Ильхам Рагимов

ПОЛНОЧЬ ШАХА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1949-52 гг.

Глава 1

Тегеран. Февраль 1949

Оружие он получил вместе с подробной инструкцией. Любая оплошность означала провал тщательно спланированной операции. И потому он слушал и запоминал… Готовящийся на рассвете заговор должен был изменить целые судьбы – и не только его страны, но, возможно, всего Ближнего Востока и даже мира в целом.

Обыкновенный тегеранский парень, он понимал всю значимость возложенной на него миссии в этой непростой политической игре, затеваемой большими политиками. Содрогнувшийся иранский вулкан грохотал с новым бешенством, извергая лаву очередных великих перемен, в огне которой сгорят новые жертвы. И все же, думал он, почему события, меняющие ход мировой истории, должны происходить именно в его, измученной междоусобицами стране? Сколько еще внешних и внутренних конфликтов предстоит пережить этой древней земле, чтобы на ней воцарились мир и порядок? Казалось бы, только вчера в ООН одной из острых тем обсуждения был Азербайджан – яблоко раздора для великих держав, лакомый кусочек, стоивший жизни тысяч невинных людей, и вот уже грядут новые потрясения. Как долго капля нефти в глазах политиков будет стоить дороже крови несчастных простолюдинов?

Ответов на все эти вопросы он не знал. По большому счету, он был всего лишь исполнителем. На его плечи была возложена не менее значительная роль – роль рычага, способного перевернуть мир: стоило лишь нажать на курок пистолета, хитро встроенного неким изобретательным мастером в корпус фотоаппарата.

Возможно, ему придется пожертвовать жизнью; что ж, тогда его имя – имя мученика, шахида – останется в памяти сограждан символом истинной доблести. Его нарекут героем, положившим конец презренной антинародной монаршей династии! Поэты и певцы будут слагать о нем легенды. Великий подвиг простого тегеранского парня увековечат в народной памяти. Его именем иранцы будут нарекать своих детей. Даже, возможно, улицы и площади городов Великой Персии!.. Мысли о посмертной славе уносили его к вершинам.

Он знал, на что идет. И никакие обещанные материальные блага не играли тут никакой роли – слава героя была выше земных наслаждений!

– Дай руку, – седобородый инструктор крепко сжал сухие ладони молодого террориста. – Не дрожишь? Молодец, Насер. Ты смелый парень. Мы не ошиблись, когда выбрали тебя, – инструктор знал слова, какие хочет услышать человек, решившийся на отчаянный шаг. – Не боишься?

– Нет, – Насер улыбнулся краешком губ. – Не боюсь.

Насер Фахрарай не лукавил. Ему не было страшно. Единственное, что он ощущал сейчас, – то острое возбуждение, подавлявшее импульсы всех иных чувств.

– И все же будь осторожен! Самоуверенность может тебя подвести. Пехлевийские ищейки не дремлют. Почуют неладное – не доберешься до цели.

Цена жизни самого Насера уже в расчет не шла. Он и сам понимал: выбор был сделан добровольно.

– Я сделаю все, как вы учили, – его глаза блестели в полумраке комнаты, освещаемой тусклым мерцанием керосиновой лампы.

– Постарайся подобраться шагов на десять. С большей дистанции не стреляй. Медлить тоже не нужно. Чем ближе, тем больше риск, что тебя вычислят и схватят. В толпе полно его людей, и чем ближе, тем больше.

– Да, знаю. Я не подведу.

– Когда ты сделаешь это, весь иранский народ будет молиться за тебя! – с пафосной нотой в голосе сказал седобородый, и его глаза в этот момент были наполнены осознанием великой миссии, возложенной на них. – Ты станешь героем нации.

Он поцеловал Фахрарая в лоб и почти торжественно протянул фотоаппарат, обернутый в большой черный платок – такими иранские женщины покрывают свои головы.

– Помни! Чем бы все ни закончилось, ты не должен попасться им в руки живым! Думай о товарищах. Ты не имеешь права на предательство.

– Нет, учитель, живым меня не возьмут.

– Да благословит тебя Аллах!..

Инструктор задул лампу, и комната погрузилась в беспросветный мрак. И лишь по легкому скрипу двери и полоске утреннего света, упавшей на узор ковра, можно было догадаться: террорист Насер Фахрарай вышел из дома, предавая себя роковым обстоятельствам февральского утра четвертого числа.

* * *

Молодой шах стоял перед зеркалом.

Жеманно порхая возле монаршей фигуры и напоминая яркого махаона, хлопотливо облетающего благоуханный цветок, придворный куафер колдовал над его шевелюрой.

Послышался стук. Стоявший у двери офицер охраны в чине полковника лениво приоткрыл створку, едва заметно кивнул и снова закрыл дверь.

– Ваше Величество, все готово к выезду.

Шах не ответил.

Он любовался своим отражением. Вытянул губы, надул щеки, повернул голову в одну сторону, в другую… Бритье без порезов, прическа на месте, мундир тоже сидит безупречно.

Поскольку никаких заслуг перед отечеством Мохаммед Реза пока не имел (а многие считали, что он не обладает и задатками, необходимыми для завоевания подобных заслуг), шах справедливо полагал, что, выходя к толпе, собравшейся у Тегеранского университета, он, по крайней мере, должен идеально выглядеть.

– Свободен, – вяло произнес шах.

– Слушаюсь, – кивнул парикмахер и бесшумно удалился.

– Поехали, Мухтадир, – так же вяло скомандовал Мохаммед Реза и неторопливо направился к двери.

* * *

– Едут!

При появлении кортежа толпа загудела, как будто кто-то постучал палкой по дремавшему прежде улью.

В числе взглядов, любопытно и жадно устремленных в сторону приближавшихся автомобилей, был и холодный взгляд Фахрарая, как бы между прочим смотревшего в видоискатель своего фотоаппарата – оружия смерти с затаенным пистолетным стволом. Кто бы прочел его мысли, глядя на эту непроницаемую, начисто лишенную всяких эмоций физиономию? Это сегодня, с помощью специальной техники легко вычислить вызвавшего подозрения странного типа из многотысячной толпы – по едва уловимым движениям, взглядам, жестам, но в ту пору, в середине двадцатого века, это было за гранью возможного.

Итак, никто не обращал внимания на парня с фотоаппаратом. И уж тем более никому не приходило в голову, что Фахрарай имеет столь дерзкое намерение – убить правителя Ирана!

– Да здравствует шах! – взорвалась толпа криками, когда Пехлеви вышел из машины.

Шах слабо улыбался, приветствуя свой народ едва заметными кивками. Охрана образовала плотное кольцо вокруг монарха, ограждая его от ликующей, безудержной толпы.

И тут вдруг вся эта суета с протягиванием рук, взвизгами, бросанием цветов, вся эта давящая сутолока приобрела в глазах Насера Фахрарая вид некой отстраненной пестрой картинки, в которой ему была отведена роль непричастного к происходящему наблюдателя. Он видел все, что творилось, и даже предугадывал каждое новое движение в толпе со стороны, словно из иного пространства, причем одновременно с разных точек – и справа, и слева, и сзади, и сверху…

Толпа теснилась. Все они были словно марионетки – с разинутыми ртами, смеющимися лицами… А вот и тот, с плотно стиснутыми челюстями – молодой репортер с зажатым в руках фотоаппаратом. Он пробивается к шаху как можно ближе, ближе…

В какой-то момент Насер поймал на себе испуганный взгляд монарха… Щелк. Мохаммед Реза зажмурился, отшатнулся, лицо его исказилось… и так же мгновенно исказились лица офицеров охраны. Теперь он видел их замедленные, как в старом кино, движения: руки тянулись к кобурам, чтобы выхватить оружие и направить на этого молодого репортера с камерой в руках… Репортера? Да нет же – террориста, из фотоаппарата которого начали вылетать не милые «птички», а смертоносные пули!

Затем он увидел облака дыма, застлавшего взор, услышал несколько оглушительных выстрелов. Зато вой испуганной толпы почему-то ускользнул от его слуха. Люди разбегались, кто-то прятался за колонны, кто-то просто ложился на землю, наивно полагая, что если он обхватит голову руками, то спасется от шальной пули. Женщина упала прямо на лестнице! – ничего страшного, обыкновенный обморок…

Он с интересом следил за тем, как охранники шаха дырявили пулями тело террориста. Он не только видел это окровавленное тело, но и неким странным образом ощущал на себе стекающие горячие струйки крови, его ноздри щекотал этот дурманящий запах парной крови… Неужели вот эта безжизненная плоть совсем недавно была им самим?… Выходит, это он истекает кровью, наблюдая за собой откуда-то сверху и не понимая, почему нет боли?… Неужели он уже умер? Так быстро и легко? Невероятно!.. А что же тогда случилось с шахом? Ведь он явственно видел, как этот, недвижно лежащий сейчас в луже крови парень все же успел сделать несколько выстрелов! Убил ли он Пехлеви? Совершил ли задуманное? Стал ли героем? Нарекут ли его мучеником, погибшим за великую идею?…

Об этом Насеру Фахрараю оставалось лишь догадываться – если, конечно, мертвые способны хоть о чем-нибудь догадываться. Равно как и о том, какие последствия вызовет только что случившееся покушение в судьбе великой страны, готовой на очередном витке своей истории снова окунуться в пучину хаоса, политических убийств, интриг, сиюминутных свержений и монархических реваншей.

Не успел дым рассеяться, а шахский кортеж уже сорвался с места, унося с собой шаха, получившего незначительное ранение в щеку. Кортеж умчался, растворившись в улицах, как растворяется в кустах заяц, счастливо избежавший охотничьей пули.

Движение уже было перекрыто, площадь оцеплена, и случайные прохожие уже не раз пожалели, что оказались в той толчее, – теперь-то им стало известно, что означает оказаться под подозрением полиции в соучастии в заговоре…

Окровавленный труп Фахрарая лежал на асфальте. Фотограф доделал последние снимки. Один из офицеров охраны брезгливо поднял голову убитого за ухо, внимательно посмотрел в его остеклевшие глаза.

– Явный тудеист, – заключил он вслух, а затем, оставив голову в покое, извлек из кармана Фахрарая стопроцентное подтверждение своей догадки – членский билет коммунистической партии Ирана «Туде». Обшаривая карманы, офицер по неосторожности замарал кровью свою белую перчатку. Выругался, пнул труп ногой. «Чертов тудеист! – подумал он. – Из-за этого шакала теперь будут шерстить всю охрану. Опять проверки, дознания…»

И в самом деле, куда подевалась их хваленая бдительность? Как так вышло, что убийца оказался в пяти шагах от шаха? Почему допустили такую оплошность? Непреднамеренно? А может быть, наоборот – с умыслом?… Разве кто-нибудь вспомнит теперь, что они сами стояли под пулями террориста! Только воля провидения помогла им избежать неминуемой гибели! Повернись дело чуть иначе, и рядом с мертвым террористом лежали бы их собственные тела! А то и труп владетеля иранского престола!..

– Забирайте эту падаль, – зло приказал он солдатам. – Уезжаем.

Глава 2

Приручить хищную свору – вот как шахиншах называл необходимость обуздывать гнев… Ему по сану положено хладнокровно относиться и к щедростям судьбы, и к ее ударам. Но в этот час Мохаммеду Резу было не до этикетов великих правителей – смесь ярости, недоумения, страха, злобы одолевали его! Они бурлили в нем и клокотали. Вырвавшаяся наружу, эта смесь способна была бы принести куда больше вреда, нежели пользы. Шах это знал, и потому медлил с вопросом. Он и так не проронил ни слова все это время – пока смывали кровь с лица, пока обрабатывали рану…

Тяжело и громко дыша, шах откинулся на мягкие подушки дивана, расстегнув верхние пуговицы еще не скинутого с себя мундира. Того самого мундира со следами неудавшегося заговора. Промелькнувшая мимоходом мысль на мгновение утешила его: впоследствии этот мундир выставят в Тегеранском офицерском клубе как символ преданности шаха своей стране и его готовности пролить за нее кровь…

Наконец шах заговорил.

– Жду объяснений, – свирепый его взгляд был устремлен в сторону полковника Мухтадира Икрами.

– Мы найдем виновных, Ваше Величество, – побледневшее лицо Икрами выдавало его тревогу, и не только за свое положение, но и за жизнь.

– Один из них мне уже известен, – нарочито вяло, с хрипотцой процедил Пехлеви сквозь зубы.

– Он мертв. Мы застрелили его, – оправдываясь, ответил телохранитель шаха.

– Он меня мало интересует – мертвецы не раскрывают тайн. Я вижу виноватого перед собой, – монарший указательный перст метнулся в сторону Икрами. – Твоя оплошность чуть не лишила Персии своего шаха.

Пехлеви встал с дивана, и голос его стал набирать обороты в такт обвинительной речи:

– Мне нет еще и тридцати, полковник. Я еще не успел произвести на свет наследника престола, и в это проклятое утро все рухнуло бы, будь этот мерзавец немного точен.

…Еще не остудивший его пыл недавний развод с первой женой, дочерью египетского короля Фуада, добавлял гневных ноток в речь Пехлеви. Несмотря на то, что у Мохаммеда и бывшей шахини Фавзийе росла дочь Шахназ, вопрос о прямом наследнике был для него костью в горле. Для Персии необходим был наследник мальчик – за тысячелетия существования различных монарших династий Персии женщины так и не получили права официально наследовать престол великой империи. Чем вызывали явное осуждение английской стороны. Пехлеви, конечно, делали попытки модернизировать свою страну, даже обеспечили женщин равными правами, но назвать дочерей прямыми наследницами персидского трона никак не вязалось с их многовековыми устоями…

Сегодня утром одна шальная пуля могла прекратить ветвь Мохаммеда Реза. Случись так, престол перешел бы к другим его многочисленным родственникам, коих у его отца, основателя династии Реза-шаха, было предостаточно. Да и то при лучшем раскладе для Пехлеви. В худшем – империю ожидало появление новой монаршей фамилии, схожей по рождению с династией Пехлеви. Или же вовсе к упразднению в Иране института монархии в целом. Что и произошло – тридцатью годами позже.

– Куда смотрели мои люди? – шах терял самообладание, лицо его побагровело, но уже не от крови, а от наплыва ярости и злобы. – Как этот негодяй смог войти в толпу и пронести оружие незамеченным? Чем ты это все сможешь объяснить?

– Я верой и правдой служил вам и вашему отцу, правитель, – голос полковника был тверд, хотя он с трудом сдерживал предательскую дрожь. – Я был рядом с вами, когда он стрелял в вас. Хвала Аллаху, все мы живы. Даю слово чести, мы найдем всех, кто замешан в этом гнусном заговоре. Мерзавцы будут наказаны. Им не удастся избежать кары, шахиншах.

Пехлеви отвернулся и устремил взгляд на висящий портрет своего отца – Реза-хана, усопшего в изгнании повелителя… Отец с гордостью взирал на окровавленный мундир сына. Теперь тот выглядел как настоящий шах.

– Кому, кому я успел навредить, Мухтадир?! – он обреченно качал головой. – Кому нужна моя смерть?

– Коммунистам, шахиншах. Ваша корона не дает им покоя. Они до сих пор не могут простить вам свое поражение.

Икрами намекал на потопленное в крови народное движение в провинции Азербайджан два года назад.

– Если бы только коммунистам, – задумчиво произнес Мохаммед Реза, а затем резко повернулся в сторону полковника. – Вы узнали его имя?

– Да, Ваше Величество. Насер Фахрарай. В его кармане мы нашли членский билет «Туде».

– Получается, они решили проверить меня на прочность? Хорошо, я покажу, насколько крепким и безжалостным к врагам Ирана может быть их шах. – Пехлеви одернул свой окровавленный мундир. – Великий Аллах защищает меня, значит, я нужен своему народу. Он посылает мне знаки, которые я должен распознать и решиться на действия. Если я проявлю слабость, Он меня не простит и больше не даст шанса выжить. Всевышний мудр, но не прощает глупых людей. Ты понимаешь меня, Мухтадир?

– Вы имеете в виду репрессии членов «Туде»…

– И не только «Туде», – шах сжал кулаки, исподлобья взирая на своего телохранителя. – Всех врагов Пехлеви! А значит, Ирана в целом.

Чудодейственное спасение монарха в одночасье запустило ржавый механизм в действие: слабый, нерешительный, получивший трон в наследство как разменную монету взамен отказа отца от персидской короны, Мохаммед Реза вдруг неожиданно сам захотел властвовать. В этот час он чувствовал в себе клокочущий зов крови.

– Я требую ввести в стране чрезвычайное положение. Если для наведения порядка нужно будет повесить на улицах Тегерана сотни коммунистов, мы это сделаем. Пусть больше никто не усомнится в моей решимости покончить с предателями в моей стране.

Казалось, что устами известного своим безволием Мохаммеда Реза говорит его воинственный отец. Словно на короткое время огромный казак Реза-хан, добывший власть с шашкой в руке и пулеметом «Максим», вселился в хрупкое тело сына. Сына, осваивавшего науки в швейцарском пансионе «Ле Роси».

– Я полагаю, у нас не так много времени, чтобы медлить, – Пехлеви сделал легкий жест кистью, глядя в пол, что означало конец разговорам и начало новым арестам.

Икрами вышел. Молодой шах присел на диван и прикрыл глаза рукою, стараясь подавить приступы сильнейшей головной боли.

* * *

Помощник советского посла в Иране Рустам Керими не без тревоги просматривал свежие номера иранских газет, главной темой которых стали события последних двух дней. Снимками Пехлеви, шахской охраны и застреленного террориста пестрила вся иранская пресса. Даже иностранные газеты не упустили шанс разместить снимки окровавленного пехлевийского мундира на своих полосах.

Советскому дипломату не нужно было вникать в каждую строчку, чтобы понять, кто станет главным подозреваемым в неудавшемся покушении на Мохаммеда Реза. Несложные умозаключения позволяли сделать вывод, что совсем скоро с ним выйдут на связь – кто-нибудь из близкого окружения Пехлеви.

В случае дипломатического, политического кризиса или подобного рода происшествий некие влиятельные персоны пытаются вне официальных встреч прояснить ситуацию, стараясь найти односложный ответ на главный вопрос: кто повинен? Обычно после таких встреч в дело вступают официальные органы, включая МИД страны с вручением нот и демаршей. Это в случае, если сторонам не удается договориться и убедить друг друга в своей лояльности. Или хотя бы в нейтралитете.

Почти в самом начале рабочего дня в кабинете помощника советского посла зазвонил телефон.

– Это Керими? – грубый мужской голос в трубке напряг и без того натянутые нервы Рустама.

– Да, – помощник посла всегда старался отвечать кратко и по возможности без проявления излишних эмоций.

– С вами говорит Мухтадир Икрами.

– Я узнал вас, полковник, – Керими нередко приходилось встречаться с человеком на том конце провода. Они были знакомы и относились друг другу с определенной долей уважения – насколько могут уважать друг друга солдаты с противоположных окопов.

– Думаю, вы не откажете мне в моей просьбе встретиться?

– Во дворце шаха?

– Нет. Для начала выберем окраину города.

– Я должен прийти один? – насторожился Керими. После того, как его пару раз похищали на улицах Тегерана люди Сейида Зияддина, он стал избегать прогулок.

– Ваше право, – уступил Икрами. – Но будет лучше не привлекать лишних свидетелей. Я тоже буду один.

– Хорошо. Назовите время и место.

– Восемь вечера. О месте вам сообщат за два часа до встречи.

Рустам слегка отдернул штору – как бы ему сейчас хотелось увидеть падающие хлопья снега… «Надо будет сообщить послу и после подготовить отчет о разговоре. Боже, как это мне все осточертело, но выбора нет. Как говорил мой бывший инструктор Яков Привольнов, «или все или конец».

* * *

В таких случаях Рустам нанимал машину с простыми тегеранскими номерами и садился за руль сам. Не обязательно, чтобы на встречах подобного рода автомобили советского диппредставительства засекались на пленку. Он ехал один, без какого-либо сопровождения. Заряженная «ТТ-шка» в кармане его пальто – это скорее так, для самоуспокоения. Хотя в душе Керими понимал, что сегодня использовать пистолет по назначению не придется. Да и вряд ли после личного звонка офицера шахской охраны его стали бы похищать. Или, того хуже, убивать. Рустам Керими стал слишком заметной фигурой, и его насильственная смерть могла бы вызвать не меньшей политической бури, чем покушение на самого шаха.

Рустам уже знал, как развернется их диалог. В глухом, безлюдном месте между советским дипломатом и телохранителем Мохаммеда Реза Пехлеви затевалась хитроумная словесная перепалка. Но он задаст пороху этому матерому тактику…

На встречу Рустам решил приехать чуть раньше назначенного времени, чтобы лучше узнать местность – сказалась наработанная за годы учения и службы предписанная по инструктажу привычка изучать место встречи. Мало ли каких сюрпризов можно ожидать от старого лиса…

Свернув на обочину, Керими выключил фары и стал вдыхать ноздрями февральский холод наступающей тегеранской ночи. Унылый пустырь, отдаленный от людского поселения, напоминал о бренности этого мира. Голые деревья с тонкими скрюченными ветками, вздымающимися к небу, походили на людей с худыми руками и пальцами. Люди-деревья словно вымаливали у Аллаха прощение за земные грехи и просили, чтобы тот послал мир на их измученную политическими дрязгами страну, стоящую на пороге новой братоубийственной войны. Ветер раскачивал ветки, заворачивал дорожную пыль в юлящие шайтаны, подхватывал сухие кусты верблюжьих колючек, унося их прочь, в безвестность.

Чуть вдалеке маячил силуэт трех скучающих кипарисов на фоне тоскливой безмятежности. Наверное, кто-то из путников-зороастрийцев посадил их здесь очень давно. Они прижились и выросли в этом неестественном, глухом, тоскливом окружении. Керими знал, что по зороастрийской вере кипарис – символ жизни. Вот стоят они тут, словно три зеленые свечи, уткнувшиеся в небесную высь, а вокруг сочится кровь…

Бесконечный, почти безжизненный пустырь уносил мысли далеко-далеко. Нахлынули воспоминания далекого детства… Однажды их класс отправили на экскурсию в пригород Баку, в храм огнепоклонников в Сураханах… Позже он сам, будучи лектором университета, стал водить туда своих студентов. Именно во время этих экскурсий он многое узнал о загадочной религии – Зороастризме, последователи которого жили на территории Азербайджана и Ирана. Перед глазами несколько секунд стояли языки зороастрийского пламени, вырывающиеся из строения сураханского храма. Рустам уже стал чувствовать их тепло, пока яркий свет фар не окатил пустырь своей непрошенностью, захлестнув далекие воспоминания и оживив гигантские тени, брошенные на дорогу «молящимися» деревьями.

Машина остановилась позади автомобиля советского дипломата. Керими заметил номера, принадлежавшие шахской охране. Вероятно, их владельцу, в отличие от Рустама, нечего скрывать и нет никакого дела до мнения других – с кем, когда и в каком мрачном месте он назначает свои встречи…

– Давно ждете? – сухо спросил Икрами, после того как пожал руку Рустама.

– Минут десять, – Керими почувствовал силу в этом крепком рукопожатии, и в памяти тотчас всплыл образ чекиста Якова Привольнова.

Мухтадир был крупным мужчиной. Бывший борец национальной иранской борьбы зорхана, силач, прекрасный стрелок, он являлся начальником шахской охраны и слыл на хорошем счету у династии Пехлеви. Личное доверие отца нынешнего монарха и долгая, относительно безупречная служба позволяли Икрами находиться в числе самых приближенных к Мохаммеду Реза персон. Их избирали тщательно.

Мухтадиру доверяли, несмотря на некоторые его пробелы в работе – он все же был больше костоломом и грубой силой, нежели мудрым тактиком. Однако на эту встречу послали именно его. Взаимопонимание между противниками играло чуть ли не первую роль, так же, как личное доверие. Тут даже запятая без прикрас и изменений будет доложена сюзерену.

– Холодновато, Мухтадир, не желаете сесть в машину? – предложил Рустам и, чтобы не вызвать сомнений насчет лишних ушей, добавил: – В любую.

– Думаю, не стоит. Холодный ветер отрезвляет разгоряченные умы, – Икрами сделал тяжелый вдох, покручивая густые усы. – Мой хозяин в бешенстве, – полковник перешел к сути. – Все эти два дня его мучают кошмары по ночам и страшные головные боли. Я понимаю его состояние, так как сам переживаю примерно то же самое. У меня четверо детей, и в один ничтожный миг они могли остаться сиротами, как и другие дети наших ребят, когда этот ублюдок стрелял в шаха. И в нас, – добавил Икрами с паузой. – Трудно расти без отца, Рустам, не так ли? Сироту может обидеть каждый шакал. Если Фахрараю удалось бы убить шаха, то Иран тоже остался бы сиротой и каждый смог бы безнаказанно обижать и унижать нашу страну. Ведь у Мохаммеда Реза нет еще наследника – после смерти правителя началась бы кровавая битва за персидский трон. Когда же бьются за трон те, кому он не принадлежит по праву, забывается безопасность самой страны…

«Странно, по какому такому праву казак Реза-хан присвоил себе персидский трон?» – Рустам сдерживал ухмылку, слушая напыщенную речь Икрами.

Глухой кашель прервал речь полковника. Керими, заложив руки за спину, сохранял молчание, предоставляя право собеседнику развить логику своей отрепетированной речи.

– Это моя работа, Рустам, – откашлявшись, продолжил Икрами. – И если надо отдать жизнь за Мохаммеда Реза, я это сделаю без раздумий. Я многим обязан Реза-шаху. Это он привел меня к себе, нищего казвинского мальчишку, и сделал из беспризорного борца Мухтадира того, кем я сейчас являюсь – грозным полковником Икрами.

Керими знал про доблести офицера шахской охраны. Не одна душа замучена в этих крепких ручищах, но что поделать – в таком окружении каждый сам для себя определяет правила игры. Икрами, в отличие от многих, эти правила не нарушал. Его называли человеком слова, а потому с ним можно было вести относительно честный разговор.

– Я присягнул своему правителю, пусть душа его покоится с миром, всем своим сердцем. Никогда его не предавал, как не предам и Мохаммеда Реза, что бы там о нем не судачили его недруги. – Мухтадир машинально посмотрел по сторонам, словно искал затаившихся в темноте врагов. – Но четвертого февраля вы перешли красную черту. Это акция намного страшней того, что вы устроили на севере Ирана.

– Безусловно, сущий пустяк, – Рустам понял, что настало время «выпустить паяца», – разве стоит жизнь десятка тысяч беззащитных детей и женщин одного кровавого шахского мундира!

Однако черная ирония Керими разозлила полковника не на шутку:

– Вы тоже переходите грань дозволенного, агайи Керими.

– Я еще не начал свою защитную речь, Мухтадир, чтобы переходить границ. Пока мне только приходится выслушивать поток гневной, обвинительной речи, увы, лишенной логического зерна…

– Может, вы хотите сказать, что террорист, которого мы пристрелили, не коммунист?! – грозная ухмылка появилась на лице полковника. – С легкой руки вашего правительства создана «Туде» – раковая опухоль иранского народа, которая только и тешит себя мыслью скинуть шаха и прибрать власть к своим рукам. Коммунисты все еще не напились нашей кровью? Им мало наших бед? Что еще им нужно от иранского народа?

– Если вы о документе, якобы свидетельствующем о принадлежности Фахрарая к партии «Туде», то это для наивного читателя столичных газетенок. А для здравомыслящего политика и дипломата, который желает выяснить реальную подоплеку случившегося, – обыкновенная фальшивка.

– Что вы хотите этим сказать?

– Только то, что сказал. Слишком много необъяснимого и неясного в поступке террориста. Он выходит на столь рискованное дело, зная, что в лучшем случае его схватят, а в худшем – пристрелят, со спокойной душой кладет в карман свой партийный билет… Вы не считаете это очень опрометчивым шагом с его стороны, полковник? Ну же, призовите свою логику. Зачем человеку, покушавшемуся на жизнь шаха, удостоверять свою личность официальным документом?

– В том-то и коварство коммунистов. Тудеисты все четко вычислили, на несколько шагов вперед.

– О, понимаю. Мудрые тактики заговора тоже мыслили категориями нелогичности, а потому решили пойти на столь рискованный и своеобразный шаг как афиширование собственного заговора. А не кажется ли вам, что это означает попытку запутать следы? Ведь что получается: все подумают, что членский билет – фальшивка, а мы специально привяжем эту приманку так, чтобы те, для кого она припасена, проглотили ее еще глубже. Или наоборот, документа не было вовсе, а его просто подкинули, чтобы развязать репрессии в отношении активистов «Туде».

– Хочу вас разочаровать, Рустам. Мы действительно извлекли партийный билет «Туде» из кармана Фахрарая, иначе терялся бы смысл нашего разговора.

Керими неожиданно вытащил заряженную «ТТшку». В темноте трудно было различить глаза Икрами, слышалось лишь его тяжелое дыхание.

– Было бы очень смешно спастись от пуль террориста и умереть от рук дипломата, – вдруг захохотал Икрами, прерываясь громким кашлем.

Рустам, пропустив мимо ушей слова полковника, сделал выстрел в сторону, громким эхом прокатившийся по тегеранскому пустырю. Все равно здесь ни души, и их никто не заметит. Иногда столь неожиданная разрядка помогает понять, что желает сказать собеседник.

– Поверьте мне, Мухтадир, – Керими опустил дуло пистолета вниз, – у коммунистов очень опытные ликвидаторы. Намного сильнее, чем вы могли бы предположить. Если бы они хотели застрелить Пехлеви, то нашли бы более искушенного стрелка, а не слюнтяя, который умудряется промахнуться с трех шагов. Я никогда не был ликвидатором, но на спор могу даже в кромешной темноте послать точно в цель пять из пяти пуль с расстояния десяти шагов. Не хотите проверить?

– Здесь нет подходящий цели, – буркнул полковник. – Поберегите пули, Рустам, они могут вам еще пригодиться в наше неспокойное время.

– Тем не менее, вы идете по ложному следу. В погоне выдавать желаемое за действительное вы не хотите, или не можете, понять, что Иран снова пытаются втянуть в страшную авантюру. Это неудавшееся покушение – всего лишь прелюдия к будущим потрясениям и новым политическим убийствам, после чего страну начнет лихорадить и бросать из одной крайности в другую.

– И вы, конечно же, хотите нам помочь этого избежать? – усмехнулся Икрами, показывая свое явное недоверие к словам советского дипломата.

– Вряд ли мы будем главными устроителями, полковник. Те, кому нужен хаос в Иране, дадут о себе знать в ближайшие два-три года.

– И кто же это?

– Игроков много. Каждый будет соблюдать свой интерес.

– И шурави не исключение?

– Не хотелось бы вас обманывать, ответив «нет», – Рустам тянул одеяло на себя. – Все будет зависеть не только от нас, но и от желания шаха и иранского правительства учитывать наши интересы. Все-таки мы соседи, Мухтадир, а близкий сосед, как вам известно, роднее дальнего родственника.

– Жаль вас расстраивать, Рустам, но иранцы на своей земле будут действовать исключительно из соображений собственной национальной безопасности и уважения к суверенитету своей страны.

– Смею напомнить, что Насер Фахрарай тоже был гражданином Ирана, – сказал Рустам.

– С предателями разговор у нас будет иным, агайи Керими, – покрутив усы, ответил полковник. – На прощание мне поручено довести до вас слова моего хозяина, что в случае еще одной попытки покушения на шаха мы не ограничимся лишь введением чрезвычайного положения и запрета в стране коммунистической партии. Ответ будет адекватнее, каких бы рисков он нам не стоил, – офицер охраны посмотрел на пистолет Керими. – Спрячьте его, Рустам. Оружие в руках дипломата смотрится нелепо. Лучше держаться подальше от пороха – при воспламенении он может сжечь даже хозяина.

– Я приму к сведению ваш совет.

Обмен мнениями завершился. Каждая из сторон сделала для себя необходимые выводы.

Ветер сменил направление и стал мчаться на запад, неприятно ударяя в лицо мелким песком. Рустам надвинул шляпу на глаза, придерживая ворот теплого пальто левой рукой, а правой продолжал держать заряженный ТТ. Мухтадир был прав: в руках опытного полковника охраны пистолет смотрится куда естественнее. Однако на ночном пустыре тегеранской периферии, в стране, где даже правители не могут спать спокойно, порох лучше держать сухим и не бояться обжечься, когда он воспламеняется… В противном случае ты рискуешь оказаться легкой мишенью.

* * *

«В связи с введением на территории Ирана чрезвычайного положения, а также запрещением деятельности коммунистической партии и санкционированием ареста ее главных активистов предлагаю вывести за пределы Тегерана и даже Ирана некоторых членов партии «Туде», являющихся важным звеном в нашей агентурной цепи. Это поможет уберечь наши связи и использовать их в дальнейшем. Необходимо также принять во внимание, что события в Иране могут иметь самые непредсказуемые последствия в ближайшие несколько лет и влиять на геополитическую ситуацию как в регионе, так в мире целом на долгие годы вперед. Учитывая вышеуказанные факты, было бы целесообразно проводить усиленную работу с иностранной резидентурой по определению дальнейших планов главных игроков в регионе.

Агент «Блюмин»

В шифрограмме в ближневосточный департамент МИД СССР под агентурным именем «Блюмин» скрывался не кто иной, как Рустам Керими. Его шифровки под различными именами – «Дост», «Север»… – периодически информировали Москву о вероятности тех или иных судьбоносных событий в жизни Ирана, могущих иметь решающее значение для определения внешнеполитического курса Советского Союза как в отношении южного соседа, так и главных мировых сил в ближневосточном регионе. Несмотря на предостережение Керими, ряд активистов спасти не удалось: многие были арестованы, некоторые пропали без вести… Кто-то, не выдержав жестоких пыток, погибал или сходил с ума.

Персидский вулкан вновь входил в свою активную фазу, втягивая в свой огненный кратер новые жертвы.

Глава 3

Тегеран. Февраль 1951

Хаджи Али Размара знал цену времени. Умея выждать и полагаясь на волю случая, он получил-таки должность премьер-министра. Впрочем, так же «скоропостижно» он мог потерять ее. Подобное уже происходило до него. И будет происходить после. В смутное время ближневосточной сумятицы легко взойти на олимп власти, но намного легче с него слететь, не говоря уже о том, что порой при этом теряется больше, чем заветное кресло премьера, – теряется здоровье, свобода, жизнь.

Но первое, что терял каждый новоявленный премьер-министр Ирана, пытавшийся по-своему сохранять стабильность в стране, так это свое собственное спокойствие. Такова была дорогая плата, а вместе с ней кара за бремя власти. А власть беспощадна к тем, кому она принадлежит.

Бывший командующий вооруженными силами Ирана генерал Размара понимал это как никто лучше. Это был человек железной дисциплины, привитой ему во время учебы во французской военной академии Сен-Сир, основателем которой являлся великий Наполеон Бонапарт. Али Размара относился к той категории личностей, которые в результате обучения в европейских академиях пытались перенять все самое лучшее из культуры других народов, не забывая традиций, истории и обычаев собственного этноса. Он осознавал пагубность политики Реза Пехлеви, который на свой солдафонский манер прививал западноевропейскую культуру патриархально-консервативному народу Персии. Отдать приказ насильно сдирать с женщин чадру прямо на улицах Ирана, оправдывая это европеизацией одежды своих граждан, мог лишь человек с низким уровнем культуры и кругозора.

Размара был политиком не из их числа, но он и не был шахом. Хотя обладал огромными полномочиями. Он пытался играть на противовесах, стараясь снизить влияние англичан, американцев, шурави и иранской религиозной оппозиции путем поощрений, запретов или незначительных уступок. Порой это вызывало удивление, реже одобрительный ропот, чаще – возгласы недовольства, как со стороны радикальных клерикалов, так и англосаксонских хозяев иранской нефти. Много вопросов, на которые было бы любопытно получить не совсем уклончивые ответы.

Журналисту «Франц-Пресс» тоже было интересно послушать премьера Размара, тем более что французская нефтяная компания имела свои виды на иранские углеводороды.

Двери премьерского кабинета были распахнуты, и в назначенное время, без опозданий журналист «Франц-Пресс» Даниель Жуллен и генерал Размара приступили к интервью. Несколько общих фраз о мировой политике, об отношениях Ирана и Франции, а потом о главном: ситуации в самом Иране, его отношениях с США, Англией, Россией, о трениях в Меджлисе и угрозах физической расправой. Вот что будоражило воображение тех, кто живо интересовался ближневосточной политикой.

Жуллен: Мсье Размара, вас считают очень неудобным человеком для ведения переговоров.

Размара: За свою жизнь я слышал много обидных слов от своих недругов, для которых единственной целью являлось оскорбление генерала Размара. Жаль, что остальное их не интересовало.

Жуллен: Некоторые считают за честь быть неудобным переговорщиком, утверждая, что это почти синоним неподкупности.

Генерал Размара считался кристально честным человеком. Презрение ко всякого рода подношениям, взяткам, ритуальным славословиям, включая склонение головы и лобзание монаршей ладони, отдаляли его от шаха и придворной свиты. Такое достоинство офицера не всегда ценится, и даже напротив – всегда приводит к склокам со стороны многочисленной толпы завистников и недоброжелателей.

Размара: Я понимаю, о ком вы говорите, но требовать справедливости для собственного народа не означает быть неудобным. У меня очень непростая ситуация, мсье Жуллен. Она требует от меня решительных действий во благо Ирана, но некоторые мои сограждане, как и ряд иностранных коллег, воспринимают мою решимость как оскорбление, подрывающее их собственный интерес. Личные дивиденды для них выше страданий миллионов людей, моих сограждан. Только я не могу понять, какие общие интересы могут быть у Белого Дома, Даунинг-стрит, 10 и таких политиков, как Абдол Гасем Кашани, ведущем свои проповеди в стенах Меджлиса так, словно он находится под куполом тегеранской мечети. Такие персоны часто путают политику с религией, и это таит в себе немалую опасность.

О своих внутренних сомнениях относительно шаха и его политики премьер-министр по известным на то причинам в своем интервью умолчал. Равно как и о личных качествах Мохаммеда Реза Пехлеви, отражающихся на его руководстве страной и на отношениях со сверхдержавами.

Жуллен: Весьма образное сравнение Меджлиса.

Размара: Иногда приходится говорить метафорами, чтобы яснее представлять всю драматичность ситуации. Многие требуют от меня национализации нефтяных концессий, не понимая, к каким бедам и несчастьям это может привести. Тысячи людей станут безработными, окажутся без средств к существованию. Они наводнят улицы, протестуя против своего бедственного положения и требуя от правительства кардинальных мер. Угроза политической и экономической изоляции усугубит социальное положение народа еще больше. Легко кричать «Я люблю Иран!», гораздо сложнее доказывать свою любовь на деле. Лжепатриотизм всегда громко слышен, но очень сложно увидеть его благие дела.

Жуллен: Вы против национализации нефтяных концессий, но как понять ваше решение о запрете вещания радиостанции «Голос Америки» на территории Ирана? Насколько этот шаг совместим с заботой о благосостоянии вашего народа? Не усматриваете ли вы в этом риск попасть в политическую и экономическую изоляцию? Оппоненты обвиняют вас в приверженности левым идеям и усматривают в этом угрозу нарастания коммунистического влияния в Иране, хотя очевидно, что отказ от национализации иранской нефти доказывает обратное.

Размара: Я не только запретил антисоветскую и антииранскую пропаганду, которой были напичканы программы «Голоса Америки», но еще и отозвал всех наших молодых офицеров, обучавшихся в США. Я сам прошел обучение во Франции, и такие военные академии, как Сен-Сир, ничем не уступают своим заокеанским учебным заведениям схожего профиля. Никто не может диктовать Ирану свои условия. У моей великой страны всегда найдется выбор, отвечающий ее интересам. И, поверьте, мы всегда найдем достойную замену для учебы своих офицеров. Относительно моей приверженности к левым идеям – это не более чем стремление жить в мире и согласии со своими торговыми партнерами. Хочу заметить, что Советский Союз – наш близкий и влиятельный сосед. Нас не разделяют океаны и государства. У нас общая, протяженная на многие километры граница. Мы вынуждены, невзирая на все проблемы прошлого, продолжать жить и уважать друга в пределах предусмотренных международным правом границ. Мы увеличили торговый оборот с Советским Союзом и, надеюсь, будем увеличивать его впредь. Это, может, кому-то не нравится, но экономическая выгода Ирана и его многострадального народа выше их предпочтений.

На Даниеля Жуллена этот стройный, подтянутый генерал, прекрасно говорящий на французском, произвел впечатление самое что ни есть великолепное. Своим коллегам Жуллен скажет, что за такими политиками как Али Размара будущее Ирана.

* * *

Они познакомились в Париже три года назад. И он тут же потонул в омуте ее сине-зеленых глаз… От очарования и обаяния Сораи Исфандияри не раз теряли голову великие мира сего, включая президента Джона Кеннеди. Ее красота была результатом удивительной смеси – отца Халила Исфандияри, выходца из бахтиарского племени, посла Ирана в Германии, и немецкой матери Евы Карл.

Шах был разведен, наследника-сына у него не было, и единственная дочь Шахназ, от первого брака с египетской принцессой Фавзийей, не могла по закону претендовать на иранский престол… Одним словом, все его надежды были связаны с этой, изумительной красоты девушкой, которая должна была продлить род Пехлеви еще на долгие тысячелетия шахского правления в Иране. Во всяком случае, так предполагал молодой иранский монарх.

Была назначена дата долгожданного дня бракосочетания – 27 декабря 1950 года. Но невеста почувствовала недомогание, и свадьбу пришлось отложить до февраля. Позже Мухаммед расценит это как дурной знак, предостережение свыше, что этому браку не суждено оказаться счастливым.

Прекрасная Сорая не смогла продолжить род Пехлеви. Неспособность к деторождению стала главной причиной их развода. Шах предпримет этот трудный для него шаг с чувством полной горечи…

Однако это произойдет через семь лет, а пока окрыленный любовью монарх готовился к своей второй в жизни свадьбе, получая поздравления и дорогие презенты со всех уголков мира. Ближайшие северные соседи шаха не остались в стороне от столь торжественного события: был приготовлен воистину большевистский подарок – столовый набор, украшенный черными бриллиантами. Все было передано в посольство СССР в Тегеране, с поручением Ивану Садчикову передать новобрачным самые теплые пожелания генералиссимуса Сталина и всего советского народа.

Встреча была назначена в шахском дворце Саадабад. Посла, как полагается в таких случаях, должен был сопровождать его помощник Рустам Керими, который, помимо сопровождения по дипломатическому этикету, выполнял функции переводчика советского посла.

Всякий раз при встрече с шахом Рустаму стоило больших усилий подавлять в себе внутреннюю дрожь, вызванную гневом и злобой по отношению к этому человеку. «Дипломат должен улыбаться» – твердил сам себе Керими, и ему приходилось «скалить зубы» перед этим самонадеянным павлином, страдающим патологической формой нарциссизма и мегаломании. Перед этим монстром, потопившим в крови тысячи невинных детей и женщин, земляков Рустама!..

Благо, их встречи были короткими, и шах особо не удостаивал Керими своим вниманием. Он относился к нему как к техническому персоналу, в функции которого входило доводить до сведения иранского монарха позицию советского правительства. До Мохаммеда доходили слухи, что когда-то его сестра Ашраф благоволила к этому советскому дипломату с благородными чертами и манерами, выходцу из богатой азербайджанской семьи, проживавшей до 1921 года в Персии. Но сей факт лишь усугублял отношение шаха к Рустаму. Были даже попытки объявить Керими персоной нон-грата в Иране, но МИД СССР, учитывая заслуги Керими на ближневосточном направлении, делало все возможное, чтобы не допустить выдворения ценного дипломата за пределы Ирана.

– Что же вы такой хмурый, Рустам? – поинтересовался Садчиков.

– Мигрень, – коротко ответил Керими.

– Таблеточку выпейте, помогает. Подарки готовы?

– В машине.

– Проверено?

– Четко, без изъянов. Блестит и полыхает – все, как любит шах.

Садчиков, улыбаясь, покачал головой. Ему были известны «возвышенный чувства» Керими к шаху, но ничего не попишешь, такова их работа – приказ партии и правительства. Сопровождать Садчикова должен был только Рустам Керими, и никто иной. А что касалось личных эмоций Рустама, то никому до этого, по большому счету, не должно было быть дела – эмоции необходимо, переводя с языка брани, прятать далеко внутрь себя.

«На дворе трава, на траве дрова» – обычно эту скороговорку Рустам проговаривал, когда сильно нервничал. Проговаривал не вслух, а так, про себя. Чтобы не выглядеть чересчур нервозным. Так он делал и сейчас, сидя в автомобиле советского посла на пути к дворцу Саадабад. Это расслабляло его и убивало время, мучительно тянувшееся, словно тягучая смола.

Он и не заметил, как автомобиль посольства подъехал к шахской резиденции.

* * *

В торжественных случаях Мохаммед всегда надевал свое парадное одеяние. Вот и сейчас он позировал перед зеркалом, важно приосанившись и поворачивая свое туловище влево и вправо. Всевозможные ордена и медали украшали его белоснежный военный мундир. Казалось, шах так и ищет повод, чтобы нацепить все блестящее и сверкающее на себя, полагая, что этим можно ослепить недругов, завидующих его венценосному великолепию. Об этом комплексе неполноценности, доставшемся ему из далекого детства, приближенные Пехлеви разумно умалчивали. Это был ни много ни мало комплекс несостоявшегося, несмотря на полученное военное образование, полководца. Сидя на игрушечном коне и размахивая деревянной шпагой, шах отдавал приказ оловянным солдатикам и тешил себя мыслью, что он великий стратег. Это был комплекс труса, чья главная битва заключалась в подавлении безоружного народа. Над головой Мохаммеда никогда не свистели пули, его «голубая» кровь не проливалась на полях сражений.

Попытки покушения на шаха и его окровавленный мундир, как результат одного из таких покушений, разумеется, в планы монарха не входили. Он не участвовал ни в одной военной кампании, которая могла указать на талант верховного главнокомандующего, его способность возглавлять армию и свой народ. Когда же его собственная безопасность ставилась под угрозу, он поступал в соответствии со своим внутренним «я» – просто давал деру. И делал это на протяжении всего своего правления неоднократно.

Теперь же он стоял, гордо приподняв орлиный нос, слушая, как посол страны, желавшей когда-то прибрать к рукам его северные провинции, с ублажающей улыбкой дарил казацкому отпрыску черные бриллианты.

«Нарядился, как новогодняя елка», – мысленно проскрипел Керими в паузе между синхронным переводом. Шах не читал его мыслей. Помощник посла был для него не более чем говорящим шкафом.

– Руководство Советского Союза, – произнес посол Садчиков, – желает вам счастья в вашем браке и просит принять в знак дружбы скромный подарок от имени нашего народа и лично товарища Сталина.

Шах многозначительно кивнул и, получив весьма «скромный подарок», произнес банальную речь, в которой сообщил, что всегда считал генералиссимуса Сталина и советский народ своими друзьями и добрыми соседями, надеясь, что это будет и впредь.

За все время встречи шах ни разу не удостоил Керими своим вниманием. Очевидное игнорирование высокопоставленного дипломата было еще одним камешком в груде комплексов неполноценности монарха поневоле.

Встреча, продемонстрировавшая во всей красе лицемерие и фальшь, была завершена. Советская делегация возвращалась к будням.

– Прямо не шах, а леденец нарядный, – усмехался Иван Садчиков, уже сидя в посольской машине.

– Еще бы. Великий шахиншах. Видали, сколько у него медалей? – поддерживал иронию посла его помощник. – Знать бы, за какие заслуги.

– Да какие у него могут быть заслуги, Рустам? Тщеславный недотепа, вот и все дела. Сдается мне, этот хиляк в мундире не дотянет до своего срока. Не по Сеньке шапка Мономаха, – со вздохом произнес Садчиков, не определив только точное время своего дипломатического пророчества.

Попав к себе в кабинет, Рустам снял с себя нарядный фрак и галстук-бабочку, сел в кресло и заснул минут на пятнадцать. Только так он мог приглушить приступы сильной головной боли, доставшейся ему лет десять назад… Толпа фанатичных иранцев разбила ему булыжником голову на одной из улиц Тегерана. То злополучное событие «увековечено» на его лице легким шрамом.

Глава 4

Тегеран. Март 1951

Молодой плотник Кахлил Тахмасиби находился в главном молитвенном зале тегеранской мечети.

Устланный коврами пол, сводчатые арки, расписанные айатами Корана стены мечети, свисающая из-под огромного купола яркая люстра – все гармонично материализовывалось в теорию о краткосрочности человеческого пребывания на земле. Кахлил стоял посреди этой гармонии, философски поглаживал свою густую бороду, и думы его были о вечности, что уносит душу ввысь – по той самой золотой нити, соединяющей люстру с куполом… Никаких излишеств в аскетическом убранстве мечети. Оно и понятно: ничто не должно отвлекать молящегося в стенах Дома Аллаха.

Совершив свой полуденный намаз, Кахлил оглядел стоящих рядом людей, читающих Коран. Царило идиллическое безмолвие, нарушаемое легким шепотом молящихся и чтецов. Делая легкие маячные движения – для лучшего запоминания, чтецы были погружены в священный текст. Во время таких погружений они могли запоминать по нескольку сур, состоящих из множества айатов.

Кахлил задержался в мечети не только для заучивания молитв и чтений священных стихов. Он ждал человека, который должен был несколькими незначительными фразами дать отсчет началу главной миссии его жизни. Лавры «мученика» Насера Фахрарая не давали покоя многим из тех, кто хотя бы в мыслях не пытался избавить землю Персии от жадных и подлых кяфиров. Более достойного места в истории своей страны они не находили. Не каждому дано быть сыном солдата-конвоира и стать шахом великой Персии, кто-то должен расчищать дорогу, а кто-то – ходить по ней, утверждая новый порядок справедливости и братства. Главное, чтобы хозяин не был чужаком…

Кахлил прошел к сводчатой арке в малолюдной части зала и стал ждать. Через пару минут, бесшумно ступая на ковер и слегка сгибая спину, в зал вошел человек в восточном халате и чалме, приблизительно такого же возраста, что и Тахмасиби. Раздавая почтительные поклоны по сторонам, он тоже направился к арке.

Молящиеся в мечети зачастую были знакомы и, завершив молитву, приветствовали вновь вошедших такими же вежливыми поклонами головы. Знакомства различались по степени взаимоотношений. Чаще знакомство было поверхностным – люди знали друг друга в лицо и не более, реже – по имени, еще реже – по роду занятий, а в отдельных случаях – по помыслам, как правило, тщательно скрываемым.

В каждую пятницу, когда в полдень мусульмане собирались на большую пятничную молитву, происходило еще одно новое знакомство. На одной из таких пятничных молитв и произошло знакомство Кахлила Тахмасиби и человека, приближающегося сейчас к нему мягким, кошачьим шагом и с легкой учтивой улыбкой на устах.

– Агайи передал тебе самые добрые пожелания, – полушепотом произнес он, не указав имени «агайи» в целях конспирации, но Тахмасиби знал, о ком идет речь.

– Благодарю, – прижав правую ладонь к груди, ответил Кахлил.

– Агайи выразил надежду, что все, что мы задумали, будет претворено в жизнь, и мы освободим страну от кяфиров, – голос снизошел ниже молитвенного шепота.

– Сколько человек? – так же шепотом спросил Тахмасиби.

– Четверо. Трое будут тебя прикрывать на случай, если…

– Никаких если, – перебил Тахмасиби. – Я не Насер Фахрарай. Провала не будет. Уж я-то прекрасно стреляю.

– Довожу до твоего сведения приказ агайи, – глаза собеседника Кахлила бегали по сторонам, пытаясь уловить чуткие уши врагов, но никого на расстоянии обычной слышимости не было. – Нас будет четверо. Трое будут ждать в толпе и наблюдать за твоими действиями. В конце все должны покончить собой. Ты не передумал?

– Нет. Я готов. Ради великой идеи.

– Прекрасно. Я тоже иду на это с чистой душой. Персия должна быть свободна от иностранной нечисти. Ни один гяур больше не будет отдавать приказы правоверным мусульманам. Крепись.

– До встречи в раю!

– До встречи в раю, брат!

Собеседники крепко пожали друг другу руки, и вошедший удалился так же тихо, чуть согнув спину, по-кошачьи семеня в сторону выхода из главного зала мечети.

Кахлил наблюдал, как нескольких молодых тегеранцев совершают новые рикаты в полуденном намазе, преклоняя колени и голову перед Аллахом. Его мысли пустились в хаотичный, безостановочный танец, с причудливыми формами и неизвестными ему ранее звуками, отдаленно напоминающими музыку.

Кахлилу не было страшно. Он ощущал вкус смерти как горьковато-сладкую смесь некой неведомой ему ранее пищи, которую вскармливали ему из невидимой большой тарелки. Кончиками пальцев он словно наяву нащупывал ее каемочку с орнаментом, вытесненные на ней узоры и острые края, готовые порезать его пальцы в кровь. Он чувствовал запах и вкус стряпни всей своей молодой физической плотью. Террорист вкушал пищу мученика, которой невозможно было насытиться.

Он готов был уже сейчас принести себя в жертву, но для исполнения мечты нужно было дождаться седьмого числа. Стоя на узорчатом ковре, он рисовал в своем воображении картины наслаждений после земной жизни, в которые он окунется. В раю Кахлил не хотел быть плотником. Агайи ему это обещал.

* * *

– Расступись!.. Дорогу!.. Не приближаться!.. – кричали телохранители Али Размара, рассекая толпу руками. Твердой офицерской походкой стройный, чуть худощавый генерал шел по расчищенному живому коридору. Он направлялся к главным вратам одной из центральных тегеранских мечетей. Шел спокойно, не ощущая тревог и потаенных страхов. Человек, прошедший сквозь горнило кровавых баталий, теряет ощущение скрытого инстинкта самосохранения в мирной жизни. А между тем именно этот инстинкт способен в неуловимый момент уберечь человека от рискованного шага, который может стать для него последним. Ангелы-хранители солдата, видимо, устав от свиста пуль, взрыва снарядов и запаха крови, в этот час были расслаблены… Равно как и телохранители премьер-министра, которые не заметили, как из толпы вдруг выскочил бородатый мужчина с пистолетом в руке.

Первая же пуля, пущенная из пистолета Тахмасиби, попала в затылок премьера, остальные две бессмысленно вошли в тело уже мертвого Размара. В отличие от Насера Фахрарая, террорист из вооруженной группировки «Федаины Ислама» был точен. Нужно ли говорить, что премьер-министр погиб на месте от первого же выстрела… Полицейский, пытавшийся схватить террориста, получил свою порцию свинца, но, к счастью для себя, был только ранен.

Тахмасиби уже почти приставил пистолет к виску, но выстрелить не успел. Те трое в толпе, убедившись, что цель достигнута, с религиозными выкриками вытащили кинжалы, желая вспороть себе животы, как самураи… Но и они тоже не успели.

Сценарий был живописным, с преобладанием красных тонов. Больше крови – чужой и своей. Здесь не один Кахлил Тахмасиби. В толпе – целая россыпь бесстрашных федаинов, готовых умереть за святое дело.

Агайи очень мудрый стратег. Он знает психологию толпы и тех, кто правит ею. Только так можно добиться желаемого. Путем запугивания кровью трусливой серой массы и ее предводителей, бравирующих своей мощью и непоколебимостью в мирное время, но поджимающих хвосты при виде реальной смерти.

Генерал Размара погиб как настоящий воин. Он достойно нес свое офицерское звание. Его мундир не будет выставлен в тегеранском музее или в офицерском клубе, но это мундир настоящего офицера – честного, благородного интеллектуала, генерала Гаджи Али Размара.

* * *

Радио в кабинете Керими было включено. Неожиданно прервалась лирическая персидская мелодия, и эфир заполнил встревоженный голос диктора: «Срочное сообщение правительства Ирана. Уважаемые сограждане, сегодня на премьер-министра нашей страны агайи Гаджи Али Размара было совершено покушение. Террорист, воспользовавшись большим скоплением людей, выстрелил в премьер-министра из пистолета. От полученных ран агайи Размара погиб на месте. Личность покушавшегося и его сообщников уточняется. В этот трагический для страны день мы приносим свои соболезнования родным и близким агайи Гаджи Али Размара, а также всему иранскому народу».

– Началось, – тяжело вздохнул Рустам, дослушав сообщение. – Вернее, все еще продолжается.

Рустам уважал погибшего генерала, считая его одним из светлых умов страны. Ему было искренне жаль генерала Размара, этого благородного человека из среды высшего офицерского состава иранской армии.

«Необходимо срочно доложить послу Садчикову и готовиться к похоронам премьер-министра» – в голове Керими замелькали разные мысли. В том числе мысль о возможной провокации во время прощания с премьером. Каждая из противоборствующих сил в Иране попытается использовать похороны Размара в свою пользу, устроив из трагедии яркое лицемерное представление. Было бы неприятно участвовать и лицезреть этот фарс.

Но деваться было некуда. Таковы были реалии его дипломатической работы.

* * *

– Не могли бы вы мне объяснить, Рустам, откуда у этой пестрой толпы в руках «Голубка» Пикассо? – посол Садчиков беспристрастно наблюдал, как многотысячная людская масса, принимавшая участие в похоронах Размара, скандировала коммунистические лозунги. Это был даже не вопрос, а вполне прозрачный намек на то, кто кукловодил этой многотысячной манифестацией.

– Разве она пестрая? – грустно усмехнулся Керими. – Мне она кажется безнадежно серой и убогой.

– Пестрота – в мыслях и в поступках, а не в одеянии. Никогда не думал, что у левых идей такие ярые приверженцы в Персии и что они так беспрепятственно будут шагать по центральным улицам столицы.

– Может, спросим у Грейди? – к месту спросил Керими.

Посол США стоял неподалеку, наблюдая за похоронами с таким же каменным выражением лица, как и у советского посла.

– Он шуток не понимает. Обидится еще, ноту протеста даст. Сейчас не к спеху, – Садчиков заметил в окружении официальных лиц огромный силуэт личного охранника Мохаммеда Реза. Шаха рядом не было, но верный пес должен быть на страже и, почуяв резкие посторонние запахи и звуки, срочно доносить хозяину.

– Кстати, Рустам, встреч больше не назначали? – Садчиков впервые повернулся лицом к своему помощнику. Вопрос был серьезный.

Керими понял, о ком идет речь, и отрицательно покачал головой. Он давно пытался встретиться взглядом с Мухтадиром Икрами, который, к сожалению, с точностью до наоборот старался от этого взгляда уходить. Икрами не имел понятия, кто такой Пикассо. Его работы вроде «Герника» и «Голубя мира» для казвинского сироты, ставшего волею судьбы приближенным к монаршему телу, были таким же дремучим лесом, как и большая политическая игра, которая разыгрывалась перед его носом.

Белая птица, плывущая в виде транспаранта над марширующей гудящей толпой, не вызывала в нем особых ассоциаций. В его кругозоре не было места произведению великого испанского художника. И потому он видел перед собой лишь вырезанного из картона голубя. А вот лозунги, что гудели у него в ушах, были понятны ему куда лучше. «Да здравствует коммунизм!», «Пусть живет вовеки наша великая Родина без англичан и американцев!», «Долой кровопийц, долой шаха!»… Эти лозунги вносили в его настроение много смуты, печали и злости.

– Да здравствует Ислам! Смерть гяурам! – орал в тюремной камере Кахлил Тахмасиби, вцепившись руками в железные прутья. Он раскрыл рот, будто пытался перекусить их зубами. Казалось, вот-вот он так и сделает, но дубинка надзирателя вовремя отрезвила его ударом по почкам.

Толпа словно слышала своего кумира: «Смерть гяурам!», «Свободу Кахлилу!» – десятки тысяч голосов подхватили лозунг. И уже земля дрожала под ногами. «Свободу Кахлилу!», «Смерть гяурам!»…

Садчиков был прав: серо-черная внешне, эта толпа была разношерстной по своей сути.

– Много бумаги вам предстоит исписать, Рустам, – заметил Садчиков, намекая на пространные отчеты агентуры, которая находилась в этой бушующей страстью толпе. Предупреждения агента «Блюмина» были приняты к сведению. По прошествии двух лет ценные донесения иранской резидентуры, состоявшей главной частью из «американцев» и «англичан», оказывали советской разведке колоссальную помощь. Как в среде «Туде», так и «Федаинов Ислама».

В эти лихие годы счет в Иране шел уже не на годы, а на месяцы, дни, часы и даже минуты.

Глава 5

– Мне казалось, что я о вас все знаю. Но в последнее время стал задумываться: а так ли это? Вполне возможно, в вашей биографии есть много чего интересного, что я мог бы упустить. Не хотите сами что-то добавить, Рустам? Мы соперники, но, думаю, все-таки не враги. Могу поклясться, все личное останется в пределах этой машины.

Икрами вел свой «мерседес», подаренный шахом, по ухабистой дороге. Он пригласил Рустама на чай, обещая преподнести небольшой сюрприз. Проигнорировать это приглашение Керими не мог. В свете последних событий каждая мельчайшая крупица информации оценивалась на вес золота. Временами даже закоренелые противники пожинают плоды успешного сотрудничества. Вычислить шаги врага намного легче, чем действия предателя в собственном стане. Поэтому такие встречи, хоть и были редки, все же имели место. Во время таких нечастых встреч каждая из сторон вымывала свои гранулы золота в мутном иле.

Март возвестил о себе началом бурных событий. Прогнозы советского дипломата двухлетней давности относительно новых политических убийств стали сбываться. Список высокопоставленных жертв не остановился на премьер-министре Али Размара. После него был убит министр образования… Не говоря уже о десятках потерь рядовых людей, как на улицах, так и в тюрьмах шаха. Ситуация накалялась и пока не достигла своего пика, как бы нелепо это ни звучало. Март еще только распускал почки…

– Вы не похожи на человека, который пускает слезу, выслушивая грустные истории на вечере воспоминаний, – Рустаму совсем не хотелось выворачиваться наизнанку перед полковником шахской охраны.

– Полноте, Рустам. В этом большом теле, – Икрами стукнул себя кулаком в грудь, – живет ребенок. Большой, наивный и честный ребенок. Многие считают меня грозным псом охраны, но я лишь верный хозяину офицер. А в жизни я не такой страшный и беспощадный. Поэтому вы можете раскрыть ваши маленькие тайны доброму джину-великану. Возможно, это поможет нам лучше понять друг друга.

– Понять в чем?

– В образе мышления шурави и иранца.

– Чтобы рассказать о себе что-то новое, неплохо бы знать, что же из старого вы знаете о Рустаме Керими. К тому же я не стопроцентный шурави, Мухтадир. Я тоже родился в Персии и рос здесь до десяти лет.

…Рустам смотрел в свое боковое стекло, наблюдая, как пробегает мимо дорога – как и сама жизнь… Ничтожными сантиметрами, метрами, превращаясь в километры до финишного конца. Как в песочных часах – по песчинкам и очень быстро…

– Этот факт вашей жизни мне известен, – потеребил усы Икрами. – Вашего покойного отца, да упокоится его душа в мире, я не знал, но слышал о нем много интересного. Все, кто был с ним знаком, называли его достойным человеком.

– И шах тоже? – Рустам круто развернул разговор.

– Мохаммед Реза не знал вашего отца, – глухо ответил полковник.

– Его отец тоже не знал Шафи Керими? А Сейид Зияддин? Все они не знали про марку «Толедате Керими»? Могу спорить, что у каждого из них в доме красовались ковры производства моего отца.

Полковник слегка закашлял. Не стоило затрагивать болезненную для Рустама тему. Это было ошибкой. Пришлось выпутываться.

– Знаю, как относится к вам принцесса Ашраф. Хозяин ее на дух не переносит, но эта девочка потягается в мужестве с сотней крепких мужиков, и ее благосклонность дорогого стоит.

– Вы владеете обо мне достаточно большим объемом информации, намного большим, чем известно самому Рустаму Керими. Лучше расскажите о себе, Мухтадир. Честное слово, я вас знаю в сто крат меньше, чем вы меня.

– А что рассказывать? – грустная трель коснулась голосовых связок полковника. – Детство вспоминать не хочется, хотя по ночам снятся несчастные лица родных братьев и сестер. Сколько их у меня, даже сам не помню. Но вам я попытаюсь что-нибудь наскрести из своего жалкого отрочества. Не знаю, чем вы меня обезоруживаете, но, похоже, не одна Ашраф видит в вас порядочного человека.

Икрами вздохнул, продолжая крепко держать руль автомобиля.

– Кем мы были?! Грязными, голодными оборвышами, выкинутыми жизнью и бедными родителями на произвол судьбы. Побирался каждый кто как мог. Не помню, сколько мне было, когда я шел по казвинскому базару, смотрел на ряды сочных фруктов, овощей, изюма, кураги, висячих туш молодой говядины и барашка. Запах свежеиспеченного хлеба до сих пор дразнит мои ноздри. Я был ужасно голоден. А был ли я когда-нибудь сытым? Сытый желудок был для меня чем-то вроде доброй сказки. Однажды вот эта, тогда еще детская рука непроизвольно потянулась к горячей лепешке. Я просто не мог удержаться. Голодный ребенок хотел есть… Но сильные руки схватили меня за ворот рубахи. «Красть грешно, сынок», – сказал мне незнакомец. Тогда он казался мне огромным, этот мужчина с толстым брюхом. «Есть хочу», – заскрипел я ему в ответ. Я не видел своих глаз, но его взгляда мне не забыть. Сильный был взгляд у этого человека, как и его руки. Черные, как уголь, глаза – не бегающие, как у хитреца. «Пойдем со мной», – сказал он мне. Мне было без разницы, убьет этот толстый человек меня или нет. Один из моих братьев, Мустафа, пропал к этому времени без вести. Мы о нем так больше ничего и не узнали. Жив он или нет, мне до сих пор не известно. Одним ребенком больше в семействе Икрами, одним меньше – какая разница?… Меньше ртов – больше сытых желудков. Поэтому я повиновался и пошел за ним. У него в руках был большой мешок. Он вытащил оттуда целую, не успевшую еще остыть лепешку и протянул мне. Я не стал дожидаться – жадно вцепился в лепешку своими зубами. Я знал: надо ее сожрать, пока этот добрый толстяк не передумал. Я жевал и жевал… Растягивал удовольствие. Вот это и есть наслаждение, Рустам. Это и есть счастье. Никакое золото, ни миллионы горошин бриллиантов, ни этот дорогой автомобиль никогда не смогут мне дать то ощущение счастья, когда твой желудок насыщается теплым, вкусным хлебом… Бриллианты не слопаешь, как ту вкусную лепешку. Чего гляди, застрянут в горле. Но халал-лепешка – никогда.

Мухтадир замолк. Тяжелое дыхание свидетельствовало, что воспоминания ему даются нелегко.

– И что дальше? – не смог далее выдерживать паузу Керими.

– Человека этого звали Джанетали, – продолжил полковник. – Дядя Джанетали. Он тренировал ребят зорханы. Поэтому у него и были такие крепкие руки. Не руки, а кувалды железные. Он взял меня под свою опеку. У него тоже была многодетная семья, но мне он частенько разрешал оставаться у него дома. Спал я на полу вместе с его сыновьями, ел вместе с ними. Не знаю, чем я ему приглянулся. Таких, как я, беспризорников бродило сотнями по улицам Ирана. Однако Всевышнему было угодно послать ангела в виде толстого Джанетали нечастному казвинскому мальчугану Мухтадиру.

Лицо советского дипломата по мере рассказа Икрами мрачнело примерно так же, как опускались сумерки над Тегераном. Детство Рустама, в отличие от рассказчика, было счастливым… Нынешние хозяева Ирана лишили его этого счастья. И после всего того, что случилось с ним, они хотят дружеского расположения к Пехлеви?! Черта с два.

– Я рос, становился сильнее, – голос полковника становился веселее. Его история входила в фазу радужных воспоминаний. Он даже слегка улыбнулся. – Мухтадир стал побеждать многих здоровенных ребят. Дядя Джанетали мной гордился. В Казвин стали приезжать борцы из других городов и даже из столицы. Были и проигрыши, но в большинстве случаев победителем становился я. Потом наступили счастливые двадцатые.

«Проклятые двадцатые», – сжав зубы, чуть не произнес Рустам.

– Реза-хан сверг Ахмед-шаха Каджар. Вот-вот он должен был надеть корону шаха. Персию ждала новая династия. Империи нужны были новые воины и верные люди. И Реза-хан начал посылать своих казаков для поиска нужных ребят, сильных, бесстрашных. Он формировал свою личную гвардию.

В один из светлых весенних дней к нам пожаловали люди в казацкой форме – папахи, кинжалы, пистолеты, нагайки. Все на красивых конях. С закрученными усами…

– Так вот у кого вы переняли моду носить пышные усы? – вклинил Рустам.

– Точно заметили, – захохотал Мухтадир. – Ну так вот: они выстроили нас, тогда еще молодых ребят, и стали присматриваться к каждому своим опытным глазом. Один из них, высокий, красивый офицер персидских казаков, подошел к дяде Джанетали. Беседовали они довольно долго. Мы не слышали их разговора, но, видно, диалог был душевный. Они громко смеялись, словно знали друг друга сто лет. Потом Джанетали подозвал меня и еще пятерых ребят зорханы: «Агайи Мохдавикия ищет хороших, крепких ребят для службы у агайи Реза-хана. Я предложил вас. Вы готовы принять это лестное предложение и направиться в Тегеран вместе с агайи Мохдавикия?» Мы, конечно же, слышали о бравом сартибе Реза-хане – нешуточное дело скинуть Каджар одной казачьей бригадой. Мне так не хотелось покидать дядю Джанетали, его зорхану и моих друзей… Но мой ангел-спаситель был мудрым человеком. Он сказал, что мужчина должен уметь смотреть не только на забор своего дома, но и далеко за его пределы, если хочет добиться большего, чем одни победы в зорхане. Скрепя сердце, я повиновался. В Тегеране нас, как и многих других молодых рекрутов из разных уголков Персии, представили Реза-хану. Мне вновь повезло. Судьба, отнявшая счастливое детство, щедро восполнила свои недочеты. Я понравился ему больше остальных парней. Он приблизил меня к себе, как когда-то приблизил меня к себе дядя Джанетали. Этот огромный казак любил своих солдат, а преданных оружию, силе и своему сартибу любил еще больше. Так рядом с ним и проходили мои годы в Тегеране. В 1925 году я воочию наблюдал рождение новой персидской династии. Сказка стала былью, Рустам. И я был не самым последним участником и творцом этой сказки. Вот так-то, земляк.

– Земляк? – удивился Керими.

– Ты же из Тебриза, а я из Казвина. Мы же оба северяне, Рустам.

– Я южанин, Мухтадир, – с грустью в голосе сказал советский дипломат, сын бывшего иранского промышленника.

– Вот мы и пришли к различию между шурави и иранцем, – ухмыльнулся Икрами, поворачивая машину круто влево по пыльной дороге.

Они приближались к месту назначения.

* * *

«Мерседес» Икрами подъехал к ветхому зданию с большим зеленым куполом, окруженному могучими стволами чинар и тополей. На фасаде черной краской было выведено персидское изречение: «Опоздал, но пришел как лев». Свет фар бил прямо на эту самую персидскую мудрость, написанную определенно не восточным каллиграфическим почерком. Корявые буквы не меняли сути. Легкая издевка мудрецов для молодых, которые имеют обыкновение опаздывать. Или же намек на долгожданный приход хозяина, которого все заждались и без появления которого невозможно ни одно достойное мероприятие. Пусть каждый выбирает сам, кто он – никчемное существо, опоздание которого ничего не решает, или властный правитель, почитаемый и ожидаемый всеми.

Открылась металлическая дверь. В проеме появилась фигура массивного человека с объемной «талией». Это был пожилой человек с седой бородой и мусульманским «чепчиком» на голове, в белой рубашке навыпуск поверх легких мятых брюк. Длинные четки с мелкими звеньями свисали с его правого запястья.

Заметив машину, этот широкопузый мужчина радостно улыбнулся, направляясь медвежьей походкой в сторону поздних гостей. Он шел, раскачиваясь по сторонам и все время сохраняя благодушное выражение лица. Рустам догадывался, кто бы это мог быть.

– Был бы ты лет на тридцать моложе, отхлестал бы я тебя плеткой, но ты сейчас занятой человек, и тебе простительно, – старик обнял своего ученика.

– Как же давно я тебя не видел, дядя Джанетали! – сиял от радостной встречи Икрами.

– Если время быстротечно, то, получается, не так давно, – философски заметил Джанетали.

– Разреши представить тебе моего дорогого гостя.

– Добро пожаловать в убежище старого Джанетали, сынок, – он пожал руку Рустаму, который почувствовал, насколько прав был Икрами, говоря о силище в руках этого человека, даже в столь преклонном возрасте.

– Простите, что беспокоим вас, почтенный…

– Никаких беспокойств, сынок. Ступайте вперед. Руки у меня не потеряли былой силы, но ноги не такие быстрые, как в молодости.

Гости вошли внутрь. Миновав небольшой коридор, они спустились по четырем ступенькам вниз. Уже у самого входа были слышны голоса атлетов, звучащие в унисон стуку тонбака и пению декламатора – муршида. Аромат восточных благовоний и горелых кустиков можжевельника заглушал витающий в этом многолюдном закрытом пространстве запах пота. По преданию, идущему с языческих времен, запах горелого можжевельника изгонял дьявола. Однако на практике он был обыкновенным антисептиком – дым его убивал болезнетворные вирусы.

Рустам слегка опешил, заслышав лирику муршида:

«Имей друзей поменьше,

Не расширяй их круг.

И помни: лучше близких

Вдали живущий друг».

Почему именно эти слова великого Омар Хайяма звучали сегодня в атлетическом зале? Восточная мудрость не бывает случайной, и каждому времени присущи свои изречения-знаки… Воистину, как найти хорошего друга в столь неспокойное время? Опору, которую не смоет волной революций, товарища, который не всадит нож в спину. По-видимому, здесь воспитывались не только силачи, но и дипломаты и философы.

Рустам не любил силовые единоборства и не посещал мероприятия, где собирались люди, помешанные на культе силы, где ценилось превосходство мышц над мозгами. В Азербайджане тоже существовали свои школы зорханы – бакинская, гянджинская, ордубадская, ширванская… Рустам был однажды случайным свидетелем таких единоборств в Баку. Очень схожие с тегеранскими ритуалы. Стуки сдвоенных барабанов гоша нагара и азербайджанского гобоя зурны разогревали борцов – раскачивающихся, припрыгивающих. Их оголенные по пояс тела блестели в лучах света. Одежда тоже была схожей – короткие брюки, украшенные вышивками с национальным орнаментом.

– Ну как, нравится? – Икрами уже успел переодеться. – Я сейчас покажу тебе, на что способен казвинский Мухтадир.

Перед Рустамом стоял крепкий, разменявший шестой десяток мужчина с нагроможденной грудой мышц. Небольшое брюшко не разбавляло общего впечатления о прекрасной физической форме полковника.

– О, вы похожи на льва, – рассмеялся Рустам, намекая на огромный волосяной покров, охватывающий не только грудь Икрами, но и плечи и даже спину.

– Я он и есть, – Мухтадир сильно стукнул кулаком себе в грудь и отшутился: – Жажду крови.

Полковник направился в зал, по ходу здороваясь со всеми знакомыми ему людьми. Их было немало. Сыновья Джанетали тоже тренировались здесь. Став влиятельным человеком в свите Пехлеви, Икрами привез своего учителя и его многодетную семью в Тегеран. Полковник предоставил ему такой же зал, как и в Казвине, даже лучше, и сам временами наведывался сюда, чтобы не забыть пары десятков приемов, которым учил его дядя Джанетали.

Рустам отошел в сторонку, стараясь не мешать тренировочному процессу и меньше бросаться в глаза, хотя все были настолько увлечены физическими нагрузками, что мало обращали внимания на гостя в неподходящей для борцовского зала одежде. Да уж, его строгий, цивильный костюм был явно не по случаю. Рустама звали на чай, а попал он в атлетический зал. Хороший сюрприз приготовил для него Икрами!..

Зал был двухъярусным. Внизу, в самом центре, похожем на цирковой манеж, разминались старшие по возрасту. Человек пять крутили огромные, с утонченными ручками продолговатые булавы под персидским названием мил. Вес их, как стало известно Рустаму позже, достигал порой двадцати пяти – сорока килограммов. Молодые разогревались в ряду повыше, не мешая взрослым и более опытным товарищам. Соблюдалась четкая иерархия. По краям стен стояли другие, экзотические для глаза иностранца атлетические орудия, а сами стены были украшены портретами знаменитых в прошлом борцов Персии. По слухам, многие тренировочные приспособления причудливой формы дошли до современных залов зорханы еще со времен Дария и Александра Македонского.

Икрами подключился к старшим товарищам. После небольшой разминки он схватил 25-килограммовую булаву и стал ее крутить, будто тростинку.

– Казвинский лев не утратил былой силы, – Джанетали подмигнул Рустаму. – У меня есть борцовские штаны для тебя. Не хочешь примерить?

– Мешать мастерам грех, почтенный Джанетали, – учтиво отказался Рустам.

– Тогда дядя Джанетали угостит тебя таким чаем, которого ты нигде и никогда в жизни не выпьешь, – старик грозно помахал указательным пальцем, словно он раскрывал тайну эликсира молодости.

– С удовольствием.

– Ступай за мной, – подмигнул гостю владелец зорханы.

* * *

Через открытую дверь небольшой комнаты Джанетали можно было наблюдать за происходящими в зале событиями, попивая ароматный чай с корицей.

– Корица помогает согревать живот, – пояснил старик. – Помни, если болит живот, добавляй в чай эту специю, и боль как рукой снимет. Не забывай мои советы, сынок. Мухтадир всегда им следовал, и видишь, кем он стал. Правая рука шаха – это тебе не шутка.

Рустам знал про целебные свойства корицы столько же, сколько о приближенных шаха, – без лишних преувеличений. Тем не менее, сделав глоток, он одобрительно закивал головой, дескать, да, чай что надо.

Неожиданно тонбак замолк, как и голос самого муршида. В зале воцарилось молчание.

– Затишье перед бурей, – заговорщицки шепнул старик.

Рустаму стало интересно. Он слегка приподнялся с табурета, наблюдая, как борцы отложили огромные булавы и, скрестив ноги, стали медитировать. Через пять минут абсолютного безмолвия вновь зазвучала трель муршида. На этот раз без стуков тонбака. Это была не песня и не лирика Омар Хайяма. Декламатор тихим голосом исполнял молитву, которую так же тихо повторяли атлеты. Потом муршид вскрикнул: «Аллаху Акбар». Борцы громко повторили слова и встали на ноги. Началось главное – борьба.

Икрами здесь знали и почитали. Ему дали право первому показать свое мастерство. В знак уважения более натренированные и молодые старались не усердствовать в схватке с полковником шахской охраны. И тем не менее, Рустама поражала физическая подготовка Икрами. Никакого тяжелого дыхания или признаков усталости. Он раскидывал соперников легко, с улыбкой на лице. На его теле был виден каждый узел напрягающихся мышц, словно это были корабельные канаты.

Наблюдая за Икрами, Рустам мысленно соглашался с тем, что говорил о себе сам полковник. В этом огромном, сильном теле действительно жил ребенок. Возможно, не тот казвинский оборвыш, но чистой души человек, сохранивший себя вопреки служебным предписаниям.

«Можно ненавидеть его хозяев, – размышлял Рустам, – но за свою преданность, которую не так легко встретить в шахском окружении, полковника Мухтадира Икрами можно и нужно уважать. Это не только верный друг, но и достойный соперник».

Единственное, что смущало Рустама в этой поездке, так это то, что он не знал, о чем писать в отчете послу Садчикову. Описание толкотни борцов и жонглирование булав в тесноватом спортивном зале вряд ли станет предметом пристального изучения главы диппредставительства. Никаких требований, просьб, обид и предостережений с противной стороны – Рустам не понимал, почему никто не пытается загнать его в рамки. Смутное время, черной тучей висящее над Тегераном, словно и не имело вовсе никакого отношения ко всему, что происходило в этой поездке. Рустам окрестил это «поездкой в воспоминания полковника Мухтадира Икрами», и не более.

Декламатор возобновил свое пение в такт громкому стуку тонбака:

«Окинь спокойно взором

Всех, кто сидит вокруг.

В ком видел ты опору,

Врага увидишь вдруг»…

Глава 6

– Если меня спросят о самых подлых существах, я с чистой душой скажу, что это англичане. Они зачинщики всех наших бед и несчастий. Они сеют раздор и вражду между нашими братьями, отцами и сыновьями. Они как вампиры пьют нашу кровь. Пьют не захлебываясь, так же как они выпивают нашу нефть, добытую тяжким трудом рабочих Ирана. Посмотрите, как ведут себя эти кяфиры на иранской земле, словно они хозяева этой страны! Они получают миллионы от иранской нефти, а нашим гражданам платят гроши, считая их людьми низшего сорта. Когда же прекратится этот англосакский грабеж многострадальной Персии? Когда же, наконец, возмущенный голос иранского народа будет услышан мировым сообществом, молча потворствующим бесчинствам англичан и их приспешников? Мы и дальше будем закрывать глаза на все это пиршество Иблиса? Ни в коем случае! Мы обязаны показать всем, кто является истинным хозяином Ирана, иначе…

– А разве англичане не хозяева иранской земли? – прервал пламенную речь Абдол Гасема Кашани один из депутатов иранского Меджлиса.

– Для меня существует один хозяин – Всемогущий Аллах. И придет время, народ Ирана с помощью великой силы Создателя скинет это английское ярмо с шеи нашего несчастного народа.

– И кто же тогда станет хозяевами иранской нефти?

– Что за глупый вопрос? – рассердился оратор.

– Вопрос действительно глупый, – послышался голос другого депутата. – Все ведь ясно: иранской нефтью будет владеть мулла Кашани и его «Федаины Ислама».

– Не смейте со мной разговаривать подобным образом.

– Не надо бояться правды, агайи Кашани.

– Такие продажные лизоблюды и привели на иранскую землю англичан.

– Как только вы завладеете иранской нефтью, вы спокойно перестреляете всех ваших врагов, так же как приказали застрелить Размара. Или вы считаете, что все слепы, глухи и не понимают, что происходит вокруг?

«Федаины Ислама» имели свои вооруженные отряды, ставя себе целью физическое устранение всех, кто, по их мнению, предавал интересы Ирана в угоду иностранным капиталистам. Аятолла Кашани имел тесные связи с «Федаинами Ислама» и их лидером Навабом Сафави, хотя открыто не признавал этого, что было вполне объяснимо. Министр образования, декан юридического факультета Тегеранского университета Абдул Хамид Зангенех был также в числе ярых противников национализации Англо-Иранской Нефтяной Компании (АИНК), после чего вслед за премьер-министром Размара пал очередной жертвой подручных террористов Наваба Сафави.

– Я не буду отвечать на клевету.

– Какой пафос!

Зал Меджлиса забурлил в несмолкаемом волнении. Несмотря на редкие замечания в адрес муллы Кашани, сделанные личными его недругами, многие в стенах иранского Меджлиса и за его пределами разделяли антианглийские взгляды. У самого аятоллы были личные счеты как с британцами, так и с шурави. Именно после ввода англо-советских войск в Иран духовный лидер шиитов Ирана был изгнан из своей Родины за пропаганду ксенофобии и национализма. Он не прекращал своей антианглийской и антикоммунистической деятельности за пределами Ирана. После суровых лет изгнаний его чувства ненависти к иноземцам не схлынули, а увеличились стократ. Изгнать британцев любой ценой и не подпускать к власти «Туде» было главным смыслом жизни аятоллы. Как и заиметь личный доступ к иранской нефти.

Мохаммед Мосаддык встретился взглядом с Абдол Гасемом Кашани, дав ему понять, что настало его время выступить. Мосаддык возглавлял партию Национального Фронта. Он был прекрасным оратором, артистичным политиком, способным завораживать публику своими «кудрявыми» речами, неожиданными экспрессивными поступками, будь то припадок, обморок или истошные крики. Во время эмоциональных выступлений из его глаз нередко текли слезы. Никто не мог определить, когда эти чувства были искренними, а когда это была неподражаемая актерская игра. Мосаддык вырос в обеспеченной семье чиновника, являясь по материнской линии потомком династии Каджар, свергнутого в 1921 году Реза-шахом. Получив прекрасное образование в парижской Сорбонне, он сумел защитить докторскую диссертацию в Швейцарии. Различные годы он занимал министерские посты. Нередко Мосаддык критиковал Реза-шаха и, вполне естественно, попал в немилость Пехлеви. Неприязнь была взаимной и позднее закрепилась на наследственном уровне. Отношения с сыном Реза-шаха у Мосаддыка были тоже далеко не безоблачными.

Глава партии Национального Фронта прекрасно владел французским языком и был великолепным мастером политической игры. В отличие от радикального религиозного лидера Кашани и более умеренного европейца, покойного Размара, Мосаддык был примирительной фигурой для большинства депутатов Меджлиса. Народ, ожидающий важных решений на улицах Тегерана ранней весной 1951 года, тоже считал его своим. Устав от английской экономической тирании, люди ждали окончательной национализации главного богатства страны – Англо-Иранской Нефтяной Компании. Мосаддык это чувствовал, ощущая своим острым политическим чутьем, что настает его звездный час, который ни в коем случае нельзя упускать. Так не имеет права упускать раненую жертву изголодавшийся хищник. Мосаддык применит все свое искусство оратора и политического лицедейства, чтобы убедить принять Меджлис то решение, которое ждет от него простой иранский люд, а значит и он сам. Разделять участь Размара и других несогласных с национализацией АИНК для доктора философии Лозаннского университета было бы чересчур легкомысленно. Толпа сиюминутно требовала национализации. Какие последствия вызовет такое решение – это вопрос, не имеющий в сиюминутной политической конъюнктуре большого значения. И именно он, Мохаммед Мосаддык, добьется признания этой национализации, даже если ему завтра придется столкнуться лицом к лицу с мощной коалицией внешних сил. Это был несомненно умный, смелый, коварный игрок, способный обвести вокруг пальца даже таких матерых дипломатов-переговорщиков как англичане и американцы.

Вялым жестом Мосаддык восстановил тишину в зале и начал свою речь тихим голосом, который с каждым предложением набирал обороты, как снежная лавина увеличивает свою скорость, спускаясь с горных вершин к ее склонам, неся разрушения и завалы.

– Дорогие мои братья. Неужели мы собрались сюда для того, чтобы обливать друг друга грязью, клеветать, оскорблять своих коллег и самих себя? Опускаться до взаимных унижений, когда народ Ирана ждет от нас важных решений, которые дадут нашим гражданам надежду на достойное будущее, непростительно и преступно. Разве мало нам крови наших друзей? Сколько еще мы будем оплакивать смерть наших братьев и сестер, которые тысячами гибнут на улицах городов нашей страны только потому, что внешним врагам необходимы хаос и паника в Иране? Этим темным силам нужно бесконечное страдание иранского народа, беспорядки и гибель ни в чем не повинных людей. Потому что во время кровавого хаоса легче стащить то, что принадлежит этому гибнущему народу, выстрадавшему свое счастье. Счастье, которое так близко и осязаемо, но которое ему не дают испытать, всякий раз силой вырывая из рук. Неужели мы будем спокойно взирать на то, как иноземцы, унижающие и обирающие народ Ирана, безнаказанно набивают свои толстые кошельки? Этого вы хотите? – он прошелся взглядом по залу, терпеливо выжидая паузу. – Я жду вашего ответа, друзья. Говорите смелее. Будьте мужественны в эту историческую минуту.

– Нет, – загудели депутаты.

– Тогда что же мы обсуждаем уже несколько дней? Почему мы не придем к логическому заключению наших дебатов? Вы пришли сюда, чтобы использовать трибуну Меджлиса для выяснения личных отношений, вместо того чтобы решать судьбу народа? Не самое лучшее место и время для склок и взаимных обид. Может, кто-то боится высказаться против порабощения иранского народа? Пусть скажет честно. Мы не будем никого преследовать. Только те, кто поджимают хвосты, должны уйти и не мешать храбрым сынам Ирана отстаивать интересы своей Родины.

– Отличные слова! – крикнули однопартийцы Мосаддыка и их союзники.

– Пора ставить точку в этом затянувшемся нефтяном фарсе, – голос Мосаддыка звучал куда громче, чем в начале речи. – Иран сам должен владеть своими недрами и природными богатствами, щедро дарованными нам Всевышним во благо нашего народа. Мы не имеем права медлить, ибо каждая минута нашего промедления – это еще одна минута страданий рабочих, гнущих спину во благо иноземных пожирателей. Очнитесь от летаргического сна, друзья! Мы слишком долго и крепко спали. Так долго, что вор ворвался в наш дом. Он без стеснения крадет наше имущество, и самое удивительное, не торопится покидать чужое владение. Изгоним вора из нашего дома, дорогие братья! Изгоним дьявола из наших душ! Дьявола страха и лести перед наглыми грабителями Ирана, почуявшими себя хозяевами нашей страны.

Руки оратора затряслись, глаза заблестели от потока нахлынувшей влаги. Он четко видел и слышал, как ему аплодируют. Мосаддык стал медленно оседать под громкие рукоплескания депутатов Меджлиса. Заподозрить его в актерской игре было почти невозможно – настолько она была блестяще сыграна… Скачущее давление, конечно, частенько доставляло ему хлопот, но только не сейчас – это был не тот случай. Сегодня он прибегнул к трюку, как и во время других «представлений» желая подчеркнуть всю важность происходящего.

Кашани бросился на помощь поникшему союзнику, пока никого не было близко. Аятолла взял Мосаддыка за руку, пытаясь измерить его пульс, когда тот открыл глаза, хитро подмигнул Кашани, а затем снова прикрыл веки. Чтобы никто не заметил подвоха, Мосаддык тяжело задышал и затряс руками. Игра была настолько виртуозной, что даже мелкие капли пота выступили на лысой голове доктора.

Абдол Гасем Кашани понял, насколько надо быть осторожным, имея такого союзника-лиса в борьбе с внешним и внутренним врагом. Он задумчиво погладил свою бороду, понимая, что, и сам того не ведая, попал под чары великого актерского мастерства Мосаддыка. Вот как надо излагать свою мысль, чтобы даже твои недруги кричали: «Мосаддыка в премьеры!»…

Было неудивительно, что после такой речи не оставалось ничего другого, как принять закон о национализации АИНК. Народ на улицах Тегерана, услышав весть, постепенно собирался у здания Меджлиса, чтобы приветствовать своих бесстрашных героев, бросивших вызов самим британцам. «Мосаддыка в премьеры!» – скандировали люди, встречающие этого пожилого лысого мужчину с большим носом. Толпа взяла его на руки и понесла к машине.

Давление крови будущего премьер-министра Ирана было в норме. Самочувствие в целом напоминало приближающийся день весеннего равноденствия. На глазах у восторженной публики падать в обморок было уже не разумно. За слишком болезненным старцем могут не последовать…

* * *

Тегеран. Апрель 1951

Шах снова впал в уныние. События развивались не по тому сценарию, который предполагал Пехлеви. Нарастание бунтарской атмосферы в беднейших слоях иранского народа, постоянные покушения на лиц, придерживающихся проанглийских настроений, активность террористических группировок во главе с Навабом Сафави и фанатизм его федаинов, а главное – возрастающий престиж Мохаммеда Мосаддыка ввергали молодого монарха в отчаяние. Круг его соратников в такие моменты существенно сужался. Некоторые резко переметнулись в сторону Мосаддыка, набирающего с каждым новым днем больше политических очков, а кто-то просто не выдерживал накала обстановки. К тому же один из его доверенных людей должен был вскоре покинуть арену борьбы и заняться своим здоровьем.

– Вы оставляете меня? – сокрушался шах.

– Ваше Величество, на этот шаг я иду исключительно ради вашего же благополучия. – Гусейн Ала виновато разводил руками, хотя понимал, что сейчас он уже ничем не может помочь своему сюзерену. – В тяжелое время вам необходим здоровый премьер-министр, а не человек, у которого сердце висит на тонкой нити. Бесконечная тяжба за Азербайджан в ООН вконец подорвала мое здоровье, – Ала тяжело вздохнул. – Всякий раз, когда приходится подписывать какой-либо документ, я ощущаю, что мое сердце вот-вот тяжелым камнем упадет мне под ноги. Я очень ослаб.

– Сколько вам нужно времени, чтобы поправить здоровье?

– Это долгий процесс. Вначале мне нужно притупить память прошлого. Пять лет пролетели как один миг, но я как будто снова каждый день слышу голос Громыко. Куда бы я ни ходил, что бы ни делал, я ощущаю на себе его взгляд. Надо признать, у Громыко был грозный взгляд и сильный голос. Самое обидное: я пытаюсь очистить память, – Ала провел рукою по своему челу, – не получается.

– Мы же победили.

– Безусловно, шахиншах. Здоровье несчастного Гусейна Ала – ничтожно малая цена за эту великую победу.

Пост премьер-министра на короткий период с марта по апрель 1951 года занял именно Гусейн Ала. В 1946 году он являлся послом Ирана в США и постоянным представителем своей страны в ООН. Именно тогда разгорелась дипломатическая битва за Азербайджан между СССР и Ираном. Это был первый в истории ООН спорный вопрос. Здоровье иранского постпреда действительно пошатнулось после этих дипломатических дебатов. Врачи в США посоветовали ему на время отойти от дел и лететь в Аризону для тщательного обследования сердечнососудистой системы. Невооруженным глазом были видны последствия подорванного физического состояния премьер-министра. Серый костюм Ала гармонировал с болезненным цветом его лица. Дыхание было учащенным, словно ему постоянно не хватало воздуха.

– Выпейте, прошу вас, – шах указал на столик с белыми фарфоровыми чашками.

– Врачи рекомендуют воздержаться от кофе. Это будоражит и без того расшатанную нервную систему. Не могу уснуть без снотворного.

– Как я вас понимаю. Скоро у всего Ирана наступит период бессонных ночей.

– Мне кажется, что этот период уже начался давно, шахиншах.

– Да, вы правы, – закивал Мохаммед Реза. – Двухголовая гидра, почувствовав свою силу и безнаказанность, выползла из своего укрытия. Теперь медленно, но уверенно движется к трону Пехлеви. Она хочет сожрать меня, покончить с нашим родом и установить свои звериные законы.

Аллегория шаха ясно указывала, кого он имел в виду под двухголовой гидрой. Аятолла Кашани и Мохаммед Мосаддык рисовались в воображении шаха именно так – древней мифической змеей. В самых дальних уголках шахского дворца уже не шепчась обсуждали притязания политических союзников на лидерство всего иранского народа.

– У гидры, кажется, девять голов, шахиншах, – осмелился подсказать министр.

– Остальные головы подоспеют к пиршеству. И будут рвать с моего тела оставшиеся после звериной трапезы куски.

– Не все так просто, Ваше Величество, – закачал головой Ала. – Значит, надо создать такую ситуацию, при которой головы гидры стали бы пожирать друг друга, а не вашу плоть, иначе вместо одной отрубленной головы у нее будут вырастать новые. Надо лишь запастись терпением и нанести удар в подходящий момент. У каждой бестии есть своя смертельная точка.

– Безграничное терпение приводит к необратимым последствиям, – Пехлеви отвернулся, положив руку на спинку стула. – Мы можем опоздать.

– Время само будет вам подсказывать, как надо действовать дальше. Надо только прислушаться, что оно вам нашептывает, – Ала сделал небольшой полукруг в комнате, подойдя почти вплотную к Мохаммеду Реза, и внимательно посмотрел в лицо монарха. – Мы уступили СССР в 1941 году – и нас обвинили в предательстве. Вы же помните, как радовались русские, предвкушая, как Азербайджан отойдет под их юрисдикцию. Но спустя пять лет мы взяли убедительный реванш. Мы выждали, прислушались к зову времени – и победили. Можно проиграть одно сражение, но выиграть всю войну, шахиншах. Поверьте моему опыту, что так будет и сейчас. Наступит тот момент, когда вы расправитесь со всеми своими врагами, потому что обстоятельства сами подведут вас к этому. Время лучший лекарь и самый мудрый советчик.

Мохаммед Реза устало закрыл лицо руками и после недолгого молчания обратился к мудрому собеседнику.

– Поправляйте свое здоровье и возвращайтесь на Родину. Рядом с Пехлеви для вас всегда найдется достойное место. Слово шаха.

Гусейн Ала склонил голову, после чего Мохаммед Реза обнял на прощание одного из своих самых опытных дипломатов.

Шах тщетно искал лояльную фигуру на пост премьер-министра. Он даже готов был назначить на эту должность злейшего врага своего отца – Сейид Зияддина Табатабаи, полагая, что проанглийский премьер поможет ему одолеть общих противников в лице Мосаддыка и религиозных клерикалов. Однако Меджлис не принял кандидатуру Сейид Зияддина.

Наступала эра Мосаддыка, который и возглавил кабинет министров в конце апреля 1951 года.

Глава 7

Тегеран. Май 1951

По полученной информации, заслуживающей доверия, в стане союзников наметился разлад, который может способствовать созданию новых коалиционных сил, как в стенах Меджлиса, так и в окружении премьер-министра и самого шаха. Было бы уместно усилить работу с религиозными группировками, включая «Федаинов Ислама», учитывая, что их лидер Наваб Сафави объявил о своем разрыве с аятоллой Кашани и партией Национального Фронта. В подпольных собраниях Наваб Сафави открыто признается в своей непримиримости с новым правительством, угрожая очередной волной терактов по отношению лиц, предавших, на его взгляд, их общее дело по созданию теократического государства. Премьер сильно взволнован, на что указывает редкое его появление в местах массового скопления людей и увеличение численности его охраны. Угрозы Сафави касаются не только премьера и его окружения, но также близких родственников шаха. Принимая во внимание вышеуказанные факты, прогнозирую скорый арест Наваба Сафави, как самую неудобную фигуру для всех задействованных в противостоянии сторон, и вероятность его сдачи властям посредством передачи информации о его явках, месторасположении и передвижениях. Нашим людям в кругу «Федаинов Ислама» соблюдать крайнюю осторожность, так как в случае ареста самого лидера группировки могут пострадать и они, что может привести к раскрытию целого ряда агентурных связей. Помимо всего, необходимо в будущем внимательно следить за сообщениями о вероятном приемнике Сафави и при возможности установить с этим лицом тесный контакт. Не исключено расформирование «Федаинов Ислама» и разделение этой организации на многочисленные звенья, представляющие интересы не единого центра, а отдельных лиц. В период политического хаоса такие события могут оказаться вполне реальными. Для нашей тегеранской резидентуры этот расклад событий может иметь как положительные, так и отрицательные стороны. Сбор информации при таком положении дел значительно усложняется, и в плане ее получения, и в методах обработки. Однако количество завербованных лиц может увеличиться путем их внедрения в эти многочисленные отдельные звенья, которые будут нуждаться в дополнительных людских ресурсах.

Агент «Блюмин»

* * *

В тускло освещаемом керосиновыми лампами помещении трудно было разглядеть лица собравшихся. В своем мрачном одеянии, в одинаковых бородах и чалмах все они были похожи друг на друга.

Обычно для таких встреч выбирался ничем не примечательный дом в одном из неприметных тегеранских дворов, куда можно было незаметно попасть с продолговатых, узких улочек. Так и теперь – «федаины» собрались в конспиративном доме одного из членов группировки, в комнате с наглухо запирающимися дверями и окнами на крохотный дворик. Жилище – в подчеркнуто восточно-аскетическом стиле, со скудным домашним обиходом, без лишнего нагромождения мебели и утвари. Разве что напольные подушки мутекке в дальнем углу комнаты скрашивали ощущение пустоты. Там же стояли и синие лампы со стеклянным продолговатым абажуром, пускающие в потолок легкий темный дымок, наполненный запахом керосина.

Наваб Сафави сидел на иранском ковре ручной работы, скрестив ноги. Человек пятнадцать его последователей, среди которых были и агенты советской разведки, так же скрестив ноги, сидели напротив и внимали словам наставника. Им не было никакого дела ни до качества ковров, на которых они расположились, ни до символики их узоров, ни до того, что это были за школы ковроткачества… Сафави и его собратья явились сюда для более масштабных целей, нежели для любования редкостной красоты ковров – произведений искусных иранских мастеров. Между тем как ковры были чуть ли не единственной ценностью в доме «федаина». Был бы здесь Рустам Керими, уж он-то прочел бы им лекцию о культуре, истории и технике древнего восточного ковроткачества.

Однако помощника советского посла здесь не было, но пару осведомителей посольства СССР и советской разведки присутствовали. Все они внимательно слушали инструктаж основателя «Федаинов Ислама», переживающего один из самых сложных и опасных периодов своей жизни. Он чувствовал слежку, как чувствует травлю загнанный охотниками волк. Мысли о скорой поимке одолевали его, но он старался не показывать товарищам своего страха, который испытывал, даже когда находился вдали от шумных улиц.

– С каждым новым днем нам становится сложнее претворять в жизнь наши святые замыслы, – Сафави говорил тихо. – Люди, которые клялись нам в дружбе, достигнув высоких политических постов, отвернулись от нас. Для них главное не идея всеобщего братства мусульман Ирана, а жажда власти, посредством которой они будут порабощать свой народ так же, как его порабощают проклятые гяуры-англичане. Это клятвопреступники, и наш святой долг остановить их. Многих наших братьев арестовали, некоторые пали от рук шахской своры. Наше требование освободить Кахлила Тахмасиби не находит достойного ответа, и наш брат все еще в неволе. Ежеминутно мы сами ходим по тонкой веревке, отделяющей нас от черной пропасти. Но мы не должны сдаваться, иначе вся проделанная нами работа обратится в прах.

– Вчера убили моего брата, – с грустью произнес парень лет двадцати, сидящий рядом с лидером «федаинов».

– Знаю, Абдулла, – Сафави положил руку на плечо соратника. – Он святой мученик, и его место в раю. Многих из нас ждет та же участь – быть погибшим за великую идею, которая превознесет нас в рай.

– Если всех нас перестреляют или арестуют, как мы сможем осуществить наши планы? – спросил другой «федаин».

– Не так-то просто им удастся нас запугать, – встрепенулся Сафави. – Это они нас боятся! Посмотрите, как затрясся Мосаддык. Он закрылся в Меджлисе и не появляется на людях. Боится повторить судьбу Размара и Зангенеха. Они все нас боятся, потому что мы – сила. Хвала Аллаху.

Сафави прочел молитву и продолжил:

– Собрал я вас сюда, чтобы определить наши новые цели.

– Мосаддык? – спросил Абдулла.

– Не только. Все, кто отступил от святой идеи, ответят за свое предательство.

– Назови имена, Наваб, – потребовал Абдулла.

– Они вам известны, братья. Мосаддык, Кашани, шах и его приспешники. Англичане, включая работников посольств и сотрудников Англо-Иранской Нефтяной Компании, – хриплым голосом перечислял Сафави, вспомнив свои трудные дни на нефтезаводе в Абадане. – Не забудьте про шурави, которые жаждут получить свободные после англичан жирные куски иранской экономики.

– А что, если мы не сможем провести такую масштабную акцию? – потеря старшего брата немного отрезвила «федаина» Абдуллу, он уже не так слепо доверял своему лидеру. – Мы и так несем потери. А новые убийства только озлобят власти. Народ следует за Мосаддыком. Он обещал прогнать англичан…

– Ты не хочешь отомстить за брата, Абдулла? – Сафави еле уловимой ноткой угрозы в голосе перебил товарища по оружию.

– Я не хочу новых смертей, Наваб. Десятки наших ребят гибнут на улицах или гниют в застенках шаха, но ничего не изменилось.

– Великую цель невозможно достичь сразу и без потерь, брат мой. И если б не такие бесстрашные воины как Кахлил, разве принял бы Меджлис закон о национализации нефтяной компании? Не это ли свидетельство нашей успешной деятельности? – Сафави хитро посмотрел на Абдуллу и спросил: – Может, ты испугался? Я думал, смерть брата озлобит тебя против кяфиров, а ты, наоборот, превратился из смелого воина в трусливого червя.

– Не смей со мной так разговаривать, Наваб, – вспыхнул Абдулла, резко встав на ноги. «Федаин» тяжело дышал, в глазах отражались небольшие огоньки керосиновых ламп.

– Сядь, брат мой, – спокойно и без эмоций попросил Сафави.

Его голос, его манера убеждения производили на подчиненных магическое действие. Одной фразой или плавным жестом Наваб мог охладить пыл своих последователей или, напротив, зажечь в них огонь страстной борьбы против недругов «великой идеи». Он продолжал спокойно взирать исподлобья на стоящего над его головой товарища. Абдулле пришлось повиноваться. Он снова занял свое место рядом с Сафави, сжав ладонями голову.

– Нам нужны будут новые люди, Наваб, – вступил в разговор другой «федаин».

– Пополнение есть, Бахайи, – ответил Сафави. – Я сам привлек к работе еще восемь ребят из разных регионов Ирана. Я проверял их несколько месяцев. Они оказались надежными воинами. Имена называть пока не буду, но скоро вы о них узнаете. Нельзя позволить, чтобы в наши ряды втесались предатели.

Сафави прошелся по лицам окруживших его молодых террористов, словно пытался показать взглядом, что он знает обо всех их потаенных мыслях. Его взгляд красноречиво говорил одно: если кого-нибудь заподозрят в отступничестве, то с ним поступят так же, как и с другими предателями: его найдут на следующий день в сточной канаве или на окраине города с перерезанным горлом или пробитой головой.

– Я доверяю каждому из вас, братья мои. Знаю, что в этот нелегкий час вы не разомкнете ряды, и вместе мы отстоим идеалы нашей великой веры. Все предавшие интересы иранского народа разделят участь генерала Размара и ему подобных.

Сафави знал, что имеет на своих слушателей гипнотическое влияние. И собрания подобного рода были для молодых членов группировки дополнительной зарядкой «святыми идеями Сафави». Чтобы те не забывали о своих обязанностях. Их удел – подчиняться приказам, а не обсуждать их. Идеологов не бывает много. Указывающих верный путь намного меньше, чем простых исполнителей, окропляющих путь своей и чужой кровью. Может, поэтому труп «федаина» Абдуллы, который осмелился перечить Навабу Сафави, нашли на одной из окраин Тегерана через три дня после этого собрания.

Никто из собравшихся так и не узнал, кто всадил пулю в сердце Абдуллы. Оставалось лишь догадываться, были ли это полицейские или сподручные основателя «Федаинов Ислама»? Так или иначе, дни на свободе Наваба Сафави постепенно подходили к концу. Огненное кольцо сжималось вокруг загнанного волка. Всякая «великая идея» когда-нибудь да надоедает, если не приносит блага.

* * *

Тегеран. Июнь 1951

Полицейские, солдаты, сыщики в штатском патрулировали проспект имени Реза-шаха Пехлеви. Из полученных донесений различных источников им стало известно о возможном появлении Наваба Сафави в этой части города. Патрулирующие всматривались в лица прохожих мужчин, пытаясь разглядеть в них замаскированного возмутителя спокойствия. Вся иранская верхушка была напугана постоянными угрозами и терактами последователей Сафави. В карманах полицейских и сыщиков лежали фотографии основателя «Федаинов Ислама» и его единомышленников, подозреваемых в участии в группировке. Точными списками они не владели.

– Да нет, это не он, – сказал один из сыщиков, заприметивших на противоположной стороне проспекта мужчину средних лет с бородой и в чалме.

Три часа беспрерывного наблюдения за проходящими мимо гражданами прошли впустую. В жаркий день лучше бы наслаждаться сладким шербетом или горячим кофе, а не глотать городскую пыль в надежде распознать преступника. Но всем чертовски хотелось достать этого самого Сафави, чтобы избавить наконец себя от угроз лидера «федаинов» и нареканий начальства в неумении обезвредить наглого террориста. Да уж, сумел он настроить против себя основную массу иранской элиты.

Внимание сыщиков привлекла подозрительная особа в черной чадре, идущая в ряд с другими женщинами по внутреннему краю тротуара. Походка тяжелая, грубоватая, очень неуклюжая, да и спина, надо сказать, широковата для дамы. Было очевидно, что проходящая рядом с офицерами полиции «женщина» не привыкла надевать мусульманскую одежду. Между тем как во времена Пехлеви уже не существовало закона обязательного ношения религиозной одежды вне дома. Скорее наоборот, поощрялось ношение европейской одежды.

– Видишь ту высокую, в парандже? Давай за ней, – скомандовал сыщик, приспустив темные очки.

И в самом деле, местные женщины, как правило, не обладали высоким ростом. Да и походка показалась сыщику странноватой – «она» шла, обернувшись в чадру с ног до головы, не семеня мелкими шагами, как это делали другие, а широким шагом. Фигура явно выделялась из общей массы тегеранских женщин.

Подойти к женщине и попросить открыть лицо было не в традициях Востока. Однако выхода не было. Пока странная незнакомка не свернула за угол и не исчезла, как пустынный мираж, надо было действовать. «Женщина» заметила, как ней быстрым шагом приближаются двое мужчин в штатском. Она попыталась ускорить шаг, пока один из сыщиков не преградил ей дорогу, а другой встал с боку, продемонстрировав револьвер. «Незнакомка» прижалась к стене.

– Это не праздное любопытство, – обратился один из сыщиков. – Мы представляем охрану Его Величества и ищем опасного преступника. Вам придется показать лицо. Если вы не тот человек, за которого мы вас приняли, мы вас не задержим и вы спокойно продолжите свой путь. Откройте лицо, пожалуйста.

«Женщина» отшатнулась. Но молчала.

– Не испытывайте наше терпение, – сказал стоящий сбоку офицер, раздосадованный нежеланием «незнакомки» подчиниться приказу. – Покажите ваше лицо.

Офицер, стоящий лицом к «подозреваемой», вспомнил, как сдирали чадру с женщин во время Реза-шаха, и, более не дожидаясь разрешения, сам сорвал с ее головы черный платок.

– Все-таки мы тебя нашли! – радостно воскликнул сыщик, смотря на испуганное лицо мужчины, напялившего на себя чадру. – Женская одежда не к твоей бороде, Наваб Сафави.

Поимка лидера террористической группировки вызвала такую же бурю протеста, как и арест Кахлила Тахмасиби. Но над головами митингующих уже не парил «Голубь» Пикассо, хотя лозунги еще слышны были уходящим эхом. На этот раз заинтересованных в освобождении Сафави было гораздо меньше, чем в освобождении его сподвижника, убившего премьера Али Размара. Многие из тех, кого Сафави считал своими союзниками и сподвижниками, вздохнули с облегчением. Из мест заключения ему сложнее будет посылать «черную метку» тем, в ком он разочаровался. Не внимая требованиям протестующих, через четыре года после поимки на проспекте Реза-шаха Пехлеви основатель и идейный руководитель «Федаинов Ислама» был расстрелян.

Последователи «великой идеи Сафави», однако, еще долгое время держали в напряжении высших иранских чиновников.

Глава 8

Баку. Июнь 1937

Автобус стоял возле университета, дожидаясь студентов и лектора. Предстояла экскурсия в загород Баку, в поселок Сураханы. Шофер в белой летней кепке с папироской во рту усиленно вытирал лобовое стекло автобуса, временами отмахиваясь от назойливой мошкары. Он поглядывал то на часы, то в сторону здания университета, нервно дожидаясь группу Рустама Керими. Было жарковато, отчего ожидание казалось еще более утомительным и нудным.

В самом начале недели Рустам предупредил студентов, что пятничный урок древнего восточного искусства пройдет, что называется, в естественных условиях, рядом с наглядным историческим экспонатом – сураханским храмом огнепоклонников «Атешгях». Последние дни перед экзаменами Керими решил посвятить частым экскурсиям по местам древнего зодчества. На примере многочисленных памятников культуры, рассыпанных по всему апшеронскому полуострову, лектор объяснял студентам историю религий Востока, систему архитектуры, планирование древних городов, демонстрировал работы ремесленников и мастеров, оставивших в наследство потомкам огромное количество бесценных предметов, по которым бесконечно долго можно было изучать технику и смысл древневосточного искусства. Студенты любили предмет, который так искусно и профессионально преподавал им молодой лектор.

– Рустам, нам еще семьдесят километров пахать туда и обратно, если не больше. Побыстрей бы, – развел руками водитель, когда группа молодых ребят во главе с Керими приблизилась, наконец, к автобусу.

– Мы как раз вовремя. Все как договаривались – без четверти двенадцать.

– Мне к четырем обратно в город надо.

– Если будешь болтать, тогда точно не успеешь, – рассердился наглости водителя Рустам. – Залезайте в автобус, ребята.

Шофер что-то недовольно буркнул в ответ, выбросил окурок, снял кепку, вытерев ею вспотевшее лицо, и завел мотор.

Автобус рванул с места, и мысли Рустама поплыли в обратном направлении, вызывая в памяти первые годы в бакинской школе, когда он, совсем ребенком, не зная русского языка, с упорством, заложенным в его генах, постигал азы русской грамматики и литературы. Самое сложное было понять, о чем говорят учителя. Знай он русский язык, он схватывал бы все налету. Но это случилось не раньше потраченного, как ему казалось, лишнего года дополнительных занятий…

* * *

Баку. Сентябрь 1921

Елизавета Мальшевска была учителем истории в классе Рустама Керими. Так сложилось, что после вынужденного побега из Ирана несколько месяцев тому назад отцу Рустама, Шафи Керими предстояло решить проблему дальнейшего образования десятилетнего мальчика. Было очень трудно привыкать к новой обстановке, к одноклассникам, учителям, иной системе взаимоотношений между людьми. Ведь в Иране он учился на фарси, а здесь школьное образование можно было получить только на тюркском* или русском. Отдельные горожане из числа имущих, пока еще не спрессованных советской властью, давали своим чадам образование за пределами Азербайджана либо отдавали их под попечительство немецких, французских гувернанток, вызывая учителей на дом. Данная форма образования отживала свои последние годы. Стальная хватка диктатуры пролетариата очень скоро задушит большинство купеческих и дворянских сословий республики. Тех, кто не сможет эмигрировать во Францию, Англию или Турцию, расстреляют или сошлют в Сибирь.

Одиннадцатая Красная Армия уже больше года как свергла законное демократическое правительство. Первое демократическое правительство мусульманского Востока. Большевизм шагал каменой поступью по городам и селам Азербайджана. По всему пространству огромной российской империи шла смертельная борьба между усиливающейся день ото дня кровавой идеологией большевиков и угасающими очагами сопротивления. А в 1922 году Азербайджан вошел в состав Советского Союза.

– Почему вы не хотите отдать мальчика в тюркскую школу? – немного удивилась Елизавета Мальшевска, узнав, что Шафи Керими настаивает на продолжении учебы сына исключительно на русском языке. – Здесь рядом прекрасное учебное заведение, где преподавание ведется на тюркском языке. Вам порекомендуют самый подходящий для вашего сына график учебы, чтобы он смог безболезненно привыкнуть к новой для него системе образования.

Мальшевска знала тюркский. Несмотря на то, что она говорила с сильным акцентом, мысли свои излагала вполне доходчиво и четко. Отец Рустама говорил с южно-азербайджанским акцентом выходцев из Ирана. Но собеседники с каждым новым словом понимали друг друга все лучше, осознавая степень ответственности перед десятилетним мальчиком.

– Нет, ханум. Рустам в совершенстве владеет тюркским и фарси. К сожалению, сам я не говорю по-русски, и мне будет сложно прививать ему этот язык. Только в постоянном общении он сможет выучить русский. Это очень важно, чтобы он выучил этот язык.

– Вы так считаете?

– Когда у человека есть выбор всего самого лучшего из различных культур и этносов, это обогащает его внутренний мир, расширяет рамки восприятия всего остального. Это лишь поначалу может показаться ему чуждым и неприемлемым. После он уже сам начнет проявлять интерес к новой культуре. Только вглядываясь в чужую душу и мысли, легко понять, кем на самом деле являешься ты сам.

Если бы Шафи Керими знал наставника полковника Мухтадира Икрами, то повторил бы его слова: «Если хочешь добиться чего-то в жизни, ты должен смотреть не только на забор своего дома, но далеко за его пределы».

– Понимаю вас, – голубые глаза Елизаветы Мальшевска с неподдельным уважением взирали на мудрого собеседника, но, повинуясь долгу учителя – предупредить о трудностях, с которым предстоит столкнуться его сыну, она продолжила: – Вы представляете, как будет сложно самому мальчику? Он потеряет минимум год, прежде чем его зачислят в один из классов. Элементарно, он не сможет понять новую программу без начального курса русского языка. Он не сможет читать кириллицу после арабского алфавита.

– Мы никуда не торопимся, Елизавета ханум, – не отступал Шафи Керими. – Тем более Рустам еще ребенок, и его мозг впитает все очень быстро. Не хочу хвалить собственного ребенка, но он весьма смышленый мальчик. К тому же он сызмальства должен знать, что успех в знаниях приходит только через труд.

Елизавета Мальшевска была представителем довольно многочисленной польской диаспоры, проживающей в Баку до прихода одиннадцатой Красной Армии. Они поддерживали свой язык, посещали католический костел св. Марии, построенный в 1909 году в Баку польским архитектором Плошко, сохраняли свои традиции, обогащая их традициями местными. Это было похоже на изысканное европейское блюдо, приправленное ароматными восточными специями.

– А почему вы хотите, чтобы Рустам попал именно в мой класс?

– Вас порекомендовали мне как прекрасного учителя и доброго человека.

– Ну, насчет доброты!.. – учитель истории сдержанно улыбнулась. – Сами ученики от меня плачут.

Женщина сомкнула ладони, раздумывая перед окончательным ответом. В ней сочеталась природная добросердечность, врожденное дворянское благородство и приобретенная тяжелыми жизненными условиями жесткость. Муж ее погиб во время Первой мировой войны, будучи офицером армии в царской России. Возможно, что гибель на полях сражений против германских войск оказалась для ее мужа достойным избавлением от унизительных большевистских репрессий и офицерских чисток в тридцатые годы двадцатого века. Она понимала, через какие трудности пришлось пройти этому сидящему напротив мужчине, а также его малолетнему сыну. Волею судьбы, пятилетним ребенком, выходцем из польского дворянского рода, она так же попала в необычный для нее восточный город. Может, этот факт сыграл не последнюю роль в принятии ею решения в пользу Рустама Керими. Мальчик был принят в класс Елизаветы Мальшевска.

Начинались суровые школьные будни малолетнего эмигранта из Ирана. Ему было страшно, ведь он не понимал по-русски ни слова. Правописание, спряжения, мнемоника, посредством которой учителя пытались объяснить Рустаму падежи русского языка, кружили юную, не по годам светлую голову.

– Кто, что? Дорога, – зазубривал Рустам. – Кого, чего? Дороги. Кому, чему? Дороги…

– Это дательный падеж, Рустам, – поправлял учитель русского языка и литературы. – Не «дороги», а «дороге».

«Какой трудный язык! – возмущался про себя мальчик. – Какая разница, «и» или «е». Все равно поймут… Дорога, дорога, дорога, – повторял он про себя вновь и вновь. – В конце «а» женского рода. Если будет «о», то получится «дорого». Совсем другое слово. Какой трудный язык, какая замысловатая грамматика! А еще ударения. «Дорога» – ударение на второй слог. А если ударение на последний слог, то получится «дорога». Как, например, в поговорке: «Дорога ложка к обеду». Какой сложный язык! – но тут же оговаривался: – Какой красивый язык! Он такой же красивый, как фарси и тюркский».

Лет через десять с половиной тюркский язык волевым решением «отца народов» Иосифа Сталина переименуют в азербайджанский, так же, как и название самого народа.

Через год усиленных занятий Рустам все понимал, мог спокойно изъясняться на новом ему языке, практически безошибочно писать диктанты и изложения. Еще через год его речь уже не отличалась от речи одноклассников, разве что явным акцентом, который постепенно сходил на нет, а к концу школы исчез полностью, выныривая в момент сильного эмоционального всплеска в виде слегка растянутых словесных окончаний.

* * *

Баку. Июнь 1937

Керими сидел за спиной водителя автобуса, молча наблюдая за пробегающими мимо улицами и зданиями. Многое изменилось с момента их переезда в Баку. Изменились дома, появились новые автомобили, грузовики. Изменился алфавит, в очередной раз, изменились названия улиц и площадей, изменилось название целой нации и ее языка. Изменились сами люди. Все вдруг как-то изменилось – резко и, самое страшное, безвозвратно. И эти изменения были далеко не в лучшую сторону. Это уже была другая страна, другая империя, только вместо короны – кирзовый сапог, вместо двуглавого орла – серп и молот.

Автобус проезжал мимо здания «Исмаилийе», созданного архитектором Плошко. Это было здание мусульманского благотворительного общества, а после вхождения республики в состав СССР его занимала Академия Наук Азербайджанской ССР. Изумительная смесь – венецианская готика и мусульманские стрельчатые арки! Словно гибрид различных культур. А лучше сказать – дитя, впитавшее в себя лучшие качества своих родителей. «Исмаилийе» и теперь поражает своим размахом, благородством, масштабной, но в тоже время утонченной красотой. Здание было воздвигнуто по заказу бакинского нефтяного магната Мусы Нагиева, в честь трагически погибшего сына Исмаила, на улице Николаевской, позднее переименованной в Коммунистическую.

Все изменилось и потеряло свой первозданный вид, а вместе с ним и смысл. Некогда Баку являлся центром смешения культур. Здесь обосновалась не только польская, но также русская, еврейская, немецкая диаспоры, включая представителей малочисленных народов. И каждая из этих диаспор и отдельных личностей были широко вовлечены в активную жизнь города. Никто не чувствовал себя ущемленным, будь то в языковом, культурном или религиозном плане.

Немцы тоже имели в Баку свой храм. Им очень хотелось построить здесь лютеранскую кирху, напоминающую кирху в колонии Еленедорф. Они получили ее в 1897 году. Она была построена по проекту архитектора Эйхлера, вдохновленного масштабами и формами церкви св. Елизаветы в Марбурге. Бакинские миллионеры Тагиев, Мухтаров, Нагиев, Асадуллаев и другие, сделавшие свое состояние в период нефтяного бума, внесли неоценимый вклад во внешний облик города. Баку был этого достоин. Ведь он был колыбелью не только первого демократического правительства, но и родиной первой музыкальной оперы мусульманского Востока. Состоятельные горожане вовлекали в строительство жилых домов, дворцов, мечетей, костелов, кирх, синагог лучших архитекторов Европы, таких как Плошко, Гославский, Эйхлер, Фон дер Нонне, Штерн, Гаджинский, Ахмедбеков. Даже общественные бани города, ощутившие на своих порталах и фасадах дыхание великих архитекторов, являлись произведениями искусства. Благодаря здоровому сотрудничеству больших денег и безграничного вкуса Баку стал жемчужиной Востока, вобрав в себя все самое лучшее из разных культур. Воздвигались чарующие своим великолепием здания, достававшиеся в наследство потомкам, которым пришлось доживать свой век в советское время, ютясь в коммуналках или домах «хрущевского» и «экспериментального» типа. Новые дома ничего общего с готикой или итальянским ренессансом, конечно же, не имели. Безвкусица и упрощенность прямоугольных коробок одержала верх над совершенством форм и изяществом, изуродовав лицо Баку на долгие годы, как навеки уродует оспа молодое, красивое лицо.

Недалеко от «Исмаилийе» находилось здание конторы Ротшильда, ставшее позднее офисом Прокуратуры республики на улице Полухина, ранее называемой Персидской. Чуть ниже, на той же Персидской улице, изящная, небесная французская готика воплотилась в здание Дворца Мухтарова, превратившегося позже во Дворец счастья молодоженов, или, более упрощенно, в обыкновенный советский ЗАГС. На углу Николаевской и Садовой взору открывалось здание летнего Общественного собрания, позднее ставшее филармонией им. Муслима Магомаева*, а напротив стоял особняк Дебура, «переквалифицировавшийся» в Музей искусств.

Были здания в Баку и в стиле модерн, как, например, жилой дом Кербелаи Исрафила Гаджиева по Шемахинской улице или доходный дом Мусы Нагиева на Молоканской. Как и многие другие жилые и коммерческие здания города, эти дома стали наглядным доказательством утонченного вкуса зодчих, выплеснувшись смесью различных архитектурных стилей и направлений.

– Как называлось это здание? – спросила студентка, обратившись к лектору.

– Это первый синематограф, назывался он «Феномен», – ответил Керими, когда автобус проезжал рядом с набережной бульвара. – Построен в 1910 году, еще за год до моего рождения в Персии.

Грустная улыбка коснулась губ Рустама. Синематограф же впоследствии радовал детей как Кукольный театр.

Надо понимать, что все это – не результат милой сказки, в которой некий добрый волшебник одним взмахом палочки создал все это великолепие дворцов и храмов. Нефтяной бум, который помог расцвести городу, имел и оборотную сторону. Восторгаясь красотой центральных бакинских зданий и скверов, нельзя не упомянуть о «Черном городе». Там, на окраине Баку, на более чем ста гектарах расположились нефтеперегонные, маслоочистительные, ангидридные заводы «Товарищества братьев Нобель». Там в поте лица, в условиях, далеких от готики и Ренессанса, трудились, жили и погибали рабочие и их семьи. Да-да, тот самый простой люд, без труда которого невозможно было создать все эти архитектурные шедевры «Белого города» конца XIX – начала XX веков. Только имена тысяч чернорабочих никто никогда не узнает. Они укладывались в короткой формулировке – трудовой рабочий класс. Граница между обоими городами – «Черным» и «Белым» – была не обозначена, но отличие было разительным. Географически «города» находились рядом, но по внешнему облику и своему содержанию были разнополюсными. Ну что ж, без первого невозможно существование второго… Невозможно же все время находиться в ночи без ожидания наступления утра, так же как без созерцания белого утра весьма трудно оценить волшебство черной ночи и ее сказочное безмолвие…

«Опять этот вечный дуализм зороастризма, – поймал себя на мысли Рустам. – Снова борьба черного и белого».

Несмотря на то, что уже почти тысячу лет Азербайджан жил в эпоху принесенного арабами Ислама, зороастризм так и не выкорчеван из сознания и подсознания его жителей, нет-нет проявляясь в обычаях, празднествах, ритуалах, привычках и образе мыслей.

Автобус подъезжал к селению Сураханы, где находился самый главный храм языческого зороастризма – храм огнепоклонников Атешгях.

* * *

История Атешгях уходила корнями в самую глубь далекого прошлого. Еще в четвертом веке до н. э. племена, населяющие полуостров Апшерон, на котором и расположен Баку, стали поклоняться огню, почитая его своей главной святыней. Проходили столетия, в течение которых Азербайджан неоднократно подвергался нападению неприятелей. После прихода арабов, считающих огнепоклонников главными врагами Ислама, а значит подлежащих изгнанию или уничтожению, храмы зороастрийцев опустели и пришли в упадок. Атешгях не был исключением. Однако позже его восстановили на средства индусских купцов.

Сам храм в том виде, в котором он предстал взорам студентов Керими, возник в XVII веке уже новой эры на месте уникального скопления природного газа, являясь главным святилищем зороастрийцев не только Азербайджана, но и других этносов Востока. Здесь жили огнепоклонники-индусы, персы, афганцы. С благородным усердием жрецы-индусы следили за храмом, сохраняя его священный огонь, не давая ему погаснуть. Но, к их великой печали, к концу XIX века в земной коре в районе местонахождения храма произошли изменения, приведшие к угасанию природного огня. Это было воспринято как божья кара, и последние жрецы покинули храм Атешгях. А ведь когда-то огонь безудержно вырывался в небо с высоты Центрального Алтаря*, наполняя сердца жрецов великим чувством благодарности богу Ахурамазде за столь великий и щедрый дар. Позже природный газ вновь дал о себе знать, выплеснувшись наружу, чтобы в очередной раз дать жизнь огню сураханского храма. Алтарь снова ожил. Ночью он напоминал картинку из доброй восточной сказки. Окутанный ночной прохладой и тишиной, храм своим светом озарял и согревал все вокруг. Он словно изгонял злых дэвов Ахримана, восстанавливая в своих владениях могущество Добра и Света и их главного покровителя Ахурамазды.

Завораживающая картина живого огня приковывала к себе внимание многих знаменитостей, не имеющих к язычеству никакого отношения. Атешгях посещали путешественники Афанасий Никитин, француз Виланд, немец Кенфер. Дмитрий Менделеев, будучи в Баку по нефтяным вопросам, подробно изучал сами здания огнепоклонников и почву, откуда выбивался природный газ. Своими впечатлениями от увиденного великий русский ученый-химик поделился в одной из своих многочисленных статей, пытаясь объяснить данный феномен с научной точки зрения и понять, почему Азербайджан называли Страной Огней. Художники Верещагин и Иванов черпали свое вдохновение от энергетики древних языческих святилищ. Александр Дюма во время своего кавказского турне посетил сураханский храм и был пленен и очарован его магнетизмом, материализованной историей древней религии, которую можно потрогать руками, ощутить тепло ее пламени, поразиться величию природной стихии.

Группа студентов Керими неторопливым шагом приближалась к середине святилища, молча взирая на каменное языческое строение, являющееся Центральным Алтарем, внутри которого несколько столетий подряд горел священный для зороастрийцев огонь. К сожалению, он снова временно угас. Как будто именно в этом месте происходила непримиримая борьба между Ахурамаздой и Ахриманом, склоняя чащу весов то в одну, то в другую сторону. Распространяя смерть и мрак по всей территории Азербайджана. Возможно, 1937 год был временем главного пиршества дэвов Ахримана и предстоял очень долгий период ожидания, прежде чем вновь одержат победу силы Добра и Света.

Немного давила тишина, словно над головами студентов парил дух умерших огнепоклонников, чьи кости давно сгнили в отведенных для языческого захоронения местах. По вере зороастрийцев, мертвых не хоронили и не кремировали, чтобы не осквернять священные для них стихии – Огонь, Воду, Землю и Воздух. Трупы оставляли в специальных сооружениях «дахме», чтобы их склевали грифы или же растерзали собаки, почитаемые огнепоклонниками как священные животные. У зороастрийцев не было почтения к умерщвленной человеческой плоти, так как по их вере мертвец – это не человек, а оскверненная материя, символ временной победы сил Зла и Мрака.

– Зороастризм возник в среде арийских племен, еще до завоевания ими плоскогорья Персии и Афганистана, – негромким, плавным голосом начал свою лекцию Керими. – Местом зарождения этой религии справедливо считается территория современного Ирана и, безусловно, Азербайджана, наглядное свидетельство коего факта перед вами, – рука Керими указывала на Центральный Алтарь.

Студенты взирали на четырехугольную ротонду главного храма, подойдя вплотную к одному из арочных входов.

– Это первая пророческая религия, известная человечеству, основателем которой является Заратуштра, или, как многие называют, Зороастр. Само учение Заратуштры нашло отражение в Гатах, древнейших частях священной книги зороастрийцев – Авесте. Согласно этим писаниям, Заратуштра получил от Ахурамазды наказ обновить религию.

– Ахурамазда – это бог? – спросил один из студентов.

– По учению Заратуштры, это единственный и вездесущий Бог добра, света, жизни и правды, – отвечал лектор. – Однако вместе с Ахурамаздой существует дух зла Ахриман, олицетворяющий зло, мрак и смерть. Итак, все, думаю, ясно: Доброе начало Ахурамазда против сил Зла Ахримана.

– Кем же тогда создан человек?

– Хороший вопрос, Надия, – Керими обрадовался пытливости молодой студентки, это был глубоко-философский вопрос, учитывая период, в котором они жили. – Человек создан Ахурамаздой, но он свободен в выборе между добром и злом, как каждый из нас. Мы своими мыслями и поступками должны бороться против Ахримана и его приспешников дэвов, если выбираем дорогу света, а не дорогу тьмы.

– Но зло так часто побеждает в нашей жизни, что очень трудно выбрать верную дорогу, – с грустью в глазах заметила Надия.

– По учению Заратуштры, главная и окончательная победа, без сомнения, останется за символом Добра и Света, – Керими стало немного страшновато от своих слов, как-никак на дворе 37-ой год. Время, где даже в отдаленных мифических образах можно найти много общего с реально существующими «божествами». При желании акценты можно расставить как угодно, и тогда уже судьба огнепоклонников в период арабского нашествия покажется для кого-то милой сказкой. Хорошо, что водитель остался в своем автобусе. Неизвестно, чем он подрабатывает в свободное от работы время. В кровавые 30-ые легче столкнуться с осведомителем НКВД, чем избежать его.

– Что стало с огнепоклонниками после нашествия арабов в Азербайджан?

– Многие из них покинули свои дома и направились в Индию. Их называли парсами – тех, кто не смог уехать, либо принял Ислам, либо погиб от мечей непрошеных гостей. История Бабека, который двадцать лет сражался против арабского халифата и разбил шесть его армий, яркий тому пример.

– Но Бабек в конце проиграл и был казнен, – заметила Надия.

– Да, к сожаленью, – согласился Керими. – В результате предательства он был схвачен воинами Афшина.

– Как это часто и происходит, – прошептала девушка.

– Пройдемте, я вам покажу келья, – лектор не понимал, чем были вызваны столь резкие вопросы Надии. Лучше сменить тему, а поговорить по душам можно будет потом. У него есть что сказать, когда вблизи не окажется лишних ушей.

* * *

Экскурсия завершилась, и автобус возвращался в город. Керими наблюдал, как Надия, раскрыв тетрадь, что-то в ней рисовала. Эта девушка отличалась от остальных студентов большим рвением к предмету и нестандартным образом мысли.

– Можно поинтересоваться, что вы рисуете? – Керими склонился над головой девушки.

– Абсолютно бессмысленные каракули, – ответила Надия. – Это не те узоры, которым вы нас учите.

– Если человек усердно рисует каракули, они не могут быть бессмысленными. Иногда из витиеватых узоров получаются смысловые ковровые рисунки. Главное, что вы сами видите – каракули или узоры…

– Как вы считаете, Рустам Шафиевич, если идея прекрасна, но подается уродливым способом, человек вправе ее не принять?

– Вы исходите из философии зороастризма?

– Исключительно из философии нашей жизни. Если мне не нравится дорога света, потому что слишком грубо мне ее навязывают, могу ли я принять дорогу тьмы?

– Вы думаете, что можете дойти до цели, блуждая в потемках?

– Мне кажется, что порой нужно прибегать к дороге тьмы, чтобы она вывела тебя к свету, так как именно в конце темного тоннеля виден яркий свет. Мы живем в период темного времени, Рустам Шафиевич, – девушка перестала рисовать и посмотрела в глаза лектора.

– Что с вами, Надия?

– Месяц назад арестовали моего соседа. Отца двоих детей. По обыкновенному доносу. Предъявили обвинения, что он служил в доме у миллионера Тагиева. Ему было тогда всего пятнадцать лет, но для тех, кто его арестовывал, это не имело никакого значения. Наверное, это те самые дэвы Ахримана, о которых вы нам сегодня рассказывали, только в человеческом облике.

У Керими бешено заколотилось сердце. Страх, как верный попутчик, не отпускал его даже в окружении своих студентов. Он бросил взгляд на водителя, который «засаливал» очередную папироску и, скорее всего, не слышал их диалога. Очень громко ревел мотор.

– Даже не знаю, что вам ответить, Надия.

– Ничего и не надо отвечать, Рустам Шафиевич. Я знаю, что вы никому ничего расскажете.

– Почему вы так решили? – в голосе Керими ощущалась плохо скрываемая тревога.

– Вы не похожи на дэвов Ахримана, – улыбнулась в ответ Надия.

Девушка опустила голову, вернувшись к выведению узоров. Теперь ее рисунки стали обретать более смысловой оттенок. Она рисовала каких-то чудищ – с уродливыми головами, руками, крыльями, страшными когтями и клювами, невообразимо большими глазами. В ее рисунках не было видно света в конце темной дороги. Такими она представляла себе последователей сил Тьмы и Зла, которые скоро посетят и дом Керими.

Глава 9

Июль. Тегеран 1951

События в Иране и вокруг него протекали так быстро и непредсказуемо, что трудно было предугадать, что готовит день грядущий основным игрокам ближневосточного покера. При всей искусности и опыте собравшихся за единым столом «картежников», никто из них не мог с полной уверенностью определить, сколько тузов и шестерок на руках у соперников и в каком они раскладе. Каждый мастерски проводил свой кон. Блеф не проходил, шулеров не наказывали, даже если ловили за руку. В политическом покере не бывает правил. Самое главное правило – это отсутствие правил или же право сильного на большую часть «свары». Чтобы выйти победителем из такой тряски, нужны профессионалы, которым хорошо знакомы психология и тактика противника, в особенности, когда игра проходит за чужими столами.

Кто как не Аверелл Гарриман мог возглавить переговоры с таким неудобным, скользким и очень сильным соперником, как Мохаммед Мосаддык? Спецпредставитель президента Рузвельта, посол США в СССР 1943–1946 годов, посол США в Великобритании в 1946 году, ныне помощник президента Трумэна по внешнеполитическим вопросам, Гарриман благодаря своему колоссальному опыту дипломата знал, с кем и на каком языке вести беседу. Он был не только прекрасным дипломатом, но весьма преуспевающим бизнесменом и великолепным переговорщиком. Он владел большим объемом необходимой информации, которую мог использовать во время своих встреч и с помощью которой добивался желаемого. Это помогало ему распутывать самые сложные головоломки и развязывать тугие узлы противоречий.

Гарриман собирался в очередной раз дать урок утонченной дипломатии восточным сатрапам. Об этом его попросил его близкий друг, госсекретарь США в администрации Трумэна Дин Ачесон. Только на этот раз задача у гения дипломатии почти тупиковая, если не сказать сюрреалистическая. Премьер Мосаддык не рафинированный молодой шах, которого легко запугать или обмануть, а умудренный опытом жестокой политической борьбы старик, сам способный давать неплохие уроки, невзирая на регалии оппонентов. Старик Моси – так называл его сам Гарриман. Ему придется столкнуться с ним не в кабинете офиса иранского премьер-министра, а в его спальне. Лежа на железной кровати, в полосатой пижаме, Мосаддык встречал и вел переговоры со многими делегациями, включая американскую. Моси создал себе образ болезненного старца. Каким бы комичным ни выглядел он для других, но для достижения результата можно переодеться и в старика с пижамой. Как говорили американские и английские дипломаты, очень трудно пережить, когда тебя дурит карикатура в пижаме. Это больше похоже на нелепицу, чем на серьезные дипломатические переговоры. Тем не менее выбора не оставалось. На кону большие деньги, политический престиж и угроза потери контроля за жизненно важным регионом Ближнего Востока.

* * *

Из дневника переводчика с французского языка Уилла Вальтера.

«Утром мне сообщили, что я должен сопровождать Аверелла Гарримана и Артура Леви в переговорах с премьером Мосаддыком в Тегеране. Мосаддык наотрез отказался общаться с американской делегацией на английском языке, предпочитая близкий ему французский. Это был очередной тактический ход премьера. На тот момент мне это показалось весьма странным желанием. Можно было бы вести переговоры и на фарси. Однако подоплека была в другом. Зная неприязнь англичан к французам, премьер-министр Ирана принял именно это решение. По сравнению с последующими действиями Мохаммеда Мосаддыка это покажется капризом человека, переживающего не первую молодость. Прихоть старого политика была принята во внимание без лишних разговоров.

Нас расселили в шахском дворце, а вечером мы отправились в дом Мосаддыка. Я был удивлен, когда нас проводили в его спальню. Мне никогда не приходилось быть участником столь нелепой дипломатической встречи. Мосаддык встретил нас стоя у своей кровати. Высокий, элегантный Гарриман и маленький пожилой мужчина в пижаме и домашних туфлях смотрелись нелепо в рамках серьезной встречи. Казалось, мы прибыли не на переговоры, а в госпиталь, чтобы навестить больного дедушку. Мосаддык улыбаясь приветствовал нас, после чего прилег на кровать, объяснив это постоянными головокружениями. Позже я узнал, что даже заседания своего кабинета он вел в таком несуразном виде. Нонсенс, воплощенный в реальность. Артур Леви сидел на стуле справа от Мосаддыка, недалеко от изголовья уселся Гарриман, временами нагибаясь вперед, чтобы сделать несколько дружеских похлопываний по плечу Мосаддыка. Мне пришлось сесть на пол, скрестив ноги, и, открыв блокнот, записывать в неудобном положении факира их разговор о будущем Англо-Иранской Нефтяной Компании и о взаимоотношениях правительства Ирана со своими американскими и английскими коллегами…

– Я был бы не против сотрудничества с англичанами, не будь они такими жадными, – удобно подложив руки под голову, заявил Мосаддык. – Они забывают, кто являются настоящими хозяевами нефти, которую они без зазрения совести выкачивают из наших недр.

– Всегда можно прийти к взаимовыгодному соглашению, – заметил Гарриман.

– Смотря что вы подразумеваете под словом «взаимовыгодное соглашение», мсье Гарриман. Девяносто процентов – англичанам, а десять – как собаке кость, несчастным иранцам, гнущим спину за гроши? Так?

– Есть другая система распределения выгоды, господин Мосаддык.

– Неужели поровну?

– Фифти-фифти, – кивнул американский дипломат. – С Саудовской Аравией было подписано такое соглашение, почему бы не заключить схожий контракт с Ираном? Думаю, англичане будут не против.

– Какое щедрое предложение! – с едкой иронией ответил Мосаддык. – Англичане будут не против! А вы спросили о том, будут ли согласны иранцы?

– Вы считаете равную долю несправедливым решением? – удивился глава делегации.

– Это иранская нефть, дорогой мсье Гарриман, а не колодцы Уильяма Фрейзера.

– Фрейзер временное лицо в компании, пусть даже первое. Относительно самой нефти, вы как никто лучше знаете, что ценность ее определяется не столько залежами, сколько ее переработкой, очищением, возможностью доставки на рынки сбыта. Британские геологи под нещадным палящим солнцем разрабатывали ваши месторождения углеводородов, чтобы создать целую отрасль, выгоду от которой получаете и вы. Англичане лучше других могут организовать промышленную инфраструктуру, и поэтому вполне справедливо рассчитывают на свою долю. Не обделяя, естественно, и хозяев земли.

– Странно, что они назначили Фрейзера на пост главы компании, – облокотившись о локоть, сказал Мосаддык. Ему было абсолютно безразлично, на что рассчитывают английские геологи и промышленники.

– Что же в этом странного?

– Фрейзер шотландец, а шотландцы ненавидят англичан не меньше, чем иранцы.

– Вот видите, даже шотландцы смогли ужиться с англичанами. Что мешает иранцам сделать то же самое? – сдержанно улыбнулся Гарриман. – Поверьте моему опыту посла, они не такие демонические, как, вероятно, показались вам с первой встречи. При всей чопорности, они готовы идти на уступки.

– От уступок англичан кровоточит земля, дорогой мой гость.

– Вы ставите целью избавить Иран от англичан, тем самым вредя самому Ирану.

– Возможно, я наживаю себе сильных врагов, но народ Ирана скажет мне за это спасибо, – лицо Мосаддыка исказилось в злой гримасе. – Я готов пожертвовать собой во имя своей Родины, мсье Гарриман.

– Почему вы, если уж так ненавидите англичан, позволили своему внуку получать образование в их стране, а, предположим, не во Франции, где учились сами?

– О, вы пытаетесь меня обезоружить? – хитро улыбнулся Мосаддык.

– Ни в коем случае, стараюсь говорить фактами.

– Смею заметить, я не люблю англичан, но не имею ничего против Англии.

Очередная уловка Мосаддыка заставила Гарримана прикрыть лицо руками и затрястись от смеха.

– Что вас так развеселило, дорогой гость? – так же заразительно смеясь, спросил премьер-министр. – Я не имею ничего против англичан, если они находятся в пределах своих островов, но когда они командуют в моей стране, это кажется мне несправедливым. А если честно, мне по душе Англия времен короля Генриха Второго, когда даже английские короли не говорили на английском. Громадная империя вскружила им головы, и они перестали трезво мыслить, полагая, что все человечество им чем-то обязано.

– Сейчас не двенадцатый век, господин премьер-министр. Мир изменился. Британской империи более не существует, остались лишь ее осколки. Взаимоотношения между странами стали гораздо сложней и жестче. Вам придется столкнуться с большими изменениями.

– Мы не боимся трудностей, если стоит вопрос о национальной гордости Ирана.

– От ваших действий страдаете не вы, лежа в теплой постели, – сдерживая эмоции, произнес Гарриман, – а иранская экономика, которая недосчитается миллионов от будущего английского эмбарго на вашу нефть. Рабочие лишатся своих мест на заводах и не смогут прокормить свои семьи. Какая польза от патриотических лозунгов, которые приводят к экономическому и политическому краху страны? Лучше стать гибче и дать согласие на сотрудничество, чем ввязывать страну в хаос, который охватит ее в результате безработицы и нищеты.

– Это шантаж? – глаза премьер-министра заблестели от кипящего внутри негодования, так как он прекрасно понимал, что в словах его собеседника кроется истина. Англия не будет спокойно взирать, как ее лишают лакомого куска, которая она выстрадала в ожесточенной битве с Советским Союзом и Германией.

– Я не представляю интересы нефтяной компании, мсье Мосаддык, чтобы заниматься шантажом. Не я буду блокировать ваши порты, а кто-то иной, наделенный большей властью и полномочиями. Более того, я стараюсь делать все возможное, чтобы избежать более серьезного конфликта между вами и правительством Великобритании, – Гарриман впервые обратился к премьеру на французский манер «мсье». – Нам, американцам, важно процветание и благоденствие Ирана. Мы не хотим, чтобы наши друзья и партнеры враждовали друг с другом, поставив под угрозу безопасность и благополучие целого региона. Если здесь разразится война, поверьте, кое-кто из ваших очень близких соседей воспользуется случаем для политического реванша. Вы же знаете, какой ценой досталась нам территориальная целостность Ирана.

– Я проголодался, – облизнулся Мосаддык. – А вы?

– С удовольствием воспользуемся вашим гостеприимством, – развел руками Гарриман, понимая, что им всем необходим небольшой тайм-аут: переговоры будут долгими и потреплют нервы.

Иногда, как нам казалось, удавалось убедить Мосаддыка в опрометчивости некоторых его действий и заявлений. Он соглашался с нами по многим пунктам, и это не могло нас не радовать. Мы с нетерпением ожидали конца этих очень странных переговоров. Но к сожаленью, старик в пижаме только водил нас за нос. Продолжать этот торг было бесполезно. Гарриман понял, что Мосаддык сам стал заложником своей антианглийской истерии. Он собственноручно зажег массы на борьбу с «захватчиками», чтобы на волне патриотизма прийти к власти, а малейшее отступление от намеченного пути искоренения английского присутствия будет воспринято иранским народом как предательство национальных интересов. Толпа восторженных сторонников Мосаддыка уже не станет носить его на руках. Она станет топтать его! Народу очень быстро надоедают кумиры, которые не могут выполнить свои обещания.

– Что вы читаете? – разжевывая бутерброд в своей постели, спросил меня Мосаддык.

– Это сказка, мсье, – спокойно ответил я. – «Алиса в стране чудес» и «Алиса в Зазеркалье».

– Вы увлекаетесь сказками? – рассмеялся он.

– Видите ли, ситуация, в которой мы оказались, очень далеко напоминает мне реальность. Поэтому я решил обратиться к творчеству Льюиса Кэрролла.

Оставалось только мысленно распределить роли. Кто будет, Мартовским Зайцем, Болванщиком, а кто Королевой или Чеширским котом. Аверелл Гарриман напоминал Белого Рыцаря, под песни которого плакали зверушки его леса, «а может и не плакали». Как опытный лингвист, себе я смиренно отвел роль Шалтая-Болтая.

– Сказка помогает вам ощутить реальность? – на лице Мосаддыка появилась издевательская ухмылка удивления. Мол, что от вас, американцев, ожидать, если вы реальность воспринимаете сквозь призму сказок и вымыслов.

– Хочу сравнить и оценить концовку, если она наступит, – объяснил я.

– Лучше почитайте восточные сказки, они намного поучительней и мудрей английских. Я подарю вам весьма интересную книжку, если после наших встреч у вас останется желание впредь обращаться к сказкам.

«За вашим авторством, – подумал я. – Кто может быть лучшим сказочником, чем непостижимый старик Моси?», но вслух произнес:

– Мерси.

Мосаддык имел прекрасное европейское образование и знал, что писатель Чарльз Доджсон, сочиняющий сказки под псевдонимом Льюис Кэрролл, был англичанином. А все, что связано с Англией и ее подданными, порочно и глупо.

Гарриман не понимал, о чем мы говорим. Мне казалось, что ему даже безразлична тема нашего разговора. Он пил кофе, сидя на том же стуле рядом с кроватью премьер-министра. Глаза его выдавали сильную усталость. Ему надоело участвовать в этих бессмысленных диспутах. Боже мой! он действительно похож на грустного Рыцаря из леса.

* * *

– Эти переговоры – пустая трата времени, Артур, – недовольно вертел головой Гарриман. – Мы не сможем прийти к какому бы то ни было положительному заключению. Дело не в цене на баррель или улучшении условий труда несчастных иранцев. У него одна цель – вытурить из страны англичан. На этом он делает свою политику. Это его лозунг, который приводит массы в восторг.

Аверелл Гарриман и Артур Леви обсуждали итоги своих ежедневных визитов в спальню Мосаддыка.

– Не он один все решает в этой стране, – вступил в разговор Артур Леви. – Кашани на данном этапе более важная фигура, чем сам премьер. Безусловно, Мосаддык не сможет объяснить своему народу, с чего это вдруг он снова побратался с англичанами, если даже у него возникнет такое желание. Что случается с иранскими политиками, если они раскрывают объятия иностранцам? Их или скидывают, или же убивают, как премьера Размара. Признаюсь, будь я на месте иранцев, я тоже не пылал бы любовью к Англии. Их методы политического воздействия давно устарели.

– Ты прав, Артур, с Мосаддыком можно договориться, если бы не головорезы Кашани. Он боится их как огня. Видал, сколько телохранителей его окружают? – Гарриман длинными шагами измерял кабинет. Скрестив руки на груди, он усиленно пытался найти приемлемый выход из этого запутанного иранского тупика. Наконец он остановился, размышляя вслух: – Религиозный фактор здесь всегда будет иметь первостепенное значение, ибо обуздать религиозно-фанатичное течение намного сложней, чем изгнать из страны иноземцев. Если я приехал сюда, то использую все возможные варианты, даже если вероятность успеха будет равна нулю.

Гарриман остановился, чтобы посмотреть на часы, стоящие в противоположном углу кабинета.

– Время не терпит, Артур. Мне надо поговорить с Кашани. Скажи ребятам, чтобы организовали встречу.

– Кашани намного упрямей, чем Мосаддык. Он не забыл годы своих скитаний на чужбине, по вине тех же самых англичан. Стоит ли убеждать людоеда не есть человеческого мяса?

– Мы испробуем все методы. Даже ужин с людоедом.

* * *

Они прогуливались по живописной аллее под трель соловья и легкий шелест тополей, сквозь пышную листву которых просачивались яркие лучи солнца. Было очень жарко. Гарриман снял пиджак и теперь придерживал его в полусогнутой руке. Абдол Гасем Кашани в своей традиционной одежде аятоллы, в длинном белом халате, черной чалме, с длинными четками на руках степенно перебирал их мелкие костяшки. Он терпеливо выслушивал доводы американского гостя о том, что надо усмирить ненависть по отношению к англичанам во благо своей стране. Проблема заключалась в том, что «благо» Ирана в понимании Гарримана разительно отличалось от понимания данного слова по отношению к его стране самого аятоллы Кашани. Его ненависть к англичанам и шурави была так велика, что самым большим благом для Ирана Кашани видел в отсутствии каких бы то ни было иностранцев на ее территории. Он не чувствовал повышения температуры воздуха, так как привык к жаре. Но прекрасно ощущал, как накалена политическая обстановка в стране, что не могло его не радовать. Он заряжался энергией протестных масс и их неукротимым намерением проучить проклятых гяуров.

Центр противостояния переместился в Абадан. Шла ожесточенная борьба между номинальными и реальными хозяевами крупнейшего нефтеперерабатывающего завода в мире. Ближний Восток снова был на грани катастрофы.

– Национализация компании только вредит вашей стране, Ваше Преосвященство, – Гарриман укорачивал привычные для себя шаги, чтобы не опережать более медлительного собеседника. – Обстановка ухудшается день ото дня. Зачем раскачивать корабль в штиль и искусственно вызывать шторм? Мы ведь все находимся на этом корабле, и если он пойдет ко дну, неизвестно, кто из нас останется в живых.

– Иранцы ближе к родным берегам, агайи Гарриман. Это их море. Думаю, они смогут доплыть до суши, а судьба других меня не интересует, – сдержанно улыбаясь, ответил Кашани.

– Может, не стоит испытывать судьбу и довериться опытному капитану, который поведет корабль по верному курсу?

– Почему капитан корабля обязательно должен быть англичанином, а матросы иранцами? Почему именно иранцам отведена роль исполнителя чужих команд, а не роль самого капитана на собственном корабле?

– Потому что англичане лучшие мореходы со времен Дрейка и Нельсона, – улыбнулся американский дипломат. – Они многому научат иранцев, после чего матросы, в один прекрасный день, сами станут капитанами.

– Могу вас обрадовать, агайи Гарриман, такое время уже наступило. Последние десятилетия все иноземцы пытаются принизить достоинство и умственные способности иранцев, почему-то полагая, что они мудрее и изобретательней нас. Они забыли, что история Персии намного древней и изысканней истории этих самых иноземцев, высасывающих нашу нефть. История Персии – это тысячелетия великих свершений человечества, а не казацкий переворот Реза-хана в двадцать первом году, который, заметим, он воплотил в жизнь при помощи английского генерала Эдмунда Айронсайда.

Аятолла питал лютую ненависть к династии Пехлеви, считая ее основным источником бед иранского народа. Прозападные реформы на восточный лад не могли приводить в восторг людей, чтящих свою культуру, религию и самобытность. Сам аятолла Кашани был ярым противником всяких западных реформ и присутствия иностранцев в Иране, отчего и пострадал, будучи выдворенным из страны английским и советским военным контингентом в Иране.

– Отдайте штурвал истинным хозяевам корабля. Тем самым вы избежите ненужных конфликтов.

– Вы забыли о пиратах, Ваше Преосвященство. Это очень кровожадные пираты, – свободная рука Гарримана метнулась в направлении на север. – Боюсь, что без помощи опытных мореходов пираты снова захватят ваш корабль, как они это сделали летом сорок первого, и вы навсегда упустите шанс хозяйничать на своем судне.

– Север вот там, агайи Гарриман, – догадливый собеседник исправил гостя и подвинул руку американца чуть правее. – Я молюсь каждый день, обращаясь лицом в сторону священной Каабы в Мекке. Это помогает мне точно определять части света. Что касается пиратства, то, как вам известно, главными пиратами всегда были подданные английского трона. Упомянутый вами Дрейк, удостоенный звания сэра королевой Елизаветой Первой, – лучшее тому подтверждение. – Кашани провел ладонью по своей бороде. – Это яркое свидетельство политики этой страны еще со средних веков. Если Англия будет грабить и унижать вас – это законно и принесет вам только пользу, если же некто, кроме англичан, конечно, попытается грабить вас – то они преступники и их надлежит вздернуть на виселице. Не так ли, агайи Гарриман? Не перед этой ли лицемерной дилеммой пытаются всегда нас поставить?

– Частично, Ваше Преосвященство.

– В чем же вы со мной не согласны, дорогой гость?

– В том, что англичане, в отличие от красных пиратов, не мешают вам молиться пять раз в день и не разрушают ваших храмов, как они делали в своей стране. И сделают это при малейшей возможности, которая может им выпасть в результате необдуманных действий. Потому вы и не забыли направления Мекки, так же как верно направляете мою руку на север. Вы не ощущаете, какие холодные ветра снова подули оттуда? Сколько советских агентов снова наводнили улицы и города вашей страны, не говоря уже об активизации партии «Туде». Они ждут, когда вы перегрызете друг другу глотки, чтобы снова посеять смуту в провинции Азербайджан и других регионах Ирана. Только на этот раз никто не сможет спасти вашу родину от расчленения. Если русские вновь вторгнутся в пределы вашей страны, никакая сила не сможет их больше отсюда вытолкнуть, потому что с каждым годом их армия становится только сильней.

– Сначала мы разберемся с одними разбойниками, а потом поговорим с другими. Для моего народа что Англия, что шурави – один черт. Оба порождения дьявола. Мы найдем силы изгнать из нашего дома дьявола. Великий Аллах поможет нам в этом святом деле. – Кашани быстро произнес короткую молитву и провел руками по лицу – этот жест в Исламе называется Салават.

– Атомная бомба русских не позволит вам больше с ними шутить.

– Они не посмеют использовать ее в пределах своих границ. Сами же и подохнут от своей бомбы.

– Если ради великого реванша, ради новых территорий и бесчисленных нефтяных залежей возникнет необходимость уничтожения половины своей страны, Сталин пойдет и на это. Пожертвовать большим, чтобы получить еще больше – это его философия. Я знаю этого человека не понаслышке, Ваше Преосвященство.

– Это больные фантазии англичан, навеянные страхом потерять контроль над Ираном, – отмахнулся аятолла.

– Подумайте, сколько смертей вы можете предотвратить одним своим словом. Иранцы ценят вашу мудрость и патриотизм. Постарайтесь забыть прошлые обиды и взгляните в будущее открытым сердцем. Я обещаю вам, что интересы Ирана будут соблюдены на самом высоком уровне.

– Слишком поздно, агайи Гарриман. Они так долго испытывали наше терпение, что в кровь иранцев уже впиталась ненависть ко всем англичанам, – взгляд Кашани стал суровым, по лицу пошли темные тени, голос снизошел до хрипоты, а костяшки на четках участили свое движение.

– Расскажу вам одну историю, дорогой друг. На заводе в Абадане работал человек по фамилии Смит, который наблюдал за техническим персоналом. Это был характерный тип англичанина. Холодный, заносчивый и крайне самовлюбленный. Он настолько верил в свою непогрешимость, что ненавидел всех, кто находился у него в подчинении, то есть несчастных иранских рабочих. Ему позволялось даже бить их. Ничего не поделаешь, колониальное воспитание. Кому может пожаловаться бедный иранец на богатого колонизатора?… Однако был среди рабочих отчаянный парень по имени Ахмед Банзари. Когда этот негодяй Смит посмел дать пощечину Ахмеду, душа этого оскорбленного, но не потерявшего гордость иранца запротестовала. Он схватил топор и отрубил этому самому Смиту ту самую руку, которая его ударила. Этот спесивый англичанин больше не напоминал гордеца. Он валялся в луже собственной крови и корчился от боли. Он валялся у ног Ахмеда, отсчитывая последние минуты своей поганой жизни. Теперь уже Ахмед был хозяином, а он его подчиненным. Смит извинялся и умолял сохранить ему жизнь, но оскорбления чести не прощаются на Востоке простыми извинениями. Здесь не вызывают на дуэль, агайи Гарриман. За унижение достоинства человека здесь могут убить, и это воспримут с пониманием.

Гарриман молча смотрел на собеседника, понимая, что вся его ближневосточная дипломатия летит коту под хвост.

– Подоспевшие хотели отнять у Ахмеда топор, – продолжал Кашани, – но не успели. Куски тела несчастного Смита поместили в ящик для фруктов и отправили домой.

– Убийцу наказали? – мрачным голосом спросил Гарриман.

– Вы не привыкли к тегеранской жаре. Это заметно, – на лице Кашани появилась легкая ухмылка. – Сейчас вас угостят холодным апельсиновым соком.

В конце аллеи появились двое: человек с подносом в руках и мужчина средних лет, с густой бородой, похожей на бороду Кашани. От его молчания веяло холодом, как и от его взгляда из-под густых черных бровей. Они подошли к гостям. Слуга с подносом склонил голову перед американцем, предлагая взять один из бокалов с холодным напитком.

– Вы не ответили на мой вопрос, Ваше Преосвященство, – Гарриман пригубил соку. – Совершивший преступление был наказан?

– Я же сказал: смотря что вы называете преступлением… – процедил Кашани. – Безусловно, человек, совершивший преступление, понес суровое наказание. Он был убит. Я имею в виду Смита, посмевшего ударить гражданина Ирана. Все остальное было лишь актом возмездия, а совершивший это возмездие – перед вашими глазами, – раскрытая ладонь аятоллы, с которой свисали четки, указывала на стоящего рядом с нукером молодого мужчину. – Вот он, Ахмед Банзари, один из моих приближенных. Быть убийцей не было его мечтой, агайи Гарриман. Он хотел достойной работы, чтобы ему не плевали в лицо пришельцы, командующие на его заводе. Чтобы уважали страну, в которой они всего лишь временные гости. Не такие уж большие требования. Однако такие как Смит и ему подобные никогда не смогут уважать наши традиции и обычаи, так как у самих нет никаких ценностей, кроме как безмерной жажды наживы за счет подневольного труда. Одним словом – англичане.

– Жаль, что нам не удалось понять друг друга, – Гарриман вытер платком вспотевшее от жары лицо. – Мне необходимо вернуться в посольство.

– Всего доброго, агайи Гарриман, – прижав руку к груди, произнес аятолла. – Мы тоже спешим. Скоро полуденный намаз, а мы еще не приняли молитвенного омовения.

Была ли кровавая история выдумкой Кашани, неизвестно. Являлся ли угрюмый тип тем самым Ахмедом Банзари, расчленившим некоего мистера Смита? Об этом американскому дипломату оставалось лишь строить догадки. В одном он был уверен: разговаривать с такими персоналиями как Кашани на языке цивилизованной дипломатии не имело смысла. Гарриман сделал все возможное, чтобы выполнить миссию миротворца до конца. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить. К сожалению, туманный мир таял перед глазами дипломата вместе с удаляющимися фигурами в восточных одеждах. Мысленно Аверелл Гарриман готовился к самому худшему.

* * *

Сообщение о том, что мне предназначен пакет из офиса премьер-министра Ирана, застал меня, когда мы уже упаковывали чемоданы. Пакет был передан через посольство США. В нем находился прямоугольный предмет, обернутый в белую бумагу с напечатанным незамысловатым текстом: «Уважаемому Уиллу Вальтеру, любителю сказок». Анонимно, но вполне прозрачно. Он обещал мне подарок – и слово свое сдержал. Не похоже на доктора Моси. Возможно, это нужно было в первую очередь ему самому, чем мне. После «Алисы в стране чудес» я сделал все необходимые выводы и сравнения, распределив каждого из участников переговоров по ролям. Мне захотелось стать режиссером этого театра абсурда, хотя бы в своих собственных мыслях. Думаю, мне удалось это сделать. Мне даже где-то досадно, что никто не полез в мои мысли в попытке дать оценку режиссуре.

Я раскрыл обертку. Это была книга на фарси. Я не владел этим языком. Пришлось воспользоваться услугами другого переводчика. «Похождения Ходжи Насреддина» – так перевели мне эту персидскую вязь. Удивительный все же этот человек, старик Моси. Такая изящная, остроумная подначка. Первый же рассказ назывался «Ходжа Насреддин и три глупых осла». Это не сказка, как мне объяснили, а сборник смешных рассказов о сатирическом герое Востока Ходже Насреддине, с характерными для региона перчеными афоризмами и пикантными ситуациями, выйти из которых под силу только человеку с весьма изворотливым умом. Не Льюис Кэрролл, но, видимо, тоже очень смешно и сказочно. Возможно, имелись в виду буридановы ослы, аж целых три. Как раз по счету персон американской делегации в апартаментах Моси.

– Что касается Ходжи Насреддина, то тут все предельно ясно. Кого же олицетворяют глупые ослы, Уилл? – спросил меня Артур Леви, внимательно изучая подарок Мосаддыка.

– Каждый выбирает роль по вкусу, – ответил я и спрятал книгу для истории, подумав: «Постараюсь выучить язык оригинала».

Глава 10

Тегеран. Сентябрь 1951

Толпа, битком забившая всю площадь Фирдоуси, скандировала антианглийские лозунги, сопровождая гневную, обличительную речь муллы. Седобородый оратор стоял на самодельной деревянной трибуне в окружении молодых ребят, очень похожих на приближенных аятоллы Кашани. Сам аятолла пока не появлялся на людях, но его верноподданные успевали зажигать массы в самых напряженных участках идеологической битвы, которая очень скоро должна была перейти в вооруженное столкновение. Англия и Иран находились в шаге от военного конфликта, с прелюдиями в виде эмбарго на иранскую нефть, массовых демонстраций, политических угроз и депортаций английских подданных с территории Ирана. Люди на площади вздымали к небу руки, повторяя слова «дирижера», его жесты, заглушая своим ревом отдаленные звуки и сигналы автомобилей, которые из-за огромного количества людей должны были объезжать улицы, примыкающие к месту скопления людей.

– Восстаньте из ада порабощения, дети Великой Персии! Сбросьте иго колонизаторов со своих плеч. Очистите ваши сердца и души от пятен сомнений. Вдохните полной грудью воздух свободы и самоуважения, – взывал к собравшимся мулла Зульфукар. – Вы слишком долго терпели унижения от надменных гяуров, и вот настал час расплаты. Поднимем наш гневный голос против английских захватчиков, которые крепко впились в наше тело, как пиявки высасывая нашу кровь. А если надо будет отрезать свою умерщвленную плоть, мы отрежем ее вместе с английскими кровопийцами, ради будущих поколений свободного Ирана! Добьем надменных колонизаторов, вдохновляясь любовью к своей Родине, которая снова обретает истинное лицо великой, уважающей своих граждан страны. Смерть иностранным убийцам и кровопийцам!

«Смерть! Смерть! Смерть!..» – вторила толпа, поднимая сжатые кулаки в воздух. Над головами взметнулись портреты Мосаддыка, Кашани, а также остроконечные палки и длинные кинжалы, чьи клинки зловеще блистали на полуденном сентябрьском солнце. Уж очень многим в толпе хотелось обагрить их кровью иностранных врагов.

– Мулла Зульфукар, видимо, не знает, насколько полезны лечебные пиявки для человеческого организма, – шепнул в ухо другому кто-то в толпе.

В этой многотысячной людской массе были не только сторонники Кашани и антианглийской политики Тегерана. Осведомители и агенты различных спецслужб, включая членов партии «Туде» и сотрудников МИД, ошивались рядом, чтобы быть в гуще событий, информируя своих хозяев о предположительных дальнейших действиях иранских властей.

– Вероятно, он имеет в виду нас, говоря об умерщвленной иранской плоти, – шептал в ухо товарищу второй агент.

– Можешь говорить громче. Они сейчас возбуждены речью муллы Зульфукара и ничего другого не слышат. Когда толпа жаждет крови, она глуха к тем, кто находится внутри ее самой.

– И все же нам не помешает быть осмотрительнее, Асим. Мы не знаем, кто дышит нам в спину. Во всяком случае, нескольких ребят из «Туде» я уже заметил.

– Смерть захватчикам! – перестраховавшись, крикнул Асим, вскидывая вверх протестный кулак – теперь его никто не обвинит в шпионаже в пользу иностранной разведки.

Один из телохранителей муллы Зульфукара что-то шепнул ему на ухо, пока толпа иступлено кричала проклятия в адрес англичан. Он кивнул, дав спешные распоряжения остальным людям, стоявшим за его спиной. Люди на трибуне засуетились. Митингующие продолжали скандировать патриотические лозунги, вызывая гордую улыбку оратора, скрытую за его седой бородой. Национальное самосознание в тот момент достигло своего апогея. Мулла поднял руку, чтобы слегка приглушить рев толпы. Угомонить этот рокочущий рой не так и легко – восточный бунт не менее ужасен и беспощаден, чем русский.

Зажигая иранские массы на борьбу, сложно было удерживать ее в спокойном русле. Она вырывалась наружу, как джин из бутылки, срывая свою агрессию и мощь тысячелетнего заточения на потенциальных врагах, а в слепой ярости могла уничтожить даже своих освободителей. Для укрощения такого джина необходимы умелые хозяева. Пока толпа внимала их голосу, что произойдет потом, не знал никто.

– Тише, дети мои, – мулла Зульфукар жестом правой руки призывал митингующих к спокойствию. – Тише. Минуту внимания. Сейчас по радио будут передавать срочное сообщение. Должен выступить премьер-министр Ирана. Это очень важная новость. Мы должны очень внимательно выслушать агайи Мохаммеда Мосаддыка, ибо сейчас решается судьба нашей Родины. Соблюдайте тишину, дети мои, чтобы не упустить важных слов.

Толпа крикнула боевой клич, зааплодировала и погрузилась в томительное ожидание речи премьера. Минут через пять послышался голос Мосаддыка, обращающегося к своему народу посредством тегеранского радио. Его голос временами прерывался небольшими техническими помехами, вызванными неисправностью радиопередатчиков, но, несмотря на шипение в трансляции, все было предельно понятно: страну ожидают очередные великие потрясения.

– Дорогие мои сограждане! – начал выступление премьер. – Со времен завоевания Александром Македонским Персии наша страна не попадала в столь отчаянное положение, вызванное лицемерной политикой некоторых стран. Тех, кто пытается полностью лишить Иран права голоса не только в мировой политике, но даже в пределах собственных границ, обозначенных международным правом. Речь идет о суверенитете нашей страны. Неуемное желание подчинить своим имперским желаниям волю иранского народа может вызвать лишь недоумение и справедливый гнев. Они пытаются манипулировать чувствами иранского народа, бесконечно испытывая его героическое терпение. Всему есть предел. Кто дал им право считать Иран своей колонией? Почему они рассматривают нашу страну как нефтяной колодец, из которого можно безнаказанно черпать свою выгоду? До каких пор они будут использовать богатства нашей страны, ничего не отдавая взамен? Я отвечу вам, мои сограждане. Это будет продолжаться до тех пор, пока перед ними будет стоять смиренный восточный нукер, сгибающий шею для очередных оплеух и подачек. Нукер, а не доблестный иранский воин! Они не привыкли, чтобы кто-то ставил под сомнение их фальшивое господство. Всех, кто выдвигает свои, справедливые правила игры, они считают преступниками, подлежащими наказанию. Так было раньше, но это не означает, что так будет и впредь.

Положа руку на сердце, признаюсь, я не хотел конфронтации. Ради блага иранских рабочих, вкалывающих с самого раннего утра до позднего вечера на нефтепромыслах и абаданском заводе, я готов был пойти на большие уступки. Однако протянутая рука дружбы иранского правительства оказалась лишь миражом. Алчность и жажда наживы не позволили им принять наши условия. Они хотят видеть в нас только нукеров, а не равных пайщиков на справедливую долю от природных богатств нашей с вами страны. Поэтому они пошли на беспрецедентный шаг. Правительство Англии ввело эмбарго на иранскую нефть, заблокировав наши порты. Под страхом жестких санкций англичане запретили всех танкерам перевозить иранскую нефть. Английские банки замораживают счета иранских фирм и уже не дают выгодных ссуд иранскому правительству, которые необходимы для развития нашей экономики…

Голос Мосаддыка задрожал, и этой минутной паузы было достаточно, чтобы вызвать очередной всплеск эмоций людей на площади. Миг, и толпа уже закипела. Мулла Зульфукар потребовал молчания – высоко подняв руку, он поднес затем к губам указательный палец. Толпа повиновалась, и вновь установилась тишина, нарушаемая разве что легкими протестными посвистываниями. На линии послышались потрескивания и шипения, после чего снова зазвучал голос Мосаддыка.

– Мы оказались перед лицом необъявленной войны. По достоверной информации, Англия этим не ограничится. Она готовит вооруженное нападение на нашу страну, и этот план усиленно обсуждается английским Парламентом на протяжении нескольких месяцев. Учитывая сложившиеся обстоятельства, иранский Меджлис издал «Закон о саботаже и халатности», согласно которому, любой иностранец, равно как и любое лицо, распространяющее клевету и антииранскую пропаганду, будут казнены именем закона нашей страны. Всем работникам нефтеперерабатывающего завода в Абадане, являющимся гражданами Великобритании, надлежит покинуть пределы Ирана в недельный срок. Все наши последующие действия будут не менее радикальными. Нас не пугают английские угрозы. Наша страна сильна, чтобы дать отпор любому врагу! Нефтяные колодца Ирана станут английскими могилами, если они посмеют прибегнуть к вооруженному конфликту с Ираном. Пусть любовь к своей Родине никогда не покидает ваши сердца, мои дорогие братья, сестры, сыны и дочери Великого Ирана. Да хранит вас Аллах.

Молчание царило еще несколько минут после выступления Мосаддыка – все мысленно обрабатывали полученную информацию, теряясь в догадках, что произойдет, если английские самолеты будут бомбить завод в Абадане и другие нефтяные объекты страны. Это станет генеральной репетицией Огненной Геенны, воплощенной в реальную жизнь. Но ненависть к англичанам перевешивала страх перед этой катастрофой. Люди на улицах и площадях Тегерана понятия не имели о том, что сами англичане вовсе не горели желанием быть вовлеченными в новую огненно-кровавую бойню. Им, как всегда, хотелось решить проблему преимущественно чужими руками, но исключительно во благо себе. В этом деле ребята из Туманного Альбиона не знали себе равных.

* * *

«Вон из нашей страны!», «Будьте вы прокляты, англичане!», «Захлебнитесь нашей нефтью, кяфиры!», – кричали протестующие иранцы, собравшиеся на подступах к Абаданскому нефтеперерабатывающему заводу. Голосовые связки митингующих работали на пределе, чтобы довести до незваных хозяев иранской нефти их главное требование. Проклятьями, угрозами и оскорблениями, во избежание сладкого искушения англичан снова когда-нибудь сюда вернуться, толпа сопровождала великий британский исход, венчающий закат некогда всемогущей империи. Слова подкреплялись отнюдь не миролюбивыми транспарантами. На солнце нет-нет посверкивали кинжалы, пока еще не вкусившие «крови гяуров». Взъерошились остроконечные палки. Происходящее больше напоминало травлю диких зверей. Хотя и без этих лютых выкриков все было недвусмысленно ясно. Мирные работники абаданского завода с паспортом Соединенного Королевства давно смирились с таким сценарием и ждали лишь часа, когда они безропотно оставят свои рабочие места и покинут пределы Ирана. Многие все же тешили себя надеждой, что это временная дипломатическая перебранка, что рано или поздно она закончится и они снова вернутся на завод. Политика выдворения англичан с территории своей страны проходила красной нитью во всей внешней и внутренней политике Ирана.

От всей этой воинственной настроенности больше терял Иран, нежели его противники, и в высших кругах Тегерана это понимали. У Ирана были свои запасные ходы в лабиринте взаимных упреков с Англией. Что касается народных масс, то они и понятия обо всех этих политических маневрах не имели. Они полностью полагались на мудрость своих правителей, а те, в свою очередь, – на громкие голоса и крепость духа своих сограждан. Однако не стоит чересчур злоупотреблять стойкостью своих сограждан в минуты экономического эмбарго…

Английских работников ждал паром, который должен был вывести их из самого эпицентра политического землетрясения в более спокойный Ирак, а дальше – по обстоятельствам. Работники, многие из которых были с малолетними детьми, собрав все свое переносное имущество, неспешно направлялись в сторону парома. Зазвучала скрипка. Седой английский инженер в летней шляпе исполнял увертюру Россини «Вильгельм Телль», пытаясь добавить своим соотечественникам крепости духа в этот грустный осенний день. По-видимому, непрофессиональное исполнение стало еще больше раздражать плетущегося позади скрипача молодого вспыльчивого англичанина с тяжелым коричневым чемоданом. С нервными нотками в голосе он попросил прекратить импровизированное соло на скрипке. Однако скрипач просьбу попросту игнорировал, продолжая своей игрой частично заглушать хор протестующих и добавляя больше сумбура и нервозности в эту англо-иранскую какофонию.

– Я попросил тебя заткнуться, Энди, – не на шутку вспылил англичанин с коричневым чемоданом, но Энди и не думал останавливаться. Не хватало ему иранцев, чтобы и свои земляки ему ставили ультиматумы! Он пять лет работал здесь и даже неплохо зарабатывал на жизнь, а теперь приходилось так глупо отступать. Что толку погружаться в мрачные размышления о потере былого британского могущества, рикошетом бьющего по карманам простых работников?… Самый большой завод в мире, словно песок меж пальцев, исчезал из их рук. Они были здесь хозяевами, а теперь их пинками гонят на этот чертов паром, словно скот на водопой.

– Ты можешь опоздать на паром, Патрик, – на секунду опустив смычок, спокойным тоном сказал Энди, когда крепкие руки молодого англичанина вцепились в ворот его рубашки. Развернувшись, он пристально посмотрел на молодого коллегу через лупы круглых очков и очень напоминал Санта-Клауса в летней одежде. На деле же Энди Селинджер был прекрасным инженером-нефтяником. Теперь оставшись без дела, он на декабрьские каникулы мог бы себе найти временное занятие на одной из улиц Лондона, развлекая ребятишек и их родителей своей игрой на скрипке, с музыкальным пожеланием счастливого Рождества.

Шумовой дисбаланс еще резче хлестанул по нервам Патрика. Он бросил свой тяжелый чемодан на пыльную дорогу и встал лицом к орущей толпе.

– Будьте вы трижды прокляты, азиаты, – кричал им в ответ взбешенный англичанин. – Мы еще вам покажем, кто истинный хозяин этого завода.

Смысл его речи иранцы поняли по неприличному жесту и враждебности интонации.

– Вы с ума сошли, Патрик, – испугалась молодая леди с рыжими волосами. – Вы погубите нас.

– Плевать. Из-за этих проклятых недоумков я теряю свою работу.

– Успокойтесь, не провоцируйте их, – девушка пыталась успокоить Патрика. – Главное нам добраться до парома без потерь, а дальше, кто знает, может, когда-нибудь мы и вернемся.

– Какой позор так бегло отступать. Лучше бы они нас убили.

– В вас больше говорят эмоции, чем здравый смысл. Если они нас убьют, их никто не осудит, а вашей матери необходимо дождаться сына живым и здоровым. Берите свой чемодан, Патрик, и спешите к парому.

Она взяла его за руку, чтобы сообща быстрее покинуть это злосчастное место. Патрик хотел было повиноваться, когда вдруг несколько камней полетело в их сторону. Девушка вскрикнула, инстинктивно отпрянула в сторону. Мужчина поздно заметил летящие в него камни… Он упал без сознания, с разбитой головой.

– Помогите!.. – кричала рыжеволосая девушка. – Прошу вас, ради всего святого, помогите!

«Скрипач» Селинджер обернулся и увидел лежащего посреди толпы того самого нервного англичанина с пробитой головой, из которой струйкой потекла кровь. Энди тут же отвернулся – он и не думал таскать на себе этого неуравновешенного психопата, из-за которого вооруженная толпа чуть не отправила их всех на тот свет. К Патрику подоспел медперсонал завода: уложив бессознательного бунтаря на носилки, люди в белых халатах понесли его к парому. Рыжеволосая девушка шла рядом, утирая платком слезы. В спешке забыли чемодан Патрика, который так и остался пылиться на дороге. Носки, галстуки, рубашки и другая мелочь из собственности английского работника были скромным довеском к громадному трофею в виде нефтеперерабатывающего завода.

Под озорную мелодию в исполнении господина Селинджера заканчивался еще один кроваво-пыльный день англо-иранского противостояния.

Глава 11

Вашингтон. Октябрь 1951

Президент Гарри Трумэн сидел в своем кресле, запрокинув ногу на ногу. Он слушал доклад о последних событиях в Иране, периодически поправляя очки на переносице. По радио передавали произведение Джорджа Гершвина «Американец в Париже». Будучи по природе истинным джентльменом, во всяком случае, так утверждали его друзья и близкие, Трумэн любил слушать красивую музыку и старался быть причастным ко всему, что подчеркивало высокий статус политика-аристократа. Он старался не повышать голос в присутствии своих подчиненных, избегал грубых слов и считал дурным тоном, когда женщина злоупотребляла алкоголем или курила сигарету. Трумэн считал себя рыцарем-консерватором в жизни и умеренным радикалом в политике. Гениальная музыка Гершвина, как и любая музыка великих авторов, сопровождала Гарри Трумэна не только в период президентства, но и задолго до того. По признанию Трумэна, когда дело касалось наисложнейшей задачи, звуки граммофона благотворно влияли на кору головного мозга, что способствовало нахождению единственно верного и безошибочного на его взгляд решения. Любопытно было бы узнать, что слушал господин президент, когда отдавал приказ бомбить Хиросиму и Нагасаки?…

Жизнь все расставляет на свои места. Перл Харбор печальное, но все-таки прошлое, как и отшумевшие ядерные взрывы. Завершилась Вторая мировая война, в итоге которой США утвердились на мировой арене как сильная сверхдержава – гораздо сильнее, чем в начале этой войны. Затем мир охватила «холодная война» – с легкой руки сэра Уинстона, и все снова пошло как по накатанной стезе. Главное, что граждане США были довольны и счастливы: из памяти многих американцев старшего поколения еще не стерлись мрачные картины нищеты и отчаяния недавней истории их страны. Америка вновь была сыта, одета, согрета. Никто и ничто более не угрожал ее безопасности и ее процветающей экономике.

Безусловно, это было заслугой не столько Трумэна, сколько его предшественника: именно президенту Франклину Делано Рузвельту удалось вывести страну из кошмара Великой Депрессии тридцатых, укрепив ее экономику и возвеличив статус страны в глазах союзников и недругов. В середине сороковых США были уже сильной державой, на которую не без опаски озирался весь мир. Трумэну оставалось лишь не наделать оплошностей и сохранить авторитет США, завоеванный ФДР. Однако и Трумэн сыграл немаловажную роль в деле укрепления этого авторитета. Он четко очертил приоритеты своей страны, при этом не гнушаясь таких методов в защите американских интересов, как сброс атомных бомб на головы несчастных, ни в чем не повинных мирных граждан японских городов. Возможно, сей печальный факт его президентства и подвел его к мысли, что он больше не желает ввязывать США в большие кровопролитные конфликты, понимая, что мировой ядерной войны человечество не переживет. Ведь грозному «красному Джо» было чем ответить ядерному шантажу американцев.

В кресле напротив сидел госсекретарь Дин Ачесон, с «иранской папкой» в руках. Ему предстояло докладывать президенту о цели визита премьер-министра Ирана и ситуации в целом в ближневосточном направлении, ссылаясь на отчеты агентов разведки и советы опытных дипломатов в лице Аверелла Гарримана.

– Прекрасный актер использует театр ООН для сольной игры, – информировал президента Ачесон.

– Умение убеждать массы в своей правоте – прекрасное качество, Дин, – парировал Трумэн, в отличие от англичан уважающий недюжинные способности Мосаддыка. – Не моргнув глазом спихнуть англичан из Ирана и после этого с милой улыбкой ехать к их главным союзникам?… Нам стоит чему учиться у этого человека.

Речь шла о том самом выводе английских работников с территории нефтеперерабатывающего завода в Абадане. Ценил Трумэн и политическую смелость, хотя и понимал, что за это безрассудство иранцы рано или поздно дорого заплатят. Предъявленный всем гражданам Великобритании ультиматум иранского правительства к концу октября покинуть пределы их страны выглядел эффектно в близкой перспективе, но не сулил ничего хорошего в будущем. Это был сильный удар по самолюбию дряхлеющей империи, а главное – по английской экономике, которая на протяжении всего двадцатого века будет играть главную роль в решении тех или иных политических и экономических проблем мира. Из-за нефти будут свергать или возводить на трон. Нефть превратится в благодать или несчастие целых стран и народов. Англичане предвидели это и знали цену черному золоту как никто лучше, а следовательно, сдавать без боя свои позиции в данном вопросе не собирались.

– Вы полагаете, что нам не стоит портить отношений с Мосаддыком из-за его трений с англичанами?

– Лучше понаблюдать за этой милой перебранкой со стороны и посмотреть, чем все закончится, – Трумэн улыбнулся, сжав губы и слегка прищурившись.

– Все может закончиться весьма печально, – Ачесон повернул страницу иранского досье. – Англичане всерьез обсуждают план начала военных действий против Ирана.

– Бросьте, они никогда не пойдут на это. Финансовые проблемы не позволят им безнаказанно бомбить Иран. Они сейчас не так сильны, как в период создания своей империи. Нам же стоит выстраивать отношения с Мосаддыком. Он не имеет ничего против нас. К тому же свободное место можно восполнить без лишних кровопролитий.

– Не думаю, что это обрадует Черчилля, – предупредил госсекретарь.

– А меня совсем не радует возврат старого прохиндея в большую политику, – отрезал Трумэн, его не особо радовало, что несколько дней назад сэр Уинстон Черчилль вновь стал премьер-министром Англии. – Всякий раз, когда в его голове рождается некая идея глобальной безопасности англосаксонского мира, это всегда приводит к мировым потрясениям с огромными потерями. Не с его именем будут связывать первые атомные бомбардировки. Это я, Гарри Трумэн, останусь в истории главным злодеем, а сэру Уинстону и его милым ребятам с Даунинг-стрит достанется пожинать плоды успеха, – у Трумэна нервно дернулось плечо, но Ачесон этого не заметил. – Упорство Черчилля в навязывание своих интересов показывает не его желание обезопасить Англию, а его безостановочное стремление стать самым великим англичанином в истории своей страны. Что, впрочем, ему и удалось. Лучше бы он продолжал рисовать свои картины и писать мемуары. У него достаточно для этого тем.

– А что если на святое место сядут не американцы? – настороженно спросил Ачесон.

– Религиозные радикалы, не так ли, Дин?

– Хуже.

– Что может быть хуже религии в политике? Русские больше не посмеют разыграть азербайджанскую карту. Иранцы сами не позволят им сделать это.

– Активизация их агентов и партии «Туде» говорит об обратном.

– В период нарастания волны хаоса и политической нестабильности выползает всякого рода отрепье, которое считает, что сможет влиять на ход истории. Жаль, что никто не делает выводов ни из своих побед, ни из своих поражений.

Трумэн задумался, слегка закинув голову назад и покачивая ногой.

– Не будем форсировать события, – скрестив руки на груди, продолжил президент. – Никаких ультиматумов Мосаддыку. Постараемся сыграть роль миротворца между ним и нашими британскими друзьями. Будем ждать их реакции. Думаю, когда-нибудь мне удастся смягчить их позиции в отношении друг друга. Что бы ни говорили, Мосаддык мудрый политик, и его неуступчивость – это что угодно, но только не результат его неприязни к англичанам. Старик ведет свою патриотическую игру, которая приносит ему необходимые очки на внутреннем рынке. Нам нужно переждать эту политическую бурю, чтобы выиграть двойную ставку.

* * *

Президент США, госсекретарь и эпатажный премьер-министр из Ирана пытались найти приемлемый для всех сторон выход из запутанного ближневосточного лабиринта. Петляя по его темным закоулкам, идя на ощупь, трудно было добиться успеха. Казалось, и сам выход блуждал, убегая в другую часть лабиринта по мере приближения заблудших. Он словно играл с ними в смертельные «прятки». Все же выход нужно было найти непременно, даже если этот прочный, неподатливый комок тупиковых дорожек, созданный по людской прихоти и недоразумению, предстояло полностью разрушить и сровнять с землей.

Мосаддык пришел просить экономической помощи у американцев на их земле и в их же доме, поэтому здесь можно было временно забыть французский язык, ведя диалог через переводчика на родном фарси. Да и домашняя одежда была ни к чему. На Мосаддыке был строгий темно-синий костюм, прекрасные черные туфли, ослепительно белая рубашка, великолепный галстук, приятный аромат одеколона добавлял шика его внешнему виду. Глаза политика излучали блеск радушия. От образа прикованного к железной кровати болезненного старика не осталось и следа.

– Господин Мосаддык, – Ачесон старался быть предельно деликатным, чтобы не вызвать лишнего раздражения у непредсказуемого восточного гостя, – ваши трения с правительством Соединенного Королевства не может не вызывать нашей озабоченности.

– В чем же оно состоит, агайи Ачесон? Разве вы слышали что-то неблагозвучное в адрес вашей страны?

– Конечно нет. Тем не менее, сложившаяся ситуация вокруг Ирана может повлечь за собой губительные последствия.

– Иран испытал на себе столько губительных последствий, что у него выработался к ним иммунитет. У нас очень стойкий народ, готовый перенести еще сотни таких потрясений.

– Но если постараться, можно избежать неприятностей.

– Поэтому я и здесь, – Мосаддык посмотрел на президента, который на время дал инициативу вести переговоры своему госсекретарю. – Я всегда считал агайи Трумэна своим самым близким другом. Этот человек заслуживает самого большого уважения. С ним можно иметь дела, в отличие от англичан.

– Они так много сделали для нефтяной промышленности вашей страны. Было бы несправедливо лишать их возможности участвовать в добыче углеводородов на территории Ирана.

– Они получили больше, чем того заслуживают, – рассердился Мосаддык. – О возврате англичан в Иран не может идти и речи. Лимит доверия исчерпан, агайи Ачесон.

– А если с их стороны поступят более выгодные предложения? – вступил в разговор Трумэн. – Вы согласитесь пересмотреть свои взгляды в данном вопросе?

– О, агайи Трумэн, – развел руками премьер-министр Ирана. – Timeo Danaos et dona ferentes*.

Дин Ачесон сомневался в том, что президент знал перевод этой древней пословицы. Будучи сыном епископа англиканской церкви, он помнил выражения на латыни. Годы учебы в престижных американских вузах тоже не прошли даром. Во избежание неловкой ситуации госсекретарь быстро перевел на английский язык латинскую мудрость.

– Мы гарантируем вам, что из нашего троянского коня не вылезет ни один вражеский лазутчик, который мог бы нанести вред вашей стране, – заявил действующий хозяин Белого Дома.

– Стена безопасности нашей страны была пробита давно, агайи Трумэн, и нам стоило огромных трудов, чтобы ее восстановить. Что же теперь? Нам снова придется ее разрушать? Какое безволие и отсутствие каких-либо принципов! Нет, мои дорогие друзья, мой народ может меня не понять. Меня обвинят в политическом лицемерии. Зачем нужно было тратить столько усилий, отдать столько жертв, чтобы снова вернуться на прежние позиции? Нет, друзья мои, еще раз нет.

Мосаддык решительно завертел головой. Американцы же в свою очередь не хотели уступать, прилагая максимум дипломатических усилий, чтобы переубедить упрямого восточного старца с французским образованием.

– Порой нужно идти на определенные жертвы, чтобы добиться большего, – поглаживая щеку, произнес госсекретарь. – Это не противоречит здравому смыслу, а, скорее, подчеркивает его.

– Это противоречит национальной гордости.

– Ваша страна находится в трудном экономическом положении, господин премьер-министр, – продолжал свои доводы Ачесон. – Когда ваши люди перестанут получать заработную плату, они обратятся к вам с требованием обеспечить их работой, и тогда им трудно будет внушить теорию первостепенности национальной гордости, заставив забыть о хлебе насущном.

– Где же будут мои друзья в такие минуты, агайи Трумэн? – наигранно-удивленный взгляд Мосаддыка снова устремился в сторону президента.

– Безусловно, мы никогда не отказывали вам в своей дружбе, господин Мосаддык, – отвечал Трумэн, – но мы находимся в весьма щекотливом положении, так как поворачиваться спиной к своим союзникам и друзьям в Соединенном Королевстве мы не имеем морального права.

– Поэтому все должны ополчиться против несчастного Ирана, – иронично заключил премьер, отхлебнув пару глотков. – Как обычно.

– Ни в коем случае, – президент легко поправил очки на переносице. – У Ирана, как у Великобритании и США, есть довольно грозный недоброжелатель, который только и ждет удобного случая, чтобы отомстить за прошлые обиды. Поэтому мы должны разобраться друг с другом по-мирному, иначе враг, почувствовав разлад в лагере друзей, вновь направит свое оружие в нашу сторону. Поверьте, это уже будет полной катастрофой. Без победителей.

Мосаддык долго обрабатывал только что прозвучавшую информацию, словно она была для него в новинку. Уж сколько бессонных ночей провел Аверрел Гарриман в своем недавнем тегеранском визите, чтобы довести до Мосаддыка эту мысль. А он вместо этого всучил им какую-то книжку про трех глупых ослов. Стоило ли так издеваться над символом демократической партии, чтобы просить у его лидеров денег для своей гибнущей от английского эмбарго экономики?

Пауза затянулась, и госсекретарю пришлось снова обратиться к Мосаддыку.

– Мы ясно изложили свою позицию?

Премьер-министр Ирана не отвечал, продолжая задумчиво почесывать подбородок. Неожиданно он встал со своего кресла, подойдя вплотную к Дину Ачесону. Чуть согнувшись, он внимательно посмотрел в лицо госсекретаря.

– Вы заметили на моем лице что-то странное, господин премьер-министр? – заметив безмолвно-любопытствующий взгляд президента США, сдержанно улыбнулся Ачесон.

Трумэну стало интересно, что нового в его кабинете выкинет эксцентричный иранский гость.

– Знаете, Дин, – Мосаддык сошел на фамильярный тон. – Несколько дней назад я увидел вашу фотографию в одной из американских газет. Очень обрадовался, когда прочел надпись: «Новый министр иностранных дел Великобритании». Подумал, наконец-то англичане поумнели, доверив свою внешнюю политику американцу. К сожалению, я просто ошибся. Это было лицо Энтони Идена, как две капли воды похожего на вас. Усы, брови, глаза. О Аллах, вы словно близнецы!

– Что же, большая для меня честь быть похожим на Энтони Идена, – рассмеялся Ачесон. – Он опытный политик, полиглот, владеющий фарси, прекрасно относящийся к вашей стране и ее историческому наследию. О таком министре иностранных дел Великобритании Иран мог только мечтать.

– Не нужна мне его любовь, дорогой Дин, – запротестовал Мосаддык. – Я лишь хочу одного: чтобы внешняя политика США не была так похожа на деятельность министерства иностранных дел Великобритании, как похожи друг на друга Ачесон и Иден. Не хочется терять хороших друзей, – Мосаддык подмигнул госсекретарю и громко рассмеялся.

Перед глазами Ачесона стояла невзрачная картина ближневосточного будущего. Может, оттого, что на него продолжали пристально смотреть водянистые глаза старика Моси. Госсекретарь ясно представлял себе реакцию своего английского коллеги, когда он сообщит ему о результатах переговоров с Мосаддыком. Иранцы четко и бесповоротно обусловили свою позицию – никаких больше англичан на их земле. Если опытному дипломату Авереллу Гарриману не удалось привить к Мосаддыку любовь к англичанам, то менее искушенному в сложных ближневосточных вопросах Дину Ачесону надеяться было не на что. Они понимали, что даже неудачные переговоры были для Мосаддыка залогом успеха среди своих сограждан. У народных масс предвзятое отношение ко всякого рода договоренностям с иноземцами. Они всегда в них видят ростки предательства народных интересов, но в то же время не забывают требовать от правительства экономического благоденствия своей страны. Иногда понятия «договоренности», «благоденствия» и «соблюдения обещаний своему народу» идут вразрез друг с другом, и тогда начинается период великих потрясений. Остается только сделать выбор.

Глава 12

Тегеран. Декабрь 1951

Утром посол Садчиков срочно вызвал к себе Рустама Керими. Советская разведка бодрствовала на всех ключевых позициях, снабжая ценной информацией руководство страны о перипетиях дипломатической борьбы правительства Ирана с Англией. В такие исторические периоды нельзя упускать ни минуты – она могла оказаться роковой для вовлеченных в большую игру сверхдержав. Как известно, свято место пусто не бывает, и рано или поздно кто-то вновь смог бы его занять. В период сложного экономического положения Иран не сумел бы в одиночку развить свою нефтяную промышленность. Запах иранской нефти продолжал дразнить обоняние и будоражить пеструю фантазию всех, кто находился в непосредственной близости от ее нефтяных залежей. Заметив, как иранцы палками, камнями и громкими улюлюканьями гонят со своей территории английского льва, русский медведь, залегший было в спячку, вновь проснулся, почуяв аромат черного меда. Мишка поумнел, набрался опыта, не забыв, как его самого гоняли лет пять назад. Он понимал, что буйством и ревом желаемого не добиться. Лучше вместо разрушительной медвежьей силы показать цирковой номер, и чтобы на его представлениях не блестели кинжалы, а слышались добродушные рукоплескания публики. Словом, предстояло выучить несколько захватывающих трюков, к которым нужна была особая подготовка.

– Есть задание, Рустам, – Садчиков снова что-то записывал и зачеркивал в своем блокноте. – Присаживайтесь.

Керими молча ждал, пока посол перестанет исписывать листы и сообщит ему о сути задания, которое ему придется выполнять. Рустам рисовал в своем воображении картины новых похождений, которые ждали его впереди. Образы и их действия были размыты и непоследовательны, так как он плохо представлял себе, с какого рода опасностями и неадекватными персонами ему предстоит столкнуться.

Лицо главы советского посольства в Иране было непроницаемым и по нему трудно было что-либо прочесть. Садчиков сделал несколько штрихов и отбросил ручку на стол. Откинувшись на спинку кресла, он почесал лоб и спокойным голосом спросил.

– Жениться не собираетесь, Керими?

– Вы мне невесту нашли, Иван Васильевич? – на лице Рустама не была даже намека на удивление.

– Я же не сваха все-таки, а посол, – сморщился Садчиков.

– Да и я тоже не просил вас обустраивать мою личную жизнь. Со вторым браком я все же лучше повременю.

– Правильно, Рустам. Мужчина вы еще не старый. Сколько, кстати, вам?

– В личном деле указано. Сорок.

– Сороковка. Вот-вот. Самый смак для мужика, а искушений масса. На такой работе лучше быть свободным, чем семейным.

– Заинтриговали, Иван Васильевич.

– В Москву поедете, – уже более строго сообщил посол. – Там встретитесь с товарищами, которые дадут вам кое-какую установку на ближайшее будущее. Возможно, ваши контакты в высших иранских кругах вам снова понадобятся. Нужно будет кое-с кем встретиться, обсудить общее положение и довести до нее…

– До нее? – усмехнулся Рустам, догадавшись, о ком идет речь. Надо ли было с такого далека начинать, товарищ посол?

– Тьфу ты, проговорился, – рассмеялся Садчиков, хотя смех его был театральный и по делу. – Признаюсь, мне самому мало что сообщили. Не обладаю, так сказать, полной информацией. Да и есть ли смысл обсуждать такие вопросы на расстоянии? Ушей много, друзей мало. Вот поедете в «белокаменную», там вас детально проинструктируют.

– Вы ж понимаете, Иван Васильевич, что моя встреча с ней не пройдет незамеченной. Жизнь наша как на ладони. Шагу не сможем пройти без лишних глаз.

– Наверняка узнают, – согласился Садчиков. – Такие встречи в наше время не скроешь, это верно. Только все равно лучше усложнять работу врагам. Конспирация никогда не помешает. Там уж не двойная слежка, а тройная. Они тебя, мы их, нас еще кто-то. Главное, чтобы задача решалась, а там пусть хоть билеты на смотрины продают.

– Когда вылет?

– Послезавтра, – Садчиков посмотрел на свои записи, а потом на Рустама. – Теплые вещички есть?

– Придумаю что-нибудь.

– Шапку меховую купите и ботинки зимние. На базаре есть. Сам видел. Вы, кажется, еще не любовались зимней Москвой.

– Только летом.

– Ну, предстоит. Не простудитесь, Керими. Болеть нам сейчас нельзя.

– Постараюсь.

Половину следующего дня Рустам снова бродил по знакомым улицам базара Лалезар, подбирая себе удобную одежду для морозной России. Кроличью шапку, шерстяные носки и шарф, перчатки. Давно Рустам не облачался в такое нелепое для Тегерана зимнее одеяние. Снега здесь мимолетны и быстротечны, как и в Баку. К ним не успеваешь привыкнуть, а временами – даже прикоснуться руками или кончиком языка. Восточный снег – это милый гость, добродушный, озорной, не усидчивый. Он не злоупотребляет гостеприимством, поэтому ему всегда рады, как взрослые, так и дети. Первые снежные осадки воспринимаются здесь как добрый знак природы, предвестник плодородия, богатых урожаев весны. Снежные метели в России – это завывающие, брошенные, не обласканные теплом сироты, бродящие по безграничной территории в поисках приюта. Их избегают, с ними не хотят встречаться, прячась в домах и норах, считая дни, когда солнце оттопит первые, застывшие от лютого мороза реки и голые ветви деревьев. Снег в России незаслуженно, а может и по делу, обвиняют во всех смертных грехах, часто забывая о той неоценимой пользе, которую он приносил на протяжении всей истории существования страны. Не было бы снега, может, не было бы и страны в том виде, в котором она существовала теперь…

Так получилось, что весь этот долгий период своей работы Керими приходилось несколько раз бывать в столице СССР, но так ни разу и не пришлось испытать на своей шкуре то, что испытали на себе западные крестоносцы, солдаты Наполеона и танки вермахта. После таких походов в заснеженную Россию у многих великих отпадала охота завоевания бескрайних русских земель. Керими часто анализировал причины поражений иноземцев, осмелившихся бросить вызов русским. Углубляясь в дебри истории, он задавал себе вопросы, на которые не мог дать вразумительных ответов. Если над территорией Персии бесконечно бушевали бы морозные ветра, вполне вероятно, было бы поменьше незваных гостей во дворцах персидских шахов, кабинетах бесконечно сменяющихся премьеров, на улицах и площадях персидских городов. Наверное, страну не лихорадило бы так сильно от влияния внешних факторов – тех самых, что бесконечно бросают эту самую страну на край политической и экономической гибели. Может, при помощи столь верного природного союзника Реза-шаху удалось бы сокрушить своих врагов. Вот бы он устроил им показательный парад пленных солдат на площади имени своего любимого поэта Фирдоуси!.. Мог бы обескровленный великими потрясениями внутри страны, голодный, оборванный, морально опустошенный народ в одночасье преобразиться в исполина, громящего недругов, как это сделал советский народ… Бросались бы солдаты Пехлеви голыми руками на танки, как это делали солдаты обезглавленной репрессиями Красной Армии. Ее офицеры и солдаты шли на смерть со словами «За Сталина» – за того самого Сталина, который сделал все возможное, чтобы эту самую армию ослабить, унизить и лишить чести. Сражались бы иранцы против захватчиков так яростно, как сражались против своих врагов ненавистные им шурави… Им что, не хватало этого самого снега и трескучих морозов? Возможно, тепло – не такой хороший союзник, как уродливый, осиротевший холод, несправедливо обделенный любовью северных соседей. Ведь холод хоть и не красавец, но с чувством долга перед Отечеством у него полный порядок.

Перед глазами Рустама поплыла гротескная картина. Реза-шах в казацкой форме принимает парад на площади Фирдоуси. Тысячи пленных русских и английских солдат, еле волоча ноги, передвигаются по улицам Тегерана под рев негодующей иранской толпы, выкрикивающей проклятия в адрес оккупантов. Реза-шах козыряет к каракулевой казачьей шапке, а рядом с ним – его сын Мохаммед Реза, а на их головы крупными хлопьями падает снег. Картина ускоряет свое движение и уплывает из поля зрения, словно быстротечные облака, уносимые ледяным ветром вдаль, за неизведанный горизонт.

Но, увы, Реза-шах не Сталин – и Керими это понимает. Пленные солдаты фельдмаршала Паульса, потерпевшие фиаско в битве под Сталинградом, мало схожи с солдатами Красной Армии или с английскими офицерами. Площадь Фирдоуси мало напоминает подступы Кремля и Красной Площади, которая в самые сложные исторические моменты являлась консолидирующим фактором для всей нации, ее сердцем и мозгом. Рустам неслучайно вспомнил про Красную площадь. Ему давно хотелось там побывать вновь и задержаться подольше. Пройтись по ее мощеным просторам и ощутить своим телом и душой энергетику многовековой истории. Даже страшная морозная погода не будет ему помехой. Он обещал себе не упустить случая посетить Красную площадь в свой очередной приезд в Москву. Он снова попытается ответить на поставленный себе же вопрос – действительно ли Мороз Иванович самый верный союзник России, или причины здесь кроются более веские и нелогичные, чем природные катаклизмы? Ему останется добавить несколько штрихов, чтобы нарисовать полную картину. Даже если она получится чересчур сюрреалистичной.

Глава 13

Москва. Декабрь 1951

Рустам проходил круг Лобного места на Красной площади, идя по часовой стрелке и вглядываясь в его незамысловатое строение. Подумать только: оно хранит в себе историю четырех столетий!.. Его почитали святым местом, здесь зачитывались царские указы, но здесь же совершались и жестокие казни. В этих его камнях, в этом магическом кругу запечатлелись стоны и крики обезглавленных стрельцов по приказу Петра Первого. «Смерти они достойны и за одну противность, что забунтовали и бились против Большого полка» – говорил Великий император, самолично отрубая головы мятежным стрельцам.

Это не история Древнего Востока, хотя также источает терпкий запах смерти и насилия. В это безлюдное холодное утро Керими смотрел на круг сквозь пелену падающего снега, покрывающего Лобное место толстым слоем снега, словно пытающегося скрыть следы крови казненных, будто она пролилась вчера. Рустам поймал себя на мысли, что даже по прошествии столетий страна, в которой жил Рустам и его современники, была такой же кровавой и бесчеловечной, как это было в годы правления Ивана Грозного и Петра Алексеевича. В этом сходство России и Востока было неоспоримым. От этих ощущений на душе становилось тоскливо, темно и безнадежно.

В назначенный час на фоне эпического Храма Василия Блаженного, именуемого в народе Покровским Собором, появился громадный силуэт красивого статного мужчины в военной форме. Контуры собора за его широким плечом стали еще более очерченными, придавая сооружению значимость и воспевая эту высшую архитектурную мысль.

Без ощущения человеческого присутствия храм теряет свое сакральное значение. Ведь и строится он для людей, чтобы они оценили его красоту, восхитились гениальностью архитекторов и зодчих, терпением и усердием строителей, а также могуществом власти самодержавной, приказавшей воздвигнуть это соборное великолепие.

И все же это не просто круг, где людей подвергали мучительной смерти. У храма свое назначение. Люди проходят нравственное очищение, душевный катарсис – через созерцание, ведущее в углубленный поиск собственного «я» перед истинным величием. Они испытывают благоговейный трепет, почтение перед его масштабом и смыслом. Только не каждому смертному уготовано счастье очищения через созерцание величественной красоты.

Жаль, что человек, стоящий спиной к творению зодчих Барма и Постника, не понимал ни его красоты, ни изящества, ни смысла. Для Яши Привольнова это было всего лишь здание, отличающееся от других наличием разноцветных куполов и являющееся ничем иным как историческим музеем. Яше Привольному, в отличие от Рустама Керими, не интересно ходить по его залам и изучать ценнейшие экспонаты российского средневековья. Иконы, платки, кольчуги, сабли и ружья XVI–XVII веков – это для слабаков, восторгающихся прошлым. Настоящему мужику надобно смотреть в будущее и не сопеть. Зачем ему про это знать, когда верный ТТ убивает не хуже средневековой пищали? Возможно, для него был бы духовно ближе и понятней круг Лобного места, где отрубали голову Степану Разину, если бы только Яков знал его историю. Однако Привольнов науками не занимался и не любил этого. Для него существовала одна наука – служить верой и правдой системе, которая «отвечала ему взаимностью».

Рустам узнал Привольнова, несмотря на годы, которые, кстати, не слишком изменили обоих. На лице чекиста не промелькнуло даже тени улыбки. Он воспринимал все как должное. Для него не существовало понятия друга или боевого товарища. Он не воевал на полях сражений в период Великой Отечественной. Он был всего лишь красным опричником, опытным ликвидатором и не более того. Но этого было достаточно, чтобы заслужить доверие власти.

– Вот он, злой дэв Ахримана, – тихо прошептал Рустам, когда увидел своего первого инструктора.

Он боялся, что даже по губам Яков Привольнов сможет прочесть его слова, – благо, что его рот и нос был перевязаны плотным шерстяным шарфом, который едва ли спасал теплолюбивого дипломата от страшного холода, пронзающего все его внутренности и кости. Керими задрожал – то ли от холода, то ли от тяжелых воспоминаний первой встречи с Яковом Привольновым в Баку. Привольнов, словно болезненная навязчивая мысль, всплывал время от времени в его сознании, в периоды между ремиссиями. Керими осознавал, как нелепо он выглядит в кроличьей шапке с оттопыренными ушами, в несуразных ботинках и висячем пальто на пару размеров больше, купленном с расчетом надевать снизу больше теплых вещей. В отличие от него, сотрудник МГБ выглядел безупречно: все сидит четко, по плечам, ему не пристало бояться холодов. Взгляд ровный, плечи – орлиный взмах, грудь колесом. Непогрешимый образ стойкости и непоколебимости пролетарского строя.

– Похож на шаромыжника, дружище, – с каменным лицом пошутил Привольнов, протягивая Рустаму крепкую ладонь.

– Мне не сказали, что ты в Москве, – Керими вновь ощутил это стальное рукопожатие.

– Два года как с хвостиком.

– Выглядишь лучше прежнего, великий гуру.

– Чем выше требования, тем сильнее отдача. Забыл, чему учили, Керими?

– Такое не забывается. Значит, в центральном НКВД теперь служишь, товарищ Привольнов?

– В Министерстве Государственной Безопасности. Точнее надо произносить название.

– Для меня НКВД всегда будет ближе и родней, – нервная улыбка продолжала скрываться за теплым шарфом. Он вспомнил отцовский дом в Баку, людей в форме НКВД, обыск, конфискацию. Тогда в их доме было так же холодно, как и сейчас, хотя не было снега… – У Игнатьева?

– У Семена Денисовича.

– За какие такие заслуги? – Керими сейчас мог задавать любые вопросы, которые он не смел бы задать во время своих первых встреч с бакинским энкавэдэшником Яковом Привольновым. Ему сейчас многое прощалось и разрешалось: ведь он сейчас ценнейший кадр, который нужно беречь и лелеять. Можно было, пусть на время, пользуясь историческим случаем, поерничать над самоуверенной, бессердечной, лишенной простых человеческих эмоций машиной смерти. Над этой «ходячей плахой», как за глаза называл Привольнова Рустам.

– За доблестную и безупречную службу, – Привольнов был человеком весьма неглупым и позволял выговориться бывшему учителю древнего восточного искусства, ставшему незаменимым дипломатом и агентом разведки. Он привык пропускать мимо ушей как похвалу, так и издевки, поэтому-то и достиг большого карьерного роста в системе НКВД, переименованного в МГБ.

– Медали есть? – Керими поднес ладони ко рту, тщетно пытаясь согреть их своим дыханием сквозь плотную кожу перчаток.

– Приставили к награде «Боевого Красного Знамени» и звание повысили.

– Теперь ты майор Привольнов?

– Так точно. Продвинули по службе. Оценили мою работу в Иране в деле ликвидации врагов Советского Союза и Красной Армии. Все ж при тебе было, Керими. Запамятовал?

– Память у меня хорошая, Яков.

– Так чего же ты мне форменный допрос устроил: что? к чему? зачем? когда?… Замерзнуть не боишься? Посинел весь. Как покойник.

– Покойники не мерзнут, Привольнов. Им без разницы, что жара, что холод. Тебе-то это известно лучше других. Скольких ты перевидал на своем веку? Не сосчитать. Так ведь?

– Зачем ты меня вызвал сюда? – теряя терпение, спросил майор.

– Это меня к тебе направили. Сообщили, что известный мне товарищ доложит о моей будущей дислокации и дальнейших действиях. Долго я гадал, кто бы это мог быть. Оказался Яков Сергеевич Привольнов. Снова ты, – Рустам сделал тяжелый вздох.

– Все верно, только место для беседы по душам можно было бы найти и потеплее.

– Если есть, так веди, – заворчал Рустам, чувствуя, как стали сильно коченеть руки и ноги, несмотря на теплую одежду.

Привольнов усмехнулся и зашагал в сторону Покровского собора. Он шел размеренным шагом, а следом, как дворовая собачонка, семенил человек, больше напоминающий бездомного пропойцу, чем искушенного дипломата и сына бывшего иранского миллионера. За все это время чекист ни разу не обернулся, чтобы убедиться в том, не пропал ли по дороге его собеседник. С привычным для себя выражением лица, лишенным эмоций, он прошел несколько кварталов, свернул за угол очередного дома и остановился у входа в неприметный подвал с небольшим красным козырьком, на котором на двух ржавых гвоздях висела деревянная табличка с тремя корявыми буквами в одном слове – «Тир». Висела и шаталась на ветру, держась на «честном слове». Только сейчас офицер МГБ посмотрел в сторону волочащегося сзади Керими, не привыкшего к скользким дорогам советской столицы. Ведомый отстал от ведущего метров на пятьдесят, спасая лицо от холодного ветра, бьющего с удвоенной силой между домами и сквозь арки старых московских двориков.

– Внизу согреешься, – буркнул майор, дождавшись попутчика.

Пропустив Керими вперед себя, он по привычке напоследок измерил взглядом пустынную улицу.

– Хочешь меня проверить, не забыл ли я твои уроки?

– По желанию, – сухо ответил Привольнов. – Если не боишься провалить экзамен.

Снизу доносились легкие потрескивания ружей и голос Утесова, поющего про город, стоящий у Черного моря. Спустившись, Керими увидел трех мальчиков, на вид учеников седьмого-восьмого класса. Двое стреляли на спор, а третий дожидался своей очереди. Мужчина, одетый в мятый коричневый пиджак, усыпанный военными орденами и медалями, поверх матросской тельняшки, сидел на табурете и следил за порядком. На стареньком столике стоял патефон с играющей пластинкой. Ему не было дела до стрельбы пацанов, главное, чтобы не шумели и не мешали слушать. Он сидел и бубнил слова песни, задумчиво покуривая папироску.

Вовек не забуду бульвар и маяк,

Огни парохода живые,

Скамью, где с тобой, дорогая моя,

В глаза посмотрели впервые.

В глаза посмотрели впервые

У Чёрного моря.

Рустам прислушался к словам песни, и к его горлу подкатил комок. Какие близкие и родные фразы. Бульвар, маяк, огни пароходов, скамейки, где он впервые посмотрел в глаза любимой. Только город не у Черного моря, а у Каспийского. Имело ли это значение для тоскующего по дому и родным южанина? Рустаму было без разницы, поет ли Леонид Утесов про Одессу или про его родной бакинский бульвар. В снежную зиму, за тысячи километров от солнца небольшое географическое различие не представлялось Керими важным и принципиальным. Он вспоминал эти прошедшие годы с горечью. Не потому, что брак с любимой оказался неудачным продолжением вечерних прогулок по набережной милого для его сердца бакинского бульвара. Он потерял самого дорогого для себя человека, своего отца… А все потому, что коллеги этой дышащей ему в спину «ходячей плахи» отняли его у него, довели до суицида, оставив одного на произвол судьбы! Все пошло прахом. Потом его бросила жена, годами он не видел своих детей… И потому он ненавидел Привольнова, а вместе с ним – все, что было связано с жестокой, бесчеловечной властью большевиков. Керими хотел забыть этого чекиста, навсегда и во веки веков, но система не позволяла ему этого сделать. Словно отъявленный садист, эта система сдирала своей мозолистой рукой почти зажившую рану, заставляя ее кровоточить снова и снова.

Есть море, в котором я плыл и тонул,

И на берег вытащен, к счастью.

Есть воздух, который я в детстве вдохнул

И вдоволь не мог надышаться.

У Чёрного моря!

Рустам вспомнил, как однажды летом чуть не утонул, отправившись с друзьями из класса за город, на море. Их всех стало затягивать под скалу, и только чудом им удалось выкарабкаться на эту же самую скалу, содрав в кровь колени и локти. Керими почувствовал, как непроизвольно стали расширяться его легкие, будто стоял он на берегу моря и дышал утренним воздухом Каспия, а не находился в прокуренном сыром и затхлом подвале…

– Кого я вижу! – лицо сидящего рядом на табурете мужчины осветилось улыбкой. – Яков! Какими ветрами?

– Да вот решили согреться малость, Кирилл Мартемьяныч.

– С тобой? – костлявый палец Кирилла Мартемьяныча метнулся в сторону Рустама, словно это был бездушный предмет, вроде шкафа, или, того хуже, алкоголик, примостившийся к статному офицеру, из жалости решившему угостить того в холодный денек чем-нибудь крепким.

– Гость мой южный, не привык к русским морозам. Продрог чуток.

– И не таких грели, – закряхтел мужчина, поднимаясь с места.

Когда он подходил, Рустам заметил, что левое плечо его пиджака свисает ниже обычного: видать, тяжелое ранение, скорее всего осколочное, скосившее ключицу и плечо.

– Шурепко, – протянул руку мужчина. – Кирилл Мартемьяныч. Рад знакомству.

– Рустам Керими, – ответил «южный гость».

– Рустам… Рустам… – задумался Шурепко. – Узбек?

– Азербайджанец.

– Воевал со мной один Рустам. Из Ташкента. Невысокий, да крепенький. Все равно не помогло, – махнул рукой ветеран.

– А что случилось? – поинтересовался Керими.

– Снарядом башку оторвало, – спокойно ответил Шурепко. – Да вы проходите. Сейчас налью вам настойку.

– А воевали где?

– Одесса-мама.

– Кирилл Мартемьяныч, – майор прервал разговор. – Нам бы поговорить надо с другом наедине. Сам понимаешь.

Шурепко намек понял и крикнул школьникам:

– Пацаны, баста. Кыш отсюда.

– Дядя Кирилл, я же не стрелял, – обиделся один из школьников.

– Потом постреляешь. Завтра. Бесплатно. Обещаю.

– Ну дядя Кирилл…

– Кыш отсюда, кому сказано? В школу опоздаете.

Мальчики продолжали возмущаться, пока один из них не почувствовал, как его за шею схватила крепкая мужская рука.

– Тебе же объяснили, что в школу пора, – процедил Привольнов. – Объяснили?

Мальчик испуганно захлопал глазами.

– Так чего ж ты заставляешь старших повторяться? Чтобы через минуту ноги здесь не было. Пошли вон.

– Завтра постреляете, – крикнул вдогонку Шурепко. – Не обижайтесь, мальцы. Ей-богу, завтра бесплатно десять пулек дам.

Вот так, особо не церемонясь, железной хваткой чекист выпроводил ребят из тира. Когда не действуют уговоры, всегда найдутся иные действенные методы. Майора МГБ учить азам убеждения и воздействия на массы не надо. Он прошел хорошую школу. Рустаму от увиденной картины стало еще противней. Он был уверен, что, прикажи Привольному пристрелить этих подростков, он сделал бы это здесь же, без зазрения совести и даже с удовольствием. Как живую мишень, как ту облезлую собаку на бакинском пустыре… Яков и не отрицал никогда, что является прирожденным палачом. Как говорил он сам, прикажут – и мать родную пристрелит, которую в лицо не видел.

– Чистый спирт, – в руках Шурепко появилась бутылка. – Согреет мигом.

– Это и есть настойка? – угрюмо спросил Рустам.

– Самая что ни на есть целебная.

– Не поперхнешься, Керими, – промычал майор. – Пей.

– Хороша беседа по душам, – Рустама стал давить шарф, и потому он его снял.

– Успеем еще. Для начала взбодриться надо.

– Так я же не особо пьющий.

– Надобно научиться. А то избаловали тебя восточными сладостями.

– Научил убивать, научи и выпивать, – Рустам принял шутливый тон.

– Ща кружку дам. Своя фронтовая. Медали обмывал, – Шурепко здоровой рукой показал на утяжеленную наградами грудь.

– Неси, Кирилл Мартемьяныч, – Привольнов расстегнул военное пальто, доставая табельное оружие. – И увеличь коридор.

На деревянном стенде находились различные мишени, годные лишь для стрельбы мелкими пулями тировых ружей. Но для гостей масштаба майора МГБ школьный тир мог преобразиться в серьезное стрельбище офицеров Госбезопасности и МВД. Для таких гостей хозяин тира создал специальные условия – чтобы стражи отечества могли чеканить свое мастерство. Делалось это весьма простым, незатейливым способом: деревянный стенд для обычного тира отодвигался на колесиках в сторону – и коридор для стрельбы из пистолетов Макарова или ТТ увеличивался почти вдвое, равняясь примерно 23–25 метрам. Этого было достаточно для проверки глазомера и твердости ладони. Здесь размещались уже не детские, а вполне приспособленные для боевых патронов мишени.

Шурепко здоровым плечом откатил стенд, и взору Рустама открылся длинный темный коридор, откуда повеяло холодом и сыростью.

– Включи свет, отец, – Привольнов потер нос рукавом пальто, проверяя боевую «ТТшку».

– Хлебни, – ветеран протянул кружку, наполненную чистым спиртом.

– А ты сам покажи пример южанину.

– Добро, – облизнулся Шурепко и поднес кружку к губам.

– Смотри, как пить надо, – очередь дошла до Привольнова. – Задерживаешь дыхание перед глотком, как перед выстрелом. Понял? Это тебе не водка, а тем более не шампанское. Горло сожжешь.

Офицер выдохнул-вдохнул и выпил, после чего вытер ладонью губы.

– Держи.

Рустам испуганно посмотрел на наполовину опустошенную кружку, где плескалась горячительная жидкость. Он никогда не пил чистый спирт. Забыл задержать дыхание, он хлебнул залпом. И тут-то ему показалось, что пьет он не жидкость, а огонь. Диким кашлем отхаркивая все обратно, он почувствовал, как сдирается с верхнего неба нежная кожица.

– Сморчок, – захохотал Шурепко. – Непривыкший.

– Вот и согрелся, – растирал руки майор. – А ты как, дружище? Ручонки не мерзнут? Пистолетик сможешь держать? – Привольнов дождался своей очереди подшутить над дипломатом.

– Стреляй первый, – огрызнулся Рустам.

– Как скажешь.

Две лампы в конце коридора освещали три обыкновенные мишени, под которыми находились мешки с песком. Мешки были целые, без латков – никому еще не приходилось «мазать» грубо. Люди как-никак опытные. Пистолет у них словно в ладонь врос.

– По пять выстрелов, Керими. Считай.

В позе с вытянутой рукой, держащей пистолет, Привольнов был похож на монумент. Лицо каменное, глаза страшные, упрямо сверлящие мишень. У такого пистолетик не задрожит. Пули одна за другой попадали в район десятки.

– Поплыли, Яша, – Шурепко дал отмашку.

Легкий дымок начал струиться из ствола ТТ, почувствовался запашок настоящего пороха.

– Отсюда видно, что в яблочко, – деловито закивал Шурепко.

– Покажи и ты, на что горазд, Кирилл Мартемьяныч. Пусть знают, какие у нас ветераны, – Привольнов говорил так, словно Керими был чужаком.

– Ну хорошо, Яков. Давай его сюда.

Раненое плечо Шурепко свисало прямо перед носом Рустама. Правая сторона была здорова, однако страшное ранение очень мешало точности в стрельбе.

– Ну, мать родная, тряхнем стариной. Ать-два, поплыли.

Во время стрельбы левый рукав его пиджака слегка вздымался вверх, медали отчаянно звенели. Из-за ранения Шурепко не просовывал недееспособную руку внутрь.

– Четыре в яблочко, одна семерочка, – зоркий глаз офицера заметил кучность выстрела. – Старый конь борозды не испортит.

– Держи, сынок, – ветеран протянул ТТшку Рустаму.

Руки Керими так и не согрелись, впрочем, как и душа. Перед глазами стояла сцена учебных стрельбищ в недостроенном здании на бакинском пустыре еще в далеком сороковом. Маячил образ той самой облезлой степной шавки, которая глодала кости расстрелянных людей. Эту случайно замеченную сцену Рустам запомнил навсегда. Будто вчера было. Не забыл он и того, как добивал чумную тварь отъявленный садист – рядом стоящий офицер тогдашнего азербайджанского НКВД. Рустам снова слышал этот душераздирающий собачий вой внутри себя… Он тут же вспомнил еще одну сцену: свое тегеранское похищение, когда после освобождения он должен был добить своих похитителей. Пытаясь спасти свою жизнь, предводитель банды Джаби Дилсуз полз до камышовых зарослей, но точный выстрел Рустама прекратил его мучения и надежды на призрачный побег. В памяти всплыла и трусливая улыбка стукача Афрасиаба Рая, «сгоревшего в огне ада», по острому выражению бакинского энкавэдэшника Щегловского. Именно по наводке этого стукача Керими был похищен… Афрасиаба пришлось пристрелить. Благодаря таким, как Яков Привольнов, учитель древневосточного искусства стал убийцей. Поневоле. Видит Бог, он этого не хотел.

– Что задумался, сынок? – медали на пиджаке Шурепко снова зазвенели.

Рустам ничего не ответил. Ему надо собраться, чтобы не дать повод Привольнову для колких насмешек. Он давно не практиковался. И ненавидел оружие и старался избегать всего, что несло в себе потенциальную угрозу для жизни людей. Лишь в редких случаях, как во время встречи с Мухтадиром Икрами, он брал с собой пистолет, да и то больше для самоуспокоения чисто с психологической точки зрения, чем для реального предназначения.

Промерзшая рука с трудом сжимала холодный металл. Рустам немного подышал на ладонь, почувствовав, как вновь сильно заболело обожженное спиртом нёбо, а затем взял прицел. Он и сам не заметил, как быстро отстрелял положенные по договоренности пять пуль.

– Вот тебе и сморчок! – засаливал папироску Кирилл Мартемьяныч. – Все в яблочко.

– Две девятки, – пробубнил Привольнов. – Тоже неплохо.

– И три десятки. Все равно сахарок, – Шурепко вытащил из кармана пиджака маленький бинокль и посмотрел в него для пущей убедительности.

– Ну что там? – глухо спросил Керими.

– Три десятки и две девятки. Где ж ты так, голубок, стрелять научился? Вот не ожидал так не ожидал. А с виду на скрипача похож.

– Надеюсь, на сегодня достаточно пальбы, – на лице Керими появилась кривая улыбка.

– Ну, вы тут беседуйте, а я в свою каморку попру, – Шурепко понял, что компаньонов надо оставить с глазу на глаз.

Справа у входа в тир располагалась небольшая комнатка Кирилла Мартемьяныча, с кроватью и маленькой тумбой, на которую он по ночам ставил свой патефон и слушал любимые песни военных лет, покуривая самокрутку. Он частенько тут ночевал. Ему здесь хорошо, так как своих родных и близких он потерял, также как и свое плечо. Ветерану некуда возвращаться после рабочих будней, но он не горюет и не унывает, воспринимая все с библейской покорностью и благодарностью. Если спросить у Шурепко, насколько он счастлив, то ветеран без раздумья ответил бы, что на «полный амбар» – в соответствии со своим военным словарным запасом и идиомами. Возможно, характер таких людей, советских людей, и был тем звеном, который дополнял общую картину победы. Вряд ли солдаты Пехлеви жили бы в условиях советских ветеранов и испытывали бы при этом те чувства удовлетворенности, какие ощущал в своем холодном подвале Кирилл Мартемьяныч. И таких, как Шурепко, были миллионы.

Вновь послышалась мелодия из очередной песни Утесова. На этот раз чуть приглушенно. Шурепко унес патефон в свою комнатку и затворил за собой дверь.

– Ты должен мне сообщить что-то важное, – Рустам продолжал держать в руках табельное оружие Привольнова.

– Верни пистолет.

– Не командуй, Яков. Не твой я рядовой.

– Отдай оружие, Керими. Трибунала захотелось?

– Твоего или моего? Пистолетик на тебя записан.

– С огнем играешь, – желваки Привольнова напряглись.

– Здесь осталась одна пуля, – пропуская мимо ушей слова офицера, сказал Рустам. – Просчитался ты, Яша, а говорил пять.

– Нахрюкался ты, господин хороший. Не к добру это.

– Закрой пасть, – прошипел Рустам.

– А то что? Пристрелишь меня? – нагло заулыбался офицер, бравируя, хотя в его голосе уже слышалась предательская нотка тревоги.

– Случайно. С кем не бывает.

– Кишка тонка, дипломатик.

– А сейчас и проверим.

Прогремел первый выстрел. Пуля попала в деревянный пол между сапогами майора.

– О, тут еще патрончик. Даже два. Ну, как положено, по восемь в обойме.

– Сдурел ты, Керими? – уже не на шутку встревожился Привольнов. – Даже не знаешь, какую опасную игру ты затеял. Можно и случайно на курок нажать. Дуло в сторону, Рустам!

– Моя игра впереди, Яков. Она крупнее, чем жизнь одного майора МГБ. Верно? Мне же с принцессой встречаться, а это поважнее пистолета. Ты же это хотел мне сказать? Если я не был бы вам нужен, мои кости грызла бы та самая чумная шавка, которую ты в глазик, а потом и по ногам. Помнишь ее, Яков?

Керими потрогал языком больное нёбо.

– Подшутить надо мной вздумал? Не удастся, Привольнов, – Керими подошел вплотную, уперев дуло пистолета в живот собеседника. – Убийство по неосторожности, Яша. Сам виноват, не надо давать табельное оружие кому ни попадя. Этому тебя не учили, майор?

Керими сделал шаг назад и выстрелил в мишень.

– Кажется, восьмерка. Неплохо без прицела, – пистолет повернулся вновь в сторону Привольнова. – Побледнел ты, офицер. Где же спесь твоя хваленая?

– Что ты задумал, Рустам?

– Мне многого в жизни не надо, Яков. Испытаний хватит на две жизни с половинкой, но одного прошу у судьбы: не видеть больше на своем пути тебя и тебе подобных, не слышать голос ваш энкавэдэшный, угроз ваших и похвал. Ты как страшный сон, Привольнов, который может присниться, когда тебе кажется, что все у тебя прекрасно и все твои страхи давно позади. Веришь, что тебя никогда больше не будут мучить кошмары прошлого – а ты опять появляешься из небытия. Уверенный в себе, сильный, злобный, которому нет дела до человеческих страданий и слабостей. Появляешься, как Ангел Смерти, напоминающий о бренности, а порой и бессмысленности земной жизни. Мне плевать, что ты сообщишь своему начальству, тебе же скажу напрямую: ненавижу тебя, Привольнов, потому что напоминаешь ты мне смерть моего несчастного отца. Его гибели я никогда не прощу ни тебе, ни Ежову, ни выродкам вашим, что устроили конфискацию в нашем доме и разрушили покой нашей семьи.

Пару минут царило молчание, слегка нарушаемое мелодией патефона из комнатки Шурепко. Рустам тяжело дышал и смотрел в пол. Внутри него все бушевало и клокотало. Несмотря на холод, на лбу выступила испарина. Его собеседник не сводил глаз с табельной «ТТшки», уставившейся прямо ему в грудь: а вдруг и впрямь пальнет? Что с него станется? Рустам и вправду сейчас нужней и важней Родине, чем очередной майор спецслужб, даже такой незаурядный и верный, как Яков Привольнов. Керими нынче важная птица. Это не тот подавленный судьбой учитель с испуганными глазами, которого вербовал Яков Сергеевич на одной из бакинских улиц. Бывают психологические моменты, когда у человека происходит срыв, и тогда его действия бывают далеко не адекватными. Это Привольнов как специалист-ликвидатор знал прекрасно. Тем не менее, в личном деле Рустама Шафи оглы Керими было четко указано: «психически уравновешен», иначе вряд ли бы ему поручали распутывать сложные дипломатические задачи.

– Лови, – хрипло произнес Рустам, побрасывая пистолет в воздух.

Привольнов схватил его на лету и быстро вытащил обойму. Керими было тошно находиться более в этом затхлом, мрачном помещении. Возможно, здесь так же, как и во многих подвалах больших и малых городов СССР, расстреливали «врагов народа и Советской власти». Советские подвалы всегда пользовались дурной славой среди простых людей. Даже по прошествии десятков лет они хранят в своих холодных, сырых стенах темные тайны большевистского прошлого. Многих несчастных, ни в чем не повинных людей коснулась беспощадная, карающая без разбора рука красного террора. А подвалы были чистилищем советской системы. Здесь зарождалась новая эра – путем уничтожения всего того, что не вписывалось в революционную систему координат.

– Я не желаю больше здесь находиться, – заявил Рустам. – Если есть что сказать, выйдем отсюда. Лучше окоченеть на морозе, чем дышать этим смердящим воздухом.

– Могу машину пригнать, – Привольнов был похож на поджавшего хвост пса.

По своему чекистскому обыкновению, он держал автомобиль за несколько кварталов от места событий. Рустам это помнил еще с бакинских времен.

– Я буду ждать наверху, – не дожидаясь ответа, Рустам обвязал шарф вокруг рта и поднялся по лестнице.

…В цветущих акациях город,

В цветущих акациях город

У Черного моря.

Из запертой двери крошечной комнаты Кирилла Мартемьяныча доносилась его любимая песня. Он был безмерно счастлив в такие минуты одиночества – Шурепко был ярким представителем великого советского народа, умеющего находить счастье там, где его не может быть по определению.

* * *

Они сидели в салоне легендарного автомобиля ГАЗ-М20, известного в народе под названием «Победа». Высший и средний состав правоохранительных органов Советского Союза был обеспечен этими машинами, очень напоминающими по внешнему виду итальянский «Бугатти».

Рустам снял перчатки и усиленно дышал на посиневшие от холода ладони. Привольнов сидел за рулем с непоколебимым видом, наблюдая, как за лобовым стеклом автомобиля разыгрывается снежная пурга. Майор был спокоен, словно между ним и его попутчиком вовсе ничего и не произошло каких-то полчаса тому назад. Угрозу потери табельного оружия, а может, и того пуще – потери жизни Привольнов переносил со стоическим хладнокровием. Этот человек мог без особых хлопот восстанавливать свое психологическое состояние при любых обстоятельствах, отчего глаз его был всегда меток, а рука никогда не дрожала.

– У твоей сестры дом во Франции, верно? – голос Привольнова был плавным, без лишних вибраций.

– А чем дело? – насторожился Рустам. – Конфисковать решили?

– Попросись к ней гости, в парижский домик, – пропуская мимо ушей едкие замечания, продолжал майор.

– Мне проситься не надо, я могу туда поехать без спросу. Знать бы с какой целью.

– Придется тебе туда съездить. Дело серьезное, иначе тебя сюда не вызывали бы. Принцесса Ашраф больше времени проводит во Франции – Париж, Лазурный берег и так далее. Надо будет с ней встретиться на нейтральной, так сказать, территории. Чтобы не бросаться в глаза, тебе не нужно будет появляться в посольства СССР в Париже и других общественных местах с участием советских диппредставителей. Стараться избегать массового скопления людей и больше времени проводить в стенах дома родной сестры. При выходе на улицу минимально изменять внешность. Усики приклеить, очки надеть, шляпку широкополую. До того момента, пока не произойдет встреча с Ашраф. Это вполне нормально и объяснимо. Сам понимаешь, что если выйти на разговор с Пехлеви заранее, то можно подцепить нежелательных «хвостов», а встретиться надо в самый удобный и нужный момент. Как говорится, пульнуть, чтобы в «яблочко».

– И как долго я должен там оставаться?

– Точную дату не скажу, не знаю. Могут командировать через месяц, а могут через три или полгода. Как монетка ляжет. Там тебя выведут на людей, которые оказывают в правительстве Франции самые сильное содействие нашей стране в иранском вопросе. У них тоже есть свои интересы, которые частично совпадают с нашими. Принимать активное участие в процессах в Иране они не хотят, так как не обладают большими возможностями и не стремятся портить отношения с так называемыми компаньонами – они их на дух не переносят. Как и персы.

– Ты про англичан?

– Не только.

– А при чем тут Ашраф? – Рустам уже забыл, как сильно холодеют его ладони. – Что я должен с ней обсуждать?

– Брось, Керими. Все знают о том, что у вас прекрасные дружеские отношения, которые должны послужить нашим интересам. Тебе надо постараться, чтобы отношение принцессы к Советскому Союзу было тождественно отношению к тебе.

– Ну конечно, наивная Ашраф раскроет все свои карты перед советским дипломатом и возлюбит социализм всей душой, только потому, что она положила глаз на несчастного Рустама Керими. Плохо ты ее знаешь, Яков Сергеич.

– Я, может, и не хорошо ее знаю, друг южный, но есть товарищи, которые сталкивались с ней не раз и обладают полной информацией о принцессе. О ее привычках, слабостях, сильных сторонах. Так что не хвастай, Рустам. Ты не единственный, кто может ее охарактеризовать.

– Вот их и надо послать к ней, – Рустам продолжал свои опасные подначки.

– Послать можно кого хочешь и куда угодно, но эту миссию поручено выполнить тебе. Принимай как душе угодно, но задание придется выполнять. Сам знаешь, другого не дано.

– Еще бы, – вздохнул Керими. – Или все или конец, так?

– Молодец, Керими, хорошие фразы выучил назубок.

Где-то в душе Рустам лукавил, наигранно изображая нежелание встречи с Ашраф Пехлеви. После долгих лет ему было приятно и любопытно снова увидеться с принцессой, с которой он случайно встретился в иранской ковродельческой мастерской – когда там ткали подарок генералиссимусу Сталину. Как она отреагирует на него, эта вздорная, жесткая восточная леди? Существуют же в мире типажи-антагонисты, которые какими-то невидимыми нитями привязываются друг к другу… Ашраф и Рустам как раз и были такими антагонистами. Не имея общих взглядов на жизнь, они, тем не менее, искали общения друг с другом, возможно, где-то на подсознательном уровне.

– И вот еще что: сопроводительное письмо руководства нашей страны. Без подписи, конечно, но, думаю, тебе удастся донести до Пехлеви важность послания. Вполне возможно, письмо подготовят на французском и оно будет пестреть весьма уклончивыми, но вполне доступными для понимания фразами. Делается это, как ты понимаешь, во избежание нежелательных ситуаций. На случай, если письмо трагическим образом пропадет, а того хуже – попадет в руки противников, – офицер внимательно посмотрел в глаза собеседника, что было красноречивей любых слов, но Рустам уже отвык бояться взгляда Привольнова. – Верю, что этого не произойдет.

– Тогда уж лучше почтовым голубем, – вновь едко отшутился дипломат.

– Не делай ошибок, товарищ Керими, – умело сдерживая гнев, произнес Привольнов.

Последние слова майора МГБ можно было перефразировать так: «Ошибешься, пристрелю собственноручно». После сегодняшних издевательств Рустама Привольнов сделал бы это с особым удовольствием.

Однако этому не суждено будет сбыться. У Керими с Привольновым больше никогда не сойдутся пути-дорожки. Это была их последняя встреча.

Керими смотрел на белую пелену снега и представлял себе бескрайнее Каспийское море и «пятак», который он, по обыкновению, непременно закинет в море и загадает желание… Он уже знал, какое это будет желание. К счастью, оно исполнится, но для этого Рустаму нужно будет прожить целую жизнь…

Глава 14

Лондон. Январь 1952

Без четверти час воскресного дня министр иностранных дел Великобритании Энтони Иден вошел в дом премьер-министра страны сэра Уинстона Черчилля. Радушной улыбкой его встретила хозяйка дома, незабвенная миссис Клементина Черчилль.

– Вы уже успели промокнуть, Тони, – супруга премьера заметила бусинки дождевых капель, успевших украсить темно-синее пальто министра.

– Дождь предательски нагнал меня у вашего дома. Не хотелось переступать ваш порог с раскрытым зонтиком.

– Вы верите в приметы? – спросила Клементина.

– Приметы – это оправдание возможных неудач, если возникает их вероятность, – философски заметил Иден. – Тем не менее, традиции соблюдать необходимо.

– Не говорите о неудачах с Уинстоном, – предупредила Клементина. – Он их ненавидит.

– О, как это мне известно, – широко заулыбался Энтони Иден, слегка приглаживая ладонью шевелюру.

Хозяйка дома проводила гостя в кабинет мужа. Великий англичанин сидел в объемном мягком кресле, устремив взгляд на полотно картины собственного авторства. Великий человек велик во всем. Политика, литература, живопись – это краткий перечень областей, в которых сэр Уинстон оставил свой неизгладимый след. С возрастом у многих, даже самых незаурядных политиков возникает страсть к написанию мемуаров или картин. Иногда страх остаться на задворках истории побуждает их к увековечиванию собственных подвигов на страницах книг или на художественных холстах. Великие не исключение.

Во рту у премьера, как всегда, дымилась очередная сигара, в правой руке он держал кисть, периодически макая ее в мольберт с красками, делая робкие мазки после небольших раздумий. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, находился невысокий столик с бутылкой коньяка и пустой рюмкой. Для сэра Уинстона это было настоящей нирваной. Приятно осознавать свою значимость ближе к восьмому десятку своей жизни, несмотря на то, что лучшие годы в политике давно миновали.

В кабинете было очень тепло. Он прекрасно обогревался камином, в который незаменимая помощница премьера, его супруга, время от времени побрасывала дрова. Он любил, когда именно Клементина занималась некоторыми вопросами домашнего хозяйства – занести любимые сигары, парочку поленьев, загодя припасенных охраной премьер-министра… А в данную минуту даже редкое появление Клементины было необходимо для сэра Уинстона, так как сейчас на своем холсте он пытался изобразить именно ее. Не в зафиксированной позе, а ненавязчиво, мимолетно, как легкий разноцветный ветерок или бабочку, порхающую перед глазами.

Он сидел в теплой шубе и меховой шапке. Можно было бы отнести сей факт к очередной эксцентрике Черчилля, если бы не его возраст. Несмотря на высокую комнатную температуру, премьер-министр ощущал в своем теле легкую дрожь, которую пытался приглушить любимым коньяком и теплой одеждой. В эту минуту Черчилль напоминал бурого медведя с кистью и мольбертом, зарывшегося в собственной берлоге. Раньше премьер-министр Великобритании не часто жаловался на слабость в суставах, но сейчас он реагировал на малейшие погодные колебания, ощущая, как слегка подмерзают и болят конечности. Его глаза были не так остры, руки слегка дрожали, а слух сильно сдал. Порой ему приходилось по нескольку раз переспрашивать одно и то же слово, произнесенное собеседником с близкого расстояния. И только его гениальный мозг продолжал функционировать безотказно, как четко отлаженный механизм, хотя сам он самокритично признавался себе, что «его мозги давно уже не те».

Иден неторопливо подошел к креслу премьера, обошел и встал сбоку. Черчилль все еще не реагировал на гостя, продолжая обдумывать очередной штрих к портрету своей благоверной.

– Можно войти, сэр? – все же решился спросить Иден, боясь сбить сэра Уинстона с творческой мысли.

– К чему спрашивать, если уже вошли, Тони? – Черчилль все еще смотрел на холст.

– Прекрасная работа, сэр, – тактично улыбнулся Иден.

– Она еще не докончена.

– Уверен, что после завершения картина будет выглядеть еще лучше.

– Это комплимент мне или Клементине? – Черчилль впервые посмотрел на высокого гостя, отложив кисть в сторонку.

– Вы прекрасно дополняете друг друга, и это, вне всяких сомнений, способствует созданию шедевра.

– Как вы думаете, Тони, Господь – это тоже художник или великий экспериментатор?

– Старался не задумываться над этим, сэр. Почему вы об этом спрашиваете?

– Мне любопытно узнать, являемся ли мы результатом великого божественного эксперимента или же в создании человека кроется нечто иное, не подвластное нашему разуму? Бог тоже ставит перед собою холст и изображает на нем лица людей? Он наделяет их душой и способностями, в той или иной степени? Почему кто-то рождается гением, а кто-то беспросветным тупицей, кто-то чудовищем в человеческом обличии, а кто-то ангелом? Чем это можно объяснить, Тони?

Иден молча пожал плечами и улыбнулся.

– Почему что-то у Него получается прекрасно, а что-то не очень? Какая на ваш взгляд разница между счастливчиком и полным неудачником? Может, картина счастливчика у Него обрамляется в красивую золоченую рамку, несмотря на низкое художественное значение, а шедевр Он выбрасывает на помойку, полагая, что некий ценитель найдет этот холст неудачника в мусорной корзине и поможет найти ему свой путь к удаче? Ван Гог и Модильяни были великими художниками, но они умерли в нищете. Сейчас же их картины бесценны. Какая страшная ирония судьбы, Тони.

– Аллегоричное сравнение, сэр. Возможно, в этом божественном замысле мы действительно всего лишь безвольные исполнители. Мы не понимаем всего того, что Он задумал.

Черчилль поежился, налил коньяка в рюмку и выпил наполовину, смакуя вкус небольшим ожиданием.

– Я пришел к выводу, что Бог – это политик, – произнес премьер-министр. – Он решает свои интересы. Мы для Него солдаты. И кто проявит больше смелости и отваги, тот и получает главные трофеи.

– Не исключено, сэр.

– Получается, мы должны показать всю свою политическую и военную силу для достижения самых приемлемых для себя результатов.

– Несмотря на нежелание некоторых с нашими доводами.

– Верно, Тони, – грузно закивал Черчилль, указывая жестом на пустующее кресло рядом. – Мы должны убедить наших американских друзей, будь они неладны, в совместной травле этого хитрого персидского лиса, который готовит нам еще массу неприятностей, если вовремя не поймать его в капкан и прилюдно не снять с него шкурку, в назидание будущим охотникам.

– Вы правы, сэр, – согласился Идеен. – В ходе переговоров с американцами он полностью исключил возможность возвращения англичан в Иран. Только в этом случае возможны некоторые уступки в нефтяном вопросе.

– Наглость, граничащая с безумством, – ухмыльнулся премьер-министр. – Представляю, как сиял Гарри, когда слышал эти слова. У американцев не хватает ума понять, насколько важен для всех этот регион. Я всегда твердил и не устану повторять: кто будет править Ближним Востоком, тот будет властелином мира. Уроки истории не пошли впрок ни американцам, ни персам. Очень жаль, что роль строгого школьного учителя снова придется выполнять нам.

– Такова судьба Англии.

– Которая теряет свою силу день ото дня. И если не предпринять решительных шагов, то хоронить Англию будут вместе с морским волком Уинстоном. – Черчилль докурил сигару и взял полупустую рюмку с коньяком. – Помогите мне, Тони. Мне надо размять суставы.

Черчилль тяжело встал с кресла, чуть не опрокинув столик с бутылкой коньяка на пол. Иден подхватил премьера под руку, и они стали делать небольшие круги в кабинете премьер-министра.

– Ребята Гарри полагают, что мы, оказывая давление на Мосаддыка, играем на руку русским. Глупцы, они потеряли вкус настоящей игры и забыли ее правила. Они не понимают, что не будь нас, папаша Джо давно бы сожрал Иран с потрохами. Он захватил бы все нефтяные концессии, северные и те, которые когда-то принадлежали нам. Дальше прибрал бы к рукам турецкие области, о которых мечтал весь послевоенный период, потом двинулся бы к нашим восточным колониям. Русские всегда грезили Индией. Она имеет для них некое сакральное значение, Тони. – Черчилль глотнул коньяка, сделав небольшую передышку. – К сожалению, двести лет государственности не позволяют американцам определить четкую концепцию в определении своего истинного места в мировой системе распределения добычи. Они пытаются играть в самостоятельного мальчика, который очень способен и силен, но не может порой решать самые простые арифметические задачи. Он смотрит на мудрого дядю-учителя, пытается подражать ему, а иногда делает все назло, только для того чтобы показаться более умным и самостоятельным, чем является на самом деле. Возможно, мальчик подрастет и станет мудрее и сильнее дяди, но не сейчас. У него период полового созревания, когда действиями руководят больше эмоции, а не разум. Пока мальчик должен слушаться учителя, чтобы не делать грубых ошибок. Сила же без разума разрушительна для обладающего этой силой. Сила и разум должны дополнять друг друга, не так ли, Тони. Помните, как у Наполеона? Если линия разума длиннее линии силы – ты трус, если линия силы длиннее линии разума – ты глупец. Обе линии должны быть равны, как у квадрата. – Черчилль поднял левую руку и приставил к ней перпендикулярно правую. – Для этого необходим опытный наставник за спиной и неукоснительное соблюдение советов и диктовка своих правил игры. Если по ходу игры нужно переписать правила, надо идти и на это.

– К сожаленью, Трумэн делает все наоборот.

– Он не вечен, как и я, как и все мы, Тони. Наша политика должна продвигать вечные интересы англосаксонского мира. Рано или поздно американцы тоже поймут это и внемлют нашим предостережениям.

Руководители Великобритании сделали несколько витков вокруг мягкого кресла премьера, после чего сэр Уинстон почувствовал легкую одышку.

– Присядем, дружище, – Черчилль положил рюмку на столик, изучая взглядом искушенного художника незавершенную картину. – Когда-то я обещал своим согражданам ничего, кроме крови, пота и слез. Мрачные обещания ничуть не испугали англичан. Они были готовы к самому страшному. И мобилизовали свои ресурсы, чтобы выстоять в сложный период. Народ был психологически готов проливать свою кровь, пот и слезы во имя благоденствия в будущем. Ведь будущее рано или поздно наступает, Тони, – сэр Уинстон взял кисть и сделал несколько добавочных мазков в картине. – Многие политики ошибочно полагают, что в предвыборный период нужно разбрасываться самыми радужными обещаниями об упомянутом будущем. Медицина, качественное образование, низкие цены на товары первой необходимости и прочая дребедень. Это в корне неверно, Тони. Народу надо обещать муки адовы, чтобы нарушение твоих обещаний выглядело бы садами Эдема, а не наоборот. Только в этом случае избиратели будут с чувством благодарности вспоминать тот день, когда они отдавали голоса именно за твою кандидатуру. Именно такой обман налогоплательщики с радостью примут и простят. Несмотря на то, что выборы позади, наша страна вступает в очень сложный, возможно, судьбоносный период своей истории.

– Вы считаете, что и сейчас настал момент трагических обещаний?

– Конечно, Тони. К сожалению, все может оказаться правдой, если мы позволим утереть себе нос в этой большой драке. То же самое произойдет и с американцами, если они не возьмутся за ум. Все, что мы создавали на протяжении последних десятилетий, а может и столетий, полетит к чертям. Наши нефтеперерабатывающие заводы, углеводородные залежи и, наконец, самое главное, престиж великой империи разрушатся в одночасье. И тогда мудрый Гарри заметит, как сближаются интересы папаши Джо и хитрого лиса Моси, но уже будет поздно.

– Каковы же будут наши действия?

Черчилль отвернулся от холста и посмотрел на собеседника.

– Вы прекрасно владеете фарси и знакомы с культурой Персии? – спросил Черчилль.

– Скажу больше: я влюблен в Персию, – ответил Иден. – Это воистину великая культура.

– Скажите, как на фарси звучит слово «верблюд»?

– Верблюд? – удивленно переспросил Иден.

– Вы не ослышались, Тони.

– «Шотор».

– Шато? – не расслышал Черчилль.

– Шотор.

– Шотор?

– Совершенно верно, – кивнул министр иностранных дел.

– Это правда, что на Востоке верблюд символизируют злопамятство и выносливость?

– Да, сэр. Даже есть поговорка: «злопамятный, как верблюд».

– Значит, я не ошибся.

– Это имеет принципиальное значение?

– Представьте себе, что имеет, дружище. Пора нам стать злопамятными и выносливыми, как этот самый шотор, чтобы в назначенный час оплевать и раздавить всех тех, кто когда-то посмел подумать, что все природные богатства Ирана принадлежат только Ирану и никому более. Они забыли, благодаря кому создавалась вся нефтяная промышленность их проклятой, затерянной в песках страны.

– Возможны варианты? – поинтересовался министр.

– Первое – это военное вторжение.

– Это чревато большими проблемами.

– Согласен. Есть второй вариант. Свержение Мосаддыка.

– Также весьма непростой шаг.

– Я говорил вам об обещаниях в критические минуты истории своей страны, – напомнил Черчилль. – Было время, когда мы смогли посадить на персидский трон казака Реза-хана, сына обычного конвоира. Нацепив на голову корону, он подумал, что обрел самостоятельность. Заигрывал с Гитлером, когда почуял его силу и нашу минутную слабость. Поменял название Персии на Иран, надеясь быть главным арием на Ближнем Востоке. Пришлось повозиться, чтобы дать понять, кто есть кто в роскошном дворце персидских шахов. Думаете, было легко рушить собственное творение, Тони? Тем не менее, мы это сделали. Мы слепили из солдафона шаха, мы его и свергли, когда он потерял чувство реальности и меры. Поэтому его сынок оказался более покладистым в общении с нами.

– Для этого нам пришлось договариваться с русскими, – напомнил Иден.

– Да хоть с самим дьяволом, – отрезал Черчилль. – При желании можно облапошить и черта. Примерно так мы и поступили. Как я говорил, мы подразнили медведя черным медом, а потом прогнали, когда он стал представлять угрозу. Теперь настал черед новой травли. Добыча поменьше в размерах, но намного изворотливей и хитрей. Чтобы ее изловить, придется расставлять капканы по всей территории ее обитания.

– Нам нужна помощь американцев.

– К сожалению, нам необходимо их убеждать, – Черчилль подправил свои круглые очки на переносице. – Я староват для переговоров. Вам придется взять эту трудную ношу на себя, дорогой друг.

Энтони Идену стало немного грустно, когда он услышал бодрящие напутственные слова премьер-министра. Он сам переживал не первую молодость, и его здоровье тоже не было безупречным. Ему хотелось быть сейчас министром иностранных дел в более мирное, неконфликтное время. Однако реалии были таковы, что покой к сэру Идену придет вместе с добровольной отставкой по состоянию здоровья. Пока же перед дипломатической и разведслужбой Великобритании стояла огромная, трудновыполнимая задача по свержению неудобного для них премьер-министра Ирана. Для начала необходимо убедить заокеанских союзников, а это на данном этапе было так же сложно, как заставить Мосаддыка полюбить англичан.

– Как вы думаете, не слишком ли абстрактной кажется эта картина? – спросил Черчилль.

– Картина политического будущего Ирана?

– Сейчас я говорю о Клементине, – премьер-министр показал кисточкой на изображение своей супруги.

Министр иностранных дел искоса посмотрел на работу Черчилля. Его мысли были поглощены поиском выхода из сложного ближневосточного тупика, а его заставляют оценивать художественные таланты премьер-министра.

– Если вы так же прекрасно нарисовали в своем сознании будущее английского владычества на Ближнем Востоке, как нарисовали Клементину на холсте, то, возможно, нам удастся претворить в жизнь все наши планы.

– Я в этом уверен, – беспристрастно заявил Черчилль. – Пусть правит бал удача.

– Всего доброго, господин премьер-министр.

Иден направился к выходу, когда его снова остановил голос Черчилля.

– Надо подбросить дров в камин.

– Сейчас сделаю, сэр, – министр иностранных дел любезно вызвался помочь.

– Ни в коем случае, – запротестовал Черчилль. – Это исключительная прерогатива моей супруги. Только напомните ей, когда будете уходить, а то я стал забывать ее лицо и голос. Спасибо, Тони.

Иден сдержанно улыбнулся и вышел из комнаты. Лауреат Нобелевской премии по литературе, прекрасный художник, великий политик, потомок герцогов Мальборо и рыцарь Ее Величества, Черчилль восседал в столь прозаичном виде – в своем кресле, в бесформенной меховой шапке и шубе с художественной кистью в руке, напоминая больше бездомного художника, подрабатывающего на городских мостовых, чем человека, гениальность которого трудно переоценить и чьи взгляды, слова и действия имели самое непосредственное влияние не только на политику Великобритании, но и на ход развития всего человечества. Черчилль знал это без пошлых комплиментов, так как ложная скромность не являлась чертой его характера. Без лишних напоминаний и глупых восхвалений он отчетливо видел свое место в первых рядах сонма величайших людей истории, возможно, вместе с папашей Джо и Франклином Делано Рузвельтом, примерно в той же последовательности, в какой они сидели на Тегеранской конференции в 1943-м.

Через несколько минут появилась Клементина. Он бросила несколько дров в камин, поддерживая тепло и уют в кабинете и сердце супруга, вдохновляя его на новые подвиги в политике и искусстве, несмотря на преклонный возраст политика.

– То что надо, – деловито кивнул премьер-министр, заметив улыбку на лице жены. Он сделал несколько дополнительных мазков и остановился, чтобы оценить свой труд.

Она получалась, как и предрекал Энтони Иден, прекрасно, несмотря на то, что главным критиком и судьей своих работ и деяний всегда являлся сам Уинстон Черчилль. По-другому и не могло быть. Ведь Черчилль ненавидел неудачи. Он еще не раз покажет указательным и средним пальцем правой ладони свою излюбленную латинскую литеру «V», символизирующую победу. Он всегда верил в успех.

Глава 15

Париж. Апрель 1952

Халил Наджаф-заде дулся и нервничал, покусывая губы в кровь, судорожно подергивал усы и бородку своими большими огрубевшими руками. Не везло ему в нардах с северным родственником – братом жены. Уже в который раз он безнадежно проигрывал ему в игре, в которой Халил считал себя асом еще со времен далекого детства, еще когда работал в мастерской отца. Как так могло случиться, что Рустам, работающий на коммунистов, мог играть в нарды лучше, чем он, «стреляный воробей» больших и малых афер, чьи годы прошли в бесконечно долгих партиях в нарды после изнурительных работ в кузнечном цеху?! Халил знал, как мухлевать во время сброса зар, соединяя нужные цифры гранью кубиков так, чтобы предположительно выпадало нужное сочетание цифр. Несмотря на объемистые ладони, делал он это искусно, почти незаметно. Только не для всех. К сожалению, против брата жены такие методы не действовали.

Рустам и сам неплохо владел шулерской техникой, отчего просил Халила каждый раз перед сбросом зар хорошенько потрясти их в ладони. Игра шла на французские франки, так как Рустам наотрез отказался играть на «просто так». Набожный Халил пытался воспротивиться, убеждая соперника, что азарт – это большой грех, но, заметив упрямство Керими, сдался, объяснив себе самому, что это не «кумар», если играешь с близким родственником. Лазейка для успокоения совести, к которой часто прибегают люди, считающие себя эталоном порядочности и непоколебимости великих идеалов и принципов. Какая ерунда – пять франков за «оюн» или десятка за «марс»! Разве это «кумар»? Сущая мелочевка. Играть очень хотелось. В этом чуждом для мысли и ощущений Халила европейском городе это было чуть ли не единственным развлечением, напоминающим ему Родину. Для него Париж был символом своей состоятельности и удачи, к которой он стремился всю свою жизнь. Дом в Париже – это атрибутика высшей касты. Она может не нравиться, но она необходима для ощущения своей полноценности. К тому же иметь запасной аэродром в Европе для богатого иранца совсем нелишне. И детям для изучения французского, и родственнику, который неожиданно предложил съездить всем вместе в Париж, объясняя свое желание расплывчатыми фразами. Халил предложил Рустаму, чтобы он ехал один, так как дел у Наджаф-заде невпроворот, но Керими выпросил у сестры и ее мужа три дня совместной поездки. А дальше каждый мог решать, оставаться еще на неопределенное время или же сразу возвращаться домой. Керими мог задержаться во Франции на более длительный срок. Не должна же семья Наджаф-заде ждать, пока Рустам выполнит до конца задачу, поставленную советским руководством. Главное, чтобы приезд в Париж на первых порах казался всего лишь доброй семейной прогулкой к набережной Сены, Версальскому дворцу, музею Лувр. Какое раздолье для эстета Керими! Он во что бы то ни стало посетит эти великие достопримечательности столицы Франции. Рустам – прямая противоположность Халила Наджаф-заде, которому абсолютно наплевать и на Мону Лизу, и на сам музей, в котором она хранится. Деньги дают власть, но они, к сожалению, не способны поднять уровень восприятия окружающего мира, если этот уровень отсутствует у человека с момента рождения.

– Пяндж ду, – скрывая досаду, выговорил Халил: пять и два были не самым лучшим раскладом для хозяина дома.

– Неплохо, Халил, – улыбался Рустам, близкий к своей очередной победе.

– Не издевайся.

– Даже не думаю. Это лучше, чем единицы.

– Бросай.

– Хорошо. Ну что там? Джахары шеш. Прямо в дырочку. Все перекрыто, Халил. Вот тебе еще один марс. Игра закончена?

– Пока нет, – буркнул Халил.

– Продлеваешь агонию.

– Продолжаю играть.

– Тем лучше для меня. Люблю играть без опаски. Сколько у меня тут, – рука Рустама нащупала купюры, выигранные у мужа сестры. – Сорок пять франков. Здорово. Больше моих командировочных. Хорошо, что я тебя уговорил поехать.

– Ты мухлюешь! – потерял вдруг терпение Халил.

– Боже упаси, – с язвительной улыбкой на устах отвечал Рустам, продолжая подтрунивать над шурином.

– Бросай еще.

– Только из уважения к сестре, – Рустам бросил, и выпали две тройки. – Джут се.

– С тобой невозможно играть. Удача на твоей стороне.

– Полностью согласен. Невозможно играть с человеком, на чьей стороне удача. Главное, чтобы каждый понимал, что есть настоящая удача, а что – небольшое везение. Ты согласен, что у меня всего лишь небольшое везение в простой игре?

– Скажешь тоже, небольшое. Целых сорок пять франков заграбастал, – прижимистый Халил, как человек с рабочим прошлым, знал цену каждой монете. Ему будет трудно смириться с мыслью, что этот «белый воротничок из Советского Союза» выиграл его кровные сорок пять франков.

– Пятьдесят пять, – напомнил Рустам.

– Что пятьдесят пять? – наигранно удивился Халил.

– Пятьдесят пять франков. Ты проиграл всухую. Марс – это десять франков. Как договаривались.

Наджаф-заде сверкнул очами и потребовал еще одну партию на более крупную ставку. В смежной комнате, за открытой дверью шел урок французского языка. Сибель ханум учила грамматике младшую дочь Наджаф-заде, двенадцатилетнюю Шафигу. Постоянные перебранки во время игры, стук костяшек, рев отца семейства нарушали ритм учебного процесса, вызывая пока что молчаливое негодование Сибель ханум. Она морщила губы, картинно сжимала виски, недовольно покачивала головой. Учительница французского терпеливо надеялась, что партии в нарды когда-нибудь закончатся, после чего она сможет спокойно продолжить свой урок, без ненавистных ее слуху посторонних возгласов и громких стуков. Она возненавидела эту игру, как только переступила порог дома Наджаф-заде.

В углу комнаты, в кресле напротив, тише воды ниже травы занималась вышиванием сестра Рустама, жена буйного Халила, Медина Наджаф-заде. Ее тоже раздражал звук нард, но с присущей ей восточной покорностью она сохраняла молчание, временами поднимая виноватый взгляд на учительницу и дочь. Она понимала, как мешает ее неотесанный муж собственному ребенку познавать азы грамматики французского языка. Сибель ханум, в свою очередь, тоже понимала, что Медина ничего не может поделать, и ей не оставалось ничего другого, как с библейским терпением ожидать конца игры. Воцарилась обнадеживающая тишина. Неужели все закончилось? Минута, две, даже три. Очень длинная пауза для нового таса. Но вот раздался очередной звук костяшек, и Сибель ханум в сердцах бросила учебник на стол и решительным шагом, под испуганные взгляды мамы и дочери направилась к игрокам. Она произнесла длинную тираду на французском языке. Заметив недоуменный взгляд Халила и Рустама, позвала Шафигу.

– Mademoiselle, traduisez s'il vous plait, a ces deux messieurs se que je viens de dire.

– Мадмуазель Сибель попросила, – девочка робко переводила слова учительницы, – прекратить игру трик-трак…

– Un jeu sot trik-trak, Shafiga, – Сибель ханум исправляла ученицу, подчеркивая важность пропущенных Шафигой слов.

– Глупую игру трик-трак, – испуганно повторила девочка. – Потому что эта игра мешает нам заниматься французской грамматикой.

– Трик-трак? – вскинул брови Халил.

– Европейцы называют нарды трик-трак, – объяснил Рустам.

– Ну и словечки! – усмехнулся Халил. – Это нарды, а не какой-то там трик-трак, – мясистая рука Халила сделала в воздухе негодующий жест.

– Это не важно, мсье Наджаф-заде, – кипела Сибель ханум. – Или вы позволите мне заниматься с Шафигой, или продолжаете шуметь, а я сегодня же уезжаю обратно в Тегеран.

– Разве мы шумели?

– Да, мсье Халил. Я терпеливо ждала, пока закончится это… – дама запнулась на полуслове, чтобы ненароком не сказать грубостей, и вновь нежно прикоснулась к своим вискам.

– Вы абсолютно правы, Сибель ханум, – Рустам встал из-за стола и подошел к учительнице. Он взял ее за правую руку и нежно поднес к губам, чем вызвал сморщенное недовольство шурина. – Продолжайте урок, мы больше не будем вам мешать.

– Благодарю вас, мсье Рустам. Я выйду во двор.

Сибель ханум вышла так же быстро, как и вошла.

– У меня полно дел в Тебризе и Тегеране, а я тут терплю оскорбления в собственном доме, – возмущался Халил.

– Тебя никто не оскорблял, – впервые послышался голос Медины. – Сибель права, невозможно проводить урок, когда ты играешь в нарды.

– Завтра же уезжаю домой, – отмахнулся Халил.

– Послезавтра, – напомнил Рустам. – Ты обещал мне три дня.

– А тебя никто не гонит. Хоть всю жизнь живи здесь. Дел у меня полно, понимаешь. Это тебе не дипломатические ужимки и лицемерные улыбки. Упустишь момент, съедят живьем.

– Поверь, что в дипломатии намного страшней, но уедешь ты в обещанный срок.

– Грозишься?

– Предлагаю сделку.

– Сделку?

– За два дня двадцать франков. По марсу на день.

Наджаф-заде громко захохотал.

– Ну ты даешь, родственник! За мои же деньги отплачиваешь мои дни.

– Мои деньги, Халил. Я их выиграл в честной игре, по обоюдной договоренности.

– Ты можешь объяснить, зачем я тебе тут сдался? – спросил Наджаф-заде, подумав с минуту. – Может, меня опять коммунисты в ваш смертельный список вписали?

– Не говори так, Халил, – вмешалась Медина.

– Нет, – серьезно ответил Рустам. – Только про список тот не заикайся больше нигде и никогда, даже в присутствии жены и меня. Никогда. Если тебе дорога своя жизнь и жизнь твоих близких. Послезавтра можешь уехать. А я, возможно, останусь еще на неопределенный срок. Это связано с моей работой. Есть вещи, о которых я не могу тебе рассказать. И дело тут не в том, что я вам не доверяю. Вы и мои дети – единственные близкие мне люди, но так сложилось, что нужно, чтобы меня видели с вами. Хотя бы первые несколько дней.

Халил сморщил лоб, а потом добавил:

– Ладно, гони тридцатку. Дотерплю уж как-нибудь пару дней в этом развратном городишке.

– Двадцать, Халил, двадцать, – не уступал Рустам. Он тоже многому научился: когда разговор шел о кровно выигранных, такому, как Халил Наджаф-заде, нельзя уступать. – Ни франком больше.

– Принесу-ка я вам кофе, – предложила Медина.

– Было бы замечательно, сестричка, – засиял Рустам. – Я позову Сибель ханум.

Халил пробурчал себе под нос что-то грубое, но, заметив укоризненный взгляд супруги, замолк.

* * *

Парижский особнячок Наджаф-заде утопал в зелени. Как и их тебризский дом. Здесь не было только бассейна с разноцветными рыбками. Ароматы розовых клумб дурманили вплоть до головной боли, когда приходилось задерживаться в столь упоительном окружении красных, розовых, желтых, белых бутонов. Видимо, красоты и изящества тоже должно быть в меру, чтобы люди ненароком не решили, что могут создать Рай на Земле.

Мысли Сибель сейчас были далеки от благоухания роз. Слегка трясущими руками она держала сигарету в руках, пуская дым в ночное звездное небо. Возможно, нахлынули воспоминания далекого детства. Ведь она довольно долго жила во Франции. Три года провела с родителями в самом Париже, еще несколько лет в Нанте, Валансьене, Лиле, вдыхала ароматы виноградных полей в Божоле… Ее французский был безупречен. В разговоре с французами или франкоязычными гражданами других стран у нее никогда не проскальзывал фарсидский акцент. Все думали, что Сибель исконная парижанка, хотя родилась она в Тегеране и последние пятнадцать лет своей жизни жила у себя на родине, в Иране. Она была выходцем из обедневшей аристократической семьи. То, что ее работодателем являлся столь невоспитанный мужлан Халил Наджаф-заде, ее тяготило. Не раз она даже хотела покинуть их дом, но слезы маленькой Шафиги и просьбы Медины останавливали ее от этого шага. Положение у нее было незавидное. Ненависть к главе семейства, но нежная любовь к его ребенку и уважение к супруге перемешались в душе этой изящной женщины. Она не знала, как поступать дальше.

– Здесь довольно прохладно, а вы легко одеты. Возьмите мой пиджак.

– Нет, благодарю вас, мсье Рустам, мне не холодно, – Сибель по привычке называла всех мужчин «мсье», а не «агайи» на иранский лад.

– Хорошо, тогда не откажите принять этот цветочек. Признаюсь, мне жалко было его срывать, но уверен, что к следующему году на его месте вырастет новый бутон. Надеюсь, Медина меня простит.

– Вы очень любезны, мсье Рустам, – дама с улыбкой приняла бутон красной розы из рук Керими. – Ваша сестра чудная женщина.

– Не то что ее муж, правда? Вы просто не докончили фразу.

– Я стараюсь не вмешиваться в семейные вопросы, мсье Рустам.

– Халил мой идеологический соперник, – улыбнулся Керими. – Критикуя его, вы косвенно возвышаете меня.

– В вас и вашей сестре чувствуются… как бы вам сказать, мсье Рустам, чтобы не обидеть. Это определяется на глаз.

– Любопытно узнать.

– В вас ощущается порода. У французов есть прекрасная поговорка: физиономия – лучший паспорт. Вы и Медина ханум, вы такие тонкие, возвышенные, – Сибель вздохнула и притушила сигарету платком. – Я не могу скрыть своего удивления каждый раз, когда вхожу в дом мсье Халила. Как Медина ханум могла выйти замуж за этого…?

– Не останавливайтесь на полуслове, прошу вас, – засиял Рустам.

– За этого дровосека, – учительница французского все же выдавила из себя в целом не оскорбительное, но с грубым налетом слово.

– Скорее он кузнец. Разбогатевший кузнец. Надо отдать ему должное. Ведь это удается не каждому.

– О, конечно. У него незаурядные способности, – язвительно заметила Сибель.

– Вне всяких сомнений, – Рустам скрестил на груди руки, вдыхая прохладный воздух парижского вечера. – Не поверите, но я впервые в этом городе. Из-за сложившихся трагических обстоятельств мой отец не успел познакомить меня с Европой, хотя всегда мечтал об этом. Он хотел, чтобы я получил образование именно во Франции. Наверное, вам известно, что так называемая элита и обеспеченная прослойка общества Персии посылали своих чад на учебу в военные и научные академии Парижа. Мне не удалось этого сделать. Я окончил советскую школу. Это не слабая система образования, но имеет своеобразную специфику, – и с легкой грустью в голосе добавил: – Она убивает свободу личности.

– У нас схожие судьбы, мсье Рустам. Мой отец тоже мечтал, чтобы я стала прекрасным филологом и больше никогда не возвращалась в Персию. Он считал главным для себя именно свободу личности и свободу собственного мнения – то, что пытались искоренить в вашей школе. Отец всегда повторял, что человек без свободы мысли – стадный индивид, не более того. Поэтому он хотел, чтобы я жила здесь и нигде более, потому что именно Париж, как никакой другой город в мире, олицетворяет эту свободу личности, – Сибель вздохнула, приглаживая зачесанные назад волосы. – К сожалению, не все получилось так, как того желали наши родители.

– Вы обязаны познакомить меня с этим Городом Свободы.

– Это дорого стоит, мсье Рустам, – кокетливо улыбнулась Сибель.

– У меня целых тридцать пять франков, выигранных у Халила. Надеюсь, что этого будет достаточно.

– Я обещала Шафиге показать Лувр. Можете завтра присоединиться к нам, а тридцать пять франков я вам прощаю, потому что вы выиграли его у мсье Халила. Это так здорово, когда кто-то выигрывает у него деньги.

– Отлично, – засмеялся Керими. – Хотя я и новичок в здешних местах, но тоже могу рассказать много чего интересного. Как-никак я учитель древневосточного искусства, а Восток всегда притягивал Францию. Как опытный гурман или повар, Франция пыталась выяснить рецепт загадочной восточной специи к своим изысканным блюдам, но, к сожалению, так и смогла этот рецепт разгадать.

– Договорились, мсье Рустам.

– А теперь вернемся в дом. Моя сестра сварит нам изумительный кофе.

На веранде стояли Медина и ее дочь. Мать прижимала дитя к себе, обвязавшись теплой шалью. Шафига с тревогой наблюдала за диалогом дяди со своей учительницей французского языка. До них доходили лишь чуть уловимый смех и некоторые фразы, которые стали обретать более отчетливое звучание по мере их приближения к дому.

– Моя сестра и племянница вас очень любят, Сибель ханум. И никуда вас не отпустят, будьте в этом уверены и готовьте себя к долгому заточению в доме Наджаф-заде. Халила вы видите не так часто, он целыми днями пропадает на работе. Будем считать его шипом в розовых клумбах.

– Он больше похож на кактус.

– Можно и так. Сибель, вы напоминаете мне одну прекрасную даму. Ее звали Ширин Бейшушалы. Благодаря этой женщине я познал основы ковроделия, школы азербайджанских ковров, технику ковроткачества, узоры, их смысл и значения. Она была прекрасной женщиной.

– Вы расскажете мне о коврах?

– Непременно.

Медина поглаживала голову дочери, которая с вопрошающим взглядом смотрела на мать.

– Сибель ханум не уйдет от нас? – спросила Шафига.

– Нет, детка, не уйдет, – Медина поцеловала девочку в щеку. – Иди, готовься ко сну, ты очень устала.

Глава 16

С раннего утра и до середины дня Сибель, Рустам и его племянница колесили по улицам и площадям столицы Франции, знакомясь с великими достопримечательностями человечества. Шафиге повезло вдвойне, ведь рядом с ней было два таких опытных гида. Рассказы Сибель ханум дополнялись вставками Рустама и наоборот. За эти несколько часов девочка смогла увидеть воочию и узнать столько всего интересного, чего она не узнала бы, возможно, за год своей учебы в Тебризе или Тегеране. Это было впечатление на всю жизнь. Она могла бы еще ходить и ходить, задавая бесчисленные вопросы, на которые почти всегда находился точный ответ. Рустам привык к таким долгим прогулкам, но понимал, что детская любознательность может сыграть злую шутку как с ней, так и с хрупкой женщиной, которая уже на протяжении трех с половиной часов безропотно, с улыбкой на лице измеряла метры парижских улиц, улочек и площадей. Сибель деликатно показывала рукой на те или иные предметы и по ходу побуждала Шафигу заучивать новые слова, которые в ее первом учебнике французской грамматики не встречались. «Витрина магазинов» – «les vitrines des magasins», «Le Champ-de-Mars» – «Марсово Поле», «en face» – «напротив», «une tour» – «башня».

– Шафига, думаю, на сегодня достаточно, – остановился Рустам.

– Так мало, – захныкала девочка.

– Этого не мало, детка. Нельзя за один день охватить весь Париж. Это невозможно, и мы все очень устали. От твоей мамы нам хорошенько влетит. Она отвела нам два часа, а мы превысили лимит вдвое. Сейчас мы попьем кофе с твоими любимыми пирожными, и вы вместе с Сибель ханум уедете домой.

– А ты?

– Мне нужно кое-куда сходить.

– Можно и мне с тобой?

– Шафига! – повысила голос Сибель. – Ты помнишь, что я тебе говорила?

– Помню, – опустила голову девочка.

– Повтори.

– Мадемуазель не должна себя навязывать.

– En Francais.

Шафига перевела и спросила:

– Даже своему дяде?

– Кому бы то ни было. Если у кого-то дела, никто не вправе мешать этому человеку. Ясно? В противном случае это будет выглядеть очень глупо и невежливо.

Они сидели в открытом парижском кафе, откуда открывался вид на Эйфелеву башню. Шафига со смаком уплетала эклеры, временами забываясь, но быстро овладевала собой, заметив строгий взгляд учительницы.

– Вы знаете, мсье Рустам, что Мопассан ненавидел Эйфелеву башню, – взор Сибель устремился вперед, где в полуденной дали высилась главная достопримечательность Парижа.

– Не знал.

– Он считал, что она уродует облик Парижа. Тем не менее, он практически каждый день там обедал.

– Странно. Чем он это объяснял?

– Он утверждал, что это единственное место, откуда ее не видно.

– Ай да Мопассан! – рассмеялся Рустам.

– Примерно так же ахнули парижане: «O, la-la Maupassant»! Сколько людей, столько и мнений. Великому Пикассо башня нравилась.

– А вам?

– Я к ней безразлична, так же, как она ко мне. На мой взгляд, в Париже есть много других прекрасных зданий, чье архитектурное и историческое значение намного выше Эйфелевой башни.

Прекрасный полдень подходил к концу, как и кофе с эклерами. Рустам усадил Сибель и племянницу в такси, а сам направился в противоположную от Марсового поля сторону, где в одном из условленных мест его ждал белый «Ситроен». Керими должен был встретиться с человеком по имени Серж Драгуноф. Он не знал этого человека, никогда с ним не встречался и не знал в лицо. Рустам не видел даже его фотографии. Он слышал только его голос, когда они договаривались о встрече по телефону. Драгуноф сам должен был узнать советского дипломата, когда тот откроет дверь его «Ситроена». Рустам плохо ориентировался в незнакомом ему городе, но машину заметить легче, чем человека в толпе. К тому же в салоне автомобиля можно спокойно поговорить, не боясь быть лишний раз замеченным или услышанным.

В легком плаще и шляпе Керими мог запросто сойти за коренного парижанина, но, к сожалению, его познания французского и английского ограничивались парочкой слов и несколькими шаблонными фразами. Если бы он ненароком заблудился, то даже за помощью не мог бы обратиться. Входить в лишний контакт, к тому же на русском языке или на фарси, было крайне нежелательно. Да и бесполезно.

Керими очень переживал – а вдруг в назначенном месте он не обнаружит автомобиль Драгунофа и день пропадет даром. Керими шел минут десять-пятнадцать, напрягая зрение, пока, наконец, не заметил силуэт одинокого «Ситроена» с указанными номерами. Он неторопливо подошел к машине и молча открыл дверцу, не собираясь пока влезать внутрь. Керими не должен здороваться первым. Он ждал, когда это сделает сам Драгуноф, если это вообще был он…

– Добрый день, Рустам. Садитесь же.

Отлегло. Это был тот самый «голос по телефону». Прекрасный русский язык с легким французским акцентом. Значит, все идет по порядку, без срыва.

– Боялся, что заблужусь, – признался Рустам.

– Мы бы не позволили вам этого сделать, – спокойно заявил Драгуноф.

– И давно за мной следите?

– С самого выхода. Долго вы блуждали по Парижу с очаровательной мадемуазель и мадам. Мы понимаем, с какими сложностями вы могли столкнуться, не зная языка. Но вы распланировали все как нельзя лучше – со всей семьей на отдых во Францию. Лучше не придумаешь.

Керими понимал, что его лишний раз проверяли, только на этот раз не только свои, но и французы. И зачем им это надо? Сейчас выяснится.

– Можно задать вопрос? – спросил Керими.

– Разумеется.

– Следили только вы или кто-то еще?

– Вряд ли о вашем присутствии здесь известно тем, кому этого пока не стоило бы знать. Хотя гарантировать сложно.

Керими было крайне неприятно, что дом Наджаф-заде и его семья находятся под наблюдением какой-либо разведки или иных сомнительных субъектов. Он сыт по горло всякого рода слежками, этими играми в «казаки-разбойники» на высшем уровне. Он не хотел вовлекать в опасные игры мужа своей сестры и его детей. «Пусть завтра же уезжают обратно в Иран, даже если мне самому придется надолго здесь задержаться», – подумал Рустам.

– Почему французское правительство решило нам помогать? – поинтересовался Керими.

– Дорогой Рустам, в наше неспокойное время каждый старается помогать прежде всего себе самому. Помощь другим дело второстепенное – когда волею случая совпадают интересы. Как когда-то совпадали интересы Гитлера и Сталина, а потом Сталина и Черчилля. Наши игры меньше в масштабах. Вдобавок сейчас у власти в Иране человек с французским образованием и истинно европейским складом ума, естественно с примесью восточной эксцентрики. Нам импонируют люди подобного рода, так же, как мы с огромным уважением относились к покойному премьеру Али Размара. Это был благороднейший офицер, выпускник нашей военной академии, но, к сожалению, он не смог себя спасти, как, впрочем, и свое окружение, близкое по духу французским ценностям.

– У вас грандиозные планы, мсье Драгуноф.

– Что вы, Рустам! Мы преследуем лишь небольшие экономические интересы, вызванные огромной любовью к нашим близким соседям – англичанам.

Рустам пропустил мимо ушей иронию Драгунофа о любви к близким соседям. Ему была интересна подоплека всего происходящего. Он догадывался, о какой масштабной игре могла идти речь. Ему только оставалось услышать подтверждение из уст этого занятного, немного нагловатого француза с русскими корнями. Серж Драгуноф на вид был моложе Рустама лет на десять. Тонкие черты лица и мягкие волосы, непослушно спадающие на лоб, делали его похожего на студента начальных курсов, а не на представителя французского правительства с серьезной политической миссией.

– В конце этой большой игры, – продолжал Драгуноф, – будет славная дележка. Мы не претендуем на многое, но если не показывать зубки, вас могут лишить и малого. Поэтому мы с радостью откликнулись на просьбу наших коллег из Советского Союза и решили помочь им в предоставлении необходимой информации. Мы не будем ввязываться в конфликт и принимать чью-либо сторону, а просто будем наблюдать развязку. Многому можно научиться, когда смотришь, как грызутся другие.

– И в чем заключается ваша помощь коллегам из Советского Союза?

– Речь идет о принцессе Ашраф Пехлеви. Вернее, о персонах, которые в последнее время пытаются выйти с ней на связь. Через эти контакты вам будет легче проследить, кто какую скрипку играет в многолюдном оркестре.

– Вы уже кое-кого обнаружили?

– Ну как вы думаете?.. – с легкой укоризной произнес Драгуноф, намекая, что ведь зачем-то его сюда позвали, и протянул Керими папку. – Взгляните, может, узнаете кого.

Рустам открыл папку, извлекая из нее фотографии, любезно предоставленные французскими спецслужбами.

– Абунаим Джафария, – проинформировал Драгуноф, когда Керими рассматривал первую из восьми фотографий. – Знаете его?

– Впервые вижу, – с расстановкой по слогам ответил Рустам, разглядывая снимок лысого, бородатого мужчины в светлом костюме.

– По информации, приближенный к Кашани. Хотя никто его рядом с аятоллой не видел.

– Что может быть общего у этого человека с Ашраф? – скептически спросил советский дипломат.

– Возможно, ничего общего, только он нередко встречается с другими людьми на следующих фотографиях, которые с принцессой не раз встречались.

– Кто это? – советский дипломат показал следующую фотографию.

– Найджел Фросчер. Англичанин, сотрудник МИб. Встречался с Ашраф пару раз. Суть встреч и обсуждаемых тем нам неизвестна. Лишь одни догадки.

Рустам внимательно рассматривал снимки лиц, которые ему были незнакомы, вплоть до седьмой фотографии. Он задержался на ней больше предыдущих. Драгуноф заметил это. Он ждал реакции собеседника.

– Аминулла Сафарджиан, – сухо произнес Керими.

– Браво. Самого главного вы узнали. Вы виделись с ним раньше?

– Нет.

– Что о нем вам известно?

– Очень мало. Никогда им не интересовался, потому что его деятельность раньше не попадала в поле зрения наших спецслужб. – Рустам стал рыться в своей памяти, стараясь извлечь полезную информацию. – Сафарджиан – из известной иранской семьи. Он и его братья работают в сфере банковских и юридических услуг. Это очень крупные землевладельцы в Иране.

– Есть что и кого защищать, – деловито закивал Драгуноф. – Ваша информация полностью совпадает с нашей. Он главный посредник между британской, американской разведками и самой Ашраф Пехлеви. За последний месяц он приезжал сюда три раза.

– Где сейчас Ашраф?

– Он живет между французской Ривьерой и Парижем. Редко приезжает к себе на Родину. Видимо, воздух Франции ей больше по душе. Сейчас принцесса в Париже. Мы будем держать вас в курсе происходящих событий. Волей-неволей Франция становится тренировочной площадкой для больших игр. Любят иранцы нашу страну, ничего с этим не поделаешь.

– Когда я могу с ней встретиться?

– О подходящем времени для встречи вам сообщат, если, конечно, она сама изъявит желание с вами увидеться. Для начала вам надо запомнить имена всех лиц, которые вы рассмотрели, и передать вашему руководству предоставленную нами информацию. Мы выполнили все свои обещания. Верим, что впоследствии это примут во внимание.

– В зависимости от того, кто будет победителем в этой схватке, – хитро ответил Керими, стараясь охладить поток одолжений французской стороны. Даже дилетанту ясно, что очень часто третьи силы пытаются ублажить все задействованные в потенциальный конфликт стороны, извлекая из своего активного нейтралитета двойную выгоду.

– Будем надеяться, что никто из нас не останется в проигрыше, – Драгуноф сложил фотографии обратно в папку.

– Серж, как вам удалось сохранить язык? – неожиданно спросил Рустам.

– Примерно так же, как и вам, – ответил Драгуноф. – Какая разница, какой язык ты считаешь для себя родным? Мой дед служил в армии Деникина. Затем, сами понимаете, вынужденная эмиграция и все вытекающие отсюда последствия. Сам-то я родился в Париже. У нас в семье одинаково хорошо владели как русским, так французским. Вот и вся загадка.

Рустам задумчиво улыбнулся, и это не прошло незамеченным для Драгунофа.

– Хотите, отгадаю ваши мысли, Рустам? Уверяю, что это будет совсем не сложно сделать.

– Попытайтесь.

– Вас удивляют перипетии человеческой судьбы на фоне глобальных потрясений. Так?

– Примерно.

– Каким образом внук офицера армии Деникина помогает в обеспечении информацией коммунистического дипломата?

– Я пока не партийный, Серж, но если бы вы изучили мою биографию, вашему удивлению не было бы предела.

– А кто говорит, что я не изучал вашу биографию, Рустам Шафиевич? Я прекрасно осведомлен, из какой вы семьи и кем был ваш покойный отец. Догадываюсь, что вас заставило пойти на службу к большевикам. Только не подумайте, что я вас осуждаю или что-то в этом роде. Жизнь очень жестока. Она порой ставит тебя перед тяжелейшим выбором, когда у тебя самого выбора как такого нет.

– Se la vie, – в скудном ассортименте французского словарного запаса Рустама это выражение было его любимым.

– Совершенно верно, – широко улыбнулся Драгуноф, протягивая на прощанье руку. – Безумно был рад встрече.

Рустам вышел из машины и направился ловить такси. Он заучил адрес на французском, а еще записал его на листок бумаги, на случай если его акцент не позволит ему правильно произнести адрес парижского дома сестры.

Глава 17

Париж. Май 1952

О том, что некий советский дипломат по фамилии Керими хотел бы встретиться с иранской принцессой и переговорить с ней «по одному очень важному делу», ей сообщили посредством своих приближенных французские власти. Те самые – оказывающие советским дипломатам необходимое содействие в получении ценной информации о передвижениях определенной группы лиц вокруг принцессы.

Ашраф Пехлеви была удивлена, вновь услышав фамилию советского дипломата, но, несмотря на охватившую ее волну теплых воспоминаний, связанных с этим именем, согласие на встречу дала не сразу. Пришлось подождать более двух недель. Такова была прихоть этой жесткой, может даже жестокой, но в то же время романтичной натуры, приковавшей к своей противоречивой персоне внимание многих разведок мира. Она любила наводить на себя флер таинственности. Внутренняя сила ее натуры, властность и неуемное стремление к достижению своей цели всеми возможными способами делали ее одной из ключевых фигур в ближневосточном пасьянсе. Ее боялись, уважали, остерегались – как враги, так и друзья династии Пехлеви. Было за что. В пытках, которые нередко и собственноручно проводила сама принцесса, был замучен не один крепкий мужчина… Может, истязания в тюремных камерах напоминали ей утехи, которым она частенько предавалась, разбавляя сытую, однообразную до скукоты жизнь. Сам венценосный брат принцессы ощущал, насколько он слаб и глуп по сравнению со своей сестрой-близняшкой, а посему не питал к ней теплых братских чувств, что было, впрочем, взаимно. Она считала его «безвольной мышью», не раз утверждая, что природа явно подшутила над Пехлеви в распределении полов в день их общего рождения. Учитывая все сложившиеся факторы, было предельно ясно, что в самом Иране приверженцев Ашраф было намного меньше, чем ее недругов.

Керими знал это не понаслышке. Он наблюдал это в самом Иране, читал и прослеживал в статьях местных газет, ощущал по скоплению разношерстных чиновников вокруг того или иного главенствующего политика, логически понимая, что чем сильнее политик, тем больше его свита. В период активных политических потрясений Ашраф старалась быть в стороне от эпицентра событий. Париж, солнце и песок французской Ривьеры куда приятней, чем запах иранской нефти, отдающей кровью и порохом. Хотя никто не запрещал ей пользоваться благами своей Родины, что она и делала, совмещая приятное с полезным.

За несколько дней до отъезда в Ниццу Ашраф решила все же встретиться со старым другом, бывшим атташе по культуре, а ныне помощником посла СССР в Тегеране Рустамом Керими.

Несмотря на поздний вечер, окна были плотно зашторены. Объяснялось это не столько конспиративностью, сколько желанием самой хозяйки находиться на протяжении суток в полумрачном пространстве. Комната освещалась тремя свечами в канделябре. Ашраф сидела за обеденным столом. Перед ней стоял бокал красного вина, который она периодически смаковала мелкими глотками, вглядываясь в полутемный коридор, словно хищница, ожидающая очередную жертву для своего ужина при свечах.

– Не подумай, что я зажгла свечи в честь тебя, – в узком пространстве коридора она заметила силуэт мужчины, появившегося в назначенное принцессой время. – Не выношу яркого света.

– Как и прежде, ты предпочитаешь ночь, – гость сделал несколько шагов, представ во весь рост перед холодным взглядом Ашраф.

– Все верно, Рустам. Темнота ночи помогает скрывать изъяны и слабости, особенно когда ты смотришь в зеркала, – она нахмурилась, будто вспомнив что-то далекое и неприятное. – Ненавижу зеркала. В них отражаются мои страхи и детские комплексы.

Она не лукавила. Мучительные воспоминания юности не оставляли ее в покое даже после того, как она стала зрелой, достойной внимания противоположного пола женщиной. Сама же она считала себя низкорослой уродиной и мечтала, чтобы с зеркальной поверхности на нее смотрело лицо другой, более привлекательной дамы… О своих мучениях Ашраф рассказала намного позже, в своей книге «Лица в зеркале».

– Даже великолепная Ашраф не лишена комплексов! – патетически произнес Рустам.

– Хватит. Обойдемся без сентиментального вздора, – фыркнула Ашраф.

– Твое право. Ты хозяйка.

– Хотел поговорить, Рустам? Я тебя слушаю.

Керими потянулся к карману своего пиджака, извлекая на тусклый свет квадратную коробку с вполне понятным содержимым для подобного рода встреч. Он положил коробку на стол перед принцессой.

– Это тебе.

– Твой личный подарок или генералиссимуса Сталина? – рассматривая бриллиант в десять с половиной карат, спросила принцесса.

– Было время, когда я мог бы тебе подарить и тысячи таких бриллиантов, но твой отец лишил нашей семьи этой возможности.

– Я предлагала тебе возвратить все, что было отнято у «Толедате Керими», – зашипела Пехлеви. – Тебе вернули бы твоих детей, которых ты боялся потерять. Сталин не отказал бы мне в этом.

– Для иранской принцессы с советским орденом просьба вполне выполнимая.

– Ты смог бы восстановить производственную империю своего отца, – пропуская мимо ушей колкость собеседника, продолжила Ашраф. – Но ты всегда жил воспоминаниями о прошлом. Это уже твой комплекс неполноценности, Рустам.

– Лучше жить прошлым, чем надеяться на будущее, которое неизвестно что может принести.

– Ты посмел отказаться от моей помощи! Кем ты себя возомнил, беглый иранский эмигрант? – презрительная улыбка появилась на лице Ашраф.

– Да, я отказался, и не жалею об этом, – Керими не обижался на слова принцессы. Он знал ее характер и понимал, что только личное знакомство позволяет ему разговаривать с ней подобным тоном. Может, подсознательно властной Ашраф нравилась дерзость Керими. Возможно, только в нем она видела мужчину, достойного быть если не наравне, то хотя на подступах к Ее Высочеству. – Не устану повторять, что менять тиранию коммунистов на тиранию капризных шахов так же глупо, как доверять вечной дружбе царских особ.

– Это оскорбление в мой адрес?

– Разве я посмею оскорбить вас, Ваше Высочество? Моя миссия заключается лишь в том, чтобы донести до тебя позицию своей страны, – Керими сделал ударение на последних словах. – Личное я оставлю на потом.

– Предлагаешь сделку?

– Не я, а те, кто меня к тебе послал.

– За один бриллиант? – принцесса готова была презрительно расхохотаться.

– Их будет больше, если Пехлеви поверят в благосклонность своих ближайших соседей. Бриллианты – сущая мелочь по сравнению с будущими совместными проектами между Ираном и СССР.

– Бриллианты и в самом деле мелочь по сравнению с провинцией Азербайджан, на которую вы когда-то наложили лапу, пытаясь отнять ее у нас.

– Ты тоже живешь воспоминаниями прошлого, ханум, – усмехнулся Керими. – Я пришел с гарантией советского правительства.

– В Иране больше никто не верит в гарантии Советского Союза.

– Перед лицом общих противников они обретают вполне реальные очертания. Вы слишком доверяете англичанам и американцам. Они используют вашу страну и самих Пехлеви в очень сложной, тонкой игре. Может наступить момент, когда им будет нужна разменная монета и они пойдут на любые жертвы без зазрения совести. Это в традиции англосаксов – сдать ферзя, чтобы спасти шаха, или скинуть самого шаха для построения новой системы правления в Иране, с новыми правилами игры. Для них не существует постоянных норм и правил. Они сами их пишут и переписывают по ходу, в соответствии со своими интересами. Им нравится проводить эксперименты над Персией. Уподобившись помешанным ученым, они готовят какие-то химические смеси в пробирках и ставят немыслимые опыты, чтобы потом с маниакальным восхищением смотреть на свое творение. В то время как само «творение» постоянно лихорадит и трясет от приготовленных ими препаратов. Они дают надежду, но с легким сердцем ее же отнимают. Это их стиль. Они посадили на трон твоего отца и так же легко его свергли, только потому, что он посмел руководить своей страной по-своему, не считаясь с их мнением. Я не поклонник основателя династии Пехлеви, но считаю, что каждый правитель имеет право проводить политику, отвечающую интересам собственным и своего народа, а не Англии. Не забывай историю, принцесса Ашраф Пехлеви. Она строго наказывает забывчивых.

– Это твои слова, Рустам?

– Более, чем мои слова, принцесса, – это мои мысли. Это то, во что я искренне верю. То, что я испытывал на собственной шкуре на протяжении последних тридцати лет, со дня вынужденной эмиграции в СССР.

– Какой же стиль у вашей страны, агайи Керими? Она никогда не предает своих друзей? – хитро усмехнулась Пехлеви.

– Случалось. Только это было предательство поневоле, когда мы были слабы. Сейчас совсем другой расклад. Надо всегда помнить о нашей общей границе – мы обречены жить вместе. Рано или поздно каждый осознает свои ошибки и просчеты, чтобы впоследствии их не повторять. Советский Союз обещает впредь уважать суверенитет и территориальную целостность Ирана, а также дает гарантии невмешательства во внутренние дела вашей страны.

– Мне трудно в это поверить.

– Я только посредник, который излагает первичные мысли, для тщательных переговоров необходима иная обстановка и иные лица. С ними Пехлеви смогут обсудить все детали будущего сотрудничества. Убеди брата не бояться Советский Союз, и тогда у него возникнет баланс, необходимый для достойного диалога с англосаксами.

– Я не вмешиваюсь в дела Мохаммеда Реза, – сморщилась принцесса. – Даже вполне разумные мысли, исходящие от меня, он отметает сразу.

– Выйди на человека, которого он послушает.

– Все его окружение меня на дух не выносит. Они видят во мне реальную угрозу их благополучия и безопасности, – Ашраф захохотала. – К сожалению, они правы.

– Почему?

– Потому что при первой же возможности я вздернула бы на виселице половину свиты своего братца.

– А Сафарджиану ты веришь? – резко спросил Рустам.

– Тебе и это известно? Отлично, Рустам, ты серьезный мальчик. Только не кажется ли тебе, что завтра Аминулла тоже узнает о том, как Ашраф Пехлеви встречалась с советским дипломатом?..

– Вполне возможно, что они играют на два фронта и я засвечен. Точно так же, как они показывали мне фотографии Аминуллы, они могут разложить мои фотографии перед хозяевами Сафарджиана… Глупо скрывать то, что без лишних напоминаний знает твой собеседник.

– Похоже, тебя это мало беспокоит…

– Я привык. Такова специфика моей работы.

Ашраф встала из-за стола и подошла вплотную к Керими. Она пристально смотрела ему в лицо, словно видела его впервые в жизни или же хотела изучить изменения в чертах лица Рустама, произошедшие за последние несколько лет. После недолгого молчаливого созерцания Ашраф схватила пальцами правой руки щеку Керими, впиваясь в нее острыми ногтями.

– Больно, Рустам?

– Мне уже разбивали голову на улицах Тегерана, – сдерживая стон, ответил Керими.

– Сколько неприятностей пришлось тебе испытать. Потерпи и эту маленькую боль.

«Ничего себе «маленькая боль», – подумал Рустам, чувствуя, как из глаз скоро посыплются искры. Принцесса же продолжала сжимать свои стальные клешни на лице советского дипломата. В этом заключалось коварство Пехлеви. Она хотела оставить на его лице ссадины, которые он должен был скрыть от окружающих хотя бы пару дней. Как он объяснит эти легкомысленные шрамы своим близким?

Она не ограничилась руками. Ослабив захват, она приблизила свои губы к губам Рустама, который надеялся на безболезненный поцелуй, но Ашраф была в своем амплуа и перекусила губы Керими до крови. Он еле сдержался, чтобы не закричать от пронзительной боли. Пришлось оттолкнуть садистическую принцессу от себя, чтобы не оказаться полностью искалеченным, как большинство заключенных тюрем Пехлеви. Рустаму стало жалко мужчин, которых она пытала своими собственными руками. Если ее любовь и симпатия приносят такие мучения, то каков болевой порог, причиненный ее злобой и ненавистью?..

«Это меня надо было наградить орденом, а не эту бешеную пиранью», – подумал Керими, прикладываясь платком к окровавленным губам. Воистину королевский афронт. Так унизить человека могла лишь такая непредсказуемая особа, как Ашраф Пехлеви.

Оба молчали. Говорить больше было не о чем. Все сказано и доведено до сути. Обе стороны выполнили свою миссию до конца. Советский дипломат тяжело дышал, измазав лицо сгустками крови, которая продолжала капать с раненых губ. Принцессе же доставляло удовольствие лицезреть столь жалостливую для Рустама картину, который только и думал о том, как бы ему побыстрее убраться отсюда прочь и не попадаться на глаза ненужных свидетелей. Неплохие будут снимки у мсье Драгунофа. Сколько будет ироничных улыбок, когда проявят фотографии раненого поцелуями принцессы советского агента!

Она облокотилась о край стола, словно ожидала ответной атаки, но, выждав еще несколько минут безмолвной паузы, чуть слышно хохотнула и вышла из гостиной. Она отплатила за наглый тон помощника советского посла на свой садистический манер. Ему лишь оставалось, не попрощавшись, покинуть хищное логово.

Сидя в такси, он благодарил Всевышнего за то, что стояла безлунная, темная ночь, а семья его сестры уже больше недели как вернулась в Иран. Халил Наджаф-заде, к счастью, не выдержал в Париже и трех дней. Иначе как было бы появиться с такими шрамами перед глазами Медины, маленькой Шафиги, Сибель ханум да и самого Халила Наджаф-заде. Рустама бы не поняли, а найти вразумительного объяснения этим ссадинам он не смог бы по понятным причинам.

В Париже у него не было другого надежного места для ночлега. Теперь он сможет отлежаться в одиночестве в доме сестры и залечить раны от «горячих поцелуев» иранской принцессы. После таких визитов неплохо провести сеанс чилдага, подумалось Рустаму. В детстве отец отвел его однажды к одной известной бакинской знахарке, которая снимала страх посредством известного каждому азербайджанцу чилдага. Испытавшего шок или сильный страх вводили в темную комнату. Затем кусками тлеющей ткани, обмотанной на прутья или ветки, знахари слегка касались нервных окончаний человека, перенесшего стресс. Догорающая ткань «ласкала» спину, шею, руки, подмышечные впадины и колена больного. Все это сопровождалось нашептыванием молитвы. Чем-то отдаленно такие сеансы напоминали процедуру иглоукалывания. После чилдага большинство клиентов вновь обретали душевное равновесие и спокойствие, а у некоторых, возможно, путем психологического настроя, исчезали не заживляемые месяцами раны и гнойнички. Керими без раздумий и с удовольствием снова прошел бы эту древнюю процедуру душевного и телесного исцеления, только где в Париже найти знахарку чилдага? Оставалось довольствоваться традиционными методами, а по возможности не встречаться больше с Ашраф Пехлеви.

Но это зависело не только от его желания.

Глава 18

Тегеран. Ноябрь 1952

– Руки за спину, – скомандовал надзиратель тюремной камеры. – Лицом к стене.

Иранский Меджлис издал указ о помиловании убийцы премьер-министра Али Размара террориста Кахлила Тахмасиби. Перед выходом на свободу он должен был пройти последние тюремные процедуры, после чего – ехать прямиком к действующему премьеру Мохаммеду Мосаддыку.

– Открой рот, – продолжал командовать надзиратель.

Во рту у Тахмасиби лишних предметов не наблюдалось, в карманах и ботинках тоже. Да и зачем они ему сейчас? Начальство тюрьмы могло с чистой совестью выпускать возмутителя спокойствия за пределы своего учреждения. Сердце Кахлила наполнялось радостным ожиданием долгожданной свободы и ощущением своей значимости. Ведь там, на улице, снова скандируют его имя, и даже сам премьер-министр назначил ему встречу. Он, простой плотник, достиг такого почета своим бесстрашием и целеустремленностью. Сейчас он является главным идейным вдохновителем уличных масс, так как глава «Федаинов Ислама» Наваб Сафави еще находился в заключении. То, что Сафави расстреляют через несколько лет, Кахлил, естественно, знать не мог. Однако в своем освобождении он видел нарастающую силу движения, главным героем которого на данном этапе развития иранского общества являлся он. Во всяком случае, так Тахмасиби думал и искренне в это верил. Другие герои думали иначе.

– Ступай, тебя ждут, – буркнул надзиратель, провожая заключенного к выходу.

Толпа сочувствующих Кахлилу и сторонники идеи, которой он служил верой и правдой, заревели от восторга, как только нога их кумира сделала первые шаги на твердой земле свободы. Кроме поклонников молодого плотника, воплотившего в реальность свою давнюю мечту стать неким большим, чем простым тегеранским рабочим, его поджидало несколько правительственных машин. От неистово орущей толпы их отделял кордон полицейских. Крепкие ребята в штатском хладнокровно поджидали Тахмасиби в машинах, чтобы отвести его на встречу с премьер-министром. Надзиратели подвели бывшего арестованного к машине и передали его телохранителям Мосаддыка.

– Кто вы такие? – Кахлил подозрительно смотрел на лица не знакомых ему людей. Он не знал о предстоящей встрече с Мосаддыком.

– Поедешь с нами, – отрезал один из телохранителей.

– Куда?

– Узнаешь. Не бойся, если бы нам нужно было тебя убить, мы нашли бы более изощренный метод, – обидная фраза для убийцы премьер-министра прозвучала из уст другого телохранителя.

– Если бы я был трусом, вы бы меня так не встречали, – усмехнулся Тахмасиби и без дальнейших разговоров уселся на заднее сиденье автомобиля, не забыв помахать на прощанье толпе поклонников, бесперебойно повторяющей его имя.

* * *

Мосаддык, облаченный в свою знаменитую пижаму в полосочку, лежал на излюбленной кровати, листая журналы старых номеров. С грустью он смотрел на американский «Тайм» с собственным изображением на обложке. Удивительно, но факт: журнал «Тайм», датированный 7 января 1952 года, назвал Мохаммеда Мосаддыка Человеком Года. Это было еще в бытность Трумэна президентом Соединенных Штатов, относившегося к иранскому премьеру с должным пиететом и выстраивающего с ним отношения по своему усмотрению. Хотя в глазах некоторых союзников США это никак не вписывалось в систему восприятия мирового порядка. Со следующего года у Америки будет новый президент. Дуайт Эйзенхауэр только что одержал победу на ноябрьских выборах и в январе после традиционной инаугурации вступит в официальную должность главы государства.

Ждать от Айка такого же дружеского расположения, как от предыдущего главы Белого Дома, доктору Моси, вероятно, не стоило. Слишком много его недоброжелателей скопилось по обе стороны океана. Они уж точно сделают все возможное, чтобы убедить новую администрацию поднажать на строптивого восточного старца в пижаме, попортившего крови многим нефтяным дельцам.

Мосаддык лишь просматривал тексты, не читая их, а тем более не вникая суть написанного. Он не мог сосредоточиться, так как мысли его метались в разные стороны, углублялись в далекие туннели мозга, блуждали и возвращались еще более отягощенные проблемами мирового и местного порядка. Трудно расслабиться и отдыхать с такими мыслями. Он понимал, что следующий год будет самым сложным и решающим в его карьере политика. Опасная игра с легко воспламеняющейся нефтью могла сжечь дотла не только его премьерское кресло (вернее будет сказано кровать, так как многие заседания своего кабинета он вел исключительно лежа на кровати), но и его самого как личность и человека. Поэтому, пролистав в очередной раз журнал, премьер-министр смял его и в сердцах бросил в дальний угол комнаты. По левую руку от хозяина спальни стоял табурет с различными травяными настойками, которые любил приготовлять сам Мосаддык. На его взгляд, гомеопатические лекарства собственного изобретения помогали держать кровяное давление и сердечнососудистую систему доктора Моси в относительной стабильности, что позволяло ему выдерживать тяжелые удары судьбы. Он потянулся к мутному зелью и дотронулся до него губами. Видимо, оно было невероятно горьким, так как лицо Мосаддыка исказилось в жуткой гримасе.

– Настоящий яд, – заворчал премьер, услышав стук в дверь спальни. – Что там стряслось?

– Привезли, – вошел секретарь премьера. – Что прикажете с ним делать?

– На наличие оружия проверили? – с тревогой в глазах спросил Мосаддык, хотя вопрос был из категории лишних.

– Конечно.

– Когда войдет, пусть дверь будет постоянно открытой. Юсуфу и Хамзе скажи, чтобы ни на шаг не отступали от двери. От этого мерзавца что угодно можно ожидать. Не хватало, чтобы меня в собственной постели придушил религиозный маньяк.

– Будет сделано, – кивнул секретарь и хотел удалиться, но щелчок пальцами остановил его.

– И еще. Никаких официальных фотографий. Ясно? Сделаете несколько снимков для личного архива, но чтобы он не знал.

Мосаддык откинулся на подушку. У него немного болела голова.

Снова постучались. После разрешения хозяина створки дверей открылись настежь и больше не закрывались на протяжении всей встречи премьер-министра с убийцей своего коллеги генерала Размара. Телохранители доктора заняли свои позиции недалеко от дверного проема.

– Проходи, сынок, проходи, – улыбнулся Мосаддык, вялым жестом подзывая Тахмасиби внутрь. – Прости, что не могу встать. Слегка кружится голова. Как чувствуешь себя на свободе, Кахлил?

– Я всегда прекрасно себя чувствую, агайи Мосаддык, – нагловато ответит гость.

– Это хорошо, когда ты здоров и молод… Но с возрастом приходят болезни и боли. Вот тогда приходится обращаться к лекарствам. Ты пил когда-нибудь лекарства?

– Лекарства? – пожал плечами Тахмасиби. – В тюрьме заставляли пить таблетки, когда поднималась температура. Я больше предпочитаю народную медицину.

– У тебя светлая голова, Кахлил. Я тоже не люблю химию. Надо пользоваться тем, что дал нам Аллах. Ведь в природе все взвешено до мельчайших деталей. Немного настойки чабреца или чертополоха – и ты уже снова полон сил.

Молодого террориста стала раздражать манера заботливого дедушки, который нес бред о пользе лекарственных растений. Зачем его сюда вообще вызвали? Поговорить о травах? Он достоин более серьезного разговора, раз уже появился в спальне премьер-министра!..

– Агайи Мосаддык, я плохо разбираюсь в настойках и очень устал, – со скучающим видом произнес Тахмасиби.

– Ну да, – сморщился Мосаддык, а затем, забыв о «головокружении», присел на край кровати, поглаживая постель костлявой ладонью. – Иди сюда, сынок, сядь рядом. Иди, иди.

– Слово старшего закон.

– Говоришь, что устал, правда? Только ты представить себе не можешь, насколько устал я, – голос премьера стал более суровым. – Выпей эту «мутную жидкость».

Указательный палец хозяина метнулся в сторону небольшой рюмки.

– Я не хочу пить, агайи Мосаддык, – с опаской в голосе сказал Тахмасиби.

– Выпей, прошу тебя. Слово старшего закон, – саркастически улыбался премьер-министр. – Не бойся, никто тебя отравить не желает.

– Я ничего не боюсь, – процедил Кахлил и выпил предлагаемую настойку, после чего еле сдержался, чтобы не вернуть содержимое прямо на постель премьер-министра.

– Это не яд, сынок, но очень горький и полезный препарат. Сам готовил. Полезно при головокружении. Мне приходится испивать эту горькую чащу почти каждый день, после того как я стал главой правительства.

– Не будь меня, вы им бы никогда не стали.

– Смелое замечание… Но очень глупое. Мы исполнители великой воли Всевышнего. Каждому свой гисмет.

– В этом я с вами не спорю, но я не понимаю смысла нашей встречи.

– Дело в том, что когда удача улыбается тебе в лицо, не стоит злоупотреблять ее гостеприимством и любовью. Ты полагаешь, что, убив человека, ты становишься героем?

– Я убил кяфира.

– Ты убил его на подступах к мечети. Какой же кяфир посещает мечеть, Кахлил? – Мосаддык театрально вздохнул. – Ну, это дела минувших лет, а прошлого не вернешь. За прошлое можно раскаиваться или гордиться им. Ты, возможно, гордишься, что смог убить премьер-министра? Так? Ты считаешь, что, издав указ о твоем помиловании, Меджлис возвел тебя к лику святых?

– Я этого не говорил.

– Конечно. Твои жесты говорят за тебя. Ты не человек, ты крылатый конь, витающий над небом Тегерана. Твое имя у всех на устах. Даже лежа у себя в спальне, я слышу, как народ кричит «Кахлил!.. Кахлил!..». Ты великий герой иранского народа. Теперь тебя никто не остановит в достижении своих целей. Верно? А у тебя есть цель? Может, ты хочешь добавить в свой кровавый список имя еще одного премьер-министра? – холодный взгляд Мосаддыка пронзал собеседника, у которого уже пропал дар речи.

– Нет у меня такой цели, – чуть слышно произнес Тахмасиби.

– Ты можешь разговаривать так же громко, как кричат твои поклонники на улицах Тегерана? – премьер-министр показал пальцем на свое ухо.

– У меня нет такой цели, агайи Мосаддык, – чуть громче повторил террорист.

– Я верю тебе, Кахлил. А чтобы ты убедился в искренности моих слов, расскажу тебе одно предание, как старый лис вышел на свою последнюю охоту, – Мосаддык «по-дружески» сжимал плечо собеседника, продолжая смотреть ему в лицо. – Когда у старого лиса ослабли зрение, нюх, пропала быстрота и ловкость, он решил, что настал его смертный час. Только его ум был таким же острым и проницательным, как прежде. Недалеко располагался курятник. Он понял, что это его последний шанс накормиться досыта, и ему не оставалось ничего другого, как отправиться в этот курятник. «Я стар и слаб, – сказал он курам и петухам. – Мне осталось недолго. Разрешите мне пожить в вашем курятнике. Я плохо бегаю, зубы мои потупились, но если появится враг, я смогу предупредить вас об опасности. Это будет моей услугой вам за ваше гостеприимство». Глупые птицы поверили хитрому лису и согласились пустить его в свой курятник. Дальше, Кахлил, если у тебя есть хотя бы доля ума этого старого лиса, ты поймешь и без меня, что случилось первой же ночью.

– Не верю в сказки, – усмехнулся Кахлил.

– Это не сказка, сынок. Это наша жизнь. Хоть у меня здоровье не очень крепкое, но ума побольше, чем у того старого, хитрого лиса. – Мосаддык убрал руку с плеча собеседника.

– Хорошо. Если ты не веришь в сказки, тогда я тебе расскажу реальную историю. Из моей жизни. Это произошло в 1940 году. Стервятники Реза-шаха пришли в мой дом, чтобы арестовать меня. Они сбили меня с ног и связали, как последнего карманника и отправили в Бирджанд. Гнить бы мне там до сих пор, если этот ублюдок не потерял бы свою корону. Он заплатил за свои грехи, но я еще не удовлетворен. В том день, моя дочь, моя Хадидже каталась на своем велосипеде рядом с домом. Она случайно стала свидетелем этой ужасной сцены. Бедняжка видела, как унижают ее отца. Она подумала, что меня сейчас отправят на тот свет. Этот проклятый день отразился на ее психике. Она замкнулась в себе, перестала общаться, потеряла память. Двенадцать лет лучшие врачи пытались излечить ее и вернуть любящим родителям. Тщетно. Кровожадный зверь Реза-шах угробил ее жизнь и мою. Теперь я жажду крови. Я сделаю все возможное, все что в моих силах, чтобы эта проклятая династия испытала все что пришлось испытать нам.

Моссадык замолк. Он смотрел вниз, не замечая страха, который отразился на лице его собеседника. Кахлил теперь четко осознавал мотивацию премьер-министра. Он не уступит. Он действительно почувствовал запах крови. Крови его обессиленного врага. Оставалось только нанести последний, смертельный удар.

– Будешь на моей стороне – никто тебя не тронет. Будешь продолжать играть в героя, угрожающего расправиться со всеми предателями, – разделишь участь многих, кто примерял на себя одежду лидера нации, но по известным причинам не сумевшего претворить это в жизнь. Тебя найдут с перерезанным горлом или пулей в голове в сточной канаве за городом. Как это обычно и бывает. Я сам лично буду оплакивать твою смерть и всенародно поклянусь найти подлых убийц любимца нации. А найти убийц в наше тревожное, неспокойное время намного легче, чем старому лису придушить дюжину курочек в курятнике. Ты понимаешь, о чем я говорю, Кахлил?

– Наваб Сафави даже в тюрьме узнает всю правду о моей смерти, и тогда вам несдобровать.

– Наваб, Наваб? – артистически прикусил указательный палец Мосаддык. – Не тот ли это Наваб Сафави, который переоделся женщиной, но был пойман агентами Пехлеви?

Тахмасиби сохранял угрюмое молчание.

– Да-да, конечно. Другого Сафави я и не припомню. Так вот что я тебе скажу, сынок. Живым из тюрьмы Сафави не выйдет. Рано или поздно его расстреляют. Мы могли бы его помиловать, если бы этот самый Наваб не создал вокруг себя и своих людей ореол мучеников, борющихся против всех в Иране. Это плохо, когда ты видишь во всех врагов своего народа. Он тоже хотел стать героем, но останется в памяти как мужчина, надевший чадру. Какой позор для героя! – Мосаддык сокрушенно покачал головой. – Мне опять стало плохо. Надо бы прилечь.

Премьер-министр принял горизонтальное положение, пока Тахмасиби в состоянии полутранса сидел на краю кровати премьер-министра Ирана.

– Хамза! Юсуф! – крикнул Мосаддык, и в дверном проеме тотчас появились два огромных «шкафа» с угрюмым видом. – Накормите и напоите нашего гостя, а потом проводите его, чтобы восторженная толпа не придушила его в своих радостных объятиях. Кахлил оказался удивительно славным парнем.

Телохранители молча выпроводили террориста из спальни премьер-министра на кухню, где после тюремных харчей он испробовал удивительный плов, приготовленный личным поваром доктора Мосаддыка. Сам же премьер-министр почувствовал, что ему неплохо бы принять настойку ромашки или перечной мяты, которые всегда были под рукой.

– Каков негодяй! – вздохнул Мосаддык, глотнув целительного зелья. Ему стало искренне жаль, что такой умнейший человек как Али Размара, офицер, получивший прекрасное образование во французской военной академии Сен-Сир, достойный премьер-министр пал от руки такого прохвоста как Кахлил Тахмасиби. Однако это были мысли про себя, которые Мохаммед Мосаддык никогда не произносил вслух. В политике есть свои правила игры, которые доктор Мосаддык знал не хуже других.

– Хадидже, Хадидже, – Моссадык шептал имя дочери, пока струйки слез не потекли из его глаз. – Мое прекрасное дитя.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1953 год

Глава 1

Тегеран. Март 1953

Телефонный звонок разбудил Керими в половине четвертого утра. Учащенно забилось сердце. Ночные звонки, будь то телефонные или дверные, навевают отнюдь не радужные мысли и воспоминания для советского человека. Рустам не забыл, что находится в Тегеране, но непрекращающаяся трель телефона вернула его на десятилетия назад. В те кошмарные времена, когда в один день сломалась жизнь его семьи, как и судьбы целого поколения тридцатых годов, граждан первой страны социализма, «общества справедливости и благополучия».

За все долгое время работы в диппредставительстве СССР его только дважды вызывали ночью. Это не практиковалось и не приветствовалось, так как приковывало к советским работникам болезненное внимание местных спецслужб. Что же все-таки там стряслось? Неожиданно задрожала рука, потянувшаяся к телефонной трубке.

– Срочно приезжайте, – на другом конце линии был слышен тревожный голос посла Ивана Садчикова.

– Что случилось?

– Не задавайте лишних вопросов, Рустам, – рассердился Садчиков. – Поторапливайтесь. Машину за вами уже выслали.

Керими повесил трубку и закрыл лицо руками. Возможно, он сделал что-то не так и ему припомнили прошлое его отца. Но где он мог проколоться? Во времени встречи с Ашраф, с Драгунофом? Прошел без малого год после их встречи. К тому же за его отчет о проделанной работе в Париже нареканий не было. Может, кто-то накапал лишнее? У него немало завистников, хоть и должность неприметная. Что же ему делать, если его самые мрачные прогнозы относительно своей судьбы окажутся правдой? Бежать к Ашраф? Просить прощение за отказ от величественной помощи Пехлеви? Вымолить у нее свободу в обмен стать любимой игрушкой? А как же его дети? Они же еще в Советском Союзе. Она обещала, что вызволит их оттуда, если Рустам согласится стать послушным мальчиком принцессы. Он готов был сейчас простить ей все ее укусы и ссадины.

Керими отчетливо рисовал себе выражение лица взбалмошной королевской особы, если он к ней обратится с просьбой подобного рода. Как же ей будет радостно лицезреть гордеца, преклоняющего перед ней колени! Для ее сексуальных фантазий, наверное, не хватало роли раба в исполнении советского дипломата. Она над ним вдоволь поиздевается. Однако если понадобится ради детей, он пойдет и на этот тяжелый шаг. Гордость и порядочность пусть катятся к чертям, когда на кону жизнь твоих близких и себя самого! Сколько глупых и вздорных мыслей кружилось в голове Рустама. Но принцесса все еще во Франции, а ее венценосный братец его ненавидит и давно мечтает вновь отправить Керими обратно в СССР. История могла повториться по прошествии тридцати с лишним лет, по закону спирали.

Рустам молил Всевышнего, чтобы все это оказалось лишь ночным кошмаром или чрезвычайной рабочей ситуацией, какая может неожиданно возникнуть, учитывая специфику дипломатической работы. Надо спешить. Он все обдумает по пути.

Послышался звук мотора приближающейся машины. Рустам посмотрел в окно, когда автомобиль советского посольства притормозил у его дома. Это не «черный воронок» и из него не вылезают люди в форме НКВД. Это прохладная тегеранская ночь, красивая, звездная, как в сказке. И все же мрачные мысли стали одолевать Рустама с удвоенной силой. Он быстро оделся и поспешил вниз, не заметив, как быстро преодолел два лестничных пролета. Чем быстрее прояснится ситуация, тем лучше.

* * *

Посольство в Тегеране в этот день начало свою работу намного раньше обычного. Во всех кабинетах горел свет, учащенной периодичностью слышались телефонные звонки и полушепот сотрудников. Садчиков нервно расхаживал взад-вперед, почесывая подбородок. Его лицо покрывала легкая щетина – не успел побриться. Дверь была открыта. У Рустама отлегло. Здесь решается судьба не одного, простого человека, пусть даже сотрудника посольства. Это суета глобального масштаба.

– Вызывали, Иван Васильевич? – Рустам вглядывался в озабоченное лицо Садчикова.

– Здравствуйте, Рустам. Час назад звонили из Москвы. Сталин умер.

У Рустама потемнело в глазах. Казалось, что красный ковер в кабинете посла вот-вот выскользнет из-под его ног и он свалится на пол, так же, как в одночасье свалилась целая страна, которой он служил. Ведь сказать, что умер Сталин, – все равно что сказать, что исчезло государство, наводящее своей мощью, размерами, политической системой трепет на своих врагов и союзников. Все! СССР больше не существует, так как ушли в небытие ее сущность, идеология, ее система. Даже смерть основателя СССР, Владимира Ленина, не могла так потрясти его устои, как уход из жизни невысокого грузина, с болезненными оспинками на лице и неразгибающимся локтевым суставом. Размывалась основа, укрепляемая страхом и репрессиями, символом которых являлся Иосиф Виссарионович.

Несколько минут сохранялось молчание, которое, как обычно в минуты чрезвычайных ситуаций, часто прерывали телефонные звонки. Садчиков поспешил поднять трубку.

– Да. Да. Понимаю, – кивал посол, все время повторяясь. – Работаем в усиленном режиме. Будет сделано. Да. Да. Конечно. Будет сделано.

Посол положил трубку, после чего снова обратился к своему помощнику.

– Завтра вечером…, – Садчиков запнулся, – уже не завтра, а, получается, сегодня… Тьфу ты, бесовщина! Значит, сегодня вечером вылетаете в Москву. В МИДе проинструктируют, как действовать в свете последних событий. Смерть вождя не должна подвергать опасности проделанную нами большую работу. Возможны встречи на Лубянке. Там у них информация имеется по нашим делам. Все понятно?

– Почти.

– Что еще?

– А вы как, тоже в Москву?

– Пока здесь, а потом, если прикажут, прибуду.

– Скоро персы начнут звонить. Что отвечать?

– Как есть, так и отвечайте. Принимайте соболезнования от имени советского правительства.

– Что же дальше будет, Иван Васильевич?

– Не знаю, – глухо ответил Садчиков. – Еще вопросы имеются?

– Больше никаких.

– Тогда приступайте к работе.

Вопрос Керими был искренним, без ложного пафоса и налета трагедийности. Система лишилась главного стержня. Теперь она может покатиться, рассыпаться, разлететься вдребезги, оставляя под своими смертельными обломками целые земли и народы.

Тайные страхи Керими сбудутся, но десятилетиями позже. Бесконечные кровопролития и хаос будут сопровождать агонию великого государства, так и не понявшего своего истинного предназначения и места в истории. Смерть великого диктатора была лишь прелюдией будущих потрясений.

* * *

Рустам смотрел из окна автомобиля на эту великую человеческую скорбь. Сотни тысяч убитых горем людей направлялись к Колонному залу Дома Союзов, чтобы проститься со своим вождем, которого любили, как свою Родину. Рустам не сомневался в искренности чувств к великому тирану этих безудержно рыдающих и печальных граждан. Для них слова Сталин и Родина были практически синонимами. С этими словами солдаты и офицеры бросались под танки иноземных захватчиков, водружали знамена побед, с этими словами советский народ строил свою послевоенную жизнь. Сталин был их религией. Он наполнял их жизнь смыслом и верой в счастливое будущее. Сталин был их отцом, которого боялись, уважали и любили. Рустам смотрел и мысленно задавал себе вопросы: почему в этой стране диктаторам поклонялись, а освободителей считали слабаками и безвольными правителями? Крестьяне не снимали шапку перед гробом Александра Второго, отменившего крепостное право и давшего им свободу. Мало кто оплакивал Петра Столыпина, проводившего аграрные реформы. Но эти же крестьяне лили слезы перед бездыханным телом человека, который целенаправленно это крестьянство уничтожал. Причины, возможно, заключались в том, что сам Иосиф Джугашвили был плоть от плоти этого народа. Он прекрасно знал психологию общества, в котором жил. Сталин хорошо понимал, что бывает с теми, кто добровольно отдает власть в чужие руки. Ему не надо было лишний раз напоминать, что произошло со Столыпиным, Александром Освободителем, Николаем Вторым и его семьей. Пока жив Великий Вождь, только он сам будет хозяином своей судьбы и своей семьи. Только он лично будет решать, миловать своих детей или пускать под пули, а не какой там большевик Яков Юровский и его палачи, хладнокровно расстрелявшие невинных Романовых в Ипатьевском доме! Такому народу давать слабину нельзя. Лучше перемолоть миллионы самому, чем эти миллионы растерзают тебя и твоих детей.

Керими смотрел и поражался мести Природы, которая не терпит равнодушия и лицемерия. Все те, которые создавали репрессивный аппарат, сами стали его жертвой. Борьба пауков, где в конце в живых остается лишь один, Главный Паук, сумевший сожрать всех, потому что он оказался хитрее и безжалостнее других пауков. Природа мстила не только большевикам. Она отыгралась и на немцах, чьи деньги на русскую революцию обернулись против них самих примерно тридцатью годами позже, когда над Рейхстагом водрузилось Красное Знамя Победы. Ничего не прощается и ничего не проходит бесследно. Ни Брестский мир, ни Версальский договор, ни мюнхенский сговор, ни октябрьский переворот. Природа терпеливо ждет главного момента Возмездия, и он рано или поздно наступает.

Перед глазами Рустама всплывало лицо диктатора во время их единственной встречи, когда Ашраф Пехлеви посетила Москву летом 1946 года. Он навсегда запомнит рукопожатие и добрый взгляд Иосифа Виссарионовича. Керими вспомнил подарок иранской принцессы Сталину – ковер с его изображением, который оценивал сам Керими, будучи атташе по культуре советского посольства в Тегеране. Генералиссимусу ковер очень понравился, и он наградил принцессу орденом Трудового Красного Знамени. Какая несуразица – Ашраф и Трудовое Красное Знамя! Восточный гротеск.

Теперь Сталин взирал на Рустама с траурных портретов, обрамленный в красно-черную полоску, но даже с картин он наводил на людей страх.

Его хоронили как фараона. Это было уже девятого марта. Очередная давка людей в Охотном ряду и на улице Горького (Москва тоже не была исключением в деле переименования улиц и площадей). Рядом с уже почившим фараоном найдется место в усыпальнице и другому почившему… Он также пройдет обряд бальзамирования, чтобы будущие поколения с восторгом созерцали засушенное тело тирана и осознавали свою ничтожность перед его неувядающим величием. Переплывая через реку смерти в лодке Осириса, фараон должен бы захватить с собой еще множество людей, которые будут поклоняться и служить ему в мире ином. Среди них оказались сотни раздавленных тел во время похорон. Жрецы и вельможи, окружившие гроб, к своему счастью остались в живых. Они все еще с ужасом и трепетом смотрят на его безжизненное лицо болезненного цвета, словно он сейчас оживет и потащит всех за собой. За реку смерти, куда он на протяжении всего своего правления отправлял своих врагов, друзей, родственников. Их головы опущены не из-за скорби к умершему. Они боятся посмотреть друг другу в глаза, чтобы не выдать своей тревоги за свое будущее. Ведь кто-то из них должен стать новым фараоном, и не известно, кто кого первым отправит за реку, отделяющую жизнь от смерти.

* * *

Все эти несколько дней, потрясшие Советский Союз, Керими провел в многочасовых беседах с чиновниками среднего звена МИД и МГБ. Ему сообщили о поступающих из заграницы разведматериалах, которые необходимо было тщательно проверить и обработать, чтобы не возникало угрозы дезинформации. Для этого Керими необходимо вылететь в Лондон, где он должен будет встретиться с сотрудниками посольства, а по возможности и с самими носителями информации. Лондонская резидентура считалась одной из самых сильных в советской разведке. Информация, поступающая по этим каналам, редко оказывалась «дезой». Для полной убедительности надо сопоставить мнения Рустама, находящегося в самом эпицентре противостояния, и мнения людей, находящихся вне Ирана, но имеющих доступ к достоверным источникам, судьбоносным для региона. После обсуждения подводился итог, который и определял тактику дальнейших действий.

Вдобавок поездка в Лондон имела для Рустама глубоко личное значение. Он грезил об этом с детства после рассказов Ширин ханум, но никому никогда не рассказывал о своей тайной мечте детства.

Глава 2

Лондон. Март 1953

– Наши источники сообщили, что в декабре прошлого года в Вашингтоне состоялась встреча сотрудников МИб с представителями ближневосточного отдела ЦРУ. Обсуждали совместный план по дальнейшему взаимодействию в иранском вопросе.

– Кто именно присутствовал на этой встрече? – спросил Керими, делая карандашом конспирированные записи в блокноте. – Имен не назвали?

– Если это отдел Ближнего Востока и Африки ЦРУ, то, скорее всего, не обошлось без Кермита Рузвельта, главы отдела, а также шефа иранского подразделения Джона Ливита и, вероятно, его заместителя Джеймса Дарлинга.

– А с английской стороны?

– Кристофер Вудхауз, шеф английской разведки в Тегеране. Его видели в Вашингтоне. Вот у кого бессонные ночи.

Собеседником Рустама был ответственный работник советского посольства в Лондоне Кирилл Волченков. Коренастый, лысый, с редкими рыжими волосами, обрамляющими большой череп, и с очень проницательным взглядом мужчина примерно одинакового с Керими возраста. Он первым получал нужные сигналы из-за океана и самой Англии посредством агентов, работающих на СССР. Указанные им имена не являлись стопроцентной гарантией того, что именно эти люди участвовали на встрече, но скорее всего так оно и было на самом деле. К этому приходили путем логических умозаключений. Источник информации в США сообщал о встрече между спецслужбами их страны и Великобритании. Не было сомнений, что обсуждалась тема вокруг Ирана и его неуступчивого премьер-министра. Сужался круг ответственных лиц по данному вопросу, после чего всплывали имена, указанные советским резидентом в Лондоне. Далее по цепочке шел анализ дальнейших предполагаемых действий.

– Не стоит теряться в догадках. На повестке дня наверняка стоял вопрос о смещении Мосаддыка, – предположил Керими.

– Конечно, – согласился Волченков. – Они испробовали все возможные варианты, от банального подкупа до угрозы широкомасштабной военной кампании, но Мосаддык оказался крепким орешком. Не продался и не испугался. Это спутало карты англосаксов.

– Так просто они не сдадутся. Очень большие ставки на кону.

– Еще бы. Один абаданский завод чего стоит, не говоря уже о политическом значении потери контроля на Ближнем Востоке.

– Огненное кольцо сжимается вокруг старого лиса, – размышлял вслух Керими.

– Не все так гладко, Рустам. По сведениям, переговоры не пришли к логическому заключению. Это лишь прелюдия. Остановились лишь на том, что мнения союзников по Ирану совпадают. Но каковы будут последствия этой встречи и сроки предположительных действий в дальнейшем, это пока окутано завесой тайны.

– К чему еще могут они прибегнуть?

– Не слишком большой выбор. Совместные военные действия против Ирана, включая прямую агрессию, организация и финансирование покушения на Мосаддыка, – развел руками Волченков. – Или, бес их поймет, еще что-то, новое и неизведанное?

– Американцы не пойдут на военный конфликт ради прихоти англичан. Они рады финансировать покушение, только это не так легко осуществить, – рассуждал Керими. – После волны убийств высоких чинов в Тегеране охрана Мосаддыка увеличилась втрое. Он стал слишком подозрительным и редко появляется в людных местах. Возможность теракта минимальна.

– А на ваш взгляд, какие еще могут быть варианты по устранению Мосаддыка?

– Учитывая ненависть иранцев к англичанам, возможно, они попытаются убрать Мосаддыка руками самих же иранцев, чтобы избежать консолидации общества против вторжения извне. Это самый приемлемый вариант. Они постараются создать в Иране обстановку, при которой свержение старика будет выгодно многим политическим силам, даже нынешним союзникам премьера. Какая из этих сил окажется в авангарде – вот это настоящая загадка. Если спросить любого иранца, каждый их них готов занять кресло премьер-министра. Нет ничего притягательнее для восточного человека, чем деньги и женщины. А власть дает и то и другое.

– Бесспорно, – согласился Волченков. – Особенно касаемо старика. Вам придется предупредить наших людей, чтобы не теряли бдительности.

– Я не теряю связей с ними, они в курсе.

– Мы, в свою очередь, будем в постоянном контакте с вами, обеспечивая последней информацией.

– Что думает Андрей Андреевич по этому поводу? – Рустам имел в виду посла СССР в Великобритании Андрея Громыко.

– Уж очень ему все это напоминает ситуацию сороковых годов в Иране. Тогда англичане свергали шаха нашими руками, теперь пытаются скинуть премьер-министра при помощи американцев.

– Англичане большие мастаки на выдумки, – усмехнулся Керими.

Рустаму очень хотелось встретиться и поговорить с послом Громыко, но, к сожалению, сделать этого не удалось. Когда-то они оба выполняли очень сложный политический проект под названием «Борьба за Южный Азербайджан» – Громыко с трибуны ООН, а Рустам непосредственно с места событий. Андрей Андреевич, с присущей лишь ему дикцией и дипломатической хваткой, противостоял английской, американской и иранской делегациям в первом спорном вопросе ООН вокруг Южного Азербайджана. Да, несмотря на все попытки, борьба была проиграна, но у Рустама с тех пор сложилось трепетное, очень уважительное отношение к легендарному дипломату и политику.

…Они увидятся годами позже, когда Андрей Громыко возглавит Министерство иностранных дел Советского Союза, а сам Рустам Керими несколько лет проработает в ближневосточном отделе МИД СССР. Неудивительно, что, закалившись в противостояниях с ведущими политиками мира, Громыко останется в памяти граждан самым сильным министром иностранных дел за всю историю Советского Союза, легендарным «мистером НЕТ».

– Нет, спасибо, не курю, – отказался Рустам, когда Волченков предложил ему сигарету.

– Улетаете завтра? – Волченков выпустил в потолок клуб дыма.

– Послезавтра.

– Вы получили все необходимые документы?

– Да. Я передам все бумаги Садчикову.

– Ну и отлично.

– Как вам Лондон? – Кирилл отодвинул занавес, наблюдая взглядом настоящего эстета, как лондонский дождь омывает городские тротуары.

– Он мне понравился.

– Еще бы! Величественный город.

– Кирилл, можно мне сходить в музей? – неожиданно спросил Керими.

– В музей? – пожал плечами Волченков. – Почему бы нет? В Лондоне много музеев. Какой вас интересует?

– Виктории и Альберта.

– Есть такой. Если не ошибаюсь, он находится на Саут Кенсингтон. Вас нужно туда проводить?

– Не стоит себя утруждать. Это не имеет отношения к нашему делу. – Рустаму не хотелось, чтобы кто-то составлял ему компанию во время его походов в музей. Он всегда любил бродить один в тишине выставочных залов.

– Возьмите хотя бы машину, – Кирилл предложил посольский автомобиль.

– Спасибо, машиной воспользуюсь.

– Тогда удачной вам экскурсии.

– До завтра.

* * *

Ширин ханум ошиблась, когда в своих лекциях, которые она читала маленькому Рустаму, утверждала, что ардебильский ковер был подарен англичанам шахом Исмаилом Сефеви. Оплошность простительна, так как Ширин ханум Бейшушалы была прекрасным знатоком ковров, но не являлась историком древневосточного искусства, коим стал впоследствии сам Рустам Керими. Он тщательно изучил историю ардебильского ковра «Шейх Суфи» и выяснил, что ковер был соткан по заказу преемника шаха Исмаила, Сафиаддином из той же династии Сефеви для ардебильской мечети в середине 16 века. В Англии ковер оказался намного позже, точная дата и причина его попадания на британские острова были детально не известны. В истории такого величественного творения всегда найдется место для тайны, хотя многие историки сходятся во мнении, что ковер был просто украден. Дата первого ознакомления англичан с ковром берет свое начало с 1892 года, со дня выставки «Шейха Суфи» у дилера на Вигмор стрит. Через год руководству Виктории и Альберта удалось собрать огромную для того времени сумму, в две тысячи фунтов, и приобрести его для музея.

«Какой мудрец надоумил их сделать такую покупку»? – думал Рустам, с детской улыбкой на устах рассматривая «Шейха Суфи» с расстояния вытянутой руки. Мудреца звали Уильям Моррис, это был эксперт Виктории и Альберта. Это он убедил руководство музея заплатить баснословную сумму дилеру из Вигмора и приобрести величественный раритет для будущих поколений, в противном случае он мог бы затеряться в частных коллекциях и больше никогда не радовать глаз миллионов ценителей прекрасного. К сожалению, имя этого человека Керими тогда еще было неизвестно. Он не мог всего знать.

В данную минуту он думал лишь о том, чтобы сбылась еще одна мечта его детства. Рекомендации Ширин ханум претворились в жизнь таким необычным и далеким от искусства образом. В судьбу Керими опять вмешалась большая политика. Заговоры, перевороты, политические убийства, нефть, агентурные связи – все то, в чем Рустам себя не видел и не ощущал, однако понимал, что без всего перечисленного он вряд ли оказался бы здесь. Неизвестно, когда бы еще ему удалось посетить лондонский музей, чтобы любоваться историческим шедевром, вытканным из тысяч и тысяч узлов, хранящим в себе яркие орнаменты древнего Ардебиля и школы ковроткачества его родного Тебриза. Рустам ощущал прилив сил и гордости, находясь рядом с этим творением. Ему как никому другому известно, что его земляки, азербайджанцы, живущие на территории Северного либо Южного Азербайджана, являются лучшими мастерами и знатоками ковров. «Шейх Суфи» не единственное тому подтверждение. Кабинет британских премьеров на Даунинг-стрит, 10, как и комнаты Адольфа Гитлера, были устланы ардебильскими коврами. Хозяева этих кабинетов знали толк в искусстве.

Керими смотрел на «единственное в своем роде гениальное творение», как отзывался о «Шейх Суфи» английский знаток искусств Уильям Моррис. Его взгляд сосредотачивался на крупном медальоне в центре ковра и мелких медальончиках, исходящих от него, словно лучи солнца. Они рассеивали тьму и озаряли светом, наполняя красками, рассыпанные по всему пространству цветы. В памяти Рустама всплывал голос Ширин ханум, когда та «с чувством, с толком, с расстановкой» говорила о гератских узорах, тех самых, которыми украшены края ардебильского ковра. Сердце Керими наполнялось счастьем, пока он смотрел на работу своих предков. И в то же время он не мог избавиться от одолевавшего его горького чувства обиды – он вспомнил конфискованный НКВД в его отцовском доме Баку прекрасной ручной работы ковер, выставленный затем в зале Музея Истории Азербайджана. Он помнит день, когда впервые увидел свой семейный ковер в холодном зале музея… Ему было страшно вспоминать эти времена. «Шейх Суфи» залечивал его душевные раны. От него исходило тепло, он словно плотью ощущал в этом вытканном худощавом мужчине нечто родное и близкое. Как будто в этих медальонах, узорах, картушах, цветках начинала бурлить кровь шейха, отчего он становился ярче и сочнее. Да нет же, это всего лишь лампы, включенные на десять минут для поддержания красок средневекового ковра. Рустаму было не до ламп. Его взгляд впился в это творение, не реагируя на то, как они зажигались и гасли…

Это была очень трогательная встреча двух азербайджанцев, Рустама и «Шейха Суфи» в лондонском музее, за много тысяч километров от родного очага. Керими раскрыл ладонь и вытянул ее в направлении ковра, чтобы ощутить это исходящее от него тепло, не обращая внимания на недоуменный взгляд смотрителя зала.

– May I help you? – несколько раз спросил мужчина в форме.

Рустам отошел от радостной эйфории, понимая, о чем его спросили, а в ответ показал жестом знак «отлично». Двадцать минут долгожданной встречи – как двадцать лет разлуки Керими с родными – пролетели в один миг. Он хотел плакать от счастья, но сдерживал слезы и эмоции – Привольнов оказался хорошим учителем, преподав ему урок «не раскисать».

Глава 3

Никосия. Май 1953

Наступило время переходить от слов к делу. Затянувшаяся неразбериха в иранском вопросе стала раздражать не только англичан, но и их заокеанских союзников. Страх окончательной потери Ирана и его попадания в сферу интересов Советского Союза заставил спецслужбы США и Великобритании приступить к решительным действиям по восстановлению своего утерянного влияния в регионе. Вот где понадобились способности и опыт знаменитого востоковеда, архитектора, археолога, в будущем основателя Принстонского общества любителей восточных ковров, а по совместительству тайного агента ЦРУ Дональда Ньютона Уилбера. Возможно, он не пользовался такой же славой и известностью, как легендарный Лоренс Аравийский, но то, что ему было поручено спланировать совместную с англичанами операцию по свержению законного правительства Ирана, говорило о незаурядных способностях этого человека. Разработанный им план свержения станет прообразом будущих цветных революций, мелких переворотов в различных странах разных континентов. Благодаря своим бесчисленным поездкам в города и села Азии и Африки, экспедициям по горам, ущельям, тайным тропам Египта, Афганистана, Индии, Сирии, Персии, Уилбер прекрасно ознакомился с культурой, религией, историей Востока. Он понимал психологию народов, населяющих данный регион. Как опытный востоковед, Уилбер хорошо был осведомлен об их вкусах и страхах, предпочтениях и неприязнях. Он знал их слабые места, как непревзойденный мастер акупунктуры, втыкающий иглы в нужные нервные точки. Уилбер осознавал, как нужно проводить сеансы рефлексотерапии, чтобы излечить больного, при этом поставив его в полную зависимость от лекаря. Прекрасный психолог и разведчик, он сыграет одну из главных ролей в секретной операции «Аякс» по устранению от власти доктора Мосаддыка.

В середине мая Уилбер прибыл в столицу Кипра, чтобы представить окончательный вариант свержения Мохаммеда Мосаддыка своим английским коллегам, которых представлял Норман Дарбишир, агент английской секретной службы в Иране. Они сидели за столиком на балконе частного дома, откуда открывался прекрасный вид на Средиземное море. Чашки с кофе и небольшая ваза с фруктами расположились между записями Уилбера и Дарбишира. Даже не верилось, что в таком райском уголке Земли зарождались основы будущих адских политических игр.

– Мы определились в тактике предстоящей операции, которая, по нашему мнению, должна положить конец правлению Моси, которого вы так ненавидите, – Уилбер глотнул горячий кофе.

– Вы или мы? – спросил Дарбишир.

– Он мне безразличен, – честно признался американец. – Я лишь делаю свою работу.

– Ну да ладно, выкладывайте.

– Смысл операции заключается в том, чтобы свергнуть Моси руками иранцев, предлагая для этих целей необходимую финансовую и идеологическую помощь. Никаких покушений и вторжений…

– Сумма? – перебил Дарбишир.

– Миллион долларов. Операция будет проходить в несколько этапов. Сумма, выделенная на эти цели, должна покрыть расходы, включая все стадии операции. Не исключена помощь сильных финансовых кругов Ирана, стоящих в оппозиции к премьеру. Это облегчит и ускорит выполнение иранской миссии.

– С чего мы должны начать?

– Прежде всего необходимо убедить шаха сотрудничать с Великобританией и США, объяснив это тем, что устранение Моси – единственное спасение Ирана от нарастающего коммунистического влияния. Нелишне будет напомнить о событиях в Азербайджане семилетней давности, когда Иран был на грани распада. Акцент надо делать на том, что династия Пехлеви во главе с шахом Мохаммедом Реза является оплотом иранского общества и всей страны. Нефтяной вопрос второстепенен и не так важен, как угроза Советского Союза и его сторонников в лице партии «Туде».

– Задача не из легких, Дональд, – Дарбишир тоже был неплохим знатоком восточной психологии и языков.

– Почему?

– После свержения отца шах относится к англичанам с большим недоверием. Ему всюду чудится «тайная рука Лондона».

– Признаюсь, Норман, на его месте я испытывал бы те же чувства, – неторопливо просматривая записи, высказался Уилбер.

– Он был всегда лоялен к нам, – пропуская мимо ушей колкость американца, продолжал Дарбишир. – Хотя это можно объяснить трусоватостью и нерешительностью Мохаммеда Реза.

– Вы посадили на трон, вы и свергли. Вас надо бояться, – шутливо заметил Уилбер, повторяя слова великого английского премьера. – Теперь придется его убеждать отбросить все опасения и примкнуть к союзникам, иначе наша работа усложнится до предела. Кто, на ваш взгляд, может поменять взгляды Мохаммеда Реза и рассеять его страхи? – поинтересовался Уилбер, делая новые пометки в своих записях.

– Стоит попытаться через сестру, – предложил Дарбишир.

– Ашраф? Да они же терпеть не могут друг друга.

– Знаю, но надо объяснить принцессе об общей опасности, нависшей над династией Пехлеви. Гены отца перешли к ней, а не к брату. Это волевая и сильная девочка поймет раньше шаха, что их ждет, если Мосаддык останется у власти.

– Необходимо еще несколько доверенных людей, способных убедить Пехлеви и готовых помогать нам в проведении операции.

– Сафарджианы – вот кто могут быть нам сейчас полезны.

– Хороший выбор, – согласился Уилбер. – Можно использовать их связи в армии, прессе, иранском Меджлисе. – У Аминуллы к тому же неплохие отношения с большинством религиозных лидеров и уличным криминалом Тегерана.

– Все слои общества нам могут пригодиться, Норман. Именно улица будет нашей двигающей силой. А чтобы убедить ее принять нашу сторону, необходимо воздействовать на нее путем убеждения. Надо использовать тегеранское радио для вовлечения в работу уличной толпы. Нам нужна оперативная связь по всему городу. Я подключу ребят из художественного департамента ЦРУ, чтобы они приготовили необходимое количество листовок с карикатурами на Моси и плакаты, восхваляющие нового премьер-министра, назначенного фирманом шаха.

– Вы уже знаете имя нового премьера, Дональд? – спросил Дарбишир.

– Из всех перечисленных кандидатов я остановился на выборе генерала Фазлоллаха Захеди. Это храбрый офицер, пользующийся уважением своих подчиненных. Он долгое время воевал против большевиков Гилана и был тяжело ранен. Его спас американский доктор, и это, по-видимости, запечатлелось в его памяти. Захеди относится с уважением к США. Более того, его сын Ардешир окончил Сельскохозяйственный университет в Юте и считает Америку своим вторым домом. Предлагаю на начальном этапе контактироваться напрямую с Ардеширом Захеди, чтобы его отец не попал в поле зрения спецслужб Мосаддыка раньше времени.

– Вы уверены, что этот человек сможет справиться с предложенной задачей? – засомневался Дарбишир. – Я знаю генерала Захеди. Не подвергаю сомнению его былые заслуги, но он несколько лет находится вне армии и, возможно, растерял необходимую связь с высшим офицерским составом. Многие его друзья сейчас – это гражданские лица, не имеющие к армии никакого отношения. По своему характеру он больше полевой командир, чем штабной офицер. Вдобавок он был лоялен к нацистам.

Уилбер понимал сомнения Дарбишира. Предрасположенность Захеди к американцам не обязывала его относиться с тем же пиететом к англичанам. Более того, он их не уважал вовсе. После того, как англичане обошлись с его командиром Реза-шахом, опасения Захеди были вполне объяснимы. Он относился к ним примерно с таким же подозрением, как к ним относился шах Мохаммед Реза.

– Его нацистское прошлое – дела давно минувших лет. Есть восточная поговорка, Норманн: «Больше верблюда слон». Приверженность фашисткой Германии была политикой Реза-шаха. Он уже ответил за свои политические пристрастия. – Уилбер пригладил волосы. – Привлечь на его сторону больше генералов иранской армии придется нам. Это и произойдет, если операция будет протекать последовательно и без заминок. Поэтому ЦРУ на начальном этапе выделит Захеди сумму в тридцать пять долларов, вы со своей стороны раскошелитесь на двадцать пять.

Дарбишир глотнул кофе, вглядываясь в горизонт Средиземного моря.

– Мы должны принять во внимание реакцию основных племен, проживающих в Иране, каковы будут их действия в случае успешно проведенной операции. Выскажите свое мнение, Норман. Вот список. – Уилбер протянул собеседнику листок.

Дарбишир делал пометки против названия каждого из племен. Бахтиары, курды, белуджи, зульфугары, мамассани, буры ахмади, хамсе, луры, гашкаи.

– Не вижу проблем с этими племенами, – заявил англичанин. – Разве что возможна негативная реакция со стороны лидеров гашкаев…

– Надо будет нейтрализовать их негативную реакцию, Норман. Вы не забыли про коммунистов? С ними особый разговор.

– Неплохо бы использовать их в своих целях.

– Абсолютно верно. Черня Моси, надо распространить информацию о его связях с «Туде» и русскими агентами. А также для привлечения на свою сторону купцов и религиозных лидеров постоянно напоминать им о связях Моси с безбожными коммунистами и его неспособности решать экономические проблемы страны. Распространять антиправительственные слухи среди купцов базара Лалезар. Для этих целей использовать тегеранское радио, газеты и листовки, критикующие Мосаддыка, – там все будет указано подробно. Не исключено вливание фальшивых денег в экономику Ирана для ее дальнейшего упадка, что вызовет еще больше недовольства как базарных купцов, так и простого народа. Допускается инсценировка покушений на духовных лидеров с предварительными угрозами от имени коммунистов и сторонников Мосаддыка.

– Убийства? – с подозрением спросил Дарбишир.

– В зависимости от ситуации, – спокойно ответил Уилбер. – Это лишь предварительные наброски, Норман. Нам не известно, как будут протекать события в реальности. Это не свержение Реза-хана. Здесь произойдет столкновение множества интересов. Также предлагаю определить три основных центра для управления операцией: Вашингтон, Тегеран и Кипр – для быстроты взаимодействия между звеньями.

– Не лучше руководить операцией с единого центра?

– Каждый из этих центров будет подстраховывать друг друга на случай задержки информации.

Уилбер встал из-за стола, захватив яблоко. Он подошел к краю балкона, подкидывая яблоко вверх и ловя, повторяя это движение и загадочно улыбаясь. Может, ему казалось, что яблоко – это земной шар, а примерить на себя роль великого, гениального жонглера, так шутливо и незатейливо играющего с планетой, льстило его самолюбию. Дарбишир наблюдал за собеседником, закинув ногу на ногу, и попивал свой кофе.

Сегодняшняя встреча была отнюдь не последней и не решающей. На протяжении почти двух недель агенты американских и английских спецслужб размышляли, планировали, вносили поправки в схему взаимодействия по устранению Мохаммеда Мосаддыка от власти. В своих отчетах центру они детально описывали тот или иной предполагаемый шаг по будущей операции «Аякс», сопровождая отчет конкретными объяснениями, почему надо сделать именно так, а не иначе. В главных офисах ЦРУ и МИб им доверяли, так как они, в силу рода своих занятий, лучше знали место, где разворачивались основные события.

– Вы понимаете, Дональд, что может произойти, если затеянный нами спектакль окажется провальным? – исподлобья наблюдая за Уилбером, спросил Дарбишир.

– Ничего страшного, Норман. Заплатим актерам и вернем билеты в кассу, – ответил американец, смачно откусив кусок яблока.

Глава 4

Лазурный берег Франции. Ницца. Июль 1953

Аминулла Сафарджиан смотрел на труп молодого мужчины, придушенного охранником офицера французской секретной службы Симона Ортиза. Сафарджиану стало неприятно. Он смотрел на это молодое лицо, на котором запечатлелся миг мучительного ожидания неминуемой гибели. Кровавые ссадины от ремня опоясывали шею убитого. От столь крепкого захвата глухонемого убийцы еще никому не удавалось выбраться. Сафарджиан был далеко не слабым человеком, но ему все же пришлось приложиться платком к лицу, чтобы подавить неприятные рефлексы – он мысленно представил, что это безжизненное тело могло убить его самого.

– Кто этот несчастный, Симон?

– Он следил за вами с самого Парижа, мсье Сафарджиан. В его швейцарском паспорте указано имя Жака Сонля. Мы проверили данные. Паспорт оказался фальшивым. При нем было оружие, и он следовал за вами по пятам – в том же поезде из Парижа в Ниццу, потом в Каннах, Сан-Тропе и на обратном пути. Он регистрировался в тех же отелях, где оставались и вы. Этот тип не упускал вас из виду ни на минуту.

Маршрут Сафарджиана не ограничивался одним городом, чтобы не вызвать подозрений, хотя кому надо, тот знал все, и труп ведущего слежку за Аминуллой тому подтверждение. Обычная двойная игра – помогали всем, кто мог оказаться на коне. Шансы команды Сафарджиана были так же высоки, как и шансы других игроков.

Примерно за неделю агент МИб успел побывать в трех городах французской Ривьеры, где успел вкусить почти все виды отдыха и развлечений, которые могли предложить средиземноморские курорты Франции. Однако он выглядел еще более усталым и угрюмым, чем до приезда во Францию. Ему необходимо было встретиться с принцессой Ашраф, чтобы сообщить ей очень важную новость. Главное, думал он, чтобы она не заупрямилась и не показала свой вспыльчивый, буйный характер. Ее помощь была им необходима. Ашраф женщина неглупая и понимает, чем может обернуться недооценка ситуации.

– Вы уверены, что он хотел меня убить?

– Не исключено. Скорее всего, он русский агент. Вероятно, он ждал удобного случая для покушения. Мы не можем рисковать вашей жизнью, мсье Сафарджиан. Нам приказано оберегать вас.

– Как собираетесь избавляться от трупа?

Ортиз повернулся к невысокому, крепкому человеку, стоящему рядом, обращаясь к нему путем перевода для глухонемых. Мужчина промычал что-то, отвечая непонятной для Сафарджиана жестикуляцией.

– Он говорит, что вам не стоит по этому поводу беспокоиться. Ночью труп вывезут на яхте в море или сожгут. Никто не заметит.

– Уверены? – засомневался Сафарджиан.

– Он отвечает за свои слова, – переводил Ортиз.

– Его слова на вес золота, – без тени улыбки на лице заметил Сафарджиан. – Поступайте, как считаете нужным. Только в следующий раз, перед тем как действовать, постарайтесь меня предупредить.

– Мы можем не успеть, поэтому воспринимайте все наши действия как само собой разумеющееся. У нас опытная команда, мсье.

– Вы полагаете, что этот мнимый Жак Сонля – единственный, кто следил за мной?

– Конечно нет, – категорично ответил Ортиз. – Наши люди будут внимательно следить за вашими передвижениями по Франции. В случае опасности мы будем принимать самые решительные меры. Это приказ.

– Хорошо, – приглушенным голосом ответил Сафарджиан, желая быстрее удалиться от этого места. – Прикройте его лицо, прошу вас.

Ортиз жестом приказал глухонемому прикрыть тело убитого простыней. Ночью его труп будет сожжен, и мнимый Сонля, как одна из тысяч неприметных участников большой игры, сотрется из памяти человечества.

Сафарджиан и Ортиз вышли за пределы частного особняка, где дежурила команда по обеспечению безопасности агента английской разведки Аминуллы Сафарджиана.

– Вы намеренно берете в команду глухонемых убийц?

– Вы о Лулу? – чуть улыбнулся Ортиз. – Нет, он попал к нам случайно. Очень способный малый.

– К тому же молчит и ничего не слышит. Какая находка для спецслужб. Может, его ослепить для полного счастья? – зло пошутил Сафарджиана.

– Тогда придется избавляться от него, как от непригодного материала.

Сафарджиан сделал глубокий вздох, наполнив легкие вечерним воздухом, пригнанным ветерком с моря.

– Вам необходимо сменить отель.

– После встречи с принцессой я уезжаю обратно в Тегеран. Осталось два дня. Стоит ли?

– Зачем рисковать в столь ответственный момент? Вы тоже ходите по лезвию бритвы.

– Не пугайте меня, Симон. Мне и без ваших слов страшно.

– И все-таки.

– Плохая идея, мсье Ортиз. Частая смена отелей может вызвать подозрения, тем более что мне нечего опасаться, когда у меня такие верные друзья, как вы и этот Лулу.

– Как считаете нужным. Знайте, мы всегда рядом.

– Благодарю вас, – Сафарджиан откланялся и сел в свою машину.

Метрах в ста от автомобиля агента стояла другая машина. Люди Ортиза сопровождали его повсюду. Раньше он не обращал на них внимания, но после убийства Сонля Сафарджиан стал замечать не известные ему ранее лица, которые перманентно попадались на его пути. Независимо, замечал ли он человека в вестибюле отеля или в открытом кафе, коих было бесчисленное множество, он сжимался в эту минуту в нервный комок. Враги это или друзья, иранскому агенту МИб оставалось лишь догадываться. Аминулла не был параноиком и не делал тотчас далеко идущих выводов, оставляя это на усмотрение Симона Ортиза и его ребят. Задача Сафарджиана – это переговоры с принцессой, куда он и направлялся. Он хотел встретиться с нею в Париже, чтобы не колесить по пляжам Средиземноморья, но Ашраф в столице не оказалось. Ей порядком надоели бесконечные визиты сотрудников разведслужб мира, и она решила перебраться во французскую Ривьеру, наивно полагая, что хотя бы здесь ее оставят в покое. Она не хотела вникать в остроту нависшей угрозы над династией, фамилию которой носила.

* * *

Лежа на золотистой софе и поглаживая на шее жемчужное ожерелье, иранская принцесса любовалась средиземноморским закатом. Скоро должен был явиться Сафарджиан с очередным важным поручением от лондонских покровителей.

Кроме ожерелья, шелкового бирюзового халата и темных солнцезащитных очков на ней ничего не было, но наряжаться в строгую одежду ради незваных гостей она и не собиралась. На вечернюю чашку кофе со сливками принцесса никого не приглашала, тем более агентов МИб. Загары и водные процедуры в бассейне Ашраф проводила без купального костюма, после, накинув халат, могла часами любоваться райским пейзажем, открывающимся перед ее взором, вдали от политических дрязг и склок. Одним словом, она решила не придавать встрече статус значительности, какие бы страсти не бушевали вокруг ее персоны и обсуждаемой темы.

«Пропади все пропадом вместе с моим братцем», – почти вслух произнесла принцесса. Этой фразой она в последнее время частенько отмахивалась от своих навязчивых мыслей, словно от назойливой мухи.

Ашраф прекрасно понимала, о чем может идти речь с Аминуллой Сафарджианом, и это не могло ее не раздражать. Она ничего не хотела слышать ни о Мосаддыке, ни о Пехлеви, и ни о своей родине в целом, с ее хаосом и политической нестабильностью. Дней пять она намеренно не пролистывала иранскую прессу, которую ей время от времени доставляли, да и то запоздалую, – ею принцесса разбавляла скуку очередной порцией горьких иранских реалий, где что ни день – то жестокое убийство, новые покушения, протесты, очередные аресты коммунистов и религиозных фанатиков. Боже, как далеки от нее сейчас серые грозовые будни ее родины, где премьер-министр не вылезает из своей пижамы, а слабохарактерный брат-монарх не может с этим ничего поделать, как всегда, оставляя наведение порядка в собственной стране коварным чужестранцам и своему продажному окружению!..

Да, есть отчего фыркнуть и продолжать наслаждаться красотами Франции. Жаль только, что ей постоянно надоедают нескончаемыми звонками и письмами персоны, которых она вовсе не жаждет видеть. Наверное, в такие минуты лучше быть безвольной мышью, как она называла брата, чем черной пантерой, коей являлась сама. Но что поделать, таков удел всех сильных личностей: к ним тянутся, тогда как слабых забывают и оставляют прозябать в их же собственных норах…

В половине девятого к ней быстрым шагом направилась ее служанка, которую она привезла с собой из Тегерана.

– Ашраф ханум, Ашраф ханум, – громче обычного звала миниатюрная смуглая служанка.

– Твой голос больше тебя самой, Парвин. Зачем ты кричишь, я же не оглохла?

– К вам гости.

– Аминулла?

– Да, ханум, – закивала служанка.

– Какая неожиданность, – сыронизировала принцесса. – Если судьба тебя преследует и хочет наказать, то от нее не убережешься даже в раю, – отмахнулась Ашраф. – Пусть войдет.

– Что-нибудь еще, ханум?

– Принеси выпить. И еще, Парвин: пока я буду говорить с Аминуллой, ни с кем не соединяй и никого не пускай. Меня нет. Тебе понятно?

– Конечно, ханум, будет исполнено, – служанка поклонилась и побежала обратно в дом, чтобы пустить гостя во внутренний дворик, где отдыхала ее хозяйка.

– Какой удивительный и незабываемый вид, Ашраф ханум, – Сафарджиан подошел к столику и положил букет красных роз прямо на листы пожелтевших иранских газет.

– Он предполагает созерцание в одиночестве, но никак не сообща, – резко ответила принцесса, давая понять, что у нее не отведено для незваного гостя много времени.

– Напоминает платоническое самоудовлетворение, – Сафарджиан присел на кресло лицом к собеседнице, дав понять, что сейчас его мало тревожат романтические пейзажи.

– Ваши остроты стали гораздо смелее, Аминулла, – принцесса бросила колючий взгляд на мужчину, но глаза ее были скрыты под темными очками, в отражении которых Сафарджиан сам прекрасно бы мог любоваться солнечным закатом. – Я вам так позволила шутить или это ваша собственная инициатива?

– Ваше Высочество, – Сафарджиан несколько фривольно откинулся на спинку кресла – в отличие от многочисленных узников Пехлеви в тегеранских тюрьмах, замученных ее же руками, ему страшно не было. – Простите, если я нанес вам обиду, но цель моего визита заключается не в оскорблении ваших чувств, а в огромном желании гарантировать вам, чтобы вы и впредь без страха и тревоги могли любоваться красотами средиземноморья и пользоваться всеми благами, которые даровал вам Господь.

– Ваши гарантии? Мои страхи и тревоги? – усмехнулась принцесса. – О, я затосковала по этим ощущениям, агайи Сафарджиан.

– Очень скоро вам будет не до скуки, Ваше Высочество.

– Вы пришли пугать меня?

– Нет. Искать помощи.

– В целом Иране не нашлось мужчины, который мог бы вам помочь?

– Увы, я не встретил того, кто обладал бы вашей смелостью и решительностью, – Сафарджиан делал комплименты с серьезным выражением лица, они оба знали, что его слова были правдой. – Поэтому я снова рядом с вами и искренне прошу вашего содействия. Это помощь будет оказана не только мне, но также всей династии Пехлеви и нашей многострадальной родине.

– Меня не интересует, что сейчас творится в моей многострадальной родине, – сморщилась принцесса. – Я хочу отдохнуть от нее и ее защитников.

– То, что творилось до сих пор, покажется детской забавой после того, как вы узнаете, что произойдет через месяц.

Ашраф знала характер Сафарджиана и понимала, что он ничего не приукрашивает, когда говорит о чем-то важном. Ей стало интересно услышать из уст агента английской разведки, что же такое может стрястись, отчего не на шутку всколыхнется Иран, которого не удивить никакими природными или политическими катаклизмами.

– Вы меня заинтриговали, Аминулла, – заявила принцесса, стараясь выглядеть абсолютно спокойной.

– Сила Мосаддыка увеличивается с каждым днем, вместе с его аппетитом. Очень скоро он распустит Меджлис и созовет новый, со своими карманными депутатами, после чего установит единоличную власть над всей страной, где нет места для двух правителей. Командовать будет тот, кто окажется сильней.

– Головам двух баранов не свариться в одном котле, – с ухмылкой на устах Пехлеви напомнила Сафарджиану восточную поговорку.

– Именно так, принцесса.

– И что? Что я должна сделать? Примирить баранов?

– Вы должны повлиять на вашего брата.

– На него влияют совсем другие люди. Не лучше ли обратиться к ним?

– Это секретная миссия, Ваше Высочество. Речь идет о свержении Мосаддыка и усилении Пехлеви. Вам же не безразлична судьба династии, созданная вашим отцом?

– Нет. Но объясните, что требуется от шаха.

– Он должен издать фирман о смещении Мосаддыка и назначении на его место нового премьер-министра Ирана.

– Не могли бы вы назвать его имя? – спросила Ашраф.

– Конечно. Это генерал Захеди.

– Фазлоллах Захеди?

– Именно.

– Почему бы вам не встретиться с шахом напрямую, без лишних посредников?

– Боюсь, он нас не послушает и мы потеряем драгоценное время. Шах остерегается новых провокаций. Ему кажется, что англичане плетут интриги и хотят лишить его короны, хотя на самом деле речь идет о его спасении. Мы не имеет права медлить, ханум.

– Если он не прислушается к вашим доводам, то со мной он даже не захочет встречаться. Ни для кого не секрет, что наши отношения далеки от совершенства. Я вряд ли смогу вам помочь. И еще, мой приезд вызовет протесты окружения Мохаммеда и Мосаддыка. В отношении меня мой брат и премьер-министр показывают удивительное единодушие.

– Все остерегаются сильных личностей, ханум.

– Мой приезд взбудоражит и без того неспокойную обстановку в Иране. Меня же обвинят в том, что это именно я создаю проблемы в стране.

– Это именно тот случай, где надо отбросить в сторону все сомнения и проявить жесткость. На кону большие ставки, принцесса.

На пороге дома появилась служанка с подносом. Пауза с кофе была для собеседников как нельзя кстати. Несколько минут, отведенных на кофе, прошли в полном безмолвии. Оба думали, что делать дальше. Сафарджиан искал новые способы убеждения, принцесса, в свою очередь, пыталась мотивировать отказ ехать в Тегеран нежеланием ее брата вникать доводам разума, а значит, полной бессмысленностью ее поездки.

– Сегодня мне показали труп человека, который следил за мной со дня моего приезда в Париж, – Сафарджиан положил чашку на столик и закурил первую сигарету. – Молодое, красивое лицо, крепкое тело, а на шее несколько красных полос от удушья. Говорят, он хотел меня убить, но, как видите, я жив, потому что меня есть кому защищать.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спросила принцесса.

– Пока Пехлеви будут предаваться семейным скандалам, их династия будет находиться под постоянной угрозой. Людей, которые не хотят помочь себе самим, ждет участь побежденных.

– Мы не такие слабые, как вам кажется, Сафарджиан, – процедила принцесса.

– Только потому, что находитесь под протекцией Англии, которая спасла вас от красной чумы в 46-ом, но упрямство и нежелание Пехлеви сотрудничать дорого обойдется всем доблестным гражданам Ирана. Ваш трон, земли, банки, юридические фирмы союзников окажутся в руках наших общих врагов. Тогда уже нас точно никто не будет защищать, а вместо красивого ожерелья на вашей шее тоже смогут красоваться полосы от удушья! Мне же придется пустить себе пулю в висок, потому что я не смогу спокойно взирать на то, как шавки этого проходимца будут делить имущество моей семьи.

– Выйдите вон, Аминулла, пока я не приказала вас самого придушить как собаку, – спокойным голосом сказала принцесса.

Сафарджиан сделал несколько затяжек и потушил сигарету.

– Спасибо за теплый прием, Ваше Высочество. Надеюсь, доводы других людей относительно будущего Ирана будут более убедительны, чем мои.

Гость встал с кресла, почтительно склонил голову и ушел. На следующий день в тихую гавань принцессы причалили двое англичан, такие же, как Сафарджиан, сотрудники секретной службы МИб. Им удалось уговорить Ашраф лететь в Тегеран для аудиенции с братом. Каждый из действующих лиц в этом театре абсурда обязан был исполнять отведенную ему роль. Актеры должны были по замыслу организаторов в строго определенное время появляться и вовремя удаляться. В случае плохой игры актеров или их болезни режиссеры срочно вносили в сценарий поправки. Главное, чтобы под занавес основная режиссерская мысль была доведена до цели. Ашраф понимала, что англичанам ответить отказом будет сложно, не то что иранцу Сафарджиану. При всем своем могуществе она не сможет пойти против воли тех, кто создавал империю Пехлеви, кто из простого казака Реза-хана слепил могущественного монарха, ее отца, который имел дерзость ослушаться хозяев и был наказан. Ей очень дорог дивный средиземноморский пейзаж. Она не хочет его терять, а потому сделает все, как ей скажут, а дальше, в случае неудачи, – все претензии к ее трусоватому брату. Ашраф Пехлеви всего лишь принцесса.

Глава 5

Тегеран Июль. 1953

Девочка встретилась с мальчиками. Скоро она прилетит домой, а наш пудель заболел и умер.

Поль

Очень коротко и ясно изложил свою мысль Серж Драгуноф, скрываясь под вымышленным агентурным именем. Рустаму было все понятно в этом лаконичном и весьма прозрачном сообщении. Девочка – это принцесса Ашраф, мальчики – Аминулла Сафарджиан и парочка английских агентов, а несчастный пудель, как бы цинично это ни звучало, был задушенный глухонемым Лулу агент Драгунофа – Жак Сонля.

Шифрограмма Волченкова, адресованная помощнику посла СССР в Тегеране, несла в себе более подробную информацию:

Получена достоверная информация о целях и задачах совместной операции ЦРУ и МИб в Иране. Как вы и предполагали, они собираются свергать Мосаддыка руками самих иранцев, конкретно: посредством шаха, который должен издать указ о смещении Мосаддыка и назначении нового премьер-министра, лояльного к США и Великобритании. К сожалению, пока не удалось уточнить имя нового кандидата на пост премьер-министра, а также имена руководителей операции. Это может проясниться в ближайшее время. Опираясь на точные данные, привожу список высших чинов США и Великобритании, одобривших план операции по свержению законного правительства Ирана, вместе с точной датой одобрения плана операции.

Директор ЦРУ – план одобрен 11 июля 1953.

Директор Секретной Службы Великобритании – 01 июля 1953.

Министр Иностранных Дел Великобритании – 01 июля 1953.

Госсекретарь США – 01 июля 1953.

Премьер-министр Великобритании – 01 июля 1953.

Президент США – 11 июля 1953.

Предупредите наших людей о возможных провокациях по отношению к видным политическим, религиозным и общественным деятелям Ирана с целью компрометации СССР и партии «Туде». Также необходимо усилить работу среди уличных торговцев и духовенства, указывая на реальных виновников предстоящих событий.

Реджинальд

Под этим агентурным именем скрывался Кирилл Волченков. Рустам сообщил заранее о своих дальнейших действиях центру и получил карт-бланш, так как в способностях Керими уже никто не сомневался. Агенты «Туде», которые избежали арестов и казней, должны были снова оказаться на переднем крае борьбы. Керими понимал, как будет сложно противостоять прекрасно оснащенной финансами, современной техникой, оружием англо-американской команде разведчиков и политтехнологов. Силы были неравны, но выхода не было. Рустам стоял перед сложной дилеммой. Если он форсирует события, это даст повод врагам распространить слухи об активизации членов коммунистической партии «Туде». Если медлить, то будет упущено время для полнейшего внедрения агентов в сеть клерикалов и торговцев базара Лалезар, экономического сердца Тегерана. Рустам чертил на листке бумаги всевозможные схемы в виде прямоугольников, кругов, квадратов, соединенных и переплетенных друг с другом множеством стрелок и полосок.

В связи с нестабильной обстановкой в Иране и возникновением риска государственного переворота считаю целесообразным привлечь к работе наших агентов для решения поставленных задач.

Блюмин

Началась полная мобилизация всех агентов-резервистов, многие из которых в целях конспирации и спасения агентурных связей были вывезены в СССР. Наступил момент, когда опыт и налаженные связи советской разведки в Иране должны были вступить в очередное единоборство со своими заклятыми врагами.

* * *

Командование операцией «Аякс» было возложено на Кермита «Кима» Рузвельта, главу отдела Ближнего Востока и Африки, внука президента Теодора Рузвельта. Рузвельт как и Дональд Уилбер, являлся идейным вдохновителем и практическим лидером кампании по свержению Мосаддыка. Несколько дней назад он пересек на своем автомобиле границу и жил под вымышленным именем в Тегеране. Часто менял штаб-квартиры, чтобы не «наследить», и совершенствовал план операции на местах, стараясь принять во внимание все мельчайшие детали, включая психологию «непредсказуемых персов». Для этого ему необходимо было встретиться и переговорить лично со всеми главными действующими лицами операции, на чьи плечи падал тяжкий груз избавления от неугодного премьера. Рузвельт находился в одной из конспиративных квартир, в компании трех офицеров иранской армии, отправленных в отставку Мосаддыком. Они доказали свою лояльность к избранному в недрах англо-американских спецслужб генералу Захеди, и их с полной уверенностью можно было посвятить в сокровенные тайны иранского переворота. В течение получаса к ним должен был присоединиться Ардешир – сын главного претендента на премьерское кресло. Это были последние дни, когда на контакт с Фазлоллах Захеди выходили посредством его отпрыска.

Рузвельт смотрел в окно, где проходила многотысячная манифестация, приуроченная к годовщине бунта против правительства Ахмеда Кавама, который год назад осмелился всего на пару дней сменить на посту Мохаммеда Мосаддыка. Доктор Моси в накладе не остался и вернул себе должность премьер-министра схожим методом. Дату торжественно и шумно отмечали на улицах Тегерана сторонники Мосаддыка и примкнувшие к ним члены партии «Туде», настоящие и фиктивные, среди которых были проинструктированные Рустамом Керими люди. Они громко проклинали врагов Ирана, а еще громче восхваляли имя Мохаммеда Мосаддыка – как избавителя нации от английского ига. Это был тщательно отработанный ход опытного политтехнолога, который хотел показать своим внутренним и внешним врагам масштаб любви простых граждан Ирана к своему мудрому, бесстрашному премьеру. Это был сильный акт психологического воздействия. Такого на мякине не проведешь. Ребята из ЦРУ и МИб такого масштаба народного почтения никак не ожидали.

– Что вы думаете по этому поводу, джентльмены? – наблюдая за демонстрацией, спросил Рузвельт, сжимая в руке теннисный мяч.

– Серая никчемная масса, – буркнул полковник Максуд Кавехи.

– Нам нужна такая серая никчемная масса, с той лишь разницей, что она будет выкрикивать «Шах пирузи аст», – Рузвельт продолжал смотреть в окно. – Я правильно выговорил слова, друзья?

– Правильно, – кивнул Кавехи, нервно потирая платком взмокший лоб.

– Вы нервничаете, полковник?

Рузвельт посмотрел на пунцовое лицо полковника, которого стали одолевать жуткие мысли. Он понимал, что его ждет, если вся операция провалится к чертям. Рузвельту легко, он американец. Его только депортируют, а по ним будет плакать веревка.

– Нисколько, – врал Кавехи, – немного жарковато.

– Скоро будет еще жарче. Готовьтесь.

– Лучше мокнуть от действий, чем от бездействия, – мрачно заявил другой офицер-отставник Асад Ширази.

– Ну и прекрасно, – натужно улыбнулся Рузвельт. – Возможность проявить себя будет полностью вам предоставлена. Кстати, я заметил в толпе нашего друга.

От взгляда опытного разведчика не ускользнула фигура молодого человека в белой рубашке и кремовых летних брюках, пробирающегося через орущую толпу в сторону здания, где находились Рузвельт и отставные офицеры иранской армии. Очень скоро они должны будут составить костяк или даже возглавить военный секретариат путча. Все будет зависеть от сложившихся обстоятельств и личных качеств офицеров армии.

Ардешир Захеди являлся выпускником Сельскохозяйственного университета Юты. Это был яркий представитель золотой молодежи Ирана, светский лев. Высокий, среднего телосложения, нос орлицей, густая копна волос, часто зачесанная назад, он пользовался успехом у представительниц прекрасного пола самого крупного калибра. Годами позже он попросит руки у дочери шаха Ирана, Шахназ Пехлеви, и получит благословение родителей. В 60-70-ые годы он возглавит посольства Ирана в США и Великобритании. Будучи уже в разводе, он закрутит роман с Элизабет Тейлор – их назовут ярчайшей парой в Вашингтоне. Именно Ардешир познакомит великую киноактрису со своим другом, сенатором из Вирджинии Джоном Уорнером, который станет шестым, преподследним мужем голливудской дивы. Уорнер не являлся самым влиятельным другом Захеди, у него были знакомства покруче. Президенты США, госсекретари, премьер-министры, послы, арабские короли и шейхи – вот неограниченный круг сильных мира сего, с кем водил дружбу этот милый, умный молодой человек, сын генерала Фазлоллаха Захеди – тоже бывшего казака, как и свергнутый Реза-шах Пехлеви. Все это ждало Ардешира впереди, но во имя золотых дней будущего нужно было пройти через трудности и лишения настоящего. Его отец и он сам готовы были вступить на эту опасную, скользкую стезю, в конце которой – либо смерть и забвение, либо блеск и сладость власти.

– Рады вас видеть, Ардешир. Вы принесли список? – Рузвельт стал учащенно сжимать желтый мяч.

– Я запомнил их имена, – ответил Ардешир. – Нельзя подвергать риску ни себя, ни друзей. Сейчас в Тегеране неспокойно, и если меня схватят, то найдут и список. Это повлечет за собой арест или даже гибель преданных нам людей.

Офицеры в комнате одобрительно покачали головой.

– Отец сам называл их имена? – спросил Ардешира генерал, единственный среди присутствующих.

– Да, агайи Санджапур. Это его ближайшие соратники. Как и вы.

– Вы назовете мне их? – спросил Рузвельт.

– Разумеется. Здесь мне некого опасаться.

– Опасаться действительно не стоит – у меня они будут числиться под строгим шифром. Их имена будут известны только тем, кто должен их знать. Я попросил бы вас назвать их имена лично мне, тет-а-тет. Это вовсе не означает недоверие к присутствующим джентльменам, но дело нешуточное, и мы должны соблюдать правила. Надеюсь, как люди военной дисциплины вы поймете, о чем я говорю. Когда наступит время, их имена узнаете и вы.

– Совершенно верно, Ким, – поднял руку генерал Санджапур. – Ваше отношение заслуживает лишь нашего одобрения. Мы рады, что столь серьезное дело в руках истинного профессионала.

– Отец спросил об обязанностях военного секретариата, – Ардешир обратился к Киму. – Еще его интересует точное время, когда он должен будет ступить в фазу активного действия.

– Мы сообщим об этом генералу напрямую, – Рузвельт расхаживал от окна к столу и обратно. – Ваша посредническая миссия завершена, но это вовсе не означает, что вы нам больше не нужны. Вы очень нам помогли, Ардешир, и мы надеемся на ваше содействие в будущем. Что касается военного секретариата, то присутствующие джентльмены плюс офицеры, имена которых назвал генерал Захеди, будут в него включены. Безопасность всего Тегерана будет входить в их непосредственную обязанность. Его члены будут находиться в постоянном контакте с офицерами разведки США и Великобритании для совместных действий в период операции. Захват стратегических пунктов и их переход под наш контроль – одна из главных задач военного секретариата.

– Назовите эти стратегические пункты, Ким, – попросил генерал Санджапур.

– Радио Тегерана, радио Армии Ирана, полицейские участки и пункты жандармерии, узлы телефонной связи, Национальный Банк, здание Меджлиса, дома Мосаддыка, – американец строчил как из пулемета.

– Для этого нужна целая армия, – засомневался полковник Ширази.

– И большие деньги, – поправил генерал Санджапур.

– Мы рассчитываем на офицеров, кому не безразлично будущее Ирана, – Рузвельт понимал, что собравшиеся хотели услышать конкретную сумму, и он не обманул их надежд: – 75 000 долларов США дается в распоряжение военного секретариата для вышеуказанных целей. Это немаленькие деньги, джентльмены, и не последние.

Руководитель операции дал время, чтобы товарищи по оружию смогли мысленно оценить денежный объем, способный парализовать активность мосаддыковских сил во всех жизненно важных объектах Тегерана.

– И еще: не забывайте о сочувствующих Мосаддыку. Необходимо обезвредить тех, кто может помешать плавному ходу операции.

– Я не отдам приказ стрелять в толпу, – платок полковника Максуда Кавехи напоминал половую тряпку. – У нас не принято стрелять в безоружных людей.

Кавехи понимал, что ждет человека, отдавшего приказ стрелять в безоружную толпу, и его родственников. Если операция провалится, его достанут даже из-под земли.

«Нерешительный олух! Если надо, будешь стрелять и в своих родных», – подумал Ким, добавив вслух: – Я имею в виду высший офицерский состав, лояльный к Мосаддыку, и членов его партии. Необязательно их убивать, полковник. Ареста вполне достаточно, а еще лучше перетянуть вооруженных солдат и офицеров на свою сторону. Это облегчит и ускорит выполнение нашей миссии.

– Мы должны убедить их перейти на нашу сторону. Что касается пропаганды, Мосаддык нас опережает, – вступил в разговор Ардешир, указывая рукой в сторону окна. – Посмотрите, что творится на улице: орут во все горло и повторяют его имя.

– Человеческая масса – как тесто, сынок. Из нее можно слепить любую форму и запечь, – обращаясь к Ардеширу, сказал генерал Санджапур.

– Сегодня дипломатической почтой доставили карикатуры на Мосаддыка, – информировал Рузвельт, – а также плакаты с изображением генерала Захеди, получающего шахское благословение на премьерство. На выделенные для пропагандистских целей деньги будут подкуплены редактора большинства тегеранских газет. Через печать и на местах мы будем воздействовать на сознание масс. – Рузвельт повернулся к Ардеширу. – В первую очередь генерал Захеди должен назвать имя доверенного лица, кто будет руководить прессой и пропагандой. Это должно произойти не позже двух недель до старта активных действий. Остались считанные дни. Лицо, назначенное генералом Захеди, должно устраивать не только его, но также и США и Великобританию. Он может совмещать должность заместителя премьер-министра после успешно завершенной совместной операции.

– Каковы приоритеты? – спросил Ардешир.

– Наша основная цель – убедить людей в том, что Мосаддык – это зло для иранского народа. Он враг ислама, так как у него очень тесные связи с коммунистической партией «Туде», он продвигает безбожные идеи шурави по всему Ирану. Он целенаправленно уничтожает боевой дух армии, ее способность и готовность выполнять приказы командования. Мосаддык поддерживает сепаратистские настроения в стране, так как именно он ослабил контроль армии в регионах с сильным кланово-племенным влиянием. В своей пропаганде мы должны уделить особое внимание региону Северного Ирана провинции Азербайджан. Новая вспышка – и уже никто не спасет его от присоединения к СССР. Никто иной как Мосаддык целенаправленно вливает в экономику Ирана фальшивые деньги, чтобы покрыть задолженности, что еще больше вталкивает экономику страны в глубокий кризис.

– У нас в наличии есть эти фальшивки? – спросил полковник Ширази.

– Фальшивые банкноты прибыли вместе с плакатами и будут прибывать по мере нарастания операции. Наши друзья этим занимаются.

– И что делать с этими банкнотами после операции? – поинтересовался генерал Санджапур. – Это большой удар по экономике, которую мы обязаны будем потом оживлять.

– Главное, скинуть Моси, остальное легко исправить, – Рузвельт перекладывал теннисный мяч с одной руки на другую. – Мы сможем изъять их после формирования нового кабинета и усилить экономику Ирана дополнительными мерами. Субсидии союзников не заставят себя долго ждать, после того как мы достигнем желаемого результата.

– Мосаддык собирается распустить Меджлис, – напомнил генерал Санджапур. – Операция не может лишиться поддержки законодательного органа.

– Все верно, генерал. Старый лис знает, что делает. Тем не менее, этого нельзя допустить. Необходима финансовая поддержка всех депутатов, которые откажутся поддерживать Мосаддыка. Это предусмотрено в плане операции.

– Это отдельная сумма? – спросил полковник Ширази.

– К фонду военного секретариата она не будет иметь отношения.

Рузвельт смолк, рефлекторно ударив несколько раз мячом по полу.

– Вы понимаете, что предстоит очень сложная работа, требующая согласованных действий всех звеньев. Я уверен, что нам удастся воплотить в жизнь все наши замыслы. Если у вас нет больше вопросов на сегодня, мы можем завершить нашу встречу. Мне еще много чего предстоит сделать и встретиться кое с кем.

Список дел и имен, с которыми Рузвельт должен был столкнуться, он, естественно, не озвучил.

– Разумеется, Ким, все предельно ясно, – генерал, как старший по званию и возрасту, встал первым, показывая пример другим. – Мы офицеры, верные Его Величеству, исполним любой отданный им приказ. Мы ждем сигнала к действию и сделаем все, что в наших силах.

Ким посмотрел на полковника Кавехи, который перестал вытираться, нервно сжав мокрый платок в кулак. Он стоял молча, пот градом струился по его лысой голове, стекая к мясистому, красному лицу. Ему было страшно. Это было видно невооруженным взглядом. Рузвельту это не нравилось. Ему не верилось, что такой малодушный человек мог дослужиться до ранга полковника. Такие могут стать дурным примером для колеблющихся, если вдруг операция забуксует, но лишаться людей, к тому же вовлеченных в курс дела, Ким не хотел. Он просто вычеркнет Кавехи из списка офицеров, предложенных в военный секретариат, и перенесет в другой, менее значимый.

– Благодарю вас, джентльмены. С вашего разрешения, мне надо поговорить с Ардеширом с глазу на глаз.

Сын генерала Захеди должен был задержаться для дальнейших инструкций от ЦРУ. Очень скоро его отец, Фазлоллах Захеди, выйдет из засады, чтобы стать главной фигурой в операции по смещению Мохаммеда Мосаддыка с поста премьер-министра.

Глава 6

Эти две коробки, доставленные в Тегеран диппочтой, кое-кто в посольстве США ждал с особым нетерпением.

Развернув аккуратно упакованный плакат, с запахом еще свежей типографской краски, Дональд Уилбер чуть не расплылся в улыбке. Карикатура на старика Моси, запечатленного лежащим на своей кровати в своей незабвенной пижаме, была что ни на есть комичной. Со злобной физиономией, асимметрично большой головой и огромными конечностями, Моси походил на старого сморчка. Злобно скалясь, старик натягивал к своему подбородку «одеяло» – красный флаг с серпом и молотом, главной символикой СССР. Намек прозрачен. Что и требовалось от картины – быть примитивно понятной для бездумной, управляемой массы.

Уилбер молча оценил художественные и полиграфические качества рисунка, отложил его в сторону и извлек из второй коробки еще одну карикатуру на старика Моси, где тот был нарисован идущим под руку с человеком с мелкими глазками, выдающими в нем подленькую личность, на спине которого арабской вязью было выведено: «Туде». Еще более убогая карикатура, но вполне отвечающая требованиям заказчиков.

– Вам нравятся работы художественного департамента, Дональд? – спросил один из сотрудников посольства.

– Я не большой любитель жанра карикатуры, Рич, – спокойно ответил Уилбер. – Но стоит признать, ребята постарались на славу.

– Не большой любитель? Но, насколько помнится, ведь это ваша идея?

– Как и все остальное. Не любить карикатуру не означает не использовать ее в благих целях, Ричард. Не пичкать же нам толпу сонетами Шекспира или рубаями Омара Хайяма. С толпой надо разговаривать на ее языке. Плоско и незамысловато. Мы пришли сюда не затем, чтобы развивать художественные вкусы. У нас иные цели. Кстати, вы переговорили с редакторами газет?

– Сегодня утром. Но они выдвинули новые условия.

– Как человек, знакомый с Востоком, могу догадаться – они попросили больше обговоренной суммы. Чем же они объяснили свои возросшие аппетиты?

– Говорят, что в условиях усилившихся позиций премьера Мосаддыка печатать его карикатуры на своих страницах большой риск, а риск должен оплачиваться по высоким ставкам.

– Хитрые персы – почуяли запах денег. Кстати, о деньгах: вы получили их?

– Обналичивал собственноручно.

– Замечательно! – воскликнул Уилбер, любуясь очередной карикатурой, словно это был музейный раритет.

* * *

Десяток молодчиков, разделившись на группы, прочесывали просторы базара Лалезар, этот налаженный экономический орган, чутко реагирующий на любые изменения в столице и по всей стране в целом. Именно Лалезар являлся одной из пороховых бочек, способных взорвать Иран изнутри. Для этого достаточно одной мелкой искры, а лучше нескольких подожженных факелов, подброшенных в разные уголки базара. Поэтому провокации не заставили себя долго ждать.

– Что это у тебя? – грубо, без приветствия спросил один из бородатых парней, зашедших в магазин тканей.

– Не видишь, парча, – огрызнулся взрослый мужчина, годный им в отцы.

Он являлся владельцем магазина и всего товара, находящегося внутри. Мужчина был очень рассержен бестактным тоном вошедшего. По опыту он был уверен, что такой сопляк покупать ничего не будет. Возможно, он решил с товарищами прогуляться по Лалезар, а между делом подтрунить над торговцами. Такое нередко здесь случалось. Скучающий молодняк, напичканный наркотиками и алкоголем, слонялся без дела по улицам в поисках острых ощущений и частенько нарывался на неприятности.

– Вижу, что парча, – парень ковырял ткань грязными пальцами. – А чья?

– А тебе какая разница? – хозяин магазина насильно отвел руку наглеца от ткани, чтобы тот ненароком не заляпал товар.

– Может, она английская?

– Нужно – продам и английскую. Нет денег, так выметайся отсюда. И дружков своих забери. Уходите подобру-поздорову, иначе худо будет. Сюда приходят богатые покупатели, а не всякая рвань, – торговец был просто взбешен.

– Грязный ублюдок, – наглая ухмылка прорезалась через неаккуратно постриженную бородку парня, и он зашипел, угрожая кулаком. – Ты смеешь называть рванью доблестных сынов Ирана? – Скоро мы установим здесь справедливый порядок, где таким, как ты, не будет места. Мы всех вас вздернем на виселице или отправим в Касре-Каджар. Все ваше имущество пойдет беднякам как дар нового правительства.

– Сейчас я тебе покажу виселицу, – торговец достал снизу палку, которой он измерял длину продаваемой ткани, это было больше психологическим оружием, чем эффективной дубинкой. – А ну пошел вон! Ты что, не слышишь? Сейчас полицию позову, они тебе мигом уши прочистят.

– Да здравствует коммунизм! Да здравствует Мосаддык! Смерть английским захватчикам! – закричал парень, и его призыв подхватили его сообщники. – Мосаддык, Мосаддык! Да здравствует «Туде»! Да здравствует коммунизм!

Торговец опешил от яростного напора молодой шайки, не понимая цели их визита и политических лозунгов. Он тревожно наблюдал, как четверо ребят 22–25 лет неистово повторяли имя премьер-министра Мосаддыка, партии «Туде», восхваляли коммунистов и проклинали английских захватчиков, сопровождая лозунги вскидыванием кулаков вверх.

– Мосаддык, Мосаддык! Коммунизм! Да здравствует свободный Иран!

Действия не ограничились лишь словами. В ход пошел испробованный метод: они стали крушить магазин торговца, скидывая рулоны ткани на пол, разламывая стекла и светильники, исступленно ударяя кулаками по стенам магазина.

– Что вы творите? – закричал владелец товаров, бессильно опустив палку вниз. – Убирайтесь отсюда, негодяи. Убирайтесь вон.

– Мосаддык, Мосаддык! Коммунизм! Мосаддык! – с пеной у рта орали вандалы. – Смерть шаху! Смерть шаху! Да здравствует коммунизм!

Сын торговца, находящийся в соседней комнатке, где на непредвиденный случай всегда хранится оружие, заслышав шум, тут же схватился за охотничье ружье. Практически у каждого магазина в Лалезар есть такая комнатка. Мгновение, и он уже стоял в распахнутых дверях, целясь в главаря банды. Исподлобья глядя на кучку хулиганов, устроивших погром, он машинально взвел курок.

– Отойди в сторону, отец, – скомандовал сын.

– Не делай этого, Амир, – заклинал отец. – Сынок, убери ружье.

Но эмоции уже перевесили здравый рассудок. Одиночный выстрел в голову главаря охладил пыл дружков, которые несколько секунд находились в полной прострации. Коммунизм, Мосаддык, партия «Туде» – все ушло в небытие. Стояла оглушительная тишина. Молодчики тупо уставились на направленное на них дуло. Главарь распластался в луже собственной крови, забрызгав все в ближайшем радиусе: стены, ткани, тела и лица сообщников, одежду стрелявшего и его отца. Хозяин сидел на коленях, обхватив голову руками, и рыдал, проклиная всех, кто всплывал в его памяти – Мосаддыка, коммунистов, заодно и шаха… Ему было все равно, кто виноват в том, что случилось в его мирном магазине тканей.

– Здесь еще найдется для вас свинца, – не теряя хладнокровия, произнес Амир. – Где один, там и двое. Ну же, решайте, кому повезет первым.

Члены шайки раскрыли рты, но не могли вымолвить ни слова.

– Что же вы больше не орете? – спросил Амир. – Ну же. Продолжайте. Мосаддык, коммунизм, Туде… Кто там у вас еще?

– Прочь, пускай уходят отсюда прочь, – застонал отец. – Убери ружье, сынок.

– Вас не учили почтению к старшим? – сын говорил хладнокровно, и это еще больше вводило парней в ступор. – Это станет вам уроком на всю жизнь. А теперь считаю до трех. Если не успеете, следующая пуля приласкает кого-то из вас.

Трое парней вышли из оцепенения и бросились наутек, сбивая в толпе сторонних зевак. На шум уже собрались люди, к которым присоединились несколько полицейских.

– Тебя посадят, сынок. Запомни: не ты, я убил его.

– Не посадят, отец, – я защищал наше имущество. Это было самообороной. Не забывай, отец, у них было оружие, они угрожали. Я все сделал правильно.

– Не смей, Амир! Ты еще молод, чтобы гнить в тюрьме. Это самосуд, понимаешь? Это я убил его, ты понял?!

– У нас нет времени. Сюда идут полицейские. Мы сделаем так, как я сказал, и тогда закон будет на нашей стороне.

Громкие голоса стражей порядка заставил их замолчать.

– Дайте пройти, – командовали полицейские. – Дорогу. Освободите дорогу.

– Агайи Бахеш! Да что же здесь произошло? – один из полицейских, знавший владельца магазина и часто наведывавшийся к нему за хорошим товаром, стоял у окровавленного трупа и с недоумением взирал на стены, забрызганные кровью. – Вы можете мне объяснить, что здесь произошло?

Торговец сидел на полу и сокрушенно качал головой. Казалось, он вообще не слышит адресованного ему вопроса.

– Я могу объяснить, – шагнул вперед Амир. – Эти бандиты угрожали моему отцу оружием и пытались нас ограбить. Мне пришлось защитить отца и выстрелить.

– Оно заряжено? – полицейский указал на ружье в руках Амира.

– Да.

– Отдайте его мне. Это будет приложено к уголовному делу, – полицейский взял ружье из рук Амира.

– Чем они вам угрожали?

Агайи Бахеш встал на ноги и поспешил ответить:

– У одного из них был пистолет.

– И где же пистолет? – спросил полицейский. – Я его не вижу.

– Его сообщники убежали, когда я выстрелил в голову вот этого, – ответил Амир, указывая рукой на труп. – Пистолет забрали они.

– Вы его видели раньше? – спросил полицейский.

– Впервые вижу, – ответил Амир.

– И вам его лицо не знакомо? – полицейский обратился к отцу.

– Нет, – покачал головой агайи Бахеш. – Я не знаю этого человека.

– Разберемся.

Полицейский нагнулся к трупу и обыскал карманы. В руки полицейского попалась книжка, такая же, как у террориста Насера Фахрарая, совершившего неудавшееся покушение на иранского шаха, – партийная книжка «Туде». Есть чему удивиться!

– Гм, Самад Ашарзе, – полицейский прочел имя и фамилию убитого. – Тудеист. Снова коммунисты.

– Они постоянно повторяли имя премьер-министра, кричали «да здравствует коммунизм» и проклинали шахиншаха, – говорил Амир. – Это могут подтвердить люди, которые слышали, как они кричали. Кричали громко.

– Да уж, много их сейчас, – задумчиво произнес страж порядка, держа в руке главную улику.

В толпе прокатился ропот, доносились отдельные слова: «Туде», «проклятые коммунисты», «снюхались с Мосаддыком».

Операция шла по плану. Смерть некоего Самада Ашарзе не была запланирована организаторами переворота, но кашу маслом не испортишь. Это только усилило впечатление, которое произвела эта суматоха на других владельцев лавок и магазинов в Лалезар. Сигнал был подан, а те, кому он был адресован, его тотчас уловили. Враги – это коммунисты «Туде» и премьер-министр Мосаддык.

Впечатление надо было усилить карикатурами в средствах массовой информации. Они скоро появятся в популярных столичных газетах. Лекала были те же, несмотря на то, что ткани отличались цветом и текстурой.

Глава 7

Керими сидел в неосвещенной подсобке продовольственного магазина, в противоположной от места убийства части базара. Это был магазин, открытый на деньги советской разведки, владельцем тоже являлся советский агент, истинный, а не фиктивный член партии «Туде» Зохраб Багири. Он являлся одним из связных по работе с уличными торговцами и муллами Тегерана и временами искусно справлялся с возложенной на него ролью ликвидатора. Здесь никто не играл в гуманность. Если поступал приказ об устранении неугодных, такие как Зохраб Багири могли со спокойной душой его исполнить. Он сам неоднократно был на волосок от смерти, но капризная фортуна в самый последний момент уводила его из самых безнадежных ситуаций.

Убийство некоего молодого человека, подозреваемого в причастности к коммунистам, облетело огромное пространство Лалезар и всего города в мгновение ока. А главное, это было не единственным происшествием за последние сутки в смутном Тегеране. Погромы лавок и магазинов участились. Это вызвало сильное брожение в рядах купцов и частных предпринимателей. Средний класс почуял угрозу своему стабильному заработку. Доходное дело необходимо защищать, чтобы затем передавать потомкам. Отогнать черную тучу, нависшую над их бизнесом, можно было лишь объединив свои усилия против общих врагов, какими бы могущественными они ни были.

Керими читал газету «Марди Асия». Убийству молодого коммуниста Самада Ашарзе было отведено полстраницы ценного газетного формата, с дополнительными фотографиями убитого, со всеми вытекающими комментариями о нарастании активности коммунистов. Писалось о грязных провокациях, усиливающемся влиянии СССР, который, якобы, вспомнил о северных провинциях Ирана и вновь хочет разыграть азербайджанскую карту. Не преминули указать на слабость некоторых руководителей, не способных или не желающих противостоять северной угрозе. От всех граждан страны требовалось быть бдительными к врагам Ирана и не поддаваться на их гнусные провокации. Особое внимание уделялось консолидации нации вокруг фигуры шаха как главного гаранта территориальной целостности Ирана и его благостного существования.

Рустам сегодня был одет как обычный, тегеранский торговец. История с переодеваниями был ему знакома. Каждый раз, когда он не брился несколько дней, он вспоминал агента Тураджа, которому на его глазах всадили кинжал в сердце, в день Ашуры на тегеранской площади в горячие сороковые. Рустам также надевал старый пиджак и кепку, чтобы в толпе его не могли принять за ответственного работника советского посольства. Шпионский маскарад хорошо ему давался – в этом простом мужчине с прекрасным тегеранским диалектом фарси никто не признал бы дипломата и резидента шурави.

Керими сидел в подсобке в окружении открытых мешков с изюмом, албухарой, курагой, орехами, арахисом и фундуком. Ароматы сухофруктов перемешались с запахом сырости, но чуткий нюх Керими слышал в воздухе совсем иные запахи. Он ощущал их давно, но сейчас они проявлялись более явственно и близко. Находясь в нескольких километрах от места событий, он, как акула, чуял привкус пролившейся крови, смешанный с запахом пороха и нефти. Иран отдавал этой смесью запахов с начала двадцатого века, и этот запах никак не выветривался из сознания Рустама.

Он отложил «Марди Асия» и взял «Джорнал де Техран». В его статьях то же самое, даже не стоило читать. Рядом с Рустамом был открытый мешок кишмиша – черного сушеного изюма. Керими не заметил, как по ходу чтения он перещелкал целую груду сладких сухофруктов. От обильной сладости захотелось пить.

– Бехсад, – крикнул Рустам.

Дверь подсобки открылась, и внутрь пролезла испуганная голова смуглого юноши, который помогал Зохрабу Багири в его отсутствие с покупателями.

– Слушаю вас, агайи Кадхудаи, – для юноши Керими был некто агайи Кадхудаи, зачем ему знать настоящее имя советского резидента?

– Принеси, пожалуйста, чай с корицей. В горле пересохло.

Рустаму вспомнился тучный дядя Джанетали, наставник полковника Икрами и борцов зорханы. Советский дипломат и резидент после встречи с ним нередко пил чай с корицей, особенно когда чувствовал физическое или моральное истощение. Он хоть и привык работать на износ, но за последние два дня спал от силы пять часов. И сейчас ему казалось, что его голова наливается свинцом и вот-вот отпадет с плеч от тяжести.

– Хорошо, агайи Кадхудаи, только взвешу абрикосов покупателю.

С минуту на минуту должен явиться Багири с последними новостями. Рустам пролистал несколько страниц «Джорнал де Техран», рефлекторно черпнув горсть черного изюма. Глаза уже слипались, когда вновь скрипнула дверь и внутрь вошли двое. Это были Зохраб Багири и его товарищ по оружию, молодой паренек чуть младше Зохраба. Звали его Зейд. Тоже неплохой стрелок по живым мишеням. На их вспотевших лицах и одежде отложилась городская пыль и песок. Они направились к Рустаму и сели напротив него, удобно расположившись на мешках с грецким орехом.

– Ты что-нибудь выяснил? – спросил Рустам Зохраба.

– Стоило бы догадаться, – ответил Багири. – Это люди Сафарджиана. Шастают группами по людным местам, выкрикивают антишахские лозунги и проклинают Мосаддыка.

– И восхваляют нас, – добавил Керими.

– Естественно.

– Вы что-нибудь слышали про этого Самада Ашарзе?

– Никогда с нашими ребятами не сталкивался, – вступил в разговор Зейд. – Один из прихвостней Аминуллы. Он им подбрасывает деньжат, своих и английских, они и лают что им прикажут.

– Только он больше лаять не будет, – зло усмехнулся Багири.

– А тот, кто стрелял, к Сафарджиану имеет какое-то отношение?

– Нет. Случайный выбор, – качнул головой Зейд. – Просто Самаду Ашарзе не повезло, что он нарвался на пулю. Кстати, в тот день было еще пять погромов. Четыре из них в Лалезаре.

– Наверняка с каждым днем число погромов будет увеличиваться, – заметил Рустам. – Каковы будут наши ответные действия?

– Силы неравны, Рустам. Нам трудно им что-то противопоставить. У них деньги, оружие, целая армия закордонных инструкторов, – Багири вытер лицо рядом лежащей влажной тряпкой, но лишь еще больше размазал грязь. – Они подкупили все тегеранские газеты, а наши все под запретом. Никто не узнает, что этот Самад Ашарзе – подсадная утка Сафарджиана. Все уверены, что люди, рушащие лавки, – это шпионы шурави.

– Да, без информационной поддержки мы войну проиграем. Может использовать листовки?

– Будет только хуже, – буркнул Зейд. – Это еще больше вызовет недоверие к нам.

– Что с муллами?

– Они тоже недовольны, – ответил Багири. – Многим из них поступают звонки и письма с угрозами расправы.

– От имени «Туде»?

– Да. И теперь англичане кажутся им не такими уж плохими ребятами.

– Вы подключили людей, чтобы вели агитацию среди торговцев?

– Мы исполняем все твои приказы, Рустам, – развел руками Зохраб. – Только это лишь соломинка для утопающего. Несколько десятков человек не смогут переубедить миллионы недовольных.

Рустам задумчиво грыз кишмиш, выплевывая мелкие косточки. Дверь без стука открылась, и с подвесным подносом в руках появился Бехсад. Он предусмотрительно принес три небольших стакана с чаем, размешанного с пряной специей.

– Я принес, как вы просили, агайи Кадхудаи, чай с корицей.

– Спасибо, Бехсад.

Юноша заметил строгий взгляд Зохраба Багири, поклонился и вышел.

– У вас есть при себе оружие? – спросил Керими, делая первые глотки.

– Есть, – Багири приподнял рубашку, где за поясом торчал пистолет.

– Оставь его здесь, Зохраб.

– А если попытаются схватить?

– Тем хуже. Обвинят в терроризме. Спрячь подальше от себя.

– Я не хочу попадаться им в руки.

– Ну и не попадайся.

– И куда же мне его спрятать?

– Хотя бы туда, – Керими показал на мешок с орехами, на котором сидел Багири. – Холодного оружия достаточно. Время опасное. Они постараются найти настоящих членов «Туде», а у нас не так много людей, чтобы их терять. Пистолет всегда веская улика.

– Как скажешь, сартиб, – повиновался Багири, просовывая оружие глубоко в мешок с грецкими орехами.

– Я должен уйти. Возьмите, это вам от наших друзей. Через неделю принесу еще, – Рустам вытащил из кармана двадцать пять тысяч иранских риалов и передал их Зохрабу с Зейдом. Любая идеология должна поддерживаться деньгами. Тягаться в финансовых вопросах со сторонниками шаха было сложно, но хоть какие-то гроши на святое дело можно найти. – Если возникнут чрезвычайные обстоятельства, вы знаете, как меня найти. Соблюдайте осторожность. Предупреждаю: если вас арестуют, никто из советского диппредставительства не будет за вас ходатайствовать. Я не исключение.

Зохраб и Зейд знали, в какой заварушке они участвуют. Они приняли эти условия беспрекословно и будут следовать им до конца.

Глава 8

Шах находился в своем дворцовом кабинете, когда к нему с особым донесением от «любящих друзей» зашел полковник Икрами.

– Что это у тебя? – грозно спросил монарх, заметив в руках начальника охраны конверт с письмом.

– Ашраф в Тегеране, шахиншах, – информировал Икрами.

– Не поверю, что ее одолела тоска по родине.

– Она желает с вами встретиться.

– Со мной? – удивлению шаха не было предела. – С чего это вдруг? Неужели хочет извиниться за все причиненные мне злодеяния? Нет, Мухтадир, в ее приезде кроется что-то опасное.

Мохаммед Реза не мог забыть, как подсыпали отравленный порошок в ванную его первой жены, египетской принцессы Фавзийе. По слухам, это было поручение самой Ашраф. Шах был склонен верить этим слухам.

– Здесь все четко изложено, Ваше Величество, – Икрами протянул письмо хозяину.

Зная, каким доверием пользовался полковник у своего хозяина, руководители операции решили передать секретное сообщение Мохаммеду Реза именно через начальника охраны, обходя секретариат и другие чиновничьи структуры во избежание утечки информации.

Пехлеви взял письмо и стал медленно читать. С каждой прочитанной строкой лицо монарха темнело, а руки стали предательски дрожать.

– Кто-нибудь кроме тебя знает про содержание этого сообщения? – продолжая смотреть на текст, спросил шах.

– Только те, кто мне его передал.

– Англичане и американцы просят, чтобы я ее принял. Зачем? – рассуждал вслух Пехлеви. – Почему ей понадобилось искать со мной встречу через них? Что затеяла эта девчонка?

– Может, это им нужно встретиться с вами посредством Ашраф?

– Почему они не обращаются напрямую, а посылают ее?

– Мы не сможем это выяснить, пока вы ее не примите, – логично рассуждал Икрами. Его раздражала нерешительность и чрезмерная подозрительность монарха. Прежде чем делать выводы, нужно выслушать Ашраф. Если в ее мыслях – свергнуть брата, то она не искала бы с ним встречи. Хотя принцесса способна прибегнуть к более изощренным приемам.

– Может, она вошла в сговор, чтобы скинуть меня с престола? – высказал догадку шах.

– Родного брата? – удивленно спросил Икрами.

– Ах, Мухтадир, у этой особы отсутствует понятие о кровнородственной связи. Все, что ее интересует, это ее собственное благо. Ради минутного удовольствия она готова послать на эшафот меня и всех, кто верой и правдой служит Пехлеви.

Мохаммед Реза положил письмо на рабочий стол и стал нервно прохаживаться по кабинету, положив руки в карман шелкового халата.

– Я всегда знал, что англичанам доверять нельзя, – в голосе монарха стала проскальзывать истерика. – Они хотят меня свергнуть, как и моего отца. Ты помнишь, как вначале они обхаживали его?

– Помню, шахиншах.

– А потом лишили трона, родины и близких, сговорившись с русскими! – голос Пехлеви задрожал, по мере того как его стали одолевать мрачные воспоминания. – Какое коварство! Теперь они хотят сделать то же самое, только на этот раз руками моей вздорной сестрички, – шах посмотрел на портрет своего отца и недовольно покачал головой. – Нет, у них ничего не выйдет. Я не приму Ашраф.

– Осмелюсь сказать, шахиншах, это будет очень неосмотрительным шагом.

– Не твое дело, – отрезал Пехлеви.

– Ваша жизнь и безопасность династии входят непосредственно в мои обязанности, – не уступал полковник. – Это дает мне право постараться убедить вас выслушать вашу сестру и узнать, с какой секретной миссией она прилетела в Иран. Мы должны обладать всей информацией, исходящей из разных источников. Если американцы и англичане решили послать к вам Ашраф, значит, им есть что вам сказать. Мы должны это узнать, чтобы предотвратить все нежелательные для вас последствия. Примите ее, шахиншах. Как ваш верный слуга, я прошу вас об этом всем сердцем.

Шах остановился и грузно сел в кресло, нервно подергивая широкие рукава халата.

– Хорошо, Мухтадир, я сделаю как меня просят. Я приму ее, как бы тяжело мне это ни было, и выслушаю, но я требую, чтобы после встречи она немедленно покинула Иран.

Приезд принцессы в Тегеран был невыгоден не только ее брату. Узнав о ее приезде, премьер Мосаддык тоже пришел в бешенство: это еще больше накаляло и без того напряженную ситуацию в стране. Все ощущали опасность для себя, которая исходила от этой миниатюрной, но очень властной женщины. Надо отдать ей должное, Ашраф могла наводить страх на сильный пол. Воистину, невидимые глазу у-хромосомы сыграли с Великой Персией злую шутку.

– Все будет сделано так, как вы прикажете, шахиншах, – обрадовался Икрами. – Уж я об этом позабочусь.

Икрами вышел из кабинета, направляясь к выходу, где его ждала служебная машина. Проходя мимо зала, полковник заметил фигуру главы дворцового хозяйства, на редкость милого человека, по совместительству осведомителя МИб. Это он вышел на Икрами и передал письмо своих лондонских хозяев для Мохаммеда Реза. И сейчас он ждал от Икрами четкого ответа: да или нет – готов ли шах принять сестру. Но при виде Икрами ему без слов стало ясно, что ответ положительный. Икрами понимал, что сейчас ради борьбы с общими врагами необходимо объединить усилия, отставив в сторону личные пристрастия.

* * *

Лицо ее мрачнее тучи, взгляд – как всегда надменный, самоуверенная походка, словно она скользит по черепам замученных врагов, а не по зеркально блестящему полу дворца Саадабад. Принцессе не доставляло радости встречаться со своим венценосным братцем, которого вдобавок нужно было убеждать сделать один из самых ответственных шагов в своей жизни. Сложно объяснить безвольному существу важность решительных действий, которые способны сохранить жизнь и власть не только ему, но и всем, кто его окружает. Властитель, не способный самолично принимать смелые решения и перекладывающий их на плечи своих подчиненных, рано или поздно вынужден разделить участь всех слабовольных монархов и их свиты. Ашраф как никто лучше ощущала угрозу, нависшую над их династией, но, к сожалению, статус принцессы не позволял ей сделать то, что должен был сделать шах Мохаммед Реза. Пехлеви могли лишиться не только внутренней поддержки, но и внешней, а это было намного опасней, чем попытка одиночных, неудавшихся покушений на шаха и его близких. Возникала угроза потери запасных аэродромов, готовых принять самолеты членов монаршей семьи, если свои посадочные полосы затеряются в дыму междоусобных пожаров и войн.

Двери монаршего кабинета были открыты. Шах стоял спиной к входу, упершись ладонями о край стола. На него с портрета взирал его отец, словно ждал, как поведет себя сын в столь ответственный для семьи и страны момент – когда нависла угроза политического устранения шахской семьи и возможность упразднения института монархии в Иране. История персидской империи, 2500-ю годовщину которой со всей помпезностью Мохаммед Реза справлял в октябре 1971 года, могла завершиться без малого двадцатью годами раньше. Он сейчас думал не о спасении трона и страны. Шаха интересовала его собственная судьба. Мохаммед Реза готов был потерять корону, но терять голову в буквальном смысле слова он не хотел. Инстинкт самосохранения перевешивал в нем стойкий характер восточного правителя, и это было его трагедией.

До ушей Пехлеви стал доноситься равномерный, неторопливый цокот женских каблуков, отдающих эхом в стенах Саадабад в унисон громким шагам начальника шахской охраны. Сердце шаха усиленно забилось. Он не хотел показывать своего волнения ни Ашраф, ни Мухтадиру Икрами. Тяжело прослыть трусом. В этом трудно признаться даже самому себе. Роскошный военный мундир, усыпанный орденами, не поможет справиться с этим не подающимся шахской воле чувством. Через несколько секунд звук шагов наконец прекратился у порога его кабинета.

– Оставьте нас, Мухтадир, – скомандовала принцесса.

Приказы Икрами мог отдавать лишь его господин, поэтому он даже не шелохнулся.

– Оставьте нас, – повысив голос, повторила Ашраф.

Шах, не поворачиваясь, сделал едва заметный жест кистью руки, означающий, чтобы полковник удалился, и тот тут же вышел, закрыв за собою дверь.

– Зачем ты приехала, Ашраф? – хриплым от тревоги голосом спросил шах.

– Я приехала в свою страну.

– Снова хочешь подсыпать порошка в ванную моей жены? Или же на этот раз ты готова отравить родного брата?

– Научись смотреть правде в глаза, Мохаммед Реза, – подчеркнуто гордо произнесла Ашраф. – Шаху не подобает жить воспоминаниями клеветников.

– Ты будешь меня учить, как я должен себя вести в собственном дворце? – продолжая стоять спиной к собеседнице, заметил шах.

– Ты прав, братец, не меняй позы. В том месте твоего тела, которое повернуто в мою сторону, больше мозгов, чем в твоей голове, – съязвила принцесса. – Жаль, что на задницу нельзя нацепить персидскую корону. Она заслуживает большего уважения.

– Что ты себе позволяешь? – шах резко обернулся, лицо его было перекошено от злобы и ненависти.

Ашраф было не так легко испугать, она спокойно прошла к дивану, скинула туфли на высоких каблуках и села на край дивана, облокотившись о его подлокотники. Недаром ее прозвали Черной пантерой. Сейчас она напоминала грозную хищницу в засаде.

– Ты чем-то напуган, Мохаммед?

– Как ты смеешь разговаривать со мной подобным тоном?

– А кто ты такой, чтобы я не могла разговаривать с тобой подобным тоном, милый мой брат?

– Я шахиншах Ирана!

– Шахиншах Ирана!? – захохотала принцесса. – Ты не можешь называть себя шахиншахом, милый Мохаммед. Истинным шахом был наш отец. Ты же – его бледная тень. Если бы ты был шахом, меня не вызывали бы из Франции, чтобы я могла объяснить тебе политическую картину, которая разворачивается перед самым твоим носом. О великий правитель, ты ослеп и оглох, так как не видишь и не слышишь того, что происходит в твоей стране. Ситуация в Иране ухудшается с каждой минутой, и рано или поздно волна недовольств сметет тебя с трона.

– Ты же ненавидишь меня, Ашраф, какая тебе разница, какая судьба меня ждет?

Принцесса недовольно качнула головой, мысленно произнеся: «Каков глупец».

– Вся твоя беда, братец, в том, что ты получил персидскую корону как разменную монету. Династия, которую своей кровью и потом создавал отец, попала тебе лишь по старшинству и полу, но никак не по заслугам. Мы родились с тобою в один день, но Аллаху было угодно тебя создать мальчиком, а мне – уготовить судьбу принцессы, которая, к сожаленью, не может издавать судьбоносные фирманы, – свирепый взгляд хищницы пронзал шаха. – Ты никогда не спал со своими солдатами в казармах, не ел с ними из одной миски, не бросал себя под пули и сабли, как это делал отец. Что это за награды у тебя на груди, дорогой братец? Зачем ты их нацепил? Может, ты хочешь показать мне свою значимость? – принцесса грустно усмехнулась. – Мохаммед, запомни, что ты не бравый казак Реза-хан, а выпускник швейцарской академии Ле Роси. Твои победы бесценны только в глазах твоих прихлебателей, таких же трусов и безвольных червяков. Ты никогда не сможешь командовать даже горничными, не говоря о солдатах, способных совершить переворот…

– Замолчи, Ашраф, – голос шаха дрожал от злобы, но он понимал, что должен выслушать сестру до конца.

– Поэтому надо ценить то, что послано тебе исключительно милостью Всевышнего, ибо сам ты никогда не сможешь завоевать трон. Трон это не юбка, милый Мохаммед. Это нечто большее, чем ослеплять фавориток блеском бриллиантов персидской короны.

Шах доковылял до кресла напротив и сел, устало закрыв лицо руками.

– Скоро Мосаддык распустит Меджлис, он грезит новым законодательным органом, – продолжала Ашраф. – В нем, по замыслу этого негодяя, будут заседать его подконтрольные депутаты. Законы страны окажутся в их руках. Не надо быть гениальным провидцем, чтобы понять, что произойдет с иранской монархией в ближайшие несколько месяцев. Отцу позволили покинуть страну. Тебе, лишенному прямого наследника, – при этих словах шах чуть ли не до крови закусил губу, Ашраф это заметила и повторила: – …лишенному мальчика-наследника, а также всяческой поддержки внутри, при этом окруженному продажными лизоблюдами, не разрешат даже переступить порог своего дворца. Ты захочешь найти спасения за границей, но в ответ получишь любезный отказ, потому что ты не выполнил их требований и разрушил все их планы по укреплению монархии и консолидации общества вокруг трона Великой Персии.

– О каких требованиях ты говоришь, Ашраф? – голос шаха стал мягче.

– Ознакомишься, когда будет время, – принцесса потянулась к своей сумке, извлекая сложенные вдвое листы бумаги. Она положила их рядом собой, на край дивана, но, заметив нетерпение шаха, продолжила: – Ты все-таки мне брат, поэтому не хочу тебя мучить ожиданием. Это план свержения Мосаддыка, – от глаз принцессы не скрылось, как поменялось в цвете лицо шаха.

– Что это означает?

– То, что если ты не поможешь убрать Мосаддыка, то он без труда сам скинет тебя с трона.

– Что я должен сделать?

– Для начала издать фирман о смещении Мосаддыка с поста премьер-министра и назначении нового премьера.

– Нового премьера? И кого же это? – удивился шах.

– Фазлоллаха Захеди.

– Генерала Захеди? – шах вскинул брови. – Гм, они даже решили за меня, кого я должен назначать своим премьер-министром.

– Да, дорогой мой брат, они это решили за тебя. Потому как ты сам не можешь решить эту проблему уже два года. Мы пляшем под дудочку этого маразматика в пижаме. Мы, могущественные Пехлеви, не можем сказать своего веского слова только потому, что ты, Мохаммед Реза, глава династии и шахиншах Ирана, боишься даже собственной тени.

Шах встал и подошел к сестре.

– Дай мне бумаги.

Она протянула ему план операции «Аякс»:

– Прочти.

Шах взял листы бумаги и стал молча вникать в их содержание.

Пункт А. Его Величество должен обратиться открытым письмом ко всем верным офицерам иранской армии с воззванием сотрудничать и оказывать всяческое содействие всем верным Его Величеству силам с целью восстановления утерянного престижа иранской армии, ее уважения, как доказательство преданности шаху и стране.

Пункт В. Издание шахского фирмана, назначающего генерала Фазлоллаха Захеди главой правительства.

Пункт С. Издание шахского фирмана, обращенного ко всей иранской армии, с требованием подчиняться приказам Фазлоллаха Захеди как главы правительства, назначенного высшим указом Его Величества, шахиншаха Ирана Мохаммеда Реза Пехлеви.

Этих трех пунктов было достаточно, чтобы у монарха опустились руки, в прямом и переносном смысле слова. Он мысленно представлял, как его ведут на эшафот и палач проверяет прочность веревки на виселице.

– Ты понимаешь, что ты мне предлагаешь, Ашраф?

– Я предлагаю тебе спасти свою корону.

– Не-е-т, ты дала мне петлю и просишь просунуть туда свою шею. Англичане же будут только наблюдать со стороны, как нукеры Мосаддыка будут выбивать стул из-под моих ног.

– Не неси вздор, Мохаммед.

– Именно так все и произойдет! – вскрикнул шах. – Какая же ты наивная. Ты еще не знаешь англичан, Ашраф. Именно из-за их коварства отец лишился короны.

– Отец поставил на немцев, когда надо было ставить на англичан. Это большая игра, в которой никто не застрахован от ошибок. Не повтори их и ты, дорогой братец. Постарайся хоть краешком глаза заглянуть в будущее и верно оценить, кто будет главным игроком на иранском карточном столе. В противном случае ты снова останешься один против Мосаддыка и русских, которые припомнят тебе азербайджанские погромы.

Хитрая Ашраф почувствовала настроение шаха и решила сменить тактику. Теперь она не злобная, агрессивная хищница, а любящая сестра по крови. Встав с дивана, Ашраф вплотную подошла к брату. Взяла его за плечи, а затем, поглаживая рукава мундира, сжала их. Шах почувствовал немалую силу в этих с виду хрупких женских руках.

– Взгляни правде в глаза, – повторилась Ашраф. – Ты можешь считать меня злой фурией, но я твоя родная сестра. Мы одна кровь, Мохаммед. У нас общие родители. Мы дети великого Реза-шаха. Если у нас есть какие-то разногласия, то ради его достойной памяти мы должны объединить наши усилия против врагов нашей семьи и династии. Мы связаны одной нитью. Пойми, милый брат, если свергнут тебя, то и мне больше никогда не увидеть Иран. Ни ты, ни я больше никогда не сможем посетить могилу родителей. Ради этого ты должен выполнить условия англичан и американцев. Они снова вместе, чтобы помочь нам одолеть Мосаддыка. Мне же от тебя ничего не надо, кроме одного: стань настоящим правителем своей страны. Будь шахом, которого будут бояться и уважать. Шах, которого не боится и не уважает его народ, обречен на изгнание и вечное забвение.

Она пригнула голову брата к себе и поцеловала его в монарший лоб. В этом поцелуе было больше жестокого, чем нежного, но чего еще ждать от Черной пантеры.

– Я уезжаю первого числа. Завтра с тобой встретится человек, который будет посредником между тобой, англичанами и американцами.

– О ком ты говоришь? – насторожился шах.

– Ты знаешь его, – спокойно ответила Ашраф. – Один из братьев Сафарджиан.

– Аминулла?

– Он самый.

– Это очень опасный человек.

– Время не терпит слабых. – Ашраф стал надоедать затянувшийся диалог с братом. – Я должна уходить.

Принцесса направилась к дверям, когда ее снова позвал Мохаммед Реза.

– Ашраф, ты забыла… – увенчанная перстнями рука шаха указывала в сторону обуви принцессы, забытой около дивана.

– Приятно прогуляться по отцовскому дому босиком, – Ашраф изящным движением подняла туфли и, приподняв подбородок, бросила на прощание в лицо брата фразу в свойственной ей нравоучительно-колкой манере: – Потерять обувь не так страшно, как потерять голову, шахиншах.

Первого августа, как и планировала принцесса, она покинула Иран и снова вернулась в любимую французскую Ривьеру. Шах же находился в самой гуще горячих событий и переживал одно из самых тревожных событий в своей жизни. Таких событий в его жизни было немало. Такова доля монархов.

Глава 9

Тебриз. Июль 1953

В то время, когда лондонские и вашингтонские эмиссары кружили вокруг шахского дворца в Тегеране, в главном городе провинции Азербайджан, Тебризе, происходили не менее драматичные события. Чтобы победить в идеологической и информационной борьбе, необходимо было заручиться поддержкой других регионов страны. Никто не забыл массовые казни и убийства мирных граждан в Южном Азербайджане в середине сороковых. Чтобы не повторить ошибок прошлого и не дать шанс Советскому Союзу в свете последних событий снова проявить болезненный интерес к северным территориям Ирана, были спланированы и претворены в жизнь очень схожие по сути и исполнению провокации по отношению к религиозным лидерам Тебриза. Ответственность за убийство ахунда одной из тебризских мечетей было возложено на членов коммунистической партии «Туде» и их пособников.

Помощника советского посла Рустама Керими срочно командировали в Тебриз – для прояснения ситуации. Он вновь вернулся в город своего детства, в котором родился и знал каждую улочку, несмотря на долгое отсутствие. Керими был постоянно в курсе событий – что происходит в Тебризе, а также в других городах Ирана. Для этого ему не нужно было находиться посреди протестующей толпы во время похорон убитого ахунда Гулама Хашим-заде, рискуя быть растерзанным родными, близкими ахунда и сочувствующими клерикалу земляками. Тем не менее, Керими пришлось присутствовать на похоронах в знойный июльский день, изнывая от жары и жажды, глотая дорожную пыль, постоянно вздымающуюся вверх от нескончаемого многотысячного потока людской массы. Он слушал обличительную гневную речь тебризского муллы, а самое главное – видел, кто стоит рядом с ним. Да, это был он, муж его сестры, Халил Наджаф-заде. Угрюмый, толстый и необычайно молчаливый, он находился по правую руку от главного оратора и временами поглаживал свою покладистую бородку.

«Не ожидал тебя здесь увидеть, Халил. Да, это тебе не нарды за пять франков, здесь ставки покрупнее», – думал про себя советский дипломат, скрывающий от окружающих гражданство и место своей работы. Он снова влился в толпу, и его вроде бы никто не распознавал. Снующие всюду агенты шаха, ЦРУ или МИб могли бы знать его в лицо, но Керими уже привык к мастерским перевоплощениям и его пока никто не беспокоил. В бурлящей толпе даже зоркий Халил не смог бы отличить брата своей жены от обычных горожан Тебриза. Рустаму это было только на руку. Резню мирного населения в их городе не простили не только шаху, но и Сталину. Советскому Союзу не простилось предательство в декабре 1946 года, когда борьба за Южный Азербайджан была прекращена, а простые граждане стали заложниками в продажной игре больших политиков. Поэтому любые провокации, в которых проскальзывали слова «Туде», «СССР», «коммунизм», вызывали среди населения Южного Азербайджана недоверие и возмущение, нередко перерастающее в массовые волнения. Лидеры операции «Аякс» были прекрасными психологами толпы, зная, когда и каким образом задевать те или иные внутренние струны, способные издавать нужную мелодию. Они достигали желаемого результаты, несмотря на все попытки советской разведки противостоять им.

– Чем провинился несчастный мулла Гулам? Кому была нужна смерть этого святого человека? – поднимая руки к небу, причитал друг покойного, мулла Мешади Джамшид. – Мало им было нашей пролитой крови, так они снова хотят втянуть Иран в пучину братоубийственной войны. Все вы прекрасно знаете, откуда дует этот кровавый ветер. Он дует с Севера, – длинные четки с мелкими черными камушками, свисающие с правого запястья муллы, потянулись в направлении границ с Советским Союзом. – Это ветер, как всегда, несет в наши дома разруху и несчастья. Он пропитан запахом коммунизма и гнили, не признающий Аллаха, нашу религию и вековые традиции. Они снова хотят использовать Азербайджан и его достойных граждан в лицемерной политической игре, не сулящей ничего кроме бед и несчастий. Что для них жизнь одного муллы Гулама или тысяч его земляков?! У них другие интересы, и ради них они готовы сгубить еще столько же наших жизней. Пусть будут прокляты все, кто поднял руку на нашего учителя!..

– Смерть им, смерть! – подхватила толпа.

– Шурави вновь хотят прибрать к рукам наши земли и сделать из нас кяфиров, но мы им этого не позволим. На древней земле Ирана никогда не быть коммунизму и проделкам Иблиса…

– Никогда! – вторили митингующие.

– Смерть мученика, нашего друга и наставника муллы Гулама не останется безнаказанной. Он был для нас не только мудрым учителем, но и добрым отцом и братом. Мы клянемся отомстить за смерть агайи Хашим-заде. Преступники, совершившее это вероломное убийство, предстанут перед нашим судом или перед Высшим Судом Великого Аллаха.

Голос Мешади Джамшида задрожал. Он закрыл глаза и стал судорожно трясти плечами. Духовный лидер плакал, а вслед за ним плакали люди. Лицо Керими скривилось в недовольной гримасе. Он никогда не понимал массовых рыданий в такт главного плакальщика. Возможно, слезы Мешади Джамшида были искренни, так как он знал покойного не первый год и относился к нему с должным уважением. Только зачем рыдал его шурин Халил? Он сам твердил, что, когда хоронил отца, не проронил и слезинки, а отца своего Халил любил больше, чем убитого ахунда мечети, которому было восемьдесят с лишним лет. К чему такое лицемерное проявление чувств? Зачем плачут Халил и тысячи людей, многие из которых даже не знали муллу Гулама лично? К сожалению, душераздирающие причитания и платные слезы пережили участников этих событий. Традиции, когда в поминки нанимались платные плакальщицы и плакальщики, за деньги выжимая слезу по покойному, нередко имели место как в Иране, так и в Азербайджане. Никто и никогда не задавался вопросом, почему такое отклонение в нормах Ислама присутствовало именно в этом регионе Востока.

«Слезы за деньги, какой абсурд», – нередко повторял про себя Керими, когда сталкивался с подобными проявлениями «скорби». Ему хотелось ворваться на трибуну и закричать, что к смерти ахунда коммунисты не причастны. Да, они безбожники, кяфиры и гяуры, да, у них руки по локоть в крови, но здесь совсем другая подоплека, и виновников надо искать в ином направлении.

Траурные марсии прервали размышления Керими. Он заметил, как Мешади Джамшид, Халил Наджаф-заде и другие спустились с каменных возвышений, направляясь в сторону обернутого в саван покойного. Марсии временно прекратились, и мулла стал читать заупокойную молитву. После завершения молитвы труп положили в специальные носилки, и несколько молодых ребят в черных одеяниях взяли носилки на руки. Траурное шествие направилось в сторону городского кладбища. Плакальщики возобновили свои похоронные песнопения. Рустам плелся за ними, прикрываясь платком, чтобы защитить дыхательные пути от огромного потока песка и пыли. Он пробирался вперед, чтобы поговорить с Халилом. Это выглядело неосмотрительно, но Керими сейчас не думал об опасности. Сложно было найти в многотысячной людской массе нужного человека. Рустам ориентировался на носилки, возвышающиеся над головами и обернутые черно-зелеными платками. Шурин наверняка должен был быть в первых рядах. Рустам с трудом преодолевал метры, протискиваясь через поющую траурные религиозные песни толпу. Еще немного – и он заметил прыгающее на ходу огромное брюхо Халила. Вокруг уважаемых тебризцев было не так тесно, как в середине шествия. Несколько молодых ребят отделяли Мешади Джамшида, Наджаф-заде и других важных особ от остальных скорбящих. Один из юнцов с зарождающимся пушком на подбородке пытался остановить Рустама, схватив его за рукав рубашки, но Керими оттолкнул его от себя, процедив:

– Мне нужно поговорить с агайи Наджаф-заде. Прочь в сторону, щенок.

Юнец испугался и быстро дал дорогу.

Наджаф-заде шел чуть позади Мешади Джамшида, беззвучно рыдал и прикладывался все время пятерней к мокрым глазам.

– Агайи Наджаф-заде, – позвал шурина Керими.

– Рустам, – слезы тотчас высохли, а в глазах появилась тревога. – Что ты тут делаешь? – шепотом спросил Халил.

– Пришел проститься с муллой Гуламом, – так же негромко ответил Керими.

– Ну да, – сморщился Халил. – Сами убили, сами и прощаетесь.

– Не болтай глупостей, Халил. Я здесь поэтому, чтобы доказать обратное. К смерти Хашим-заде шурави не причастны. Убийцы ахунда – английские агенты.

Наджаф-заде незаметно посмотрел по сторонам, чтобы убедиться, слышит ли их разговор кто-нибудь. Громкие песнопения заглушали их беседу, и чисто внешне они не приковывали чьего-либо внимания. Все были «убиты» горем по мулле Гуламу.

– Хорошо, поговорим дома. Смотри, сколько глаз и ушей.

– Нет, именно здесь и сейчас, – упорствовал Рустам. – Скажи своим ребятам, что это провокация англичан.

– Ты с ума сошел. Посмотри на их лица. Скажи им, что ты шурави, так они зубами вцепятся тебе в горло. Прошу тебя, сейчас не время и не место для споров. Проводим муллу Гулама, вернемся домой и поговорим.

– Ты тоже прислуживаешь шаху?

– Нет, Рустам, я служу своей стране и своей семье. Для тебя Иран – сфера твоей деятельности, а для меня Иран – мой дом, где больше никогда не будет место красным негодяям. Прости, дорогой родственник, что мне пришлось сказать тебе обидные слова. – Наджаф-заде вытер рукавом пот со лба. – Лучше иди домой, Медина и дети будут рады тебя видеть. Она говорила, что ты ей приснился на белом коне, вот и сон на руку. Ступай домой, и я скоро вернусь.

– Халил. Послушай, Халил…

Шурин ничего не сказал в ответ, он лишь поднес к губам палец и продолжил траурную процессию. Рустам же остановился посреди толпы, которая била себя в грудь и рыдала.

– Эй, братец, не стой, как вкопанный, мешаешь, – сказал мужчина с всколоченными пыльными волосами. – Уйди с дороги.

Керими понимал, что борьба с англо-американцами вновь проиграна. Невозможно построить надежный дом на рыхлом фундаменте, так же как сложно построить дружеские отношения, когда тебя постоянно гложет вирус недоверия. Оставалось надеяться на волю случая. В большой драке счастливая случайность не последний фактор, но на нем нельзя построить системную работу. Надо возвращаться в Тегеран.

Глава 10

Тегеран. Июль 1953

На следующий же день после встречи с сестрой была назначена аудиенция Аминулле Сафарджиану. Разговор между шахом и агентом МИб должен был пройти в большой, пустой гостиной, середине которой стояли два кресла и небольшой столик с двумя бокалами холодной воды. Таково было пожелание хозяина дворца, вызванное его соображениями личной безопасности.

– Аминулла ждет в приемной, – отрапортовал начальник шахской охраны.

– Пустите, – неохотно ответил монарх, степенно восседая в кресле.

Икрами удалился и вернулся минут через пять, сопровождая гостя. Полковник пустил Аминуллу внутрь и плотно закрыл за собой двери, чтобы никто ненароком не подслушал разговор хозяина. А подслушивать во дворце было кому.

– Доброе утро, Ваше Величество, – приветствовал шаха Сафарджиан.

Пехлеви лишь кивком головы ответил на приветствие, внимательно, исподлобья посмотрев на гостя, после чего жестом предложил ему сесть. Аминулла понял, чем вызвана столь необычно пустынная обстановка для переговоров. Пехлеви панически боялся подслушивающей аппаратуры, которая могла записать его слова. После таких неопровержимых доказательств осведомленности монарха о надвигающемся свержении Мосаддыка сложно будет возложить вину на других. Робкие утверждения о том, что он ничего не знал и, безусловно, накажет всех виновных в гнусном заговоре против главы правительства, уже в расчет браться не будут. После того, как его голос попадет на пленку, он окажется официально вовлеченным в переворот, более того, по своему статусу будет являться его главным вдохновителем и лидером, а посему ответит шах «по гамбургскому счету». Выглядело бы абсурдным, если бы речь шла не о Мохаммеде Реза Пехлеви, который боялся малейшего шороха, даже находясь в плотном окружении телохранителей. Сафарджиан знал характер шаха и, находясь вблизи от него, ощущал разницу между ним и его сестрой-близняшкой. «Из Ашраф получился бы прекрасный правитель, не то что этот…», – мыслил про себя Аминулла. Однако, как известно, история не терпит сослагательного наклонения. Работать надо было с тем материалом, какой был в наличии.

Аминулла держался достойно, без ненужных кривляний и вассальной дрожи в коленях. Он пришел спасать шахский трон. Пехлеви должен это понимать и ценить – конечно, если было чем.

– Почему вы решили мне помочь? – тихо спросил шах.

Агенты английской разведки продолжали вызывать у Пехлеви недоверие. С этим он ничего не мог поделать. Это уже въелось в его генетический код.

– Я ваш верный подданный, шахиншах. Мне не по душе политика, которую проводит Мохаммед Мосаддык. Он ведет страну к катастрофе.

– Вы считаете, что действия премьер-министра могут отрицательно сказаться и на мне?

– Безусловно. Иначе я не ввязался бы в эту игру.

– А что вы от этого имеете, Сафарджиан?

– Скажу честно, Ваше Величество, что все имущество нашей семьи находится под угрозой, пока Мосаддык находится у власти. Он мешает не только мне, но и всем достойным гражданам Ирана, которые зарабатывали свои деньги не покладая рук, днем и ночью. Мосаддык же делает все возможное, чтобы уравнять лентяев и трудяг, глупцов и умных. Иран на грани междоусобной войны, так как многим не по душе коммунистическая идеология, которой пичкают наших граждан с подконтрольной Мосаддыку прессы. В одно страшное утро мы можем проснуться и не узнать нашу Родину, в которой исчезнет все, чем мы дорожим, включая… – Сафарджиан сделал театральную паузу.

– Вы недоговорили.

– Вас, Ваше Величество, – вставил Аминулла. – При коммунизме не может быть монархии. Это вполне естественный ход событий, который мы наблюдали у наших северных соседей. Не хотелось бы вам напоминать о судьбе русского царя и его семьи. Коммунисты не прощают своих идеологических врагов.

– Может, это ваши догадки, или же политика англичан, интересы которых вы представляете?

– Если вы пройдетесь по улицам Тегерана и других городов, встретитесь с торговцами, духовными лидерами общин и банкирами, то вы поймете, что это не мои догадки, а реальное положение вещей, с которым нам придется считаться. В противном случае красный флаг русских будет развеваться над вашим дворцом, шахиншах.

– Это мы еще посмотрим! Они пробовали это сделать раньше, но сели в лужу, – скривился Пехлеви в гримасе. – У вас есть конкретные предложения, способные достичь намеченных целей? Про Захеди я уже слышал.

– Конечно.

– Так излагайте.

– Прежде всего нам необходимо ваше доверие, шахиншах.

– Если бы я вам не доверял, то вряд ли имел с вами беседу, Аминулла.

Сафарджиан нарочито посмотрел по сторонам, показывая своим видом, что он понял, почему настолько скуден ассортимент мебели в шахской гостиной.

– Абсолютно полного доверия, Ваше Величество. У вас не должно возникать никаких подозрений, что операция «Аякс», нацеленная на свержение Мосаддыка, – это совместная операция спецслужб США и Соединенного Королевства, способная защитить иранскую монархию и уберечь страну от давления Советского Союза.

– Я должен вам поклясться в своем доверии или вы полагаете, что я поверю вашей словесной клятве верности идеалам монархии?

– Можно воды?

– Извольте, – Пехлеви указал жестом на бокал.

Сафарджиан осушил бокал, понимая, что сейчас наступает самый главный момент не только их встречи, но всей операции «Аякс».

– Выберите на свое усмотрение кодовую фразу, – продолжил агент МИб. – Фразу, которая прозвучит в эту ночь по персидской службе радиостанции ВВС.

– Что это означает? – на лице шаха отразилась смесь подозрения и тревоги.

– После того как вы сообщите мне выбранную лично вами кодовую фразу, она прозвучит в назначенное время по указанной радиостанции. Эту фразу передадут через меня и офицеров английской разведки. Это будет доказательством того, что мы вас не обманываем. Кодовое название засвидетельствует тот факт, что совместная операция англо-американских спецслужб ждет вашего одобрения и содействия, шахиншах.

Шах опешил, но ответить отказом все же повременил – возможно, в этом предложении есть определенная логика. Он встал с кресла и стал расхаживать по огромному пространству зала, скрестив руки на груди.

– Какого рода фразу я должен сказать? – после долгого размышления спросил Пехлеви.

– Подумайте, Ваше Величество. Это очень важный момент операции. Эта фраза будет означать ваше согласие на начало операции.

– Я все равно еще ничего не решил.

– Времени очень мало, шахиншах. Мы не имеем права опоздать.

– Какими словами начинаются программы ВВС?

– С определения точного времени, Ваше Величество. Они начинаются словами «Вягт – нешфе шяб», – на фарси это означало «Время – полночь».

Шах снова задумался, потом поднял указательный палец вверх.

– Пусть программа начинается словами «Вягте дягиг-нешфе шяб», – потребовал шах. В переводе с фарси – «точное время – полночь». Сафарджиан достал свой блокнот, ручку и быстро настрочил кодовую фразу для персидской службы радиостанции ВВС.

– Мудро, – обрадовался Сафарджиан, спрятав блокнот в карман пиджака. – Сегодня ночью настройте ваш радиоприемник на волну ВВС, и вы удостоверитесь в нашей верности идеалам монархии.

– Каковы будут дальнейшие действия?

– Возможно, вы сможете это обсудить со специальным посланником из США. Я не знаю его имени, – лукавил Сафарджиан. – Скорее всего, это будет офицер, которому вы очень доверяете.

– Неужели существует такой человек? – съязвил шах.

– У нас общие цели, шахиншах.

Пехлеви гордо выпрямил плечи, положив руки на пояс.

– Я буду внимательно слушать последние новости ВВС. Ступайте.

– Счастлив вам служить, – откланялся Сафарджиан.

Шах остался один, его дыхание было тяжелым. Он не хотел так править. Он желал спокойствия. Такой метод правления мог подходить его отцу и даже сестре, но никак не ему. Сложно держать на голове корону, когда она постоянно шатается и норовит грохнуться на землю. А там не ровен час – и голова слетит. От мрачных раздумий пересохло в горле. Пехлеви взял бокал холодной воды и хотел выпить, но заметил, как безудержно дрожит его рука.

– Вам что-нибудь нужно, Ваше Величество? – голос Икрами эхом отзывался в пустынной зале.

– Что? – вскрикнул шах, разлив немного воды на пол.

– Ваши приказания, шахиншах?

– Оставь меня одного, – разозлился Пехлеви.

Полковник поклонился и вышел. Мрачные мысли снова стали кружить в голове монарха.

* * *

– Именно эти слова должны прозвучать сегодня ночью, Алан, – ворчал Дарбишир. Он получил сообщение от Сафарджиана, и теперь в срочном порядке надо было подготовить все, чтобы кодовая фраза зазвучала в назначенное время и именно так, как ее произнес иранский шах. В противном случае все могло сорваться, даже не начавшись. Сколько сил было потрачено, чтобы уговорить упрямого Пехлеви сотрудничать с ними, и малейшая оплошность в дате, а также в словах могла сгубить всю операцию по свержению Моси.

Дарбишир, сам прекрасно владеющий фарси, проверил фразу на предмет грамматики и созвучия. Лучше и не придумаешь. Если шах может придумывать столь изящные кодовые фразы, значит, с ним еще можно иметь дело.

– У ВВС могут возникнуть вопросы, почему именно эта фраза, а не обычная, с какой они начинают свое вещание, – робко заявил офицер английской спецслужбы Алан Крогвелд.

– Мне плевать на все их вопросы. Им незачем знать то, чего они знать не должны. Тебя это тоже касается. Они сделают так, как мы прикажем. Упаси боже, если хотя бы одна буква будет пропущена. Ты понял меня, Алан? Уж поверь, что одним увольнением дело не ограничится. Я даже представлять себе не хочу, что может произойти что-нибудь не так.

– Хорошо, Норман. Мы все сделаем, как ты просишь, – сдался Крогвелд. – Я только обязан был спросить тебя об этом.

– Это не просьба, Алан, а приказ. И скажи вашим ребятам, чтобы не чинили препятствия иранскому отделу, иначе всех нас будет ждать большая трепка.

Удивительным был факт, что нередко возникали трения и споры между офицерами центрального отдела МИб и иранского подразделения. Ревностное отношение к успехам и важности выполняемой работы того или иного офицера имело место в рядах английской секретной службы. Провал и неудачи одних могли быть потенциальным успехом и повышением по карьерной лестнице других. Поэтому в тайных мыслях многих больше лелеялась мечта о провале, чем об успешном завершении операции.

* * *

Ночь с 30 по 31 июля. Персидская служба радиостанции ВВС начинает свое ночное вещание.

«Вягте дягиг-нешфе шяб», – зазвучал голос диктора, вместо обычного для этого времени «Вягт – нешфе шяб».

Шах услышал фразу, которую сам и назвал, хотя в глубине души очень не хотел ее услышать. Теперь Пехлеви не отвертеться. Все довольно серьезно. На кону, возможно, не только его корона, но и жизнь. Они и вправду хотят скинуть Мосаддыка, а значит, у шаха очень скудный выбор. Сильно разболелась голова. Шах прилег на кровать и закрыл глаза. Заснуть он не смог до утра. Успокоительные таблетки не помогали. Уже сегодня, с восходом новой зари, он должен дать ответ Сафарджиану. А дальше еще хуже. Американским эмиссарам, которые, по-видимому, не оставят Пехлеви в покое, сложно будет ответить отказом. «Лучше бы правила Ашраф», – подумал Мохаммед Реза, сжимая пальцами свои пульсирующие виски.

Глава 11

Тегеран. Август 1953

Генерал Норман Шварцкопф (отец легендарного генерала Нормана Шварцкопфа младшего, прославившего фамилию во время командования ближневосточной операцией «Буря в пустыне») возглавлял военную миссию США при иранской жандармерии с 1942 по 1948 годы. Он пользовался уважением шаха и поэтому был выбран ЦРУ для личных контактов с Пехлеви. Генералу в дружеской беседе предстояло убеждать упрямого и слабохарактерного монарха в жизненной необходимости сотрудничества с американцами и англичанами. Шах, несмотря на кодовую фразу, озвученную на волне ВВС, все еще не решался подписывать необходимые для операции «Аякс» документы, тем самым вызывая раздражение своих западных кураторов и ставя под угрозу план свержения Мосаддыка.

Генерал Шварцкопф и Ким Рузвельт были очередными гостями Пехлеви в роскошном дворце Саадабад, в его величественном пустынном зале. Единственным отличием от предыдущей встречи с Сафарджианом был более щедрый на угощения стол. После долгой отлучки Шварцкопфа в Иране было бы верхом восточного неприличия угощать его лишь холодной водой. Это не Сафарджиан, здесь нужен более любезный подход. Словом, соображали на троих.

– Очень рад вас видеть, генерал, – сиял шах, обнимая старого друга.

– Счастлив вновь оказаться в Тегеране, Ваше Величество, и ощущать силу вашего рукопожатия, – отвечал любезностью на любезность Шварцкопф. – Разрешите представить вам Кима Рузвельта. Он находится в Тегеране с очень важной миссией.

– Я слышал о вас, господин Рузвельт, и теперь рад видеть воочию, – сдержанно улыбаясь, шах приветствовал Кермита, заметив в его руках коричневый портфель.

В душе у правителя Ирана заскребли кошки.

– Высокая честь для меня, Ваше Величество, – так же мило улыбнулся в ответ Рузвельт.

– В последний раз, когда я был в Саадабаде, его прекрасный зал для гостей был оборудован изысканным убранством. Почему такая пустота, Ваше Величество? – с дружеской интонацией спросил Шварцкопф.

– Я скоро уезжаю в Рамсар, – нехотя объяснял Пехлеви. – Хочу отдохнуть на берегу моря, поэтому дал поручение поменять мебель за время моего отсутствия. Однообразие очень надоедает, Норман.

– Даже королевское?

– Королевское пресыщение наступает быстрее обычного, генерал.

– Так как король может себе позволить избавиться от однообразия без лишних хлопот, – подхватил Рузвельт.

– Вы правы, Ким, – прищурился Пехлеви, стараясь расшифровывать любые замечания, сделанные американцами. – Поговорим за столом, джентльмены. Прошу вас.

Тройка села за стол, медленно разжевывая восточные яства. У Кермита Рузвельта не было аппетита. Чтобы не выглядеть нетактичным, он намазал себе небольшой бутерброд с икрой, уплетая его мелкими кусками, словно полевая мышка. Он чувствовал неуверенность шаха и понимал, что нерешительность Пехлеви может обернуться для всех катастрофой, и прежде всего для него самого.

– Вы слышали кодовую фразу по ВВС, Ваше Величество? – спросил Рузвельт.

– Слышал.

– Мы верно передали ваши слова?

– Со всей точностью, – кивнул Пехлеви, ожидая дальнейших вопросов.

Рузвельт замолк, продолжая мелко покусывать бутерброд. «Значит, ошибок не было, тем хуже для нас. Он ведет себя так, словно ни о чем не знает» – размышлял Ким.

– Что вы думаете об операции «Аякс»? – спросил Кермит.

– Мне сложно оценить его достоинства. Необходимо время для размышлений.

– Времени осталось немного, Ваше Величество. С каждым днем нам сложнее конспирироваться, скрываясь от агентов Мосаддыка. Завтра всенародный референдум по роспуску Меджлиса. Толпа, понукаемая людьми Мосаддыка, ответит на один из двух простых вопросов – «да» или «нет» роспуску Меджлиса. Результат мне известен заранее. Шах лишается права в будущем распускать Меджлис, после чего это право переходит от имени народа премьер-министру Ирана.

– Вы объясняете мне политическую систему моей страны, Ким?

– Политическую ситуацию, Ваше Величество, – поправил Рузвельт, пытаясь доказать шаху, насколько он далек в своих мыслях от реальной угрозы. – Мы просим вашего содействия, но в ответ лишь получаем отсрочки. Наши люди рискуют своей жизнью ради будущего Ирана, во имя продолжения монархии, но весь труд пойдет насмарку без вашего участия. – Рузвельт потянулся к портфелю, извлекая из него листы бумаги и показав их шаху. – Все наглядно, Ваше Величество.

– Одни цифры, – ответил Пехлеви.

– Это закодированные имена высшего офицерского состава иранской армии. Здесь их десятки, но в процессе операции их будет больше. Каждый из них может привлечь на свою сторону еще десяток офицеров среднего состава и сотни рядовых. Это огромная сила, которая присягнула шаху и готова пойти за вами до победного конца. Она способна смести все на своем пути. Вам нужно только отдать приказ.

– Мне легче смотреть на имена, чем на цифры, я не знаком с вашим шифром.

– Я не могу рисковать жизнью верных солдат, указав их имена в своих бумагах, которые я несу в обычном портфеле. Но если вам угодно, к следующей нашей встрече я принесу вам и код.

– Не стоит, я вам доверяю, – отмахнулся Пехлеви. – В то же время у меня нет полной уверенности в благонадежности всех офицеров иранской армии. Некоторые могут показаться вам очень смелыми и отважными рыцарями на словах, а на деле оказаться отъявленными мошенниками и трусами, готовыми продать не только шаха, но и свою семью, лишь бы уцелеть самим, – лицо Пехлеви исказилось в жуткой гримасе.

– Каждый из этих генералов и полковников проверялся не раз. С каждым из них велась обстоятельная беседа посредством наших специалистов и меня лично. Те, кто проявлял нерешительность, отсеивались в низшие звенья операции. То, что я вам показываю, это авангард операции «Аякс».

– Я не сомневаюсь в вас и в профессионализме ваших специалистов. Понимаю, что вы делаете очень важную для Ирана работу.

– Когда же нам ждать подписанные вами фирманы, Ваше Величество?

– Скоро, – коротко отрезал шах, не озвучивая конкретную дату.

Рузвельт внутренне сокрушался, но вполне сдержанно положил список иранских офицеров обратно в портфель.

– Понимаете, Ваше Величество, – Шварцкопф глотнул ананасового сока, – сейчас наступает период психологического воздействия на Мосаддыка. Так называемая игра нервов. У кого они окажутся сильнее, у того и будет преимущество. За последние дни мы сократили уровень контактов наших дипломатов и военных с действующим премьер-министром. Американское правительство открыто показывает Мосаддыку свое нежелание сотрудничать с ним. Это его озадачивает, и ему приходится принимать контрмеры. Мы же пока не можем усилить свою работу, так как не имеем на руках юридического обоснования для устранения Мосаддыка. Его должны дать исключительно вы, подписав фирманы.

– Я подпишу их после референдума.

Шварцкопф и Рузвельт удивленно переглянулись.

– Вы верите, что результаты референдума будут в вашу пользу? – спросил Шварцкопф.

– Напротив, я надеюсь, что это даст мне право обвинить Мосаддыка в госперевороте и подрыве устоев иранского общества. Этот референдум даст мне право для активных действий. Врага надо бить его же оружием.

– Это ошибка, Ваше Величество, – сморщился Шварцкопф. – Результаты референдума лишь усилят Мосаддыка. Колеблющиеся перейдут на его сторону.

– Где гарантия того, что операция пройдет удачно и Мосаддык будет побежден? – голос шаха звучал громче обычного. – Вам легко судить. Что будет со мной и моими близкими, если вся эта авантюра провалиться к чертям?

– Так и произойдет, если вы, шахиншах, будете продолжать оставаться в своих сомнениях, – ответил Рузвельт. – Тем самым замедляя ход совместной операции. Какие еще гарантии вам нужны?

– Слово президента США, – заявил Пехлеви.

– Без одобрения президента наша встреча не имела бы смысла. Мне казалось, что кодовой фразы было достаточно, чтобы доказать вам приверженность США и Великобритании идеалам иранской монархии.

– Постарайтесь передать ему мои слова вместе с наилучшими пожеланиями.

– Хорошо, Ваше Величество, я передам ваши слова президенту.

Рузвельт сдерживал внутреннее негодование. У него создавалось впечатление, что они уговаривают несмышленого ребенка сделать прививку.

– Ваше Величество, – слово взял Шварцкопф. – Мне всегда приходилось говорить вам горькую правду, в отличие от дворцовых льстецов, которые подавали вам информацию так, чтобы вы не разозлились и не лишили их вашей высокой милости. Я офицер и не могу приукрашивать события. Если тактика, применяемая к противнику, ошибочна и приведет к большим потерям наших солдат, я не имею права не предупредить командование о пагубности данной тактики. Смею вам сказать, что ваша тактика по отношению к Мосаддыку не безупречна, и она вскоре приведет к полному краху не только иранскую монархию, но и всю экономику вашей страны. Со всей ответственностью и возложенными на меня полномочиями заявляю, что правительство США и Великобритании считают династию Пехлеви оплотом суверенитета и стабильности Ирана, но пока Мосаддык находится у власти, никакой экономической помощи от США и Великобритании вашей стране предоставляться не будет. Это приведет к нищете и озлоблению населения, которое будет обвинять именно вас в своем плачевном состоянии, и к массовым беспорядкам, венцом которых станет свержение династии Пехлеви. Мосаддык должен уйти. На его место придет человек, пользующийся доверием и уважением наших стран. Его имя вам известно.

– Как насчет нефтяного вопроса?

– Нефтяной вопрос для нас вторичен. Нам необходима стабильность Ирана и твердая уверенность в том, что ваша страна не попадет в сферу влияния СССР. Нам не нужна вторая Корея.

Пехлеви задумался, сдерживая тяжелый вздох.

– Хочу еще сообщить, как бы тяжело мне это ни было, – продолжил Шварцкопф, – что в случае провала операции «Аякс» из-за задержки подписания необходимых фирманов и вашего нежелания сотрудничать с антимосаддыковскими силами, вся ответственность за провал операции ляжет исключительно на вас, шахиншах. Поддержка, оказываемая Великобританией династии Пехлеви, будет прекращена, и вы останетесь один на один со своими врагами.

Шварцкопф вытер салфеткой рот и посмотрел на Рузвельта, который перестал есть, даже из чувства вежливости. Он скрестил руки на груди и устремил взгляд на пол.

– Мы были безгранично счастливы отобедать с вами, – первым поднялся из-за стола Шварцкопф. – Будем надеяться, что наши доводы относительно будущего Ирана убедили вас предпринять решительные шаги. Верю, что мы еще отпразднуем вместе нашу совместную победу.

– Я буду с нетерпением ждать официальной поддержки из уст президента Эйзенхауэра.

Рузвельт со Шварцкопфом снова переглянулись, а затем протянули на прощание шаху руки.

Это не последняя их встреча с монархом. События разворачивались с удивительной непредсказуемостью и быстротой. Две августовские недели, потрясшие Иран и весь земной шар, казались сжатой формой целого столетия. Мир мог быть другим. Он раскачивался и балансировал с учащенной периодичностью и высокой амплитудой. Счет шел не на дни, не на часы, а, скорее, на минуты. То, что могло показаться полным крахом к утру для одних, к полудню чудесным образом преобразовывалось в пользу других в этом смертельном противоборстве. Выглядело бы очень занятно, если бы речь не шла о судьбе целой страны и всего политического устройства на Ближнем Востоке.

* * *

– Успокойтесь, Ким, – Шварцкопф и сам занервничал, когда Рузвельт стал бить кулаком по спинке переднего сиденья автомобиля, сопровождая удары недипломатической лексикой. – Для любителя поиграть в теннис чересчур опасное занятие.

– Бред какой! – облизывал Кермит ссадины на костяшках. – Ему нужно слово президента. Завтра ему взбредет в голову, чтобы директор ЦРУ официально выступил по иранскому радио и клятвенно заверил шаха, что это мы готовим свержение Моси.

– Если вашего деда отправили бы в ссылку на остров Маврикий, возможно, вы мыслили бы примерно схожими категориями.

– Мой дед был прекрасным охотником, генерал. Его не так легко было бы куда-либо сослать без его желания.

– Реза-хан хан тоже был хорошим воином, и тем не менее. – Шварцкопф откашлялся. – Сообщите в Вашингтон о просьбе Пехлеви, и дождемся его новой реакции.

– Какой смысл, если даже фразы «Точное время – полночь» для шаха не достаточно? Какие еще фразы и доказательства нам нужно представить Его Величеству Павлину?

– Его страна – его полночь, – заметил генерал. – Его желаниям мы должны потворствовать, если хотим добиться своего.

– У меня не так много времени, чтобы потакать капризам Мохаммеда Реза.

– На Востоке есть мудрость, которая гласит: «Гони лгуна до самой двери его дома». Чтобы не отвертелся, – генерал поправил узел галстука. – Сделайте еще одну попытку, Ким. Я знаю Мохаммеда Реза, скоро мы его прижмем к стене.

В ответ Кермит сделал еще один удар в спинку сиденья и взвыл от боли.

– Я вас предупреждал, Ким, – заерзал на сиденье Шварцкопф.

Ссадины на руках Кермита кровоточили. Сейчас уже точно было не до тенниса.

* * *

Рузвельт все же телеграфировал в Вашингтон о просьбе шаха относительно личной поддержки президента Эйзенхауэра. На деле все оказалось намного благоприятней для Кермита и компании. Словно само провидение сжалилось над главой ближневосточного отдела ЦРУ за все его мучения и раны. Президент США находился в Сиэтле 4 августа 1953 года, на съезде губернаторов. Еще не получив сообщения от Рузвельта, Эйзенхауэр выступил с обращением к участникам съезда, где затронул иранскую тему.

«То что я прочел в утренних газетах, убеждает меня в том, что стремление Мосаддыка распустить иранский парламент находит всестороннюю поддержку «Туде», являющейся коммунистической партией Ирана. Это тем самым представляет для Соединенных Штатов большую угрозу!»

– То что надо, – сиял Рузвельт, не веря своему счастью. Так быстро и к месту, словно Эйзенхауэр чувствовал биотоки Кермита, направленные через океан со скоростью света. – Да благословит тебя Господь, милый Айк!

Рузвельт использовал сполна все, чем его в тот день одарила фортуна. Он взял газеты и направился во дворец шаха, думая о том, сколько еще надо гнать Пехлеви, чтобы он выполнил свои обещания, ссылаясь на восточную мудрость. Временами преследователь выдыхается раньше убегающего. Но нет, Рузвельт не сдастся. Не для этого он жарился под летним солнцем Тегерана, чтобы списать это все в лист.

– Вы успели поранить руку? – с озадаченным видом спросил Пехлеви, заметив небольшую перевязку на правой кисти руки Рузвельта.

– Сущая мелочь, Ваше Величество, по сравнению с новостью, с которой я к вам явился, – сдерживая эмоции, сообщил Кермит.

– Любопытно узнать, – Пехлеви держал руки в карманах халата. Он не ждал сегодня американского эмиссара, думая, что его требование займет хотя бы неделю.

– То, о чем вы просили, выполнено, – Рузвельт достал из портфеля американские газеты с полным текстом обращения президента Эйзенхауэра на съезде губернаторов в Сиэтле. Его слова, относящиеся к иранской теме, были подчеркнуты карандашом Кима.

– Не ожидал такой быстрой реакции господина президента, – буркнул шах, с недовольным видом взяв газеты, которые протянул ему Кермит.

– Президент Эйзенхауэр специально для вас ввел дополнения к своей речи в Сиэтле, – врал предводитель операции «Аякс», чтобы умаслить и рассеять тревоги Мохаммеда Реза. До Эйзенхауэра еще не дошло сообщение главы ближневосточного отдела ЦРУ из Тегерана.

– Что же, – развел руками шах, понимая, что его прижали в угол. – Я подпишу фирманы, но обращение к офицерам иранской армии будет устным, а не письменным, как вы меня просите.

– Назовите точную дату, Ваше Величество, – настаивал Рузвельт. – Это важно для определения начала операции.

– Гм. Думаю, я смогу подписать бумаги…, – шах по обыкновению замялся. – Послезавтра.

– Смиренно ждем ваш приказ, шахиншах.

Шах отвернулся и медленно направился в свои апартаменты.

«Если бы только это было правдой», – размышлял Рузвельт, покидая пределы дворца.

Глава 12

Рузвельт сидел в новом «Альфа-Ромео» модели 1900 Мухтадира Икрами, а за ними следовала машина Сафарджиана, попутчиком которого был Дональд Уилбер. Икрами лихачил, с визгом заворачивая на поворотах пыльных дорог, вызывая тем самым недовольство не столь активного ездока Аминуллы Сафарджиана. Уилбер сохранял спокойствие. За годы путешествий по пустыням и бездорожью Азии его дыхательные пути и легкие успели наглотаться пыли и песка. Он старался по возможности наблюдать за пробегающим мимо бокового стекла пейзажем. Для археолога и востоковеда иранские ландшафты представляют такой же интерес, как для разведчика – агентурные донесения. На коленях он держал фотоаппарат, хотя получил от Рузвельта «дружеский совет» не использовать камеру без его ведома. Командование операцией поручено Кермиту, он имеет право отдавать приказы. Тем самым Уилберу приходилось уповать на свою хорошую память. Если он заметит по пути какой-нибудь исторический памятник в виде полуразрушенного средневекового здания или наскальных изображений, он обязательно вернется в это же место, чтобы увековечить все увиденное на пленке.

Дональд часто размышлял про себя, кто он на самом деле, ученый или шпион? Он не мог ответить исчерпывающе на поставленный самому себе же вопрос. Ему доставляло удовольствие и то и другое – как нечто удаленное друг от друга, но соединенное в гармоничный сплав в его теле и душе. Как говорил великий поэт и мыслитель Насими, «В меня вместятся оба мира, но в этот мир я не вмещусь». За свои стихи, полные безграничной мудрости и глубины философской мысли суфизма, Насими заплатил страшную цену. С поэта содрали живьем кожу.

С Уилбера пока кожу никто сдирать не собирался, хотя знай, какое произведение он приготовил для Ирана в недрах спецслужб, потомки Дария и Кира с удовольствием соорудили бы ему плаху-живодерку.

– Говорят, что шах сам неплохой ездок? – спросил Уилбер.

– Это новая «Альфа-Ромео» Пехлеви. Он подарил ее Мухтадиру за верную службу, – объяснил Аминулла. – Он часто дарит Икрами свои необъезженные машины. Полковнику незачем раскошеливаться на новые «лошадки».

– Понимаю, нельзя принижать столь быстрый подарок сюзерена до черепашьего хода.

– Скорее всего, это профессиональная привычка.

– Сколько нам еще ехать, Аминулла? – Уилбер вглядывался в темную точку ускоряющейся машины Икрами. Ему стало немного скучновато от однообразного бездействия.

– Не знаю, – пожал плечами Аминулла. – Я никогда там не был. Придется следовать за ними до самого конца.

– Надеюсь, конец будет благоприятным, – зевнул Дональд, широко разинув пасть.

Машины выскочили из грунтовых дорог и снова оказались на асфальтовом покрытии. В полковника Икрами словно вселился шайтан. На мгновение он забыл, что за ним следуют попутчики, которые не знают точного местонахождения зорханы дядюшки Джанетали. Ему об этом тихим голосом напомнил Рузвельт:

– Кажется, они отстали, полковник?

– Э-эх, плетутся, словно черви, – ворчал Икрами. – Могли бы и быстрее.

– Может, это вы слишком сильно давите на педаль газа? Я не тороплюсь.

Знойное тегеранское солнце было в своем зените. Лучи отражались от дороги, образовывая иллюзию дымки или воды, разлитой на асфальт.

– На такой машине надо лететь, дорогой Ким, – полковник притормозил, высунув голову наружу в ожидании автомобиля Сафарджиана. – Едут. Можно двигаться. Они не затеряются. Дорога сама выведет их до места назначения. Держитесь, Ким. Сейчас прокатимся с ветерком.

– Значит, до этого мы еле волочились, – усмехнулся Рузвельт, но почувствовал, как захватывает дух перед видом того, как дорожное полотно на бешеной скорости исчезает под колесами машины.

«Шаху твоему так подписывать фирманы», – подумал Рузвельт, а еще его одолела навязчивая мысль. Что произойдет, если Икрами не сможет справиться с управлением и они скатятся в кювет или же дорогой сердцу подарок шаха сделает сальто-мортале прямо посредине шоссе? Забавно. Труп начальника охраны иранского шаха, а рядом – бездыханное тело его попутчика, какого-то американца с паспортом на имя Джеймса Локриджа. Неужели судьбой страны или целого региона может играть случайность? Наверное, в каждой случайности есть своя закономерность, свой гисмет. Лучше оставить мысли смерти на потом.

Первой, естественно, доехала машина Икрами. Он был весел, словно прокатился на качелях. Рузвельт был бледен, но недовольства не показывал. Ему было интересно узнать, что это за человек, который должен помочь им в обеспечении отряда молодых, крепких ребят, верных Икрами, а значит – его хозяину. Физическая сила, помноженная на массовость, будет иметь решающее значение в завершающих стадиях операции.

– Вас укачало? – улыбаясь, спросил Икрами.

– Было занятно.

– Простите, не смог удержаться. На обратном пути обещаю не гнать.

– Обещание принято, – Рузвельт посмотрел на здание с зеленым куполом.

– «Опоздал, но пришел как лев», – Икрами громко прочел надпись на стене. – Дядя Джанетали любит всякого рода поговорки и пословицы. Он воспитывал нас на них.

– Интересная философия. Вы никогда не опаздываете, Мухтадир?

– Редко.

– Получается, эта надпись не про вас…

– Не думал об этом.

– Вы считаете себя львом?

– Смотря когда. Признаюсь, что в кругу зорханы я борюсь, как лев.

– Интересно будет на вас посмотреть.

– Я предоставлю вам такую возможность. А вот и наши опоздавшие львы.

Послышался звук ревущего мотора. Из-за поворота появился автомобиль Сафарджиана. Уилбер вышел из машины, направляясь в сторону Рузвельта.

Любитель Востока показал на персидскую пословицу, написанную черной краской на поблекшей белой стене.

– Для личного архива и истории, если можно…

– А если история окажется грустной?

– С годами она приобретет приятный вкус, как хорошее вино, независимо от итогов, – Уилбер понял, что разрешение получено, и дальше, не медля, сделал несколько снимков здания с различных ракурсов. Он знал, что такое зорхана, и пару раз посещал схватки борцов. Ему нравился этот восточный колорит, как результат смешения силы, мудрости и искусства.

– Что же вы стоите? – крикнул Икрами. – Дядя Джанетали уж точно вас заждался.

– Опоздал, но пришел как лев, – усмехнулся Сафарджиан, заметив надпись, а потом последовал внутрь здания за Икрами и Рузвельтом. Он здесь был впервые. Бои зорханы ему не нравились. Несмотря на то, что Сафарджиан имел хорошие связи со многими из его участников, он, считающий себя рафинированным эстетом, называл зорхану плебейским развлечением.

Некоторые из борцов имели довольно криминальную репутацию, а значит, могли привлечь в ряды путчистов больше люмпен-элементов, самую высшую касту разрушительной волны хаоса и беспорядков, так необходимых для достижения великой цели.

Уилбер сделал еще несколько щелчков фотоаппаратом и спустился последним. Внутри было очень жарко. Небольшие окна, обрамляющие свод купола, едва ли помогали циркуляции воздуха в знойный августовский полдень. Несмотря на жару, зал был полон молодых борцов. Их организмы были приучены к тяжелым нагрузкам, включая безвоздушное пространство. Наоборот, они даже использовали жару для того, чтобы сгонять вес, истекая потом, словно их постоянно обливали ведрами воды. Благо, рядом с зорханой находился чистый родник, откуда провели шланг. Холодную родниковую воду летом можно было употреблять в немереных количествах, что и делали борцы в переменках между разминкой и схватками. Неприятный запах человеческого тела после физических нагрузок разбавлялся запахом розовых масел и других местных благовоний, распыленных по стенам, на которых были расклеены фотографии чемпионов, а также большие портреты отца и сына Пехлеви – первого и второго шахов династии. Не сказать, чтобы вонь убивалась напрочь, но в стесненном немалым количеством атлетов пространстве, особенно в душное время, дышалось более или менее сносно.

«Чтоб мудро жизнь прожить, знать надобно немало,

Два важных правила запомни для начала:

Ты лучше голодай, чем что попало есть,

И лучше будь один, чем вместе с кем попало»,

– звучал голос муршида, вдохновляя атлетов своим пением и звуками тонбака.

Один из отдыхающих борцов, заметив прибывших, быстро направился в комнату наставника. Вскоре появился сам хозяин.

– Это и есть мой дядюшка Джанетали. Можно сказать, мой второй отец, – Икрами крепко обнял еле передвигающегося, тучного мужчину, с трудом обвив спину наставника, за долгие годы не потерявшего былой силы.

– Друзья Мухтадира – мои друзья, – развел короткими ручонками Джанетали и чуть улыбнулся, отчего его мелкие глаза исчезли вовсе. – Рад, что посетили мою берлогу.

– Это Аминулла Сафарджиан, – Икрами по одному представлял гостей.

– Кто же не знает вашу семью, агайи Сафарджиан? – пожал руку гостю хозяин зорханы. – Ваш отец когда-то посещал наши схватки вместе самим Реза-шахом. Да благословит Аллах его душу. А вас я вижу впервые.

– Мое почтение, – склонил голову Сафарджиан.

– Это…, – Икрами замялся, но, заметив немой взгляд Рузвельта, представил его под вымышленным именем, – агайи Джеймс Локридж.

– Добро пожаловать, агайи Лохриж, – американская фамилия исказилась в устах старика.

– Я Дональд Уилбер, – представился на фарси главный архитектор операции «Аякс» и любитель древневосточного искусства.

– Очень хорошо. А я дядюшка Джанетали. Все мои ученики меня так называют. Проходите, сейчас вас угостят чаем с корицей.

Хозяин зала любил всех поить чаем, изготовленным по собственному рецепту. Когда-то он угощал таким напитком советского дипломата, теперь настала очередь американцев. Для дяди Джанетали это не имело никакого значения. Переступившие порог его заведения с добрыми мыслями, все становились дорогими гостями. Это святое, кому и каким бы политическим целям они ни служили.

– Чьи стихи читает ваш муршид? – спросил Уилбер. – Кажется, Фирдоуси.

– Сейчас узнаем, – наставник повернулся лицом в сторону декламатора, – Ахмед. Эй. Ахмед! – оклик сопровождался жестикуляцией: поднятые внутренней стороной к небу ладони и раздвинутые в стороны. Это и означал вопрос к муршиду, чьи стихи он сейчас читает.

– Омар Хайям, боба, – ответил декламатор Ахмед.

– Ну да, конечно же Омар Хайям, – пристыжено закивал головой Уилбер.

– Прошу прошения, друзья, – снова вступил в разговор Икрами. – Мне надо поговорить с учителем.

Все деловито закивали. Еще бы, а для чего ж они сюда приперлись? Не восторгаться вождением Икрами, не Омар Хайяма слушать, не чай с корицей пить. Им нужны люди, вот эти самые борцы, крутящие огромные булавы, как тростинку, и готовые вцепиться в горло врагу по первому приказу хозяина.

Икрами с Джанетали прошли по тонкому коридору вдоль стены, где размещались атлетические снаряды, скамьи, предметы спортивной одежды. Полковник на три головы был выше своего учителя, которого он придерживал под руку, – больные ноги Джанетали могли дать слабину, и тогда он мог бы покатиться вниз, как мячик. Такое бывало. Однако рядом с Икрами бояться нечего. Верный сын не позволит своему названному отцу упасть. Свернет себе шею, а ему не свалиться не даст. Полковник что-то нашептывал Джанетали, а тот кивал головой в ответ. Вроде соглашался со всем.

Гости, не лишенные этики, наблюдали больше за кругом, где происходили разминки и схватки, чем за Икрами. Уилбер, забыв про запрет, продолжал щелкать камерой. В нем сейчас больше жил востоковед, чем шпион, хотя он никогда не терял бдительности. Рузвельт все видел и только укоризненно качал головой. Затем он вытащил листок бумаги, на котором было выведено угловатым почерком: «Рустам Керими» и протянул Дональду.

– Знаете его?

– Рустам Керими?.. – пожал плечами Уилбер. – Что-то знакомое. Кажется, я слышал эту фамилию, но в Иране она не редкость.

– Сотрудник советского посольства. Очень важный человек. Имеет выход к принцессе Ашраф и другим влиятельным особам в иранском истеблишменте. Также является связным с агентами «Туде».

– Русский? – удивился Уилбер. – Почему у него иранская фамилия?

– Рустам родился в Тебризе, – объяснил Рузвельт, – выходец из известной азербайджанской семьи. После падения династии Каджар эмигрировал в СССР, точнее в Баку. Потом чудесным образом снова появился в Иране, в период азербайджанского кризиса сороковых, в роли атташе по культуре советского посольства. Весьма неординарная личность. Главное, он, как и вы, специалист по Востоку. У его отца были фабрики по производству ковров, которые пользовались хорошим спросом. «Толедате Шафи Керими». Это марка всей индустрии Керими. У них было множество клиентов. Учитывая, что товары были недешевые, покупатели представляли элиту Ирана и других стран. У отца Рустама были большие связи в высших кругах страны. Многие его помнят до сих пор, хотя его уже нет в живых.

– Почему же столь успешный бизнесмен эмигрировал в СССР?

– Скорее, он эмигрировал в Азербайджан, не зная, что он уже советский. Почему, сказать не могу. Это история, окутанная тайной, которую мне не удалось детально выяснить. Знаю одно, что деятельность Рустама Керими доставляет нам множество хлопот. Да и не только нам. Мохаммед Реза сильно желал его выдворения из Ирана, но так и не смог добиться этого. Господи, он даже на это неспособен, – Рузвельт сокрушался безволию шаха.

– Если он покинул пределы Ирана после падения династии Каджар, значит, у него не совсем дружеские отношения с Пехлеви. Так?

– Верно.

– А как же Ашраф? Она же тоже Пехлеви.

– Ашраф женщина, у нее свой взгляд на жизнь.

– Что вы предлагаете, Ким? – слова Рузвельта заинтриговали Уилбера.

– Вы, как специалист по Востоку, должны встретиться с Рустамом Керими и обсудить интересующие вас обоих темы, – наблюдая за схваткой двух молодых борцов, ответил Кермит.

– Я должен его завербовать? – Уилбер ткнул себя пальцем в грудь. – Я же археолог, а не разведчик.

– Керими тоже занимался археологией, – поправил очки глава операции «Аякс». – Вам будет о чем поговорить. Ваша цель не вербовать Керими, а устроить ему еще одну встречу с бывшими знакомыми его отца. Проще говоря, вы поможете ему проглотить приманку, а дальше посмотрим.

– Приманку? – почесывая небритую щетину, вскинул брови Дональд. – А если он ее не проглотит?

– Есть вещица, которая точно заинтересует Керими. Нужно только показать ее в соответствующей обстановке, без свидетелей.

Уилбер ничего не ответил, а только сделал еще несколько щелчков фотоаппаратом. Ему удалось запечатлеть красивый борцовский прием одного из участников зорханы.

Пока продолжался диалог американцев, Икрами и Джанетали закончили свою беседу. Хозяин захлопал в ладоши, приковывая к себе внимание атлетов.

– Шахин, Наим, Зейни, Джаббар, – Джанетали громко называл имена молодых борцов, и те тут же поспешили к учителю.

– Надежные ребята? – спросил Икрами.

– Головой отвечаю, – решительно ответил наставник.

Четыре крепких парня чуть больше двадцати лет, с оголенными торсами, которые блестели в свете солнечных лучей, обильно просачивающихся через небольшие окна под сводом купола. Каждое движение рук, плеча или шеи выпирало и четче обрисовывало их узловатые рельефные мышцы. Руки были похожи на корабельные канаты, не очень широкие, но упругие, как плеть, способные сломать или придушить кого угодно.

– Вы знаете, агайи Икрами? – спросил наставник.

– Конечно, – с почтением и почти в один голос ответили борцы.

– Ваша сила и отвага необходимы для того, чтобы спасти нашу родину и ее правителя, шахиншаха Ирана Мохаммеда Реза Пехлеви. Вы готовы встать на его защиту?

– Да, боба, – закивали ребята, еще не понимая полностью, что от них конкретно требуется. – Они больше отвечали рефлекторно, не думая, ведь их просил об этом добрый наставник и сам полковник Икрами, начальник шахской охраны. Может, кого-то из них он возьмет к себе на службу. Ведь он сам выходец из зорханы.

– Я знал, что вы отчаянные ребята, – мелкие глаза Джанетали засверкали от счастья. – Я горжусь вами.

– Очень рад, что у нашего дядюшки Джанетали такие смелые воспитанники, – деловито кивал головой полковник Икрами. – Я буду с вами на связи. Вы должны сплотить вокруг себя всех крепких ребят Тегерана. Скоро наступит момент, когда ваша сила и храбрость нам понадобятся, – Икрами потянулся к брючным карманам, извлекая пачку иранских риалов, которые были обменены с американских долларов США по курсу 90 риалов за доллар. Икрами отсчитал две тысячи и протянул молодым. – Каждому по пять сотен, – объяснил полковник.

Борцы замахали руками, отказываясь брать «крупные» по тем временам деньги. Их согласие – это всего лишь знак уважения к хозяину и его гостям, а деньги тут не при чем. Сильные телом, чистые душой и мыслями юнцы.

– Берите, – строго потребовал полковник.

– Вы оскорбляете агайи Икрами, – по-отечески произнес Джанетали. – Возьмите то, что дает вам старший.

Борцы, испытывая неловкость, взяли деньги, сжав их потными руками. Это были деньги, которые нужно было отработать кровью и потом, в прямом смысле слова. Не имея опыта политической борьбы, атлеты еще представления не имели, в какую авантюру втягивает их начальник шахской охраны и наивный дядюшка Джанетали.

Американцы наблюдали за этой милой сценой, понимая, что дело не стоит на месте. Эти ребята соберут нужную команду. Не стоило сомневаться, люмпены были у них в кармане.

Рядом с Икрами стояла огромная, тридцатикилограммовая национальная булава мил. Полковник схватил ее на радостях и стал крутить вокруг своей головы, под удивленно-восторженный взгляд Рузвельта, Уилбера и Сафарджиана.

– Попробуй попадись такому в руки, – рассмеялся Сафарджиан.

– С таким начальником охраны я не боялся бы даже черта, – заметил Рузвельт. – Сколько весит такая штуковина? Наверное, килограммов двадцать?

– Больше, – ответил Уилбер.

– Впечатляет.

– Шах пирузи аст, шах пирузи аст, – кричал, заглушая муршида, Мухтадир Икрами, крутя над головой булаву.

– Шах победитель! – улыбаясь, повторил выражение на английском Сафарджиан.

– Неплохой вояж в борцовский зал, – не скрывая удовлетворения, заметил Рузвельт.

– Ахмед. Эй, Ахмед! – снова обращаясь к муршиду, крикнул Джанетали, повторяя лозунг с прихлопами. – Шах пирузи аст! Шах пирузи аст!

Муршид понял, о чем его просят. Стихи Хайяма, Фирдоуси и других великих поэтов и мыслителей отходили в сторонку, наступало время победных, политических кличей.

– Шах пирузи аст! Шах пирузи аст! – завелся декламатор, подавая пример остальным.

Молодые борцы не полностью вникали в причины данной экзальтации, но присоединились к Икрами и дядюшке Джанетали, выкрикивая в такт прошахский лозунг. Купол и стены зорханы дрожали от многоголосия, повторяющего в унисон: «Шах победитель»!

Возбужденный от радостной картины, полковник Икрами вскоре удалился в раздевалку и вышел оттуда в боевой, борцовской форме. Он обещал гостям показать разъяренного льва монархии. Настал момент исполнить свои обещания. Даже самые сильные борцы, намного моложе полковника, с трудом одолевали его натиск. Конечно, они отдавали дань уважения его возрасту и чину, а потому не тягались с ним в полную силу. Но в полковнике Икрами чувствовалась природная сила, помноженная на изнурительные тренировки, под чутким руководством Джанетали.

Наставник смотрел на своего ученика, с гордостью понимая, что все, чему он учил маленького Мухтадира, не прошло даром. Не годы, не власть, не близость к шаху не позволили полковнику забыть то, чему он научился в стенах зорханы. И это все возвращалось ему сторицей.

Глава 13

Уважаемый агайи Керими. Я был приятно удивлен, что вы являетесь наследником знаменитой фамилии тебризских купцов. Их имена и товары снискали к себе любовь и уважение истинных ценителей изящного восточного искусства, одним из которых я смею себя считать. Я был участником многих археологических и этнографических поездок по странам Востока, где каждый раз мне доводилось находить для себя что-то новое и прекрасное, что нельзя оценить деньгами и иными материальными благами. Я не раз посещал Тебриз, ваш прекрасный город, который оставил в моем сердце не только приятные воспоминания, но нечто осязаемое и красивое. Вещи, которые можно потрогать и насладиться великолепной работой мастера, их создавшего. Наверное, вы догадались, о чем я говорю. Это тебризские ковры, которые мне удалось приобрести в одном из ковровых магазинов города вашего детства. Работа ваших мастеров меня просто очаровала. Понимаю, что вы сейчас занимаете ответственную дипломатическую должность и у вас нет лишнего времени, чтобы уделить его мне для беседы, сколь бы интересной и познавательной она ни была. Но если все же у вас оно найдется, буду счастлив с вами встретиться и поговорить, так как у меня есть что вам показать как любителю и прекрасному специалисту восточных искусств.

С нетерпением жду Вашего ответа.

Археолог и востоковед

Дональд Уилбер

Рустам держал в руке письмо, пытаясь вспомнить, слышал ли он когда-либо про Дональда Уилбера. Все попытки поиска в архивах памяти заканчивались неудачно. Неужели его снова пытаются завербовать? Так просто и ненавязчиво.

А может, этот самый Уилбер и вправду его единомышленник по восточному искусству? Он знает, кем был отец Рустама. Но стоило ли удивляться? Любой иранский азербайджанец старшего поколения сразу же назвал бы марку «Толедате Шафи Керими», если у него спросили бы про тебризскую школу ковров. Их произведения до сих украшают дома и даже музеи мира. Рустам снова вспомнил конфискованный местным НКВД их семейный «Овчулуг», выставленный позже в Музее истории Азербайджана в Баку.

Так или иначе, Рустаму надо будет встретиться с этим человеком, чтобы узнать истинную подоплеку предполагаемой встречи. Время неспокойное. В горячие деньки просто так об искусстве не побеседуешь. Он посмотрел на адрес и координаты для обратной связи.

* * *

Рустам назначил встречу на следующее утро, часам к десяти. Он сообщил в посольстве о письме и сказал, чтобы его не ждали раньше второй половины дня.

Было очень жарко. Температура зашкаливала за тридцать градусов. Керими нацепил на голову белую плетеную шляпу, надел светлую отглаженную сорочку, кремовые брюки и летние туфли. Глаза были скрыты за темными очками.

Рустам решил выйти пораньше и прогуляться по торговым улочкам, наслаждаясь суетой тегеранских будней. Ему с детства нравилось втискиваться в толпу, наблюдая за тем, как ведется оживленная торговля всякого рода товарами, от текстиля до керосина. Он смотрел по сторонам, наблюдая за знакомой из года в год картиной. Вот человек поливает подступы к своей лавке, чтобы стало хоть чуточку прохладней и поменьше пыли. Вот деревянная тележка проносится вдоль улочки под недовольный ропот покупателей, которым она чуть не отдавила ноги. Чуть вдалеке слышен легкий гомон. Это доносились звуки легкой перебранки покупателя с продавцом. Вполне обычная картина для этих мест. Кто-то считает цену непомерно высокой, кто-то до неприличия низкой. Рустам шел по этим узким городским «тропам», а сердце наполнялось каким-то необычным, радостным ощущением, не имея на это каких-либо очевидных причин. Скорее всего, он снова окунулся в воспоминания детства, и эти мысли заставляли его впадать в эйфорию. Может, он понимал, что ему снова посчастливится встретиться со своими старыми, верными друзьями – тебризскими коврами, среди которых, по всей вероятности, он заметит и отцовское произведение.

– Хорошие персики! сочные персики! – кричал торговец фруктами. – Сочные персики!..

Рустам почувствовал сухость в горле. Пирамида ярких, бархатных плодов дразнила глаз потенциальных покупателей. Керими не хотелось воды, а именно чего-то сладкого и сочного в этот знойный летний день, даже если он закапает ненароком светлую рубашку. Детские воспоминания схватили Керими в железные тиски и не отпускали. Так уж быть, купил он себе несколько персиков, один оставил себе, два отдал босоногим попрошайкам, лишенным детства… Не исключено, что среди них растет еще один начальник шахской охраны. Пути Господни неисповедимы.

– Спасибо, агайи, – мелкие зубы беспризорников впились в сладко-кислую мякоть персиков.

Керими ел вместе с ними. Стало полегче, и он продолжил путь через многолюдную улочку к месту назначения.

И вот Рустам стоял перед дубовой дверью, орнаментированной всякого рода геометрическими фигурками. Почти как в ковровых узорах… Он постучал в дверь, и через полминуты мужчина с короткой бородой и усами отворил ее настежь, широко улыбаясь ему в лицо.

– Рустам Керими?! – догадался Дональд, протягивая руку для приветствия.

– Я вовремя? – гость также с улыбкой на лице протянул руку вперед.

– Вы чертовски пунктуальны. Проходите, – Дональд провел гостя внутрь. – Это мое жилье, мастерская, домашний музей, а также художественная лаборатория в одном лице, если можно так выразиться.

– У вас интересно. Можно посмотреть?

– Для чего же вы тогда пришли? – вопросом на вопрос ответил Уилбер.

«Это еще мы посмотрим, зачем я сюда явился», – подумал Керими.

– Приготовить вам кофе? – предложил хозяин.

– Не откажусь.

Рустам оценил убранство и вкус Уилбера, как только переступил порог. На первый взгляд, ничего необычного. Лишенное изысков и роскоши пространство, просто, но очень уютно, какой и должна быть ночлежка путника-кочевника, коим смело можно было назвать тайного агента ЦРУ. Это было помещение с деревянным полом, с полками вдоль всей стены, на которых были выстроены предметы, привезенные после долгих археологических путешествий, с винтовой лестницей и узкими ступеньками, ведущими на второй этаж. Видимо, там была кровать, письменный столик с табуреткой, догадывался Керими, и был абсолютно прав. Кроме перечисленных предметов мебели, там размещалась небольшая библиотека, где, помимо археологии, покоились книги по истории, архитектуре, медицине, несколько книг художественной литературы. На столе стояла керосиновая лампа, чистый лист бумаги и карандаш. Все необходимое для аскетического образа жизни историка, путешественника, востоковеда.

Рустаму не хотелось подниматься наверх. В двух больших комнатах на первом этаже было довольно много интересного для пытливого взора бывшего учителя Древнего Востока, для их изучения не хватило бы и целого дня. Он шел вдоль полок, аккуратно уставленных фотографиями и предметами археологических раскопок: кувшинами, наконечниками стрел, монетками, каменными фигурками.

– Это, похоже, древнеиндийские статуэтки? – спросил Рустам.

– Да. Раскопки Мохенджо-Даро, третье тысячелетие до нашей эры, – голос Уилбера доносился с кухни, он отвечал по наитию, точно зная, что могло привлечь внимание Керими.

– А что это за фигурка единорога?

– Носорога, – поправил Дональд. – К сожалению, это лишь копия, оригинал мне не позволили взять. Это эпоха китайской династии Хань.

– Можно потрогать?

– Разумеется. Не подумайте, что все, что вы видите, я раскапывал собственноручно. Некоторые предметы мне были подарены друзьями.

Пока Рустам любовался фигуркой носорога, Уилбер подошел к нему с дымящейся туркой в руках.

– Между прочим, именно ханьские астрономы еще в первом веке до нашей эры указали на существование солнечных пятен. Это были истинные профессионалы своего дела. В заслугу им можно также отнести совершенствование лунно-солнечного календаря.

– Еще они изобрели компас, – наступил черед Керими блеснуть своими познаниями. – Железная пластинка с вращающейся стрелкой, указывающей на юг. А их математики знали десятичные дроби и изобрели отрицательные числа.

– Совершенно верно, – Уилбер понял, какой непростой человек ему попался в собеседники. Он налил из турки кофе в чашку. – Китайский фарфор, – и протянул чашку Рустаму.

– Периода династии Хань?

– Н-е-ет, – рассмеялся американец. – Это не такая древняя посуда, но полагаю, качеством не уступает. В нем кофе такое же ароматное и вкусное, как несколько столетий тому назад.

– А это голова Хаммурапи? – показывая на черно-белую фотографию, спросил Рустам.

– Нет, это Гудей. Правитель Лагаша. Вавилония. А вот это снимок раскопок в Конийской долине, – Уилбер взял небольшую керамическую посуду, крутя ее вокруг оси. – Это новинка, Рустам. Вы только полюбуйтесь, какая красота! – взгляд американца застыл на археологическом предмете, но потом он поставил его на место, продолжая свой легкий экскурс. – Посуда найдена в поселении Джармо, обнаруженном три года назад в Западном Иране. Ученые считают, что это открытие ознаменует новый этап в изучении раннеземледельческой эпохи.

– Прекрасная находка, агайи Уилбер.

– Дональд. Называйте меня просто Дональд.

– Договорились. А когда вы посещали Тебриз? – Рустам смаковал вкусный кофе.

– Несколько лет тому назад.

– Вы давно увлекаетесь коврами?

– Я никогда ими не увлекался раньше.

Уилбер не врал. Интерес к восточным коврам у него раскрывался постепенно. Процесс зашел так далеко, что он уже не мыслил себя без них. Позже он организует Принстонское общество любителей восточных ковров, с выпуском соответствующих журналов, буклетов, с проведением множества конференций и выставок, посвященных коврам. На момент разговора с Керими Уилбер находился в самом начале пути, а несколько экземпляров было предоставлено Рузвельтом и Сафарджианом, для привлечения внимания советского дипломата.

– Однажды, оказавшись в ковровом магазине, я в какой-то миг ощутил себя как в сказке, – продолжал американец. – Красивой восточной сказке. Эти красочные узоры стали меня пленить своим изяществом, великолепием, магией. Мне захотелось узнать о них больше.

Он разговаривал, плавно жестикулируя руками.

– Это ощущение возникло у вас именно в Тебризе? – Рустам пригубил еще кофе.

– Признаюсь, это было в Тегеране, но мне сообщили, что тебризская школа одна из лучших иранских ковровых школ, и я поехал в провинцию Азербайджан. Там мне рассказали о бизнесе вашего отца. Я также узнал, что вы являетесь советским дипломатом и работаете в Тегеране в посольстве Советского Союза. Я навел справки и вышел на вас. Кстати, тебризские ковры действительно лучшие в Иране, хотя я считаю себя пока что дилетантом, чтобы судить об этом.

– Лучшие, – согласился Керими. – Одна лишь поправка, Дональд: Тебриз – это азербайджанская ковровая школа, входящая в одну из семи ковродельческих школ всего Азербайджана, но никак не Ирана. Ковры не виноваты в том, что политика разделила их на Север и Юг.

– Я этого не знал, – лукавил Дональд. – Значит, семь школ?

– Семь. Баку, Ширван, Губа, Газах, Гянджа, Карабах и Тебриз. К сожалению, я не смогу подробно описать все школы, но если желаете, кое-что о тебризских коврах я вам попробую рассказать. Кстати, они у вас здесь есть?

– В соседней комнате, – большим пальцем через спину показал Уилбер.

– Тогда можем приступить, – Рустам положил чашку на маленький кофейный столик и направился вместе с хозяином в комнату, где находились приманки для агента шурави. Ему не терпелось на них посмотреть.

Оба сняли обувь, перед тем как войти внутрь. Устланными на полу коврами, продолговатыми напольными подушками мутекке, кальяном и подносами меджмеи комната напомнила Керими его личную восточную комнатку. Вполне традиционное ориентальное убранство. Легкая улыбка коснулась губ Рустама.

– Это не азербайджанский ковер, скорее всего афганское чуби, – Керими показал на ковер слева от двери.

– Да, вы совершенно правы, его мне подарили в Афганистане.

– А вот это настоящая халча. Ворсовый ковер. Очень сложный по исполнению, – взор Керими ласкал тебризские ковры, он вслух перечислял их названия: – «Афшан», «Шах-Аббас», «Дорд Фесл», «Дервиш», «Шейх Суфи». Замечательные произведения, Дональд.

– Представляю, насколько сложный это процесс, ткать такие шедевры.

– Очень сложный, – подтвердил Рустам. – Прежде всего необходим исходный материал. Он должен быть безупречным. Качество шерсти зависит от многих составляющих. Порода овец, климат, время стрижки, питание. Хороших особей отбирают заранее, чтобы их питание было качественным. У плохо откормленных животных шерсть тусклая, плохо поддается окрашиванию и расчесыванию дарагом, как и у самок в период доения. Изначально природой заложено так, чтобы кормящую овечку не мучили процессом подготовки шерсти. Ведь прежде чем стричь, нужно было по нескольку раз гонять стада через реку, чтобы шерсть была чистая и удобная для обработки. Это нелегкое испытание и для животных, и для людей. Подготовка шерсти требует совместных усилий соседей, иначе ничего не получится. Я всегда считал, что для построения утопического общества не стоит изучать работы Сен-Симона, Оуэна или Фурье. Достаточно попробовать соткать один ковер – и будет ясно, что без взаимопомощи, налаженной работы социума невозможно создать даже один узел, не говоря о целом ковре. Это глубокая философия, воплощенная простыми способами. Я не смогу вам рассказать за раз даже одной десятой всего, что мне известно.

Взгляд Керими коснулся небольшого коврика в углу комнаты. Это был тебризский «намазлыг». Название само определяло его функцию. Мусульманский намаз совершался пять раз в день, иногда люди находились вне дома, на природе, где не так все идеально чисто, как в собственной молитвенной комнатке. Вот и брались с собою такие «намазлыги», которыми позже стали пользоваться и в домашних условиях. Они появились первыми именно в Тебризе, распространяясь затем во всем исламском мире.

– Откуда у вас этот «намазлыг»? – с трудом сдерживая волнение, спросил Керими.

– Его подарил мне один человек, – пожимая плечами, как бы в недоумении, отвечал Уилбер.

– Назовите мне его имя, пожалуйста…

– Вы можете объяснить мне причину вашей заинтересованности? Мне кажется, вы слишком взволнованы. В чем дело, Рустам?

Наживка проглочена, нёбо на крючке, а главное – сама жертва отлично понимала, что попалась. Теперь была ясна цель приглашения в дом любителя восточных раритетов. Советский дипломат понятия не имел, что главным архитектором свержения Мохаммеда Мосаддыка является вот этот, стоящий перед ним, очень любезный человек, беззаветно влюбленный в Восток, но Рустам смутно уже догадывался, что Дональд каким-то образом вовлечен в эту авантюру. Степень участия уже не имела смысла. Керими подошел к коврику и провел ладонью по вытканному названию фирмы «Толедате Шафи Керими» в нижнем краешке коврика… Чуть в сторонке, более мелкой вязью было написано имя сына владельца – «Рустам».

– Ковры с моим именем или именем моей сестры не подлежали продаже, – голос Керими слегка задрожал, но он все же держал себя в руках. – Там, где отец писал мое имя, сбоку от названия фирмы… такие товары не продавались и не дарились… Он оставлял их своим детям, как добрую память о себе. Таких ковров разных стилей и размеров порядка пятидесяти. Большинство находится в доме моей сестры, а некоторые просто исчезли после того, как мой отец вместе с малолетним сыном, то есть со мной, пересек советско-иранскую границу.

За годы дипломатической службы в Тегеране Керими пытался найти хотя бы несколько пропавших экземпляров, но тщетно. И теперь столь неожиданно одна из таких семейных реликвий висела перед глазами Рустама в абсолютно чужом доме!

– Прошу вас, Дональд, назвать мне имя этого человека, – не терпящим возражений тоном произнес Керими.

– Надеюсь, вы не собираетесь его убить? – серьезно спросил Уилбер.

– Наоборот. Я хочу его поблагодарить и выкупить у него другие ковры с моим именем, если таковые у него еще остались. Ну же, назовите его имя.

– Фазлоллах Захеди, – сообщил Уилбер. – Налью вам еще кофе.

Хозяин коллекции вышел из комнаты и, не дожидаясь ответа, оставил гостя один на один со своей памятью, в которой сейчас вихрем неслись воспоминания далекого-далекого детства. Возникали образы его истории – улыбка или строгий взгляд Шафи Керими, смех, радостный визг или плачь малолетнего Рустама и его сестры Медины, лучезарные глаза Ширин ханум Бейшушалы, объясняющей Рустаму разницу между ширванскими «Шемаха», «Гашед», «Ширван» и карабахскими «Челяби», «Аран» или «Годжа»… Сколько прекрасных дней ожили в воспоминаниях Рустама! Как много и безвозвратно ушло в светлую дымку прошлого! Сколько ему еще придется сдирать корку уже огрубевшей душевной раны, чтобы она вновь заныла и кровоточила? Ответа он не знал.

* * *

Воспоминания Рустама

– Что это ты рисуешь? – спросила Елизавета Мальшевска, с улыбкой наблюдая за творением своего ученика.

– Я…я, – заплетаясь в словах, выговаривал малолетний Рустам.

– Смелее.

– Я рисовать.

– Рисую, – поправляла Мальшевска. – Сейчас я рисую. Или я уже нарисовал.

– Я нарисовал узоры.

– Узоры. Прекрасно. Что за узоры, Рустам? Я вижу, что это пчелиные соты.

– Это узоры ковров, – с ударением на первый слог отвечал Рустам.

– Ковров, – с правильным ударением выговорила учительница. – А что означают соты в коврах?

– Они… означают…, когда в доме есть все…и земля дает все.

– Богатство. Плодородие.

– Да, – засиял Рустам. – Богатство и плодородие.

– А это что за узор?

– Это…баран роги.

– Рога барана?

– Да.

– А они что означают? Они означают…

– Сила.

– Силу. Мощь, – уточнила Елизавета Мальшевска.

– Да, силу и мощь, – попугаем повторял Рустам, но все запоминал.

– Это ножницы, так?

– Да. Это тоже узор. Означает… гм… много трудиться.

– Означает трудолюбие.

Рустам был счастлив, заметив добрую улыбку своей польской учительницы. Ей как преподавателю истории интересны древние художественные узоры и их значения в исполнении этого чудного мальчика с интересной судьбой. Она просто замечательная женщина, пани Елизавета Мальшевска.

* * *

Рустам лежал в восточной комнате, но уже у себя дома. Он растянулся на полу, положив голову на обитый красным шелком мутекке, прикрыв себя крохотным ковриком, который ему подарил американец, да и то словно оторвал часть себя. Уилбер понимал ценность этого экспоната, лимитированного несколькими десятками штук, но ради общего дела ему пришлось отдать семейный «намазлыг» тому, кому он принадлежал по праву. Рустам держал его на себе несколько часов, не отрывая, словно в этот ковер, размером полметра на метр, воплотился дух его отца. Его узоры, как кровеносные сосуды, прикасались к венам Рустама, заставляя то ускоряться, то замедляться поток крови, навевая на Керими поочередно ощущение беззаботного, необъяснимого счастья и заунывной, серой грусти. Левым запястьем человек прикрывал свои глаза, из которых непроизвольно текли слезы, а правой рукой он прижимал «намазлыг» к сердцу, чтобы его отец, если дух воистину воплощен в его же создание, чувствовал сердцебиение своего сына. Его Рустам жив и борется со всеми напастями, встречающимися на его пути! Он жив, несмотря на все злоключения, которые приключились с их семьей. Их род продолжается, так же как их фамилия, вытканная навеки в ярких, красочных коврах, украшающих не один семейный очаг.

Как жаль, что его отца нет сейчас рядом. Как бы он сейчас им гордился. Сколь многому он его научил бы, даже сейчас, когда его сын уже зрелый мужчина, вышедший из многих передряг.

…Рустам сделал вдох, понимая, что не может остановить слезы, и громко разрыдался. Здесь незачем скрывать эмоции, как учил чекист Привольнов…

Глава 14

– Рат тепья фтречать, таракой Рустам, – с сильным акцентом, но вполне понятно приветствовал гостя генерал Захеди.

– Взаимно, – так же по-русски ответил Керими.

– Как тела?

– Спасибо, хорошо.

– Ошень карошо! – засверкал улыбкой Захеди. – Как вам мой русский? – разговор плавно перешел на фарси.

– Отлично, генерал. Не ожидал услышать от вас такое.

– Я не забываю языки, которые когда-то учил. Все навыки, привитые в казацком полку, остались в памяти, ничего не стерлось за все эти буйные годы, – генерал Захеди тоже служил в персидском казацком полку под командованием питерского полковника Севы Ляхова, а после – Реза-хана – «Максима», впоследствии шаха Ирана. – Я тюркский тоже знаю. Не веришь? Хош гелдин, дост. Неджясян?

– Чох сагол, яхшыйам, – Рустам прижал правую ладонь к груди в знак благодарности.

– Видите, как много у нас общего, дорогой друг. Мы говорим на одних и тех же языках и понимаем друг друга с полуслова. Верю, что мы найдем общий язык и в будущем.

– Надеюсь на это, генерал, всей душой.

Вывести Керими на разговор с генералом Захеди через Дональда Уилбера было уже не так опасно, если это было бы месяц назад. До начала завершающей фазы операции оставались считанные дни. Механизм был заведен, и Рустам вряд ли смог поставить на пути путчистов непреодолимые препоны. Во-первых, никто не упоминал о Мосаддыке, речь могла лишь идти о связях Керими с «тудеистами», с бесконечной головной болью Пехлеви, во-вторых, сам Керими захотел встретиться с генералом и разузнать относительно пропавших семейных ковров. Рустам, впрочем, так и думал, а Захеди пробовал советского дипломата на зуб, пытаясь найти слабую точку в броне оппонента, чтобы переманить его на свою сторону, вернее, на сторону шаха, как много лет тому назад Рустама пытался завербовать ярый враг его отца, Сейид Зияддин Табатабаи.

– Генерал, цель моего визита к вам заключается в поисках реликвий семьи Керими. Я очень благодарен агайи Уилберу за щедрый поступок, когда он вернул мне отцовский подарок. По его словам, ему этот «намазлыг» в свою очередь когда-то подарили вы. Осмелюсь у вас спросить, есть ли у вас еще ковры с моими инициалами?

– Есть еще ковер, на котором написано ваше имя. Кажется, это «Афшан». Я покупал его давным-давно у одного купца, еще до вашего повторного приезда в Иран. Имени этого человека я уже не помню. Возможно, что его уже нет в живых. Даже тогда он был глубоким старцем.

– Могу ли я у вас его…

– Выкупить? – Захеди смотрел на Рустама исподлобья. Это был смелый воин, офицер, ловелас, интриган. Его грозный взгляд пугал его врагов, очаровывал женщин, вносил уверенность в сердца друзей. Рустаму не было страшно, он всего лишь ждал ответа на безобидный вопрос. – Вы думаете, что я могу позариться на чужое добро?

– Возможно, вы платили за него немалые деньги.

– Деньги! – усмехнулся генерал. – Разве они решают все? Как они смогут заменить искреннюю дружбу и взаимное уважение? Я знал вашего отца, Рустам. Это был настоящий мужчина. Один из немногих на моем жизненном пути, кто был достоин самых добрых слов! – Захеди ненадолго замолк. – Я долго воевал против большевиков. У меня множество ранений на теле. Сколько раз я был на волосок от смерти. Однажды меня спас американский врач, удалив четыре ребра, но я знал, за что воюю. Потом пришло известие, что у Шафи Керими проблемы с новой властью и он перебрался к шурави. Не мог я этого понять. Шафи Керими – и в руках большевиков. Потом мне стало известно, что его сын Рустам работает в посольстве Советского Союза, и мне стало обидно еще больше, что такие гордые сыны Ирана служат не тем, кто этого действительно достоин.

– Вы тоже когда-то служили немецким нацистам, – прямо в лоб «пульнул» Керими.

– Это была политика, – Захеди встал со своего стула, шагая по комнате, скрестив руки на груди. – Да, я ненавидел англичан, за то, что они хозяйничают в моей стране, и мне казалось, что главными избавителями Ирана от англичан могут быть лишь немцы. Гитлер с его непобедимой армией избавит Европу от угрозы коммунизма и происков британцев, а Иран станет главным союзником Германии на Ближнем и Среднем Востоке. Новая геополитика мира, с возвращением былой славы Великой Персии, – генерал тяжело вздохнул, – так думал и Реза-шах, но мы просчитались. Пехлеви не удалось стать новым Великим царем Дарием. Русские оказались сильнее немцев, а англичане хитрее русских. Великобритании всегда малой ценой достается все, за что большой кровью платят другие. У нас просто не было другого выбора.

– У моего отца и меня тоже не было выбора.

– Кто как ни я лучше понимает безысходность, Рустам?.. Если бы у меня были хоть малейшие сомнения в порядочности Керими, я никогда бы не согласился принять вас у себя дома. Неужели нам кроме ковров и грустного прошлого не о чем говорить? Да раньше, когда был жив Сталин, вы не могли думать о побеге. У вас оставалась семья, а Сталин не прощает беглецов и их родственников, но теперь его нет, и мы можем договориться с шурави насчет ваших детей.

– Будем откровенны до конца, агайи Захеди. Это вы меня сюда заманили, но я счастлив, что попался. – Керими показал собеседнику, что он отнюдь не дурак и понимает, как выводят на встречу нужных людей. – Только не понимаю, зачем я вам сдался? Неужели Рустам Керими так необходим для власти Пехлеви, что не нашлось более достойного способа избавиться от него, как переманить на свою сторону? Сколько раз шах пытался меня изгнать из Ирана, как когда-то выживал нас из Родины его отец со своими дружками. И после этого вы хотите, чтобы я присягнул на верность Мохаммеду Реза? Что же о Сталине, когда-то Ашраф предлагала мне такую сделку, и генералиссимус на нее пошел бы, но я и тогда ответил отказом.

– Оставим прошлое и начнем жизнь с чистого листа, дорогой друг. Зачем вам голодранцы «Туде», которые ненавидят Иран? Почему вы должны служить коммунистам, если вновь способны принести пользу своей настоящей Родине?

– Моя настоящая Родина та, которая меня приютила.

– И убила вашего отца, – нахмурил брови Захеди. – Она вас отвергла бы, если бы ей не нужны были ваши незаурядные способности. Не стоит мне рассказывать о том, на что способны коммунисты. Мои четыре пустующих ребра всегда напоминают мне Мирза Кучук Хана, который пытался создать на нашей территории Красный Гилан, и все при поддержке большевиков. Мне знакомы все их тайные помыслы, агайи Керими.

Каждая из сторон имела свои аргументы «за» и «против». Оставалось выждать, чья чаща весов перевесит.

– Хорошо, допустим, я соглашусь присягнуть Пехлеви, – поменял тактику Рустам, пытаясь выудить больше информации. – Что я получу взамен?

– Все, чем владел ваш отец, вернется к вам, – развел руками генерал, одаривая собеседника щедростью своих посулов. – Вы восстановите «Толедате Керими». Более того, я могу даже посодействовать насчет министерского портфеля.

– Вы?

– Именно, – генерал поправил ворот белоснежной рубашки.

– Вы же армейский генерал, а не премьер-министр Ирана.

– Но я близок к шаху, а это не мало.

– Теперь ясно. А как же мне быть с моим прошлым? Я же служил шурави. Мне этого могут не простить.

– Я тоже воспитывался у русских казаков, и это не помешало мне войти в высшую политическую и военную элиту Ирана, не говоря уже о самом Реза-шахе.

Керими посмотрел на фотографию, висящую на стене напротив. Молодой Захеди с казацкими усиками, в черкеске, папахе, с нагайкой в руке и кинжалом за поясом. Рядом висела еще одна фотография, где Реза-хан объясняет своим казакам работу пулемета «Максим», давшего русский псевдоним первому шаху династии Пехлеви, сообща с полковником Всеволодом Ляховым. На полке стояла фотография генерала вместе с сыном Ардеширом. Семейная идиллия. Сегодня генерал мог находиться в пределах собственного дома, но уже завтра, после устного напутствия Мохаммеда Реза, он будет действовать по плану операции «Аякс» из скрытого штаба путчистов.

– Как вы относитесь к Мосаддыку? – неожиданно спросил Керими.

– Мосаддык? – вскинул брови Захеди. – Спокойно. А зачем вы спросили о нем?

– Столько разногласий между ним и шахом, вдобавок этот референдум.

– Понимаете, Рустам, если уже действительно быть абсолютно искренним в своих суждениях, то отвечу, что подвергать сомнению вековые традиции Ирана неразумно. Главой Ирана всегда оставался шах, а премьер-министры – что-то вроде… гм… временных жен. Сегодня одна, завтра другая. Я офицер, дорогой друг, и присягал только шаху, все остальное меня не должно волновать.

«Разумно, – подумал Керими. – Лучше присягнуть Ашраф, она достойна носить корону, в отличие от ее брата Павлина. Жаль, что женщины не могут править в Иране».

– Наверное, вам нужно время для размышлений.

– Конечно, – ответил Рустам.

– Я буду ждать ваш ответ. А теперь вы можете посмотреть на ваш ковер.

«Только посмотреть»? – тревога закралась в сердце Рустама. Неужели Захеди не отдаст отцовский «Афшан» ему.

– Пойдемте со мной, – хитро улыбнулся Захеди, понимая скрытое волнение гостя.

Они прошли в одну из комнат, где на полу лежал огромный ковровый рулон.

– Осилите? – шутя спросил хозяин дома.

Это был огромный рулон, примерно такого же размера, как тот, конфискованный НКВД «Овчулуг». Его тягали на своих плечах несколько бравых ребят наркома Емельянова. Одному Рустаму его не оттащить.

– Не беспокойтесь, Рустам. Я приказал свернуть его и перетащить к вам домой к завтрашнему утру. Мне чужого не надо, уважаемый Керими.

– Очень вам признателен, генерал, и тронут вашей заботой. Я должен отплатить вам тем же добром.

– Жизнь длинна, Рустам, – Захеди похлопал собеседника по плечу. – Может, когда-нибудь да сочтемся. Независимо от результатов нашей встречи, знайте, что у вас в Иране есть верные друзья.

– Спасибо, агайи Захеди, – слова советского дипломата были искренни, а взгляд его, наполненный счастливой минутой очередной встречи из родного и очень грустного прошлого, искрился детской радостью.

* * *

Шах шел размеренной походкой вдоль шеренги высшего офицерского состава иранской армии, выстроенной перед дворцом Саадабад. На них, этих умудренных опытом военных операций и ослепленных ненавистью к действующему премьеру офицеров, будет возложена основная миссия по устранению Мосаддыка от власти. Пехлеви был бледен, сердце его бешено колотилось, страх, как не напившаяся досыта крови пиявка, впился в плоть монарха и не отпускал его.

Чем ближе становился день премьерского переворота, тем больше мрачных мыслей плотными тучами сгущалось в душе Мохаммеда Реза. Он обязан исполнить свои обещания, данные генералу Шварцкопфу и Кермиту Рузвельту, – отдать устный приказ офицерам и подписать шахские указы, которые от него требовали организаторы операции «Аякс». Не так-то это и легко… Первое свое обещание он все же исполнит, но касаемо второго шах колебался. Ставить свое высочайшее имя под шахскими фирманами он все еще был морально не готов. Пехлеви пытался проскочить на авось – когда одних его напутственных слов достаточно, чтобы сменить правительство страны. Однако он ошибался, а главное, понимал степень риска своего заблуждения, тем самым обрекая себя на позицию между молотом и наковальней. Мохаммед Реза просто не решался брать всю полноту ответственности на свои шахские плечи, подписывая необходимые бумаги. Он хотел скрыться от проблем на манер страуса, зарывшись головой в прибрежный песок летнего дворца Рамсар в провинции Мазандаран к северу Тегерана.

– Я наделяю самыми высокими полномочиями моего верного соратника, генерала Фазлоллаха Захеди, – бряцая орденами на военном мундире, произнес шах. Голос его был робким, почти неслышимым. Таким голосом не отдают судьбоносные приказы. Старые волки армии это понимали, но сохраняли молчание, слушая, чем завершит свою речь их Верховный Главнокомандующий. – Прошу расценивать приказы генерала Захеди как мои личные, на время моего отсутствия в столице. Я очень устал, и мне необходим отдых.

Так просто и ненавязчиво. Без каких-либо упоминаний имени премьер-министра, которого они должны свергать. Он, видите ли, устал и оставляет своих солдат в самый решающий момент битвы. Хорош полководец!

Первым, как полагается, в офицерском ряду стоял сам генерал Захеди. Кроме него здесь же находились генерал Санджапур, полковник Ширази и другие влиятельные армейские чины, с которыми до этого обстоятельную беседу вел Кермит Рузвельт. Полковника Максуда Кавехи в рядах основной военной силы путча не было.

– Я надеюсь на вас, генерал, – шах обнял генерала Захеди за плечи, приблизив к своей груди.

– Будьте уверены, шахиншах. Мы сделаем все необходимое, чтобы не омрачить ваш отдых, – отрапортовал генерал.

– Я верю вам, также как доверяю всем офицерам, присягнувшим шаху Ирана.

После этих слов Пехлеви царственным рукопожатием прощался с каждым из присутствующих офицеров. Кортеж из машин монарха был наготове. Верный Мухтадир стоял около «роллс-ройса» хозяина в смиренном ожидании конца встречи. После того как все козырнули, шах направился к своему лимузину. Бумаги были еще не подписаны.

* * *

– Шах уехал в Рамсар, – Сафарджиан информировал Рузвельта, находящегося в очередной конспиративной квартире. Возможно, в последней явке путчистов перед днем Х.

– Он подписал фирманы? – в глазах американца блеснула надежда, которой суждено было быстро угаснуть.

Сафарджиан тяжело вздохнул.

– Where are the fucking firmans? – завопил Рузвельт, не стесняясь в выражениях.

– Шах обещал подписать бумаги в Рамсаре, – виновато объяснил Аминулла.

– Потому что оттуда легче слинять, так?

– Не знаю.

– Знаете, Аминулла, вы все прекрасно знаете. На нашу беду, нам попался самый робкий монарх, с которым нам когда-либо приходилось иметь дело.

– Учитывайте его возраст. Он еще молод.

– Молод!? – фыркнул Рузвельт. – Александр Македонский успел к его возрасту разбить царя Дария, завоевать полмира и умереть, – американец неспроста произнес имя персидского царя, который, несмотря на армию, превосходившую в количестве войско Великого Александра, проиграл ему битвы при Гавгамелах и Иссе. – В истории, уважаемый Аминулла, остаются имена бесстрашных аскетов, а не трусливых сибаритов.

– Мы заимеем эти фирманы, Ким, – решительно заявил агент МИб.

– Надо постараться, агайи Сафарджиан. Вам тоже есть что терять в этом сражении с царем Моси.

– Завтра они будут подписаны. Обещаю.

Рузвельт в сердцах отмахнулся и сел в кресло, нервно раскачивая ногу.

Глава 15

Через приоткрытое окно дворца Рамсар, построенного еще отцом Мохаммеда Реза, Сорая смотрела на своего мужа. Он сидел на ступеньке лестницы, ведущей прямиком к круглому бассейну с рыбками, поставив рядом большой бокал с недопитым вином. Роскошная летняя резиденция Пехлеви утопала в зелени мазандаранских лесов, «вдыхая» солоноватый воздух Каспийского моря. Четыре греческие колонны держали на себе груз огромной крыши, нависающей над парадным входом дворца. Один из заснеженных пиков Эльборза исчезал с наступлением сумерек за макушками смешанного леса, окаймлявшего рамсарский дворец плотным полукругом, а чуть вдалеке под угасающую вечернюю трель пташек слышался пленительный, убаюкивающий звук морского прибоя. Солнце клонилось к закату, проглядываясь меркнущим янтарем сквозь ветки сосен, окрашивая зеркальную гладь бассейна нежными оранжевыми мазками, перед тем как исчезнуть за горизонтом Каспия.

Картина уходящего дня выглядела для Пехлеви весьма символично. Шах Ирана смотрел на заход солнца, ощущая вместе со сладостью красного вина, которое пил мелкими глотками, перемешанный горький вкус заката самой династии Пехлеви, а вместе с ней – уход в небытие всей тысячелетней истории персидской монархии. Чувства обиды и стыда охватывали Мохаммеда Реза при мысли, что конец персидских шахов будет связан с его именем… К сожаленью для себя, он давал себе ясный отчет, что не обладает выдающимися способностями спасти эту самую монархию… В его памяти всплывал трагический образ русского царя Николая Второго, который из-за своего безволия и отсутствия дара руководства страной поставил крест на 300-летнем правлении Романовых, выставив под пули красных палачей себя и собственную семью. Мохаммед Реза не желал такой участи ни себе, ни своей красавице жене Сорае.

От внутренних переживаний, сдобренных хорошим французским винцом, все его тело и лицо покрылись испариной. Расстегнутая до пупка летняя рубашка мокла от пота и надвигающейся с сумерками влажности. Возникало ощущение, что некая невидимая сила давит железным прессом на его грудную клетку, сдавливая ее, как яичную скорлупу. Шаху не хватало воздуха во дворе собственного дворца. Казалось, еще немного, и он упадет в обморок на виду у всей прислуги и охраны, которая благоразумно оставила шаха наедине со своими мыслями, взирая на хозяина с невидимых для него точек. Правитель поглаживал свои волосы, лицо, грудь, делая тяжелые вздохи, чтобы наполнить легкие спасительным воздухом с моря, обогащенным йодом и озоном, но это был лишь невроз, не связанный с кислородным голоданием. Пехлеви напоминал бирюка, оставленного всеми и загнанного в собственное лесное логово. Взгляд его был испуганно-озлобленным от непонимания всего происходящего. Его память озарялась мелкими вспышками прошлого, включая события сентября сорок первого, когда советские и английские войска захватили Иран, разделив его территорию на сферы влияния и отправив в вынужденное изгнание его отца. Наличие наследника спасло тогда династию, но сейчас дело обстояло иначе. У Мохаммеда Реза не было наследника-мальчика, только малолетняя дочь Шахназ от первого брака с египетской принцессой Фавзийей. Да и стоило ли ждать снисхождения в битве за абсолютную власть?

После таких мыслей сердце монарха колотилось еще сильней, и все увещевания, клятвы верности, присяги офицеров, кодовые фразы по радио отходили на второй план. Если они смогли смести его отца, могучего казака Реза-хана, то его, слабого и безвольного, они просто уничтожат, без предварительных условий и договоренностей. Если не они, то сам Мосаддык сделает это вместо них, а сам Мохаммед Реза не сможет выторговать свое спасение и продолжение династии Пехлеви ввиду отсутствия своего прямого наследника и сил, гарантирующих его безопасность. Все запуталось в голове монарха, но одно он понимал четко: ему не хочется терять короны, дающей право обладать этим раем на земле, но еще больше не хочется терять головы, которая эту корону худо-бедно держит.

Грусть красила Сораю не меньше, чем минуты беззаботного веселья. Трудно было представить, какие чувства и ощущения могут обезобразить это ангельской красоты лицо. Многие мужчины готовы были отдать полжизни только за один ее взгляд, но она стала супругой Мохаммеда Реза, став великой шахиней, окруженная богатством и роскошью. Чего еще может желать женщина? Конечно, детей, а супруге шаха они нужны для продолжения избранного статуса. Блеск бриллиантов, бесчисленные наряды лучших портных Европы, льстивые улыбки прихлебателей и восторженные взгляды правителей других государств, лязг золотых вилок и ножей, фарфоровых тарелок работ французских и итальянских мастеров XVIII века, роскошные автомобили – все теряло свое значение перед этой проблемой множества женщин самых различных социальных положений – женского бесплодия. Два года брака в ожидании долгожданного наследника завершились безрезультатно, хотя Пехлеви все еще не теряли надежды. Печальные чувства, вперемешку с переживаниями последних политических событий выбивали из состояния душевного равновесия не только шаха, но и его очаровательную жену. Она долго смотрела на мужа, понимая, какие душевные терзания он сейчас испытывает. Отойдя от окна, она села в кресло, нервно сжав кулачок. Что же делать? Как она может помочь своему супругу выбраться из сложного политического тупика, в который его загнали? Она же шахиня, она обязана думать о нем, о его политическом благополучии больше, чем о самой себе. Ведь он принадлежит не только ей, он принадлежит всему Ирану. Сорая искренне в это верила, а потому решила с ним поговорить. Мохаммеду Реза везло на мудрых и красивых женщин. Сорая встала с кресла, поправила прическу и направилась к ступенькам дворца, где изнывал от жары и тяжких дум иранский шах.

– Вам что-нибудь надо, ханум? – спросил недремлющий Мухтадир.

– Нет, – не останавливаясь, ответила хозяйка.

Порхая, как бабочка, она приблизилась к Мохаммеду Реза, нежно коснувшись рукой его шевелюры.

– У вас неприглядный вид, Ваше Величество, – улыбнулась шахиня.

– Мне не до шуток.

– Как вы смеете разговаривать подобным тоном с самой шахиней Ирана! – она тоже присела рядом. – Вы забываетесь! Разве вы не знаете, что происходит с теми, кто грубит правительнице Ирана?

– Зачем ты пришла?

– Хочу тебе помочь, – вздохнула Сорая.

– Тебе придется очень постараться. Все мои попытки помочь себе самому заканчиваются безрезультатно.

– Я не боюсь трудностей.

– Ты с ними не сталкивалась, чтобы судить об этом.

– Ошибаешься, Мохаммед, но вопрос не во мне, а в тебе.

– Ты права, дорогая, – шах смотрел на небо через стекло опустевшего бокала, в котором искажались формы. – Вопрос исключительно во мне. Порой возникает ощущение, что у меня раздвоение личности, вызванное детскими воспоминаниями. Иногда хочется об этом рассказать, но страх и стыд перед раскрытием некоторых, даже самых безобидных подробностей не позволяет мне этого сделать.

– Сейчас самое время для признаний.

– Скоро приедет Нассери и Сафарджиан за обещанными мной фирманами, – вздохнул шах, – которые я все еще не подписал. Я не успею всего рассказать.

– Нассери и Сафарджиан подождут. Они привыкли.

С ветки сосны упали несколько иголок, приземлившись прямо на плечо Мохаммеда Реза.

– Вот и знак свыше, дорогой, – улыбнулась Сорая. – Раскройся, это поможет нам всем.

Шах взял сосновые иголки, разламывая их на несколько частей, словно акты из автобиографического рассказа, и бросил их в пустой бокал.

* * *

Воспоминания Мохаммеда Реза Пехлеви

– Мы родились с Ашраф в один и тот же день, 26 октября. Когда ты несмышленый ребенок, это тебя забавляет, но чем старше я становился, тем больше это стало меня угнетать. Я, как первый сын отца, а значит наследник престола, считал, что никто не смеет разделять мой день рождения вместе со мной, так как для многих народов День Рождения монарха – это национальный праздник. Он может принадлежать лишь одному человеку из семьи. Никто, даже родная сестра, не смеет притязать на все, что по праву принадлежит лишь мне. Это вызывало у нее взаимные, справедливые чувства неприязни ко мне…

– Вы все ненавидите меня, – кричала Ашраф. – Ты, Шамс, даже отец. Он называет меня гадким утенком. Собственную дочь, только потому, что я девочка.

– Он никогда не называл Шамс гадким утенком, – отвечал Мохаммед Реза.

– Потому что она его первый ребенок, а ты первый мальчик, наследник престола, а мне в этой жизни нет места для отцовской любви, я только всем мешаю.

– Ты права, Ашраф. Ты всем мешаешь.

– Поэтому я и стараюсь найти самый темный уголок в этом проклятом дворце и не вылезать оттуда, чтобы не видеть и не слышать вас. Уверена, что и вы не в восторге видеть меня в своем окружении. Одиночество намного лучше семейки Пехлеви. Мне легче разговаривать со своими мыслями, чем общаться с вами.

– Глупая самонадеянная девчонка.

– Кто бы говорил! О-хо-хо. Ваше сопливое величество.

– Не смей меня оскорблять.

– Ты презираешь меня, только потому, что я посмела родиться с тобой в один день. Наследнику престола не полагается делить свой личный праздник с кем-либо еще, не так ли, Мохаммед Реза? Он же будущий обладатель Великой Короны. Ха-ха, – глаза ее были полны ненависти. Если бы она могла вцепиться в брата и перегрызть ему глотку, она это сделала бы без раздумий. – Мы еще посмотрим, кого будут называть настоящим правителем Ирана.

– Ты ведьма Ашраф, – истерично выкрикивал Мохаммед Реза вслед убегающей сестре.

* * *

– Опишите простыми, обычными словами то, что вас окружает, мадемуазель, – учительница французского языка мадам Орфе проводила урок с Ашраф Пехлеви.

– Мне надо все это записать или рассказать устно? – спросила маленькая принцесса.

– Сначала запишите, а потом прочтите свой же текст вслух. Это поможет вам развить вашу зрительную и слуховую память, а также исправить ошибки, если они будут иметь место в вашем письме.

– Хорошо, мадам Орфе, – Ашраф задумалась, когда неожиданно в комнату ворвался отец.

– Мой гадкий утенок делает успехи во французском языке, – захохотал Реза-шах. Он подошел ближе к дочери и поцеловал ее в голову. Это было его своеобразным проявлением любви. Грубым, неотесанным и бестактным, как он сам.

– Я не гадкий утенок, – зашипела девочка.

– Простите, мадам Орфе, – шах не замечал недоуменного взгляда дамы, которой мешали проводить урок. Он думал, что он правитель и ему позволено абсолютно все, включая срыв учебного процесса и унижение несовершеннолетней дочери в присутствии посторонних. – Хорошо-хорошо. Не буду больше вас отвлекать.

Он вышел, продолжая хохотать и что-то напевая громким командирским голосом. Возможно, он казнил своего очередного недруга и искрился от переполняющего чувства счастья.

Ашраф тупо уставилась в свой пустующий тетрадный лист. Она еще не успела ничего написать, отец помешал ей. Несколько минут девочка так и смотрела в одну точку. Утонченная мадам Орфе дала время ученице самой выйти из оцепенения.

– Я его ненавижу, – прошептала, наконец, Ашраф, смахивая с щеки капельку слезы.

– Прошу прощения?..

– Ненавижу его, – слезы стали литься с глаз принцессы ручьями.

– Милая деточка, – мадам Орфе обняла Ашраф. – Ваш отец любит вас, ведь вы его дитя. Любовь его своеобразна и импульсивна, но разве любовь у всех одинакова?

– Я не гадкий утенок, – всхлипывала принцесса.

– А вы помните, что произошло с гадким утенком в конце? Он превратился в прекрасного лебедя, а те, кто называл его гадким, смотрели на него снизу вверх, когда он парил высоко в небе, прекрасный и свободный.

– Мне это не грозит, мадам Орфее, – грустно улыбнулась Ашраф.

– Время докажет правоту вашей учительницы, мадмуазель, – дама поглаживала волосы Ашраф. – Утрите слезы и продолжим урок. Принцессе не к лицу раскисать.

* * *

– Позже она окончила среднюю школу Ануширавана Дадгара и отправилась учиться в Англию. Потом по настоянию отца вышла замуж за сына Кавам-уль Мулюка, Али Кавама. У них родился ребенок, но браку не суждено было долго продлиться.

Стоит отдать ей должное, она оказалась очень крепкой женщиной. Мне даже приходилось воспользоваться ее услугами, особенно в период азербайджанского кризиса, когда она посетила СССР и встречалась со Сталиным. Ашраф проявила себя прекрасным дипломатом. Однако это был вынужденный союз с сестрой, впрочем, как и сейчас. Мужчины всегда ее боялись. Я тоже ее боюсь.

Однажды кто-то подсыпал яд в ванную Фавзийи. Страшная жидкость могла разъесть ее кожу. Лишь счастливая случайность спасла несчастную. Я до сих пор уверен, что это было сделано по приказу Ашраф, хотя она отказывается признать это. Властная девчонка никогда не упустит случая отомстить за все прошлые обиды. Она злопамятна и ничего не прощает. Поэтому ее и называют Черной пантерой. Она выслеживает добычу и наносит удар в самый непредсказуемый для жертвы момент.

Ее опасается и Мосаддык. Как-то он обратился ко мне и сказал, что желает установить со мной дружеские отношения, но помехой для этой дружбы видит мою сестру Ашраф и мою мать Тадж аль Мулюк. Они должны покинуть Иран, в противном случае это приведет к обострению взаимоотношений между мной и премьер-министром. Мосаддык пользовался поддержкой масс, и мне пришлось уговорить Ашраф покинуть Иран. Она согласилась. На отъезде матери Мосаддык не настоял. Для всех угрозу представляет лишь Ашраф.

* * *

– И что же теперь? – выслушав рассказ, спросила Сорая. – Ты до конца своих дней будешь жить воспоминаниями непростых взаимоотношений с сестрой?

– Она заставляет меня ощущать свою неуверенность в роли шаха, – признался Мохаммед Реза. – Каждый раз, когда я стою перед лицом важных государственных задач, мне кажется, что Ашраф наблюдает за мной со стороны и истерично хохочет, словно знает, что любое мое решение окажется неверным.

– Сними рубашку, Мохаммед Реза, – неожиданно воскликнула Сорая.

– Ты с ума сошла.

– Тогда застегнись до конца, на все пуговицы, чтобы твои подчиненные не видели половинчатости в твоей одежде, также как и в твоих поступках. Никто не должен видеть тебя подверженным унынию. Шах должен выглядеть пристойно, даже на отдыхе. Ему не пристало жить между прошлым и настоящим, он обязан смотреть в будущее.

– Я все время думаю о нашем будущем, Сорая.

– Не о нашем будущем. О будущем страны, правителем которой ты являешься. Если ты дал слово подписать фирманы, ты обязан его сдержать.

– Ты не представляешь, какими последствиями это может обернуться против меня.

– Я знаю, что тебе будет намного сложней, если ты их не подпишешь. Решай быстрей, шахиншах, пока не явились эмиссары.

Ночь спустилась, меняя картинку на глади бассейна. Солнечные блики уступили место лунному свету со звездами. Полночь шаха вступала в свои права. Она как никогда была полна страхов и робких надежд. Супруги молча любовались августовской ночью, хотя тревожные мысли ни на минуту не покидали их обоих. Их безмолвное созерцание прекратилось, как только мощная тень Мухтадира Икрами появилась на ступеньках рамсарского дворца.

– Прибыли Нассери и Сафарджиан, – отрапортовал начальник охраны.

Монарх снова ощутил тяжесть в груди.

– Мне необходимо переодеться, – выговорил, наконец, Мохаммед Реза, медленно застегивая пуговицы изрядно взмокшей и помятой рубашки. – Я скоро буду.

– Я сообщу им, Ваше Величество.

Долгожданные фирманы были подписаны за узким письменным столом рабочего кабинета летнего дворца Пехлеви, под восторженные взгляды будущего руководителя царской охранки САВАК полковника Нейматолла Нассери и Аминуллы Сафарджиана.

Теперь у Рузвельта и компании имеется законный повод для устранения Мосаддыка от власти.

Глава 16

В 1936 году спикер иранского парламента Гасан Исфандияри совершил официальный визит в Германию. Во время встречи с Адольфом Гитлером иранский гость передал немецкому фюреру самые теплые пожелания своего сюзерена Реза-шаха Пехлеви. Исфандияри был также уполномочен заверить Гитлера о готовности Ирана к тесному сотрудничеству с нацистской Германией, включая предоставление своей территории для деятельности немецких разведслужб. Начало союза «северных ариев» и «нации Зороастры» было положено. В Иран потекли немецкие инвестиции. Вместе с финансовыми потоками туда направились бизнесмены, инженеры, строители, учителя, а также работники торговых представительств Третьего Рейха. Среди всех перечисленных категорий прибывших определенный процент составляли агенты немецких спецслужб. Агентурные сети внедрялись в высшие эшелоны власти Ирана, включая парламент страны, госучреждения и военные структуры. Они не ограничивались лишь сбором важных разведданных. Их главной целью являлось установление мощных, безотказных рычагов, посредством которых они могли влиять и воздействовать на внешний и внутренний политический курс страны. Учитывая выгодное географическое расположение Ирана, с ее территории была развернута широкомасштабная работа против Советского Союза. Координировали деятельность разведслужб такие агенты, как Радович, Гамот, Майер. Они же, в свою очередь, подчинялись руководителю ближневосточного разведцентра в Анкаре, являющемуся по совместительству послом Германии в Турции, фон Папену. В середине сороковых под видом муллы в городе Исфахан промышлял бывший генконсул в Тебризе агент СС Юлиус Шульц. Из Исфахана он поддерживал радиосвязь с Берлином и упомянутым выше агентом Майером, могильщиком на одном из тегеранских кладбищ. Благодаря деятельности этих персон взрывались мосты, туннели, участки Трансиранской магистрали. Даже после победы союзников над Германией немецкие агенты еще долго скрывались в Иране. Оставалось официально назвать Иран стратегическим союзником, и это решение Гитлера не заставило себя долго ждать. Учитывая психологию персов, подверженных чрезмерному самовосхвалению и питающих слабость к лести, декабрьским декретом от 1936 года Третий Рейх отнес иранцев к «высшей расе ариев», доведя степень собственной значимости восточных партнеров до наивысшей точки. Сам Реза-шах еще до издания указанного декрета официально изменил название Персии на «Иран», «землю ариев». Союз Реза-шаха и Гитлера крепчал. Германию в иранской прессе называют избавителем Востока от ига коммунистов и англичан. На улицах Тегерана стали слышны антисемитские лозунги.

В 1937 председатель молодежной организации Германии «Гитлерюгенд», поэт, аристократ, человек больших организаторских способностей, рейхслейтер Балдур фон Ширах посещает Иран с целью учреждения и распространения деятельности фашистских ячеек, с изданием еженедельника «Иране Бастан», в переводе «Древний Иран». Его как высокого гостя принимает сам Реза-шах. Руководителем организации, распространяющей фашистскую идеологию на территории Ирана, становится ярый иранский националист, обладатель железного креста Сейфа Азад. Журналист, который параллельно представлял интересы фирмы «Сименс», на средства которой и выпускался «Иране Бастан».

Двусторонние связи предусматривали также учебу иранской молодежи в Германии. Группа студентов, в основном выходцев из семей политической элиты, направлялись в конце тридцатых в Берлин на стажировку. Параллельно с изучением немецкого языка новая поросль «восточных ариев» проходила тщательный анализ геополитического будущего мира, по мнению «прозорливых» менторов, с глобальным и безраздельным правлением «избранной, высшей расы». Иранцы оказались способными учениками. Уроки не прошли даром и остались в памяти молодых стажеров на всю жизнь. Одним из таких являлся Бахрам Шахрох, приближенный Йозефа Геббельса, апологет политики Третьего Рейха, диктор персидского отдела берлинского радио в период правления нацистов. Его опыт работы под руководством главного идеолога фашистов пригодился организаторам операции «Аякс». Шахрох был назначен руководителем пропаганды. По своему вероисповеданию Бахрам Шахрох являлся истинным зороастрийцем. Его отец создавал религиозные общины, места поклонения и школы для юных огнепоклонников в Кермане, где немногим позже помимо учения зороастризма ученикам стали внушаться идеи об избранности «нации Зороастра», верных союзников «северных ариев». Йезд, Исфахан, Шираз, Керман становились центрами развития иранского шовинизма. Интересно, кем они больше себя внутренне ощущали: воинами Ахурамазды или дэвами Ахримана? Может, в их душе тоже бушевал огонь дуализма?

Шахрох был не единственным воспитанником немецких специалистов в период свержения Мосаддыка. В первых рядах оказался и Джафар Шариф-Эмами, впоследствии неоднократно избираемый на пост главы иранского правительства. В последние перед решающей схваткой дни действующие лица сохраняли видимое спокойствие, хотя понимали, что в случае провала одним тюремным заключением здесь не обойдется (как это было в середине сороковых – как раз по обвинению в сотрудничестве с фашисткой Германией).

Приоритеты менялись, и то, что казалось преступным в середине сороковых, сегодня выглядело вполне приемлемым, даже для англичан и американцев. Цель оправдывала средства. И пока полковник Нассери и Аминулла Сафарджиан находились в пути в Рамсар, Шахрох и Шариф-Эмами вместе с братом Аминуллы, Губадуллой Сафарджианом, Кермитом Рузвельтом и главой местных башибузуков, воров, проституток и сутенеров Уджвалом «Ужасным» обсуждали перспективы операции «Аякс». Пять человек, разные по социальному происхождению, положению, образованию и образу мышления, кучковались под флагом защиты иранской монархии, хотя, по большому счету, судьба короны Пехлеви их мало волновала. Ни один из них не имел морального права называть себя ярым монархистом. Трон лишь сохранял их статус неприкасаемых, и его падение таило в себе угрозу их физической целостности. Уджвал «Ужасный» был самым честным среди присутствующих. Он служил «желтому дьяволу» (или «зеленому») и этого не скрывал. Однако просьба Губадуллы, подогретая наличными, а также вероятность обрести надежных и влиятельных защитников привели его в лагерь путчистов, хотя Уджвал в защите не нуждался и мог кого угодно защитить сам. У господина Рузвельта были схожие интересы, но отличались размерами, несмотря на то, что безопасность его была гарантирована наличием американского паспорта.

– Итак, господа, – вступительное слово осталось за Шахрохом, – нам еще не известно, имеем ли мы на руках юридическое обоснование для отстранения Мосаддыка или нет. От этого должны исходить наши дальнейшие действия. Лучше определить их как план «А» и план «В».

Безупречно выглаженный костюм, рубашка, галстук и платочек в нагрудном кармане пиджака, чисто выбритое лицо, отдающее ароматом одеколона – Шахрох словно заявился на бал, а не на обсуждение плана свержения премьера. В отличие от него, Уджвал полностью пренебрег даже намеком на этикет одежды. На нем был кургузый старенький пиджачок, через короткие рукава которого выпирали мощные запястья волосатых рук с вросшими ногтями на пальцах. Он забыл, когда последний раз брился. Всколоченная шевелюра и борода на лице скрывали многочисленные шрамы, добытые на полях уличных сражений. Ему было абсолютно наплевать, что на нем было надето, равно как и на мнение остальных о его внешнем виде. Главное, чтобы из полы куцего пиджака не был виден ствол или рукоятка кинжала. Типичный «фрукт», подтверждающий всей своей сущностью теорию Ломброзо.

– Как я догадался, план «А» – это наличие фирманов, – вступил в разговор Рузвельт.

– Совершенно верно.

– Отсутствие необходимых документов подрывает нашу работу, так как все происходящее не будет считаться легитимным.

– Это не столь важно, если цель будет достигнута, – резонно заметил стажер Геббельса.

– Документы необходимы для достижения самой цели, – парировал американец.

– Мы не уверены, подпишет ли шах эти документы, – заговорила лысая голова в круглых очках в роговой оправе. – Поэтому мы должны определить наши взаимодействия на случай отсутствия правовой силы устранения Мосаддыка.

– Агайи Шариф-Эмами, – обратился к человеку в круглых очках Рузвельт, – не могли бы вы подробно рассказать о том, что было предпринято с вашей стороны с целью дискредитации самого премьер-министра.

– Я отвечу, – заступился Шахрох. – Карикатуры, предоставленные художественным департаментом ЦРУ, были своевременно размещены во всех оппозиционных газетах, кроме того, нашими людьми распространялась информация о том, что шах поддерживает высшие офицерские чины, которые были уволены премьером Мосаддыком. Еще по городу идут слухи о существовании мифических фирманов с текстом низложения Мосаддыка. Мы должны пока желаемое выдавать за действительное. Они просто ждут своего часа. Ведь бумаги можно подписать и после успешного завершения операции. Вдобавок наши активисты звонят по домам влиятельных клерикалов и от имени членов партии «Туде» угрожают им расправой. На улицах и базарах распространяются листовки, критикующие Мосаддыка и его религиозную политику. Сами видите, как много сторонников мы приобрели за последнее время среди иранского духовенства. Никто не может утверждать, что мы сидим сложа руки.

– Хорошая работа, агайи Шахрох, но фирманы должны быть подписаны шахом до начала операции.

– Будем надеяться, что Аминулла их доставит уже сегодня, – нарушил молчание Губадулла Сафарджиан. – Он мальчик упорный и может прижать кого угодно. – Хитрый Губадулла не озвучил конкретное имя. Улица научила его отвечать за каждое высказанное слово. Губадулла, в отличие от своего брата Аминуллы, был близок к уличной культуре, чем к высокообразованной элите. Будучи несовершеннолетним мальчиком, он затевал массовые драки, в одной из которых ему расквасил нос сам Уджвал «Ужасный». Так и подружились. Не гнушался Губадулла и шарить по карманам зевак, разбивать стекла и витрины магазинов. Делал это не по нужде, как тот же самый Уджвал, а по обыкновенному баловству, наслаждаясь преступной романтикой. Не раз попадался в руки полиции, которая недоуменно покачивала головой, узнав, чьим отпрыском Губадулла является. Но в стремлении достичь поставленной цели братья были схожи. Просто цель достигалась разными путями. Братья нередко дополняли друг друга: если в друзьях у Аминуллы были дипломаты, принцессы, шахи, то Губадулла водил знакомство больше с местным криминалом, один из которых сидел рядышком, насупив брови.

– Живем одними надеждами, – грозно усмехнулся Уджвал, не терпящий пустопорожнего трепа. Он сторонник активных действий, а не подобных заседаний.

– При наличии фирманов, – продолжил Рузвельт, – полковник Нассери при поддержке военных доставит их в дом Мосаддыка и произведет его арест. Хочу услышать ваше мнение, джентльмены?

– Мы должны использовать тегеранское радио как наше главное информационное оружие, – вставил Шахрох. – Через радио мы сообщим народу о низложении премьера Мосаддыка и назначении нового главы правительства. Было бы очень кстати, чтобы в поддержку решения шаха выступил бы кто-нибудь из бывших союзников Мосаддыка. Это будет иметь огромное влияние на сознание масс.

– Крысы первыми покидают тонущий корабль, – буркнул Сафарджиан.

– А кого вы предлагаете? – поинтересовался Рузвельт.

– Кого-нибудь из религиозной элиты Тегерана, – ответил Шахрох.

– А конкретней?

– Неплохо бы поговорить с Кашани. У него появились разногласия с Мосаддыком.

– Сам аятолла вряд ли согласится выступить по тегеранскому радио, но можно поговорить с его сыном, – предложил Шариф-Эмами.

– Было бы замечательно, – заметил Шахрох. – Народ должен знать о поддержке религиозных лидеров политики шаха.

– А если все-таки фирманы не будут подписаны шахом? – спросил Шариф-Эмами.

– В любом случае нам необходима поддержка масс, – взгляд Рузвельта устремился в сторону мрачной физиономии Уджвала. Его полузакрытые веки скрывали слегка выпученные глаза. Он сжимал и разжимал ладони, пытаясь абстрагироваться от нудных дискуссий. Пусть скажут прямо, что он должен сделать. – Ваше мнение, джентльмены.

– Скажи что думаешь, – Сафарджиан толкнул локтем скучающего друга детства.

Уджвал даже не шелохнулся. Он картинно вздохнул, продолжая сжимать и разжимать ладони.

– Джентльмену Уджвалу без разницы, подпишет шах бумаги или нет, – буркнул глава местного криминала. – Я как шмонал карманы и дома богачей во времена Ахмед-шаха Каджара, так делал это и в период Реза-шаха Пехлеви и его сыночка. Джентльмену Уджвалу начхать, кто будет выступать по тегеранскому радио. Заплатите деньги, друзья, а я соберу на улицы Тегерана всех потаскух и головорезов Шахре-Ну. Слово джентльмена, – на последнем слове Уджвал ухмыльнулся.

– Большего от вас и не требуется, сэр, – слово «сэр» Рузвельт произнес с заметной иронией.

– Помогу чем смогу, – развел руками вор и убийца.

– Прекрасно, – держа руки в брючных карманах, Рузвельт стал расхаживать по комнате. – Тогда разрешите мне заострить ваше внимание на некоторых важных деталях самой операции, включая краткую характеристику начальника канцелярии премьера Мосаддыка, бригадного генерала Таги Риахи. Это смелый и отважный офицер, сохраняющий верность своему премьер-министру. Он пользуется безграничным доверием Мохаммеда Мосаддыка. Чтобы исключить возможность предательства своих подчиненных, он созывал всех офицеров тегеранского гарнизона, взывая к их патриотизму, приравниваемому им самим верности премьеру Мосаддыку. Все номера машин офицеров под его четким контролем. Осведомители регулярно сообщают ему, какой номер машины, в какой части Тегерана был замечен. Некоторые офицеры буквально преследуются по пятам. Риахи должен знать, где проводят свои вечера его подчиненные, если их не окажется дома. Как видите, у нас очень дотошный и опасный противник. Мы должны учесть как сильные, так и слабые стороны генерала. Как и большинство высших офицеров его штаба – выходцев французских академий и школ, он прекрасный аппаратный военный, но опыта ведения военных действий у них у всех недостаточно. Это сыграет нам на руку.

– А другие офицеры? – спросил Шахрох, наспех делая записи в блокноте.

– Схожая характеристика была проведена в отношении бригадных командиров, их заместителей, также командиров батальонов, размещенных в Тегеране, и других регионах Ирана. В таких случаях, когда речь идет не на часы, а на минуты, любая мелочь может сыграть свою роковую роль. Ошибка одного человека может нам стоить всей операции.

Наши офицеры будут обеспечены картами, с указанием всех стратегически важных объектов с возможными снимками и точными графическими рисунками, полученными агентами. Особое внимание надо уделить радио, включая военное, а также линиям телефонной и телеграфной связи. При необходимости телефонные линии должны быть срезаны.

– Еще? – интересовался Шахрох.

– Погодные условия тоже входят в число важных факторов, – продолжил Рузвельт. – Дождь, шторм, сильная жара, а также время суток. Когда лучше начинать операцию? В полдень или ночью? Привычки людей, включая полуденный сон или религиозные торжества… Все мельчайшие детали должны быть проверены и перепроверены перед решающим днем операции. Офицеры и солдаты, верные шаху, знают обо всех перечисленных мной деталях, но не лишне будет повторить. Проведена очень сложная работа, и мы не имеем права ее погубить, – Рузвельт остановился перед Уджвалом «Ужасным». – Деньги вы получите сегодня у Губадуллы. Готовьте ваших потаскух и головорезов.

За густой бородой и усами появились еле заметные признаки презрительной, самонадеянной ухмылки. «Ужасный» кивнул в ответ.

Рузвельт тоже молча смотрел на Уджвала, поражаясь, какой широкий и разношерстный контингент людей вовлечен в данную операцию. В одной только комнате – два бывших нациста, один из которых ученик Геббельса, банкир, предводитель убийц, воров, проституток и сутенеров, не говоря уже о самом шахе, его охране, борцах зорханы и кадровых офицерах иранской армии. А руководил всем этим политическо-криминальным «шапито» внук президента США. С кем только не заведешь дружбу во имя достижения великой цели…

Глава 17

Жаркий полдень 15 августа. Керими стоял под тенью чинары с невысоким плотным мужчиной в религиозной одежде. Он что-то нашептывал Рустаму, изредка озираясь по сторонам. Это был один из информаторов Керими. Он звонил утром Рустаму и назначил встречу на этой пустынной улице Тегерана. Говорил мужчина тихо, несмотря на то, что редкие прохожие даже не обращали на них внимания. Мирная улочка разительно отличалась от мест театрализованных столкновений подкупленных активистов. Примерно поровну разделившись, группировки Уджвала и других наемных элементов шли «стенка на стенку», бросая в напряженное тегеранское небо политические лозунги. Одни восхваляли Мосаддыка, другие – шаха, не забывая при этом громить все, что находилось на их пути. Не забыли снести и могучего всадника Реза-шаха на площади Сепах, но это, скорее всего, были реальные активисты «Туде» и ярые противники Пехлеви. К «артистам» по цепной реакции присоединялись недовольные политикой шаха или премьера манифестанты. Ситуация накалялась до предела, чего и добивались организаторы путча. Искусственно вызванная уличная истерия должна была плавно переходить в четко спланированные массовые акции с целью свержения ненавистного правительства. Это была артподготовка. Решающее наступление планировалось чуть позже.

– Сегодня? – спросил Керими.

– Вечером, – уточнил информатор. – Точнее, ближе к полуночи.

– Проверено?

– Бумаги уже подписаны. Об этом судачат все солдаты в Бахи-Шах.

– Получается, у нас не так много времени.

– Вы правы, Рустам. Надо торопиться. Необходимо предупредить генерала Риахи. Он главная сила Мосаддыка, способная спасти премьера от лап Пехлеви.

– Где он сейчас может быть?

– Ребята сказали, что он не выезжал из своего дома в Шимране.

– Я поеду туда сейчас же. Если какие новости, предупреди посла.

– Хорошо. Спешите, Рустам.

* * *

Керими подъехал к дому генерала Риахи примерно в половине пятого вечера. Заметив машины и военных около дома генерала, у Керими отлегло от сердца. Риахи не покидал своего дома, и спасительное время не будет потрачено зря. Офицеры и солдаты, заметив подозрительную машину, приближающуюся к дому хозяина, насторожились. Автомобиль Рустама остановился около высокого усатого офицера в чине капитана.

– Я сотрудник посольства Советского Союза, – выйдя из машины, представился Керими. – Мне необходимо поговорить с генералом Таги Риахи.

– Как вас зовут? – капитан строго нахмурил брови. В такое неспокойное время нельзя доверять незнакомцам.

– Рустам Керими.

– О чем вы хотели поговорить с генералом?

– Дело очень серьезное, мне необходимо сообщить об этом генералу лично. Сообщите ему о моем приезде. Он меня знает.

– Стойте здесь, – потребовал капитан и позвал одного из младших офицеров. Молодой выслушал капитана и вошел внутрь дома. Рустам нервно поглядывал на часы. Через минут пять молодой офицер вернулся, утвердительно кивнув головой.

– Оружие при себе есть? – строго, но выпрямив брови, спросил капитан.

– Нет.

– Вас по любому проверят у входа.

– Я не против, – Керими спокойно реагировал на слова, понимая озабоченность генеральской охраны.

Рустам вошел в дом Таги Риахи и задержался там почти на два часа. Советскому дипломату было о чем сообщить верному генералу иранского премьера.

* * *

Риахи довольно поздно направил своего заместителя генерала Киани в армейские казармы в Бахи-Шах в западной части Тегерана, около одиннадцати вечера. Причина данного промедления была известна лишь самому Риахи. В результате запоздалого вояжа в казармы Киани был арестован прошахскими силам. Имперская гвардия тоже располагалась в Бахи-Шах. Позже в своем доме был арестован министр иностранных дел кабинета Мосаддыка Хусейн Фатеми. Он даже не успел надеть обувь. Воодушевленные первыми арестами, верные шаху силы направились к дому Риахи в Шимран. Однако генерала там не оказалось. Вооруженный фирманами полковник Нейматолла Нассери собирался исполнить главную миссию своей жизни. Он прибыл к дому премьер-министра, чтобы вручить ему приказ шаха о низложении Мосаддыком своих полномочий. На свою беду, он приехал туда раньше главной подмоги в виде двух военных грузовиков с солдатами. На лестницах дома полковника Нассери встретил генерал Риахи вместе со своими верными офицерами и солдатами.

– У меня фирманы шаха, которые я должен вручить Мосаддыку.

– Что за фирманы, полковник? – притворно удивился Риахи.

– Мосаддык больше не премьер-министр Ирана. Мне поручено его арестовать, – бойко отрапортовал Нассери. – Приказ Его Величества.

– Кто такой шах, когда есть народ Ирана? Он поддерживает Мохаммеда Мосаддыка. А вы, полковник, – изменник. Именно вы подлежите аресту. Сдайте оружие, – рявкнул генерал Риахи, и плотное кольцо верных ему офицеров сжалось вокруг Нейматолла Нассери.

Самая глупая концовка операции «Аякс», которую можно было только представить. Провал был настолько нелогичным, что на следующее утро по Тегерану поползли слухи о том, что якобы сам Мосаддык организовал примитивную пародию на переворот, чтобы расправиться с шахом. ЦРУ же в свою очередь срочно приказал Рузвельту сворачивать деятельность и убираться из Ирана. Госдеп с глубоким прискорбием сообщил президенту Эйзенхауэру о том, что, наверное, США придется выстраивать свои отношения именно с премьер-министром Мосаддыком, ввиду фиаско операции «Аякс», чем вызвал неописуемый гнев Айка. Братья Даллесы были чем-то похожи на братьев Сафарджиан, только масштабом больше да и широтой сферы влияния. Единственный, кто не сдавался в этой кошмарной для себя ситуации, так это сам виновник торжества – Ким. Стоит отдать должное внуку Теодора Рузвельта за его решительность, силу воли и духа. Он готовил классический американский «comeback».

* * *

Генерал Захеди сидел в кресле. Он без мундира. На нем лишь военные брюки и майка. В руках он держит заряженный пистолет. Ардешир стоит рядом, пытаясь не оставлять генерала одного. Ему совсем не нравится, что его отец крепко сжимает в ладони огнестрельное оружие.

– Зачем? – только и спросил Ардешир.

– Ты думаешь, я хочу выстрелить себе в висок? – хриплым голосом выговорил генерал. – Черта с два. Пулю я припас старому лису.

– Тогда отложи его в сторону.

– Не надо меня учить, что мне делать с оружием, сынок.

– У нас есть еще шанс?

В ответ генерал лишь истерично захохотал. Ардеширу было не по себе, но он все же старался не показывать уныния. Кипучая кровь не привыкла к поражениям и отвергала их всей природой молодого романтизма.

– Не может так все рухнуть, как карточный домик, – чуть ли не со слезами на глазах заныл Ардешир. – Столько сил было потрачено, чтобы превратиться в прах. Так не бывает, отец.

Отец молчал. Слова сына стали расплываться в нечеткие звуки, пока его мысли улетали в далекие годы казачества молодого Фазлоллаха

Воспоминания генерала Захеди

– Ишь ты, прыткие какие! – хохотал полковник Всеволод Ляхов, наблюдая, как его подопечные отрабатывают военные упражнения, включая выездку на конях и преодоление препятствий.

Молоденький персидский казачок сидел на гнедой кобыле, готовясь к прыжку через телегу. – Ну, малой, вперед, не плошай.

Казачок не оплошал.

– Хороший малец, – чинно кивал Ляхов рядом стоящему Реза-хану Мирпанджу, который попал к полковнику еще совсем мальчишкой.

– Хороший, – согласился Реза-хан, поправляя на голове каракулевую папаху.

* * *

– Берите шашку, словно голубку, – Ляхов показывал казацкому полку, как лучше рубить голову неприятелю. – Сильно прижмете – задушите, а слабенько – улетит птица. Не бельмес?

Молодые воины одобрительно кивали головами в черных шапках. Все как на подбор: высокие, крепкие, усатые, в черкесках с шашками. Недаром персидские казаки считались самым сильным войском Персии еще со времен шаха Насереддина Каджара.

Потом была выездка с шестами с насаженными фруктами. Всадники должны были на скаку рассекать плоды – на первом этапе с арбузами, на втором – с дынями, потом – с яблоками, а дальше были плоды поменьше в размерах: слива и малина. Яблоко кто-то еще мог разделить на дольки, но на сливе мазали почти все, не говоря о малине. Кто расчесывал воздух, а кто под гулкий хохот срубал сам кончик шеста. Реза-хан все это запоминал и, будучи уже шахом, сам нередко развлекал себя подобными казацкими играми. Мирпандж толком не мог писать и читать, зато он научился главному уроку жизни – школе выживания. Его пытливый ум вбирал в себя самое необходимое для достижения поставленных целей, отбрасывая остальное как ненужную труху. Реза-хан быстро осознал главное правило жизни – право сильного. У него были хорошие инструкторы. Чувствуя силу и харизму в этом молодом грубоватом вояке, его стали обхаживать английские эмиссары, нашептывая на ушко дельные пожелания о том, как прибрать абсолютную власть при довольно слабом шахе Ахмад Каджаре. Он внимал мудрым напутствиям английских советников, главный смысл которых сводился к избавлению собственного окружения от русских офицеров. Англичане же в свою очередь помогут доблестному воину добраться до вершин власти в Персии. (После отречения Реза-шаха в 1941 году в пользу своего сына сэр Уинстон Черчилль скажет одну из своих бессмертных фраз: «We brought him, we took him». – «Мы его привели, мы его и свергли»). Воистину, бойтесь данайцев, даров приносящих. Сын конвоира принял советы эмиссаров как должное. Он и без них знал цену себе и силе своей бригады. Кто сильный, тот и прав. Чтобы познать эту высшую аксиому, не нужно обивать пороги университетов.

* * *

– Свергли императора нашего большевики, – вздыхал Всеволод Ляхов, прогуливаясь вечером рядом с казармами вместе с любимым учеником.

– Почему его никто не защитил? – мрачным голосом спросил Реза-хан.

– Сам виноват. Жену надо было поменьше слушать и Распутина к власти не подпускать.

– А как же народ? Почему они не спасли своего царя?

– Больно народу нужно такого царя спасать. Всю Россию погубил, рохля.

– Народ должен любить своего правителя.

– Народ ничего и никому не должен, друг ситный. Это самодержцы должны уважать интересы своей страны, а не танцульки на балах устраивать. Эх, жаль Россию-матушку!

– Вы обязаны были спасти своего царя, которому присягали.

– Ишь ты! Разговорился ты, Максимка, – усмехнулся Ляхов. – Больно умный стал.

– Меня зовут Реза-хан.

– Неужели? А я запамятовал, – ерничал полковник.

– Я напомню, – процедил Мирпандж.

– Ты хоть читать умеешь, чтобы советы давать?

В темноте сумерек в глазах Реза-хана вспыхнули искорки бушующей внутри ярости. Он рефлекторно потянулся к рукоятке шашки.

– Ты к шашке-то не тянись, Максимка. Я-то бойчее буду, – зарычал Ляхов. – Не у меня ли научился шашкой махать? Насобачили на свою голову. Иди отоспись, а то больно прыткий стал ты сегодня.

Это были последние месяцы Ляхова в стане персидской бригады казаков. Реза-хан готовился к единоличному правлению. Он уже мнил себя правителем всей Персии, а не ограниченного военного контингента. Оставалось только свергнуть династию Каджар. Это событие было уже не за горами.

* * *

Ай, налетели ветры злые

да с восточной стороны,

Ой, да сорвали черну шапку

С моей буйной головы…

Всю дорогу от Персии до родного Санкт-Петербурга полковник бубнил себе под нос старую казацкую песню, еще со времен Степана Разина. Надо же, чтобы так с тобой поступил твой любимый ученик… Недаром он его приметил среди всех молодых казаков. Крепкий, волевой, хитрый и воевал как следует. Успокаивало, что будущего шаха Персии всем хитростям военного дела обучил именно Всеволод Ляхов.

Ой, то не вечер, то не вечер,

Мне малым-мало спалось,

Мне малым-мало спалось,

Ой, да во сне привиделось…

– Гад ты персучий, Максим. Ну и бес с тобой, – прошептал полковник и уснул.

* * *

Они сидели верхом на конях, устремив взор в самую даль бескрайнего поля, после которого начинались окраины Тегерана. Безмятежную тишину нарушали воркования диких горлиц, отмечающих свой брачный период.

– Смотри, Фазлоллах, – Реза-хан Мирпандж сжал своей «медвежьей» рукой нагайку, прочерчивая ею линию горизонта. – Скоро я стану царем этой страны.

Захеди смотрел на командира с благоговейным трепетом, а затем вдаль, куда показывала его нагайка. Фазлоллах всегда поражался его силе и напору. Он не сомневался в словах Реза-хана. Если он ставил себе цель, то рано или поздно ее добивался. Он напоминал юному Фазлоллаху великих правителей Древней Персии. Способности Мирпанджа давали ему право именовать себя царем, с созданием новой династии. Так думал Захеди. Находиться рядом с таким командиром большая честь для любого молодого воина. Фазлоллах многому научится у Реза-хана и будет его верным соратником до конца его правления.

* * *

– Больно, очень больно, – вопил Захеди. – Больно.

Пот пробивал все его тело. Соленая жидкость обжигала глаза. У него страшное ранение, полученное в бою против большевиков Гилана. Он видел глаза врача в маске, который удалял его раскрошенные ребра.

– Заткните ему рот! – крикнул американский хирург. – Он мешает мне работать.

Кто-то поднес ко рту Захеди небольшой прямоугольный брусок из дерева, который Фазлоллах крепко сжал зубами. Казалось, еще немного, и он прокусит толстый кусок или же вдобавок лишится еще и челюсти.

– Я умираю, я умираю, – мысленно повторял молоденький еще Фазлоллах, перед тем как потерять сознание от болевого шока.

– Выживет, – устало произнес хирург, продолжая операцию.

* * *

Звук тегеранского радио возвратил генерала Захеди из бессознательного прошлого в полусознательное настоящее. Передавали экстренные сообщения.

«В ночь с 15 на 16 августа 1953 правительственными войсками была предотвращена попытка государственного переворота. В преступную акцию были вовлечены многие офицеры Имперской гвардии и сам Мохаммед Реза Пехлеви, который спешно покинул пределы страны, боясь заслуженного возмездия со стороны иранского правосудия. Доблестный народ Ирана сделал свой выбор в пользу демократических преобразований, что вызывает чувство отторжения у многих паразитирующих элементов внутри страны и их зарубежных покровителей. Правительство во главе с премьер-министром Мохаммедом Мосаддыком убедительно просит жителей Тегерана и других городов нашей Родины не поддаваться на провокации, соблюдать закон и порядок. Все попытки оказывать давление на наше правительство будут пресекаться в корне. У Ирана всегда найдется достойный ответ своим недоброжелателям…

Послышался монотонный стук. Захеди посмотрел в сторону входной двери, в проеме которой появился Кермит Рузвельт. Американец был внешне спокоен. В руке он держал теннисный мяч, которым периодически постукивал по полу. Ардешир стоял, прислонившись к стене, напротив кушетки, на которой сидел Фазлоллах Захеди.

– Вы не знаете, где шах? – хриплым голосом спросил генерал.

– Хороший вопрос, – сжимая мяч пальцами, ответил Рузвельт. – Наверняка там, где его не сможем достать ни мы, ни люди Моси.

– Что же будет со мной и с моим сыном? Вы гарантировали нам нашу безопасность.

– Теннис прекрасная игра, генерал, – как-то издалека начал Рузвельт. – В ней есть преимущество своей подачи. Тот, кто сильно подает, имеет шанс выиграть очко у того, кто защищается. Но слишком сильная подача или плохая концентрация подающего способны погубить это преимущество. Игроку дается вторая попытка подачи, и тогда лучше не мазать. – Рузвельт держал перед собой желтый теннисный мячик, словно находился в самой игре. – Мы послали мяч в сетку, но у нас есть еще вторая попытка. Теперь главное – не сделать двойную ошибку.

– Вы считаете, что у нас есть шанс выиграть матч при беглом шахе и арестованных офицерах?

– Арестовали не всех, а то, что шах не попадет в руки Моси, так это нам на руку. Необходимые документы мы уже получили. На большее Мохаммед Реза и не способен. Он не полководец, чтобы возглавлять армию, а слабый шахматный король, которой может лишь защищаться усилиями своих фигур. Но пока шах жив, партия не проиграна, – Рузвельт присел рядом, коснувшись рукой плеча Захеди. – Положите пистолет в кобуру, генерал. Мы еще не сказали своего последнего слова.

В ответ Захеди лишь поморщил челюсть. Он уже не верил в успех операции, но и сдаваться на милость врагам было выше его сил.

– Оригиналы фирманов у вас? – Рузвельт адресовал вопрос Ардеширу.

– В сейфе, – информировал Ардешир.

– Очень хорошо, – обрадовался Рузвельт. – Мы используем наш временный проигрыш, чтобы выиграть весь матч. Победа Моси окажется для него пирровой. Готовьтесь, генерал, скоро вы станете премьер-министром.

Глава 18

«Это провокация Мохаммеда Мосаддыка и Таги Риахи. Никто не смеет подвергать сомнению приказы Его Величества. В его фирманах четко указано о низложении с поста премьер-министра Мохаммеда Мосаддыка и моем назначении на его место. Все те, кто не выполняют приказы шаха, являются провокаторами и преступниками, подлежащими суровому наказанию. Их будут судить за нарушение высших законов нашей страны».

Ведущие газеты «Сетаре Ислам», «Асия Джаванан», «Джорнал де Техран», «Шахед», «Дад» пестрели интервью Фазлоллаха Захеди с фотокопиями монарших фирманов. Шах же, собственноручно пилотируя личный самолет, вылетел в Багдад, а затем в Рим вместе с супругой и, находясь в отеле «Эксельсиор», ждал обнадеживающих новостей с родины. В ресторане отеля все время толпились журналисты, фотографируя беглого монарха и его восхитительную спутницу жизни, в чьих глазах отражалась вся грусть и переживания огненно-кровавых событий, разворачивающихся на улицах их страны.

«Шах пирузи аст! Шах пирузи аст!», – скандировала многотысячная толпа. Разделенными группами, она пробиралась через площади Меджлис, Фирдоуси, Сепах, улицы базара Лалезар и, вооружившись камнями и заостренными палками, ломала витрины магазинов и здания офисов. Толпа как ни в чем не бывало переступала через согнутые подковой фонарные столбы, большие каменные куски, фрагменты торговых лавок, через «загнанную» лошадь Реза-шаха. Животное некогда гордо вздымалось на пьедестале, держа на себе могучего всадника, но сейчас уже третий день оно валялось под ногами манифестантов, прямо на проезжей части, недалеко от сломленного на несколько фрагментов монумента самого хозяина. Театр Саади тоже постигла печальная участь. Он был сожжен наемными группировками за то, что когда-то являлся местом сбора активистов «Туде». Его почерневшие от пожара стены еще отдавали запахом гари и дыма, витая в воздухе с обрывками газет, листовок и другого бумажного хлама. Почувствовавшая аромат крови людская масса, как обезумевший хищник, терзала и рушила все, что находилось на ее пути, повторяя победные кличи роялистов.

– Мосаддык провокатор! Коммунистический выкормыш! Да здравствует шах! Шах победитель! – кричала оплаченная «совесть» Уджвала «Ужасного» наряду с другими наемными «сочувствующими» Его Величеству.

– Шах предатель. Он сбежал, как трус, – пытались отвечать сторонники премьера, которых было на этот раз намного меньше роялистов. Идеологическая подготовка Рузвельта и опыт пропагандисткой работы Третьего Рейха Бахрама Шахроха опережали «пиар-кампанию» Мосаддыка.

Зазвучал знакомый Рустаму голос муршида в сопровождении звука тонбака и сорны. Он наблюдал со стороны за этим «театральным представлением», постановщиком которого был весьма талантливый и безудержный режиссер-постановщик. Керими уважал его за смелость и упорство. Не каждый способен найти в себе силы, чтобы так умело, на бис, возобновить сцену из провальной премьеры. Стекла домов затрещали от громкого многоголосия крепких атлетов тегеранской зорханы, звучащей в унисон пению муршида. Рифмы незамысловатых стишков, восхваляющих шаха и Родину, повторялись одна за другой, без перерыва, словно с ними проводили урок зубрежки. Слова в контексте данных событий звучали как синонимы.

Четыре молодых парня в нарядных одеждах борцов зорханы поддерживали железные носилки, на которых восседал тучный мужчина с фотографией Мохаммеда Реза Пехлеви в руках. Он поглаживал пухлой ручонкой лицо шаха, словно это был его сын, и целовал его. Дядюшка Джанетали был счастлив. Надо же, он сам, как шах, сидел на троне, пока его верные нукеры тащили его большое, как воздушный шар, тело на своих плечах. Он участник такого действа, которое наверняка останется в памяти сограждан навеки. Джанетали мыслил верно, но просчитался лишь в одном: он был не шахом, а лишь слабой фигуркой на шахматной доске Ирана. Его никто не запомнит, кроме верных учеников и названного сына Мухтадира Икрами. Пока наставник поглаживал и целовал фотографию Пехлеви, впереди него атлеты показывали чудеса силы и ловкости. Более сильные размахивали огромными булавами «мил», другие, чуть послабее, но гибче, вытворяли акробатические па, сальто-мортале, ходили на руках или разбивали головой стеклянные бутылки. В нескольких шагах о них были слышны хохот и пискляво-хриплые голоса представительниц самой древней профессии столичного района Шахре-Ну. Им оплатили суточные, и они теперь могли на денек сменить профиль, тем более что для них вся эта сцена казалась весьма забавной.

С другой части города, в направлении офиса тегеранского радио прорывался танк с генералом Захеди. Была задача захватить главный информационный узел, чтобы сообщить сторонникам о надвигающейся победе. Только так можно было поддержать боевой дух роялистов вкупе с неплохим заработком. Танк с ревом проносился мимо сторонников, под восторженные крики и улюлюканья. По цепочке слухи стали доноситься и до ребят Джанетали: «генерал Захеди у ворот Радио Тегерана». Слухи вскоре подтвердились. Стоя на танке, Захеди обращался к своим сторонникам, как некогда другой великий классик революционного движения на броневике.

– Мы доказали, что волю народа невозможно сломить и исказить результатами фальшивого референдума. Мосаддык перешел красную черту, и теперь ему несдобровать. Истинная воля народа сметет его с кресла премьера, в которое он вцепился руками и зубами. Спасибо вам всем, мои дорогие друзья, ваша помощь бесценна. Вы подтвердили свою верность вековым традициям нашей страны и Его Величеству шахиншаху Ирана, Мохаммеду Реза Пехлеви.

Многотысячная толпа заревела и загудела, как гигантский пчелиный улей.

Теперь можно было пройти внутрь радиостанции, чтобы объявить о победе, до конца которой оставались считанные минуты. Передачи о ценах на хлопок были прерваны, и в радиотрансляциях воцарилась зловещая тишина. Скоро дикторы выйдут с очередным экстренным сообщением.

– Шах пирузи аст! Шах пирузи аст! – все еще кричали борцы дядюшки Джанетали, который продолжал гладить и целовать портрет монарха. Он тоже повторял победный клич, вскидывая вверх победный пухлый кулачок.

Смех и радостное настроение кружили в стане роялистов, как вдруг появилась военная машина с автоматчиками. Никто не понял, почему в них начали стрелять. Началась паника. Через окровавленные трупы стали спотыкаться те, кто пытался спастись от шальных пуль. Вскинутый вверх кулак Джанетали на несколько секунд замер в воздухе, когда он почувствовал непонятную зудящую боль в предплечье и заметил, что по руке течет кровь. Следующие пули попали в его грудь и живот. Большое тело Джанетали опрокинулось с носилок, сбивая с равновесия тех, кто на протяжении всей шумной манифестации упорно и смиренно тягал эти носилки на своих крепких плечах. Старик упал на землю, продолжая держать портрет шаха. Он лежал на земле животом вниз, словно намеренно прикрывал фотографию Пехлеви от пуль врага, окропляя ее своей кровью. «Железной» кровью настоящего борца зорханы.

– Устад умер! – крикнул один из учеников.

Его клич подхватили другие, перебивая зычным голосом визг проституток Шахре-Ну. Теперь им было не до смеха.

– Джанетали убили!

Манифестанты хотели было спасаться бегством, но кто-то из толпы воззвал к сопротивлению преступному правительству Мосаддыка, чьи бешеные псы стреляли по безоружным людям.

– Не оставим кровь наших братьев и сестер пролитой зря. Вперед, к дому Мосаддыка! Положим конец его ненавистному правлению!

Ничто не звучит так естественно и ярко, как пафос митингующих. Человека, которого несколько месяцев тому назад носили на руках, теперь уже собирались линчевать. Такая зыбкая и переменчивая восточная любовь…

Пока собирались новыми силами, машина с автоматчиками скрылась из виду. Никто так не узнал, кто давал команду стрелять.

– Шах пирузи аст! – озлобленные манифестанты взяли ход на дом премьер-министра.

* * *

Они сидели за столом ресторана отеля «Эксельсиор», когда к ним быстрым шагом приблизился один из итальянских журналистов, дежуривших у входа.

– Ваше Величество, у меня для вас хорошие новости.

На молодого человека с фотоаппаратом на шее с надеждой смотрели глаза шаха и его супруги.

– Мосаддык арестован. Власть перешла в руки генерала Захеди.

По щекам Сораи непроизвольно потекли слезы.

– Поздравляю вас, Ваше Величество! – с детской веселостью, широко и добродушно улыбаясь, сказал итальянец, а затем обернулся к Сорае: – Шахиня, нам будет не хватать вашей красоты. Вы самая прекрасная женщина, которую мне доводилось встречать. Это мнение разделяют все мои коллеги.

– Благодарю вас, – прошептала Сорая, изящно смахивая слезу с глаз.

– Я знал, что мой народ любит меня, – неожиданно преобразился шах, рефлекторно сжав кулаки.

Он искренне верил в свои слова. Спасаясь бегством, он стал победителем. Какая ирония!

* * *

Лондон. Август 1953

Премьер-министр лежал в постели. Его лучшие годы были позади. Он плохо слышал, зрение ослабло, левый глаз почти не видел, появились проблемы в артикуляции, но гениальный мозг англичанина продолжал бороться до конца, несмотря на преклонный возраст. Премьер должен был принять Кермита Рузвельта, тайно покинувшего пределы Ирана на самолете военно-морского флота США. Он доставил Кима в Бахрейн, где американец без лишней помпы пересел на военно-транспортный самолет армии США и спокойно долетел до Лондона. Ему оставалась отчитаться за проделанную работу перед комиссией, состоящей из высших чинов армии, разведки и министерства иностранных дел союзной Великобритании, для раскрытия всех деталей операции. Делалось это с целью дальнейшей координации совместных действий Англии и США на Ближнем и Среднем Востоке, а главное – для определения приемлемой политики в отношении Ирана. Теперь у руля власти в Тегеране их ставленники, требующие не только похвалы англосакских покровителей, а чего-то более ощутимого. После приезда в США Рузвельт отчитается и перед своим руководством. Это были приятные минуты, так как настоящим победителем в этой драматической схватке был не столько шах, сколько сам Кермит Рузвельт, благодаря которому Мохаммед Реза сохранил свой трон. «Я обязан своей короной Аллаху, моему народу и вам», – это были искренние слова Пехлеви, произнесенные Киму Рузвельту.

Американец тихо вошел в спальню резиденции премьер-министра на Даунинг-стрит, 10.

– Мой герой, – закряхтел Черчилль, почти неуловим движением пальцев подзывая гостя к себе.

– Добрый вечер, сэр, – негромко поздоровался Ким.

– Какой же ты молодец! Твой дед точно гордился бы тобой, будь он жив.

– Благодарю вас, сэр.

– Что ты сказал? Я плохо слышу. Говори громче, не робей. Герои не должны стесняться своего голоса.

Рузвельт нагнулся к самому уху премьера:

– Без вашей помощи успех операции был бы невозможен.

– Ах, брось. Наше министерство иностранных дел только подмочило штанишки, как только услышало о провале 16 августа.

В СССР тоже не поспевали за событиями в Иране. В день, когда власть перешла в руки сторонников шаха, все иностранные службы советских радиостанций выходили под заголовком газеты «Правда» – «Провал американской авантюры в Иране».

– Ты главный виновник торжества, Ким – Черчилль ощущал тепло руки Рузвельта, который, как послушный и преданный сын, сидел возле кровати премьера. – Никому не позволяй примазаться к твоему успеху, – сэр Уинстон тяжело вздохнул. – Как жаль, что я уже стар для больших выкрутасов. Будь помоложе, я бы с удовольствием работал бы под твоим командованием.

– Сэр…

– Молчи, Ким. Я знаю что говорю. Ни один из моих лоботрясов не смог бы сделать даже одной десятой того, что удалось тебе.

Рузвельт кивнул головой в знак признательности.

– Ну ладно, – Черчилль понял, что не сможет сегодня долго разговаривать. – Ты тоже устал после долгого пути. Как говорил Киплинг, это была славная охота. Увидимся завтра. Ступай.

– Спокойной ночи, сэр.

Черчилль, не поднимая рук с постели, сделал отмашку пальцами. Аудиенция завершилась быстро.

Глава 19

Тегеран. Октябрь 1957

Чувство гордости и счастья переполняли Фазлоллаха Захеди в день бракосочетания его сына с дочерью шаха, принцессой Шахназ Пехлеви. Он еще не видел невесту в свадебном платье, но ясно представлял, насколько ослепительно красивой она будет в этот торжественный день. В новой паре сочеталось все: красота, интеллект, порода. Ардешир заслужил руки принцессы своим активным участием в операции «Аякс» летом 1953 года. Поэтому лучшего спутника жизни для своей единственной дочери Мохаммед Реза не мог и представить. Вместе с началом семейной жизни у Ардешира Захеди начнется головокружительный взлет по карьере дипломатической службы. Впереди Ардешира ждали долгие и интересные годы на должности министра иностранных дел Ирана, главы посольства своей страны в США и Великобритании. Он был достоин высокого ранга дипломата не только благодаря родству с иранским монархом, но и также собственным, незаурядным способностям.

– Рад за тебя, сынок, – Фазлоллах Захеди обнял сына, который был одет в свадебный нарядный смокинг.

– Спасибо отец, – улыбался Ардешир.

Еще четыре года назад отца и сына могла ждать печальная участь, но «бульдожья» хватка Кермита Рузвельта обернула колесо фортуны вспять. Теперь Захеди купались в лучах славы и богатства. О том, что колесо фортуны может вновь поменять свое движение, ни Захеди, ни Пехлеви 11 октября 1957 года не думали.

– Тебя хочет поздравить один интересный человек, – сообщил отец.

– Кто такой? – Ардеширу стало интересно.

– Сейчас увидишь. Пойдем.

Захеди прошли в комнату, где они встречали почетных гостей из разных стран, передающих свои поздравления по поводу бракосочетания принцессы и сына генерала. Естественно, они приходили не с пустыми руками.

– Рустам!.. – Ардешир узнал мужчину, терпеливо поджидающего зятя шаха.

– Поздравляю, Ардешир. Прими мой личный подарок. От всего сердца, – Керими обернулся к Фазлоллаху. – Как вы сами говорили, жизнь длинна, и когда-нибудь найдется прекрасный повод ответить любезностью на любезность.

– «Толедате Керими», – догадался отец жениха. – Можно его раскрыть?

– Было бы просто замечательно, – ответил Рустам. – Говорят, что, раскрывая ковер, ты открываешь дорогу удаче.

– Тогда не стоит медлить.

Генерал позвал слуг, которые быстро раскрыли ковровый рулон, обнажая перед взором все его великолепие.

– Тебризская школа? – спросил Ардешир.

– «Лейли и Меджнун», – информировал Керими.

– Звучит символично для новобрачных, – рассмеялся отец.

– Большое спасибо, Рустам, – Ардешир обхаживал ковер по периметру, внимательно рассматривая его узоры. Захеди и Керими напоминали профессиональных боксеров, готовых сломать друг другу челюсть во время боя. Однако после даже самого кровавого поединка агрессия и злоба уступают место уважению. Они понимали, что каждый из них выполняет свою работу, которая не должна препятствовать их простому, человеческому взаимоотношению.

– Будь счастлив, Ардешир, – Керими понимал, что нельзя отнимать время и злоупотреблять гостеприимством. – Разрешите откланяться.

– Мы еще побеседуем насчет ковров, Рустам, – довольно улыбался генерал.

– Обещаю, – сказал Рустам и вышел.

Он не успел дойти до входа, когда знакомый женский голос назвал его имя. Он узнал ее сразу, даже не обернувшись.

– Никогда не видела тебя во фраке с бабочкой.

– Ты застала меня в редкие минуты.

– Не смотри на меня… Это не мой праздничный наряд. Вечером я буду выглядеть намного лучше.

– Кто бы сомневался, Ашраф.

– Ты не будешь присутствовать на свадьбе? – она без эмоций взирала на Рустама, словно это был один из ее слуг. – Я так хотела бы тебя пригласить на танец.

– С удовольствием, но есть обстоятельства, которые не позволяют мне этого сделать.

– Неужели мужская особь Пехлеви снова не дает покоя Керими?

– Не стоит входить в долгий бессмысленный диспут в такой торжественный день.

Она подошла близко, обнажив «когти». У Керими бешено заколотилось сердце. Не хватало, чтобы она снова исполосовала до крови его лицо.

– Ты хочешь перегрызть мне глотку, Ашраф? – на губах советского дипломата появилась нервная улыбка.

– Я всегда нападаю из-за засады, Рустам, когда жертва этого не ожидает. Была рада тебя увидеть.

Они пожали друг другу руки, как на официальном дипломатическом приеме, и расстались. Надолго. Странное было ощущение у Керими. Он вроде должен был ненавидеть эту женщину, но понимал, что его одолевают совсем другие чувства по отношению к Ашраф, но никак не ненависть и злоба. Что-то было в ней такого, отчего мужчины теряют голову. Даже те, которым она приносит боль. Рустам понял, что попал под сильное гипнотическое воздействие. Он похлопал себя по щекам, слегка потряс головой, чтобы быстро овладеть собой, после чего направился в сторону посольской машины, которая ожидала его уже больше часа.

Вечером Тегеран отмечал пышную свадьбу Шахназ и Ардешира.

Эпилог

Каир. Июнь 2009

Вот уже многие годы Иран позиционирует себя в качестве страны, противостоящей Америке, и история наших отношений и вправду была весьма бурной. В разгар холодной войны Соединенные Штаты сыграли роль в свержении законного и демократически избранного иранского правительства. После Исламской революции Иран сыграл немалую роль в деле захвата заложников и применения насилия по отношению к американским военнослужащим и гражданским лицам. Эта история всем хорошо известна. Но вместо того, чтобы оставаться заложником прошлого, я дал ясно понять руководству и народу Ирана, что наша страна готова двигаться дальше. Сейчас вопрос заключается не в том, против кого выступает Иран, а в том, какое будущее он хочет построить.

Президент США Барак Хусейн Обама

Перечень реальных имен, указанных в романе:

Азад Сейфа – иранский журналист. Руководитель организации, распространявшей фашистскую идеологию на территории Ирана, ярый иранский националист, обладатель железного креста и представитель фирмы «Сименс».

Ала Гусейн – иранский политический деятель, занимавший различные дипломатические посты и должность премьер-министра во времена правления Пехлеви. Участвовал в обсуждениях «Азербайджанского вопроса», первого спорного вопроса в рамках ООН.

Гарриман Аверрел – американский промышленник и дипломат. Длительное время был советником президента США Рузвельта по финансовым и промышленным делам. В сентябре 1941 г. в ранге посла возглавлял делегацию США на Московском совещании СССР, США и Британской империи. В 1941–1943 гг. – специальный представитель президента США в Великобритании и СССР. В 1943–1946 гг. – посол США в СССР, в 1946 г. – вновь посол США в Великобритании. В 1950–1951 гг. – специальный помощник президента Трумэна по внешнеполитическим вопросам, посредник между Персией и Британской империей по вопросу национализации Англо-иранской нефтяной компании (впоследствии British Petroleum).

Громыко Андрей – выдающийся советский дипломат, государственный и политический деятель. В 1944 возглавлял советскую делегацию на конференции в г. Думбартон-Оксе (США) по созданию ООН. В 1945 на конференции в г. Сан-Франциско руководил советской делегацией и подписал Устав ООН от имени СССР. Участвовал в первом спорном вопросе ООН, оппонируя иранскому коллеге Гусейну Ала.

Дарбишир Норман – офицер английской секретной службы. Активный участник операции «Аякс».

Захеди Фазлоллах (1897(1897) – 2 сентября 1963, Женева) – государственный и политический деятель Ирана, корпусной генерал. После окончания военного училища служил в казачьей бригаде. В 1925–1926 годах командовал бригадой в Реште. В 1927–1935 Ф. Захеди – начальник жандармерии. В 1941 году – командующий исфаханской дивизией. За сотрудничество с немецко-фашистскими агентами во время Второй мировой войны, в 1943 году, был арестован англичанами и выслан на 3 года в Палестину. В 1947–1949 годах проживал во Франции. В 1949 году назначен начальником полиции Ирана. В 1951 – министр внутренних дел. Являлся одним из руководителей государственного переворота в августе 1953 года, когда было свергнуто правительство Мосаддыка. В 1953–1955 годах – премьер-министр Ирана, затем постоянный представитель Ирана при европейском отделе ООН.

Захеди Ардешир – сын генерала Фазлоллаха Захеди. Активный участник операции «Аякс». Впоследствии видный иранский дипломат. В октябре 1957 женился на дочери шаха Шахназ Пехлеви. Проживает в Швейцарии.

Каджар Ахмад-шах – последний представитель династии Каджар, сын Мохаммада Али-шаха. Вступил на престол в 1909 году в возрасте 12 лет, после того как был свергнут его отец. Не обладал реальной властью, от его имени правили регенты и вожди бахтиарских племен, занимавшие важные должности. В 1923 г. был отправлен в изгнание в Европу. Формально лишен трона 31 октября 1925 г. в результате переворота, возглавляемого Реза Пехлеви и Сеидом Зияддином Табатабаи. Эмигрировал вместе со своей семьей из Ирана. Умер в изгнании во Франции в 1930 году в возрасте 32 лет.

Кашани Абдол Гасем – политический и религиозный деятель Ирана. Был союзником Мохаммеда Мосаддыка, но позже, во время переворота 1953 года, отстранился от него и даже требовал его казни.

Ляхов Всеволод – русский полковник, командующий бригадой персидских казаков, чьим воспитанником был Реза-хан, будущий шах Ирана, основатель династии Пехлеви.

Размара Али – премьер-министр Ирана. Был ярым противником национализации Англо-Иранской Нефтяной Компании. Погиб в результате теракта 7 марта 1951 года, совершенного плотником Кахлилом Тахмасиби.

Риахи Таги – бригадный генерал, начальник канцелярии премьер-министра Мохаммеда Мосаддыка.

Рузвельт «Ким» Кермит – глава отдела Ближнего Востока и Африки ЦРУ. Внук президента США Теодора Рузвельта. Руководитель операции «Аякс», благодаря которому иранский шах Мохаммед Реза Пехлеви сохранил свой трон в 1953 году.

Сафави Наваб – основатель фанатической группировки «Федаины Ислама», организовывавшей теракты в отношении видных политических и общественных деятелей Ирана. Был арестован и расстрелян в 1955 году.

Садчиков Иван – посол СССР в Иране в 1946–1953 гг.

Сафарджиан Аминулла и Губадулла – персонажи вымышленные, но имеющие реальных прототипов в лице братьев Рашидиан, Асадолла и Гутратулла. Рашидиан были активными участниками операции «Аякс». Асадолла Рашидиан являлся тайным агентом английской разведки МИб, занимаясь посреднической миссией между спецслужбами США, Англии и двором Пехлеви.

Мадам Орфе – учительница французского языка принцессы Ашраф Пехлеви.

Мосаддык Мохаммед (19 мая 1882 – 5 марта 1967) – премьер-министр Ирана с 1951 по 1953 год. Родился 19 мая 1882 года в Тегеране в семье министра финансов и Каджарской принцессы. Политическую карьеру начал в 24 года, участвуя в Иранской Конституционной Революции. В 1914 году уехал обучаться в Париж, затем учился в Швейцарском университете. Он выступал против заключения англо-иранского договора в 1919 году, который предоставлял Великобритании большие нефтяные концессии. Позже был министром финансов, а затем депутатом Меджлиса. В 1949 году Мосаддык основал партию Национальный фронт. 28 апреля 1951 года был назначен премьер-министром Ирана. Ещё раньше, 15 марта 1951 года, участвовал в принятии закона о национализации нефтяных месторождений Ирана.19 августа Мосаддык был свергнут, к власти пришёл генерал Захеди, который вернул нефтяные концессии США и Великобритании и восстановил с ними дипломатические отношения. После свержения Мосаддык был сослан в имение Ахмедабад под Тегераном, где долгое время находился под надзором властей. Умер он 5 марта 1967 года.

Нассери Нейматолла – полковник, соратник Мохаммеда Реза-шаха, директор тайной полиции САВАК (май 1965 – июнь 1978).

Пехлеви Реза – бывший кавалерийский офицер Реза-хан, первый шахиншах Ирана из династии Пехлеви. Пришел к власти в 1925 году, свергнув Каджарскую династию в результате переворота в 1921 году, инспирированного британской разведкой. В годы Второй мировой войны придерживался прогерманской ориентации, в 1941 г. в ходе Второй мировой войны попытался отказать Великобритании и СССР в размещении их войск на территории Ирана, после чего в том же 1941 году был принужден военной силой союзников к отречению. Умер в Йоханнесбурге. Его сын Мохаммед Реза Пехлеви перенес останки отца в Иран и воздвиг ему роскошный мавзолей, однако после Исламской революции по распоряжению аятолл мавзолей был разрушен.

Пехлеви Мохаммед Реза – последний шах Ирана, сын Резы Пехлеви. В сентябре 1941 г., после оккупации Ирана англо-советскими силами и отречения и ссылки своего отца Реза Пехлеви, был провозглашен шахиншахом Ирана и вместе с правительством выразил желание сотрудничать с Великобританией и СССР, подписав с ними в 1942 г. союзный договор. В сентябре 1943 г. шах своим указом объявил войну Германии. В 1946 году советские войска были выведены с севера Ирана. В 1946 году по его приказу была проведена жестокая операция по подавлению национального движения в Южном Азербайджане, сопровождавшаяся чудовищными расправами над гражданским населением. В 1949 году пережил покушение на свою жизнь, в 1953 году был практически свергнут с трона премьер-министром Мохаммедом Мосаддыком и возвращен к власти в результате организованной американским ЦРУ операции «Аякс». Второй раз был свергнут с трона в 1979 году в результате антишахской революции, перешедшей в Исламскую. Бежал из Ирана и скончался в вынужденной эмиграции. Похоронен в каирской мечети Рифаи рядом с членами королевской династии Египта. Был женат трижды. Его первой женой была египетская принцесса Фавзийе, дочь короля Египта Фуада I. Вторая жена Мохаммеда Резы, Сорая Исфандияри (наполовину немецкого происхождения) была одной из самых известных женщин своего времени. С первыми двумя женами шах развелся, так как от первого брака он не имел сына-наследника, а вторая жена Сорая не могла иметь детей. Третья супруга шаха, Фарах Диба, этническая азербайджанка, родила шаху двух сыновей и двух дочерей.

Пехлеви Ашраф – дочь основателя династии Пехлеви, в годы правления своего брата Мохаммеда Резы имела в Иране огромное влияние на внешнюю и внутреннюю политику страны. После падения династии Пехлеви эмигрировала из страны.

Пехлеви Шахназ – дочь Мохаммед Реза Пехлеви от первого брака. В октябре 1957 сочеталась браком с Ардеширом Захеди.

Табатабаи Сеид Зияддин – вместе с Реза-ханом, впоследствии Пехлеви, в 1925 году совершил переворот, свергнув с престола династию Каджар. Получил должность премьер-министра. После разногласий с Реза-шахом встал по отношению к династии Пехлеви в жесткую оппозицию. Придерживался проанглийской ориентации.

Тадж уль Мулюк – жена первого шаха династии Пехлеви Реза-шаха, мать Мохаммеда Реза и Ашраф Пехлеви. Дочь генерала Теймура Айрымли. Этническая азербайджанка.

Тахмасиби Кахлил – плотник, член фанатической группировки «Федаины Ислама». Совершил теракт в отношении премьер-министра Ирана Али Размара, в результате которого последний погиб на месте покушения 7 марта 1951 года.

Фахрарай Насер – террорист, совершивший неудавшееся покушение на иранского шаха Мохаммеда Реза Пехлеви. Был застрелен телохранителями шаха в момент покушения 4 февраля 1949 года.

фон Ширах, Балдур – (09.03.1907, Берлин – 08.08.1974, Креве, Мозель), партийный и молодежный деятель, рейхслейтер (13.05.1932), обергруппенфюрер СА (1941), лидер немецкой молодежи, руководитель организации «Гитлерюгенд» в 1933-40 гг. На Нюрнбергском процессе был признан виновным в преступлениях против человечности и приговорен к 20 годам заключения. Освобожден в 1966 г. В 1967 г. опубликовал в Гамбурге книгу воспоминаний «Я верил Гитлеру».

фон Папен, Франц – занимал в 1939–1944 годах должность посла в Турции. фон Папен стремился привлечь Турцию в число союзников Германии. В связи с этим на него было устроено покушение агентами советской разведки, которое, однако, не увенчалось успехом. В апреле 1945 года фон Папен был арестован в Руре военной администрацией 9-й армии США. В 1946 году предстал перед судом Международного военного трибунала в Нюрнберге, но был оправдан. Однако в феврале 1947 года вновь предстал перед комиссией по денацификации и приговорён к восьми годам тюрьмы как главный военный преступник.

Фрейзер Уильям – глава Англо-Иранской Нефтяной Компании во время описываемых событий.

Шариф-Эмами Джафар – один из участников переворота 19 августа 1953 года. Неоднократно избирался на пост премьер-министра Ирана.

Шахрох Бахрам – приближенный Йозефа Геббельса, диктор персидского отдела берлинского радио в период правления нацистов. Руководитель пропаганды операции «Аякс».

Шварцкопф Норман – генерал (отец легендарного генерала Нормана Шварцкопфа-младшего, прославившего фамилию во время командования другой ближневосточной операцией «Буря в пустыне» в Ираке) возглавлял военную миссию США при иранской жандармерии с 1942 по 1948 год. Был выбран ЦРУ для личных контактов с Пехлеви.

Уилбер Дональд – археолог, востоковед, архитектор, основатель принстонского общества любителей восточных ковров. Тайный агент ЦРУ, один из организаторов операции «Аякс».

Content

Ильхам Рагимов
ПОЛНОЧЬ ШАХА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 1949-52 гг.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

ЧАСТЬ ВТОРАЯ 1953 год

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог