — обратился к компаньонам Ходанич и что–то пропел. — Завтра утречком, Васен, навестишь Малыша.

Он сделал паузу и загнусавил о какой–то классификации женщин. По его мнению, они отождествлялись с так называемой «Ни–ни» — нормальной, мурлыкающей кошечкой, которая ластится, чуть что — выпускает коготочки. — Сейчас мы навестим одну из таких красоток! — Ходанич потер руки.

Генка сумрачно попросил подбросить его до дома, отклонив приглашение, сославшись на усталость. Он и в самом деле устал. Морально.

* * *

Теперь каждое утро Ткачук одевал спортивную форму, пропадая из дома на час и более, восстанавливая утраченное, занимался спортивной ходьбой. Бегать пока врачи запрещали, но он иногда пробовал пробежать метров сто, начинало ныть легкое, колоть под сердцем и опять приходилось переходить на шаг, приводя дыхание в норму.

Когда он после перерыва попробовал увеличить нагрузку, то целый день потом провалялся в постели. Одолевала слабость. Через день пробовал снова свою систему и почувствовал себя лучше.

После такой зарядки Ткачук весь день не ощущал усталости, хотя еще недавно она не покидала его, ходил бодрый. И каждое утро, возвращаясь, заглядывал в почтовый ящик. Там вместе с газетами почти всегда лежало письмо от друзей. Ребята справлялись о здоровье, расспрашивали о делах. Геннадий с удовольствием перечитывал письма, строчил пространные, на десять листов, ответы, в которых ни одной строчкой не заикался о своем состоянии.

Утром спустя несколько дней после встречи со Светланой, неприятно закончившейся для обоих, когда он уже было позабыл о ее существовании, пришло письмо. Обратного адреса на конверте не было, но по штемпелю стало ясно — местное. Генке не терпелось тут же его вскрыть и прочесть, но тяжелый конверт предупредил, что займет не одну минуту. Он превозмог любопытство, умылся, побрился и, устроившись в кресле, надорвал край конверта. Из него выпали аккуратно сложенные из хрустящей кальки листки.

«Гена! Извини, что я просто так, без всякой причины пишу тебе. Я знаю в каком состоянии ты пребываешь: ты хочешь покоя, желаешь разобраться в себе, в своих чувствах. Еще раз извини, что я так нагло влезаю в твою жизнь и не оставляю тебя в покое; то звонками, то своим языком, а теперь вот письмом… Но надеюсь, что ты не обидишься на меня за то, что чтение этих листочков отнимет у тебя чуток свободного времени.

Почему я пишу? Потому, что очень сожалела после встречи, так хотела рассказать тебе о себе, но не успела, ведь ты обо мне ничего не знаешь, а составил, догадываюсь, поверхностное мнение, как о противной, назойливой девчонке, это во–первых, а во–вторых, я хочу, чтобы ты быстрее разобрался в себе», — Ткачук отложил письмо, задумался. Странное чувство защемило сердце. Он взял сигарету. — «Мне только 19 лет, но я чувствую себя ужасной старухой, мне слишком много пришлось испытать в жизни, похлеще, чем тебе, но этого я еще никому не рассказывала. Но я постоянно буду твердить, что я счастлива, если меня убеждают в обратном, и убеждать себя, что я везучая, когда говорят, что мне не везет.

Да, я счастлива, хотя мне не повезло дважды. Счастлива потому, что встретила в своей жизни то, что другие не узнают никогда. И мне жаль тех людей, которые не знают любви. Ни один фильм, ни одна книга не могут рассказать об этом.

Настоящая взаимная любовь приходила в мою жизнь дважды. Но судьба уносила из жизни этих людей. Тогда я решила, что мое чувство несчастливо, увы, оно приносит только горе. И тогда я стала убегать от него. Поэтому я так вела себя с тобой.

Мне говорили, что я жестокий человек, но это не так. До тех дней, пока не встретила свою первую любовь, я не могла понять это чувство, но когда любовь пришла, я сразу поняла, что это не просто увлечение. Этот юноша так и ушел из жизни молодым… Сначала в его гибели я винила только себя, теперь не знаю: так это или нет. Он разбился на мотоцикле, когда ехал ко мне на свидание, его родители запрещали ему встречаться со мной. Почему? Я жила у бабушки, а мои родители за границей. Я никому не говорила, кто они у меня. Зачем–то сочиняла о них всякие небылицы. Ему тоже что–то наговорила. А его отец работал в министерстве, мать — домохозяйка, он — полностью обеспеченный ребенок, в восемнадцать лет ему подарили машину. Естественно, своему сыну они желали такую же. После этого случая я замкнулась в себе, решила, что жизнь для меня кончилась вместе с его, но сама боялась сделать шаг, чтобы уйти из нее.

Я училась в десятом классе, когда в художественную студию, где я рисовала, вошел один обаятельный человек. Это был художник. Он искал натурщицу… Пришел к своему другу, нашему npеподавателю. В тот день наша группа ездила рисовать пейзажи. Он был с нами. Там предложил стать его натурщицей, оставил адрес.

Жил он в пригороде. Вначале я была натурщицей, потом его ученицей. Вот так ворвалось в мою жизнь новое чувство. Наши отношения зашли слишком далеко. Мы уже не могли существовать друг без друга. Но, увы, он оказался женатым, имел ребенка, был намного старше меня. Взрослый, самостоятельный человек, развод для него не представлял проблем, требовалось только мое согласие. Но я считала это подлостью, мне было жаль его дочь, жену, хотя и знала, что он ее не любил, женился очень рано, по глупости.

Я стала избегать с ним встреч, он запил (может и не я тому причина). После сильной дозы он замерз в лесу, когда рисовал. Я долго не знала, что случилось, и когда мне рассказали… Ты сам знаешь, что бывает с человеком в таком случае… Как я казнила себя.

Две человеческих жизни на моем счету за какой–то год… А дала себе слово; никогда, ни с кем, ничего серьезного. Вообще я не могла ни на кого смотреть. Но жизнь есть жизнь: новые знакомства, новые друзья, новые встречи. Я начала играть чужими чувствами, играла с жизнью и с собой. Часто это н надоедало, я бросала, потом все началось снова и снова. Родители уже приехали, жила с ними. Довела мать до инфаркта, поссорилась с отцом, брат начал меня презирать. Чем больше я веселилась, тем хуже складывались отношения дома; все дальше и дальше отходила от родных. Вот так я и жила, кружила головы, брала подарки (хотя не нуждалась ни в чем), а потом убегала к другим, но все же я была лишь игрушкой для тех, кто играл мной, и больше все–таки играли мной, чем я. Так и попала в компанию, которая знает тебя. Дальше ты почти все знаешь.

Теперь я не могу жить иначе без этих огней, без музыки: в то же время, как это все надоело! Эта пустота, серебряный дождь, мишура… Временами я бросаю наскучивший образ жизни, отвлекаюсь поездками на природу. Но, в основном, там то же самое, только другие люди — художники, но они мне ближе по духу, в нас хоть есть что–то общее. Хотела поступить в университет (отец нашел там протеже), то моя гордость не позволила подать документы туда. Уехала тайно в другой город поступать на юридический… и не поступила… Не захотела стать подружкой женатого человека. Год после школы потеряла, работала в суде. Не следующий — опять–таки тайно от родителей поступила в сельхозинститут. Зачем? Черт его знает. Я никогда не продавала себя, но свою жизнь считаю низкой, потому что я предала любивших меня людей. Виктор (это художник), он был понял, простил меня, а Сергей, этот наивный юноша, который верил мне — нет.

Моя мать, хотя я ей ничего не сообщаю, обо всем узнает и старается побыстрее выдать меня замуж, но это так глупо.

Нет утешения иного.

Такого нет добра и зла,

Чтоб повторить былое снова,

И я поэтому светла…

Но нет уже той чистой девчонки, есть совсем другая. Мне кажется, что я уже не способна любить и это хуже всего. Я удивляюсь, как, могут люди после своей трагедии так быстро все забывать. Но смотрю на себя и задаю тот же вопрос: как я могла? Позвонила тебе во второй раз потому, что увидела в тебе что–то особенное. После первой встречи я даже начала питать к тебе какие–то чувства (может жалость?) Но уже тем же вечером все улетело вместе с вихрем музыки на вечеринке. Но я должна была рассказать тебе все, я дала себе слово, и сдержала. Потом вторая и третья встреча. Не удивляйся, ты мне понравился, и я даже попробовала убедить себя, что это новая любовь. Но во всяком случае мне не безразлична твоя судьба и я хочу, чтобы ты нашел себя в этой жизни.

Еще немного о себе: иногда кажется, что я только начинаю свою жизнь, что можно на все плюнуть и начать заново, можно сбросить эту мишуру, но убежать от себя невозможно. Сейчас у меня есть одна единственная мечта; работать в детской комнате милиции с трудными подростками. Только этим я и живу. Институт собираюсь бросить, хочу получить юридическое образование.

Насколько я понимаю, у тебя идет сейчас внутренняя борьба, что победит, то и останется на всю жизнь. Гете сказал: «Добро потеряешь — немного потеряешь, честь потеряешь — много потеряешь, мужество потеряешь — все потеряешь».

Тебе желаю больше мужества и реального оптимизма, а доброты тебе не занимать.

Вот и все, что я хотела сказать и рассказать о себе. A теперь для тебя. Но в письме этого писать не хочу. Это очень важно, позвони мне, если пожелаешь. Телефон найдешь на конверте в графе — индекс отправителя.

P. S. Меня не пугает, что письмо может быть прочитано еще кем–то, мне все равно (где наша не пропадала?). Не боялась я и того, что шла на встречу с неизвестным. Если ты разнесешь его содержание, ты обманешь самого себя. Не так ли? Меня обмануть уже невозможно. Н ты не сделаешь этого, так как мне кажется, что я поняла тебя лучше, чем ты понимаешь себя.

С. П.»

Геннадий только теперь заметил, что забыл прикурить сигарету, фильтр которой бесполезно жевал в зубах. Он воткнул сигарету в пепельницу, положил листы на колени и, откинув голову назад, закрыл глаза…

«Что за странный человек? Конечно, она несчастна. Ей можно посочувствовать. Но, кто ее знает, может все это выдумки? Игра воображения? И опять ей взбрело что–нибудь в голову. Нет, переживать за нее не стоит. Тем более связываться с ней. К черту знакомства! Больше она не должна влезать в мою жизнь. А письмо написано здорово… или долго сочиняла или, действительно наболевшее… Но все же странная девушка!»…

Вечером Геннадий решил, что все–таки лучше позвонить Светлане, нежели написать ответ и самому везти его. «Как хорошо, что в нашем технотронном веке есть телефон. Онегину, пожалуй, было не в пример труднее…»

— Здравствуй, Светлана! Ты просила позвонить. — Генка сел в кресло, положив телефон на колени.

— Не перебивай, пожалуйста. Я, конечно, польщен твоим участием в моей жестокой судьбе. Скажу не скрывая, мне тебя жаль, жаль чисто по–человечески. Ты много повидала за свои девятнадцать, то, что не увидит всякий приземленный обыватель. Думаю, такой опыт поможет тебе найти себя. А что касается меня, спасибо, спасибо, как–нибудь сам. Надеюсь, ты поймешь меня правильно. Честно говоря, мне кажется, нам незачем связывать наши невезучие души. Иначе на наши бедные головы посыплется несчастий в два раза больше. — Сказав последнюю фразу и не дожидаясь ответа, он положил трубку. Казалось он был доволен собой. Однако странная девушка по имени Светлана не выходила из ума. Как легко можно отделаться от разговора, бросив трубку, и как невозможно выбросить из головы раздумья, которые будоражат, раздражают неопределенностью, недосказанностью. В нем опять боролись два чувства: одно чернило Светлану, другое восхищалось ею. В конце концов ему надоел этот нескончаемый монолог и чрезвычайно захотелось узнать: кто же на самом деле эта Светлана?

Ткачук достал курсантский блокнот, нашел стихотворение, некогда написанное не ради забавы, взял лист бумаги и каллиграфическим почерком начал выводить:

ИСПОВЕДЬ

Ты знаешь, милая, я врал всю жизнь.

Как горько сознавать мне это!

Я врал друзьям, себе, тебе — любви,

Желая задавить росточек света.

Мне голос совести твердил: «Проснись!

Смахни дурман от лживой мести».

Но я ушел сознанием в тупик,

И честью стали узы мести.

Кто честь теряет только раз,

Кто отступает незаметно

Безволен в жизни — страха раб,

Утративший в мечтаньях детство.

Светлана, милая, не вздумай лгать,

Хоть движет мыслями благое намеренье,

На грани векового бытия

Тебе пообещает смерть презренье.

Презренье тех, кто духом не упал

Под натиском судьбы неподражатель,

Кто пал в борьбе за высший идеал,

А не погрязший в тине обыватель!

Геннадий вложил исписанный листок в конверт. Оделся и вышел на улицу.

После тщетных попыток раздобыть не столь уж ценное, но пользующиеся повышенным спросом часы, когда список адресов и телефонов иссяк, а в комиссионные магазины нужная марка не поступила, Ходанич поручил Генке начать их скупку на толчке:

— Поцарапанные, ненадежные — плевать! Будут они идти два года или два дня. А вот, — Ходанич протянул «Черного принца» и пачку денег, — подарок и аванс.

Хомяков скривил губы в иронической усмешке:

— По коэффициенту трудового участия мне бы тоже положено…

Но Ходанич обрушил на него такой поток ругательств, что Васська прикусил язык.

— Запомни, Чук, — настаивал Ходанич, — ищи именно эти часы. — Он вынул из коробки блестящий кубик. — Бери, но не потеряй. Финансы здесь, в целлофане, среди газет. — Он похлопал по «дипломату». — Хорошо бы нащупать партию. Сторговались бы. Ладно, кончаем гнилой базар. Тебе карты в руки…

В воскресенье, рано утром, надев «фирменную форму» — кожаную куртку, зеркальные очки, джинсы, пылившиеся в шкафу, потому что не предпочитал их, а признавал ушитые дудочкой книзу брюки, Генка отправился на толчок. В поисках рынка он потерял немало времени и пришел туда, когда торговля разгорелась вовсю.

Толчок представлял собой довольно любопытное, пестрое зрелище. Муравейник в заброшенном карьере с сотнями копошащихся точек. При других обстоятельствах Генка, наверно, так никогда бы не узнал о существовании людского муравейника, а вернее о чувствах людей, способных переживать, как некое бедствие отсутствие какой–нибудь модной, порой никчемной, но престижной и потому дефицитной вещицы.

Толчок бурлил. Люди бродили взад и вперед, по кругу и по диагоналям, спрашивали и отвечали, соглашались и ругались, спорили, кричали. Каждый что–то покупал; продавал или перепродавал, реже обменивался.

Генка пристраивался то к одному потоку, откуда его вскоре отбрасывало и прибивало к другому, но пока не встретил нужных продавцов. Разные люди наперебой предлагали что–то, расхваливали, объясняли что к чему, хватали за рукав, или, бесцеремонно осмотрев, высокомерно вздергивали подбородок, дескать, катись подальше, чем глаза пялить, или кичливо убирали товар, заботясь лишь о том, чтобы хваткий покупатель не попортил его неосторожным прикосновением.

Какая–то бойкая, разнаряженная женщина в старомодной шляпке, голосом из мультфильма, поминутно выкрикивала: — Кому, кому?! — и потрясала над головой шарфиками из желтой и голубой сетчатой паутинки. Милая девушка предлагала книги. У торчащего камня коренастый грубоватый дядька развернул переносную мини–студию звукозаписи. Ходовые кассеты, котирующиеся диски, и все — первый сорт!

Пользуясь случаем, Генка расспросил владельца о цене на модные диски и кассеты, получив исчерпывающую информацию: пользуются успехом записи групп «Скорпион», «Кисс», «Крокус», «Секс пистолз».

Вдруг ему повезло. Он набрел на общительного, осведомленного в часах парня, и через него, подвергшись дотошной проверке, связался с поставщиком гонконговских ходиков с музыкой. Трудно сказать, оттого ли, что Генка вдохновенно вжился в образ фарцовщика, или витавшее в здешних кругах имя Ходанича, произнесенное им, как бы между прочим, нейтрализовало отчужденность, но Генке поверили. Сделка состоялась.

Правда, вначале поставщик, за многолетнюю практику уверовавший в идею, что если кому–то что–то очень надо, то он согласится на любые условия, затребовал гораздо больше, чем Генка мог дать. Но Ткачук, помятуя заповедям Ходанича, решительно срезал цену до половины. Поспорили, поторговались и сошлись…

Генка сунул пакет. Поставщик придирчиво подсчитал его содержимое — сумма, видимо обрадовала его, и сухо сказав: «Пойдет», пожал Генке руку.

— Если понадобится еще что–то, разыщешь меня тем же путем.

— Навряд ли, — возразил Генка и защелкнул «дипломат» с опасным грузом. Пора было возвращаться.

Они разошлись в разные стороны.

— Жан?!

«Почудилось? Знакомые нотки» — и оттого ли, что Генка внушил себе, что знакомых на толчке не бывает, он не откликнулся на оклик. — «Кажется, это был голос Ирки… Но откуда ей быть здесь?!» Все–таки он разглядел в толпе девушку и, едва протиснувшись, потянул ее за рукав.

— Ты чего здесь?

— Приветик, Жан, — обрадовалась Ирка. — Вот уж кого кого, а тебя увидеть здесь не ожидала. Почему не заходишь? На Сергея обиделся.

— Иришка, столько вопросов, — преодолевая неловкость, оправдывался Генка. Честно говоря, времени нет.

— Не обманывай. Я знаю кто тебе звонит по вечерам.

— Ты не права. Но все равно, если даже права, прошу прощенья. А что Серега? Мне очень нужно ему кое–что объяснить.

— Оставь, Жан, — Ирка вдруг наклонила смущенное лицо, а потом, сбиваясь на каждом слове, затараторила со свойственной ей энергией. — Жан, солнышко, через четыре дня у нас с Сергеем свадьба. Если бы ты знал, недотепа, как я любила тебя все эти годы. Я не боюсь… Я скажу. Я завидовала Лене… Я хотела, чтобы у вас с ней ничего не получилось. Мне нет оправдания, — и, подхватив Генку под руку, повела за собой.

Что с ней творилось? Глаза отчаянно блестели, их лучи пронизывали, проникали до самого сердца Генки, а ему показалось, вдруг, что Ирка больна или что–то еще, не поддающееся истолкованию. Но нет, Ирка просто была искренна.

— А ты уехал и больше не вспомнил обо мне. Естественно, а я тебя по–прежнему любила. Но вернулся Сережа. Боже, как он изменился. Я жалела его и постепенно возвращала к гражданской жизни, поднимала его. И когда, казалось, что между нами все решено — танцуй, живи и радуйся — тут появился ты. И все чувства к тебе вспыхнули вновь. О… только не вини, пожалуйста, что говорю по–книжному. Это так, я не лгу. Человек может любить по–настоящему только раз. Но знай, что я любила и люблю тебя по–прежнему. Не смейся, не играй на чувствах. В наше время все так упростилось. Это было между нами, а вернее между мной и выдуманным Жаном, но ты должен был об этом узнать.

Генка ошарашенно смотрел на нее. Она отвела глаза.

Прошу тебя, не смотри так и … приходи на свадьбу.

Когда Генка опомнился, Ирка была уже далеко: ни окликнуть, ни догнать. Ясный день, зацепившись за минутную точку, парализованно затих. «Стоило мне сказать «да», и она, не колеблясь, порвала бы с Филином. Всего одно слово. Но это означало бы навеки потерять друга и сделать несчастной Ирину, потому что счастлива она будет только с Филином».

Что–то похожее на скрученный жгут больно повернулось в груди, зашевелилось с неуловимой быстротой, стало разматываться и давить, давить. Повинуясь какому–то противоречивому чувству, Генка вынул из кармана подарок Ходанича. «Черный принц» ласково молвил: «Пользуйся…» Генка щелкнул зажигалкой, прикурил и размахнувшись, запустил ее в груду камней.

Геннадий с нетерпением ждал ответа Светланы. И когда через день он с трепетным волнением вытащил письмо из ящика, то тут же распечатал его.

«Здравствуй, Гена! Не знаю, является ли твое письмо в некоторой мере ответом на мое, но пишу тебе немедленно. Гена, никогда, никогда не жалей, даже если хочешь помочь кому–то. Жалость только убивает те силы, которые еще остались в душе. Возможно эта теория относится исключительно ко мне. Больше будет пользы от помощи просто сухой, деловой, дружеской, даже мягкой, но только не жалкой, а тем более жалкой подачки.

Ты прочел мое письмо, так знай, писала я его не для того, чтобы… а для того, чтобы поднять занавес неизвестности. Ты думаешь, ветер жизни катит меня вниз. Но я довольна всей, что было со мной, и мое бывшее поведение послужило только спасением. Надо жить с веселой улыбкой на лице, потому что в жизни нам отмерено мало до остервенения! Примеры есть. И надо смотреть на нее проще. А на тысячи наших коллизий — абстрактно. Так интереснее жить, легче и не замечаешь мелочей, не размениваешься. Спасибо тебе за звонок, за то, что тебя волнует чья–то судьба, за стихотворение (ничего, что оно в исповедальной форме, даже я бы сказала в абстрактной, я всегда пыталась понять этот жанр, как в поэзии, так и в изобразительном искусстве).

Не подумай, что я обыватель. Я не считаю, что нужно замкнуться в коробочку от невзгод. Думаю, ты поймешь о какой простоте я говорю. Человечество всей своей цивилизациею, развитием стремится облегчить свою жизнь. Для того придуман рычаг, иголка, пила, машина ЭВМ, расщеплен атом. Но от прогресса науки и техники отстал прогресс человеческой личности! Отсюда трагедии. В письме этого не изложишь. Оставим на потом.

Я не верю в судьбу, я верю в людей и знаю: они будут счастливы, и ты, и я вместе с ними. Если счастлив ближний — счастлива и я. Если нет — то я обязана делать все для того, чтобы он был счастлив. А он в свою очередь сделает тоже самое для других. Хорошо было бы, если бы люди видели в этом цель своего существования, а не жили по принципу «ЧЧВ» — человек человеку волк.

Знаешь, кода я познакомилась с тобой и особенно после нашего инцидента, то стала убеждать себя в нравственности всех моих поступков. Парадокс? И еще: если человек катится вниз, его невозможно удержать, стоя на горе, а только ниже его. Ты данном случай стоял ниже и остановил меня или наоборот, я стою ниже и пытаюсь остановить тебя и от того выбираюсь сама. Возможно у меня глупые суждения — судить тебе, желательно в устной форме. Извини за почерк сумасшедшего и мысли тоже.

С. П.

Геннадий ухмыльнулся. «Нет, в ней что–то есть. Интересно будет поговорить… К черту дела! Еду к ней».

Он оделся и сбежал вниз. Лифтом он не пользовался, стараясь изыскивать любой момент для тренировки ослабленного организма.

* * *

Светлана жила в старом, но добротном доме, на третьем этаже.

— Хэллоу, кабальеро! — она улыбнулась так нежно, что Генка почувствовал, как по телу пробежало приятное тепло. — Заходи, у меня гости, но ты их знаешь, не удивляйся.

Ткачук подал девушке цветок.

— Какая прелесть! — возвышенно произнесла она. — Я люблю, когда дарят или один цветок или огромный преогромный букет. Спасибо.

Геннадий снял куртку, нацепил шапку на могучие развесистые рога, отметив про себя, что комната Светланы чем–то напоминает комнату Ирки, хотел снять обувь, однако Светлана остановила его: — Нет, нет. Проходи так, у нас все равно уборка.

Не обмолвившись ни словом, они прошли в комнату. На плечи спустился приятный полумрак… Окна были зашторены. На двух подсвечниках: один в виде девушки индианки, стоящей на коленях с вытянутыми руками, в которых она держала чашу под свечи; второй в форме шара на подставке, — горели свечи, и по их столбикам переливаясь через край, слезился расплавленный воск. Казалось, что комната не имеет границ и откуда–то из глубины вселенной, неслась спокойная и возвышенная фуга Баха. В креслах сидели Хомяков и Ходанич. Пили кофе.

Светлана кокетливо уселась на диван. Олег и Василий удивленно хлопали ресницами, глядя на Ткачука. Он же, как будто готовился к такой неожиданности, спокойно поздоровался, смело, как у себя дома, подвинул кресло и, непринужденно развалившись в нем, достал сигарету.

— Вы знакомы?! — воскликнул Хомяков, и его глаза забегали по лицам присутствующих. Геннадий хотел что–то сказать, но Светлана опередила его: — Ха! Мы–то знакомы давно, еще с художественной студии. А откуда вы знаете друг друга? А?

— Мы — друзья детства. Но разве ты, Гена, рисовал? — и еще больше удивился. — И ты еще рисовал ко всем своим заслугам!? — Хомяков выжидательно посмотрел на Ткачука. Геннадию ничего не оставалось, как кинуть в знак подтверждения головой.

— Ой ля–ля–ля? Редчайшая встреча, — Подхватила Светлана.

— И ты, брат лихой, скрывал от нас такое сокровище? — Ходанич в шутку укоризненно спросил Генку, показывая взглядом на Светлану. — Ты эгоист, абориген!

Шторм бушевал в душе Геннадия. От фальшивого панибратства с Ходаничем хотелось спороть любую глупость, лишь бы тот заткнулся, но Генка опять пересилил себя. Глубоко затянулся дымом.

— Так–то оно так, но такое сокровищедает повод для торжества, — не унимался Хомяков.

— Нет, уж дудки! Сегодня день кефира, — обрезала Светлата дальнейшие дебаты по предложению Василия.

В окружающей обстановке накапливался какой–то заряд. Светлана определенно видела, как недобро сверкали глаза Геннадия, когда он подымал мутный взгляд от пола и резко бросал его то на Олега, то на Василия, словно это хладнокровное спокойствие, как затишье природы перед грозой, предвещало ураган человеческих чувств. Она знала Генку обычно болтливым и, даже когда он грубил, понять его было трудно. Ходанич же недоуменно оценивал всех по очереди, а Хомяков беспокойно посматривал на часы.

— Извините, господа, время аудиенции закончилось. Вас в срочном порядке нужно покинуть мои апартаменты… Дьявольщина! На мне еще висит уборка, так что… Сгиньте, — она пожала плечами.

Хомяков только этого и ждал.

— Олег, а мы засиделись. Дела не терпят отлагательства. Мы подбросим тебя, Гена.

— Да, да, спасибо. Я зайду, Светлана, потом, поболтаем о жизни, — Генка вопросительно смотрел на девушку и по ее беглому выразительному взгляду понял, что надо делать.

Они оделись и с шумом вывалились на лестничную площадку. Внизу Ткачук отказался ехать, ссылаясь на то, что ему врачи советуют ходить пешком, и скрылся за углом. Ходанич и Хомяков влезли в машину, постояли минуты две, не заводя мотора. Молчали.

— Что–то здесь не то, — Олег повернул ключ зажигания.

Жигули резко тронулись с места и тоже скрылись за поворотом. Они неслись по шоссе.

— Не нравится мне эта встреча. Ткачук разве рисовал? Чушь! — Ходанич размышлял сам с собой, Хомяков слушал его и нее перебивал. — Откуда же Светлана знает его? Тогда, вечером, номер телефона набирал ты, она его узнать не могла. Если они встречаются, значит, знают об истории звонка. Ткачук сделает вывод, … и тогда… А кто его задумал?! Кто решил звонить ему? Это по–моему твоя идея! — Ходанич уперся подбородком в грудь и секанул Хомякова яростным взглядом. — Не так важно что и как, но ты, Васен, поплатишься, если Светлана узнает все об обмане, о тебе, о Лене… Скверная история, а я хотел на ней жениться. Теперь это будет сложнее.

Хомяков от души порадовался рассуждениям товарища, но, вспомнив, что сам находится в подобном положении, тяжело вздохнул: «Опять этот мушкетер на моей дороге!» Он разрывался от злости, а Ходанич как будто знал его мысли.

— И опять этот мушкетер чертов стоит на моем пути. Надо его выводить из дела. И чем скорее, тем лучше, и желательно со «свиньей», неплохо бы устроить его годика на два–три за спекуляцию, пожалуй мы подогреем его на валюте…

Тем временем Геннадий обошел дом, в котором жила Светлана и вновь поднялся к ней. Он еще не успел позвонить, как девушка открыла ему: — Ты прелесть! Все понял и вернулся.

Она провела его в свою комнату, усадила заботливо в мягкое, глубокое кресло, а сама убежала заваривать кофе. Разобраться сейчас в своих чувствах Генка не мог. Он сидел у девушки, которую ударил, которую забыл, совсем выкинул из головы, но которая опять чем–то привлекла его, по каплям возвращая утраченные силы и терпение, чтобы до конца выдержать мерзкую роль в деле с Ходаничем и Хомяковым.

Думая о ней, Генка параллельно восхищался профессией журналиста, основательно презираемую несколько дней назад; а теперь он воочию убедился в важности того огромного дела, совершенно противоположного делу его давних врагов. Он видел журналиста и судьей, и следователем, и адвокатом, и писателем, и психологом, и актером ради истины. Представляя испуганные и обозленные рожи Ходанича и Хомякова, когда он даст прочесть материал или то, что завтра в прокуратуре могут подшить в дело, у Генки захватило дух. И лихорадочная радость пробегала по телу: теперь он близок к тайне. Геннадий еще не знал посвятит ли свою жизнь журналистике, или он в ней временное лицо, также, как не знал о том, как долго протянется диалог со Светланой. Но сейчас его одолевало сладостное ожидание и единственное желание, чтобы этот диалог длился как можно дольше.

Вошла Светлана с изящным антикварным, черным подносом, на котором дымилась пара чашек. Светлана элегантно расположилась на диване, подперев подбородок локтями, и смотрела веселыми глазами на Геннадия. Ее настроение передалось Ткачуку. Он пил кофе, боясь поперхнуться из–за брызнувшего смеха.

— Честно говоря, такой встречи я предполагать не мог, — улыбаясь, начал Генка, — что угодно, как угодно, я бы не удивился. Представляешь, три дельца: Олег, Василий и я, едут к одной девушке!

— А ты с ними, как я поняла, скантовался?

— Да, я тебе говорил, что хочу попробовать себя на журналистском поприще. Собираю материал о безнравстенности этих нравственных, какими они себя считают, людей. Он начал злиться, и пальцы, которыми он хрустел, эта приклеившаяся привычка, выдавала его.

— Ой, кабальеро, не расшиби себе лоб! Но злость в работе — это здорово! — подметила Светлана. — Знаешь, ты угадываешь мои желания. Я только хотела натолкнуть тебя на тему морали, связанную именно с Алесом, и его приятелем Сосилием.

— Сосилием? — ганка с удивлением в глазах и голосе перебил.

— Как? Ты не знаешь их кличек? Это я назвала Ходанича Алесом от слова капут, по–моему слово характеризует полностью, как и Сосилий Хомяков… Э–э–э. На чем мы остановились? Да, но мне помешали обстоятельства. А ты уже сам включился в нее. Беспроволочный телефон сообщил, что у них появился новый компаньон, и веришь нет, я сразу догадалась, что это за компаньон. — Светлана, не отрывая взгляда, смотрела на Генку, прямо в глаза, не мигая.

Геннадий поначалу пытался спрятаться от них, почему — он и сам бы не пояснил, но не заметил, как впился взглядом в девушку. В завязавшейся дуэли кто кого переглядит, побежденный правилами не предусматривался. Не прерывая разговора, они просто смотрели друг другу в глаза, сверяя свои мысли по индикатору честности собеседника.

— Так вот, я собрал интересный материал о жизни и устремлениях наших общих знакомых. Теперь осталось малость: объявить им об этом и потешиться над реакцией! «Нет, не точка. Засадить их в тюрьму — это навсегда упрятать тайну. Тайну знает Ходанич, может быть. Хомяков. Это тайна убийства. Это точно! Их надо судить не за фарцовку, а за убийство. Нет пока все не раскрою, никто не прочтет: ни в милиции, ни в редакции». Чашка замерла у губ.

— Не все, Гена, не обалдей от задумок! Я подкину тебе материал посущественнее. Тебе нужны доказательства, факты, свидетели. И тебе, надеюсь, будет небезразлично узнать об их отношениях между собой.

Светлана быстро встала и подошла к столику. Взяла пачку фотографий, отобрала некоторые и протянула Ткачуку.

— Это иллюстрации к их безмятежному времяпровождению, а также и неопровержимое доказательство. А теперь чуть–чуть послушай…

Между Хомяковым и Ходаничем, хоть они и неразлучны, нет единства. Ходанич лидер, он управляет волей и действиями Хомякова. Василий тащит весь груз махинаций на своем горбу, если так можно выразиться, а питается грибами отсосиновиками, тогда как лавры достаются Ходаничу. Первый понимает, что идет в дураках, но ничего поделать с собой не может. Ходанич слишком опутал его. Да и Василий в принципе, доволен, под руководством Ходанича он живет прелестной жизнью. И все же Хомяков ищет пути избавиться от своего опекуна, а во мне он увидел спасительный кораблик. А вот Ходанич увидел во мне прекрасную партию, и между ними кипит настоящая война, о которой они естественно вслух не говорят. Борются они за право быть первым, то есть за право стать моим мужем, и тогда перед ними откроются сказочные перспективы. Кто будет счастливчиком? — Светлана хитро подмигнула Генке. — От Хомякова я получила три предложения, от Ходанича пока одно. А когда они встречаются у меня вместе, молчат. Как это смешно? — Светлана непринужденно расхохоталась.

Геннадий посмотрел фотографии.

— Я возьму их?

Девушка утвердительно кивнула. Генка положил их во внутренний карман пиджака.

— Ну, шпионка! Ну… молодец.

— Давай, отвлечемся от наших «друзей». Не слишком ли много чести?

— Есть, товарищ командир, отвлечься. Рисунки свои покажешь?

— С удовольствием.

Светлана сняла со стены маленькую картину в самодельной рамке.

— Это единственное, что могу показать, обычно дарю.

Генка приблизился к девушке, встал за спиной и внимательно разглядывал изображение.

Мазками, в стиле экспрессионистов, обнажилась по весне от снега жирная земля.

Звонкие ручьи, мутные и грязные, пели на проталинах. Но весеннее солнце не создавало бодрого настроения, а наоборот душу грызли скука и грусть.

— Искусство в гораздо большей степени скрывает художника, чем раскрывает его, — вынес Генка свой приговор и добавил, — это не мои слова, по–моему их сказал Оскар Уайльд, посмотрев бы твои работы.

Светлана обернулась и одарила Генку нежным взглядом.

— Давай потанцуем.

Теперь настала очередь пожать плечами Генке. А Светлана уже меняла пластинку на диске проигрывателя.

— Я люблю Аллу Пугачеву. Не возражаешь?

— Нет.

Обнявшись, они медленно кружились на месте.

— Нет, это финиш! — воскликнула она. — С курсантом я еще не танцевала.

— Кстати, о курсантах. Честно говоря, не в мой адрес, но анекдот классный… Прибегает девочка домой и сообщает маме, что выходит замуж, мама хладнокровно спрашивает: «За кого?» «За курсанта, мама»; мать хватается за голову. «Ой–ой–ой! Может ты чуть подождешь, мы тебе человека найдем?!»…

Светлана ничего не сказала на замечание Генки. Незаметно они остановились и просто посмотрели друг на друга; Геннадий подчиняясь, как ему показалось, гипнотическим глазам Светланы, нежно поцеловал ее. Они снова сидели; Генка в кресле, Светлана на диване.

— Что ты думаешь обо мне?

— Определить, значит, ограничить, — дипломатично уклонился он от ответа. Светлана глубокомысленно промолчала, поняв Ткачука. И Генка понял, что раскрыт: — Хорошо, постараюсь ответить с помощью того же Оскара Уайльда: «Когда человек счастлив, он всегда хорош. Но не всегда хорошие люди счастливы».

— Очень мило. Они рассмеялись.

— Знаешь, когда я шел к тебе, честно говоря, заготовил такую речь, думал поспорить с тобой по вопросам взглядов на жизнь. А сейчас чувствую себя полным идиотом. Не знаю даже, что говорить девушке, дабы ей не наскучить. Небывалый случай в моей богатой жизни! — Генка одухотворенно размахивал руками…

— Спорить бесполезно, твой же любимый, как я заметила, Оскар написал: «Спорят только безнадежные кретины».

Светлана ничего не говоря, вышла из комнаты, а через минуту на столе очутился кофейник.

Возвращаясь к старой теме, Геннадий как бы невзначай напомнил: — А я бы с удовольствием послушал мнение постороннего о себе.

— Ха! Кабальеро! Пойми, объективно тебе в глаза никто ничего не скажет. Если будут критиковать, то незаметно вытащат на свет и что–то хорошее, но оно будет несущественным. А если начнут хвалить, то влезут в такие дебри…, — Светлана махнула рукой.

— Лучше поговорить, например, о Хомякове и Ходаниче. Здесь мы найдем больше истин.

— Зачем о них бесполезно спорить? — Скептически спросил Генка и сам же ответил, — вычертить их недостатки? Тоже вопрос — зачем? Исправить их практически невозможно. Да и вообще исправлять и переделывать человеческую натуру — значит, только портить ее. Это опять Уайльд, — Генка машинально взял чашку кофе.

— Люблю смаковать его с сигаретой. Можно?

— Да, пожалуйста. Я открою форточку. Она отодвинула штору и дернула за покрашенный железный прут, форточка поддалась.

— Знаешь, Светлана, меня все же мучает вопрос, кто ты? Честно говоря, хочу в этом разобраться. Все, что мне ясно в тебе, так это то, что ты потеряла счастье, но все же счастлива; ты не видишь радости жизни, но всегда радуешься, мне пока не ясно, чему; тебе не везет, а ты веришь в везенье. Собственно так и должно быть: человек верит в то, чего у него нет.

Геннадий, пускаясь в философские размышления, старался отвлечься от всего, выбирая глазами предмет однотонный, и сейчас он смотрел на потолок.

Светлана дерзко, но по–дружески прервала его рассуждения: — Дудки, дружок! Ты кажется, до сих пор не разбираешься в значении слов: счастье, радость, везение. Да, я твердый орешек, и редко схожу со своей жизненной позиции. И мне не нравится то, что ты назвал меня несчастной… От других я этих оскорблений бы не приняла, отправила бы к дьяволу. Возможно, узнав меня чуть побольше, ты бы не сделал этого. Но раз получилось, мое право и долг — объяснить тебе.

Светлана поставила чашку на стол и потрогала серьгу в ушке. — Я не хочу, чтобы моя речь была слишком дерзкой, но не отвечаю за то, что получится… Не встречал ли ты счастливых людей, которые несчастливы? Смеющихся с камнем на шее людей, у которых есть все, а они говорят, что им не везет. Их сколько угодно! И разве будешь ты им перечить? Утверждать, что они заелись и счастливы? Дудки! Ты не знаешь этого! Категории эти, Гена, настолько субъективны, что каждый определяет их индивидуально. Может я ошибаюсь. Но жизнь научила меня многому и ошибаться к тому же может каждый, ибо не ошибается только тот, кто ничего не делает. И именно в стремлении к новому заключается моя жизнь. Поэтому могут быть и ошибки. А тот кто ложится на дно, называется живым трупом.

— Стоп. Могу осчастливить, — выждав паузу, вставил Генка, — ты не живой труп, но ты отдаляешься от всего земного, забегая вперед или чуть–чуть отставая, а надо все–таки идти в ногу со временем. Ты ищешь лиходейства для того, по–моему, чтобы развеять тоску. А тоска именно от того, что отстаешь или уходишь вперед, и тебе скучно в дне сегодняшнем, так как ты его не разглядела. Ты ищешь лиходейства и, честно говоря, многое теряешь.

Генка говорил размеренно, стараясь точно выдержать свою мысль. Светлана же вела беседу темпераментно, живо.

— Ой, кабальеро! Мы его ищем? Лиходейства? И многое теряем? Ха! Мы ищем себя, смысл своего существования в этой жизни, ведь если она нам дана, значит смысл в ней есть. Согласна, теряем ми многое, но больше находим, ибо со временем мы становимся не только старше, но и опытнее, умнее. Судить о нашей мудрости или дурости предоставлено другим, — Светлана стеснительно, опять краем губ, улыбнулась, как бы извиняясь за повышенный тон.

— Тогда я безумец! Я не понимаю распутства ради опыта. По твоему, если девушка может переспать с одним сегодня, а завтра с другим за вознаграждение, она находит больше, чем теряет? Не в материальном, конечно, смысле, а в духовном, — Генка тоже поставил чашку. Он старался не спорить со Светланой, противоречить как можно меньше, давал ей высказаться. Когда она заканчивала, Генка вновь чуть подталкивал ее своим несогласием, говорить дальше.

— Ой, кабальеро! Не шали… не шали… Я не стану отвечать тебе на этот вопрос. Он глуп и не по существу, вернее нетактичен. А вот то, что ты — безумец, не скажу. Мы все безумцы, потому что еще никто не смог доказать, что такое ум. Ха! Если человек очень умен в одном направлении, то он полный профан в другом. И вообще, мы используем свой мозг на три процента. А я люблю безумных, потому что они способны сделать то, что не решится сделать и струсит расчетливый человек. И потому они нас ненавидят и боятся. И это делает меня еще выше и сильнее. Да, мы безумцы, и мы счастливы и ни в коем случае не несчастны. Тебе не стоит это доказывать. Ты такой же безумный, как и я. Ты все понял, я это вижу по твоим глазам.

Геннадий еле сдержал улыбку.

— Ты права, я насчет счастья. Счастье каждый понимает по–своему, — сказал Гайдар. Право понимания смысла этого слова остается за тобой, и за мной, и за каждым. Я с тобой согласен. А ты очень наблюдательный человек. Честно говоря, тебе можно позавидовать.

— Так–так, — Светлана спрятала улыбку, задумалась на мгновение. — Я люблю наблюдать за жизнью, за людьми. Этому меня научил Виктор. Мы, художники, должны мало говорить и много наблюдать, по мелочам познавать эту жизнь, чтобы донести ее в своем понимании для других, — как–то говорил он. Иначе ты не художник, а фотограф. Так он научил меня наблюдательности. И первое, что мне бросилось в глаза, это угрюмость и злость людей, мягко выражаясь, которые зажрались и которым нечего еще пожелать. Многие им завидуют, но они бедны. Загляни под их маску, счастливчиков, вроде Ходанича, как они пусты и несчастны. Но это в нашем понимании. В их же мире они почитаются, они неотразимы. А мне все же жаль их. Многие добряки пытаются им помочь, смотрят с сожалением, а на нас с удивлением. Называют безумцами. Ну и что же?! Я не обижаюсь и смеюсь им вслед, над их жалким и скучным прозябанием. Эти добряки — такое же зло, как Ходанич и Хомяков. И ты, Гена, иногда тоже бываешь добряком, но в тебе берет верх безумство. Помнишь у Горького? «Безумству храбрых поем мы песню».

Геннадий отчетливо помнил свой разговор с Ходаничем два с половиной года назад. У него неприятно защемило сердце: «Это был только разговор и не больше. А стоило больше…»

Светлана не унималась: — Везение, оно может уйти также внезапно, как и пришло. И не надо путать его со счастьем. Извини, тебе сейчас в чем–то не повезло, но ты сам в чем–то виноват.

Что б ни случилось,

Что б ни сталось

С тобой в нелегкие года,

Пусть обелит виски усталость,

душу опалит беда, —

Умей скрывать любую муку

И лишь себя во всем вини.

За горестной подачкой руку

С чужих порогов не тяни!

Поверь в себя — в тебя поверят,

Упрямо голову держи, —

Перед тобой раскроют двери

И стол накроют от души!

Это Марков. Хорошие стихи, не правда ли?

Геннадий закурил и кивнул головой, а Светлана не умолкала: — Будет счастье, будет и радость, придет когда–нибудь, должно придти везение. А чтобы не терять себя в этой жизни, надо иметь цель, знать к чему ты стремишься, чувствовать, что где–то, кому–то ну на твоя помощь. В этом человек обязан видеть свое счастье, призвание и смысл. У меня был момент, когда я потеряла веру в себя и надолго, но чтобы потом не позволить потерять ее другим. Возможно, с тобой было то же самое, что и со мной — желание уйти из жизни. Но мы не имеем права уходить из нее просто так, и я запрещаю это делать другим и тебе тоже, — Светлана так вжилась в свои идеи, что на последних словах тыкала в грудь Геннадия пальцем. Но в словах не было противного менторского тона, который не воспринимается никем, а наоборот, отталкивается, как можно дальше. Она говорила от души, прогоняя слова через сердце.

— Хочешь несколько цитат? Правда, у нас сегодня и так целый вечер цитат. Слушай внимательно и постарайся абстрагироваться: «Исчезнет цель жизни. Посмотрите в окно. Как уныл, отвратителен и безнадежен мир. Какая польза от исключительных способностей, если нет возможности применять их? Преступление скучно, существование скучно, ничего не осталось на Земле кроме скуки… Если будущее мое черно, то лучше думать о нем с холодным спокойствием, как подобает мужчине, а не расцвечивать его пустой игрой воображения». Это Конан Дойль… А вот Теодор Драйзер. «Слишком стремительно течение жизни. Сколько прекрасного, сколько ужасающего проносится мимо… мимо… непонятным, незамеченным в полноводном потоке. Для чего все это?! Для того чтобы…, — она замолчала, потом в раздумье прочитала врезавшиеся в память строки:

Имей терпенье и терпенье,

Пускай сплетутся кольца в жгут,

Когда до белого каленья

Недоброхоты дометут.

Ни слова, если ты мужчина,

Глотай, глотай обиды ком!

Вот так сплетается пружина,

Чтобы расправиться потом.

Мне также, как и тебе приходили в голову мысли из этих цитат, и я зарываюсь в книги с головой, ищу, ищу ответа на многие вопросы. Книги учат меня жизни, стихи — разбираться в чувствах.

Светлана уже чуть охрипла от беспрерывного потока слов, но не могла остановиться, ее мысли казалось, не будет конца.

— Вот так я и жила, так и живу. И без этого прожить не могу. А «грязь» — это так, без нее я смогу. Иногда скребутся кошки на душе, становится скучно и хочется смеяться, веселиться назло всем и себе тоже, вот тогда и попадешь опять в грязь для того, чтобы очистить себя от нее и вытащить себе подобных.

Музыка, танцы — это у меня в крови. Без этого тоже не могу. Я хочу пьянеть, потому что только в молодости можно опьянеть без вина, только не забывая о чести, — Светлана притихла. Но Генка молчал, чувствуя, что девушка еще не выговорилась и собирается с мыслями. Он опять закурил.

— Мужество, многие твердят, в тебе оно с избытком. Дудки! Мне его не хватает. Ой, кабальеро, ты думаешь я сильна. А я бываю иногда ужасно слабой, даже не могу удержать слез в присутствии других. И тогда становится по–настоящему страшно и стыдно, просто финиш, и я опять смеюсь над собой. А ведь я умею еще и плакать, не разучилась, значит, во мне осталось еще что–то женское, ведь в слабости женская сила. Тьфу, дьявол! Я совсем заговорилась и запуталась, а ты все слушаешь и не остановишь. У тебя вообще удивительная способность: ты любишь поболтать сам и в тоже время умеешь слушать. Обычно мужчины через десять секунд начинает перебивать и уже самостоятельно открывают Америку, выводят собственные законы. Не знаю с какой целью ты решил выслушать меня. Но не боюсь, если ты будешь смеяться. Я разрешаю. Спасибо Виктору. Он научил меня проходить сквозь смеющуюся толпу, так что осмеянной остается сама толпа. Ты как–то сказал, что я слишком откровенна с первым встречным. Нет уж! Во всяком случае, меня это не пугает. Один внутренний голос убеждает меня в том, что я, в конечном счете, не та, за кого себя выдаю. Ну что ж, другой, зато привык к обратному, а я ему не доверяю больше. Знаешь, мои подруги, когда им нужна помощь, обращаются ко мне за советом и поддержкой, а не к тому, у кого все правильно и гладко. К себе я всегда относилась с иронией. Нет, я не смеялась над собой, когда спотыкалась, глупый смех тоже может убить. А ты. Гена, по–моему, не любишь спотыкаться и поэтому летаешь. Только не забирайся слишком высоко. Иначе не удержишься, упадешь, и будет очень больно. К этому выводу я пришла после первых двух встреч. А первые впечатления — самые точные.

— Светлана, ты права, честно говоря, я летаю. Но я не собираюсь летать низко. Лучше выше, — Генка не мог не возразить здесь, поскольку вопрос этот мучил его со школьной скамьи. — Учителя когда–то мне также говорили: ты в облаках, спустись на землю, a то упадешь и трудно будет подняться. Никак нет, говорю я вам. Чем выше, тем великолепнее себя чувствуешь. И, кстати, за падение не беспокойся, потому что если это произойдет, то я разобьюсь насмерть. И смех и довольные рожи, которые будут тыкать в тебя пальцем, когда ты упадешь с малой высоты и останешься жив, и будешь тереть ушибленное место — это ужасно, невыносимо и грустно. Но когда ты разбиваешься вдребезги, тебя уже не волнует реакция окружающих, да и у свидетелей твоего падения смех в горло не полезет.

Опять Геннадий говорил со злой патетикой. Светлана разрядила обстановку тем, что прижала бесцеремонно к губам Ткачука указательный пальчик, заставляя замолчать.

— Ой, кабальеро! Ты вспыхиваешь, как порох. Давай замнем эти умные разговоры. Уже первый час ночи.

— Да? — удивился Генка и посмотрел на часы. — Ну, я пошел. Хорошо? — обратился он к Светлане.

— Я тебя не держу, не спрашивай меня, — она пожала плечами. — Но я бы еще поболтала. Хочешь, оставайся. Как захочешь спать, я тебя уложу, две комнаты свободны. Родителям я все объясню.

— Как, у тебя дома родители?! — еще больше удивился Генка. — Они же, наверное, ждут моего ухода. А мы тут рассуждаем о вечных материях!

— Не волнуйся, я все им объясню, если, конечно, они спросят.

— Нет, не нужно. Я пойду, хорошо? — опять зачем–то спросил Генка, но не дожидаясь ответа, весело и твердо заявил, — в профессии вора, как и в профессии факира — главное — вовремя смыться…

Они рассмеялись.

— А для истинного джентльмена, — Генка исказил свой голос на английский манер произношения, добавил хрипотцы, — важно, честно говоря, не только красиво прийти, но и красиво уйти…

Светлана проводила его до дверей. По лестнице Генка спустился спиной вперед, он не мог отвернуться от девушки, смотрящей ему вслед, и расстаться таким образом.

С такси повезло. Через пять минут Геннадий мчался домой.

В доме спали. Стараясь не шуметь, Геннадий потихоньку пробрался в свою комнату. Разделся, развалился на кровати. Не спалось. Он встал, включил лампочку, уселся за письменный стол. Вытащил из ящика тонкую ученическую тетрадку, в которой делал заметки для задуманной статьи. Перелистал странички, перечитывая собранный материал. Достал из кармана пиджака фотографии. Ничего особенного в них не было: пьяные оргии какой–то компании, среди которой бросалась в глаза ехидная физиономия Хомякова и лицемерная Ходанича. Но он обратил внимание на цветное фото: под глянцем Олег и Василий, обвешанные импортными фотоаппаратами, часами различных марок от запястий до локтей, в фирменных шмотках, улыбаясь, позировали перед объективом. Брошенная к ногам груда японской аппаратуры, американских сигарет, нижнего белья и носовых платков, разукрашенных цветастыми рисунками эротического содержания, предлагали оценить вкусы хозяев. Между вещами валялись запечатанные пачки денег. Детали вырисовывались отчетливо. Работа высшего класса. Фотограф, видать, был мастером своего дела.

Ее–то, эту фотографию, и решил Генка приложить к своей работе в качестве вещественного доказательства.

Утром с припухшими веками, одурев от выкуренных сигарет, он поставил последнюю точку. Перед ним в беспорядке лежало около двадцати стандартных тетрадных листов. Пол был забросан смятыми комками бумаги.

Генка начал разбирать написанное; читал, углубляясь в каждую строчку, каждую букву, запятую, и выстраивал материал по порядку. «Отличное уголовное дело. Не выкрутишься. Но мы не будем торопиться…» Снова проплывали картины жизни: его, Лехи, Лены, Филина, Ирки, Светы, Ходанича, Хомякова. Перечитывая еще и еще раз, Геннадий делал небольшие поправки, стараясь отчетливо показать путь негодяев от милых безобидных малышей (о детстве Генка знал немного и потому писал коротко, и быстро перешел к тем шестнадцатилетним юношам, какими узнал когда–то) до аномальных в советском обществе людей. «Откуда могли они взяться?» Единого ответа не было. Сегодняшняя жизненная позиция Ходанича и Хомякова сложилась кирпичик за кирпичиком из многих компонентов. Во главу угла Ткачук поставил семью обоих ребят, улицу, большинство «настоящих пацанов» и все остальное, что не позволило вовремя распознать рядом подонков; школу, пропустившую их мимо в слепоте процентомании. К школе Генка отнес педколлектив и комсомольскую организацию. С каким усилием он бился тогда с Хомяковым! Армии он избежал. А институт, где их обликом, как ни странно не интересовались, расставил все точки над и.

По мере «роста» героев, Геннадий изобличал подлость за подлостью, совершенные ими. Облик двух шкурников и всех им подобных получился в конце концов, страшным по своей гадливости, низости, и жалким из–за потери совести, личности, чести, из–за невозвратимости потерянных лучших лет жизни, из–за своей бесполезности что–либо изменить, так как жажда денег навеки–вечные заслонила их. Жалок был Хомяков: трусливая зависимость от Ходанича, обреченность, унизительное бессилие, и ничего этого нельзя было исправить…

Наконец Генка отложил листочки, отвалился на спинку стула, хрустнул пальцами. В соседней комнате зазвенел будильник. «Ого!» — опомнился он и посмотрел на часы, — шесть тридцать. Пора спать. Итак, что я должен теперь сделать? Материал оставляю в таком виде. Никуда не несу».

Отец собирался на работу, громыхал нечаянно задетыми стульями, а Геннадий, довольный сделанным, ложился спать, ставя будильник на двенадцать.

Проснулся от того, что кто–то, как ему показалось, пристально смотрел на него. Однако в комнате никого не было. Будильник прозвенел давно. Геннадий нежился в теплой, мягкой постели. Он давал себе слово, что отсчитает до десяти и вскакивает, делает легкую зарядочку и за дела. Но считал до десяти, до двадцати и продолжал дремать, почему–то оттягивая момент, ругал себя и вспоминал как хорошо было в училище: «Рота, подъем! И через две минуты уже бежишь по морозцу».

Наконец Генка преодолел себя и только потому, что в квартиру позвонили. Он нехотя поднялся, накинул крупнополосатый, как матрац, махровый халат и, шаркая тапочками, побрел открывать дверь, недовольно зевая и бормоча себе под нос.

Дверь распахнулась, и Генка обалдел. На лестничных перилах, развалившись, взгромоздился Ходанич, а прямо перед ним стоял Хомяков — рука в кармане, нога за ногу, в зубах сигарета.

— Привет! Харю мочил?! Собирайся быстренько. Дела огромной важности… вопросы потом.

Ребята, не раздеваясь, прошли в комнату, без приглашения уселись на стулья.

— Пока будешь одеваться, вруби музыку, — попросил Хомяков.

Геннадий оторопел от вопиющей наглости, но снова промолчал, и только крепче сжались его челюсти. Он нарочито долго вставлял кассету в магнитофон и, не говоря ни слова, пошел умываться, также не торопясь, выпил стакан молока, оделся.

— Ну что? Вперед и прямо?

Он был легко одет: осенняя куртка, джинсы, зимние кроссовки, спортивная шапочка, в руке «дипломат». Машина Ходанича стояла за домом. Ребята уселись в нее: впереди рядом с водителем, Геннадий, на заднем сидении — Хомяков.

Машина покатила по обледенелым улочкам. Олег не выезжал на центральную улицу, где в часы пик можно было надолго застрять. Избегая встречи с Генкой взглядом, Олег растягивая фразы, смакуя каждое слово, обстоятельно втолковывая, объяснял, зачем им понадобилась эта поездка.

— Тут работенка в руки плывет, закачаешься. Не буду лить воду! Суть такова: в «Березке» появились шикарные ковры, восточное чудо. Чеки есть, но нам соваться нельзя, засветились, — Олег улыбнулся гадкой улыбкой.

Метров за сто от магазина машина остановилась. Ходанич напутствовал: — Ковер ты узнаешь сразу. Он там единственный такой огромный. Красивый орнамент — маковая долина.

Олег достал из кармана куртки тоненькую пачку, протянул Генке. — Ну, с Богом!

Ткачук спокойно взял ее, положил в карман. Ничего не говоря, хлопнул дверкой и медленно зашагал по направлению к магазину. «Нужно позвонить Светлане: должна быть уже дома, как там родители вчера? А потом? Держитесь гады!!!!»

Геннадий вошел в магазин.

Ходанич закурил.

— Вот и все. Там у него крупная купюра, — он засмеялся, — теперь и ты узнал, что за план у меня был.

— Ты коварен…, — искренне испугался Хомяков. — А если он нас пальцем покажет.

— Не волнуйся, мы от него отмахнемся, — зло оборвал Ходанич. Хомяков обиженно предложил: — Лучше бы отправили его с валютой в какую–нибудь гостиницу, пусть попробовал бы продать… — он осекся, увидев, как Генка вышел из магазина, подошел к телефону–автомату.

Генка набрал знакомый номер.

— Здравствуй, Светлана. Как хорошо, что ты дома… Нет, я сейчас не приеду… вечером, может быть… а сейчас я с Хомяковым и Ходаничем… прокатимся на машине за город… Я должен им прочесть, что написал. Не волнуйся, все будет хорошо… я говорю, что все будет хорошо… — ровным спокойным, немного отчужденным тоном сообщил Генка о своем намерении, повесил трубку и вернулся к машине.

Ходанич нервничал. Он хотел выжать сцепление и уехать, так как решительно ничего не понимал. В голове мелькали разные мысли, вплоть до засады. Но жажда заполучить ценные бумаги обратно все–таки победила страх.

— Ты почему без покупки? — тот же страх и удивление, что и в голосе, сквозили в его глазах.

— Я не собираюсь ничего покупать! Вышел, чтобы позвонить!

Генка швырнул Олегу чеки.

— Не понял?!

— Поехали! — командирским голосом приказал Ткачук. — Ходанич, я не люблю повторять! Езжай и слушай меня внимательно. И ты, Хомяк, тоже слушай! Выезжай на Луночарское шоссе, за мост.

Подчиняясь властному тону, еще более удивленный, Олег тронул машину с места. Геннадий раскрыл дипломат, достал исписанные листочки и фотографии, презрительно взглянул на Ходанича.

— Это статья о вас и о ваших делишках, не совсем мелких, но достаточно грязных, чтобы предоставить их на суд общественности. И не только статья в газету. Скажу ясно и прямо — уголовное дело. Реальных свидетелей ваших махинаций двое, остальные появятся, когда дело раскрутят. И еще маленькая преамбула: я решил посвятить себя журналистике и, может и нечестно это, но пришлось перевоплотиться в злостного спекулянта. Материал готов. В нем не только факты ваших преступлений, но и психологическое оправдание вами своих же действий. То есть… слушайте…

Генка с внушающим и подчиняющим себе спокойствием начал читать. И каждая строчка больно хлестала кнутом, глубоко, беспощадно. Ходанич курил, сигарета перескакивала из одного угла рта в другой; от ярости он жевал фильтр. Покачиваясь, машина неслась не так ровно как обычно. Нервозное состояние хозяина передавалось ей. Ходанич все меньше следил за дорогой, и все больше смотрел на Ткачука. Хомяков метался по заднему сидению. Глаза его беспомощно бегали по впереди сидящим. Иногда он заглядывал через плечо Геннадия, и от дерганья машины падал на спинку сидения.

Когда Генка перестал читать, перевернув последний лист, сложил стопочкой фотографии и закрыл в дипломате, они уже мчались по загородной трассе. Стрелка спидометра уперлась в последнюю цифру на шкале. Геннадий поражался собственному спокойствию.

— Значит, эта стерва, Светлана, — процедил сквозь зубы Ходанич, — тоже с тобой!? Заодно! — И он нервно засмеялся, почти как припадочный. — Ты дурак, Ткачук! — Ходанич вытащил из кармана рубашки измятые бумажки — чеки, среди которых спрятались доллары, и выпихнул их в окно. Они взвились, как тропические бабочки, и запорхали над шоссе.

— Ну, а со Светланой у нас будет разговор отдельный, проще, чем с тобой, и тех лиц, о которых ты упомянул, никто не заставит сказать ни единого слова! Они стреляные волки! — Он противно сплюнул прямо в машине. — Да и тебя можно заставить замолчать!

Хомяков, встревоженный более всех происходящим, вдруг отчаянно завизжал: — И в правду говорят: бойся быка спереди — у него рога, лошадь сзади — у нее копыта, а журналиста — с четырех сторон!

— Заткнись! — злобно прогремел Ходанич. — Не распускай нюни, щенок! Это не журналист, а в газете над его письмом будут долго корпеть, потом проверят факты и ничего не найдут. Если, конечно, письмо туда дойдет. — Он многозначительно, но дико посмотрел на Геннадия. — Отправить бы тебя к твоей Лене! К шлюхе дворовой! Да не тянет на мокрое!

От ярости лицо Генка залилось краской.

— Васен!

Хомяков дернулся.

— Забери у него дипломат!

Генка не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Сядь на место!

Хомяков быстро отдернул протянутую было руку.

— Забери! — спокойно и твердо повторил приказ Ходанич.

Почувствовав себя меж двух огней, Хомяков отпрянул и забился в угол. Тогда Ходанич сам протянул руку к дипломату. Генка быстрым, но не спешащим движением поставил чемоданчик под ноги и тоном доброго советчика напомнил Олегу: — Следи за дорогой. Ты прекрасно понимаешь, что тебе я ничего не отдам. Ибо здесь, — он похлопал по дипломату, — спасение многих душ, втянутых в большую и грязную игру денег. Может и ваше спасение, в чем я, честно говоря, сомневаюсь. «Да, долго ждать не пришлось. Теперь можно переходить к делу. Не ожидал такого… Тайна почти в моих руках».

— Хорошо…, — по виду Ходанича было заметно, что он принял последнюю попытку и выполнит ее во что бы то ни стало. Нога отпустила педаль акселератора, однако машина, не замедляя хода, катилась по инерции.

— Мы будем тебя бить, да Васен?

— Да…, — с мелочно–робкой злобой пролепетал он.

— Возможно больно. И заставим съесть эти бумажки. А фотографии съест твоя сообщница. И самое ужасное: съест она их на твоих глазах! И ты не пикнешь! И ты будешь молчать! В противном случае тот человек, о котором ты пишешь, что он занимается валютными махинациями, заявит о своем сообщнике. Фактики? Найдем! А знаешь кто будет сообщником? Угадал! Ты! И свидетели найдутся! И тогда будем сидеть в тюрьме. Представляешь, какая розовая жизнь!

Генка расхохотался: внутри шла напряженная мозговая работа. Он отчетливо сознавал, что столь удачно задуманная операция шла, как по маслу. Ткачук не сомневался, что Ходанич выполнит задуманное, и не сомневался в том, что подлец клюнет на «спасительный крючок», так как выполнять задуманное ему нежелательно. Пора… Так мой первый вопрос, в лоб или…» В создавшемся положении на коне сидел не Ходанич, и хотя правда доказывается очень долго, легче ее показать, чем доказать, но она остается прав-

— А хочешь узнать еще одну пикантную подробность о смерти Лены? — Ходанич заржал. Нога его уперлась в педаль газа. Стрелка скорости скакнула к цифре 120. Ходанич видел каким выжидающе диким взглядом смотрел на него Генка, и сделал преднамеренную паузу. Геннадий почувствовал, как сжалось сердце, общее напряжение взвинчивало.

— Она… была беременна! От меня! Пацан! От меня! Но никто этого не знал, — грубо прохрипел Ходанич, и его смех, во всю глотку, заглушил магнитофон.

Генка оцепенел. Что–то оборвалось внутри. И с диким сожалением он выдавил из себя единственную, всплывшую из закоулка фразу: «Сделать нельзя, но и не сделать тоже нельзя». И, рванувшись вперед, навалившись на Ходанича, яростно дернул баранку руля вправо вниз. Машина как бы нехотя пошла юзом к кювету…

«Что я наделал?! — Генка ужаснулся. — Отставить! Все правильно. Убийство есть, но убийца никогда не будет обвинен, он откажется от всего, но не от меня… Как в десанте… Жертвую собой, уничтожая врага…»

Генка еще видел в зеркале, сведенное животным страхом, с зажмуренными глазами, лицо Хомякова, сжавшееся в комок тело, которое он пытался закрыть ватными руками, слышал его ужасные вопли, прорвавшийся крик отчаяния, какую–то мольбу. Потом в крошки разлетелось лобовое стекло. Кувырок. Страшная боль кинжалом вонзилась в тело, брызнула кровь, и в затухающем сознании полетела бесконечная вереница событий, лиц, звуков.

…Он увидел море, набережную, заполненную прогуливающимися курортниками, морской прибой, влажный воздух, освежающий открытую грудь, шуршание гальки; он ощущает этот прибой и шуршание всеми кончиками нервов, и уже видит маленького белокурого мальчика в кремовых шортиках, почерневшего от южною солнца; мальчик бежит вприпрыжку за мамой мимо виноградников, мандариновых садов, чайных плантаций; в шашлычной, где мама заботливо ставит перед вспыхнувшими радостью глазенками чашечку тающего мороженого, незабываемо вкусного, с горкой шоколада, политого зеленоватым сиропом; с шумом раздвигаются волны, но это не шум моря, это первый звонок созывает ребят–новичков, испуганный галчонок, сложенные руки, растерянное личико, наполовину спрятанное за пышным букетом цветов, соседки–первоклашки. Ах! Почему же хмурится мама? Первая двойка, первый синяк; летящий бумажный шарик, брошенный с задней парты, защита–ответ, укол, рапира, истошный вопль противника, бегут слезы по мокрой щеке, через зал летит маска. Вот и Филин, со взлохмаченной головой, Иринка–колокольчик, Леха и Петька, Лена, любовь, краткий миг, поцелуи. Почему она не уходит в темный подъезд? Губы нежно шепчут: «Сколько минут ты будешь различим, столько лет нам быть вместе». А стрелки не движутся и молчит телефон, и жесткий комок подступает к горлу. «Первый по–о–шел…», «Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три…»

Кресло не отпускало ее. Зловеще больно пульсировали гудки из телефонной трубки, болтающейся на скрученном проводе. «Еще одна смерть! Что я говорю, раз в больнице, значит выживет, врачи спасут! Гена, Гена, безумец…» На глазах Светланы навернулись слезы. Девушка беспомощно зажала кулачками уши, чтобы ничего не слышать и отключиться, погрузившись в мнимый покой, но сердце не обманешь.

«Я предчувствовала: с ним должно было что–то случиться. Что делать? Обратиться в милицию? А смысл? Погиб Хомяков, неизвестно что ждет этих двоих. Пустота, пустота…»

Слезы самопроизвольно увлажняли щеки, придавая лицу почти божественную красоту.

Ей так ясно представилась картина катастрофы, что она нисколько не усомнилась, ради чего Генка предпринял этот последний шаг. «Его надо оправдать, нельзя допустить, чтобы его вмешивали в грязь…»

Перед взором Светланы поплыли лица друзей Ходанича. А если они узнают о его шаге? Девушку передернуло от холодной злобы. «Нет я не боюсь!» Она опять судорожно набрала номер телефона квартиры Ткачука.

— Кто это? — хмурый мужской голос прозвучал многовековым уставшим колоколом.

— Родители Геннадия? — Светлана запнулась, там молчали. — У него должны быть записи, в них часто встречается фамилия Ходанича и Хомякова, и фотографии. Отнесите это все следователю…

Светлана положила трубку и не в силах больше сдерживаться, наскоро оделась, выбежала из дома. Завораживающе мигнул лучик надежды — зеленый огонек такси. Зашипели покрышки, не спрашивая, Светлана села на переднее сидение:

— В Управление внутренних дел, в прокуратуру, куда–нибудь…

ЭПИЛОГ

Прошло несколько месяцев, растянувшихся в бесконечность. Сначала судили Ткачука. Когда слушалось дело, заполненный зал сочувствовал и протестовал, адвокат дрался, как лев, за своего подзащитного, всегда беспристрастный прокурор был на стороне подсудимого. Но закон одинаков для всех. Учитывая смягчающие вину обстоятельства, суд тем не менее вынес беспощадный приговор — лишение свободы на срок до пяти лет…

Ходанич долго провалялся в больнице с переломанными ребрами и ногой. Судили его намного позже Ткачука. Прозвучал приговор:

— …в соответствии со статьей 154 У. К. Укр. ССР за спекуляцию, выразившуюся в скупке и перепродаже вещей населению… иск в размере пятисот рублей…

Вздох облегчения матери и отца. А он стоял с опущенной головой, сцепив внизу руки и, ломал пальцы, как делал это Генка. Лицо его вроде бы ничего не выражало, все те же стеклянные мутные глаза, вдруг они заблестели от наплывших слез. Ходанич, не обращая ни на кого внимания, сел на деревянную, вытер глаза ладонью, вскочил, глубоко вздохнул, раскрывая рот, прохрипел, пытаясь что–то сказать, закрыл дрожащий рот, закусил губу, опять глубоко вздохнул и его надрывный, призывно–страдальческий всхлипывающий крик оглушил собравшихся:

— Это я убил! Я убийца… Я… хочу… — Он упал грудью на лавку, пряча в растопыренных руках стонущий хрип.

…Ночное освещение подсинивало лица спящих в длинном бараке. Генка не мог уснуть на жестких нарах.

— Что ворочаешься, как прокаженный? Привыкай, кореш, — сонно пробурчал скрипучим голосом сосед, тех же лет что и Ткачук, но далеко уже не с мальчишеским лицом, изрезанным морщинами, с сильными руками в наколках. Переворачиваясь на другой бок, он сквозь зевок пробубнил: — Ничего, не пропадешь, оботрешься. За три с половиной года многих здесь приняли и ничего… прижились. И ты когда–нибудь поймешь ценность человеческой жизни, своей и чужой. По–другому на человека посмотришь. Оттуда, из–за решетки. Время не проходит даром, бродяга.

Генка лежал на спине. Синий полумрак напоминал полумрак звездной августовской ночи. Мысленно он снова стоял там, в дрожащем от вихревого напора и пронзительной, как ультразвук, сирены; брюхе серебристой птицы, чуть пригнувшись, в последний раз проверял карабин стабилизирующего парашюта.

— Первый по–о–шел!

Он оттолкнулся: 501–502–503… Кольцо, купол, но нет… над головой спасительного хлопка. Стремглав несется тело земли. Вот он, затяжной прыжок…

Генка сравнил поведанную соседом историю преступления со своей. Старался понять, где больше вина, сбивался с логической нити и злился. Слух как будто воспринимал слова приговора еще и еще раз. Они жгли нутро. Убийство. Может быть оно меньше терзало душу, если бы погиб Ходанич, а не жалкий Хомяков. Но тогда, в машине, Генка забыл про того, кто сидел за спиной.

И Ткачук яростно кусая губы и не давая слезам выдать себя, ожесточенно искал воспаленным мозгом, где же недопонял, где заблудился, где не прочувствовал, что ошибся и, наконец, где же то чертово кольцо, что оборвет этот затяжной прыжок…

1986–1987 гг.

РОМБЫ И ПИРАМИДЫ

ПОВЕСТЬ

ГЛАВА I

На плацу военного училища заканчивалась церемония выпуска. Замерев, ровными шеренгами стояли молодые офицеры. Они уже распрощались с боевым знаменем и получили дипломы и ромбы, солидные гости, прибывшие из Москвы по случаю торжества, и генералы из штаба войск округа отчеканили в микрофон официальные речи. Начальник училища, рослый и худощавый, с волевым напряженным лицом словно застыл на трибуне, командовал, всматриваясь в лица своих воспитанников с надеждой и восхищением.

— К торжественному маршу! — голос его, смятый дрожью, привел собравшихся на плацу в движение. — … На одного линейного дистанция!.. Ша–гом!

И по команде «Марш!» млевший под июльским зноем круглолицый полненький капитан, дирижер училищного оркестра, резко взмахнул рукой в белой перчатке. Звуки марша, увлекая шеренги вперед, дружно рванули тишину.

Шли молодые офицеры.

— Раз! И–и–и два! — раздавалась перед трибуной взрывная команда. Лейтенанты, опьяненные присвоенным званием и ощущением необычайного счастья, летели над раскаленным плацем, равняясь направо, ровно и высоко поднимая ноги в начищенных до блеска хромовых сапогах, вбивали в асфальт подошвы. Трибуна точно в ознобе тряслась и гудела от единого удара. Золотые погоны искрились на солнце. А через несколько секунд, опять надрывая глотки, лейтенанты кричали: «Раз! И–и–и все!» И над ротными коробками сверкающим звонким салютом взмывали монеты, заранее зажатые у каждого в кулаке. На мгновения монеты зависали в воздухе и тут же срывались вниз, подпрыгивали, плясали в поднятой пыли.

«Неужели все?» Люлин оглянулся.

Ему вдруг показалось, что четырех лет в военной системе не было, а был всего один день, донельзя затянутый, как новенький, хрустящий ремень, который выдали в комплекте обмундирования после зачисления, тот день, когда Люлин, напялив пилотку, неуверенно занял место в строю таких же угловатых с виду курсантов. И словно дохнуло, окатило стекающим с небес зноем. И на плацу учебного центра Люлин увидел семнадцатилетнего мальчика из тихого приволжского городка, с ежиком волос, худенького, голодного, который самостоятельно приехал в училище, так и не дождавшись вызова. На что он рассчитывал? Приемная комиссия вернула личное дело. Он узнал об этом в военкомате и опешил от удивления. Что за чертовщина? Веселый офицер, оформлявший документы, забыл что–то подшить? Он превозмог, подавил в груди ком благодарности этому человеку. Ну и что из того, если в нем мальчишке представлялась тогда вся армия? Мальчишка выпросил ту объемную папку, дополнил документами и прилетел с пятью рублями в кармане, вопреки воле родителей. Два дня он безнадежно крутился у ворот КПП, приставал к проходящим военным, просил пропустить к начальнику училища, а сырыми ночами ютился на скамейке в парке. На нем были легкие брючки и тенниска. И когда не осталось вообще никаких надежд, ему повезло.

Шустрый полковник с обвисшими щеками и оглушающим голосом отловил его на лавке как переодетого курсанта–самовольщика, и без лишних слов препроводил в штаб, намереваясь арестовать. Но в штабе гнев полковника иссяк. Полковник был вспыльчив по натуре, но быстро умел успокаиваться. Он внимательно выслушал злоключения паренька, буркнул «непорядок» и, буркнув еще раз что–то невразумительное, повел Люлина в кабинет. И тот не поверил своим глазам. Задним числом полковник заполнил вызов, расписался за начальника.

Какое чудо! Возвращаясь в КПП, Люлин таращился по сторонам, радуясь красным и желтым розам на клумбах, побеленным бордюрам, пламенеющим канавкам битого кирпича. Из–за учебного корпуса выплыл курсантский строй. Маленький баянист наяривал на инструменте, строй выводил песню. Люлин смотрел на них с завистью. «Повезло. А я? Училище блатное и без протекции — глухо. Семнадцать человек на место. Нет, трупом лягу. Неужели пролечу?»

Пешком, на попутных машинах к вечеру он добрался до учебного центра, где собиралась абитуриенты. Запыленный Люлин был измучен и голоден, но то, что он увидел, приятно поразило, обрадовало. Лагерный городок, разбитый в сосновом лесочке, наполняли запахи душистой смолы и теплой хвои. На дорожках между четырьмя рядами палаток, на лужайках, волейбольных площадках прохаживались, лежали полуобнаженные абитуриенты, прикрывая головы газетными панамами, подставляя малиновому солнцу тела. «Как на курорте», подумал Люлин и, приободренный, зашагал в сторону штаба, одноэтажную щитовую казарму. Там он нашел дежурного и сдал документы. Его приняли без проволочек, назвали номер роты, номер палатки. Незнакомый с расположением он долго скитался по лагерю, пока по табличке отыскал нужный номер.

Возле канавки для стока дождевой воды на корточках сидел черноволосый с кавказскими чертами лица парень, почти ровесник, выщипывал траву. Люлин, улыбаясь, наблюдал за его стараниями некоторое время.

— Тебе заняться нечем?

Парень устало поднял голову, привалился к палатке, окинул Люлина быстрым прищуренным взглядом.

— Н-не видишь, т-траву рву.

— Зачем?

— К‑как зачем? П-приказали и рву.

— Кто был сей мудрец?

— Кто? — парень усмехнулся, смолчал, отер ладонью короткую шею, полез в карман за сигаретой. Люлин принял усмешку на свой счет, наумничал, голова садовая.

— Т-ты п-поступать? — оживился парень, аккуратно прикуривая от зажигалки.

— М-угу, — кивнул Люлин и ненароком как бы спросил, — тебя как зовут? Я — Валентин, Люлин.

— Ль–люлин? М-мое почтение. Антинский. Беджем зовут. Кости свои здесь уронишь? — он кивнул на палатку.

— Угадал.

— А вещи твои где, Ль–люлин?

— Все на мне.

Глаза Антинского жарко заблестели. Он зашевелил губами, иногда закрывая глаза, затряс головой по–козлиному: «Ч-че, блатной?». Волнуясь, он затряс головой, моргал и заикался.

— В каком смысле?

— Вот чудак! — проворчал парень. — Н-на лапу н-надеешься?

— Да ты что? Прекрати. Дай сигарету.

— Н-на. А Ч-че голый? — Антинский кивнул на тенниску.

— А ты не переживай. Где еще встретишь такого закаленного человека? Я по Союзу с отцом от пупа до носа покатался. И в Магадане, и в Хабаровске был.

— А-а, к-космополит.

— Дурак ты!

— Сам дурак. Есть хочешь?

— Хочу.

— В палатке «Д-дюшес», печенье. А с-совет дать? — спросил он вдруг и продолжал наставительно: — Не томи начальников вопросами. Их тут как в муравейнике. Не то на д-дискотеку загремишь. Эт–то на посудомойку. И не т-трепись! Донесут. — Он не сказал, что произойдет, если Люлин начнет трепаться и кто–то донесет, но было ясно, что во всяком случае не слишком приятно. — И береги к-комсомольский билет. Стащат — х-хана! Не д-допустят до экзаменов. Спихнут конкурента. Усек?

Началась экзаменационная лихорадка. По утрам абитуриентов выгоняли на зарядку из теплых палаток раздраженные сержанты, иногда отправляли в наряд на посудомойку или на заготовку дров. Чаще — убирать территорию. Абитуриенты педантично возили граблями по песчаным дорожкам, выкапывали, ровняли железобетонные столбики на дороге. И как бы между прочим готовились к экзаменам. Совсем редко выпадала свободная минута. И Люлии, набивая рот ежевикой, раздерганный экзаменационной борьбой, собирался с духом, подбадривал себя. Радости не было.

Баллы. Их не хватало. Они снились Люлину по ночам. А накануне последнего экзамена по лагерю разнесся слух, что резать безродных будут беспощадно. Эта блестящая перспектива Люлина не устраивала, не утешала, но он и не отчаивался, потому что устал до предела. На экзамене он обнаружил, что списки помечены крестиками. «А где моя фамилия? Ага. Вот». Внутри что–то оборвалось. Люлин испытывал в те минуты унизительный страх. Напротив его фамилии стоял крестик. Люлин готовился и слышал, как отвечал Коростынский — тупо твердил о натовских ракетах в Польше, — принимающий экзамен упорно вполголоса поправлял его и поставил «отлично». Следующим отвечал Люлин. Его не поправили, зато задали великое множество вопросов. Он понимал, что его постараются завалить, как лесорубы ловко спиливают лиственницу. Но такая кара казалась слишком жестокой и, негодуя, он отвечал уверенно, без промахов и все же едва не заплакал, когда получил оценку. На что было надеяться?

Но на мандатной комиссии чем–то недовольный начальник училища вдруг рубанул рукой и твердо сказал: «А этих зачислить!» И Люлин оказался среди «этих». Каждому счастливчику начальник долго тряс руку. Сердце Люлина обмирало от счастья. Пошатываясь, он вышел из здания, где заседала мандатная комиссия. Тепло летнего вечера расслабило Люлина окончательно. Он повалился на зеленую лужайку лицом вниз. Болела голова. Наваливалось опустошение. Он неподвижно лежал в траве, пальцы его дрожали, то разжимались, то сжимались в кулак. А в дремотном небе густой синевы, как обычно, плыли разрозненные облака.

Через день новоиспеченным курсантам выдали новенькую форму. После отбоя Люлин устроился в летней столовой и, отмахиваясь от комаров, любовно пришивал к хэбэ погоны, петлицы, кололся об иглу, но не злился, а еще аккуратнее, с какой–то лаской пришивал и приторачивал эмблемы — и мысли гудели в его голове. Управившись, он неторопливо, как в священнодействии, примерил форму, и, уверенный в своей неотразимости, спросил Антинского, великолепно ли сидит на нем сей наряд. Нет, но он же не подозревал, что кто–то может думать иначе. Алтайский почему–то страдальчески наморщил лицо, поджал скептически губы. Люлин, не долго думая, принялся ушивать форму до нормальных пределов. Возился он долго, почти до трех ночи и завалился спать с чистой совестью.

На утреннем осмотре случилось, однако, непредвиденное. Проходя вдоль строя, толстогубый, дюжий старшина Лабузов вдруг остановился напротив Люлина с подозрительным видом и, задрав брови, изумленными глазами уставился на брюки.

— Та–ак, — протяжно загудел старшина. — Без году неделя и уже бурые мальчики? Да? Я-те поборзею…

Люлин хихикнул.

— А скалиться, юноша, будете на кладбище, — любезно пообещал старшина. — После обеда с лопатой вижу за лагерем. Яма два на два. — Люлин обмер. Осерчавший старшина владел непостижимой тайной гипнотизировать, пожирать взглядом. — Для пустых консервных банок. Не слышу?

— Понял.

— Отвечайте есть.

И швы пришлось распустить.

…Первый день настоящей армейской жизни. Печет, слепит полуденное солнце. Командир роты старший лейтенант Хрычев, тщедушный низенький ростиком мужичок, прозванный злым гномиком, ссутулясь, прохаживается вдоль замершего строя, туда, назад, зычно командует:

— Равня–сь! Остав–ть!

Курсанты, напоминающие нашкодивших школьников, спешат выровняться, перебирают сапогами по плацу. Недовольный голос командует:

— Отстав–ть! Довернуть мизинец! Не так, балда! Палец большой по шву! Живот, живот убери. Ты на в Загорской семинарии. Грудь развернуть. Лева?! Корпус вперед! Ты с границы? Пограничным столбом будешь. Равня–сь!

Солнце еще пуще припекает. Разгоряченный воздух недвижен, и, кажется, звенит, и также звенит в ушах, в голове. Куртки потемнели на курсантских спинах. Люлину чудится, что ноги в сапогах плавятся.

— Товарищ старший лейтенант, — выкрикнули из строя, — можно отлучиться?

— Что? — рявкнул Хрычев. — Можно Машку за ляжку. В армии — разрешите. Терпи. Равня–сь!

Ряболицый «злой гномик», выказывая мелкие, прокуренные до желтизны зубы, расхаживается маятником. Новобранцы старательно вытягиваются. Матерясь, Хрычев подталкивает вперед прямые, как столбы, тела. Иногда он наклоняется, делая свирепое лицо, и щупает икры, проверяя напряжение ног. Курсанты, поначалу оживленные, за время занятий измучились и, упрямцы, отклоняются в вертикальное положение.

— Равня–сь!

Справа от Люлина стоял Антинский. Вдруг он отделился от строя и медленно поплыл вперед. «Выслуживается», — успел подумать Люлин и застыл в оцепенении, вылупив глаза. Антинский плашмя, как линейка, грохнулся на асфальт.

— Что там? — заорал Хрычев, всполошившись. — Ах, вашу так!

«Бедняга, — Люлин неподвижно стоял возле распластанного приятеля. — Перегрелся. Когда же перерыв? Кто следующий? Я? Я не хочу. «Он в совершенной растерянности наблюдал, как подоспевшие товарищи бережно переворачивают Антинского. У него какое–то восковое лицо, грязное, в пыли, с разбитым окровавленным подбородком.

Курсанты сомкнулись кольцом. Культурист сержант Родев, кличке «папа», танкист из ГСВГ (группа советских войск в Германии), держал голову Антинского в ладонях. На лицо лили из фляг.

— Что за паника? Смирно! — подбегая, вопил Хрычев. — Всем встать в строй. Живо, живо! Эй, вы двое, оттащите его в тенек. Отлежится. Ну, что вы возитесь?

— Он кажется, не дышит.

— Что?! Сердце. Массируйте сердце, остолопы! Живо.

— Глаза не открываются, — вторил тот же голос испуганно.

— Массируйте. В темпе. Молокососы, сынки, берут полудохлых в армию, а ты возись! Ну, что там?

— Очнулся!

— Все. Так, бойцы, вот вы, оттащите его. Всем в строй.

Неохотно построились. Антинский не исчезал из представления Люлина. Изредка будто из тумана выступало колючее лицо Хрычева. В глазах густо мельтешили серебристые крестики. Люлина охватила дрожь, мурашками покрывая тело. «Вот, кретин. Чистоплюй. Чего вбил в голову? Романтики захотелось. Сидел бы дома, ходил в институт. Нет, примчался…»

Но уже ночью, едва в палатку набились сокурсники, в тесноте, когда горячо дышат в ухо, принимая стакан с дурно пахнущим самогоном, купленным по дешевке в ближайшем селе, Люлин пил за поступление, за тех, кто в сапогах, и в хмелю воображал себя блестящим офицером прошлого века. Трехлитровую банку они, как ни старались, не осилили. Под низким грибком зябнул в сырой туманной ночи дневальный по роте. Люлин предложил ему обмыть мандатку и щедро налил.

— За нас, господа офицеры! — крикнул дневальный, и Люлин от души хлопнул его по плечу. В это время мелькнула чья–то тень. Люлин обомлел. По дорожке, шаркая тапочками, шел «злой гномик». «В гости пожаловал, встречайте», — втихомолку ругнулся Люлин, упал в канаву и пополз по–пластунски. Дневальный, качаясь, поплелся докладывать. Язык его заплетался.

— Эх, в морду б тебя… — спросонья «злой гномик» не разобрался в чем дело и сверлил дневального тяжелым взглядом. — Утром доклад чтоб от зубов отскакивал. Полян? Проверю. — Он вдруг потянул носом воздух, заулыбался, кивнул и ушел.

Так и отгуляли мандатку. А «злого гномика» зауважали.

Было это в августе. И неужели так было? Потом Хрычев в гневе избил нерадивого курсанта, и партийная комиссия наказала офицера. С училищем Хрычев распрощался. На смену ему пришел Беликов.

… — Валюха! Люлин!

На ступеньках учебного корпуса поверх голов лейтенантов, которые валили валом по аллее, молодой офицер Люлин увидел курсанта Чижова. Высокий худой красавчик Чижов в парадном кителе пытался пробиться сквозь живой поток. Спешил. Куда там! Он собрал руки в замок и потряс ими над головой, что–то крикнул, Люлин не разобрал слов, до понял — Чижов прощался. Он уже развернулся и шел в корпус. Сердце Люлина сжалось: «На стажировку покатил. Чижик, чижик… Когда ж это было? Когда? Четыре года назад? Как давно. Да, тогда мы с голодухи наелись незрелых яблок». И за пару недель до окончания курса молодого бойца они угодили в госпиталь, где провалялись до присяги и особенно сблизились. Но присягу Чижов не принял. Перед выпиской он замкнулся, молчал, старался уединиться в аэрарии госпитального отделения. Люлин теребил его, вызывая на разговор, и Андрей, наконец, признался, что ему опротивело и он отчисляется. «Рвану домой, еще успею в университет». Гадкое настроение Чижов объяснить не мог, и Люлин подумал тогда, что Андрей просто измотался за месяц КМБ, когда мечталось скорее отбарабанить день и упасть на нары, когда ноги гудели, а усталость усыпляла, едва тело касалось деревянного настила. А здесь в трехнедельной тиши, госпитальных палат опять размягчился, вкусив волю «гражданки». Да, две ночки мы баловались со студенточками. С ними они познакомились в парке, куда убегали в тихий час дышать воздухом свободы. А после отбоя, проникнув через окно умывальника наружу, они бежали к ним в общежитие. В синих безразмерных пижамах, в тапочках на босу ногу они бежали и прятались от света фар машин за деревьями. Ночные прохожие шарахались от них. Путь к общежитию лежал через Лычаковское кладбище. Покрытое мраком, то глухое, то шумящее, оно нагоняло страх, и приятели неслись между могил во весь дух. Мнилось им, что из–за гробниц, надгробий к ним тянут руки ожившие мертвецы, подмигивают. Казалось, они преследуют по пятам. Страху доблестные курсанты натерпелись. Зато у студенточек веселились, вот потеха была. И боязно тогда было снова окунуться в жесткие ограниченные распорядком дня курсантские дни, когда нет возможности повеселиться или уединиться. Но Люлин переборол себя, а Чижов, упрям был бродяга, уехал в свою Москву, и дружеская зависть закралась в душу Люлина, зависть к воле Андрея, сумевшего отказаться от пойманной удачи.

Но зимой за два отпускных дня, проведенных в доме друга, ту зависть сменило недоумение. В глазах Чижова, мельком, невзначай как бы поглядывавшего на погоны, светилось неясное для Люлина сожаление и, уезжая, Валентин поразился когда Андрей, потупившись, неожиданно для Люлина сказал задумчиво во Внуковском аэропорту: «Я, Валюха, наверное, летом приеду…»

Не давал покоя взгляд Чижовап, в нем сквозил укор. И четыре года Люлин ломал голову, что заставило Чижова поступать во второй раз. «Выходку его припомнили и завалили». И после новой неудачи, после года службы на Тихоокеанском флоте, в третий раз он подал документы. Встретились уже в училище. Чижов? Курсант? Глаза его светились торжествующей радостью, но Андрей никак не влезал в привычном представлении Люлина в военную форму — остроумный, вольный в поступках парень, с утонченным вкусом.

Стояла глубокая осень. Поздним вечером заморосило, туман запеленал город. Таинственно горели фонари. Голодный, без копейки в кармане Люлин гулял в уединении по засыпающим мостовым и, поеживаясь, посматривал на окна. Он любил заглядывать в окна. Хотелось постучаться и по душам поговорить с живущими там.

Встречный ветерок обдавал моросью. До конца увольнения оставалось еще два часа. Люлин отирал лицо шершавым рукавом шинели. Он шагнул в переулок и тут невдалеке различил окна молодежного бара, праздно озаряемого красно–голубыми огнями, и сразу оторопел, затоптался. Он с тоской смотрел туда, где весело и пьются пьянящие коктейли, и шуршат, переливаясь, платья смазливых девчонок, виснущих на опрятных мальчиках. Он пошарил в кармане. Пусто. И захотелось, ни минуты не медля, уйти отсюда. «Загубил молодость. Загубил, — вертелось в голове. — Откуда эта озлобленность? Столько озлобленности! Откуда обида? Из–за чего? Оттого, что не испытываю удовольствия.

— Эй, брат! — из глубины переулка вынырнул парень. Он приблизился, без шапки, в куртке нараспашку, с белеющей на груди тельняшке, подступил, весь напряженно–энергичный, сунул шершавую ладонь, одновременно как–то шутливо выговорил: «Вечер добрый брат». И в темноте проступило бледное худое лицо, с едва заметной усмешкой, короткие мокрые волосы с островками седины. Люлин, охваченный волнением, замялся, кашлянул, виновато улыбаясь, с расстановкой сказал:

— Добрый. — И ощетинился. — А в чем дело? («Чего он от меня хочет? Подкалывается? Драка нужна? Повод?»)

— Да ты погоди, погоди, — с задышкой басил незнакомец и тянул Люлина за рукав шинели. — Три дня как я оттуда. Понимаешь, брат? — Он был пьян и жалок, но силен. — Один я, брат. Идем со мной! — Он нервно мотнул головой в сторону бара.

«Чушь сморозил», — устыдился Люлин и отвел глаза, сказал тихо:

— Извини, у меня нет денег.

Ветер обдал их новой волной мелкого дождя. Парень дышал с присвистом, легкие словно изрешечены.

— Зато у меня есть. Идем…

ГЛАВА II

Лейтенанты разошлись по ротам получать документы.

Люлин чувствовал усталость. Тело ныло, фуражка от малейшего движения скользила по потному лбу и от трех сигарет, выкуренных ранее натощак, кружилась голова. В парящей белоснежной рубашке, ворот которой подпирал черный галстук, в кителе и брюках, сшитых в аккурат по фигуре, казалось тесно, липко. В душе нарастало что–то незнакомое и тревожное.

В канцелярии было как после разгрома. Пиная вороха бумаг, озабоченный командир роты подбирался к сейфу и выдавал документы, одаривая всех грустной улыбкой. С выпуском кончилась его грозная красота, и усы не топорщились молодецки как прежде. Люлину показалось, он даже постарел за эти дни. Глаза утратили живой блеск. Валентин хотел обняться с ротным, но лишь протянул руку, и снова шевельнулось в душе что–то тяжелое.

Получая в финотделе деньги, Люлин притворно шутил. Деньги, мечта курсантских дней, полтысячи, упакованные в пачки, приятно отягчали карман. Но и деньги не слишком обрадовали его. «Ты доиграешься, парень, — недовольно ворчал он. — Заимел диплом. Двадцать один стукнуло. И недоволен? Счастье стороной обойдет».

Друг, Сергей Лесков, попросил подождать. Люлин спрятался в тени толстых каштанов. В пышных кронах полоскались солнечные лучи, бились в стеклах старых корпусов; когда–то в училище воспитывались юнкера. И уже не юнкера, и не курсанты, а молодые офицеры высылали на аллею, зашумели, загомонили, как на базаре. Бывшие курсанты третьего батальона.

Люлин снисходительно взирал на праздную суету. Он представил неблизкий путь в провинциальный курортный городишко, где их ожидал заказанный зал в ресторане, торжества, бессонная ночь и пожалел, что вынужден побывать там. Хотелось сию минуту забыть эти четыре года, проведенных за оградой, проститься навсегда с ушедшей здесь юностью. Он давно жаждал покоя. «Забиться в гостиничный номер. Там душ. На славу можно всполоснуться. Скинуть форму. И стоять до посинения под холодными струями. А потом нырнуть в постель. Закутаться в сыроватые простыни. Выспаться всласть за все эти годы».

Разлепляя, он облизал сухие, тонкие губы и сморщился. Принялся неторопливо отирать мятым платком лицо и шею. Наплывала тоска. Валентин закрыл глаза.

И когда подскочил малыш–первокурсник в добела выстиранном хэбэ, лихо козырнул, выпалил заученное поздравление, Люлин не сразу понял, чего он хочет. И полез в карман неуверенной рукой, где лежал припасенный железный рубль — символ офицерской обеспеченности. Рубль этот Валентин по традиции получил три года назад и теперь передавал. И, передав, вдруг насупился, приложил ладонь к горлу, потирая кожу, замотал головой. Где здесь прошлое и где настоящее?

«Наташка. Милая. Какой сейчас хаос творится в моей душе. Это полет. Это буйство. Пожалуй, лишь музыка сполна выразит переполняющие меня чувства. Слышу вальс Евгения Доги из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь». И музыку «Пинк Флойда» — из концерта «Обратная сторона Луны». Помнишь глаза, влажные от слез, большие и печальные, когда задыхаясь, надрывался тот голос, тоскующий по жизни и любви на Земле? Спросишь, что со мной? Ничего, все в порядке. Только боль и тоска и какая–то огромная личная вина».

Фотография. Ты не успела ее подарить. А помнишь, я признался, когда в иллюстрированном журнале наткнулся на цветное фото, где ты — вылитая ты, девчушка лет двенадцати в желтенькой курточке стоишь с охапкой багряных кленовых листьев в ладонях; утречком подморозило, ты смеешься, личико у тебя умильное, по бархатистым щечкам разливается румянец. Бывало, я проснусь ночью и лежу, не шелохнусь, смотрю на ту девчушку при лунном свете. Подолгу смотрю. А представляю не в памяти — наяву тебя. Глаза твои, полные грусти, и кроткую улыбку, что когда–то нежила мой взор. Я думал, постигаю таинства твоей души. Я думал, где–то вне земной оболочки наши освобожденные души встречаются. Нынче ощутимей боль сомнений. Когда это было? Когда?

Я смастерил рамку для портретика, уложил под стекло. Но, опаздывая в строй на занятия, забыл его на тумбочке, и командир взвода, проверяя порядок, приказал уборщикам его выкинуть. Сердце снова сжимает мелодия Доги, наполняет его грустью. Что я вижу? Мы в майском парке, как угорелые, несемся по аллее. Друг другу навстречу. Я ловлю тебя на лету, ты повисаешь, обвив мою шею. Я иступленно тебя обнимаю и кружу. Ты кажешься невероятно хрупкой. Целую тебя в горячие губы. Мы безостановочно кружимся и кружится в голове. Но вот мы валимся в пушистую траву газона и я успеваю шепнуть: «… люблю тебя…» Ты шепчешь что–то нежное, не позволяя досказать, и я, задыхаясь от волнения, опять неутоленно целую тебя. — Валентин будто вдыхал запах роз. — Откуда этот сладкий запах? Сладкие губы? Если б ты очутилась здесь…» Люлин очнулся.

— Слышали новость?! — кричал кто–то за спиной. — А Лесков–то с органами пролетел. Шибанули малость товарища.

— Неужели? — спросили высокомерным тоном.

— Что, раскололи беднягу? — переспросил третий.

— А ты думал. Низкий моральный облик. Ножки, сапожки, дамские ручки, — и этот кто–то первый залился слащавым смешком.

Фамилии Лескова Валентин не расслышал, но догадался — речь идет о нем, поворачиваясь, покрываясь не от жары обильным потом, он резко вскинул голову. Гурьбой мимо шли сокурсники, румяные, надушенные.

Кто же из них этот снисходительный говорун? Люлин догадался по голову — Соловьев. Еще миг и Соловьев пришел бы в восторг. Смех оборвался. Люлин понял, что замечен. Соловьев перехватил взгляд Люлина и нервно хохотнул — помешал, мол, ты, Люлин, подробность пикантную обсосать. Остряки заговорили о другом.

«Ловко, мужички, ловко. Навострились. Хорошо идейно подкованы. Вон какой фундамент подогнали. Мастера», — смеривая «мужичков» взглядом, думал Люлин, потом усмехнулся и отвернулся демонстративно. В ту минуту он очень был похож на отца.

…Лесков родился на Дальнем Востоке, в семье военнослужащего, как, впрочем, и Люлин. Он был бойким парнем с детства и рос, предоставленный сам себе, не испытывая влияния отца, вечно поглощенного службой. В классе седьмом Сергей превратился в отменного хулигана, связался с уличной компанией и вел разгульную жизнь. Однажды, когда они грабили и пинали валявшегося в пыли пьяного мужика — тот после получки возвращался домой — Сергею все вдруг опротивело. Ему и раньше не нравились такие «подвиги», сейчас же он представил на месте мужика своего отца и сказал друзьям: «Все! Надоело!» Дружки напомнили о «святых законах». Но Лесков плевать хотел на них и на их «святые законы». Двоих гонцов с ультиматумом он хорошенько отдубасил. Так от него отвязались.

После окончания школы отец спросил, куда он желает поступать. Сын пожал плечами. Тогда отец сказал: «Поедешь в училище! Выбирай». Сергей ткнул пальцем в карту. «Э-ге, сынок. Губа у тебя не дура, — отец одобрительно похлопал по плечу. — Считай, ты уже там. Дядя Слава поддержит». — «Попробуй пальцем шевельнуть! Я не поеду!» — «Что? Повтори». — «Изволь. По звонку я не поеду». — «Ты как с отцом разговариваешь?» Лесков старший отвесил сыну звонкую пощечину и как–то легко вздохнул, усмехнулся печально: «Извини».

Без скандала и шума Лесков прославился в училище, как скрытный и не без божьей искры вольнодумец. Умные мысли, которые изредка он обрушивал на окружающих, поражали последних чрезвычайно. Он и выглядел подобно мыслителям, не на двадцать два, а на двадцать восемь. О нем знали ровно столько, сколько прослышали с чужого голоса. Будто отец у него военный и фигура заметная. Но тогда почему Сергей рос без него? Будто он кандидат в мастера спорта. Но тогда какая нужда толкнула его бросить заниматься фехтованием? Прошел слух, что он завел в городе широкие связи среди студентов, легко знакомился с девушками и почитаем. Но оказалось, с женщинами он не развлекался.

Учился в роте некий Гусаров, бравый сержант. Чернявый большеголовый крепыш, он был нервным, горячим даже, и этим, и смуглой кожей смахивал на южанина. Гусаров закончил суворовское училище, и его прозвали кадетом. Кадетов в училище не уважали. Наловчившись разным армейским штучкам, кадеты–пройдохи отлынивали от работ и нарядов. Но Гусарова уважали. Кадет Гусаров однако жаловался на потерянное детство и недостаток витаминов в организме. Это, впрочем, нисколько не мешало ему затевать шашни в каждом увольнении и на любой дискотеке. Юбки мимо не пропустит — потешались над кадетом курсанты. У него было вдоволь и блондинок, и брюнеток, разведенных, замужних, девственниц, от шестнадцати до тридцати, просто любимых, просто подруг, просто знакомых. После каждой любовной удачи, Гусаров, бахвалясь, рассказывал в деталях. Однажды под мухой он проболтался в курилке, что «общался» с интеллигентной женщиной на сцене клуба, где стоял старинный концертный рояль, белый и скользкий.

Лескову было не до рояля. На третьем курсе он женился. Курсанты между собой сказывали, что он попался на крючок гулящей девке, но папа ее якобы большая шишка и солидные деньги делает. Лескову завидовали. Про деньги и чужого ребенка Лесков молчал, а про личную «Волгу» случайно обмолвился. Про семейную жизнь, он говорил, посмеиваясь. А вскоре и посмеиваться перестал, замолчал, вечерами в свободный час бродил в одиночестве в смиренной задумчивости по училищу, как будто утратив способность воспринимать прелесть живого мира.

… Головные боли не прекратились. Разминая сигарету, Люлин вновь вспомнил идиотский смешок Соловьева. «Что ж ты, Серега? Турнули тебя? Погорел с разводом? И куда тебя пнут теперь? Куда? Он снял фуражку. На лбу с поперечным порезом налипли сосульками непослушные прямые волосы. Капельками выступал пот на носу. Серые глаза были грустны и задумчивы.

Нетерпеливо он взглянул на часы, подул на горло, расстегнул китель. И тут из–за спины вынырнул Лесков. Он подошел неслышно, молчаливый, с багровым, напряженным лицом — стриженные волосы приоткрывали загорелый лоб — и тихо сказал: «Закавказский». Люлин побледнел, повел блуждающим взглядом. Сердце сжалось. «Почему тебя так…»

В Закавказском военном округе Люлин стажировался целый месяц. Днем температура подскакивала до пятидесяти, листья сворачивались в трубочку, солнце выжигало скудную зелень. За неделю простыни колом стояли от пота. Их, курсантов–стажеров, сразу же предупредили воду не пить и выдали в санчасти таблетки из неприкосновенных запасов в расчете одну на поллитра. Вода противно отдавала хлоркой. Но все же Люлин выпил без таблеток и трое суток бегал сторожить укромное место возле забора.

Попал он в кадрированный полк, расквартированный в местечке, которое Александр Македонский окрестил Долиной Смерти и проклял. Офицеры, прослужившие не один депо в полку, кто во что горазд, рассказывали легенду, согласно которой, совершая в Азию завоевательный поход, Македонский завел сюда свои фаланги. Коренное население, не желая подчиняться иноземцам, яростно сопротивлялось. Мелкие группы конницы коршунами налетали на фаланги македонян и, сделав черное дело, стремглав уносились прочь. Фаланги не успевали разворачиваться, таяли в боях на глазах. Воины гибли как мухи. То ли от невыносимой жары, то ли от смертельных окислов (знатные воины пользовались серебряными кубками, а не особенно приближенные пили себе на погибель из медных) — легенда хранит молчание. Во всяком случае, кости македонян обильно устилают Долину.

На языке военных это благодатное местечко звучало не иначе как дыра. Таких дыр, где в стужу, в грязь, в пекло круглые сутки несут ратную службу советские войска, брат офицер, что из плебейского роду, по Союзу наберется немало.

Горно–пустынный ландшафт Долины напоминал поверхность Луны; вечерами, когда в Долину ложились поседение лучи, в багрово–фиолетовых отсветах скалы казались угрюмы, задумчивы. И в окружающем Люлину мнилось что–то неживое, космическое. Пока еще знойный ветер теребил сухой ковыль, огненный пятак солнца быстро проваливался в ущелье. И с наступлением душной все свежеющей ночи, глухой, без проблеска звезды и толщах темноты, из темноты щитовых казарм выползали изможденные солдаты, длинным гуськом тянулись к единственному в части фонтанчику воды. Руки сжимали фляги.

И поражали, шокировали Люлина бешенные цены диких восточных базаров, куда он шел за продуктами, ибо в магазинах ничего не было, и манеры торговцев, швырявших на прилавок пахнущее дурно мясо, и беспробудное пьянство отчаявшихся офицеров, и смазливый капитан–алкаш, разжалованный в лейтенанты, кинувшийся в чайхане целовать его курсантские погоны. С ним они потом пили в захудалом кабаке, и капитан, светлая голова, прямой, как трамвай, и честный, размазывая по небритым щекам слезы, рассказывал Люлину, как тащит двенадцатый год службу, из Долины не выезжая, и вот утратил надежды на перевод, спился. Жена от него ушла, забрала детей, званий его лишили. Теперь он снова в запое и, чтобы утром поспеть на развод, спит в ротной каптерке в ящике из–под мыла.

Прошло несколько дней стажировки, и Люлин обгорел на солнце, как абхазец, выдающий на пляже лежаки. Он успел получить тепловой удар, и трое суток отваляться в санчасти, успел ввязаться в драку, защищая русского офицера, которого избивали смуглолицые из местных.

Однажды он со своими разведчиками сбегал в ущелье, немного повоевал и едва не свернул на каменистых россыпях шею, отделался лишь тем, что разодрал маскхалат и ноги до крови. В полк возвращались вместе с «Ю. Ю». Сокурсник Юрка, вечно угрюмый и возмущающийся, другим его Люлин не помнил, с угреватым лицом, высокий, крепкий, но неуклюжий парень, с роботоподобными движениями, выбиваясь из сил, тянул его почти всю дорогу на себе. Юрку — Юрия Юрьевича — никто и никогда не называл ни по имени, ни по отчеству, а только по первым инициалам — Ю. Ю., с легкой руки взводного офицера. Иногда к этим двум буквам добавлялись еще два слова: «Ю. Ю. все по…». Юрка был добряком по натуре, не обижался и позволял себя так величать. Шли они часа три. Выцедили всю воду, свинтили с фляжек крышки, вытащили резиновые прокладки и сосали их. Как дошли Люлин помнил смутно. Но когда добрались до воды, то выпили по семь кружек и по семь вылили на головы.

Кончились деньги. Ели виноград, который по ночам воровали с плантаций, рискую нарваться на выстрел охранника. По утрам пили чай в чайхане, с тоской провожая поезда, уходящие в Москву.

Последние три дня голодали.

…Раз ночью проснувшись от криков, Люлин вскочил и глянул в окно ротной канцелярии. На плачу в бледном свете фонарей мельтешили, тенями метались фигуры, доносился гулкий топот сапог. И то, что он начал делать, это осознание пришло потом, а тогда он понял, что чеченцы в азербайджанцами не поделили что–то и сейчас произойдет нечто ужасное. Лихорадочно натянув брюки и сапоги, он кинулся в коридор, отчаянно на ходу крича: «Рота подъем! Дежурный! Ружпарк вскрыва!» И все тотчас задвигалось и загремело. Разведчики — рослые парни–прибалтийцы, выхватывали оружие из пирамид, снаряжали на бегу магазины, выныривали из казарменного выхода, бежали к шевелящейся куче на плацу, спешно оцепляли. И он, белея в темноте голым торсом, с матом кричал что было сил и не осознавал, не слышал своего крика («Сейчас снесут здесь все!»). Обезумевшая масса с каким–то невероятным торжеством гудела. И вдруг — всеобщее оцепенение и пронзительная тишина. И, рассекая, расцвечивая пунктирами тьму, ушла в небо троссирующая очередь. Тотчас раздался властный, резко–хриплый голос, и Люлин узнал его, глос комбата: «Ложись! Руки за голову! Живо!» Комбат был афганцем, он знал, что нужно делать. И будто что–то подломилось. Толпа, зычно и непонятно ругаясь, стала редеть. Враждующие поодиночке нехотя укладывались на остывший бетон, затихали в лежачих позах.

Благодатное утро в Ереване. Воспоминание о нем потом будет вызывать тоску. Лежа на мягких сидениях в аэропорту, Люлин молил бога, чтобы он помог выбраться из этого цветущего края. От голода мутило, боли в животе не прекращались. Шея торчала из ворота рубашки, как дрын. Невыносимо хотелось пить. У курсантов — ни копейки, а вода — в автомате. Курсанты искали белолицых женщин и просили копейку на стакан воды. Вылет задерживался.

В ту пору он понял многое. В училище, не раз просыпаясь долго до подъема, он лежал, вглядываясь в окно, в предрассветную серую муть, думал.

… — Петрович, ты отцу звонил? Он знает?

Лесков угрюмо молчал, задумавшись о чем–то. Потом спохватился:

— Приятели успели ему доложить. А я просил не дергаться.

— Ну и дурень! — заметил Люлин рассерженно. — Кому нужно твое упрямство? Кто оценит? Если хочешь знать, каждый, будь он на твоем месте, имей такую лапу, глазом не моргнул, сцапал синю выгоду, себе на благо.

— А, может, я задумал что–то? Может, дума какая гложет меня? Может, я ненавижу, когда через папочку?

В сухом взгляде Люлина мелькнуло раздражение:

— Ты не рехнулся? Им, небось, ничто не претит? А?

— Они — это они, а я — это я, Лесков.

В последний раз друзья обошли родное училище, постояли, покурили, припоминая разное. У ворот КПП их нагнал Чубирин.

— Мужики, вы это самое, я говорю, в ресторан–то приматывайте. Все заплачено. Давно.

— Спасибо, Леша, — откликнулся Лесков и вежливо кивнул головой. — Будем.

— Да, за все заплачено, — задумчиво повторил Люлин.

Они вышли из ворот училища и повернули в парк. Под сенью блестящей листвы, по песчаным дорожкам вскоре вышли к рынку, пересекли несколько улочек и оказались в уютном местечке между улицами Кутузова и Ушакова. Было около полудня, и ослепительно белое солнце стояло над головой, жарило черепичные крыши коттеджей, утопающих в скуксившейся зелени вишневых и яблоневых садов, золотило стекла автомобилей, длинным рядком приткнувшихся у пыльных тротуаров, отражалось, сверкало на голубой, бежевой, красной эмали капотов, морило вялых, будто сонных прохожих. Чудилось — знойный воздух, тяжелея, медленно оседает и давит. От пестроты рябило в глазах. Люлин, погруженный в грустную задумчивость, слегка жмурясь, шел вслед за молчавшим Лесковым. «Прощай юность. Прощайте, золотые годы. Неужели мы утратили это бесценное навсегда?» — И как холодным острием пронзило тело. — Наташка. Твоя гибель вышибла меня из колеи».

Вспомнилось, как в отпуске, ровно год назад, он снова приехал в Калининград и среди ночи отыскав на той улице ее дом, как лунатик, часа четыре простоял под дверью, звонил, стучал и отходил, садился на ступеньки, курил подряд сигарету за сигаретой, спиной прислонясь к лестничным перилам. А когда стало невмоготу тоскливо, ушел в скверик, сел на лавку и, поеживаясь, — накрапывало дождик — неотрывно смотрел на окна ее квартиры. Зыбкие оранжевые отблески вечного огня ложились на стекла, рядом был памятник. Ее больше нет в живых, среди людей и никогда не будет — скользило в воспаленном сознании. Квартира опечатана, отец служит за границей. Но что–то сверхразумное руководило им. «Что это было? Неумирающая любовь? Сумасшествие? Или нечто?.. что это, Петрович?»

— А? — откликнулся Лесков и остановился, вопросительно глядя на Люлина, а тот, сообразив, что спрашивал вслух, неловко поправился:

— Я так, Петрович, сам с собой.

— Ну–ну. Смотри на заговорись. Еще крыша поедет.

Неужели важно было для Люлина это объяснение чувств? Как бы то ни было, ежедневно, в последнее время в особенности, он обнаруживал в себе, что никак не может поверить в ее гибель и смириться. Она была по–прежнему жива для него. Во сне он разговаривал с ней, а утром, очнувшись, сидел в кровати, тоскливо уставившись взглядом в пол, пытаясь собрать, разобраться в быстро текущих мыслях. В голове он часто писал ей откровенные письма. Казалось, письма обретают форму и носятся безостановочно в пространстве и времени, ищут Наташку…

— А куда мы идем, Петрович?

— К Анжеле. Моей хорошей знакомой. В гости.

ГЛАВА III

Красавец–дом, построенный при австрийцах «во вкусе умной старины», где проживала с родителями Анжела, находился в старом богатом квартале. Хмарными вечерами Валентин часто бродил здесь; нравилось поздней весной или ранней осенью, когда по безлюдным булыжным мостовым, нешироким, блестящим в неярком свете желтых восьмигранных фонарей, царапают капли дождя. Скользко. Воздух пьянит свежестью и чистотой. Ветра нет. Над островерхими, цвета маренго крышами повисли большие, похожие на медведей, тучи. Они неподвижны. Сеется дождь. Погруженные в сонную тишину кварталы издали кажутся окутанными дымкой.

… У входной двери не задержались, Лесков только поправил галстук и, подмигнув, как заправский кавалер, нажал кубик звонка. Анжела не заставила себя ждать. Она предстала перед лейтенантами в розоватой блузке и юбке из черного гипюра. Белолицая, курносая, пухлых щек еще не коснулась пудра, и чуть взлохмаченные волосы спадали до плеч. Люлин в удивлении поднял брови. Глаза ее, вдруг счастливо засмеявшиеся, обдали лейтенантов неизбывным светом и васильковой синью. Руки, лишенные загара, обнаженные до плеч, страстно обвили потную шею Лескова. «Ну и ну! Кто он ей? Любовник? Милый друг? Или близкий человек?» — гадал Люлин, вбирая одурманивающий запах духов. В порыве Анжела прильнула к Лескову, коснулась губами его щеки. От смущения Лесков смешался, щека стала малиновой, а ее губы, мнилось, мягкие и такие же нежные, как руки, неутомимо скользили по его губам. Люлин слышал ее возбужденный шепот: «Сережа, Сережа», — и тотчас ужасно расстроился.

Слава богу, она нарадовалась, выпустила Лескова и мило засмеялась — у нее был очень приятный смех.

— Поздравляю, мальчики. Какие вы забавные, почти блестящие. — И опять она засмеялась, и поманила рукой, приглашая в квартиру.

— А почему почти? Ты сказала или послышалось? Мы как пришельцы из мира неведомого. Мариолюди мы. Иная Галактика, полная таинств, иное окружение, — бойко басил Лесков, по–хозяйски вешая на крючок фуражку и мученически стаскивая запыленные сапоги. — Познакомься, старик. Это Анжела.

— Очень приятно. Люлин. Валентин, — четко отрапортовал Люлин, неизвестно отчего краснея и, ощутив в ладони холодные девичьи пальцы, осторожно приподнял («Глупец, наклониться надо!») тонкую руку, коснулся губами, опять сказал поспешно: — Очень приятно. Его пожелание странно совпало с ее, прозвучало в унисон и, чувствуя неловкость, опять краснея, Люлин нахмурился, опустил глаза, принялся энергично расстегивать китель.

— Пока располагайтесь, я быстренько. Сережа, помоги Валентину, пусть освоится, — и она убежала на кухню, загремела посудой, поставила что–то на плиту, открыла кран.

— Мечта, старик, — расправляя круглившиеся под рубашкой плечи, произнес Лесков восторженно, входя в комнату, и Люлин не понял, что он имел ввиду: хозяйку или ее квартиру.

В просторной комнате, нежно зеленеющей обоями с колокольчиками, было светло и по–летнему жарко, в распахнутое окно врывался уличный шум и отдаленный грохот трамваев.

— Чай? Кофе? — донеслось с кухни.

— Кофе, будь добра, — откликнулся Лесков, падая в округлое кресло и, усмехнувшись, негромко добавил: — …ближе, чем преданный друг, но любви ко мне у нее нет. Хоть танцуй! Почему?

Молчаливый, усаживаясь в кресле напротив Лескова, Люлин ощутил все больше захватывающую усталость, тело ломило, головная боль изматывала, втягивала в странное состояние нереальности происходящего. «Глаза запоминаются у нее, ласковые, чуткие и, наверняка, желания угадывают. А голос певучий. Я видел ее. Но где? Когда?»

Лесков с удовольствием вытянул ноги, снял, швырнул на журнальный столик галстук, с облегчением расстегнулся, обнажая загорелую грудь.

— Благодать, старик. Комнатка — мечта обывателя. Как у моей бывшей жены. Помнишь? И все же Анжела меня не любит. Ну, почему?

— Ее спроси.

— За простачка принимаешь? Я‑то знаю, что она скажет. Заладила, как проигрыватель, друзья детства, друзья детства. Пойти ее.

— А как ты думаешь, — перебил вдруг Люлин, — многие наши с армии деру дадут?

— Деру? О, милый мой, болезненное трогаешь? А что, по–твоему, дать деру? Уволиться? Так это дело хозяйское. Я не в рабство себя продал. И слабый человек, он разве не вправе отступить? Можно ли обозвать его трусом? Винить в чем–то? А? Армия не для слабонервных, не для тонких душ. Беда в другом. Кого у нас считают хорошим офицером? Кое–как служит и четко поворачивается через левое плечо. А кто влезает со своими суждениями, пардон, болван, хоть он — умнейший мужик и в тысячу раз трудолюбивей всякого… Ах, вы не заучили с первых дней азбучных истин армии? Ах, вы самолюбивы и переделать свою человеческую натуру не в состоянии? Ваша беда, — и, криво улыбаясь, Лесков закатился тихим и каким–то болезненным смешком. — Стойко переносить все тяготы и лишения. Знаешь ли, милый мой, емкая эта формулировка. А потому, старик, живи и помни, наш век недолог. А, значит, люби жизнь и цени красоту. Видишь, каштаны? Вон за окном зеленеют. Солнышко светит. Прелесть. Дома — красотища. Они ой как много повидали и нас с тобой переживут.

— Тебя, Петрович, «батенька» не слышит, а то бы спровадил на кичу без рассуждений.

— А ты, вроде как, вкусил сию прелесть?

Люлин вкусил. Он помнил все и не мог забыть. В поездах мучился, не в силах заснуть при голубоватом свете потолочного плафона, в самолетах не переносил задернутых на иллюминаторах синих штор, в квартирах, обнаружив голубой абажур торшера, втихомолку ругался. И всегда ходил при часах. В пору отсидки на гарнизонной гауптвахте, да и сейчас, два с половиной года спустя, он не до конца разобрался в той непоправимо случившейся истории, важное что–то от него постоянно ускользало, растворяясь в массе вопросов, и Люлин, не обнаруживая связи, бессилен был разорвать замкнутый круг поиска ответов на десятки вопросов, которые подспудно рождало в подсознании каждое воспоминание.

Комендатура, это мрачное место, размещалось в центре города, там же, где во время гитлеровской оккупации — гестапо.

Сначала Люлина определили в общую камеру. Здесь размещались трое и, разговорившись, Валентин заключил, что трое суток отбыть можно. Жизнь гауптвахты, похожая на училищную, текла, уныло и однообразно. Со стороны отбывающих наказание солдат Люлин не заметил ни к себе, ни к курсантским погонам пренебрежения или какой–либо враждебности — несчастье сплачивало людей и ставило в одинаковые рамки повиновения. Но на следующий же день намерения Люлина спокойно отсидеть свой срок провалились.

Начальник гауптвахты, рослый капитан с рыхло–мясистым добродушным лицом не без помощи выводных выстраивал испуганных арестованных в узком коридоре с желтыми лампами, сажал на корточки и механической машинкой медленно и талантливо выстригал волосы на затылке. Люлин смотрел на его старания с презрением и невольно жалел капитана. «Бедный мужик. У него, наверное, семья. Вечером он приходит домой. Целует у порога жену. Кто она? Не блондинка ли? У него куча детишек. Они подбегают, он улыбается, треплет рукой беленькие головки. А утром он снова здесь. Трудится. Иртересно, нравится ли ему тут?»

Перед обедом выводной, по годам совсем мальчишка, курносый, с розовеющими щеками, вдруг с необъяснимой радостью заставил арестованных, содержащихся в общих камерах на втором этаже, за десять секунд бежать на первый и строиться у столовой. Уложиться в отведенное время было немыслимо. И выводной тут же отправлял арестантов обратно. Измученные, те бежали очертя голову, не разбирая ступенек, толкались, задыхались, падали, и тут же валились бежавшие следом. Выводной хохотал, едва не повизгивал от удовольствия. И его юношеский голос, неистовый, нетерпеливый, разносился по этажам: «Отставить! На исходную!»

«Откуда в человеке упоение властью?» — думал Люлин. Беготня между тем продолжалась и до тех пор, пока обед, и без того чуть теплый, остыл окончательно. Времени для его поглощения давалось ровно сорок пять секунд и, чтобы успеть, вечно голодные арестанты забивали рот хлебом, кашей, водянистым супом, давились, глотали, не жуя, кашляли. А строевая подготовка под неусыпным присмотром улыбающегося часового продолжалась бесконечно и без перерывов, и вечером после отбоя, бритая голова, за день прокалившаяся на солнцепеке, раскалывалась от боли. И, чтобы избежать строевой муки, арестанты старались вырваться на работы, какими бы тяжелыми они ни были.

И Люлина взбесило. Сначала он не позволил капитану обстричь себя и получил еще трое суток. Но силком его все же обстригли. Потом он не побежал на обед, а медленно спустился в столовую, не обращая внимания на окрики, и получил еще трое. А еда в тарелке перед ним осталась нетронутой, он только отломил кусочек хлеба и запил бесцветным чаем. И когда остановился на строевой на некоторое мгновение, за что его также наказали, набавили срок.

… Ключ в замочной скважине медленно повернулся. Дверь тяжело поддалась. Звуки, усиленные в пустоте камеры, резанули слух. «Реверберация», — вспомнил Люлин из школьных уроков физики явление остаточного звучания. Он попробовал пошутить с конвойным, но здесь на расстоянии шага трудно было понять смысл слов. Так начался второй день, когда его перевели в камеру этажом выше.

Камера одиночная. Цементный пол, окрашенные в бордовый цвет стены, табурет и нары, откинутые к стене, окрашенные тем же цветом. Над входом — лампа дневного освещения, напротив, под потолком, — узкий прямоугольник зарешеченного окна.

С утра и до вечера Люлин сидел на табурете, оперевшись на локти, размышлял, или расхаживал по камере, обняв себя за плечи, чтобы согреться, а ночью, сжавшись в комок от холода, лежал на нарах. Тускло синела лампа, сна не было, на тепло человеческого тела сползались клопы.

… За железной дверью гулко и монотонно звенели шаги часового в подкованных сапогах. И тоскливо было и одиноко в голой вонючей камере. «На волю бы вырваться», — думал Люлин и торопил время. В памяти он прогнал знакомые песни, стихи, сам пытался сочинять, припомнил все смешное, что случилось с ним в жизни, но время — сплошное мучительное ожидание — вытягивалось, мнилось, застывало. И с ужасом Люлин осознавал, что раздумья раздражают и угнетают его. Тогда он заставил себя не думать, уговаривал себя не вспоминать, сидел или покорно лежал, отупело уставившись в царапину или трещину на стене, иногда закрывал глаза, но стены не исчезали. Где–то наверху, справа, скреблись крысы, и прислушиваясь к шкрябанью, Люлин думал: «Как отвратительно одиночество и эти тихие украинские ночи».

Вспомнилось, как летом, после окончания первого курса, он уезжал из Сухуми, где гостил у Лескова весь отпуск. По дороге в аэропорт, когда маршрутное такси, управляемое лихим абхазцем, неслось, покачивалось плавно на поворотах по Тбилисскому шоссе, в Люлина вселилось ощущение близкой беды. Мелькали пальмы и кипарисы, над шоссе, словно после дождя, колебался воздух, и все золотилось вокруг нещадно жарким солнцем. Обжигающие лучи скользили по пышно–зеленеющим склонам гор, мансардам, бельэтажам домов, мандариновым садам, виноградникам и, провожая взглядом полюбившиеся пейзажи, Люлин чувствовал неизбывную тоску. Тогда ему было девятнадцать. И попутно он вспомнил незначительный, как ему казалось, и между тем поразительно живучий в памяти случай из детства.

Отец получил новое назначение. С утра он собрался в школу забрать документы сына. Детей из воинской части возили в школу за восемь километров на стареньком «Пазике». Вдруг в полупустой автобус, тяжело сопя, поднялся раздраженный майор, командир части (отец с ним не ладил) ли потребовал, чтобы капитан Люлин сию же минуту покинул перегруженный транспорт. Услышав властное обращение, Валентин вмиг напрягся, подобрался телом, съежился, не то с испугом, не то с сожалением глядя на отца, а он, невозмутимо спокойный, — чего стоило ему это спокойствие? — лишь с надутыми на щеках желваками, не смея ослушаться приказа, усмехнулся майору в лицо и, повернувшись к Валентину, тихо, но твердо сказал: «Пойдем–ка, сынок». — «Зачем?» — машинально переспросил Валентин и с необъяснимой тогда понятливостью, едва не плача, встал, подхватил портфель, вышел вслед за отцом.

Шагая с ним рядом по лесной просеке восемь километров, что отделяли воинскую часть от города, он чувствовал детским сердцем горечь обиды, несправедливость, бессилие и силу отца и, может быть тогда в светлом сосновом бору понял разницу между человечностью и бесчеловечностью, хотя до полного познания всех премудростей «цыганско–офицерско–цирковой» жизни ему пред пройти эти восемь километров еще не раз. Гораздо позднее он, однако понял, что командир в своей части, как в вотчине, как новоявленный царь и бог с партбилетом в кармане, мог распоряжаться судьбами подчиненных ему людей, как заблагорассудится и безжалостно давил всех неугодных. И еще он понял, что там, где господствует безраздельная власть, понятия справедливости существует, а людей, отстаивающих справедливость, на жизненном пути подстерегают не только трудности и неудачи, но и нечто большее.

…Внезапно в конце длинного коридора в полнейшей тишине раздались нетерпеливые твердые шаги, протяжно звякнул в замочной скважине ключ, и через минуту донеслись глухие удары и стон басовитого голоса. Люлин вздрогнул, соскочил с нар, бесшумно подкрался к двери, но, прильнув к смотровому глазку, ничего не увидел, кроме противоположной стены, обшарпанной, бугристой и серой — и непонятная, тянущая, разрывающая нутро боль родилась в груди, подступила к горлу. Люлин отпрянул от двери, упал, грудью навалившись на жесткие нары, и стиснул зубы, едва сдерживая слезы, уже накопившиеся в глазах. Было невыносимо жалко того человека, которого там, в неизвестной камере, терзали в эти минуты. Люлин вдруг ощутил себя совершенно беспомощным, вьючным животным. Он жаждал помочь, прекратить стон и не мог, жаждал правды и очутился здесь, на нарах, отверженным и осмеянным. И хотелось умереть, погибнуть от неразрешимой тоски.

Короткая ночь близилась к завершению. За решетчатым окном светлело. Сюда никогда не падал солнечный луч: окна камеры выходили на север, а напротив неприступно желтели стены старого дома без единого окна.

Почти сутки в камеру не доносилось ни звука. Только когда на плацу во дворике шел развод караула, долетал гулкий топот сапог, да еще топот во время строевой подготовки. Оставшееся время камеру окутывало полнейшее безмолвие. Оно давило на уши, сжимало грудь и, казалось, саму камеру. По вечерам трудно становилось дышать. И если часовой вдруг тихо начинал напевать среди ночи, голос его звучал самой заветной, задушевной музыкой. И подлинное, восторженное счастье было, когда часовой давал закурить, так что было невозможно оторваться от сигареты, беспрестанно затягиваясь, давясь белым тугим дымом, до дурноты задерживая его в легких. Тогда до утра не ощущалось гнилого запаха камеры. И можно было уснуть.

Звякнули на связке ключи, скрежетнул засов. В дверном проеме, качаясь на каблуках, стоял с автоматом за плечом конвойный, с помятым лицом, с отлежанными красными полосами на щеке.

— Ты что ль, Люлин? Выходи. Отсидел свое.

Медленно, как в полусне, Люлин повернул голову, едва осознавая, улавливая смысл неожиданных слов. И когда вышел во дворик гауптвахты, тесный, залитый светом, он показался Люлину необъятным. Зарябило в глазах от белого солнца, и от чистого потока холодящего и одновременно согревающего воздуха свело грудь, трудно стало дышать. Вмиг потемнело в глазах, голова закружилась, и Люлин едва устоял, удержался во всеобщей круговерти. Но зрение постепенно возвратилось, и радостно стало на душе, так радостно, что захотелось смеяться и прыгать, и плакать, но, увидев дружелюбное лицо начальника гауптвахты с ехидносветящимися глазами, сдержал улыбку, остался серьезным и внешне безразличным к своему освобождению. Лишь жар охватил тело и побежали мурашки. Глаза заслезились. Люлин сильно, до боли в легких вздохнул, застегнул отобранный при аресте ремень, заправился, надел пилотку, вслед за капитаном пошел к выходу. Там их поджидал командир взвода. Но вышли из комендатуры, и Люлин не удержался, лицо его расплылось в улыбке.

В училище шли пешком. Был ясный, майский вечер, в воздухе повсюду началась зеленовато–розовая дымка. И в городе Люлину показалось все необычайно прекрасным и радостным: и вековые булыжные мостовые, и броские вывески, и витрины магазинов, кафе, бары, галдящие, оживленные, переполненные, и лабиринты улочек, пестрые одеждами горожан, и тени цветущих каштанов. Ласточки с возбужденным жизнерадостным писком проносились меж домов, неуловимо скрывались под крышами. Это опьяняло, бодрило, и хотелось до глубокой ночи бродить в переулках, слушать певучее разноголосье прохожих, влюбляться в красивых встречных девушек и дарить цветы. И Люлин шел, смущенно улыбаясь, забыв о накатывающих волнах страха, испытанного в камере, словно сжимающейся в ночи.

Часа четыре сидели за вынесенным на балкон столиком. До самой крыши сетью раскинулся дикий виноград, создавая спасительную полутень. Лицо Анжелы в светотеневых пятнах с лучащейся в глазах доверительной незащищенностью, то восторженное, то грустное, было полудетским и милым для Люлина. Говорили о будущей жизни. Анжела размышляла вслух. Что это за жизнь? Подлость кругом, расчет. Надоело жить во лжи. Тянет в степной аромат цветов, где по весне дышится легко и приятно, и какое блаженство ступать туманным утром по росистой, слипшейся, холодной траве. В мягком покоряющем голосе девушки сердце Люлина ловило что–то роднящее их. Он представил ночной поезд, себя, лежащего на верхней полке, как трясется который уж день в ожидании чего–то. И вот — в заоконной недолгой свежести гаснут звезды, и взору открывается бескрайняя степь — раздолье для вольного.

Лесков успел переодеться в немнушийся костюм («Верно у нее хранил») и полулежал в кресле, деловито забросив ногу на ногу. На лице сквозь бледность проступал легкий румянец. Лесков курил и с усмешкой, и с горечью в голосе рассуждал:

— Я ей талдычу в письме: складывай манатки, бери дочку и приматывайте. Упрошу я начальника. На колени встану. Никуда он не денется, выдаст пропуск. Как миленький. Не изверг же. Заживем. Что, другие лучше нас? А она: «Ты спятил? Я из Сухуми никуда. Зачем?» Ей, видите ли, и там неплохо. А потом: «Ах ты, наивный мальчик. Барашек кудрявый. Не расстраивайся, не надейся, ты — не моя последняя надежда. Тут дяди стихами обо мне, стихами, цветы — машинами. А в отпуске мы сцепились. Такой скандал, врагу не пожелаю. И не выдержал я: «Надо было с первым встречным». — «Вот ты как? — закричала. — Ненавижу тебя!» Выпил я тогда здорово, слабость меня одолела, в глазах мурашки. Да и забыл я сказать что было. Встретил я приятеля Тори — Тариэла, из армии вернулся. «Тори, гамар, мол, как дела?» — «Слюшай, — говорит, — такой я женщин встретил…» Рассказал про жену мою. И врезал я Тори по калгану, да зря, он не виноват. Сошел я вниз, в гараж, «Волжану» выкатил, магнитофон на полную катушку, на кассете, помню, Новиков был, и рванул я прямиком по Эшерскому. Это, старик, где мост через Гумисту. И опять я вру. Не один я был. Лешка со мной. Лешка Чубирин. Погостить приехал. И такая значит петрушка. А он ведь тоже добро выпил. И мы неслись. На спидометре — под семьдесят. Дачки, домики, ветерок в ушах и… банально, но не вписались в поворот. Вспомню и тошно. Хоть бы на мосту, насмерть чтоб. А то столбик бетонный к черту, да заборчик. Пока переворачивались, Лешка тапок потерял. А у меня лишка на руке. Ну, это потом. Лежим мы, машина на боку, я на Лешке. Смех и грех, если б трезвые были и что случись — каюк. А в училище меня строго наказали за развал семьи. А ты, Анжела, спрашиваешь, как дела. Как в сказке, — Лесков нервно провел ладонью по краснеющему лицу. — Ты, старик, тоже хорош. Видел и молчал. А я пропадал. Ты — трус, старик!

Люлин долго с удивлением поглядел на друга и ничего не сказал.

— Не надо, Сережа, — упрекнула Анжела Лескова и виновато улыбнулась. — Валентин тут ни при чем.

— Он не виноват? — Лесков будто только сейчас уловил смысл сказанного и опять озлобленно выкрикнул: — Что не надо? Ты тоже туда? Молодец. Знала, что со зла я, как раз после отказа твоего и тебя любя. А что бы было? Ничего! Слышишь? — Он качнулся вперед, схватился руками за голову. — Ничего, ничего. — Последнее слово он бормотал дрожащим полушепотом.

Люлин вскипел, но сник, смотрел на друга с досадой. Слабости в нем Валентин прежде не подмечал.

— Мальчики! Мальчики, — протестовала Анжела, встревоженная, косила глазами на Лескова. — Что вы, Сережа? Ну–ка, уймитесь. Не то в лоб дам. Праздник сегодня. Выпуск.

— Да, ты права, — сказал Лесков тихо, в раздумье будто, отнял от лица руки. Люлин поразился его бледности. Лесков в растерянности смотрел на девушку. — Похмелье, похмелье, Анжела, — и он неожиданно горько улыбнулся. — Вздор! Чепуха. Причем тут праздник? Устал я. Время усердно, вот и дрянь наваливается. Волю бы мне, волю, — молвил Лесков бесстрастно неизвестно кому. И вдруг заорал, как придурок, вскочил — будто его подбросило: — Дай волю, гад!

Он облокотился на перила балкона, свесил голову, но все слышали его тихий вздох: «Господи, дай сил».

Тишина необитаемого дворика нарушилась звуками музыки — это в глубине садика надрывно залился магнитофон. Люлину, раздраженному какафонией, померещилось в согнутой фигуре друга неразрешимая и еще непонятная им забота. И это мучительное, неясное ожидание чего–то, и потупленный взгляд, и его вскрики и вспышки злости, и смиренные вздохи — все заводило Люлина в тупик. Отчего? Почему? Зачем эти его мучения? Минута длилась долго, казалась неимоверно тягостной. Лесков повернулся, и Люлину удалось поймать его глаза — то, что в них обнаружилось, незабываемо врезалось Валентину в память. В них скользнуло отчаяние. А еще два года назад Лесков никогда б не позволил себе расслабиться. Вспомнилось, как поздним туманным вечером возвращались из увольнения. Шли под дождем, веселые, возбужденные, и Лесков, слегка пьяный, не унимаясь, бубнил: «А веришь, старик. Ничего не страшусь я. Мне бы героем американского вестерна, — и он потряс кулаками, — сокрушу. И морально не задавить меня. Не–ет. Но странно бывает, больно когда видишь, как один благородно, а другой все подленько норовит. Тут сила нужна».

— Грустно с вами, ребята, — вмешалась Анжела. — Пустота и никакой фантазии.

— Есть, Анжела, и пустота, и фантазия, — откликнулся Валентин, оживляясь. — Я их шкурой прочувствовал. Выехали мы как–то на полевой. Декабрь на дворе. После марш–броска пропотели, злые входим в казарму. Ноги гудят. Елки–моталки! Стекла выбиты, ветер гуляет. Иней мерцает, хрустит сочно под сапогами. В углу одна лампочка. Койки в три ряда в два яруса. Забрался я наверх и, как был в шинели, в амуниции, так и завалился. Одним словом голову обмотал, вторым укрылся. Сплю. Первый год и снов не видел. Проснулся до подъема, рука затекла. Одеяло стянул с лица, а оно влажное. Сел, озираюсь, трясусь от холода. Побежали на зарядку. Мороз, тела не чувствую. Дорога пустынна, уползает далеко вперед. Возле горизонта Венера сияет, пляшет будто улыбается. Пока бежали, согрелись. На ручье лед проломили, умылись. Кто, поленившись, просто руки сполоснул. За завтраком пайку проглотил — и шлеп–шлеп на занятия по снегу. И дней десять так. Пейзаж серый, серые стены деревянной казармы, обшарпанные, лес вдали в дымке проступает, небо низкое, тоже по–зимнему сероватые. На тактике мы обычно стояли. За полчаса до костей промерзнешь. Ног не чувствуешь. Топчешься, бьешь сапогом о сапог, и мысль сверлит: «В печь бы их сунуть». Зато когда на зимние квартиры, в город въезжаешь — человеком себя признаешь. Жизнь любишь, и вроде теплее в городе. Фантазия? Нет, ограниченность, урвал кусочек счастья, пляши, радуйся.

— Врешь ты все — твердо сказал лесков, и Люлину показалось, упрямо. — Накрутил с романтикой. Трудно было, весело было, а твоей фантазии — ни гу–гу! И еще чего–то, увлеченности что ли? Прости, но я перестал понимать тебя.

— Ты хочешь сказать, что…

— Понимай как хочешь

— Ребята, не надо ссориться, прошу вас.

— Это мы, Анжела, по–дружески, — Люлин принужденно улыбнулся и взял чашку с кофе. «Он, кажется, понял, что обидел меня. Похожее что–то уже было. Когда? На первом курсе? — думал Люлин, прищурившись и, отпивая черную гущу, он сделал последнее усилие, чтобы оттолкнуть, скинуть пробивающуюся в сознание волну воспоминаний, вернуться сюда, на балкон, где отдаленно прозвучали слова Лескова, обращенные к Анжеле, но события минувшего и связанные с ним ощущения, мысли — все то мгновенно ударило, пихнуло Люлина и, вздрогнув, он отшатнулся, как давно когда–то отшатнулся от Лескова, кода тот зло бросил в лицо эту фразу — и мелькнули лампы дежурного освещения, тускло синеющие в спящем казарменном помещении, и сквозь мутную пелену в глазах Люлин увидел ряда тесно стоящих коек и поблескивающие зрачки Лескова.

Тогда был март, стылый, совсем не весенний, клубящаяся метельная карусель надрывалась, ныла за окнами в предрассветной темени, в стекла тыкался белый песок, а в помещении ощутимо пахло мастикой, доносилось сладкое посапывание, и поскрипывала, шипела на центральном проходе «машка» — «агрегат для натирания полов», как шутили курсанты. Это трудился дневальный. Друзья сидели на корточках возле горячей батареи, прислонясь спинами. И когда Лесков сказал запальчиво другу, что не понимает его, это оказалось для Люлина неожиданностью.

«Из–за чего же возник разлад? Что ему способствовало? То, может, что тогда между нами происходило? Вернее, между мной, капитаном Беликовым и командиром отделения младшим сержантом Гусаровым. Началось все… С чего началось? Я дружил с Лесковым, а он находился в неплохих отношениях с Гусаровым, с которым я не ладил, что, естественно, не нравилось Лескову, а мне не нравились эти его неплохие отношения. С Гусаровым — история отдельная. У меня был независимый характер, а Гусаров — властолюбец. Я не хотел смириться и не позволял ему того, что он вытворял в отделении. Возникло ожесточение, завязалась кутерьма. Но то было потом, после тех событий».

ГЛАВА IV

Поглощенный раздумьями Люлин был угрюм. Он устал и не был расположен ни к поездке, ни к засиживанию в гостях. И Лесков, и Анжела просили его задержаться, но Валентин извинился и, простившись, отправился в гостиницу, куда перевез предусмотрительно еще за неделю небогатое имущество. Он шел, предвкушая взбадривающий душ и постель, а фраза Лескова, застрявшая в памяти, наводила тоску.

Солнечный диск плавился, капал на потускневшую листву каштанов, мнилось, неживых в пустынном городе. Город напоминал Люлину в эти часы Калининград и тот унылый проклятый год, канувший, затерявшийся в прошлом. Хотелось нестерпимо пить, Люлин свернул к автобусной остановке. Возле автомата с газированной водой он долго стоял и тянул из нагретого солнцем стакана. Противная теплая вода пузырилась. Разве похожа она на ту блаженную воду, которую всего раз как–то испробовал?

…Люди провожали взглядами бегущего по предвечерним улицам человека, то усмехались одобрительно, то укоряли. Безумный? Были на нем спортивные белые трусики с красной полосой, футболка и полукеды армейского образца, и букет красных роз, прижатый к груди. Одержимый счастьем он летел к ней, задыхался, но темпа не сбавлял, лицо его, потное, красное, озарялось радостной улыбкой. Он измучился, возле ее дома перешел на шаг. Отыскав в притемненном подъезде ее дверь, прежде чем позвонить, он ненадолго присел на корточки, сдерживая, умеряя растревоженное дыхание и возбуждение. Растрепанные волосы топорщились, и с каким–то радостным отчаянием он сообразил, каким должно быть смешным и нелепым предстанет сейчас передней в этом сумасшедшем наряде. Но вопреки всему девушка не смутилась, напротив, благодарно улыбнулась и приняла цветы, деловито распорядившись: «И прямиком в ванную, умойся».

Надолго запомнился шум воды, бьющей из крана, и ледяные пригоршни в ладонях, приятные, обжигающие, которыми плескал в алеющее лицо. Но то было уже потом, некоторые время спустя.

Он вставил стакан в гнездо и тут заметил голубя. Жалкий пернатый вертел головкой, не улетал. «Бедняга. От жары ошалел? — Люлин нагнулся, протягивая руку, голубь, сжавшийся в комок, не дернулся. — Или крыло сломано?» Валентин взял его бережно и отнес в близлежащий скверик. «Оклемаешься, друг. В лапы кошаки не попади».

…Да, тогда был июль и невыносимая духота. Закипавшая по утру жизнь, в полдень замирала, чтобы к вечеру вновь ожить. «Кених… Кених… Ворота Восточной Пруссии. Неприступная крепость. Знаменитый пятый форт. Могила Канта. Секреты янтарной комнаты. Но для меня ты иной». Помнил он этот город, с его множеством военных, патрулей и прогуливающихся озорных морячек. Как неблагодарно, неласково встречал он и как неблагодарно провожал. В часть приехали на такси, отчаявшись ждать автобус, хотя напротив вокзала на девятиэтажке краснел аршинными буквами плакат: «Калининград приветствует вас!» ничего себе приветствует! Город разделяла на две половины прямая улица. Пока ехали, ради любопытства Люлин насчитал с десяток ресторанов и прочих питейных заведений. Почему возле них не толпятся? Улицы поразительно пусты, словно после чумы. Но едва опустился вечер, и улицы, облитые феерическим светло–синим светом фонарей, тут же шумно заполнились пьяными моряками и «морячками». А курсанты, устроившись, тоже отправились прогуляться.

Пошатываясь, «морские души» разгуливали группами, парами, а горластые — и в одиночку, пели, танцевали, смеялись. Никогда прежде не видел Люлин такого веселья. То были мужчины, вернувшиеся из плаваний моряки, крепкие, жилистые, прожаренные солнцем и дубленные ветром, и наколками на руках, в окружении подвыпивших «морячек» — огрубевших женщин, несколько странных, с охрипшими голосами, мужицкими манерами и размалеванными помадой губами. Приветливы, дружелюбны, щедры на улыбки и не только на улыбки, но и на объятия были они к курсантам и до того щедры, что приятели порой едва вырывались (а тут не зевай, успевай поворачиваться!) из цепких женских рук, тянувших к себе. Попадавшиеся следом компании курсанты старались обходить стороной и, обходя, натыкались на новые веселые группки. Казалось, все разом взбесились в этом городе, корчились в агонии, в тупом ожидании конца веселья.

Исчез в тот же вечер и внезапный начальный стыд, когда женщины с потасканными, сморщенными лицами, как бока у запеченных в духовке яблок, преградили путь и намекнули курсантам шутливо, что военные — мужчины, пусть даже и курсанты. Антинский, усмехнувшись криво, сказал им что–то дерзкое, они сразу уступили дорогу, но не растерялись, крикнули вдогонку: «Хам! Сопляк!»

Но вот еще одна компания выплыла из подворотни. Медленно, слеповато шел хмельной широкоплечий офицер, гордо приподняв лицо, рассеянно смотрел вдаль. Он был в брюках и в тапочках с пумпончиками, белело голое накачанное тело. Обнимая двух хохочущих звонко девиц, офицер смешно качал ушастой головой. На нее девицы пытались водрузить фуражку — и безуспешно. Первая завладела рубашкой офицера, вышагивала в юбке и в рубашке, вторая, немного нагая, прикрывала прелести лейтенантским кителем. Они тяжело шли, раскачивались, мило так просто ругались, а когда поравнялись с курсантами, лейтенант встрепенулся и озорно вдруг подмигнул. И промямлил, блаженно улыбаясь: «Айда с н-нами, мужжи–ки!» — цокнул языком. Люлина охватил жар, в форме он почувствовал себя неуютно. Он отпрянул с тротуара в непроглядную тьму под балконы, потянув Антинского.

В те дни не раз возникало ощущение затянувшегося празднества, когда в хмельном безумии измученные хозяева собираются спать, а разгулявшиеся гости и не думают расходиться. Это ощущение, возможно, и осталось от стажировки, если бы не одна встреча. Потом Валентину иногда будет казаться, что того ощущения и не было, а была безотчетная радость душного лета, любви, молодости.

…В зашторенном фойе гостиницы прохладно, по углам в кадках зеленеют фикусы, блестит лакированный пол. Люлин, приветливый, улыбаясь широко, постучав в окошко администратора. И вскоре уже вбегал по винтовой лестнице на второй этаж. Он вошел в номер, стянул сапоги и тут почувствовал такое нахлынувшее счастье, такую молодецкую удаль, что захлопал по коленкам, дурачась, пошел вприсядку. «Вот и ладненько». Он еще куда–то стремился, еще не мог успокоиться и, поторапливая время, раздеваясь, ходил по комнате, бросая одежду куда попало. Он остался в плавках, упал на пол на кулаки, раз двадцать отжался и снял плавки, пошлепал в ванную.

Но душ не освежил, не придал бодрости. Сидя на столе, Люлин пил в одиночестве полусухое вино, пока не захмелел. Головная боль отпустила. Он завалился на мягкий диван и лежал, ни о чем не думая.

— Нет, черт возьми! Неужели все? — Он вскинулся на диване, кряхтя, лениво, но от души потянулся, усмехнувшись, клоунски изображая смертные муки, и сам с собой заговорил:

— Чуточку я повзрослел. Малость стал кумекать в жизни. И занялся философией. И это все? А ведь ждал, как манны небесной, как все ждали. Надеялся, случится что–то такое таинственное и хорошее. Чудик! Чего ты ждал? И вот все. Все ли? — и внезапно задохнувшись будто от резкого удара в грудь, от шоковой боли, Люлин подумал в тот же самый миг, что сегодняшний напряженный день проходит словно в мучительном затяжном полусне, в жгучем тягучем ожидании чего–то. — А все ли? — Взволнованный, он встал, заходил по комнате, цапнул со стола сигареты, закурил. И вдруг вспомнил: именно в этот день, в такой же душный летний день год назад встретил ее. Валентин прошел к приоткрытому окну, откинул голубую занавеску, уселся, жмурясь от янтарного солнца, на подоконник. Что–то хотелось сказать вслух, самому себе, но голос смяло нажимами спазм. В глазах защипало. Люлин прислонился затылком к оконной раме, смотрел невидяще на островерхие крыши. Скоро небосклон зарозовеет нежной дымкой и закончится это мучительный день.

«Как закончился тот день, самый долгий день в жизни?»

Тогда также розовел небосклон, и стоял, цепенел теплый воздух, в котором разливался густой одурманивающий запах цветущего жасмина. Тогда была суббота, и друзья, отбыв в полку положенное время, отправились в город. Они бесцельно шатались по улицам, пока наконец не забрели сюда, в уютный бар–погребок, прохладный и малолюдный, который пришелся по вкусу. Играл приглушенно магнитофон, узкие высокие бокалы с коктейлем незаметно пустели, нагоняли хмель. Рядом за круглым столиком, распространяя аромат духов, схожий с запахом гиацинтов, отдыхали, смеялись приятно одетые девушки, ели мороженое, искоса мимолетно поглядывали на ребят. В блестящих их глазах Люлин примечал лукавые огоньки и невольно улыбался — и ничего не нужно было ему, кроме этого славного вечера, сумрачного бара, этих девичьих мимолетных взглядов, огоньков и необыкновенного ощущения счастья…

Люлин задавил в пепельнице сигарету, опять улегся на диван, зарылся в подушку, закрыл глаза. И те чудесные неповторимые дни, во всей печали и радости, ожившие в памяти, зримо предстали, и он, испытывая неизбывную тоску по ушедшему, окунулся, перенесся в них.

…Девушки, очень хорошенькие с виду, привлекали ребят. Приятели взяли бокалы и подсели за их столик, и все тотчас повеселели, стали знакомиться. Люлин пустился рассказывать про украинские земли и свои приключения из курсантской жизни, дав волю фантазии, одна из девушек оказалась землячкой, и то, как они слушали, запомнилось в особенности: Аллочка — с наигранным пренебрежением, Наташка — внимательно, с каким–то детским любопытством.

— Это вы всегда так? — оборвала Аллочка Люлина на полуслове, склонила набок голову, посматривая наивно. — А не будете потом часа два про автомат болтать?

Кротко, точно виноватый, Люлин улыбнулся и покраснел слегка, но вряд ли его смущение заметили в сиреневом свете. Худенькая Наташка и, как показалось Люлину, меланхоличная, задумчиво смотрела на него, когда встречались их взгляды, Наташка, зардевшись, отворачивалась немного в сторону или опускала длинные подкрашенные ресницы. Эти ресницы и маленькая родинка на левой щеке, выделявшаяся кружком, придавали милое домашнее и теплое выражение ее лицу. Залюбовавшись девушкой, Люлин так увлекся, что вздрогнул, когда Аллочка с притворной любезностью и озабоченностью осведомилась: «Вы не устали играть в гляделки?» Как чужда она была Люлину вместе с кукольными манерами, ужимками, кокетством, неумолимой иронией в тоне, со всем тем, от чего без ума будет Антинский. Не оттого ли и лицо ее, бело и красивое, мнилось, обдавало прохладой?

Тем временем разговор, заведенный стараниями Антинского (бедняга долго, но успешно лечился от заикания), непрерывно струился, то замедляясь, то вскипая с новой силой. Антинский был в ударе, шутлив, остроумен, сыпал пословицами, цитировал поэтов и критиков. Его Аллочка слушала с нескрываемым восторгом. Люлин же в смысл не вникал, сидел посторонним, украдкой по–прежнему наблюдал за Наташкой.

Она, Наташка, оживившись, весело косила глазами, старательно, казалось, искала что–то в лице Антинского. Как бы нечаянно она иногда сбивала его каверзным вопросиком, отчего Антинский путался, забывал о чем говорил, но, поправляясь, с жаром одухотворенно продолжал. Люлин не спускал с Наташки глаз. В какой–то момент он подметил, что она не настолько увлечена речью друга, как Алла, и отвлекается, ласково глядит на него с дружеским неодобрением его рассеянности — и обрадовался. В глазах скользнуло удовольствие, и Люлин, скрывая предательский довольный блеск, опустил их, сидел, помешивал в бокале соломинкой. Когда же он, преодолев неловкость, взглянул на нее снова, Наташка, прежде демоническая, далекая, неожиданно проступила из расслабляющего полумрака бара, открылась, предстала славной простой девушкой.

Она сплела у подбородка тонкие пальцы и что–то насмешливо зашептала. Что? Потом Люлин попытается вспомнить и не сможет. Засмотревшись, он охмелеет то ли от ее взгляда и от улыбки, то ли от коктейля, он, считавший любовь бредом. Чудилось ему в тот миг — несется в голове вихрь, а все существо обдает, обливает невидимое что–то, горячечное, то, что потом заставит не помнить ни себя, ни время, петь и радоваться, и бежать на свидание, то, что потребует разделять с ней каждую минуту. Он молчал, стеснялся бледных слов, не вмещавших всю глубину его переживаний, молчал и потом, когда выходили из бара. И Наташка назовет его молчуном. Лишь однажды он словно забудется и разойдется читать нараспев бунинские стихи, восторженно отзовется о кустодиевских шедеврах. Наташка сдержанно похвалит его, тогда он покраснеет, смущаясь то ли ее внимания, то ли благодарности, и почтительно уронит на грудь голову.

… Было в тот вечер фантастически смелое, немыслимое предложение девушек — ехать в Зеленоградск последней электричкой, когда сквозь недельную духоту наконец прорвалась непогода. И была непроницаемо черная ночь, ливневая, с порывами ветра, грохотавшая близким прибоем. Укрывшись в густом кустарнике, прижимаясь друг к другу, искатели приключений сидели возле костра, тщетно пытаясь согреться; живые огни светляков, зеленые, как глазищи чудовищ, их не пугали. Люлин обнимал Наташку, а она, счастливая, тихо доверчиво признавалась, что первый раз в жизни сидит ночью у костра, обнявшись.

Чуть свет Люлин сбегал в мокрый после ночных буйств природу лесок, еще прохладный, окутанный низким туманом, искупался под градом срывающихся с ветвей капель, нарвал цветов. В росинках, слипшиеся, они хранили свежесть, как напоминание о прошедшей ночи. Девушка, полусонная, еще непричесанная, как воробушек, испугалась, когда Люлин, подкравшись сзади на цыпочках, обхватил ее за плечи. Поцеловал и протянул цветы. Принимая их, девушка просияла. Странное какое–то внутреннее тепло исходило от нее. Люлин чувствовал его, приятно замирая, опустил виновато голову, в потной ладони удерживая маленькую ее ладонь. Минуту медлил и вдруг, ощутив неясный, неодолимый порыв, вдруг машинально откинул наташкин каштановый локон, пригладил осторожно. И того сам не ожидая, тотчас поцеловал растерянно и неловко куда–то в щеку, стыдливо покраснев, и отпрянул, опустил голову. Она погладила его осторожно и легко по плечу, отвечая согласной улыбкой. Ароматный запах духов. Люлин ощущал и его, и возбуждающую теплоту податливого тела девушки, коснувшегося, потянувшегося к нему в ожидаемом объятии. И, ощутив и эту теплоту, и ее упругую тугую спину, очарованный, он неторопливо целовал девушку долгими дозволенными поцелуями. Тот миг в истомно–сладких воспоминаниях затем опьянял и кружил голову. Люлин хранил его в заветных уголках памяти, не давая ни стереться, ни изгладиться ни одной краске.

Наташка была румяна и бледна одновременно. Медленно она подняла большие глаза. Она тогда их очень хорошо запомнил — глубокие, лучащиеся нежностью и добротой. Неожиданно она сказала: «Валя, идем скорее, нас ждут», — и, ловко высвободившись из объятий, кинулась к погасшему костру.

Счет дням он потерял. Он не заметил, как слились они в неразрывное и дивное мгновение, проведенное с ней. А то были только некоторые события, нечетко отложившиеся в сознании. Путешествие в Клайпеду, удивительно чистую, будто специально прибранную перед приездом счастливого Люлина, где поселились в пустующем домике Аллы, поскольку родители девушки находились в отъезде, и где прожили, мнилось, вне времени, два стремительно пролетевшие дня: загорали на пляже, танцевали в кафе, дурачились в лунопарке. Сколько забавных случайностей успели пережить. И опоздание девушек к месту встречи в Клайпеде (ребята выехали из Калининграда поездом, а девушки обещали прибыть автобусом, но отстали на одной из станций и, заплатив вопреки здравомыслию сто рублей студенческих сбережений таксисту, подоспели в тот момент, кода ребята собрались брать билеты на обратный путь, но не брали, не веря в обман); и то, как взламывали дверь в квартиру, поскольку Алла впопыхах не захватила ключи; унизительное безденежье, когда перед отъездом из Клайпеды Люлин пошел на рынок торговать своими электронными часами. Продал, ни о чем не жалея, взял билеты. Жестокая и счастливая жизнь текла, окутанная розоватой романтической дымкой, такой, какая бывает только в годы юности, стирающей четкость линий окружающего. Люлин ликовал. Уже в части вечерами он переодевался в спортивную форму и убегал к ней. Они бродили по городу пока не брезжил рассвет или просиживали ночь напролет во дворике, или тайком от отца, проникнув в комнату, коротали ночь за веселым разговором при мерцающих свечах.

В сумерках однажды вбежали в комнату — уютную, забытую шумом улицы. Наташка тяжело дышала, сердце ее колотилось. Обнимались. Запрокинув краснеющее лицо, она словно в обморочном состоянии упала на предупредительно вытянутые им руки. Как и вчера, он страстно целовал ее. Но сегодня Наташка вдруг загрустила, была задумчива, молчалива, будто чувствовала какую–то неловкость. Валентин устал целовать ее безответные губы. И вдруг она непринужденно тихо сказала: «Идем сюда, — и потянула его за руку, нетерпеливо добавляя, — сюда, сюда. Валя…» И спешно повинуясь еще непостижимому повелению ее мягкого голоса, он шагнул и обнял ее, чувствуя в своем и ее теле дрожь. Он видел неудержимо влекущий блеск глаз, ее шепчущие губы. Они легли на мягкий диван и словно окунулись в теплую морскую воду где–то на побережье близ Пицунды, не двигаясь, прижимаясь друг к другу, почти не дыша, не воспринимая ничего в этом мире: ни шума каштанов за распахнутым окном, ни дождя, дробно хлестнувшего по подоконнику. Не было ничего в этом мире кроме них и того, что между ними происходило. Губы слились в бесконечном мучительно–нежном поцелуе. Задыхаясь, Валентин и Наташка, охваченные жаром, покачиваясь, плыли в необозримом пространстве Вселенной, заслоняя телами то хрупкое, почти святое, что зарождалось сейчас.

Через несколько дней окончилась стажировка, и Люлин уехал. Прощаясь, Валентин нежно целовал бледное милое лицо Наташки, исступленно обнимал, стискивал ее, печальный от сознания какой–то жестокой несправедливости. Он собрался выйти и тут в последний миг Наташка не выдержала, глаза ее жалко блеснули, и он замер, услышав ее умоляющий шепот: «Валя, милый, не уходи!» — так резанувший по сердцу, что, побледнев, в ту минуту он не нашел убедительных утешений, поник головой и со странным чувством, точно безнадежно теряет ее, решительно отстранился и ушел, на ходу забормотав что–то. Он уезжал от нее ненадолго и не знал, и не мог знать, что простился навеки, что через две недели на Волге в отпуске его найдет это страшное известие о ее трагической гибели — телеграмма, посланная Аллой. И он снова вернется в Калининград, чтобы проститься навсегда.

В отпуске он жил затворником; курил, лежал на диване, или слонялся по улицам до полуночи, натыкаясь на прохожих, или облокотившись на гранитный парапет, сверкающий под фонарями, по часу неподвижно стоял на набережной, невидяще глядя в волны. И вспоминалось, как в тумане, бледно–румяное наташкино лицо и последняя ее просьба: «Валя, милый, не уходи…» Люлин никак не мог уместить в сознании, что смерть навечно. «Неужели больше не увижу родинку на ее щеке? — размышлял он. — Неужели никогда, никогда больше не будет прикосновений ее горячих губ?»

С неделю отмучившись, он понял, что не выдержит более этой пытки, нагрузился продуктами, взял палатку, покинул город. Вдали от дорог в лесу его ждал осевший, кое–где обвалившийся утлый домик из ольхи, прошлогодней постройки. В нем Валентин провел, терзаясь бессонницей, оставшуюся часть отпуска, и как провел, не помнил потом.

Как–то в ночь лил холодный мерзкий дождь. Кутаясь в плащ, Люлин поеживался, тянул руки к гаснущему огню костра в земляном полу. Мокрые сосновые сучья, лениво облизываемые огнем, шипели, задувающий изо всех щелей ветер развозил по углам едкий горьковатый дым. И вдруг — цепенея, ощущая стремительную волну мурашек на теле, Люлин отчетливо услышал хруст сучьев, шаги возле домика и мягкий девичий голос: «Валя, Валя…»

Он вскинулся. «Наташка? Ее голос. Ее». Он похолодел, раздвинул трясущимися руками накидку на входе, замер. Над ветхим убежищем нависала осина, кроны могучих деревьев шумели гулко, из черной пустоты неба непрерывно хлестали дождевые струи. Гонимый страхом, он схватил ручной фонарик — помнил: батарейки еще не сели, — нащупал кнопку, включил и, роняя плащ, метнулся наружу, окунаясь в непроглядную ледяную водянистую мглу. Ветви раскачивались с небывалой силой. Волосы кипели на ветру. Люлин лихорадочно шарил по сторонам световым конусом.

— Наташка! — закричал Люлин. Голос его захлебнулся в порывах ветра. Люлин бросился вперед и забегал, спотыкаясь, по скользкой земле. Никого не нашел и, потрясенный, остановился, тяжело дыша, напряженно вслушиваясь в беспорядочное шуршание капель по листве, когда ветер ненадолго стихал.

В другой раз ему приснился сон. Будто Наташка несется по тротуару, смеется, оглядывается… И вдруг из–за поворота выскакивают красные «Жигули». Наташка еще бежит и смотрит, еще смеется… И все. Глухой удар, отдавшийся в сердце Люлина жестокой резью, и Наташка, исчезнувшая, скошенная низким капотом машины. Люлин подбегает и боязливо смыкает веки. Наташка лежит совершенно беспомощная, живот смят, на голубом платье что- то выступило, растекается по телу, чернеет на асфальте от примешавшейся пыли. Наташка страшно бледна, смотрит открытыми изумленными глазами. И Люлина пугают эти изумленные глаза, без признаков боли. Он падает возле нее на колени, бормочет, не слышит ни аханий, ни истерических женских криков невольных свидетелей. Он бессмысленно заглядывает Наташке в глаза, еще живые ее глаза. Она узнает его — и- о, ужас! — она улыбается. Люлиным овладевает страх. «Валя, Валя, возьми меня…" — выдавливает Наташка посиневшими губами. И шепот ее обрывается, тонет в тяжелом стоне, мучительная боль искажает лицо. Водитель, обезумевши пучит глаза, заведено твердит: «Ехал и она… под колеса…»

Люлина душат слезы. Из груди рвется сдавленный крик. Он, как помешанный, приподнимает тело девушки, и жарким своим дыханием согревает белый, точно снеговой лоб, глаза, полузакрытые длинными ресницами. С воем летит машина скорой помощи. Мелькают привидениями белые халаты. Люлин не подпускает к ней врачей, не дает взять, уложить на носилки ее еще не мертвое и уже не живое тело, боясь, что они причинят ей последнюю невыносимую боль, которую она унесет с собой. Его отпихивают, он падает, а, вскочив, оцепенев, тупо глядит на уплывающие носилки, закрывающиеся двери, дымок выхлопных газов. Такой ему приснился сон.

И вот уже год, как он жил в тягучем тошном похмелье, не понимая и не желая понять того, что Наташки нет и никогда не будет. Время от времени он все сильнее припоминал сон, то, что произошло между ними, и сознательно не желая выплыть из воспоминаний, забыть ее тот прощальный взгляд и умоляющий голос.

… — Люлин! Оглох, родной? — в уши впились пронзительные звуки автомобильного сигнала и голос Гусарова. С преодолением Люлин очнулся, заставил стряхнуть обжигающую ознобом дремоту, это непроизвольное воспоминание, заставил себя возвратиться в настоящее, сюда, в душный июльский день, глянул вниз.

К противоположной стороне улицы припаркованы белые «Жигули». Дверь приоткрыта, упершись на нее, стоит Денис Гусаров, невысокий, коренастый, рядом девушка с правильными чертами лица, наряженная в нежно–сиреневое шифоновое платье с очень глубоким декольте. Не менее элегантен и привлекателен Гусаров в строгой повседневной форме, сшитой известным евреем–мастером.

— Спускайся, Люлин. Мы ждем. Пять минут на сборы. Вопросы? Время пошло.

ГЛАВА V

«Какого черта он приволокся? Кто назвал адрес?» — подумал Люлин с неприязнью и, отходя от окна, раздраженный, тяжело засопел, принялся натягивать на посвежевшее тело форму. Ехать с Гусаровым он не хотел. Разные по взглядам они особых симпатий друг к другу не питали. В отличие от Люлина Гусаров был, пожалуй, самым неунывающим человеком в роте, по крайней мере, другим его не знали. Он мастерски владел гитарой, красиво пел, ночами писал приличные стихи, которые при случае читал ребятам. Поэтому именно он, а не Люлин принимался безоговорочно в любой компании, был заводилой, а держаться в тесном кругу Гусаров умел. Все выделяло в нем будущего офицера: и черные, скобочкой усики, за ношение которых он неоднократно страдал, но не сбрил ни разу, и командный голос, сдержанно–повелительный голос, и крепкое тело. По–строевому подтянутый он был всегда, надушен наглажен. Вместе с тем чрезвычайной мнительности, важной напыщенности было в нем хоть отбавляй. Говорил Гусаров с непоколебимым тоном, и споров других с собой не терпел. Он же отличало и к тем, что свойственно определенной категории людей: проявлял самодовольно, надменность, неумолимое желание повелевать. А с другой стороны, сквозила в нем угодливость, лицемерие. Ко всему прочему Гусаров любил играть в карты, был большим знатоком вин и имел барскую замашку сорить деньгами, которые отваливались с легкого родительского благословения. Но сорил опять–таки с расчетом, чтобы окружающие видели беззаботную расточительность и могли по достоинству ее оценить.

Видимо, он рожден был властвовать, подчинять, покорять других. Быть может, силы зла и вражды к состраданию были заложены в его плоть генетическим законом далеких предков — диких племен. Или неистребимые силы зла, таившиеся в нем, разбудило то, что его окружало в детстве и юности? А силы добра и милосердия мало–помалу угасали?

В такой последовательности рассуждал Люлин, находясь в номере, испытывая самые противоречивые чувства. Он ругал себя за злопамятность и между тем от сознания того, что отказывать теперь бессмысленно, неловко, не по–мужски, какая–то злоба кипела в сердце. То он начинал убеждать себя, что ехать просто необходимо, иначе ребята обидятся и не забудут упрекнуть: «Отпахать четыре года и не проститься — свинство высшей марки!» Но то, что внизу его дожидался именно Гусаров, угнетало. Люлин не раз поступал вопреки своему желанию, но не подчиниться исходящей со стороны чьей–то власти не мог, хотя, оставшись наедине с собой и припоминая раздвоение, клял себя ужаснейшими словами, но, спохватившись, чувствовал, что лжет себе. Он дотошно разбирался, что же возникало вперед — ложь его или страх, и убеждался, что страх. «Мы едва ли не всю нашу жизнь чего–то боимся, сами не зная чего. Наши представления, вызванные страхом о возможных последствиях того, что еще не совершено, нагоняет дополнительный страх, часто мешающий благим нашим намерениям, превращая их в бесплодные мечтания», — так думал он. Внезапная эта мысль поначалу его неприятно поразила. Но Люлин, скорчив смешливую физиономию, по–ребячески произнес что–то, вынырнул из номера, на ходу застегивая китель.

Уличная духота словно ждала его появления, обступила, ошпарила, после темного номера яркий солнечный свет на мгновение ослепил. Приближаясь к машине, Люлин ощущал слезный блеск и щурился, улыбался неловко, а когда здоровался с девушкой Гусарова, почему–то смутился.

Знакомились уже в машине. Девушку звали Люсей. Возраст их любви исчислялся месяцем. «ничего, хорошенькая», — подумал Люлин, усаживаясь на заднее сидение, телом продавливая нагретую обшивку, а когда узнал, что она дочь солидного генерала, только присвистнул — иного от Гусарова и не ожидал.

За руль села Люся, и Люлин опять удивился: отчаянная.

В салоне дышалось тяжело, казалось, здесь скопился дневной зной. Но вот выехали за город, набрали скорость, и ветер, ворвавшийся из–за приопущенных, замутненных пылью стекол, приятно охладил. Машина ровно мчалась по гладкому, как лед, шоссе. Играл магнитофон, и то ли от чересчур громкой музыки, то ли от жары у Люлина давило в висках. Но было весело. Гусаров, оживленный и радостный, шутил, рассказывал анекдоты, постреливал карими глазами, закатывался в громком смехе.

— Четыре года отпахали, Люлин! Очнись, родной! — Гусаров широко улыбнулся и хлопнул азартно Люлина по колену. — Все в ажуре. Кумекаешь? Теперь лю–ди мы… Не будет больше подъемов, хана баням, где примораживаются ноги к полу, хана нарядам, караулам. Всего маразма не будет! — и он потянулся, разводя с хрустом руки, спросил, обращаясь к Люлину, краем глаз поглядывая на Люсю:

— Чего молчишь? Не прав я?!

— Не совсем. Я и раньше себя человеком считал.

Гусаров ухмыльнулся.

— Ахинею несешь, родной. Ну, да ладно, — и он вдруг пропел натужным басом: — Эй! Налей–ка, милый, чтобы сняло блажь… А что раньше, Люлин? Очнись. Служба и ряд ограничений, начиная умственными и кончая правовыми. А зачем? Чтобы масса людей выполнила волю одного. Но с нас хватит, выдрессировали. Теперь наша очередь. Вчера с одним базарил, лейтенантик молодой, навроде тебя. Плакался, бойцы совсем от рук отбились… Я бы на его шустро шустро научил службу любить. Завел в канцелярию и в дыню — бац! — Гусаров дернулся телом, побелел, изменился в лице.

— Денис, но ты же сам только что говорил об уважении к человеку.

— Ха! — осклабился Гусаров. — Все относительно, Люлин. Пирамида перевернулась. Теперь вовремя надо успеть взобраться наверх, не то доблестное офицерство с грязью смешает. Естественный отбор. Да, Люлин, какая коррида творилась на распределении. Конкурс лап, война миров. Люська вон подтвердит. Да, Люсь? Какой кровью досталась мне эта Германия…

— А, помнишь, — подал голос Люлин и посмотрел на Гусарова, — как маршем шлепали по лесу? Сколько тогда было? Двадцать пятя километров? Полная выкладка и все пот, пот на бровях.

— А как же? Я пел тогда под гитару, — Гусаров откинул кивком густые волосы и гордо повернул смуглое плотное лицо (тонкая скобка усиков под широким носом приподнялась). Не мигая. Гусаров уставился на Люлина, словно припоминая, как редким осенним лесом цепочкой по двое шли, приминая сапогами опавшую листву. Лесков, как коромысло, тащил на плечах гранатомет и, улыбаясь, подбадривал Люлина, мокрого от пота, хмурого, который мучился с ПК и пулеметной коробкой. Гусаров, веселый, шел в колонне замыкающим вместе с командиром роты и пел.

— А как мы жили до моратория? Помнишь, Люлин? Сматывались через забор, шли в кабак, вино рекой…

— Алкоголики, — мягко протянула Люся.

— Ерунда, — отрезал Гусаров и обратился к Люлину, — Васю, ротного, еще помнишь? Как он учил? Я не знаю армейского офицера, который бы не осилил литр водки. Во мужик!

— Не мужик, а подлец.

— Брось, Люлин! На таких, как он, армия держится. Они — ее опора. Ты что дуешься? Посадил под арест так и все, враг?

Эта его манера спрашивать весело и зло, колючий, точно пронизывающий взгляд хитроватых глаз, свойственный людям властолюбивым, что опять–таки подметил Люлин, задели. Однако Люлин промолчал. Гусаровская простота не нравилась. Он редко бывал искренен, а нескрываемое бахвальство в тоне, коим ведал он о своих победах в любви и драках, опротивела. Но еще больше не нравилось Люлину ловкое его вползание в чужую душу.

— При нем жилось, как у Христа за пазухой.

— Держи карман шире. Кому жилось хорошо? Подхалимам? А честных и думающих пинали, как еловую шишку…

— Напрасно ты так, Люлин. Зачем обижаешь чудесного человека?

— Зачем? А зачем в самом деле? Разве ротный был виноват, что нашу роту бросали кому куда вздумается, затыкали на показухах дыры? Мы наводили марафет в ущерб учебному времени. Но он плевать хотел на достоинство. Он затыкал рот окриком, матом, наказанием.

— Ерунду ты гонишь, родной. Ты, Люлин — демагог! — Гусаров усмехнулся и потыкал пальцем в обшивку крышки салона. — Оттуда, родной, все оттуда.

— Конечно, виноватых теперь нет. Откуда же еще? И мы все дальше катимся, Денис. Куда? Первые два года строили. Ах, прости, обновляли учебно–материальную базу. Пока строили, разучились учиться. А зачем? Диплом все равно дадут. И вот он в кармане и не играет абсолютно никакой роли в распределении. А что играет? Нужный звонок, связи, деловые люди, женитьба выгодная. Тошнит от этого.

— Ты просто завидуешь.

— Кому?

— Более удачливым.

— Скорее ненавижу. Вертких, лживых, которые ради собственной выгоды пройдут по головам товарищей. Мелочь, когда по приказу натирают мелом вышку на стрельбище или красят траву? Ничего вроде и не страдает. Разве что человек от такого труда смеется, горько, иронично, и тем более когда видит, что начальству такой труд важен и оно довольно. Но потом появляются люди, которые двадцать лет прокладывают канализационные трубы, мелом пол натирают, получают звезды и вносят «посильный общее благополучие». И ничегошеньки не изменится, пока не вырвут с корнем «золотую», ненужную середину, негодную с их показухой и чванством, с их софистикой и догматизмом, с их стариной и затхлостью, ничего не выйдет пока будем думать обо всех, а не о каждом, пока не вспомним, что в молодых надо воспитать в первую очередь благородство, трудолюбие, самоуважение…

— Тебя послушать, так дрянь наша жизнь. А ты оцени зависть, с какой глазеют на нас.

— Какая к черту зависть? Кто глазеет? Глупцы из глубинки, никогда не видевшие погон? Или мещанки, обалдевшие от денег? Люлин осекся, заметив в прямоугольнике зеркала, как вздрогнули напряглась за рулем спутница Дениса, не принимавшая участия в споре, как вспыхнули, заиграли злые огоньки в ее глазах. Гусаров не выдержал, засмеялся, зазвучали железные нотки злого протеста, гладкие щеки раздулись, он срывался, переходил на крик, наставительно возражая:

— Чижова вспомни, Люлин! Ты и его за дурака считаешь? Сколько в его глазах зависти и боли? А у других, кто поступал в училище по два–три раза? И не Чижов ли написал: «Я ухватил судьбу за хвост!»

Необъяснимая боль сжала сердце Люлина. «Я так и не нашел времени, чтобы по душам поговорить с Андреем. Может, и в самом деле он стыдился своего малодушия, которое толкнуло на отчисление, и он, чтобы доказать самому себе, что может быть выше обстоятельств, вернулся сюда? Но строка о судьбе, не безумие ли это?» Возразить Гусарову было необходимо, и Люлин, обманывая, но желая, чтобы было именно так, отрезал упорным, убежденным в правоте голосом:

— На Чижова надавил отец! И Чижов, он — мой приятель, а мне лучше знать то, чего не знаешь ты, понял? — Люлин хотел сказать Гусарову то, что знал он, но не знал Гусаров, однако промолчал.

Гусаров до отказа повернул регулятор звука — группа «Европа» давала очередной концерт.

— А не ты ли, Люлин, четыре года назад рвался сюда и с завистью смотрел на курсантов? — в голосе Гусарова зазвучала нескрываемая обида. Он отвернулся и забурчал:

— Офицеры ему тупы, от безделья страдают. И с шести до двадцати четырех они в казармах не сидят? И семей у них нет? И уж больно длинный рубль у них, от получки до получки не хватает. И не кочуют они, как цыгане, с места на место.

— Кочуют. Да не тебе печалиться. У тебя и компании твоей забот–то, как бы распределение выгоднее получить. Дележка пирога на уме. А ты представь тех, кто годами тащит службу в горах, в тайге, в пустыне, у которых в звании потолок — капитан. Представил? Вот и посуди, каково им жить на одну зарплату в глухом гарнизоне, где женам негде устроиться на работу, если детишек двое и больше, а других источников доходов нет. Какие у них мечты? Забота о куске хлеба. А твоим бурчаниям я не верю. Крокодиловы слезки…

— Синяра, — сверкнул злобно глазами Гусаров. — Ну, валяй, философ! Я жду. Приплети неправильную социальную политику, помусоль, что порядочный человек служить не заинтересован — да, конечно, вон какой отсев после выпуска — и заикнись заодно, что в армию идет кто попало.

— Категоричность — заблуждение.

— Теперь не отказывайся, говори, но себя–то, уж помилуй, отнеси к какой–нибудь категории. А то судишь, а тебя вроде и нет. Ну?

Люлин промолчал. Закрывая глаза, он устроил поудобнее голову на покатой спинке сидения, придвинулся к дверке, до упора опустил стекло, выставил локоть — ветер неистово трепал волосы, сушил лицо, и в его тугом напоре Люлину мнилось что–то поразительно знакомое, уже прочувствованное, пережитое некогда. И стало как–то особенно неуютно и зябко. Лились, проникали под китель струйки холодного воздуха, и вдруг из–за границы далекого прошлого, из ранних полусумерек промозглого неустойчивого погодой марта проглянул тот ветреный день, леденивший дыхание, швырявший в бронзовеющее со стянутой кожей лицо охапками снеговых иголок. Тот пронизывающий ветер, раздиравший полы шинелей, сейчас будто распихивал нагромождения в памяти.

Да, тогда была весна, скверная, затяжная, морозившая по утрам стекла в окнах казармы, а ночами заставлявшая укрываться шинелями, первая его весна в училище. Перевалив за середину, катил к концу без вины виноватый первый курс. И в это время неожиданно и, как Люлину показалось, резко обострились отношение с Гусаровым и с Беликовым. Люлин уже не помнил с какого события или дня началась та вражда, сам ли дал повод или взбешенный упрямым его характером, задался целью «обломать мальчишку». Было лишь во всей той истории несколько эпизодов, которые казались огнями посреди безбрежного таинственного мрака дней. Вероятно, сперва Гусаров тонко подметил в Люлине презрение к деньгам. Поскольку сам он относился к ним легкомысленно: были — хорошо, потратил с шиком — тоже неплохо, а их тем не менее не хватало, Гусаров их начал занимать у Люлина. Тот охотно давал в долг, подолгу не вспоминая о возврате. Гусаров же, воспитанный по моде, чувствовал перед Люлиным эту самую задолженность желая отплатить, на виду у всех начал делать Люлину поблажки, частенько отпускал в увольнение. Очутившись в городе, — и это вошло в привычку — Люлин садился в трамвай и ехал на окраину в молодежный бар, тот самый, где в октябре сидел с «афганцем». Там он стал завсегдатаем, запросто здоровался с дядей Мишей — швейцаром, входил в зал и приветливо кивал бармену, и занимал свой столик, неизменно свободный. Нравилось, развалившись в мягком кресле, тянуть коктейль через соломину, курить сигарету, обозревая зал, и ни о чем не думать: ни о строительстве, отличавшемся исключительным разнообразием, ни о хозяйственных работах, пожиравших учебное время, не думать о том, что когда–нибудь сполна придется платить за все, оправдывать офицерское звание. Он чувствовал, как поток безразличия медленно увлекает его и закручивает в воронке.

В душе он презирал Гусарова, а на виду у товарищей поддерживал с ним дружеские отношения. Люлин не мог решиться порвать ни с тем, ни с другим. Он жалел ребят, которые оставались в казарме, когда сам уходил на волю, и смущенно выслушивая ехидные реплики Антинского, винившего его в подхалимстве к Гусарову, а гордость протестовала. Люлин хотел, чтобы все обошлось само собой. Но дни уплывали, разлад в душе увеличивался. Люлин провел немало ночей без сна. «Что я против Гусарова? — размышлял Люлин. — Уступчивый горе–моралист? А за ним стоит, напирает, топчется жизненная сила. Она — в его родстве с сильными, в связях, в его коварстве и хитрости. Проиграю, пощады не будет. Выгонят из училища? Что угодно может быть».

Но однажды Люлин не выдержал и, собрав ребят отделения, во всеуслышание объявил, что не желает более поддерживать дружбу с Гусаровым. Гусаров слушал возмутительную речь молча, с некоторым даже любопытством, и незамедлительно вынес вердикт: «С сего дня, Люлин, будешь таким, как все. Радуйся! — и ядовито рассмеялся. — Завтра заступишь в наряд. Не слышу?!» — «Есть, товарищ младший сержант».

Конфликт то затухал, то разгорался с новой силой, пока через пару месяцев и неделю аккурат перед вечерней прогулкой между ними состоялся разговор. Они стояли на выходе из казармы батальона. Никого поблизости не было. Гусаров, буравя Люлина колючим взглядом, обозлившись, кричал:

— Ты — лопух и синяра! Понял?

— Допустим. Но заставлять ребят услуживать себе не имеешь права.

— Я еще раз говорю, ты — лопух. Нравится им, пусть услуживают, — Гусаров вскипел не на шутку, стоял, дрыгал ногами, едва сдерживаясь, чтобы не кинуться на Люлина с кулаками. Но чем больше он кричал, тем увереннее держался Люлин.

— И вообще, командир, будь добр, пример подавай.

— Что ты плетешь? Чем недоволен? Живется плохо?

— Меня не устраивает, что творится у нас в отделении. Почему одним лафа, а другим — кукиш, с увольнениями, с нарядами? Почему? Почему Лесков выпил, его отпуска лишили, а ты вмазал — с рук сошло? — Он сказал из чувства справедливости, хотя несколько не выгораживал Лескова: «Надраться до крайней степени и, шатаясь, явиться в штаб. Не нахальство ли?»

Гусаров ехидно осклабился и вдруг взорвался, побагровев лицом, зашелся в крикливом, переходящем в зловещий шепот негодовании:

— Ах ты, куколка! Знаешь, где я видел твои сюсюканья? Тебе бы сопли обтирать щенкам голопопым, а не в армии служить. Понял? Развел демагогию. Закон один: повинуйся и не рассуждай. Все. Точка.

— Нет, не все. Закон одинаков для всех. Кончай притеснять ребят.

— Сейчас получишь…

— Попробуй…

Наступила долгая пауза. Наконец Гусаров решился нарушив ее:

— Ты — пацан и ни бельмеса не рубишь в делах. На Востоке говорят: зачем любить жену, когда есть верный конь? Вспомни лучше, кто тебя с волей выручил? Они, — он кивнул неопределенно в темное пространство входа, — или я? Че ты глотку дерешь?

— Я хочу, чтобы было поровну…

— Ты или идиот, или… Ну, раз честный такой, за правду, так валяй, доложи Беликову, что в самоволке был. Иди. Ну? Трусишь! То–то, мальчик… кишка тонка.

«Ну и подлец!» — пронеслось в мозгу Люлина.

Он хорошо помнил тот день. Понадобилось срочно выйти в город, поздравить знакомую девчонку с днем рождения. Ответственный в тот день Беликов по просьбе Гусарова незадолго до увольнения вычеркнул Люлина из списков, мотивируя это превышением установленного числа «гуляющих». Люлин попытался убедить командира роты, но тщетно. Слоняясь по обезлюдевшей казарме, угрюмый и злой Люлин уже смирился с мыслью, что знакомой ему не поздравить. Обращаться снова к Беликову? Униженно просить? Люлин стоял в умывальнике и курил, прислоняясь лбом к холодному оконному стеклу.

Неожиданно сзади неслышно подошел Гусаров и по–дружески положил руку на плечо Люлина.

— Тоска дерет? — спросил он участливо и склонил голову набок, заглядывая в глаза.

— Дерет, — не оборачиваясь, глухо отозвался Люлин.

— Помочь или… Или я напрасно? Может, не мое это дело? Люлин повернулся, поднял лицо, нахмурился, поднес к сухим губам сигарету, за дымом наблюдая в глазах Гусарова настороженное внимание, и не то сказал, не то спросил:

— Шутишь?

— Почему же?

— Коли так… — протянул Люлин в раздумье. — Понимаешь, у девчонки сегодня день рождения, а я… А, — он махнул рукой, давая понять, что говорить незачем, поскольку ничего не изменится.

— О–о–о, мальчишка! — воскликнул Гусаров и пальцем покрутил у виска. — Чего ж молчал? На-а, бери вольную. Держи, — и, нервно расстегивая пуговицы на кителе, он полез за военным билетом, где хранил незаполненные увольнительные записки с печатями, добытые неизвестно где и какими путями. — Держи, святое дело.

— А если Беликов «вычислит»?

— Не дрейфь, со старшиной я договорюсь. Он, если что, прикроет. Иди.

И Люлин ушел, благодаря за помощь. Сейчас Гусаров вспомнил об оказанной услуге.

— И заруби на носу, родной. Стоит мне пальцем шевельнуть, и ты вылетишь из училища.

«Способен, подлец», — пронеслось в сознании Люлина и, затаив дыхание, он замер, бледнеющий, пораженный, уставясь в мерцающие зрачки Гусарова. Ему на миг показалось, что сотворилась непоправимая глупость. Его не покидало чувство тревоги и беспокойного ожидания. Он был совершенно уверен, что Гусаров — этот коварный интриган подстроит любую неприятность. Какую? Он не знал и ожидал, и на протяжении всего затишья, вплоть до последнего события и потом, после него, он плохо владел собой, нервничал на занятиях и получил нагоняй от комбата, когда прошел мимо него на плацу и не отдал честь. Люлин все пытался сосредоточиться, но путанные, нелепые, пугающие мысли неотступно преследовали его, осаждали, холодком врывались в сознание, обволакивая густым туманом.

Через два дня, вечером, когда Люлин сидел в бытовой комнате и подшивал воротничек, уличив удобный момент, к нему подошел, сторонясь зорких лишних глаз, озабоченный Игорь Хайт, ротный писарь, и тихо предупредил: «Валюха, берегись. Гусаров и Беликов замышляют отчислить тебя. Служебная карточка исписана… Но я тебе ничего не говорил…» — «Спасибо, Игорек». Хайт бесшумно удалился.

А еще через два дня все перемешалось.

… В беспрерывно подающихся командах курсанты сбились со счета, и никто не знал, был ли то седьмой или восьмой утренний подъем, который сейчас, после отбоя, тренировали, отрабатывали до автоматизма. Сначала в уши впивалось: «Подъем!» Потом отбрасывалось одеяло, сразу обе ноги ныряли в брюки, пальцы застегивали крючок. Потом портянки и сапоги. В руки — ремень и куртка — та уже на бегу в строй.

Двенадцатый час. «Игра в десантников». Командир взвода, получив от Беликова нагоняй за «любимый личный состав», оттого, что курсанты, якобы, расхолаживаются, не могут уложиться в распорядок дня, решил в свободное время устроить маленькую детскую игру. В принципе, взводный был против подобных методов, но одно то, что он вынужден выслушивать нарекания Александровича и то что вечер, который любовница Марина проведет без него потерян из–за пустяка, приводила взводного в бешенство. Взъерошенной, взвинченный, он бегал по роте, контролировал, добросовестно материл сержантов и те, как могли, помогали ему.

Люлин едва укладывался в отведенное время, чувствовал, что силы, как и дикий рев голоса, на пределе. «Когда же конец этому мучению? Когда же конец? Когда же?»

После очередного «отбоя», Люлин увидел перекошенное лицо Бубова. «Я больше не могу», — прохрипел Бубов и съехал, заполз под кровать, сжался.

— Подъем!

Тут же к пустующему спальному месту Бубова подскочил, завертелся Гусаров, пнул сапогом в подкроватное пространство, бешено пяля глаза, заорал:

— Быстрее! Шевелись, Бубов!

Тот, застигнутый врасплох, с разинутым ртом, начал выползать из своего укрытия, вскочил, подгоняемый Гусаровым, запнулся упал и на карачках полез, как ошпаренный, энергично перебирая руками по скользкому намастиченному полу в проходе между кроватями, задыхаясь, гремя сваливаемыми стульями.

Снова отбой. Снова подъем!

Савушкин, длинный, как жердь, и медлительный парень с добрыми глазами и несколько женоподобными манерами не успел, и, описав красивую дугу, в его лицо угодил, врезался тапочек, метко пущенный Гусаровым.

— Подъем! Шустрее. Копаются, как у шлюхи. Это вам не томление юных тел. Живо! Время пошло.

Люлин замешкался. Мимо прошмыгнул Бубов, рванулся Антинский, побежал Лесков, тяжело захлопал подошвами сорок пятого размера Савушкин.

— Чего ты медлишь? Быстрее!

Нервы на взводе. Грудная клетка ритмично вздымается, тело в поту. «неужели на свете существует тихий, укромный уголок, где люди спокойно ложатся спать?»

Люлин бежал, когда в расслабленном правом боку, чуть ниже ребра, возникла шоковая режущая боль. Люлин успел заметить лицо Гусарова, отведенную руку и, теряя равновесие, падая с невероятным шумом на бетонный пол, ощутил, как саднит в горле и становится сухо во рту от потери воздуха. Люлин не помнил и не чувствовал, как его поднимали и несли, он очнулся лишь, когда пригоршнями полилась вода. Она затекла в ноздри и в рот, холодила шею и грудь. Он с трудом приоткрыл глаза и увидел склонившиеся испуганно–бледные лица товарищей, услышал чей–то озабоченный голос: «Ну что там? Жив? В санчасть позвонили…» — и он все вспомнил…

В добрые старые времена Люлин бы изложил Гусарову свое мнение о нем, прибегнув к мечу, шпаге, пистолету. Но те времена ушли. Теперь был другой век, когда идти напролом равносильно попытке проломить головой бетонную стену. Со школьной скамьи он видел жизнь узко и односложно, как бы из зала кукольного театра. Но первые же самостоятельные шаги в армии быстро изменили его представления.

В эти дни Люлин чувствовал себя не столько разочарованным, сколько потрясенным, отчаявшимся от ощущения безвыходности. Он был уверен, что за ним пристально и безболезненно для себя наблюдают десятки пар глаз, ждущих развязки. «Смирись. Тебя посчитают стукачом. От тебя отвернуться», — назойливо шептал Люлину внутренний голос.

Люлин же смириться со своей участью не захотел.

В училищном мирке уже никого не существовало, кроме ненавистного Гусарова: ни друзей, ни врагов. И было невыносимо тоскливо. Люлин с особенной ясностью сознавал, что свободно вздохнет лишь победив Гусарова. Если не сможет, то будет с позором изгнан и перестанет уважать себя. И, поразмыслив, Люлин решился написать обо всем начальнику училища. После отбоя, заперевшись и сушилке, он написал это письмо и отправил по почте заказным. Но адресата оно так и не достигло, осело в чьем–то штабном столе. Но второе, которое Люлин написал немедля и которое положил прямо на стол в кабинете, когда пришла уборщица, достигло цели. Через день Гусарова сняли с должности и разжаловали.

В перерыве между занятиями к Люплну вразвалку подошел Чубирин, склонил свою белобрысую голову и, глядя прямо в глаза ехидно, с расстановкой произнес: «Не знал, не знал это… самое, что с подлецом учусь», — и замолк, отвернулся, пошел прочь. Люлин грустно улыбнулся, просветить Чубирина и еще сотню заблудившихся людей ему было не под силу. Он находил своему поступку только одно оправдание: он верил своему сердцу, а оно говорило, что Гусаров — подлец.

А еще через день по приказу Беликова Люлина отдали под арест с содержанием на гауптвахте. И никто, разумеется, не заступился, потому что почти в глазах всех Люлин был «предателем».

Вероятно, после отсидки его бы отчислили: причину всегда можно найти. Спасла Люлина тюремная камера, в которой он задержался. А тем временем по настоянию солидного товарища из управления училища Беликова перевели служить в другой гарнизон.

Вспоминая, Люлин чувствовал неестественную дрожь. Щеки горели, сильно колотилось сердце. «Как чудовищно мы близоруки. Не можем разглядеть сердцевину человека. Словно управляемые спутники несемся в космическом пространстве. Несемся безостановочно. Нам не постигнуть сути движения. Нам становится это доступно спустя несколько лет, а то и десятков лет. Мы летим по заданной орбите, те же, которые пытаются сойти с нее, устремляются к земле и сгорают…»

Люлин взглянул в окно и отвлекся от мыслей — машина въехала в город М-н.

ГЛАВА VI

Въехали в М-н, провинциальный чистенький город с десятком новеньких санаториев и лечебниц. Пленительно сияли беломраморные фасады корпусов и было что–то удивительно–радостное и в них, и в добротных двухэтажных особнячках, краснеющих черепицей в горячих еще лучах предзакатного солнца, в каштанах и соснах, с розовато высвеченными кронами, в салатовых под потоками света выстриженных лужайках перед домами, в ухоженных палисадниках, в лесистых парках. И малоезжие асфальтированные дороги казались неуместными здесь, в курортном городишке, словно отставшем от цивилизации, и не нужными, не вписанными в пейзаж — легковые машины, приткнувшиеся у калиток оград и в тени развесистых деревьев возле обочин. Покой. Тишина. Жизнь течет размеренно и несуетливо, как палый лист на речной глади.

Ресторан «Бескит», что значило «Скала», куда они ехали, Люлину представлялся пещерой или погребком. Но вопреки ожиданиям, оказалось, что это — обыкновенный ресторан, ничем не отличающийся от тысяч других курортных ресторанов, без претензий на модную нынче карпатскую хату–колыбу, блочный дом с широкими на манер витрин окнами.

Машину поставили неподалеку от ресторана прямо на тротуаре, втиснув в вереницу стоящих, закрыли и пошли: впереди Гусаров с девушкой, Люлин — немного приотстав, к огромным стекленным дверям.

Шумный ресторан был переполнен. В центре затемненного не слишком просторного зала за сдвинутыми столиками сидели с девушками молодые офицеры, чокались, пили, закусывали, а по краям, как на островках, расположились местные и отдыхающие. Белели салфетки и скатерти. Два черноусых смуглых официанта в белоснежных рубашках с бабочками и в черных отутюженных брюках деловито сновали, разносили на подносах фужеры с пузырящимся шампанским, фрукты в вазах, дымящееся мясо в тарелках. Ребята из ансамбля, славно приложившиеся к рюмочкам, каким–то чудом еще скакали и прыгали с гитарами, от души лупили по струнам из «Москвы кабацкой». В оглушительной музыке и громком говоре подвыпивших людей, в топоте танцующих, стеснившихся возле маленькой сцены, было трудно разобрать слов, Люлин только отметил, что взгляды всех сидевших обратились на них, вошедших, и увидел раскрытые рты. В накуренном зале было неуютно и душно. Дым не истекал из распахнутых настежь окон, и стоял невыносимо спертый синеватый воздух.

В толкотне и дыму они пересекли зал. Люлин вспотел. «Похоже, опасения подтверждаются. Приятненько тут блаженствовать…» Гусаров, разозлившись, вскинул руку и что–то заорал, скорее всего ругательное, закончив на «чи» и «молчать»! Музыканты грянули еще сильнее, кто–то заорал: «Ура!» — и тогда Гусаров схватил со стола фужер и запустил им на сцену. Сразу стало тихо.

— Вот так лучше! — Гусаров невесело заулыбался и, гордясь собой, двинулся, распахнув руки, вдоль столов полетевшим навстречу упрекам: «Куда же вы пропали?» — «Гусаров, как ты смел?» — «Опаздывать?» — «Это свинство!»

— Вредно волноваться, — кричал Гусаров весело. За ним шла Люся, качая бедрами. Люлин, помянув и черта, и Гусарова, натянуто улыбался и вдруг упал посреди зала на колени, воздевая руки над головой:

— Не велите казнить! Велите миловать! Налейте блудному сыну вашему, ибо истина в вине!

— Ага!.. В вине? Догадался–таки, стервец! В твоей вине перед этими людьми, томимыми ожиданием веселья и счастья, которого они не могли вкусить по твоей милости, ибо без тебя не решались. И в том вине, которого слава богу еще из дядюшкиных припасов времен минувших, от которого прозреешь ты и поймешь, грешник, как много потерял, что опоздал. Но домашнего карпатского, учти, вдвое меньше, чем было. Поспешай! — громче еще, чем Люлин, закричал Константин Лева, пухлый телом и белобрысый, круглолицый, с редкими ржаными усами, и хитро суженные глазки его забегали. На протяжении четырех лет учебы в училище Лева славился безобидными и очень смешными каламбурами, которые выкладывал экспромтом. Сейчас игра слов ему не совсем удалась, но он не смутился, раскланялся с пьяной ухмылкой и захохотал тугим басом. Его по привычке тут же поддержали.

Гусаров с раскрасневшимся лицом подмигнул Соловьеву, ловко оторвался от Люси, обошел Люлина и прокричал: «Штрафную! Штрафную! Живенько! — и взял едва наполненный шампанским фужер, услужливо поданный кем–то, а затем и второй, который сунул в пальцы Люлина, а свой приподнял: «И как говорится здесь, будьмо!»

— Будьмо! — прокричали лейтенанты дружно и встали. И все выпили, а гусаров и Люлиным по–военному, отставив локоть.

— Знакомьтесь, — прокричал Гусаров, подскочил, схватил свою смущенную молчаливую спутницу повыше локтя и с силой вывел чуть вперед себя. — Это Люся, моя супруга. Скоро.

Она улыбнулась, подставила предупредительно губы, и он, смеясь, поцеловал ее звонко, играючи смачно, засуетился возле стола, отодвинул, переигрывая услужливость, стул, помог Люсе сесть, сел рядом, удовлетворенно шумно вздыхая, забрасывая ногу на ногу, откинул голову.

Люлину отвели место на углу столов, так что можно было видеть всех сразу. «Семь лет еще не женюсь», — отчего–то тоскливо подумалось Люлину. Перед ним стояла приготовленная глиняная цветной росписи кружка, с домашним вином, как сказал Лева, с карпатским. Валентин пил это вино, мягкое, очень приятное, усмехнулся и глядел блестящими глазами. Шумели голоса, соседи вернулись к прерванным разговорам, спорили горячо, обижаясь, то с наигранным возбуждением, то с улыбкой доказывая что–то друг другу.

Сосед справа, угрюмый Ю. Ю., сидел с тоскующим видом, скучал, ворчал недовольно:

— Сказали, ждем пять минут. Уже семь. И ни Змеева, ни каски. Побег за ней. Традиция называется. Когда начнем? Ждем, ждем, тянем, тянем, как кота за…

— Чего ворчишь? — Люлин брезгливо поморщился и кивнул головой. — Не терпится?

— Не трави, Люля, душу.

Гражданские в зале, посмеиваясь, наблюдали за офицерами, как те, разбившись на группки, обнимались, пели что–то и пили, разбивая после каждого тоска рюмки, как в солнечной Абхазии. То следили за взмыленными танцующими нетвердо лейтенантами и их женами, то за ребятами из ансамбля — те созерцали в свою очередь происходящее пустыми флегматичными глазами. Их глаза говорили, что им, слугам искусства, далеко до таких слишком человеческих наслаждений. И все эти десятки пар глаз, и руки, швыряющие к ногам музыкантов деньги, и скучный Ю. Ю., который, как неприкаянный, бродил по залу, все показалось вдруг Люлину неестественным, а ресторан с бледным узорчиком на стенах и с редкими бра, — убогим, напоминающим обычную столовую.

Наконец вбежал Змеев, словно котел держа за тесьму зеленую каску:

— Эге–ге!

Несколько человек тотчас вскочили из–за столов, ринулись к Змееву, крича что–то несуразное, радостно–возбужденное, захлопали в ладоши. Змеев, сияя, тряс поднятой над головой каской, как гоголевские запорожцы — оружием. Он остановился и стал поворачиваться то вправо, то влево, как клоун на цирковой арене, чем вызвал гул восторженных выкриков и любопытство гражданских. Был он худ и с лицом меланхолика, но весел. Он относился к типу мягких, безобидных людей, нравящихся всем без исключения.

Змеев опустил каску на стол, замер, складывая руки на груди, смеясь, прокричал:

— Заливай!

Оживились прежде дремавшие Сергей Галкин и Бубнов Олег, признанных во взводе «пропойцы» — (пьяными их никто никогда не видел, но слышал невероятное множество питейных историй с их участием) — оба высокие, худые, с веселыми глазами, брали бутылки, открывали и выливали их содержимое в каску. Музыканты как раз прервали игру, устало чинно расселись за столиком. Помещение ресторана заполнила тишина. Булькало, пульсирующе лилось из бутылок. И каска заполнилась до краев. Повеселев, Змеев пихнул Галкина в бок локтем, осторожно поднял каску, как поднимают хрустальный кубок, и обвел зал торжествующим взглядом.

— Теперь, братва, кидай ромбы!

Он обходил столы, тихонько посмеиваясь, подмигивая, подшучивая, а лейтенанты суетливо крутили, снимали нагрудные знаки, именуемые то ромбами, то поплавками, бросали в каску, брызгая водкой. Вот и последний человек бережно опустил голубой знак.

— Выпьем, — сказал Змеев, сделав строгое лицо. — В строй, братва. Становись! Как в училище на вечерней поверке. Выпьем. За нас. Четыре года мы упорно карабкались к этому счастливому моменту, повторяя девиз: «Лучше красный нос и синий диплом, чем наоборот».

— Змей, а как же те, у кого пролетарский нос и такой же диплом? Или они из другого теста? — деланным обиженным тоном пробасил Танов, краснощекий толстяк с глазами–пуговками.

— Танов заметил совершенно верно, — согласился Змеев.

— И за золотых медалистов. Выпьем за тех, кто набрался терпения и вместе с нами ждал этого дня. И за женщин, за наших обожаемых женщин. Они достойны похвалы! — Он медленно поднес каску к губам, сделал большой глоток, отстранил каску, шумно выдыхая, передал в ожидающие руки следующего, скривил лицо, прослезился, замотал головой. Галкин был последним. Зазвенели тарелки, бокалы, вилки, ножи, лейтенанты принялись за еду, изредка тихо переговариваясь.

Вдруг вскочил Галкин. Раскрасневшийся, радостный, он пробрался между стульями, на ходу жуя, прокашлялся, поднял руку:

— Эй, минуточку внимания. Та, за крайним столом! Внимание, пожалуйста. Я прошу налить шампанского. — Он взял бокал и застучал по нему ножом. — Тост! За мужскую дружбу. Чтоб лет через десять встретиться вновь тесным кругом! — и Гусаров лихо выпил, смахнул с усов капельки, побежал с бокалом к парню за электроорганом. Они о чем–то пошептались, и Гусаров забрал у солиста микрофон, затянул удалую казацкую. Песню. Музыканты поддержали его, а лейтенанты немело и осторожно поначалу стали подпевать, но, осмелев, загорланили вовсю. Так возвращались после долгих скитаний воины из походов.

— Каков Гусар, а? — кричали офицеры.

Гусаров после столь длинной песни долго вытирал платком лицо. Микрофон он не выпускал из рук. Глаза его весело блестели.

— Господа! — вновь обратился к залу Гусаров. — Хорош уединяться. Эй, дядя! Это и тебя касается. Что, вспомнить нечего? Ну–ка, Танов, очнись! Ты не голодал? Не ты ли худеть собирался? Бедняга. Сколько ты? — Он хитровато подмигнул Танову, три дня обязался не есть? Эй, тишину в зале! Кто не знает, скажу, это была коррида. Поединок голода и желудка. Спорили мы на два торта… — закашлялся и не договорил. Ему подали водки, он выпил и оживился. — Дело не столько в них, сколько в публичном заявлении Мы дразнили его. Торты покупали. Он молодцом. Три дня окромя воды ничего. Приносим в воскресенье торты. Думаем, обрадуется. Нет, надулся, орел степной, спорю, мол, еще на два, что с одним тортом за час справлюсь. Что вы думаете, лопнул? Съел! В ущерб нам съел. И глазом не моргнул. Вставай, герой!

Танов привстал, поклонился с улыбкой и грузно бухнулся обратно на стул.

— Анекдот. Прошу внимания! — Гусаров приплясывал от восторга. — Тихо. Родился сын. Родители приглашают цыганку погадать кем он будет. Та раскладывает перед ребенком куклу, книгу и бутылку. «Что это?» — спрашивают родители. «Потянется к кукле, — отвечает шарлатанка, — девушкам от него отбоя не будет. Если к книге — ученым будет. А коли к водке — пьяницей». А ребенок — раз! — и сгреб все в кучу, улыбается. Родители в ужасе: «Что это еще за напасть?» А цыганка: «Не пугайтесь. Военные, они — тоже люди.» Ха–ха–ха, — заржал он.

Общий разговор распался, лейтенанты усердно пили, ели, перекидывались фразой с соседом, танцевали, прыгали. Глаза соловели. Кое–кто не решался вставать и клевал носом, расслабленно откинувшись на спинку стула. Тут ко всеобщему изумлению Галкин завалился под стол. «Перебрал, бродяга». Бубов принялся вызволять его оттуда. Люлин сидел удрученный, подавленный, вертел за ножку бокал с недопитым шампанским, представляя, как они гадко, наверное, выглядят в глазах гражданских с пошленькими армейскими разговорчиками. «Хорошо, что о женщинах не завели… Какое–то сумасшествие, навеянное Гусаровым, умопомрачение. Где же Игорь Хайт, рассуждавший о Достоевском как об Иисусе Христе? Откуда взялся на его месте ехидный этот тип? Полюбуйтесь, сюсюкает, слащаво лыбится плоским шуточкам», — распаляя себя, думал Люлин. Лицо его было некрасивым и даже злым в те минуты. Он отвернулся и нахмурился. За столиком «местных», обнявшись, целовались совсем еще юная брюнетка с лысым худым старичком. Люлин на них засмотрелся и вздрогнул, когда неожиданно хлопнули по плечу. Рядом, склонившись, стоял Гусаров, по лицу плыла широкая довольная улыбка.

Грустишь? А я не обижаюсь, — сказал он снисходительно, присаживаясь на свободный стул, по–дружески положил на колено Люлина руку. — Я хотел спросить тебя. Ты, конечно, можешь не отвечать, — Гусаров намеренно выдержал паузу, чего–то выжидая, достал из кармана рубашки сигареты, одну предложил Люлину, другую сунул в мокрые губы.

— Что? Что ты хотел? Можешь быстрее? Конкретно что?

Разминая сигарету, Гусаров подбирал фразу, которая бы прозвучала вполне естественно, непринужденно, и продолжил в раздумье. — Ты как будто изменился. Хуже стал или лучше? Помнится, два года назад таким ты не был.

— Каким?

— Мизантропом. Даже когда мы схлестнулись по молодости, так сказать. Жаба давит? Какая?

— А ты угадай.

— Затрудняюсь я.

Люлин молчал. Прикуривая от пламени зажигалки, он поднял глаза, внимательно, с прищуром посмотрел на Гусарова. Одновременно тот потянулся сигаретой к огню, скрывая глаза, изобразив смущенно непонимающую, чуть презрительную улыбку, отчего верхняя губа слегка приподнялась, и спросил:

— Случилось что–то?

— Нет, Денис. Ты ошибся. Пальцем в небо ткнул.

— Ваньку валяешь… Я вижу. Не проведешь. Чувствую я, женщиной пахнет. — Гусаров заерзал на стуле, поправил галстук.

Люлин порывался нагрубить, вставить громкое, дерзкое, глаза засветились ярче и пристальнее пожирающей буйной злостью, но он сдержал себя и, откашлявшись, со смехом проговорил тоном воспитанного светского человека:

— Извини, Денис. Я себя неважно чувствую. — Он встал, затянувшись сигаретой, пошел к окну, откинул занавеску, легко уселся на подоконнике. Было чуть дурно от духоты, жало в висках. Люлин расстегнул и снял галстук. Расстегнул потный ворот. Грустный задумчивый, он смотрел в заоконное пространство, откуда надвигались зыбкие тени и падали в утихающий зал.

Откуда–то вернулся Ю. Ю., в расстегнутой рубашке, совсем пьяный, добрый на удивление, с дымящейся в золотых зубах сигаретой.

— Что, не утерпел? — бросил Люлин хитро, кивнув головой неопределенно.

— Подлецы все, Валюха. Все… И ты с ними.

— Ты пьян, Юрец.

— А… — он махнул рукой. — Помянем давай былое.

Они заговорили, но вяло, натянуто, искусственно оживленно, оба поняли это и замяли разговор. И все будто поплыло, Люлину показалось, что он оторвался и словно замедленно куда–то полетел в душном зале, распихивая сизый смрад телом, Люлин уносился все дальше, пересек незримую черту, оказавшись в другом измерение в иной плоскости, и уже не снизу, как будто из глубины веков неотчетливо до него донеслись приглушенные голоса. Голова кружилась. Он не помнил, как вышел из зала мелкой осторожной поступью. Спускаясь на первый этаж, Валентин ловил слабеньким струйки прорывающегося ветерка, они освежали потное лицо, руки. «Противно как. Ужас. Что с нами? Или гулять, так по–русски, до предела, без тормозов, круша и сметая и обязательно смакуя такое же пьяное, вонючее прошлое?» Что–то еще неопределенное, тягостное теребило, щекотало ноющее сердце. А наверху музыканты играли печальный вальс.

Отдуваясь, быстро перебирая ногами, спустился розовеющий лицом Гусаров.

— Ты что, Люлин, в самом деле заболел? Не врешь?

— Катись ты… — чертыхнулся Люлин беззлобно, — кристально честный негодяй.

— Ну ты полегче. Ты или больной, или ненормальный. Ты чего праздник портишь людям?

— Я вроде ясно сказал?

— Уймись ты, — Гусаров не договорил и хлопнул от радости Люлина по плечу, едва ли не подпрыгивая, громко засмеялся: «Гы–гы!» — указывая рукой на плотную статную фигуру. Прищурившись, Люлин узнал его. Вот это да! Встречи с этим человеком Валентин искал давно. Он дал зарок сказать ему наедине несколько ласковых слов. На душе стало тревожно, к горлу подкатил комок.

Шел бывший командир курсантской роты майор Беликов Василий Александрович. Он приблизился, жарко, глубоко дыша, смахивая платочком пот с загорелого лба; такой же прежний, с моложавым лицом, в джинсах и рубашке–финочке, глянул, как всегда, кода распекал курсанта, с едва заметной ядовитой улыбкой в больших навыкате, округло раскрытых глазах голубых и словно удивленных. Когда он увидел Люлина, то изменился, выражение глаз вмиг стало холодным, недосягаемым. Беликов окинул Люлина с ног до головы продолжительным изучающим взглядом, точно убеждаясь, что вот, дескать, жив еще и в добром здравии и ты, как вижу, не жалуешься, и не то спросил, не то сказал суховато:

— А-а, и ты здесь.

Люлин промолчал, уставился Беликову в зрачки, в переносицу, против воли усмехнулся, демонстративно переводя взгляд в небо. По телу пробежала дрожь. И с холодной испариной пробилась в создании мысль, если майор пристанет с расспросами, то… Люлин не знал, во что выльется это «то». Он не мог погасить в себе злой нервной дрожи и хотел плюнуть Беликову в переносицу. «Дикое, глупое желание. Что с тобой? Что? Неужели из ненависти плюнешь?» — думал Люлин, пугаясь набегающих мыслей. Майор, скрипнув зубами, скривился. Не скрыл, не совладал с чувствами, сообразил Люлин, а майор наблюдателен. Гусаров устремил на Люлина взгляд, полный недоумения и укора. Гусаров первым справился с испугом и, разряжая возникшее недоброе напряжение, прокричал четким командным голосом, небрежно махнув рукой:

— Товарищ майор! Василь Ксандрович! Не вините его. Перенедопил малость дружок. То бишь выпил больше, чем мог, но меньше, чем хотел. Пожалуйте в зал, Василь Ксандрович. Заждались Вас. Где Вы так припозднились? — Гусаров, усердствуя, придерживая майора за пояс, как женщину, повел по лестнице, семеня, опережая, заглядывая в глаза.

Хмельной майор, видимо, хорошенько предварительно выпил, шагал, широко расставляя ноги, с интересом поглядывал на Люлина чрез плечо, поспешно потом отвернулся взялся за локоть Гусарова.

— Неплохо придумано, перенедопил, — Беликов вымученно рассмеялся. — Надо запомнить. Ну, пойдем, пойдем, куда?

Гусаров толкнул стеклянную дверь, Беликов тронул его за плечо и прежде чем шагнуть за порог, плюнул под ноги, растер плевок носком туфли.

Люлин, стоявший поодаль, коротко улыбнулся, провожая удаляющихся пристальным взглядом, и поражался мыслям: догнать и пихнуть майора в спину («Откуда это детство?»). Накатили озноб и злость, в висках до тупой боли забилась, запульсировала разгоряченная кровь.

«Где же Лесков? Где Анжела? Почему они не приехали? Уехать и мне? Что здесь делать? Дело не в Гусарове и не в Беликове. Какая разница кто подло поступил. Почему могла совершиться подлость? Уйду, пожалуй, незаметно. Забыть бы все. Эти годы обманутых надежд. Жаль, не увижу больше Лескова.» Однако не успел он еще помянуть его, как послышались возбужденные голоса и заразительный девичий смех. И он, еще не веря ни ушам, ни глазам своим, лишь ощущая улыбку, растягивающую губу, машинально отметил — это Лесков и Анжела. И болезненное что–то возникло в груди: зачем он привез ее, зачем?

Анжела шла под ручку с Лесковым, и белый расширенный в плечах пиджак был ей очень к лицу. Увидев Люлина, она обрадовалась:

— Валентин?! Вы?! — и, освободившись от руки Лескова, подбежала к Люлину. — Вы приехали все же?

— Как видите, Анжела, — Люлин ответно улыбнулся, на хмуром прежде лице мимолетно проступило что–то доброе. — Я не обманывал. Поверьте. В гостинице меня поймал Гусаров и вытащил силком.

— Оправдываетесь? Бога ради, Валентин, бога ради, — Анжела широко улыбнулась. — Мы тоже на электричку опоздали. — А сегодня, нет, ну просто чудный вечерок. Не правда ли? Я так счастлива. Прогуляемся?

— Курорт, благодать, ноль забот и душевное спокойствие, — изрек Лесков и кивнул на распахнутые окна ресторана:

— Ну, как там?

— Бенефис Гусарова, дым коромыслом. Да, новость. Беликов пожаловал в гости.

— Хорошо гусь.

В тени, по узкой аллее березок, елочек и туевых деревцев по ровно уложенным плитам двигались, не прекращая разговор, в сторону санатория «Мраморный дворец». Умолкали трели птиц, и прогретый воздух, густо насыщенный лиственными и хвойными запахами, все реже нарушался в отдалении разнобойным лягушечьим пением.

— Вы повздорили? Угадал? — спросил вдруг Люлин, останавливаясь.

— И как же угадал, позволь узнать?

— А то незаметно? Надулись, как мыльные пузыри.

— А вы шутник, Валентин. С виду мрачный как не от мира сего, ядовитый. И Сережа вас окрестил молчуном. А вы, оказывается, говорун и шутник, — Анжела лукаво искоса посмотрела на Люлина… — Признавайтесь, отчего угрюмы?

— Угрюм? — с улыбкой переспросил Люлин, принимая серьезное выражение. «Почему угрюм? С чего она взяла? Неужто заметно?» — А я не угрюм. Я озабочен.

— Вот как? И чем же?

— Ага, вам скажи…

— Анжела, не приставай к человеку. Скажи лучше о чем мы говорили.

— Не говорили, а спорили. Сережа считает человека воспитать нельзя. Человек творец себя. И поставил в пример кого б ты думал? Простите, что на ты? Себя.

— Он не умрет от избытка скромности.

— Брось, старик, — перебил Лесков, — что человек творец, то это я шкурой испробовал. Рожал в себе разумного. Бился с ленью и с грешками. И чего я достиг за оградой? Засадил, сам того не желая, душу в панцирь, чтобы сохранить свое что–то, чтобы не вышибли, не выдавили естественное. И теперь твержу, не надо роптать. Кто виноват? Кто слаб? Коль бессилен — отрубь. Стало быть, имей мужество признаться. Анжела утешала, дескать, из меня человека сделали, — Лесков немного посмеялся. — Ты говоришь, Беликов там? Какой он?

— Неисправимый. Удав. Плюнул, как меня встретил. Обратно что ли идем?

— Погодите, ребята. Сядем на скамеечку. Посидим…

Послушались Анжелу, заняли лавочку неподалеку от бювета минеральных вод. Бювет — большое здание из стекла, бетона и мрамора, с огромными, завораживающе светящимися окнами напоминал тарелку. Они сидели в тишине в полосах света среди опускающихся сумерек.

— Сережа, ты полетишь в Сухуми?

— Да. Завтра вылет. Билет на руках. Там решим как жить дальше. А ты, старик?

— Я? Не знаю куда и ехать. Куда глаза глядят. Я сегодня понял простую штуку. Серый, я не создан для армии. Я с пеленок с отцом по казармам бродил. Если б я был глупцом, ничего не ведающим, я бы еще на что–то надеялся. А так я просто понял мне противно в армии то, что здесь давно прижилось точнее, отношения между людьми.

— Вы идеалист, Валентин.

— Может быть. Но я обнаружил давным–давно, что армия бьется в судорогах. Что творится с нами? Мы слишком агрессивны. Забыли о добре и о любви. Где здравый смысл? Властители играют народами, как в шахматы. А здоровые молодые ребята в разных мундирах, одинаково желающие жить, убивают друг друга и учатся убивать. Ненавижу шахматы.

— Ты пацифист, — усмехнулся Лесков.

— Просто я не придурок. К сожалению, тупые и безобразно завистливые, жадные и злые рвутся к власти быстрее, чем люди нормальные.

— Валентин, — возразила Анжела, — знаете, как нравятся мне военные на параде. Ты исказил красоту силы. — Она смущенно и робко взглянула на него.

— Красоты общей силы, уничтожающая гармоничную красоту личности? Красота в силе самой жизни. Мертвая материя точна, но безобразна. И власть и сила — орудия насилия. Армия лепит всех на один манер. Офицеры, они несчастны. Разве есть смысл в том, чтобы люди были несчастны? — Люлин, охваченный волнением, в задумчивости качался на скамейке.

— Вы правы, Валентин. Я специально вас поддевала. Мы ведь похожи. Я капитанская дочка. Веселенькую жизнь гарнизонов я узнала слишком хорошо, чтобы, это Сережа тебя касается, повторять ошибки своих родителей. И твоя бывшая жена права. Было время, служили на энтузиазме. А я не хочу. Да и ты тоже.

— А как же, Анжела, идеалы?

— О чем вы; Валентин? Я понимаю только людей, верных себе.

— Однажды меня посетила мысль. Будто все люди распяты на кресте. Тело человека стремится к земному, а душа к небесному. И эти два стремления постоянно воюют. Счастлив тот, кто вынес все муки. Тот воздвигнул себе живую пирамиду вечности, а не египетские памятники смерти, тщетные попытки обессмертить себя. Суть важная человеческая, а не дьявольская. Помнишь, когда радовались и дружбу ценили? Когда обливались потом и плакали. А у кого липкие от пота воротнички шеи не терли, в ком жалость угасла, тот на дружбу плевал и, власть получив, измывался.

— А не пора ли в зал, мальчики?

— Пора, — сказал Лесков, вставая.

ГЛАВА VII

— Родные! Сегодня я счастлив как никогда. Вино гуляет в моей голове. Скажите, что в жизни счастье? В чем смысл? Послушайте Гусарова. Он жизнь познал. — Гусаров поднял палец, в восторге оглядывал ослепительно сверкающий зал, и обрадовался, наткнувшись на восхищенный женский взгляд. — Эй, Чубирин! Не отвлекай женщин. Что, мои советы глупость? Что ты предложишь взамен? Молчишь? — Гусаров разошелся до того, что едва мог выговорить задыхающимся голосом: «Ты не способен!»

В это время в дверях показались Лесков, Анжела и Люлин. Громыхнули стулья, звякнула посуда. Из–за столов неуклюже выбрались четверо утопленных лейтенантов и бросились к Лескову: «Бродяга! Откуда ты?» Анжела, сияющая и очень усталая, смущенно заулыбалась и посторонилась, пропуская лейтенантов. Они чувствовала на своем теле скользящие изучающие взгляды. Люлину стало грустно за нее и неловко.

— Лесков! Это супруга твоя? Ну–ка, герой, представь…

Чубирин держался как всегда нагловато. Анжела вдруг мельком взглянула на Лескова. Тот опустил голову и пробормотал!

— Супруга моя Анжела, — и быстро повернулся к Люлину. — Где мы сядем? Веди, Сусанин.

— Вон в углу, — встрепенулся Люлин, указывая рукой на пустующие стульчики.

Они наконец расселись,

— Пить будете? Что вам, Анжела? Лимонад или шампанское? — предлагал Люлин трепетным от какого–то затаенного чувства голосом.

— Каплю шампанского и стаканчик колы, будь добр. — Анжела достала платок и обмахивалась. — Какая духота. И накурили, нечем дышать. — Девушка принахмурилась. Лесков повертел в пальцах сигарету и сунул в пачку.

Вперив в Анжелу пристальный мутный взгляд. Гусаров кричал:

— Молодость — это буйство. И веселье, и любовь, и расточительство. Вкушать сладости жизни. Не в этом ли смысл? Какой соблазн в горах Кавказа? Я лично в состоянии предаваться любви в нормальных условиях. Помните, родные, о карьере. Деньги и власть в наших звездах — что может быть священнее? Или бело–голубые ромбики? Заполучите их и вам уже доступен соблазн. Звезды россыпью валятся с неба. Не зевай, шевелись, подставляй погоны. Прочее — бред сивой кобылы. Человек — что автомобиль, разгоняется сразу. Потом катит по инерции. Запомните, армию покидают генералами, либо седыми боевыми капитанами. Это неудачники с расшатанными нервами или уроды, или желчные философы. Но плох офицер, не мечтающий о генеральстве. А? Зачем тогда было соваться в бурсу, затевать спектакль? — с особенным азартом выкрикнул он, и выпил рюмку водки.

Слушая Гусарова, Лесков криво улыбался, и на лбу его от досады образовывались резкие складки.

— Сережа, а кто это?

— Любимец публики, Анжела. Толковый, обаятельный, как ты уже убедилась, но коварен и ужасный пройдоха.

— Подлец, — добавил Люлин.

— А я его где–то видела. Где?

— Не на дискотеке? — поинтересовался Люлин.

— Я не помню, мальчики. Память, черт бы ее… Кажется, мы были у подруги на вечеринке. Да, именно. Он был там. Гадкая история. Он ее бросил.

— А ты? что ты там делала? — спросил Лесков с напускной ревностью. Он еще что–то добавил и замолчал на полуслове. Люлин обернулся, в дальнем конце зала из–за стола приподнялся Беликов и направился к ним, сопровождаемый Гусаровым.

— Но тогда, — сверкая белками глаз, кричал Гусаров, — я неопытен был. Котенок. Синяра–мальчишка. А сейчас, Василь Ксандрович, не сразиться бы в преф? А, товарищ майор?

— Говорю который раз, обращайся на ты и не кричи. Неужели ты думаешь, твой голос приятнее голоса той милой шатенки? — Разваливаясь на стуле, как раз напротив Лескова, Беликов раздвинул ноги и повернулся вполоборота к ансамблю, осоловелый, насупившийся, исподлобья повел глазами на певицу — та, изгибаясь тонким телом, невинно заученно улыбаясь, шла меж столиков, путаясь в длинном шнуре микрофона. — Заруби на носу. Ты — сопляк, Гусаров. Рвешься выиграть у меня? Зачем? Чтобы посадить майора в лужу? Преферанс — игра холодных умов, а не хвастливых несдержанных крикунов. Верно, Лесков? Правильно, спрашиваю? — И, не дожидаясь ответа, Беликов загоготал, небрежно наливая в рюмку, брызгая водкой на скатерть, — Лесков. Давай выпьем. — Он подозвал скучавшего Гусарова. — налей ему, Гусаров.

Гусаров пригладил волосы и, приподнявшись, не обращая внимания на Анжелу, через стол потянулся с графином к рюмке Лескова, задевая тарелки, бокалы, бутылки. Беликов залпом опорожнил рюмку, не морщась, выдохнул и несколько секунд тяжело сопел, с наслаждением нюхал воздух, потом крякнул и выговорил, тыкая вилкой в ломтики колбасы. — Хороша! Ей–богу, хороша! — И, наколов сочный румяный кружок, поднес ко рту, мечтательно закрывая глаза, потянул носом аромат. Жевал он тщательно, что–то пьяно и несуразно мыча.

Лесков, загадочно улыбаясь, не притрагивался к щедро наполненной рюмке, медленно поглаживал подлокотники, молчал, пристально смотрел на Беликова. И только когда к столу подскочил Танов, приглашая Анжелу танцевать, Сергей напрягся, вытянулся, возвысился над столом.

— Ну, Лесков, докладывай. Как успехи? Где твой любимый Антинский? Я что–то в упор его не вижу.

— У Антинского жена, знаете ли… Ждут они прибавления.

— Ну так и докладывай, рожает. А ликбез–то закончил?

— Да. Как учили. Красный нос, синий диплом.

— Плохо, плохо, Лесков. Бери пример с командира. У меня и как знамя, и диплом. О-о, наука! — Беликов заржал.

— Отодвигал бы каждый третий стакан, заимел и красный, — отозвался Лесков хмуро.

Беликов старался сохранить серьезность, но не успел согнать с загорелого лица внезапную улыбку и проговорил чрезвычайно весело:

— А если б уразумел и отодвигал куда следует? А? Верно говорю? — он пренебрежительно рассмеялся, ловко опрокидывая в рот содержимое очередной рюмки. Пил он много, тело его поминутно раскачивалось, голова бессильно клонилась, здоровые руки дрожали, но язык не заплетался, и помутневшие глаза оставались смышлеными.

— Хочешь, Гусаров подтвердит? Верно, Гусаров?

— О чем вы, Василь Ксандрович? О том… Да, вы совершенно правы, Василь Ксандрович.

— Учти, Лесков, и ты, Люлин, учти, он — молодчина! Не то что вы. Он всегда знает кому и как протянуть… Поучились бы.

— Му–гу… нашли учителя, — возразил вдруг Гусаров в секундном смятении, сразу протрезвев, и прищурился. — Грустно что–то. Анекдотец, может, а? — и вместо анекдота он понес чепуху.

Подошли лейтенанты.

— Не мельтеши, не путайся. Гусаров! Наши дела — это наши дела, — сипло проговорил Беликов. — Я не советую тебе выставлять напоказ свои чувства.

Гусаров провел языком по верхней губе, лоб его заблестел от пота.

— Василь Ксандрович, может, сигаретку желаете?

Беликов отвернулся, странно сверкнув глазами, и снова впился взглядом в Гусарова, сердито прикрикнул:

— Гусаров! Что ты за человек? Говорю тебе, здесь нет начальников. Брось этот тон. Привыкай.

— Вы, Беликов, для него начальником навек останетесь, — усмехнулся молчавший прежде Люлин и хитро, зло глянул в глаза майору. Что–то спокойно–взрослое, сдержанное появилось в его взгляде, в голосе, и расслабленно отвалившемся на спинку стула теле. Неторопливыми пальцами он вытащил из пачки сигарету, кашлянул, закуривая, и произнес неожиданно жестко, останавливая взгляд на Гусарове:

— Скажи, тебе не тяжко? В вечной зависимости. Ты же невольник, Гусаров. Трусишься, живешь, как под колпаком. Чего ты боишься? Чего? Какую мерзость таишь? Признайся, черт бешеный покайся что ли перед нами, грешными, — Люлин перевел взгляд на майора. — Ну, тогда вы освободите его от страха. Запугали, небось, скромнягу?

— Что ты городишь, Люлин? Мало ли какие могли быть дела у нас. Наши дела, — повторил он и досадливо неторопливо махнул рукой, словно отряхивая банный лист.

— Нет, не ерунда это, майор, — таинственно–приглушенно произнес Люлин. Злость дрожала в его голосе. Вставая, он смотрел на Гусарова с таким презрением, что Лесков крепко испугался. И когда Валентин вдруг дико захохотал, поймал друга за локоть:

— Без нервов, старик. Уймись.

В зале воцарилась тишина. Насторожившись, лейтенанты устремляли внимание то на Беликова, сардонически улыбающегося, то на Гусарова, изумленного и побледневшего, то на взбешенного Люлина. Теперь дико захохотал Беликов, затрясся на стуле и, глотая слова, грязно выругался:

— Да вы что? Офонарели? Водочки мозги затуманила? Гусаров! Что за дела? За такое полагается морду бить.

— Видишь ли, Василь Ксандрович, что с него возьмешь? Перенедопил малость.

— Не смей больше орать! Ты… — Беликов едва не подпрыгнул на стуле. Музыканты ударили по струнам и крик майора потонул в грохоте музыки. Молодые офицеры остолбенели. Росло неясное подозрение кого–то в чем–то. Охваченный жарким волнением, Гусаров пробовал улыбаться и безуспешно. Прошло немало времени прежде чем он обрел власть над собой — сидел, в раздражении грыз безе, смахивал крошки с брюк. Разговор не клеился. Разошлись танцевать, вернулись. Лесков молча жевал, Люлин исподлобья следил за Гусаровым. Лишь Беликов, поглощенный танцем обаятельной шатенки, весело прихлопывал в ладоши. Анжела, заключенная в объятия Тановым, так и не покидала круга танцующих. Офицеры смеялись, гуляли по залу, но подходя к столу, где сидели Люлин и Беликов, или терялись и стояли в покорном молчании, или отходили с глуповатым выражением на лице. «Что? Что им надо? Зачем они подсели за наш столик?» — напряженно думал Люлин.

Майор облокотился на стол, жарко, тяжело дыша, и потянулся к Люлину. Удушающе пахнуло водкой,

— Ты как полагаешь, Люлин, в народном хозяйстве не ахти сладко? — и он заржал, вздрагивая всем телом. — Ну, что ты молчишь, Люлин? Оглянись, бардак кругом! А ты бунтарь. У тебя на роже написано. А знаешь, отчего ты бунтуешь? Ты не можешь жить так, как живут все они. Ты мнишь себя орлом. Но для них нужна иная стихия. И ты обижен на весь мир и считаешь, что с тобой за компанию должны быть обижены все.

Качаясь, вращая по сторонам головой, к столу подошел Лева, наклонился к Люлину с улыбкой, одновременно обозревая зал, конспиративно зашептал: «Валюха, дело есть. Выходи».

— Извини! — Люлин убрал руку Левы с плеча. — По себе судите, майор. Что ж прикажете, заливаться нам в щенячьем восторге?

— По моим меркам! — рявкнул Беликов, отчего, мнилось, в груди его захрипело. — Ну, молодежь… Ты — шизофреник, Люлин. В двадцать лет отказываться от трехсот ежемесячных дармовых денег. Конечно, при вашей–то службе. Это, Люлин, не зачуханным пехотным лейтенантом мордахой по земле елозить. Ишь, бедненький, замучили, заморили. Тебе еще дерьмо через тряпочку, да сиську сосать. Понял? Душу изливает. Ты поносил меня в умывальнике, а я, твой ротный, внушал вам, щенкам, и тебе тоже, науку армии, а не институтские штучки. Кто указывал вам на тайные пружины нашего мадридского двора? Нажимай на пружины. Не хочешь? Никуда тогда не двинешь? Это азбука. Уловил? — Беликов задержал в груди дыхание и очень быстро и зло заговорил: — Ты — никто, Люлин. Ты — червь, и я — червь. Пока нет ни денег, ни звезд, ни положения в обществе — сиди и не рыпайся, сопи в две дырочки и молоти свою копеечку! И шевели мозгами и делай так, чтобы добиться и звезд, и положения. Те, которые считают иначе, — дураки.

Люлин медленно вращал на столе тарелку с салатом. Офицеры подумали, что он не выдержит и бросит ею в лицо Беликова. Но спокойный веселый голос Люлина, скрывший молниеносную вспышку озлобленности, удивил всех.

— Я — человек! Ясно вам? Мните себя червем? Разубеждать не буду, — и он встал с необъяснимым ощущением бессилия и пустоты, думая, что Беликов, как ни печально, прав, усмехнулся, подошел к Леве, кивнул:

— Что, Костя, стряслось? Пожар в ресторане?

— Нет, не пожар, — Лева понизил голос, — тебе важно знать. Отойдем–ка.

— Слушай, говори здесь. Не стесняйся. Деньги что ли понадобились? («При чем тут деньги? Он же сказал ясно, важно для меня. Олух»).

Лева вздрогнул. Напоминание о задолженности и безудержном мотовстве повергло его в уныние. Нахмурившись, он замялся, шаркнул ботинками.

— Ну, если шутишь, — Люлин широко и просительно улыбнулся и развел руками. — Тогда пошли.

— Куда вы? — осведомилась Анжела. После танца она была в возбуждении, мила, разом посвежела.

— Извините, мы вам покинем на секунду, — сказал Лева, а Люлин незаметно кивнул тем временем Лескову.

Они вышли из ресторана. В ожидании Люлин прислонился к дереву, захлопал по карманам. Из окон напротив струился яркий свет.

— У меня болгарские, — Лева протянул пачку. — Уважаешь?

— Слабенький табачишко. Ладно, шут с ним, — ответил Люлин, проклиная эту ненужную сейчас деликатность. Сморщился, потер лоб, неловко спросил: — Так что стряслось?

Лева мешкал. Никогда он не осмеливался начинать, искал зацепку, нуждался в одобрении. Такая слабость водилась за ним. Виновато Лева посмотрел под ноги и сунул руки в карманы брюк. И Люлин, обеспокоенный его готовностью к чему–то, подумал, что Лева намерен сказать нечто новое, серьезное, важное, чего он, Люлин, не может даже предполагать. Но Лева колебался.

— Тебе б, Костя, в театр пантомимы…

Медленно они раскуривали сигареты. Пшеничные левины усы, глаза, нехарактерно для него замершие, заслонялись дымком, в ни неотчетливо проступали робость и возбуждение.

— Ну что же ты? — упрекнул его Люлин. Он нервничал и сверлил Леву подозрительным взглядом. — Будешь рожать? или выкладывай, или расходимся. Чего стоять бестолку, я еще вино не допил?

— Хорошо, хорошо, — заторопился Лева и посмотрел заискивающе, закачался на пятках. — Побожись, все останется между нами.

— Ты водки перебрал что ли? Какой божись? С чего? Хватит голову морочить. Ты еще ничего не сказал, а жмешься и трусишь! Меня ты знаешь, я умолчу если что про тебя, но не тяни ради боги за душу и не дрейфь.

— С чего ты взял, что я боюсь? Я никого не боюсь, — на выдохе хвастливо выпалил Лева и запнулся, затянулся глубоко и бросил окурок в урну, но промахнулся, и дымящаяся сигарета, описывая дугу, брызгая искрами, покатилась по асфальту. — Я ведь тоже виноват. Перед тобой, перед ребятами.

— Брось, Костя, — Люлин заботливо стряхнул с пиджака толстяка невидимую пыль. — Никто из нас наперед не знает, как поведет себя…

— Я — укрыватель, — перебил его Лева.

— В смысле?

— В прямом, — Лева помедлил и вдруг очень просто и буднично продолжил, — что среди нас вор! А я молчу, я негодяй.

— Вор?! — воскликнул Люлин, пошатнувшись. — Бог с тобой, Костя. Тебе не померещилось? Почему ты мне говоришь об этом?

— Ты упертый. И до конца доведешь. А я… боюсь.

— Кто он?

— Один человек.

— Я понимаю, не дьявол. Кто именно?

— Я же говорю, один человек…

— Гусаров? Костя, это Гусаров? Ну, что ты молчишь?

— В казарме человек, что шило в мешке, — Лева уже не смотрел умоляюще, облегченно вздыхал, улыбался, — и всегда найдется третий, который проникнет в тайну двоих.

— Клоун ты усатый, доброе сердце. Я не виню тебя. Разве ты укрыватель? Если б это был не Гусаров, бог с ним. У того парня б небось случайно получилось, не умышленно. И он, глупыш, тысячу раз уже бы покаялся. Но таких, как Гусаров, нет, наверное. И кто он. Он!

Из темноты со ступенек коротко свистнули. Показался Лесков.

— Я хотел в розыск подавать. Что мы затеяли?

Из распахнутого окна доносились смех и музыка, ветер слабым дуновением пошевелил тюль. У окна маячил Гусаров, веселый, хмельной, размахивал руками, что–то рассказывал Люсе, Люлин, взволнованный, пропустил вопрос друга мимо ушей, молча курил, щурился от дымка, с суровым интересом следил за Гусаровым. И еще один день, забытый, затертый, упрятанный в памяти, выплывал из тупичка. Ладонью провел по вспотевшей шее, замотал неожиданно для самого себя головой, стараясь стряхнуть, отогнать полузабытое, темное, надвигающееся.

…Однажды в роте поймали вора: высокого, лысоватого парня — раз в месяц по собственной воле он сбривал пробивающийся ежик волос, — с овальными, будто вечно удивленными глазами. Тогда у ребят периодически пропадали деньги. Незначительные суммы. Но кражи порядком всем надоели и вызывали невыплеснутую ярость. И вдруг вор пойман с поличным. На мелочи, как обычно, на палке копченой колбасы и пачке репродукций картин абстракционистов. Сговорившись, курсанты решили среди ночи разобраться с Лысым.

Еще не отойдя ото сна после быстрого пробуждения, осоловело, тупо смотревший на столпившихся товарищей, и босой, в белых кальсонах, обнаженный по пояс, он стоял в сверкающем умывальнике. Курсанты молчали. На вора смотрели угрюмо. Мелкая дрожь пробегала по волосатой впалой груди вора, худым рукам, бледному лицу, по двухметровому телу молочного цвета.

— Сволочь! Зачем ты крал? Не наедаешься, собака? Шлепнуть бы тебя. К стенке и дело с концом. Паскуда… Позор. Последнее перед изменой Родине: воровать у товарищей. —

— Мужики, мужики, — полушепотом умолял он и заискивающе заглядывал в глаза, — пожалейте. Случайно это. Это случайно, поверьте. Первый раз, мужики. Прошу. Пожалейте, — слезы текли из расширенных бегающих глаз.

Двое с трудом сдерживали его за трясущиеся плечи, не давая упасть, а он все старался съехать, опуститься на колени на мокрый бетонный пол. Он судорожно дергался, дрожал и, всхлипывая, взывал к жалости с ужасом и отчаянием.

— Что ты раньше стянул? Отвечай!

Как помешанный он упрямо лепетал что–то, также мерзко, гадливо всхлипывая, округляя глаза. И тут его ударили, потом еще раз — ниточками из ноздрей потянулась, полилась кровь. Мгновенье — и он вскинул голову, замер и вдруг вырвался, упал на спину, заорал с лихорадочной торопливостью:

— Мужики! Подождите. Я не один, мужики! — Он забился в истерике, пополз, бритым синеватым затылком елозя по бетону, сдирая кожу. — Еще человек воровал. Я не один. Помилуйте! — вопль перешел в хрип. И тотчас из десяток глоток вырвалось:

— Кто?! Назови!

Свирепые взгляды устремились на него жадно и выжидательно, взгляды людей, готовых сиюминутно расправиться с названным, и возникла та страшная невероятно долгая пятисекундная тишина, когда слышалось журчание водяной струйки из крана, да встревоженное дыхание столпившихся здесь. И после этой паузы вероятно, он увидел себя глазами толпы, распростертого, с кровавыми пятнами по телу, и завопил сиплым голосом, крутнулся, ужом заполз под раковину, вцепился в сливную трубу, безумно заколотился лбом…

«Лысый струсил, хотя мог запросто продать Гусарова. Жалкие трусы!» — Люлин тоскливо смотрел на окна, чувствуя отвращение.

— Интересно, Костик, о чем вы так мило трепались? — Лесков любезно взял Леву за локоть. Тот растерянно посмотрел на Люлина и, не обнаружив и тени беспокойства на его лице, сказал:

— Валентина я известил. Гусаров ворюга. Но чур ни слова! Я заступил дневальным. Ночью мыл полы, дверь в канцелярию была приоткрыта. Я слышал, как Беликов распекал Гусарова. Оказывается, он поймал Дениса на горячем. И обещал покрыть.

— Гусаров — вор, — Люлин усмехнулся, еще силясь остаться спокойным, и не сдержался, выругался. — Сейчас мы войдем и заявим о сговоре.

— Зачем? — обеспокоено спросил Лева.

— Пусть мужики знают.

— А где доказательства? — возразил Лесков. — Какие доказательства? А, Костик? Ты часом не того, не счеты сводишь?

— Сергей Петрович, воздержимся от крайностей. Не в правилах Левы сводить счеты.

— Нечего доказывать. Если сохранилась в нем хоть капля совести, он сознается. На худой конец спросим Беликова. Ему вроде бы нет резона сейчас покрывать?

— Но ведь покрыл?

— Покрыл, Костя. Но люди, к счастью, меняются. Тогда, может, не будем при всех? «К чему я это говорю? К чему?» — соображал Люлин, чувствуя, как быстро забилось сердце, чувствуя сопротивление раскрывать эту совершенную подлость, — и потянул пальцем за ворот рубашки. «Неужели я свожу счеты? Но кто виноват? Гусаров? Или Беликов, потому что укрывал? Или Лева, потому что молчал? Или я и все мы, потому что видели негодяя и молчали, полагая, что он изменится? Нам хотелось оставаться в неведении, в страусином незнании. А сейчас? Мещанство желает спокойствия, пить, веселиться…»

— Ну–ка, мужики, поближе. Сделаем так…

Гремела музыка, гитаристы играли с какой–то особенной молодецкой виртуозностью. Танцующие, взявшись за руки, с хохотом носились по кругу, сначала в одну сторону, а когда разгоряченный Гусаров кричал: «Назад!», поворачивали в обратную. И промелькнуло багровое натуженное лицо, наркотический безумный блеск глаз. Как только музыканты прекратили играть, Лесков первым двинулся к Гусарову. Денис, мокрый и взъерошенный, разговаривал с Люсей, тяжело дыша. Лесков встал за его спиной и наблюдал с тревогой за Люлиным. И когда Валентин приблизился, повернулся боком, очутившись между ним и Денисом. Люлин решительно отстранил друга, извинился перед девушкой и сдержанно сказал:

— Денис, разговор наш не окончен.

— Какой разговор, Люлин? — блестящие глаза Гусарова забегали, но через мгновение стали отчужденно–спокойными, лицо ухмыляющимся.

— Петрович, зови майора.

Лесков подошел к Беликову, что–то сказал, майор, выругавшись одними губами, встал и нетвердо, вразвалку, пошел. Озабоченная Люся и несколько любопытных лейтенантов окружили Люлина и Гусарова.

— Люся, оставь нас! Намечается мужской разговор, — попросил Гусаров нетерпеливо и требовательно, натянуто улыбаясь.

— Зачем же? — остановил Лесков девушку вопросом. — Уверяю, вам будет интересно. А вы, господа офицеры, не вздумайте смыться! — прикрикнул он на товарищей. — Дело о чести. Все в сборе? Кто считает Гусарова другом?

Молчание.

— Лесков, к чему нелепые вопросы? — проворчал недовольный Чубирин. — Пьяно мудрствуешь?

— А к тому! — зло перебил его Лесков. — Мы жили с предателем.

— С предателем! — с особенной убежденностью повторил Люлин, медленно окинув лейтенантов проницательным взглядом, и ничего не прочел в их глазах, кроме укоризны или равнодушного созерцания. Гусаров, всполошившись, невесело смотрел то на Лескова, то на Люлина.

— Не горячись, Люлин, — сказал Табола. — Что ты знаешь?

— Он скажет сам. Да, Денис? Скажешь?

— Синяра ты! Понял? Чего воду мутишь?

— А мы сейчас вот выйдем и послушаем тебя. Как ты с Лысым воровал.

— С каким Лысым, Люлин? Что ты мелешь? Очнись, родной.

— Боюсь, ты лжешь, Валентин, — отчеканил Табола. — Обвиняешь. А в чем именно? Прекрати намеки.

Офицеры гурьбой вывалили на лестницу. И тут, озираясь, Беликов пробубнил со злостью:

— Ты, Люлин, пропащий дурак!

— Я? А не вы? может, объясните, коль уж так, почему Гусаров, которого вы уличили в воровстве, чист?

— Дурак ты, Люлин! — повторил Беликов, прищурив глаз. — Чего зверем вылупился? Жаль, не удалось тебя отчислить. Не создан ты для армии. Тюфяк ты, а я, воспитатель, видел, что ты тюфяк. И характер у тебя поганенький, скандальный. А Гусаров — боевой офицер. Перед ним нечего бегать на цырлях. Я из него военного сотворил, — Беликов закашлялся.

— Негодяй! — быстро сказал Люлин.

— Молчи, Люлин. В тебе не то, что военной жилки, ничего мужицкого. И какая баба за тебя пойдет?!

— Не ваше дело!

— Резать бы тебя, как аппендицит. Ты воздух сотрясаешь, можно ли ему погоны носить. — Беликов руками обхватил Гусарова за плечи, помял, потискал по–отечески. — Ему, Люлин, можно. Это один, — он медленно обводил лейтенантов тяжелым взглядом, — из немногих вас, настоящих, рожденных для армии людей. Взгляните на Хайта. Это же дохлятина, годная разве что для группы мальчиков–онанистов, вшивых интеллигентиков, знающих о детском, извините, поносе, но ни разу не попробовавших его на вкус. Которым не по нутру запах, и они воротят нос. Писаришка вшивый, крыса канцелярская!

Загадочно улыбавшийся Хайт вмиг помрачнел, на лице его резко выпечаталось что–то жгучее, непримиримое, злорадное. И, скривив рот, округляя блеснувшие ненавистью глаза, Хайт прокартавил, растягивая слова:

— Ну ты, Беликов, поц! Лицемер! — И, добавив сочное неприличное словцо, закричал: — Ты же дерьмо, майор! И знаешь прекрасно, что Гусаров — дерьмо. И я знал. И знаю, что ты, Беликов, вора пригрел, чтобы стучал на мужиков. Думаешь, при вашем разговоре никого не было? — Хайт засмеялся. — Ошибаешься. Писаришка вшивый, интеллигентах, крыса канцелярская, как выразиться изволили, притаившийся на вашей кроватке. Случайно, кажется, поспать решил. А за фанеркой слышно чудненько. И в щелочку видать. Что, не ожидал? Не пожирай меня глазками. Что, мужики? Осуждаете? А меня осуждать не надо. Наплевать мне было. Коль ротный знал и язык держал за зубами, так и мне ни к чему.

Беликов с лицом, страшно красным от злости, стоял, не размыкая тонких губ большого рта, приглаживая ладонью косые бачки. Хайт умолк и поплелся в зал. Ошарашенные лейтенанты застыли на месте.

И в эту особенно тягостную минуту Гусаров, смотревший с вялым безразличием на ступеньки у входа, вдруг встрепенулся и вскинул подбородок.

— Да что вы в самом деле? С ума посходили? Идиоты! Вы же его — кивок на Люлина, — ненавидели. Все ненавидели. А он сейчас брешет, и вы ему верите. Мраком затянуто все. Ротному спасибо. Человека из меня сделал. Не выбросил за борт. Другой бы в партком, да стуканул, растрезвонил. А ротный! Он же столько добра каждому. Что ж вы раньше молчали? Вы — лицемеры.

— Замолчи, Гусаров! — закричал Люлин пронзительным, страдальческим голосом и задохнулся, сжал пальцы в кулак. Каленым острием впилась в сознание мысль: «Врезать ему. Сию же минуту. Ненавижу его, лживого, мерзкого, безжалостного».

— Что? Рот затыкаешь? Ты? Мне? — прошипел Гусаров, ядовито, презрительно улыбнувшись, с предостерегающим видом подступая к Люлину. — Э-ге! Да ты, вижу, сам лицемер будь здоров. Хлеще нашего, — и продолжил ехидно и вкрадчиво: — Чистеньким мнишь себя? Благородным? А Лесков жену бросил и с потаскушкой на бал… порезвиться решил. И ты…

Сердце Люлина екнуло, в мозгу пронеслось: «Ну и гад!» Анжела вздрогнула, напряглась, с пунцовым лицом инстинктивно потянулась к Гусарову, но крепкая рука Лескова задержала ее.

— Вы — негодяй! — срывающимся от волнения голосом воскликнула девушка и, вздрогнув еще и еще раз, заплакала, пряча лицо в ладонях, ткнулась головой в плечо Лескова. Гусаров, развернувшись на каблуках, как ни в чем не бывало, пошел в зал, молодцеватый, энергичный, но не унимался, кричал, размахивал руками:

— Да! Да! Потаскушка. С Лескова уж взятки гладки, так она вот Люлина приклеила, офицерика зеленого, голодненького, груди женской не видевшего. А он и сомлел. Или это ты, Лесков, щедро одарил друга? Подарочек…

Договорить он не успел. Люлин, удерживаемый ребятами, вдруг вырвался и стремглав бросился по ступенькам наверх. Стиснув зубы, бешено, изо всех сил попытался ударить Гусарова кулаком в лицо, одновременно рванул того за плечо. То ли невольно, то ли повинуясь какому–то особому, выработанному в частых драках рефлексу, Гусаров чуть отклонился в сторону, и Люлин пролетел мимо, упал. Гусаров, отшатнувшись, вышел из равновесия, но, вмиг собравшись, пружинисто принял устойчивое положение, застыл в боксерской стойке с искаженным от злобы лицом, готовый отразить любое нападение Люлина. Но второй удар, страшной силы, нанесенный сбоку подоспевшим Лесковым, сшиб Гусарова с ног, и он с грохотом влетел в зал, головой растворив двери. И в тот же миг, разбросав руки, Лесков полетел вслед за Гусаровым. Это пьяный майор обеими руками толкнул его в спину.

Молодые офицеры попытались схватить, удержать, растащить трех сцепившихся лейтенантов и майора, но они вырвались и с яростной руганью вновь набросились друг на друга, с искривленными, что–то неразборчиво кричащими ртами, отчаянно замолотили кулаками. Затрещали швы на мундирах, покатились пуговицы, и в ресторане все как–то вскочило, зашумело, задвигалось. Мелькали лица, пол гудел от топота сапог, ботинок, летела и билась со звоном посуда. Девушки отчаянно визжали. Четверо дерущихся и крикливая, обступившая их толпа лейтенантов превратились в клубок извивающихся тел. Хрипя, с руганью клубок быстро передвигался по залу, сшибая стулья, двигая, опрокидывая столы, давя осколки разлетающейся посуды.

«Нужно немедленно прекратить драку», — скользнуло в шумящей, ноющей от боли голове Люлина, но по дикому, непонятному влечению хотелось еще и еще раз попасть в эти сжатые губы, а черные усики, в багровое постоянно ускользающее лицо Гусарова. Иногда Люлин расплывчато видел в отдалении красное, как у рака лицо Беликова и злое, худощавое лицо Лескова, которое тут же заслонялись испуганными, растерянными, озлобленными — товарищей. И он, кричал от невыносимой обиды и ярости: «Негодяй! Негодяй!» — и прорывался сквозь тела к Гусарову.

Все совершалось чрезвычайно стремительно, нелепо, неподвластно им. Отовсюду тянулись руки с крючкообразными пальцами рвали мундиры. Люлин, отбиваясь от них, хотел достать кулаком Гусарова. Но их уже оттеснили друг от друга, растащили наконец тяжело дыша, они еще рвались и брыкались, застав себя сжатыми скверно ругались, наконец, успокоились, обмякли, отдавшись власти сдерживающих рук. И тут Люлин замер: на лицах Беликова и Гусарова не было ни единой ссадины или синяка, тогда как у Лескова из носа капала кровь, а на своих губах он чувствовал жжение и солоноватый привкус. И стало невыносимо тоскливо, живот скрутило. Люлин выругался. Стоявший рядом Табола схватил со стола стакан и быстрым, коротким движением плеснул остатками вина и горящее лицо Люлина:

— Остынь малость. Не в казарме.

— Славик, — возмущался Люлин, — он же натуральное дерьмо. Как он служить будет? Как он посмеет? Надо делать что–то.

— Но не убивать же?

Вразвалку к Гусарову подошел Чубирин. Люба, сжавшись, вцепилась в локоть Дениса. Алексей осторожно убрал ее руку и смачно плюнул Гусарову в лицо — тот дернулся, потянулся телом, но остановился, начал утираться.

— Поздно. Не знал, что ты подлец, — процедил Чубирин сквозь зубы.

— А, может, зря мы? Может, Гусаров не воровал? — раздался сомневающийся голос Бубова. — Давно было. И мы…

— И мы не имеем права судить его, — подхватил Соловьев и кто–то еще.

Вокруг бегал, суетился растрепанный официант — ему тоже досталось в схватке — и кричал, спрашивая у всех:

— Кто? Кто платить будет?

Люлин осмотрел себя: разодранная рубашка, пропал с левого плеча погон, выдрали с мясом.

Расходились молодые лейтенанты крайне смущенные, подавленные, никто не посмел говорить.

Терпкий, удушливый воздух. Позднее небо озарялось бело–голубыми всполохами грозы. Ночь густела. Из непроницаемо черной ее глубины надвигалось что–то живое, огнистое. Люлин, точно слепой, ступал по тропинке. За ним шли Лесков и Анжела. Тропинка, на которую указал прохожий, выводила на шоссе.

Налетел сильный душный ветер. Он стремительно несся меж деревьев, раскачивая скрипучие стволы, шелестел пышной листвой. Вскоре друзья вышли к шоссе, взобрались по насыпи.

— Я испортил выпуск, — произнес Люлин тоскливо. — Петрович, ты уж и не рад небось?

— Что ты, старик, что ты, — отозвался Лесков, выходя из состояния рассеянной задумчивости. — Я как раз думал, что хоть скверно получилось, и драка эта, зато никаких теперь тайн…

— А у меня поганое ощущение. Словно не доделал чего–то, — Люлин вздохнул. — Вина какая–то.

— Какая вина? Брось ты. Больно. Просто больно…

— Проклятое мещанство, — сказал Люлин, вскипая. — Болезнь века.

Анжела придерживала ребят под руки, шла между ними, поглядывая на их лица и думая о чем–то своем. Однажды она с сожалением сказала:

— Разочаровалась я в военных. Грязь

— Хватает, — кивнул головой Люлин и добавил с тревогой и печалью в голосе: — Но есть много очень, Анжела, прекрасных порядочных людей, истинных офицеров. Но и грязи много.

— И вместо того, чтобы избавляться от грязи, ее прячут, прихорашивают, — произнес Лесков решительно. — И чем сильнее скрывают, тем больше скапливается. Кто же возьмет лопату?

— Придет, Петрович, время, и найдутся эти силы. Покончат со статусом неприкосновенности дерьма.

— Вот именно, неприкосновенности. А то трубят: «Герои! Гвардейцы!» Как будто в армии не люди, а роботы.

— Нет, Петрович, — нетерпеливым глухим голосом проговорил Люлин, — нас на блюдечке с голубой каемочкой. А квакнет какая лягушка в болоте, цапля тут как тут, схапает.

— Схапает?

Ветер пихнул идущих в спины. Зашумели громче, закачались деревья под натиском вихря, закрутившего, погнавшего по шоссе клубы пыли. Упали первые тяжелые капли дождя, и сразу посвежело. И гроза, накопившаяся за последние душные дни, разразилась с небывалой ожесточенной силой.

Вспыхивали, ярко освещая местность, и блистали синеватые зигзагообразные молнии, протяжные раскаты грома заставляли вздрагивать. Хлынул проливной дождь. В минуту друзья промокли насквозь. Лесков снял с себя и накинул на плечи Анжелы пиджак. Они шагали по бегущему, пузырящемуся потоку мутной воды и не слышали, как из–за поворота вынырнул микроавтобус марки «Ниса». Автобус остановился. Открылась дверь. В салоне вспыхнул свет, водитель махал рукой, приглашая.

— Здорово как! — Анжела быстро скрылась в салоне. За ней прыгнул Лесков и обернулся:

— Полезай, старик.

Анжела прильнула к стеклу.

Люлин грустно заулыбался и, прерывая шум ветра и раскаты грома, закричал, поднимая руки:

— Извините меня. Поезжайте. Я хочу побыть один… Мы так, Петрович, и не поговорили. Я напишу тебе. Давай! — И он захлопнул дверку и поплыл, отодвигаясь назад, за стеклом, по которому хлестали, растекаясь струи дождя, остался в ночи, мокрый, одинокий, с грустной улыбкой на губах.

В салоне было тепло, тихо играл магнитофон. Мягкое сидение расслабляло, втягивало, мерно жужжал двигатель. По сторонам из–под колес с шелестом разлетались брызги раздавленных луж. Вдоль обочин плыла потоком, выхваченная светом фар, сверкающая листва тополей. Анжела сидела сжавшись, неловко подогнув ноги, задремывала. Голова ее иногда непроизвольно падала на плечо Лескова. Колечки ее волос касались его щеки. Он не чувствовал щекотливого касания. В закапанном боковом стекле Лесков наблюдал прощальное колыхание листвы, ощущая в груди что–то постороннее, тяжелое. Раз на минуту Анжела приподняла бледное лицо и, вздыхая высокой, тугой грудью, не то смущенно, не то стыдливо спросила Лескова, есть ли у него адрес Валентина. Лесков, очнувшись, оторвался от стекла и сказал, глядя Анжеле в глаза:

— Есть. Тебе его дать?

Она опустила ресницы и улыбнулась.

— Спи. Не волнуйся.

За стеклами шумел дождь, стучал по капоту, по крыше. Водитель что–то говорил, потом протянул раскрытый термос с душистым кофе. Лесков, обжигаясь, пил кофе с наслаждением и любовался уснувшей девушкой.

А Люлин тем временем шагал по шоссе. Мокрая одежда обтягивала тело. Неудобства Валентин не чувствовал, шел, думая, что это — все–таки счастье, попасть после зноя под дождь, да под какой дождь! В гостинице он бы не заснул сейчас и проворочался бы в бессонной тоске с боку на бок. А здесь, под дождем, он испытывал подлинное счастье.

Гроза стремительно откатилась далеко вперед, в сторону города. Там вспыхивало и грохотало. А тут сразу посветлело, задышалось несравненно легко и привольно. Таинственное сияние месяца расцветило лес, отчетливо забелели тонкие стволы мокрых берез. Казалось, на макушки деревьев набросили иссиня белую, легкую кисею. Сосны мрачно чернели. Люлин смотрел вдаль. Впереди, меж черноты леса, зеркально блестело шоссе, чудилось скользим, ледяным, нереальным. Вокруг было тихо. Люлин уже не ощущал прохлады ночи. Он шел и вспоминал детство, маму, Камчатку, школу, училище, Наташку, вспомнил ту ночь на Балтике и грозу, заставшую его однажды на Лычаковском кладбище. Тогда он также вымок до нитки. Но стоял, завороженный бушующей над склепами стихией. И так живо представил он, как прекрасно и спокойно будет там нынешним утром, что невольно заговорил вслух, как будто его могла слышать любимая. «Утром непременно схожу на Лычаковку». Он радовался благоухающей, ожившей, встрепенувшейся и вечно молодой природе — и непроизвольно складывались строки.

Казалось, это доилось минуту, но когда Люлин пришел в себя и вновь ощутил реальность, уже рассвело. Словно распахнулось завораживающе чистое, синее небо, розоватое на востоке. Неподвижен, ароматен был воздух. В рубашке с кителем на руке Люлин шлепал по лужам. Мимо проносились автомобили. Деревья, искрящиеся влажными блестками, стояли нарядные, вымытые, будто подготовленные к празднику. Изумрудная трава, густая, мокрая, окутанная седым паром, бесшумно просыпалась, распрямляясь, сбрасывая сырую тяжесть, навалившуюся за ночь. Царил торжественный покой. Люлин чувствовал приятную истому, медленно разливающуюся по телу. Он глядел на траву, на деревья, лужи и небо и чувствовал cебя очень близким им, родным братом, таким же чистым, вечным, сильным.

Утро. Пахнет озоном. Трава и листья омытые, блестят. Ни дождя, ни ветра, нет ночного веселого грохота, сверкающего буйства. С запада наступает синяя полоса неба. Птицы поют, заглушают звуки города.

Люлин приехал с выпускного первой электричкой. Устал, а внутри все клокочет. И неотвязное желание появилось — обняты всех, заставить улыбаться, перевернуть души людям; или взять лопату и вскопать сад, и непременно — вишневый. И до того забылся он, что в гостинице, вбежав на этаж, распахнул двери в номер и закричал, должно быть, разбудив соседей: «Наташка! Я люблю тебя!» И только тогда пришел в себя…

Улеглось возбуждение. Тоска навалилась, загрызать стала. И снова пошел он гулять, лишь переоделся. Светло. От «Ульяновской» до Лычаковского кладбища минут пятнадцать. Он любил, задумавшись, ходить среди этого своеобразного барокко, среди лепных, выточенных из камня фигур, миниатюрных, почти сказочных замков и дворцов. Ему чудится, что он попал в какое–то неведомое несчастное государство, потому что его жители склоняют головы и плачут. Оно полуживое, окаменелое, заколдованное как будто. Ему кажется, что он идет среди людей, до которых стоит лишь дотронуться и они оживут, задвигаются, и потечет здесь своя, приостановившаяся когда–то жизнь. И бродит он здесь, а в душе его особенное что–то пробуждается. Чувствует он вину свою в чужой боли, причастность к чужой жизни. «Жить бы так, чтобы ни я, никто другой никогда не рождали эту боль, — бежали мысли в голове его, — Чтобы каждый брал по незаметному крохотному кусочку. И тогда бы не сваливалась вся масса на кого–нибудь одного».

Неподалеку от выхода есть гробница. Она почти у ворот. Над ней стоит, понурив голову, опустив в отчаянии руки, точно живая, статуя женщины. Когда идет дождь, на ее лице у глазниц собираются дождинки и скатываются, капают. Кажется, она плачет. По мужу или по сыновьям, или по всем людям, которым причинено зло, и которые его еще причиняют.

Утром на мраморе чуть забились тени. Люлин опустил голову и в сосредоточенном молчании долго стоял возле гробницы, поражаясь таланту скульптора, создавшего ее. Грусть отступила. «Мы не одиноки в понимании истинного», — подумал Люлин.

В ранний час он добрался на такси до Высокого Замка. Молодой красавчик–шофер шутил и рассказывал анекдоты, а Люлин не слушал. Взобравшись на площадку обозрения, откуда виден весь город, он долго стоял, пристально смотрел вдаль и не спешил уходить.

Г. Львов, 1987 г.

Content

Мухортов Павел Петрович и др Повести и рассказы

ПАВЕЛ МУХОРТОВ ЭДУАРД КОМИССАРОВ ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ

ОТ АВТОРОВ

ТУПИК Рассказ

ИСТОРИЯ БЕЗ НАЗВАНИЯ Зарисовка

НЕУДАЧНИК Рассказ

ВОЗВРАЩЕНИЕ Повесть

ЗАТЯЖНОЙ ПРЫЖОК ИЛИ ЗВОНОК ИЗ ПРЕИСПОДНЕЙ ПОВЕСТЬ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ЭПИЛОГ

РОМБЫ И ПИРАМИДЫ ПОВЕСТЬ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII