Берджесс Энтони

Встреча в Вальядолиде

Энтони Берджесс

Встреча в Вальядолиде

Британская делегация сошла на берег в Сантандере. До Вальядолида предстояло добираться верхами или в наемных экипажах. Погода была неприветлива, штормило, однако же на причале делегацию встретили посланцы испанского королевского двора и переводчик по имени Дон Мануэль де Пульгер Гарганта. Британские милорды с графьями интересовали его куда меньше, чем актеры, хотя те имели вид весьма жалкий и растерянный. В ужасе глядели они на лодчонку, влекомую к берегу смуглыми гребцами: в лодке уложены костюмы и реквизит, а ее швыряет как щепку… Было объявлено, что лошадей придется нанимать самим — в городе, на конюшне, где остались одни доходяги. Послать решили клоуна Роберта Армина, поскольку он все-таки сын конюха. Дон Мануэль вызвался в провожатые.

— Там сплошь росинанты, — усмехнулся он. — Лучших лошадей застолбили за милордом Вашеством да графом Нашеством. Но господина Армина я помню по театру Глобус. Как он играл! А как пел! Восхитительно! Со мной его хотя бы не обдерут как липку.

— Ого, да вы говорите по-британски — так, кажется, мы должны называть наш язык, раз уж королевство наше отныне именуется Британией. Бойко лопочете, чисто! — похвалил переводчика Дик Бёрбедж. — Мы этому рады, поскольку никто из нас не знает больше трех слов по-испански, да и те — си, но и маньяна. Негоже учить язык врага, впрочем, времена изменились, и мы больше не должны называть вас врагами. Вот погодите! Пас — четвертое слово, новое. Мир. Нам сказали, что в Вальядолиде пройдут мирные переговоры. Они будут долгими, и мы, королевская труппа, призваны подсластить пилюлю, смазать медом черствую горбушку ежедневных трудов во имя вечного мира. Простите, сеньор…

— Дон Мануэль, к вашим услугам.

— Что ж, дон так дон. А я Бёрбедж, будем знакомы. Кажется, я слишком много болтаю? Целый месяц молчал, некогда было — то рвота, то понос. А вон, глядите-ка, за той швартовой тумбой одного из наших опять наизнанку выворачивает, никак остановиться не может. У него брюхо уж больно нежное.

— Так это же господин Шекспир!

— Клянусь Богом, вы знаете нас наперечет! Да вы, верно, испанский шпион, не в обиду будь сказано! Живали в Лондоне, в военное-то время… Но теперь всё это позади, точнее, будет позади, когда мы отыграем весь наш репертуар.

— Может и шпион, не стану отнекиваться. Да и как иначе? Ведь моя мать — англичанка, преданная Риму и, следовательно, отнюдь не патриотка собственной родины. Она всегда говорила: государи лес рубят, а щепки летят в простой люд. Увы, матушка скончалась от лихорадки в Авиле, и мой бедный отец покинул сей мир следом за нею. Похоже, господин Шекспир очень страдает. Могу я предложить ему и вам поссет, напиток из кислого козьего молока и доброго хереса? Лучшее средство от слабого брюха.

— Шекспир не рискнет. Да и сам я предпочитаю херес, который не воняет козлиной. Намекаете вон на ту таверну?

— Именно. Отдохнете там, пока уладится вопрос с лошадьми. А благородные лорды, ваши с нашими, как я слышу, отлично объясняются без моей помощи, на тосканском наречии великого Данта.

Бёрбедж, Поп, Дикки Робинсон и Уилл Шекспир уселись в таверне и принялись за херес, а остальная часть труппы блаженствовала на солнышке — после долгих дней жестокого шторма — за столами под платанами, уплетая за обе щеки хуэвос, яичницу, и хамон с остатками свиной щетины. Уилла передернуло.

— Эх, молодежь, молодые желудки, — сказал он. — Я слишком стар для морских путешествий да и вообще — стар. Ей-богу, хочется скинуть с себя королевскую ливрею и шепнуть королю, куда ее сунуть… Человеку моих лет пора лелеять тело и душу в тихой гавани.

— Тебе едва сорок стукнуло. Разве это старость?

— Сорок один. Ну и дрянь этот херес — кислятина, горлодёр! Знал бы я как спросить по-испански ячменного отвара…

— Дрянь? Да ты сделал для хереса больше, чем солнце, под которым зреет виноград! Ты его воспел! Значит, про Фальстафа всё вранье?

— А я и не говорил, что правда.

И застучали копыта по Кантабрийским горам — мерно и утомительно — а потом была ночь с хороводом блох на вонючем постоялом дворе в Рейносо. Потом добрались до Корриона, где пришлось спать на голом полу, по которому сновали крысы. Оттуда двинулись в Паленсию и, наконец, достигли Вальядолида, прекрасного города в долине Дуэро. На протяжении долгого пути испанцы не особо привечали гостей и обзывали их инглесес. У распятия, что высилось при въезде в город, британцев встретил хмурый епископ и прочитал им проповедь на латыни.

— Что он говорит? — спросил Бёрбедж.

— Если не ошибаюсь — что от нас разит ересью, — отозвался Уилл. — И что лживый договор не примирит истинно верующих испанцев с нашими кальвинистскими извращениями. Что-то в этом роде. Папские бредни.

— Надо ему объяснить, что мы тоже против Кальвина и всей душой за папские бредни. Кальвинизм — значит пуританство, а пуританство — значит театрам крышка!

— Погоди-ка. Теперь он говорит о блудодее Гарри Тюдоре, его десяти женах и об ecclesia diabolica как donum morganaticum. Дьявольская церковь как морганатический подарок. Прекрасно сказано! Надо запомнить… Ох, какая же тут грязища! И ее не скроешь — яркое солнце вмиг разоблачит. Мальчишки-оборванцы и нищие выставляют свои язвы напоказ, точно медали. Эге, а кляча-то моя, судя по вони, шлепнула на мостовую пару горячих лепешек. Хотя тут и без того загажено, ступить негде. Мое нутро того и гляди восстанет.

— Да оно у тебя вечно восстает. Смотри, с какой кислой миной этот поп благословляет грядущий лживый мир. Окропляет гнилой, но несомненно святой водицей… Дело сделано.

— Все только начинается. И мой живот этого не выдержит.

Благородных делегатов привели к обветшалому дворцу, с которого клочьями облезала штукатурка. На стенах мелом или красками были намалеваны приветствия в честь британских еретиков: VIVA LA PAZ — UNOS DIAS и A BAJO LOS INGLESES, «ДА ЗДРАВСТВУЕТ МИР НА ОДИН ДЕНЬ!» и «ДОЛОЙ ИНГЛЕСЕС!» Дон Мануэль, улыбаясь, подъехал к королевским комедиантам.

— Полагаю, вы и не рассчитывали, что вас тут встретят с фанфарами, — сказал он. — Однако, наш поэт Гонгора славно поработал. Он пишет так, будто переговоры уже состоялись. — Рукою в изящной перчатке переводчик держал лист бумаги. — Поскольку кастильского наречия вы не разумеете, я переведу:

Мы представим вам пиесу,

Праздник лжи зовем фиестой!

Эй, легаты и шпионы,

Ждете милости хвалёной?

Божьей милости? Ха-ха!

Кто из нас тут без греха?

Попы — богатеи, а мы — бедняки,

В карманах гремят одни медяки.

Нам что мир, что война —

будь ты трижды послом,

Не смеши Дон Кихота

и Санчо с ослом.

Что-то в этом роде. Простите мой дурной английский. Перевел, как сумел…

— А кто такие эти Дон и Санчо? — спросил Уилл.

— Разве вы не знаете? А ведь я, будучи в Лондоне, познакомился с господином по имени Шелтон — он трудится над переложением этой книги на английский. Впрочем, работать ему долго. Очень длинный роман.

— Роман? — повторил Бёрбедж. — Что такое роман?

— Повествование. Но не жалкий рассказик на две странички, которым английские дамы скрашивают свой досуг. Досуга-то у них хоть отбавляй, и на роман бы хватило, да у вас их не пишут. Роман — это огромная книга, вот такущая! И она еще не завершена. Кстати, автор живет неподалеку. В собственном доме. Что касается Дона и Санчо с ослом, вы увидите их завтра на арене, перед корридой.

— Коррида? — Уилл поморщился от отвращения. — Забой быков?

— Отчего же забой? Честный бой! Поединок между быком и человеком. Бык далеко не всегда погибает. Мы изобрели сложный ритуал, свели воедино митраистские и христианские традиции. Случается, и человека бык забодает, кишки ему выпустит. Значит, человек предлагает себя Богу. В жертву. А другой раз жертва — бык. Вот кому всегда достается, так это лошадям. Поэтому на корриду только старых кляч и берут. Чахлых росинантов.

— Что еще за росинанты? Вы в который раз повторяете…

— Завтра Дон Кихот будет верхом на Росинанте. Сами увидите.

— Ненавижу, когда издеваются над лошадьми, — воскликнул Уилл. — Лошадь — это продолжение человека, его часть! Все мы — кентавры. Не пойду я на вашу корриду.

— Пойдешь, Уилл, никуда не денешься, — сказал Бёрбедж. — Посланник лорда Чемберлена пересчитает нас по головам. Мы тут на службе, у нас обязанности.

— Наблюдать мучения лошадей? Я ехал в Испанию не за этим!

— В Испании случаются мучения пострашнее, — заверил его Дон Мануэль. — Инквизиция творит с еретиками такие ужасы, в сравнении с которыми выпотрошенная лошадь — ничто. Мушиная возня. Или мышиная.

— Дайте же мне ячменного отвара, — простонал Уилл. — Мне дурно.

— Пойдемте! — Дон Мануэль сочувственно улыбнулся. — Гостиницу к вашему приезду если не выскоблили дочиста, то уж точно подмели. В постельном белье практически нет блох. Отдохните с дороги. Я велю прислать вам красного вина и давленых валенсийских апельсинов. Лучшее средство от дурноты.

Пока Уилл лежал, не сдернув покрывала, на кровати, которую ему предстояло делить с Диком Бёрбеджем, а младшие члены делегации рыскали в поисках смазливых испанских мальчиков или мавританских проституток, пришел слуга графа Рэтленда и объявил о предстоящих развлечениях. Выяснилось, что вечер им надлежит провести в Большом зале университета, где состоится представление по пьесе никому не известного автора по имени Лопе де Вега, а следом будет сыграна комедия самого господина Шакспеаре. Так что времени у них в обрез: надо срочно сократить пьесу, чтобы публика не заскучала.

— Это безумие, — сказал Бёрбедж. — Часть публики не знает испанского, а остальные английского. Лучше бы устроить театр масок! Пантомиму про дружбу испанцев с англичанами. Бен, будь он с нами, тотчас придумал бы эдакую штучку. Эдакая штучка была бы очень кстати… Ну, что играем?

— Что попроще, — ответил Уилл. — Народные сцены из «Кошмаров в зимнюю ночь». А о Бене Джонсоне больше ни слова. Он бы, разумеется, придумал тебе пантомиму. Как раз к возобновлению войны, не раньше. Бен сочиняет стихи, точно кирпичи укладывает. Думает, на вершину Парнаса можно по стремянке влезть.

— Умора. Кто это сказал?

— Пока никто. И в лицо ему это говорить не стоит. Пузо у Бена, что твоя гора, но кинжал всегда наготове. Орудует им куда ловчее, чем словами.

— Если мы покажем народные сцены, испанцы решат, что мы — скоморохи сиволапые, деревенщина. Давай-ка нарядимся получше, если конечно морской воздух и соленая ванна не испортили наши костюмы. Блеснём остроумием и красноречием! Сыграем картины из благородной жизни, например, «Что угодно» или «Как вам это понравится». Хотя последнее название по нынешним временам не годится. Испанцы сочтут за намек, будто мир придется им не по вкусу.

— Полагаю, все мои комедии придутся им не по вкусу, наш юмор они вряд ли оценят. Вот что: покажем кровавые сцены из «Тита Андроника». Меня в этом их королевском городе непрерывно тошнит. Почему не ответить тем же? Пускай даже самые крепкие духом и животом испанцы проблюются сегодня вечером от ужаса и отвращения. Итак: насилие, кровь и человеческая плоть, запеченная в пироге. По крайней мере, зевать публика не будет.

С наступлением сумерек чуть посвежело, и Дон Мануэль устроил пешеходную экскурсию по городу для тех членов королевской труппы, которые не развлекались с проститутками или мальчиками и не лежали пластом от крепкого местного вина. Изволите видеть: Вальядолид стоит на реке Писуэрга в месте её слияния с Эсгевой. Все богатство этого края связано с реками: зерно, вино, оливковое масло, мед и воск доставляют по воде. Видите собор? Новехонький, построен не более двадцати лет назад, потому что весь Вальядолид сгорел в пожаре в 1561 году, и король Филипп восстановил город из пепла — ведь это его родина. А девяносто девять лет назад здесь у нас умер Христофор Колумб. Вон в том доме живет господин Мигель де Сервантес Сааведра, отец Дона и Санчо, и Санчева осла впридачу. А вот и он сам, смотрите-смотрите, выходит из дома, уставился себе под ноги, и больше никуда не глядит — ни вперед, ни назад, ни вправо, ни влево. Одинокий, старый совсем, седой, ему уже пятьдесят семь лет. Жизнь его крепко побила, а он целый мир собственный в голове насочинял. Его пьесу исполнят на торжествах по случаю подписания договора, но самого Сервантеса это нисколько не занимает. Он трудится во имя театра беззаветно, о наградах не думает. Нет-нет, знакомиться не рекомендую. Вашего языка он не разумеет, а по-кастильски изъясняется односложно. Иногда, впрочем, он произносит длинные тирады по-мавритански — выучил язык в совершенстве, пока был рабом и заложником.

— Я немного понимаю мавританский, — оживился Уилл. — Ни рабом, ни заложником не был, но слов нахватался, когда сопровождал лорда Саутгемптона в Рабат. Мы с ним торговали арабских лошадей для военных действий, которые затеял в Ирландии лорд Эссекс. Покупка сорвалась, да и кампанию ирландскую проиграли… О, живот-то мой, похоже, наладился. Теперь можно и поужинать.

— Превосходно, — одобрил Дон Мануэль.

Пьесу Лопе де Вега-и-Карпио «Глупая для других, умная для себя» королевские комедианты решили не смотреть: на что им всякая глупость? Они остались за кулисами: вытряхивали костюмы, подбирали реквизит и поочередно подставляли лица Дику Бёрбеджу — он был, помимо прочего, гримером. В конце спектакля, сыгранного студентами местного университета, к британским актерам зашел сам автор.

— Ну что, варвары, — сказал Лопе де Вега издевательски. — Видали, что такое настоящий театр?

По-английски он говорил бегло, поскольку служил когда-то секретарем у герцога Альбы и маркиза де Мальпика, и оба его хозяина считали, что язык врага следует знать. Кроме того, в 1588 году он служил в Великой Армаде и узнал о враге многое, не только язык. Эти англичане — кровожадные хищники, им лишь бы нажраться мяса и пудинга, нахлестаться пива, а к зову духа и мысли они глухи.

Уилл растерянно покусывал нижнюю губу. Рафинированные испанцы скоро увидят девушку с отрезанными руками и языком, увидят, как ее отец убивает насильников, запекает их в пирог и заставляет их мамашу этот пирог съесть. А мавра Арона закопают заживо, и он умрет, изрыгая проклятия. Не оплошать бы: испанцы всё же знают о маврах куда больше нашего… Ну да ладно, менять сюжет поздно, сыграем как есть!

Британцы и их смуглые хозяева увидели в тот вечер усеченную версию «Тита Андроника», в которой крови осталось больше, чем стихов, — актеры нарочно купили и закололи свинью. Многих испанцев явно мутило, и сдержаться удалось не всем: плотно поевшие и крепко выпившие выбегали вон, чтобы опорожнить животы. Британцы же наслаждались зрелищем и радостно приветствовали все ужасы, вплоть до пирога с человечиной. Позже, лежа бок о бок на просторной кровати, Уилл и Бёрбедж признались друг другу, что отчасти предали эстетические и интеллектуальные устои родины, этой новой страны под названием Британия, где правит король, известный в христианском мире как первейший дурак.

— От представлений надо отказаться, — размышлял Уилл. — Так играть невозможно. Слова наши тут никому не понятны, а язык действий внушает испанцам одно лишь отвращение. Зачем только этот Богом проклятый шотландский пьяница и содомит, нас сюда послал? Его Величество туп как пробка.

— Придержи язык, Уилл. При делегации есть таинственные личности в черном с туманными обязанностями. Они вполне могут оказаться шпионами короля Якова. А шорохи, что доносятся из-под двери, мало похожи на топот крысиных лап. Боже, храни короля Якова Шестого Шотландского и Первого Британского! — Возвысив напоследок голос, Бёрбедж повернулся спиной к Уиллу и тотчас заснул. Спал Бёрбедж крепко, но беспокойно. Он храпел, чередуя пятистопные ямбические рулады с внезапными всхлипами и драматическими хрипами. Уилл же проспал совсем мало. В этой Испании он тратит время попусту! Лучше бы налоги в Стратфорде собирал. Да и пахотную землю он там намеревался прикупить, вот и ехал бы — авось сторговался бы подешевле. В кишках у него урчало и бурлило. Ему привиделся короткий, кошмарный сон о его дочке Джудит — будто она прижила, неизвестно от кого, волосатое горбатое чудище. Под утро подоспел совсем короткий, но прекрасный сон: будто он плывет по родному Эйвону под Клоптонским мостом. Воздух сладок, на полях зреют хлеба… Но проклятый Стратфорд так и кишит пуританами, ненавистниками этого писаки Шугспара или Чикспера — как только его имя не коверкают. Он проснулся от яркого испанского солнца и вскоре узнал, что на этот день назначен бой быков.

К полудню трибуны вокруг арены заполнились простолюдинами, которые громко насмехались над пышно разодетыми британцами. Уилл со товарищи, облаченные по торжественному случаю в королевские ливреи, сидели в тени и грызли орехи. Представление началось с высокого, протяжного трубного гласа, а затем на тощей — кожа да кости — запаршивевшей кляче в круг выехал длинный худой старик в картонных доспехах и подвязанном веревочкой шлеме, со сломанным, перемотанным грязной тряпицей копьем. Следом, верхом на осле, трусил толстячок. Он то и дело прикладывался к бурдюку, и вино проливалось и капало с всклокоченной бороды. Этих двоих встретили бурной овацией — они явно были любимцами здешней публики. За ними, на почтительном расстоянии, хромала пара мужчин в монашеских балахонах, у каждого в руках было по шесту, а между шестами было растянуто полотнище с красными буквами: PAX ET PAUPERTAS, «МИР И НИЩЕТА». Толпа одобрительно завопила и снова освистала британцев. Уилл спросил у Дона Мануэля:

— Этот тощий нескладный рыцарь и его жирный слуга — кто они? Герои книги?

— Совершенно верно. Но в книге им тесно. Они вырвались со страниц, словно из тюрьмы.

Уилл скрипнул зубами. Гамлет и Фальстаф заперты каждый в своей пьесе надежнее, чем в темнице. Им не ступить на залитую солнцем арену, не услышать восхищенных криков публики. Но какое, собственно, ему до этого дело? Заботиться следует о земле, о том, чтобы запасов ячменного солода хватило в случае недорода. А пьесы — это всего лишь пьесы. Однако же он стонал и скрежетал гнилыми зубами. Когда неуклюжий рыцарь и толстяк-оруженосец удалились и стихли последние крики восторга, началось главное действо. Вышли матадоры со шпагами наголо, а дамы в черных мантильях принялись осыпать их цветами. Затем на арену с ревом выскочил бык. Его нещадно искололи тонкими пиками толстозадые пикадоры. Бык в ответ продырявил рогами пузо мосластой клячи: дымящиеся кишки вывалились на арену, и публика разразилась хохотом, словно от развеселой шутки.

— Я пошёл, — бросил Уилл Бёрбеджу. — С меня довольно. Не нахожу ничего смешного во вспоротых животах.

Пока он взбирался по помосту к выходу, вслед ему улюлюкали даже его сотоварищи. В лавке на площади он сторговал за серебряную британскую монету кисть винограда и право ополоснуть его в бочке с вином, где плавали виноградные черенки. Он принялся мрачно жевать.

И эти люди сочли «Тита Андроника» не в меру кровавым! Пусть Бёрбедж и остальные сами дают спектакль после званого ужина с графьями и принцами. Он, Уилл, не намерен развлекать убийц лошадей. Он лошадей любит. Как отчаянно он рыдал, когда отец продал старого смирного суффолкского жеребца по кличке Гнедыш — с мохнатыми, вечно вымазанными грязью ногами — на живодёрню, где из него выварили клей.

Вечером испанская знать томилась на сумбурном представлении «Бесплодных усилий любви», убеждаясь, что британские драматурги способны лишь нагнать страх или скуку, но отнюдь не развлечь или просветить, а на площади перед собором жарили заколотого на корриде быка и швыряли куски крикливым нищим. Потные плебеи дрались за жилы и хрящи, рвали друг у друга из рук обуглившиеся куски филея. Как же он ненавидит плебс, думал Уилл, невольно наслаждаясь живостью картины: разгорячённые лица, языки пламени на бесстрастном фоне величественного собора. Дон Мануэль подвёл к нему человека, лицо которого казалось смутно знакомым. Ухмыльнувшись, тот заговорил на неизвестном наречии. Однако Уилл разобрал слово майда, по-арабски кишки. Догадка подтвердилась, когда незнакомец явственно произнёс, по-кастильски, эстомаго — Уилл уже выучил, что это живот. Дон Мануэль смущённо перевёл:

— Он говорит, что в театре вы на кровь и кишки смотрите спокойно, а от настоящей жизни убегаете. Он видел, как вы ушли с корриды. Его зовут, извините, что сразу не сказал, Мигель де Сервантес Сааведра. А это — Уильям Шекспир.

— Чекспир? — Сервантес слышал имя впервые.

— Драматург, муаллиф, — пояснил Уилл. — Тэатро, Лондрес. Я и вправду не терплю кровь… Но апетито, сангрэ. А в театре я должен угождать публике. Это моё испытание, михна.

Сервантес, похоже, не очень-то ему поверил. Лицо испанца было точно высечено из камня, редеющие волосы открывали великолепно вылепленный лоб. Кожа смуглая, морщинистая, борода седая. Он сутулился, точно гребец на галере, в любой миг готовый сжаться от удара кнутом. Рядом с ним Уилл чувствовал себя неженкой, маменькиным сынком, баловнем судьбы.

— Позвольте предложить вам шребун? — отважился он.

Выпить? Сервантес пожал плечами: пить с человеком, не обладающим даром речи? Он добавил что-то еще. Дон Мануэль перевёл: приглашает их обоих к себе домой. У него вино получше, чем ослиная моча, что продают в здешних бодегах. Сервантес окажет гостеприимство собрату-писателю из страны, кою не велено больше считать врагом Испании и, следовательно, человечества, однако же гостеприимство будет кратким. У него, Сервантеса, болит голова, и ему следует в скором времени попытаться заснуть. Испанец похромал прочь, и они двинулись следом, оставив позади умирающий костер и обглоданную тушу. Человек, размышлял Уилл на ходу, отличается от дикого зверя даром речи, но — стоит выйти за порог — этот дар улетучивается. Вавилонская башня — не сказка, а чистая правда. Только звери поймут друг друга везде, только звери…

О государь, да многим ли отличен

От зверя человек? Словами, речью!

Но ценен дар сей лишь в родном краю.

Лопочет племя каждое свое,

Чужого языка не разумея.

Бездарный дар, милорд!

Дик Бёрбедж корежит монолог Болингброка из «Ричарда II» нескладной отсебятиной. Однако, смысл передает верно.

Тесный домик Сервантеса был пропитан густыми запахами кухни — чеснок, оливковое масло, специи, которые Уилл помнил по мавританским базарам. В крошечной гостиной жались друг к другу низкие мавританские табуреты, круглый, в чернильных пятнах стол, книги — числом около восьмидесяти. Одна лежала на потёртом мавританском ковре у ног Сервантеса, который, с неуместным для хозяина эгоизмом, занял единственный стул. Уилл и Дон Мануэль притулились внизу, на табуретах. Сервантес ногой подвинул книгу к Уиллу, тот смиренно подобрал. «Гусман де Альфараче» некоего Алемана. Судя по фамилии, автор немец, что ли? Видимо, как они выражаются, роман… Сервантес заговорил. Дон Мануэль перевёл:

— Книга переиздана двадцать раз только в этом году. Жизнь мальчика-бродяжки среди других бродяг. Роман написан в жанре пикарески, если вам знакомо это слово, в чем я сомневаюсь. Автор воплотил глубинное стремление испанской души быть истерзанной и выжженной дотла свирепым Богом-Отцом, который и пальцем божественным не шевельнет, чтобы помочь своему, как нас уверяют, возлюбленному чаду. Напротив, его волей жизнь несчастных страдальцев обращена в череду испытаний, и даже в смерти им уготован не покой, а вечная пытка. Такие книги наш народ любит! Такую книгу ждали и от меня, когда я покинул утомительный, бесплодный мир театра и обратился к вольному повествованию. Они хотели Дон Кихота измученного и избитого, с переломанными рёбрами и сломленным духом, жалкую игрушку в кровавой длани Господней. Я же даровал им комедию!

— Хайя, скромность — это саид всех добродетелей, — сказал Уилл.

Сервантес взорвался: плевался и шипел согласными, завывал гласными. Дон Мануэль невозмутимо перевёл:

— Избавьте меня от вашего безграмотного арабского! Я познал его как язык тирании и насилия! Говорите на своем варварском северном наречии — надеюсь, хотя бы им вы владеете. Вы, англичане, никогда не создадите литературы. Вы слишком самодовольны. Вы не знаете, что такое страдание, боль. Чтобы писать, нужен ад — буря, громы и молнии! — а вы из ада сбежали.

— Стараемся, как умеем, — кротко сказал Уилл. — Разрешите смиренно спросить: что вам известно о нашей литературе? По-английски вы не понимаете, а на кастильский наши книги и пьесы еще не переведены. Надеюсь, грядущий мир позволит нам лучше узнать друг друга…

— Мир, мир, какой еще мир? — Сервантес выкрикнул пас с отвращением, как имя дурной болезни. — Вы отступили от истинной веры, отказались сражаться с презренными мусульманами. А это священная война: изгнать исламского варвара из святых мест, сломать ему хребет на срединном море. Враг вторгся на латинскую землю, осквернил культуру. К вам он не сунулся, вы в стороне отсиделись. Играете в бирюльки, строчите дурацкие пьески о крови и каннибалах…

— Поверьте, таких пьес почти нет. «Тит Андроник» — исключение из правил. Нас разделяет языковой барьер…

— Не языковой, а духовный! Язык и зубы тут ни при чем. Англичане — это отсохшая ветвь живого древа Христова.

— Не говорите мне о духе, — громко сказал Уилл. — Вы сами признали, что испанцы считают господа свирепым насильником, а человека — зверем без всякой надежды на спасение. Ваши духовники выбивают признание в ереси под пыткой, жертвы вопиют, пожираемые костром… Не говорите мне о духе.

— Взгляды Алемана я не разделяю. Вдали от жирных епископов и жилистых палачей существует в своих эмпиреях бог всеблагой и всемилостивый. Как его разыскать? Поможет ли трагедия о загубленных жизнях? Нет! Нужна комедия, шутовская одиссея! Это открытие могло родиться только здесь! — Левой рукой он очертил в воздухе контур Иберии, а правой ударил себя в грудь: аки, здесь! — Великая духовная истина о милостивом Господе постигается только через смех. А ваша вчерашняя жалкая пьеска смешна в ином роде. Вы, англичане, вообще не способны вместить Господа. Вы не страдаете, а значит, не умеете смеяться над тем, чего и следа нет на вашей благополучной, во всем умеренной родине…

— Которую вы никогда не видали.

— Я вижу вас, и этого довольно. У вас робкий взгляд, нежная кожа. Горькой чаши вы даже не пригубили.

— Старая песня, — заявил Уилл с упрямой дерзостью. — Ее заводят все, кому не лень: и кнутом-то нас, как московитов, не стегали, и мечом, как богемцев, не завоевывали, и на кострах, как испанцев, не жгли. И якобы оттого искусству нашему грош цена в базарный день. Нам от этой песни давно тошно.

— Дон Кихота вам не написать.

— Да зачем он мне? Зачем он нам? — запальчиво спросил Уилл. — Я много иного написал, и еще напишу. — «Смогу ли? — подумал он. — Хочу ли?» — И комедию превзошел, и трагедию, коя есть наивысшее достижение драматурга.

— Трагедия — высшее достижение? Отнюдь. Господь — не трагик, а комедиограф. Он свободен от трагического бремени существования. Трагедия — это человеческое. А комедия божественна. Как у меня раскалывается голова. — В глазах Сервантеса плясало пламя свечи, горевшей поодаль.

Вина он так и не предложил. Если таково испанское гостеприимство — издёвка и брань — то Уилл сыт по горло.

— Мне пора прилечь, — добавил хозяин.

— Вы говорите о комедии слишком серьезно, — сказал Уилл. — Меж тем, вы не написали ни Гамлета, ни Фальстафа. — Но эти имена ничего не значили для страдальца, бывшего раба на галерах, который годами ожидал выкупа, а дождавшись, был принужден выплачивать долг своему королю с процентом, точно ростовщику.

Тут заговорил Дон Мануэль:

— Я видел ваши пьесы. И читал его книгу. Не во гнев будь сказано, мне ясно, кто из двоих лучше. Он превосходит вас цельностью, жизнь открылась ему во всей полноте. Он способен живописать и плоть, и дух. Одушевленные им герои вышли сегодня на арену, и публика приняла их с восторгом и любовью, как добрых знакомцев. Виноват, вашего высокого искусства умалить не хотел.

— Искусство — это средство заработать на жизнь. Мне дела нет, если он меня превзошел. Я свой кусок хлеба имею и на высоты не претендую.

— Еще как претендуете.

Уилл с горечью взглянул на Дона Мануэля, затем с испугом на стонавшего от боли Сервантеса. Тот сказал:

— Уходите. Напрасно явились.

— Сами пригласили. Уйду, если вам угодно.

— Преклоню бедную мою голову в тёмной спальне. Допивайте вино и ступайте.

— Вином не угощён.

— Не причащён ни телом, ни кровью господней, — пробормотал Сервантес и шатаясь покинул комнату.

Уилл и Дон Мануэль посмотрели друг на друга. Уилл пожал плечами. Они вышли на тёмную улицу. Луны не было, однако созвездия ярко пылали. По дороге в гостиницу Уилл спросил:

— Можно ли прочесть его книгу?

— Если достаточно обучитесь испанскому.

— Это зависит от того, долго ли будут биться над вечным миром.

— Хотите, переведу отрывок вам на пробу.

— Нельзя ли переделать роман в пьесу?

— Нет. Он обширен, и тем прекрасен. Столь долгий путь за пару часов актерам не одолеть.

Уилл скрипнул зубами.

— Пьеса коротка по своей природе. А вот есть ли в романе поэзия?

— Речь Сервантеса безыскусна. В отличие от вас, он не обладает даром говорить сжато, точно, колоритно. Но ему этот дар и не нужен.

Уилл заметно приободрился.

— Значит, он не поэт.

— Не такой, как вы.

— Это многое объясняет. Истинная поэзия не станет кривляться на арене перед плебсом.

— Да, его герои вырвались из книги, дышат воздухом грубой жизни. Вижу, вас задевает именно это.

— Пожалуй.

Спектакль закончился, когда Уилл уже спал, и воротившись Бёрбедж не стал его будить, не стал рассказывать, что «Комедия ошибок», изрядно сокращенная, прошла на ура, утвердив публику во мнении, что британским драматургам отлично удаются забавные безделушки. Уилл сам разбудил Бёрбеджа ни свет ни заря.

— А? Что? Который час? — бормотал тот.

— Вставай. У нас много дел. Пойду собирать наших — вытряхну из коек вместе со шлюхами и эфебами, коих они насобирали по закоулкам.

Актеры Королевской труппы — Джек Хеммингс, Гас Филлипс, Том Поп («Толоконный лоб»), Джордж Брайан, Гарри Конделл, Уилл Слай, Дик Коули, Джек Ловайн, Сэм Кросс, Алекс Кук, Сэм Гилбурн, Роберт Армин (сын конюха, в лошадях ни бельмеса не смыслит!), Уилл Остлер, Джек Андервуд, Ник Тули, Уилл Экклстоун, Джозеф Тейлор, Роб Бенфильд, Роб Гоу, Дикки Робинсон, Джек Шэнк и Джек Райс — горбились над кружками с поссетом, горячим напитком из молока и вина, куда местные макают сухарь, и болезненно щурились на резкий испанский рассвет, недовольные грубой побудкой и ошеломлённые речью своего поэта. Бёрбедж этих речей уже наслушался, он лишь пожимал плечами да закатывал глаза. Уилл вещал:

— Завтра или послезавтра играем Гамлета. Но играем по-новому. Вводим в пьесу сэра Джона Фальстафа. Не удивляйтесь и не спорьте. Это очень просто. Всё остается, как было, пока Гамлета не отсылают в Англию, чтобы там убить по королевскому приказу. Гамлет перехватывает и уничтожает приказ, затем узнает, что датское войско вот-вот вторгнется в Англию из-за неуплаты контрибуции. Наконец он находит себе достойное дело и более не помышляет о самоубийстве, развлечённый также Фальстафом и его веселой компанией. В «Генрихе IV» Фальстаф — приятель одного принца, а тут будет приятелем другого, невелика разница. Приходит известие о кончине короля Клавдия, война откладывается. Гамлет возвращается в Эльсинор, чтобы взойти на трон. Фальстаф с собутыльниками следуют за ним, но в конце их, разумеется, изгоняют. Обнаруживается, что Клавдий жив, а Лаэрту поручено заколоть Гамлета на дуэли. Простое убийство не годится, так как принца любит обезумевшая чернь. Конец прежний, разве что Гамлет остается в живых, а Фортинбрас признаёт его право на корону. Как видите, я не столько поменял, сколько дополнил. Спектакль будет идти часов семь, а если испанцам это не по нраву, пусть отошлют нас домой. Желательно посуху. Хочу насладиться видами Руссильона.

Ответом был громкий ропот протеста, прерванный окриком Бёрбеджа. Он сказал:

— В этом что-то есть. По крайней мере, теперь никто не обвинит нас в легковесности. Наутро после представления Гамлет и Фальстаф проедутся по арене. Ник Тули знает роль Гамлета, был дублёром — вот он и сыграет. Ник тощий и длинный, значит, реплику о том, что Гамлет толст и одышлив — она когда-то подходила мне, но, слава богу, уже не подходит — следует вымарать. Алекс Кук играет королеву Гертруду, пусть сыграет и трактирщицу Куикли. Обе падшие женщины, каждая в своем роде. Смертей будет в достатке, включая гибель Генри Перси Хотспура — назовём его Сорвиголова и пусть сражается на стороне датского короля. Однако Гамлет выживет — значит, это не трагедия.

— А что же? Комедия о Гамлете, принце Датском? — сострил Джек Андервуд.

— Великобри… датском! — уточнил Джек Шэнк.

— Сорвиголова, — сказал Бёрбедж, — звучит вполне по-датски, не хуже Клавдия. Всё, хватит умничать! Уилл уже прикидывает порядок сцен. Это будет наш лучший спектакль!

— По крайней мере, самый длинный, — сказал Уилл Слай.

И оказался прав.

— Что же, — говорил Уилл Сервантесу в четыре утра, когда публика пошатываясь расходилась по домам, — вы по-прежнему находите, что мы не умеем смешить? — Дон Мануэль перевёл. Сервантес бережно прижимал к левому боку засыпающего на ходу мавританского мальчика, присутствие которого, казалось, его умиротворяло. Он ответил:

— Пьеса чересчур длинна.

— А в своем глазу бревна не замечаете?

— Что? Где?

— Пьеса никоим образом не длиннее вашего проклятого романа, как вы его называете.

— Проклятым не называю. Тощего и толстого вы у меня украли.

— Ничего подобного. Мы играли обоих в лондонском театре, когда я про вас слыхом не слыхивал. Что вы на это скажете?

— Не понимаю, о чем вы.

— Вот в этом — трагедия.

Испано-британские мирные переговоры возобновились только к полудню, так как всё утро участники отсыпались. Рыжеволосый испанец по имени Гусман спросил у сэра Филипа Спендера на гортанном тосканском:

— Собираетесь ли вы и впредь давать ваши бесконечные комедии?

— Предполагается давать комедию о Гамлете еженощно, дабы её сложный и противуречивый смысл был уяснён во всей полноте, — бодро ответил сэр Филип: во время представления он весьма крепко спал. — Однако, у меня сложилось впечатление, что жителей Вальядолида отъезд нашей делегации обрадует. Так что быстрейшее завершение переговоров — в наших общих интересах. Следует поскорее договориться о мире.

— Аминь, — согласился Гусман. — Не вижу причин, почему договор не может быть составлен на двух языках уже к завтрашнему числу.

— Определённо к завтрашнему? Или к вашей вечной маньяне?

— К числу, которое следует за сегодняшним. Поужинаем в полночь и обойдёмся без дальнейших… развлечений.

— Да-да, не будем терять времени. Покажем пример здоровой стремительности. За дело, милорды и господа!

— Аминь.

Перед отъездом британской делегации состоялась непременная коррида. Уилл, впрочем, не явился. По арене проскакали тощий, долговязый принц весь в чёрном и толстый рыцарь в камзоле из парусины. Публика сочла, что британцы отдают дань известной испанской традиции, и приветствовала парочку радостными возгласами. Пистоль и Бардольф вынесли полотнище с надписью: VIVAN LAS MUCHACHAS Y EL VINO ESPANOLES, «ДА ЗДРАВСТВУЮТ ИСПАНСКИЕ ДЕВУШКИ И ВИНО!» Все остались довольны. Уилл, тем временем, уже покинул город, торопясь по дороге домой осмотреть Руссильон. Все хорошо, что хорошо кончается.

«Дон Кихота» он прочёл лишь в 1611 году, когда вышел перевод Шелтона. В тот же год вышло первое издание Библии короля Якова. Упоминание о тощем рыцаре и его толстом паже можно отыскать в пьесах Бена Джонсона, Бомонта и Флетчера, но не самого Шекспира. В 1616 году, уже заболев своей последней болезнью, он по-прежнему мучился досадой: ведь Сервантес обошел его в смысле создания универсального героя. Он умер в один день с Сервантесом, но так как испанский календарь опережал британский на десять дней, можно заключить, что и в смерти Сервантес тоже обскакал Шекспира.

Дон Мануэль де Пульгар Гарганта больше никогда не встречался с Шекспиром. В 1613 году он присутствовал при уничтожившем театр «Глобус» пожаре во время представления «Генриха VIII» (под прежним названием «Всё — правда»), когда от залпа театральной пушки загорелась крыша. Вереница ведер с водой из Темзы не помогла, и великий «Глобус» со всем его наследием сгорел дотла. Дон Мануэль переговорил с Джеком Хеммингсом и Гарри Конделлом в таверне, где они утоляли жажду, радуясь, что сумели спасти от огня большую часть рукописей поэта. Погибли лишь «Правда своё возьмёт», «Комедия о Ламберте Симнеле» и «Целебные усилия любви». Дон Мануэль сказал:

— Позаботьтесь о будущем. Опубликуйте рукописи.

— Как? Публиковать пьесы?

— В одном большом томе, фолио. Лишь собранные вместе, его труды могут сравняться с книгой, о которой я подумал.

— О какой же книге вы подумали?

Дон Мануэль счёл благоразумным соврать:

— Надеюсь, это не кощунство… О Библии вашего короля Якова.

Content

Берджесс Энтони Встреча в Вальядолиде

Энтони Берджесс Встреча в Вальядолиде