Москвин Илья

Форвард — в защиту

Илья МОСКВИН

Форвард — в защиту

I. Рикошет

В небольшом южном городе субботним августовским утром мать, отец и сын сидели за завтраком.

— Лёлик Смородинцев гербарии собирает, Витя Пальчиков — радиосхемы и даже светомузыку. Вчера у них венгерский танец Брамса в цвете слушала. Так краси-и-во! — сказала мать.

— Мам, — вроде бы даже заинтересованно спросил Юра, размешивая сахар, — а Брамс, кроме венгерских, какие ещё танцы сочинял? Английские или, может, португальские?

Отцу такой переход не нравится.

— Брамс, — говорит отец, — создавал прекрасную музыку, то есть занимался делом. Ты понимаешь, Юра, де-лом! А вот что ты хорошего в жизни сделал?

— Сто тридцать семь голов забил, — ответил Юра не то вызывающим, не то огорчённым тоном. — Не, вру, сто тридцать девять, — прочитал он где-то на потолке, сосредоточенно закатив глаза.

Вот тут отец ему и сказал:

— Сто сорок. Запиши себе ещё одно очко. За изворотливость.

— За какую такую… — начал было Юра.

А мать тихо, грустно так уточнила:

— Сто пятьдесят.

— Это почему? — насторожился Юра.

— Десять очков за сожжённую песочницу.

— Что-о?! — яростно крикнул Юра.

Отец же никак не разделил его ярость и нестерпимо сентиментально произнёс:

— Два хороших человека, трудяги, решили сделать людям добро. А юные мерзавцы над их трудом надругались. Чиркнули спичкой и…

Недоговорив, отец отвернулся. Мать же продолжала смотреть на сына. А Юре вдруг показалось, что на него глядит ещё один человек — он сам, Юра Голованов, только более старший: Юра-будущий, или Юрий Александрович Голованов, мужчина лет эдак двадцати-пятидесяти. Сокращённо ЮАГ. Словно сжал Юре плечо и произнёс: «Ты виноват. Не смей оправдываться».

Тут Юра как стукнет кулаком по столу!

— Да почему всё я да я! Вы что, видали? Шину у кого-то прокололи — Голованов, лампочки повывёртывали — Голованов, чего-то там подожгли — Голованов. Всё Голованов да Голова-а-анов! — И он заревел.

Отец растерянно тряханул сына за плечо, а тот всё выплакивал свою фамилию. И получилось:

— Го-го-го-го-ло-ло-ло-ло-ва-ва-ва-ва-ва-а-а-а-а-а….

— Ва-ва-ва! — передразнил отец. — Умел скверное дело делать, умей хоть достойно в этом признаться. — И вышел.

А Юру, как закоренелого преступника, снова потянуло взглянуть на дело рук своих.

Он вышел на балкон.

Внизу пестрел пустырь — их Лужники. По нему шли в разных направлениях хозяйки с авоськами, бодро насвистывая, двигался огромный, но скорый на ходу мужик Константин Петрович Терновский, аквариумист мирового значения. Говорили, что к нему приходят письма даже из Австралии. В руке огромный бидон, на плече сачок: уже успел наловить циклопов. Мощной рукой взметнул сачок ввысь — кого-то поприветствовал. Юра перегнулся и глянул — Матильду Серебряную, старую певицу, выгуливавшую свою таксу. Матильда ответила Терновскому лёгким кивком и еле заметной беглой улыбкой: она очень дорого ценила свою приветливость и отпускала её крохотными порциями.

А футбол уже бесновался — Гаги, Эдик, Пашка, в воротах Толик.

А вон и оно, позорное пепелище…

Среди играющих вдруг появился Славик. В руках он держал весьма оригинальный мяч, составленный не только из белых и чёрных, но также и из красных многоугольников.

Ультраолимпийский мяч.

Игра угасла.

— Где достал? — спросил Пашка.

— Украл, — равнодушно ответил Славик Стефаненков.

— Имитация, — пренебрежительно заметил Гаги.

— Так точно, — столь же пренебрежительно согласился хозяин мяча.

Таков был Славик: ничем его не проймёшь. Юра ему завидовал.

Эдик хотел надуть мяч ртом. Но Славик тут же отнял его, сказав:

— Ну ты, батрак!

У него, оказывается, была с собой модерновая «лягушка», и он стал надувать сам — не торопясь, по всем правилам.

«Батрак», «плебей» — такие слова Славик любил. Он аристократ. Однако кое в чём он был и простым: все знали, что он ловит раков, сам их варит и торгует ими у пивного ларька.

Стоя на балконе, Юра прислушивался к разговору родителей.

— Кулачком по столу! — Голос отца. — Когда человек прав, он тихо себя ведёт. А то кулачком по столу!

За кулачок Юра обиделся. Ему всегда казалось, что у него кулак. Он дважды сжал свой кулак, любуясь начавшими набухать венами и коротким, крепким, похожим на маленький окорок большим пальцем.

— Юрка! Голова! — крикнул Пашка, увидев Юру. — Выходи, поработаем. Видал, мячишко какой?

— Плохо видно, в глазах чтой-то рябит, — лениво ответил Юра, но сразу стряхнул с себя тоску.

Славик, не поднимая головы, проворчал:

— Я тебя в твоих лаптях вообще к этому мячу не подпущу.

— Дурак, — не нашёлся Юра.

— Возможно, — не возражал Славик и с приветливой улыбкой сдавил ладонями, туго надутый мяч, пробуя его на слух, как арбуз.

Славик — он и есть Славик. Чёрт с ним! Гораздо важнее, о чём сейчас толкуют родители. Мать, похоже, возражала. Слышно было: «Не он». Отец же неумолимо продолжал:

— Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав.

Ещё одна великая мудрость. Хитрая, с подвохом, самозатачивающаяся. Это тебе не «чистота — залог здоровья». Против такой возражать — последние нервы истреплешь.

А папаша — финансист великий — уже и итог подбил:

— Блудлив, как кот, труслив, как заяц.

Уважал бухгалтер-экономист Александр Александрович Голованов пословицы и поговорки.

Юра меж тем быстро надел новенькие бутсы и сбежал вниз.

Игра снова остановилась. А как же иначе: бутсы были из тёмно-красной кожи, выше обычных и сплошь утыканы медными бляшками.

Славик же на это чудо не смотрел. Он присел на мяч и терпеливо выжидал, отвернувшись. Когда ребята о нём наконец вспомнили, он равнодушно пустил мяч в игру. Юра бил по мячу с радостью: Славик был повержен его великолепными бутсами. «В лаптях, говоришь?» — только и успел подумать Юра, получив очередной пас. Рядом оказался Славик. Юра чуть-чуть опередил — изо всей силы ударил по воротам.

— Мой! — диким голосом заорал Славик.

А мяч рикошетом от штанги — прямо в раскрытое на третьем этаже окно. Где-то в глубине комнаты раздался звон стекла. И голос:

— Эх, чёрт бы вас побрал!

Все сразу кто куда. Задержались неуверенно Юра и — из-за своего драгоценного мяча — Славик.

В окне показался Терновский с мячом в руках.

— Ваша работа? — спросил он безразличным голосом.

Они не успели ответить. Терновский прицелился и резко метнул мяч. В последний момент сделав обманный баскетбольный финт и направив его Славику. Резко и зло. Хрясь!

Мяч был мокрый.

Значит, — страшно подумать — мячом и прямёхонько по аквариуму.

Юра пошёл в неопределённом направлении. С одной стороны, надо было обдумать случившееся, а с другой — ну никакой мочи не было случившееся обдумывать. И ещё эта песочница…

Пойти к Косте повиниться? Кое-какие деньги он скопил. Так, мол, и так, извините. Готов уплатить за причинённый ущерб. Говорят, он добрый, Костя, да кто его толком знает? Кулак его видал?.. А может, так и надо? Пусть врежет — и квиты? Не, здоров кулак…

По счастью, у отца на работе сейчас лютовала ревизия. Конечно, кому счастье, а кому и не очень. Отец приходил поздно, был злой, усталый и крепко ругал ревизоров. Они — ревизоры — хотели уличить отца в махинациях или на худой конец в нарушении финансовой дисциплины, и всё безуспешно: батя был человек идейный насчёт государственного кармана. В другой момент Юра бы не преминул взять реванш. Отец ругал бы ревизоров, а сын бы невинно заметил: «Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав». А отец, наверно, в ответ на это схватил бы ботинок да и запустил бы в сына. И поступил бы, в общем, справедливо.

В пятницу за чаем Юра заявил:

— Я к бабе Нине в станицу поеду. Решил собирать гербарий.

— И не думай! — недоумённо, но твёрдо проговорила мать.

— Погоди, Веся, — сказал отец. — Почему бы ему не съездить?

— Так я завтра и поеду, — заключил Юра.

— Как завтра? — заспорил отец. — Что за спешка? К таким делам надо готовиться основательно.

Он, видимо, считал, что такое счастье не должно просто вот так, за здорово живёшь, даваться в руки. Его надо заслужить. Совсем замотался человек на работе. И ярко, ярко ему сейчас представлялось, как чудесно ходить босиком по берегу Миусинки (какая там зелень! На весь век хватит для воспоминаний), рвать цветы и складывать их в папку. Не то что сидеть в пыльной конторе и тысячу раз долбить упрямым ревизорам одно и то же.

— Чего готовиться? — возразил Юра. — Я там через два часа буду. Автобусом. Через неделю вернусь.

— Ну, что ж, — задумчиво произнёс отец и прилёг на диван, закинув руки за голову. — Мне твоя решительность где-то нравится.

Он мечтательно улыбнулся и, наверно, в этот момент мысленно сиганул с «тарзанки» в быстрые воды речки Миусинки.

— На неделю! — ужаснулась мать.

— Трёх дней хватит! — вынес окончательное решение отец. — Во вторник чтобы был здесь.

В дверь позвонили. В передней затараторил знакомый женский голос. Очень много слов и почти все на букву «э»: «этический», «эстетический», «эмоциональный»… Славикова мать. Наверно, насчёт аквариума. Нет, пожалуй, все эти красивые слова на букву «э» не имеют отношения к некрасивому футбольному происшествию.

— Наше будущее светило! — кивнула Стефаненкова Юре, обаятельно и загадочно улыбнувшись.

Гостью посадили пить чай. Отцу тоже пришлось сесть. Стефаненкова продолжала:

— Я говорю этой самой ихней химичке: наш разговор абсолютно неинформативен. Вы даже не потрудились сформулировать свои мысли. Какие конкретно у вас претензии к моему сыну? Он что, недостаточно интеллектуален? Или некоммуникабелен? Вы абсолютно игнорируете личностные особенности. Вот, например, с Головановым всё ясно, — вдруг перешла она на русский, — он пойдёт по стопам дяди, будет математиком. А мой…

«Вот почему «светило», — смекнул Юра. — Бедный папа!» Украдкой глянул на отца: тот сидел равнодушный и прямой. Но Юра знал, хорошо знал, что упоминание о двоюродном брате, московском профессоре, отцу неприятно: почему-то всем, кроме, конечно, Юры и матери, отец на фоне брата казался неудачником.

— Кстати, мы тут о высоких материях, а я до вас совсем по другому вопросу, — сказала гостья. — Юра, что там за инцидент случился? Кто всё-таки разбил аквариум?

— Я, — ответил Юра просто.

— Ну вот, так я и думала! — обрадовалась Стефаненкова. — Славик такой благородный: никогда товарища не выдаст. Но мяч-то был наш, и все считают, что виноваты мы…

Юра убежал в свою комнату. А Стефаненкова:

— Петровых залило. Аквариум, говорят, был литров на пятьсот. Но то ж в литрах! А по весу, наверно, и вся тонна будет.

Юра больше не слушал, что они там говорят. Он набивал портфель: положил свитер, сдутый футбольный мяч и новые бутсы. Достал откуда-то пять чайных ложек (а это ещё зачем?), и их туда же, в портфель.

Когда Стефаненкова ушла, на пороге возник отец.

Постоял, подумал, что-то надумал. Потом вроде передумал. И потом всё-таки надумал. Подошёл и закатил сыну подзатыльник. Надо полагать, за всё — за песочницу, за аквариум, а также за трусость и за увёртливость. Хорошо ещё, что оптом — за всё сразу.

— Ты, папа, унизил этим самого себя, — сказал Юра, стараясь быть высокомерным.

И остался сидеть, согнувшись на тахте.

Работал телевизор — четвертьфинал. Родители сделали звук громко: видимо, искали примирения. Именно из-за этого он и взорвался — понял вдруг, что его жалеют. У него задрожали колени, а по всему телу пополз подмывающий приятный зуд. Резко распахнув дверь, Юра закричал срывающимся петушиным голосом:

— Все ваши галошницы и серванты пожгу! Все ваши хрустальные чашки и брошки раздолбаю. Вещисты проклятые!

Тут же понял, что в запальчивости прокричал ерунду: хрустальных чашек и брошек, наверно, совсем не бывает. Да и родители не вещисты. И от этого он закричал совсем уж диким голосом:

— Ненавижу! Ненавижу вас всех!..

В последнее время ЮАГ почему-то зачастил к Юре Голованову. То заставлял его вспоминать о сожжённой песочнице, то вдруг помогал совершать немыслимые ранее открытия: а ведь Славикова мать — человек завистливый и раболепный. Она прямо бледнеет, она прямо краснеет от таких слов, как «полковник», «профессор», «дипломат». И все почему-то говорит про Москву. «В Москву, в Москву! — сказал однажды отец. — Прямо как чеховская героиня».

А когда ЮАГ исчезал, Юра снова становился Юрой: скверно выражался, кидал с балкона сор на Матильдину шляпу, подходил к Гаги и внимательно, издевательски рассматривал его длинный, нерусский нос. Наконец, просто орал диким голосом во время футбола: «А-а-а-а! О-о-о-о! Э-э-э-э!» Словом, безобразничал. Но Юра-будущий появлялся вновь. И Юра-настоящий всегда чувствовал его приближение: беспричинно краснел. Или кидался в истерику. Вот как сейчас…

Утром чуть свет Юра тихо вышел из комнаты и наткнулся на отца.

— Ну ладно, хватит, — сказал отец. — И ты, и я — оба хороши.

— Я опоздаю на автобус, — непроницаемо сказал Юра.

— Ну, ну, — уговаривал отец. — Поедешь попозже. Ты сам к Косте сходишь или мне сходить? Необходимо выяснить сумму ущерба и возместить. Ты, кажется, копишь на футбольную форму?

— Кажется, — ответил Юра, двинувшись к двери. — По-моему, мы вчера договорились…

— Стой! — закричал отец.

Отец усадил сына.

— Ну как же до тебя достучаться, дремучий ты человек! — досадливо сказал он. Но потом вдруг заговорщически улыбнулся и крикнул: — Мать!

Мать словно только и ждала, когда её позовут, когда она наконец увидит ненаглядного, горемычного своего сына.

— Знаешь что, мать, — сказал отец, — у нас тут, — подмигнул Юре, — мужской разговор. Организуй нам бутылочку этого самого…

— Чего? — изумлённо спросила мать.

— А крюшона, — отец крякнул, потирая руки, — холодненького. Из холодильника. Ты как? — спросил он Юру.

— С утра не употребляю.

Улыбка исчезла с отцовского лица.

— Ты, сын, — сказал отец, усаживая Юру, — человек взрослый. Вот и давай, как мужчина с мужчиной. Скажи, как ты относишься к дяде Косте Терновскому?

— К этому дяденьке я отношусь хорошо, — обречённо вздохнул Юра.

— Ах ты, ёрш эдакий! — взъерошил Юрину шевелюру отец. — А ведь дяде Косте, то есть Константину Петровичу, плохо.

— Из-за аквариума, что ль?

— Да, именно из-за аквариума. Надеюсь, тут у нас расхождений нет? Это ты сам знаешь: должен — отдай. Таков закон общежития.

— А мы не в общежитии живём. У нас отдельная квартира.

Отец промолчал, стараясь никак не замечать досадные вылазки сына. А потом вдруг начал с другой, необычной и непривычной стороны:

— Юра, ты уже человек взрослый. И ты должен понять, что людей обижать нельзя, особенно таких, как Костя…

— Как Костя?! — живо откликнулся Юра. — Да он сам кого хочешь обидит. Быка может убить.

— И тем не менее… — продолжал отец. Снова поглядел на сына — на его отсутствующее лицо, на переминающиеся ноги — и подчёркнуто неторопливо стал развивать дальше свои мысли: — Жизнь прожить, Юра, — это, как известно… Н-да. Допустим, встречаются двое. Понимаешь, да?

— А как же! — весело и заинтересованно откликнулся Юра.

— Не так ты всё это понимаешь, босяк! — раздражённо крикнул отец. — Ведь бывает, что кто-нибудь в кого-нибудь…

— Ну? — торопил Юра.

— Втюрился… А? — осторожно выговорил отец.

Мать засмеялась. Она стояла в дверях и слушала.

Александр Александрович дёрнул головой, словно был в тесном галстуке. Нет, совсем не тот получался разговор. А тут ещё и жена слушает. Но он решил продолжать, чтобы потом выровнять беседу, и вдруг переключился на торжественно-назидательный тон:

— Сын, ты понимаешь, что такое любовь?

— Понимаю. К другому мужику она уехала! — выпалил Юра.

— Кто уехал? — растерялся Александр Александрович.

— Да Костина жена.

Мать охнула.

— Ладно, мать, придётся уж! — махнул рукой отец и неожиданно для себя легкомысленно подмигнул Юре. — Все мы люди взрослые. Так вот, дядя Костя очень любил свою жену. Она была очень красивая. Был у него, между прочим, и сын. Мальчишка вроде тебя. А теперь всё, что у Кости осталось, — это рыбки. И больше ни-че-го. Понимаешь? Никаких радостей. Вроде бы чепуха — рыбки. Но вот если, скажем, отнять у тебя твой футбол. А? Что ты тогда будешь делать? Ну?

— Наверно, женюсь.

— Не смешно, — сказал отец, помрачнев.

Мать, однако, не смогла сдержать смех и вышла.

Отец и сын молчали.

— Ну, мне пора, — сказал вдруг Юра и направился к двери.

— Ты куда? — закричал отец.

— К бабке еду, вот куда, — ответил Юра на ходу, потрясая тяжёлым портфелем. — Вы, дорогие родители, совсем тово…

И ушёл.

После Юриного ухода родители больше молчали. Отец, правда, бормотал что-то вроде «мало били». Потом сел сочинять письмо в станицу — надо было как-то обговорить приезд сына. Отец призывал бабушку не давать внуку потачки.

…Помните, мама, он к вам не на дачу приехал.

В конце отец сделал суровую приписку:

От неприятного разговора, Юра, не убежишь. Страусиная политика никого ещё не спасала.

Мать добавила:

Если б ты знал, сынок, как ты нас огорчил.

Передала через Юру низкий поклон свекрови. А в самом низу крупными буквами вывела:

Юра, помогай бабушке. Спеши делать добро.

Когда хочется оттянуть неприятный разговор, люди начинают заниматься делами необязательными. Попросту заниматься «не делом». Отец объявил, что барахлит строчная развёртка, и вскрыл телевизор. Мать же начала искать конверты. Искала, искала и, так как поиски не увенчались успехом, перешла в Юрину комнату. А вот он, конверт, — уголок торчит между учебниками. Мать потянула за уголок и вытянула распечатанное письмо. Она, конечно, не стала бы его читать — не такие были у них в доме нравы, — если бы не бросились в глаза грубые ошибки, которыми был усеян весь текст письма, как край крыши голубиным помётом. Прочла она следующее:

Наших бьют!!!!!!!!!!!

Юра друг сдраствуй. Пишет тебе Заза из дома 29. Я живу в лагире в пионерском. Тут нас вчера зделала команда из саседнего лагиря счет 2:5. Былобы еще хуже да Хряк подковал ихнего форварта. Он его зделал незаметно. Он умеет, хороший паринь. Они правда зделали ему потом Кровопускова. Я хотел ему помоч, но ты знаеш, что я не боксер а правый полу средний. Приежай. 15-во будет еще мачт. Надо их зделать. Хряк играть отказываеца. Тут две оксилераточки за тобой интиресовались. Я им наврал, что твой Батя живет в Штатах и каждый месяц присылает тебе Шмотки на любой размер, Диски и прочие. Твои претки меня не любят, поетому посылаю писмо через Гаги.

Далее ужасный Заза обещал Юре «добрый харчь», добавив:

…Может мы тут и башлями для тебя скинемса.

— Какая гадость! — воскликнула мать. Заза — противный узкоплечий переросток с запавшей нижней челюстью и маленькими колючими глазками — друг её сына!

Отец прочёл это жуткое послание гораздо спокойнее.

— Чушь какая-то, — сказал он.

Ему было не до того: после налаживания строчной развёртки телевизор, похоже, потребовал уже капитального ремонта.

— Надо сходить к Косте, — сказала мать. — А сперва на почту. Если отдать письмо прямо на сортировку, утром оно будет в станице.

Вернулся отец через два часа и с папиросой в зубах.

— Закурил! — ужаснулась мать.

— Терновский дал, — сказал отец и лёг с папиросой на диван.

— Не знаю, что и делать, — добавил он немного погодя.

— Да ты хоть расскажи, что там! — волновалась мать.

Но супруг вдруг вскочил и поспешно ушёл, пробормотав «на почту».

Довольно скоро он вернулся.

— Всё. Ушло, — произнёс он убитым голосом.

— Да в чём дело? — недоумевала, волновалась мать. — Кто ушёл?

Александр Александрович только что-то досадливо мычал.

— Наверно, полный разгром, битое стекло, кругом вода? — наводила жена мужа на разговор.

— Вода, вода, кругом вода… — неожиданно пропел Александр Александрович, схватил мать на руки, как маленькую, и закружился с ней по комнате, продолжая петь сильным и вполне красивым баритоном:

— Письмо они уж отослали, Я не успел его перехватить…

Слова в мелодию не укладывались, и Юрин отец замолчал.

Тут его испуганную жену наконец осенило: случилось, наоборот, что-то очень хорошее, вот муж и развеселился. Вскоре он осторожно усадил жену на диван и рассказал следующее.

Их сын, оказывается, вскоре после своего футбольного бандитизма был у Терновского. Они вместе с Костей заменили разбитое стекло, причём Юра даже порезался («Помнишь, у него палец завязан был?»). И вообще произвёл на Костю самое благоприятное впечатление. Он, оказывается, после этого был у него ещё два раза. А они и не догадывались.

Если бы родители знали подробности Юриного визита к Терновскому, они бы радовались ещё больше.

В тот день (кажется, на третий после рокового удара) Юра, сильно труся, подошёл к двери Терновского и позвонил. И вот перед ним вырос мощный дядя в сетчатой рубашке.

— Я… — начал Юра.

— Я узнал тебя, — сказал Терновский. — Заходи.

Хозяин дома молчал, и Юра молчал. Наконец Терновский бросил:

— Родители послали?

— Да, в общем, нет, — промямлил Юра. — Вот на ремонт и вообще, — с этими словами он достал из кармана 25 рублей, — деньги, которые копил на футбольную форму «адидас».

— Тогда, в общем, садись, — задумчиво повторил в тон ему Терновский. — Что ещё скажешь? И вообще.

Тут Юру потянуло сказать что-нибудь красивое, подобающее моменту. Типа: «Это мой долг». Или: «Я честный человек». Нет, пожалуй, уместнее отделаться игривыми словами какого-нибудь нэпмана из кинофильма про чекистов: «Надеюсь, предпочтёте наличными?» или «Позвольте уплатить по векселю». Но слова сами вырвались:

— Совесть, наверно, меня замучила.

Почти как по писаному. Есть слова, которые часто слышишь, читаешь, но сам никогда не произносишь. И вот, на тебе, произнёс.

Константин Петрович, похоже, оценил эту необычность.

— Тебя зовут Юра, так? И ты, Юра, хочешь сказать, что испугался, как бы я тебе… — крутанул здоровенным кулаком. В сетчатом рукаве, как зверь в клетке, метнулся туда-сюда гигантский бицепс.

— Как раз и нет, — нахмурился Юра. — Да я от вас бы в случае чего убежал.

— Значит, если бы ты разбил аквариум у какой-нибудь… скажем, изящной тётеньки, тебя бы всё равно мучила совесть?

— Ну.

— Потому что тётенька нажалуется отцу, тот снимет ремень и…

— Отец меня не бьёт, — отмахнулся Юра. — Просто мне…

— Тебе было бы стыдно смотреть этой тётеньке в глаза?

— Да, — согласился Юра и смутился.

— Вот ты какой! — всерьёз изумился дядя Костя. — А если бы никто, понимаешь, никто не видел, что ты натворил. Тогда как?

Юре уже понравилось чувствовать себя хорошим, и он с ответом не затруднился:

— Я бы всё равно пришёл.

— Куда? — не понял Терновский.

— Ну, к этой… — замялся Юра. — Ну, к изящной тётеньке.

Оба диковато посмотрели друг на друга и вдруг покатились, сражённые долгим, неукротимым хохотом.

— И смех, и грех, — сказал Константин Петрович, отсмеявшись. — Да ты, Юра, настоящий пионер (он зачем-то говорил «пионэр»). Деньги забери. Лучше помоги мне вставить новое стекло. Видишь, какую ты тут брешь пробил? А ну забери деньги! — грозно прикрикнул он.

Юра огляделся. Вся задняя стена комнаты была составлена из светящихся зелёным светом больших, средних и совсем маленьких стеклянных блоков. Это были аквариумы, а в них среди водорослей где суетливо сновали, а где степенно шествовали по невидимым водяным тротуарам рыбы самой разной формы и окраски. Но Юру это особенно не взволновало. «Как в ростовском зоомагазине», — думал он, стараясь не задерживать взгляд на «бреши» — длинном мёртвом прямоугольнике в центре зелёной стеклянной стены.

Потом дядя Костя пригласил гостя за стол. Разлил по чашкам чай, поставил сахарницу. Юра поискал глазами ложку.

— Ах, ложки нет! — спохватился хозяин. — Айн момент.

Вышел из комнаты и вернулся с ложкой.

Юра положил себе сахар и стал размешивать. Но что это? В руке у него оказался лишь черенок, а всё остальное растворилось. Юра с изумлением разглядывал маленький плоский кусочек металла. А дядя Костя — тот опять весело смеялся.

— Что, брат, здорово я тебя купил, а? — сквозь смех говорил он. — Эта ложка, дорогой друг, сделана из сплава Вуда. Он настолько легкоплавкий, что плавится даже в горячей воде.

— Вот это класс! — восхищённо воскликнул Юра. — А у вас нет ещё одной такой ложки? Я бы дома такое устроил!

— Могу сделать — я ведь по сплавам работаю. Сейчас мы разрабатываем сплав, который плавится при температуре человеческого тела. Представляешь?.. А теперь — раз пришёл — будем стекло вставлять.

В понедельник вечером вдруг необычным каким-то звоном зазвонил телефон. Отец, который всё ещё перепаивал телевизор, зажал трубку между плечом и ухом. Издалека послышался голос его матери. Слышимость была плохая, но стало ясно: что-то случилось.

— Мама! Успокойтесь! — кричал Александр Александрович.

— Письмо?.. Ну да. Как!.. Откуда вы звоните?.. Из сельсовета? Фу-ты, ничего не слышно!

Юрина мать стояла рядом и переживала.

— Веся, выключи паяльник. Да, мама… Что?.. Что он натворил?

Их неожиданно разъединили.

— Ну, дела… — сказал отец. — Юры у бабки нет.

— Значит, он у Зазы, — обречённо произнесла мать.

— Хорошо ещё, если у Зазы! — закричал отец. — Где это дурацкое письмо? Там был обратный адрес.

— Я его порвала и выбросила…

И началась нехорошая суета.

Юрина мать пошла к Гаги и рассказала всё его матери. Вдвоём они стали выяснять у Гаги, в каком лагере обретается Заза. Гаги сурово молчал, отвернувшись к окну. Юрина мать долго и выжидающе рассматривала резкий профиль юного джигита на фоне окна, но так ничего и не дождалась. Ей даже показалось, что Гаги её презирает.

В дверях Гагина мать вполголоса сказала:

— Жаль, отец уехал. Он бы его заставил говорить. Сходите к родителям Зазы. Его, кажется, зовут Захар. Дом 29, а вот квартиру не знаю. Фамилия то ли Скачков, то ли Прыжков…

Искать Скачкова-Прыжкова пошёл Александр Александрович. У дома-башни № 29 сидели гении информации — старухи. Юрин отец очень надеялся на их коллективную мудрость. И зря надеялся: ничего они, эти бабушки, не знали. Хотя и обрадовались свежему человеку.

Оставалось одно — сходить к Славику, который вполне мог знать Зазу по футбольной линии.

— Заза Кочкин — это шпана, — прямо в двери затараторила Стефаненкова, узнав о цели визита Юриного отца. — Мы с ним дела не имеем. И с вашим Юриком тоже. Особенно после того, как он инсинуировал кражу — и тю-тю…

Александр Александрович попятился.

— Мать, — сказал он, вернувшись домой, — поговори со Стефаненковой. Она что-то знает, но я с ней разговаривать не могу.

Мать вернулась только после полуночи.

— Ну? — спросил Юрин отец, который, естественно, не ложился.

— Юрка в Москву уехал, — еле выговорила мать и заплакала.

Потом немного успокоилась и стала рассказывать. Несмотря на всю взволнованность, она очень долго говорила о том, как трудно было ей вытягивать правду из Славиковой матери.

— Короче, короче, — морщился отец.

И мать перешла к сути.

Их сын поехал в Москву покупать для Терновского рыб, которых загубил. Каких-то особо ценных рыб. Так сказал своей матери Славик. Что ещё? Славик и Юра не поделили какой-то бумажник. Но это, конечно, чепуха. Сам Славик побывал в милиции: торговал раками у ларька и попался. Мать держит его под домашним арестом — ей кажется, что все только и говорят о коммерциях её сына…

Александр Александрович молча смотрел на луну за окном.

— Значит, наш сын поехал в Москву, чтобы купить Косте рыб… — произнёс он. — Это хорошо. А самое главное, знаешь что? Он обещал завтра приехать. Помяни моё слово — завтра он будет здесь.

Во вторник Юрина мать была выходная, а отец обещал отпроситься пораньше. Сегодня должен приехать сын — может быть, с четырёхчасовым. Если он, конечно, ездил в Москву, а не к Зазе.

Мать волновалась сначала в комнатах, а потом вышла волноваться на балкон. Время, казалось, шло без своей обычной неумолимости — мешкало, топталось на месте. Внизу сидели старухи и медленно грызли семечки. Отдельно от них дышала воздухом Матильда, гулявшая с таксой: тоже медленно, почти неподвижно. А такса была похожа на статуэтку. Минуты, вместо того чтобы чинно идти в затылок друг за другом, разбредались, присаживались, может быть, даже грызли семечки или закуривали тонкие папироски. Будильнику на телевизоре, наверно, было за них неловко: он уже целых полчаса показывал сначала двадцать пять минут третьего и ещё полчаса — без двадцати пяти три…

Отец, как и обещал, пришёл с работы раньше. Не успел отдышаться, как на пороге возник Юра.

Он был усталый, запылённый и даже с подбитым глазом. К тому же он был явно болен. В руках он держал абсолютно некрасивый букет из засохших цветов — обещанный гербарий. Войдя в квартиру, Юра прямо-таки упал на руки родителей букетом вперёд.

II. ДРИБЛИНГ

Под оханье матери и смущённые взгляды отца Юра лёг в постель — болеть по всем правилам. Что-что, а это он, надо полагать, всё же заслужил. Когда мать заходила к нему, чтобы поправить подушку или ещё за чем-нибудь столь же необязательным, он притворялся спящим. Но он не спал: много, слишком много было у него мыслей — и о прошлом, и о предстоящем. Много всяких опасений и предчувствий.

ЮРА ПОБЕЖАЛ С МЯЧОМ В ДЛИННОМ, БЕСКОНЕЧНОМ ДРИБЛИНГЕ.

ЭТО БЫЛ НЕ СОН. ПРОСТО ЮРА ПОГНАЛ НЕВИДИМЫЙ МЯЧ — СВОЮ ПАМЯТЬ ПО ПОЛЮ: ПО ВРЕМЕНИ И МЕСТУ НЕДАВНИХ СОБЫТИЙ.

…— Ну, мне пора, — сказал Юра и направился к двери.

— Ты куда? — закричал отец.

— К бабке еду, вот куда. Вы, дорогие родители, совсем тово.

И вышел.

ДРИБЛИНГ НАЧАЛСЯ С ШАХТЁРСКОЙ — ДЛИННОЙ ОДНОЭТАЖНОЙ УЛИЦЫ.

Здесь Юра бывал редко. Около калитки, однако, грелось на раннем утреннем солнышке знакомое существо — как две капли воды похожее на соседского кота Ромку. Наверно, его сестра или дочь. В их городе много таких кошек — в серых пятнах, с белой мордочкой, грудью и лапами. В других местах, наверно, преобладают какие-нибудь другие — рыжие, например, или чёрные… Что это он вдруг о кошке? А это его незаметно взял под руку ЮАГ и повёл, показывая то кошку, то водонапорную башню, видневшуюся из их окна (а тут вот она!), то развилистый тополь, на который они как-то лазили с Толиком; то тётеньку в очках с толстыми стёклами — кассиршу из их магазина. Вон где она, оказывается, живёт — на этой одноэтажной улице. Вышла из избушки № 59 и пошла в свой магазин…

ЮАГ был грустно-задумчив. В таком настроении привёл он Юру Голованова к железнодорожной станции и исчез.

К перрону подкатил московский поезд. Кончалась торопливая посадка. Проводники у вагонов стояли ленивые, но зоркие.

Юра быстро осмотрелся и вдруг увидел очень медленно продвигающуюся к поезду совсем старую старушку. Интересно, как ей удастся забраться в вагон по его крутым ступеням? Да ещё с таким здоровенным чемоданищем. Тут Юру и осенило.

— Бабушка, я тимуровец! — кинулся он к бабке. — Меня отрядили помочь вам при посадке.

— Ой, спасибо, внучек! — радостно запричитала бабка.

Они подошли к вагону. Проводница сказала:

— Ваш внук, бабуля? Какой молодец!

Её никто не опроверг. Бабке было не до того. Она не могла чувствовать себя спокойно, пока не поднимется по ступенькам, пока не разыщет своё купе, пока не поставит чемодан куда положено и не сядет на своё законное нижнее место (а тем самым и на чемодан).

— Как помог-то, как помог! Давай, милок, я тебя пирогом угощу, с сыром. Сама пекла. Ну-ка, подержи, — хлопотала бабка.

Юра держал открывающуюся крышку-лежанку, а бабка с трудом достала из чемодана что-то завёрнутое в полиэтилен, развернула и протянула Юре. Юра не отказался: важно было выиграть время, и он стал жевать вкусную ватрушку — тщательно-тщательно, как старик.

— Ну что, добрый молодец, — возникла в дверях проводница, — пора прощаться?

Юра всё же выиграл пару секунд — дожевал ватрушку и сказал:

— До свидания, бабушка. Пойду до наших, — и двинулся к выходу.

Дойдя до него, вдруг повернул обратно.

— Ну, в чём дело мальчик? — схватила его за руку проводница.

— П-портфель забыл, — возбуждённо заикаясь, выговорил Юра.

Он вбежал в купе, схватил портфель, но тут поезд тронулся.

— Ну, давай живее! — закричала проводница. — Ещё успеешь!

Юра примерился, поглядел на уплывающую из-под ног землю и сказал:

— Не, боюсь.

— Ты что, смеёшься? — возмутилась проводница. — Трусишка нашёлся! Вот я тебя сейчас к начальнику поезда сведу!

Но зачем было куда-то ходить, если вот она на стене — такая удобная, сподручная вещь. Стоп-кран. Поезд дёрнулся и замедлил ход.

— А ну, живо! — прозвучала команда.

Приехали…

Юра поплёлся к билетной кассе. А касса, она, наверное, просто существовать не может без длинной очереди. Только дотоптавшись до окошечка (вот что значит неопытность), Юра разглядел маленький квиток на стене: «Билетов на Москву нет».

— А может, один билетик найдётся? — спросил он. — Какой похуже. Рваненький. Можно и на товарный. Или на паровозную трубу.

И тут откуда-то сбоку появился разбитной старичок — оттолкнул Юру плечиком и стал стучать небольшой книжечкой о подоконничек, приговаривая что-то спокойное, весёлое, с прибаутками. Вскоре он придирчивым старческим оком рассматривал выданный ему билет.

— Так на Москву, оказывается, есть? — сунулся Юра в окошечко.

— Работникам системы МПС полагается, — неохотно ответили ему.

А старичок тот снова толкнулся в окошко:

— Вот что, дорогуша, сделай мне всё же на нижнюю. Небось полным-полна коробушка. Знаем мы вас! — лукаво глянул на очередь, словно все его здесь очень любили, и добавил: — Пожалей меня, зазнобушка!

— Молодецкого плеча! — закончил выступление хилого старичка какой-то молодец, и всё невесело рассмеялись. Юра же тянул своё:

— А этот билет мне продайте. Зря я, что ли, такой хвост отстоял?

— И правда, — сказала какая-то тётка. — Мальчонка небось не зря в Москву едет. Вон как хлопочет. А то развелось много этих самых, которые без очереди, мелиораторов, — ни к селу ни к городу добавила она. — Чернильницы только по конторам осушают. Чернила много, а порядку мало. Поезда пустые ходют, а билетов нет.

— А вы чего встреваете? — окрысился «мелиоратор», сразу утратив всю свою обаятельность.

Окошко захлопнулось, и за стеклом закачалась табличка: «Обед».

«Мелиоратор» зашёлся от ярости. Он начал было стучать в стекло, а потом повернулся к Юре:

— Из-за тебя, сопливец. Да я тебя…

Юра поспешил исчезнуть.

Отойдя от кассы, он нос к носу столкнулся со Славиком.

— Здорово, Рокфеллер! — приветствовал его Юра.

Приветствие прозвучало довольно весело.

— Салют, дистрофик! — ответил Славик. Вот он-то на самом деле находился в очень хорошем деловом утреннем настроении. В руках у него была красивая спортивная сумка, в которой, наверно, и обитали варёные раки. Славик делал бизнес. И делал успешно: все раки сегодня мгновенно были распроданы, и весёлый Славик шёл домой.

— Отдуплился! — радостно пояснил он.

Он даже кое-что рассказал Юре, солидно посматривая по сторонам. Говорил приглушённым голосом. Держался, как крупный хозяйственник.

— Есть тут одно место — мешок раков за день собираю. В кипяточек, да посолить, да лаврушки кинуть. Цена по конъюнктуре. Усёк?

Настолько он был доволен, что даже спросил, как дела у Юры.

— Плохо, — просто ответил Юра, что-то надумав. — В Москву еду.

— Это ещё зачем? — насторожился Славик. — Какое-нибудь дело?

И Юра сообщил ему следующее. Пусть Славик не думает, что история с аквариумом просто так рассосалась. Ему, Юре, приходится ехать в Москву за рыбами — те, которые погибли у Кости, только там и есть. Костя, кстати, считает, что аквариум разбил Славик. Кулак его видел?

Потом Юра отвёл Славика в сторону, достал бумажник, вынул из него деньги, потом вложил обратно три рубля и закончил так:

— А сумку отдай в камеру хранения. Чтоб легче бежать.

И они разошлись.

Подошёл одиннадцатичасовой. Кажется, «Баку — Москва». Юра, как важный деятель с туго набитым портфелем, приблизился к вагону № 8.

— Это вагон номер восемь? — вежливо спросил он проводника.

— Ха! Ты что, мальчик, арифметики не знаешь? — ответил ему проводник с очень сильным кавказским акцентом. — Номер восемь. Точно.

Юра нарочито медленно достал и стал открывать бумажник. Стал в нём копаться, и тут как вихрь налетел на него Славик. Вырвал бумажник — и бежать. Юра оторопел и к месту прирос. «Деньги! Билеты!» — хныкал он. Поезд тронулся. Но проводник на ходу втащил Юру в вагон.

…Юра не мог тогда знать, что Славика задержала милиция и тому пришлось отдуваться и за бумажник, и за раков одновременно. Но, к счастью, всё в конце концов обошлось…

Поехали!

— Не скучай, мальчик, по деньгам, — сказал проводник. — Где твоё место?

— Да я не запомнил. Ни к чему как-то было, — объяснил Юра.

— Вот молодой, — забеспокоился проводник. — Да вот здесь твоё место, слушай. Других в моём вагоне свободных нет. Значит, это твоё.

Он открыл дверь крайнего двухместного купе. Юра вздрогнул и попятился: на верхней полке устраивался «мелиоратор».

— Вот, — сказал проводник. — Этот мужчина, согласно билету, проживает наверху. А ты, значит, согласно логике, внизу. Располагайся, безбилетник, — пошутил он и ушёл.

— Очень хорошо! — тут же заскрипел Юрин сосед, свесив с верхней полки ноги в белых шерстяных носках. — Своим, заслуженным работникам на верхние полки билеты суют, а сосункам, соплякам вниз, — и замолчал, но тут же вздрогнул от посетившей его мысли: — Эй!

— Ну! — ответил Юра.

— Баранки гну! Почему тебя кацо безбилетником назвал?

— А это у меня фамилия такая, — ответил Юра.

— Ага. Ну вот я тебя в милицию в Харькове и сдам.

— Это за что?

— А за фамилию. Их там такие фамилии очень интересуют…

Поезд подошёл к станции. В коридоре зашумели, и через секунду с грохотом в купе вдвинулся здоровый дядька в соломенной шляпе и с огромным чемоданом. Свой законный билет он, как наган, нацелил на Юру.

— Мабудь, туточко, — сказал он, однако, добродушно.

Юра не стал дожидаться, пока добродушие на лице здоровяка закономерно сменится чем-нибудь похуже. Подхватив портфель, он бросился вон из купе и столкнулся с проводником.

— Э, слушай, — сказал тот. — Билета у тебя нет. Я могу этим фактом пренебречь. Но чтоб тут тебя не было. Этот высокопринципиальный товарищ не бог весть какая шишка, а нервы истреплет. Понимаешь?

— Понимаешь, — ответил Юра. — Субординация. Только я, наверно, не в тот вагон сел. Помню, что чётный… В этом поезде мои едут папа и мама. А я должен был к ним подсесть. Пойду искать.

— Ну-ну, — сказал проводник. И тут же с тяжёлым неуклюжим стуком (такой услышишь только в поездах) отскочила дверь купе и показалась неторопливая, но неуклонная фигурка «мелиоратора». Юра заспешил к тамбуру.

Перенажимав множество угловатых дюралевых ручек, переоткрывав и перезакрывав большое количество тяжёлых дверей, пройдя по двум тревожно елозившим под ногами железным листам в гулком переходе, он оказался в следующем вагоне — в шикарном международном. Но Юру он не потряс — не до того сейчас было.

Он стоял у окна и смотрел на убегавшие километровые столбы, на уходящие перелески и уплывающие просторы. А какая-то отдалённая вышка, наподобие нефтяной, наоборот, суматошно бежала вместе с поездом.

— …Бишка, фу! — закричала где-то рядом Матильда.

Юра очнулся. Он, оказывается, дома. Лежит на тахте. Наверно, задремал на миг. Потому что в этот миг Матильда представилась ему молодой и рыжеволосой. Она держала ракетку от пинг-понга, на которой весело прыгал беленький шарик. Не очнись Юра, неизвестно, куда бы завёл его дриблинг воспоминаний.

За окном повторился голос Матильды:

— Бишка, ко мне! Ну, кому я говорю!

Матильда. С неё все неприятности и начались.

И ЮРИНА ПАМЯТЬ ПОНЕСЛАСЬ В ПРОШЛОЕ.

Она, эта барынька, то ли из старинного кинофильма про даму с собачкой, то ли из полузабытого стиха («…картину, корзину, картонку…»), оказывается, певала по праздникам на общественных началах. Песня была одна и та же: «Черноглазая казачка подковала мне коня». Забрёл как-то Юра в красный уголок ДЭЗа и обомлел: Матильда — руки в боки, глаза лукаво и озорно сверкают, будто и впрямь молодая казачка, а не осколок прошлого с таксой. Голос низкий, звучный. За роялем сидела Инга Фомина, Матильдина подруга, и вполне прилично возделывала двумя руками клавиатуру. Хотя по виду она была типичная сплетница.

Юре тогда показалось, что эти две подружки стали на правильный путь. Но нет, такие не исправляются. Прибегает как-то Толик, запыхавшись, и говорит: «Матильда хочет наши Лужники прикрыть». И показал то, что ему удалось сорвать с ДЭЗовской стенгазеты:

…не пора ли

Ужасный прекратить футбол?

Вы нашу просьбу не забыли? —

Волнуется пенсионер —

Пока нам окна не разбили,

Разбейте перед домом сквер.

И вторят инженер, учитель,

И ветеран, и пионер,

Взывая к ДЭЗу: пощадите!

Разбейте поскорее сквер.

М. Серебряная.

Матильдин стих, однако, восстановили, хотя, конечно, он был странным, особенно про пионера. Но жильцы забеспокоились — решили, что лучше устроить на пустыре детский городок. Они (в основном бабушки и прабабушки) не оплошали и тоже создали свой стих: «Не хочем мы, чтоб в скверах под окошкими гулял народ с собачкими да с кошкими… и т. д.». Стихи эти в газету не взяли, но созвали собрание жильцов и большинством порешили так: всем миром взять топоры, лопаты, грабли, пассатижи и другие инструменты, взять да и создать на пустыре что-нибудь хорошее для малышей.

И вот как-то утром на пустырь заявились два дядьки. Они принесли доски и попросили юных футболистов не тревожить их, трудяг, своим мячиком. Очень культурно попросили. Руководил строительством песочницы грузный добродушный дядька в синем комбинезоне и с трубкой в зубах — Ян Яныч. Как он своим рубаночком: вжик, вжик! Или: шурк, шурк! Как он своим молоточком с красной (чтоб в стружках не затерялся) ручкой: р-раз! — и гвоздь с одного маху по шляпку уже в дереве. Высшей квалификации труженик. Похож на передовика из социалистической страны, но наш, только «прибалт», как говорил отец.

Вот и попробуй теперь этого симпатичного дядьку забыть. Выкинуть из памяти всю его добродушную добросовестность! И забыть его худющего напарника — русского умельца, который старательно выводил при помощи долота по краю песочницы резной узор. Выводил и замысловато улыбался, сложив губы трубочкой: это всё, дескать, ерунда. Но раз уж меня попросили, то с нашим удовольствием…

Когда эти двое пошабашили и ушли (а Ян Яныч ещё дважды с удовлетворением оглянулся на работу рук своих), из песочницы сделали ворота, расположив её стоймя. Стали забивать голы — для особого смака даже без вратаря. Удар — и дикий вопль: «Никаких пес-с-сочниц!» С нажимом на «с»: пес-с-сочниц. Ещё удар, и: «Никаких пес-с-сочниц!» И всё бы это ничего. Но потом песочница загорелась. Кажется, потому, что рухнула и чуть не отдавила им ноги. То есть как бы проявила агрессию. Сам Юра не поджигал — он «только» сбегал за спичками. Да ещё по дороге прихватил стружек — заприметил, куда отнесли их аккуратные мастера. Большой добротный квадрат снова поставили вертикально, обложили стружками и всё с тем же воплем: «Никаких пес-с-сочниц» — подожгли…

И ЮРА, ЗАСКРИПЕВ ЗУБАМИ, УДАРИЛ ПО НЕВИДИМОМУ МЯЧУ.

Он снова находился в поезде «Баку — Москва».

— Мальчик, ты ведь не из нашего вагона?

Юра вздрогнул и обернулся: перед ним стояла красивая и злая блондинка-проводница. Пожав плечами, Юра хотел двинуться дальше, но проводница уже схватила его за руку.

— Нет, ты не оттуда пришёл. Вертай в свой вагон. Если, конечно, он у тебя есть. — И посмотрела на Юрин портфель.

Юра с тоской в походке пошёл обратно. К счастью, из купе перед ним вышел очень толстый человек. За ним выпорхнул женский голосок: «И купи чего-нибудь вкусненького». Бодро справляясь с ручками, толстяк направился в опасный восьмой вагон, а Юра — следом и немного сбоку. Благополучно миновав опасный участок (правда, в какой-то момент Юре показалось, что по нему скользнул безразличный, но всевидящий кавказский глаз), он перешёл в следующий вагон и остолбенел.

Вагон-ресторан! Здесь пахло шашлыками, стояли столики. На них в металлических загончиках подрагивали (а не было бы загончиков, то, верно, покатились бы!) бутылки с нарзаном…

Немного оробев от этой железнодорожной неожиданности, Юра не сразу посторонился, чтоб пропустить одного интересного пассажира. А интересен этот пассажир был тем, что нёс, ловко зажав между пальцами обеих рук, громадное количество жёлтеньких весёленьких бутылочек «Фанты». Нарядный фокусник из цирка! С таким вот всё ясно: купил человек «Фанту» и скоро будет её уютно распивать на своём законном месте.

А мы сейчас им тоже фокус покажем!

Юра с решительным достоинством направился к буфету и, взяв две бутылки «Фанты», двинулся обратно.

Нарочно шёл медленно, чтоб напороться на «мелиоратора».

И напоролся. Тот посмотрел на Юру, на бутылки и ничего не сказал. Кажется, оценил. Кавказец тоже увидел Юру и спросил:

— Нашёл своих?

— Да, — небрежно ответил Юра. — Вот батя за «Фантой» послал.

— Большой Макаренко твой батя, — заметил проводник, оценивающе оглядел Юру и вдруг сказал: — Дай портфель.

«Не пропадёт», — почему-то сразу решил Юра и отдал портфель.

Прошёл в международный, заперся в туалете и, зацепив за вентиль, открыл одну бутылку. С удовольствием выпил. Постоял. А потом, зажав рукой под рубашкой полную бутылку, он с пустой бутылкой на виду двинулся обратно. «Мелиоратор» тоже двигался с «Фантой» и вдруг (кто бы мог подумать!) спросил:

— Ещё возьмёшь?

— Безусловно, — ответил Юра и нахально добавил: — Мы тут рядом, в международном.

Естественно, идя «домой», он нёс на виду полную бутылку, идя же в «ресторан» — пустую. Вслед Юре уже показывали пальцем, а какая-то женщина сказала:

— Это ж надо всякую совесть потерять, чтобы так гонять хлопца.

«Точно, — подумал Юра, — пора закругляться. — Не помешало бы теперь (разве мы не белые люди?) и посидеть в ресторане».

Наверно, ресторан уже закрывался — все его работники сами сидели за столиками и ели. Здесь же находился и проводник-кавказец, с кем-то беседовал. Официантка, зевнув, подала Юре меню.

А Юра, ощупав карман, вдруг похолодел: деньги, переложенные из бумажника, исчезли. Плакали денежки, и Юра чуть не плакал. Теперь, если ссадят, то и домой не доберёшься: в кармане всего рубль бумажный, рубль металлический, да, может, ещё и мелочью рубль наберётся. Итого, трёшник… Снова подошла официантка. Вид у неё был усталый и презрительный.

— Дайте бутерброд с колбасой и чай, — уныло распорядился Юра.

А деваться-то ему некуда. Тогда он ещё заказал нарзану, потом решился на второй бутерброд. Расплатился. Глядел в окно на убегавший вечер. Что было делать?

Делать можно было многое. Много можно было ещё совершить в этой жизни бессмысленных поступков. Например, залезть под стол. Так Юра и поступил, предварительно оглядевшись. Под скатертью его не было видно. «Буду здесь ночевать», — решил он.

Совсем поглупел человек от горя. Нет чтобы пробираться в общий вагон, где вообще не поймёшь, кто на каком месте сидит.

А тут ещё перед ним чьи-то запоздалые ноги появились — да не чьи-то, а те самые, в белых шерстяных носках… «Мелиоратор»! Ноги вытянулись — в Юру уткнулись.

— Эва! — сказал старичок, заглянув под скатерть. — Да это никак опять ты. Да я смотрю, у тебя ещё другая фамилия есть — «Шпион»!

Он побагровел и вдруг как стукнет кулаком по столику:

— Эй, вы, начальники! Эй, повара! У вас человек поесть спокойно может? Или как? — И уже дрожащими пальцами вытаскивал свою знаменитую эмпээсовскую книжечку: рефлекс такой у него был. Другой же рукой приподнимал скатерть.

А под скатертью Юрины кеды, а под скатертью Юрины брюки, а под скатертью и сам весь Юра Голованов… Всё. Сейчас арестовывать будут добра молодца.

Появился проводник-кавказец.

— Зачем шумишь, товарищ дорогой? Не нервничай, пожалуйста. Мы сейчас этого безбородого очковтирателя выдворим. Ну, заяц! — наклонился он к Юре. — Выходи!

— Наполеон! — крикнула официантка. — Ты его давай к старшому…

Однако проводник Наполеон остановился с Юрой в тамбуре и сказал:

— Ну, Лис Патрикеевич, выкладывай правду.

— Нет у меня тут никаких папы с мамой, — с безнадёжной простотой молвил Юра.

— Знаешь, у меня тоже возникла такая мысль, — деликатно и озабоченно произнёс Наполеон, — Вот что. Сейчас этот кошмарный человек уйдёт, и мы с тобой поужинаем. А заодно обсудим, как дальше жить.

…Нет, события всё же разворачивались правильно. И развернул их этот не особенно молодой, невзрачный человек. Так ведь и должно быть: когда ты едешь по правому делу, обязательно найдётся хоть один, кто тебя поймёт и поддержит. И это так просто: повернуть, как Наполеон, невидимый… нет, не стоп, а другой — хороший кран. Кран, которому надлежит быть в распоряжении каждой человеческой души.

ВООБРАЖАЕМЫЙ МЯЧ КАТИЛСЯ ПО ОПУСТЕЛЫМ И ПРИТЕМНЁННЫМ КОРИДОРАМ ВАГОНОВ, ВКАТИЛСЯ В ПУСТОЕ КУПЕ, ГДЕ ЮРА И ЗАНОЧЕВАЛ. А ПОТОМ, ОБВЕДЯ НОЧЬ, ЮРА ПОВЁЛ ДРИБЛИНГ ВОСПОМИНАНИЙ СНАЧАЛА ПРЯМО ПО РЕЛЬСАМ, ПРЯМО ПО ШПАЛАМ — потому что поезд давно прибыл и стоял в тупике далеко от перрона. Это была Москва.

И ВОТ ДРИБЛИНГ ИДЁТ ПО БОЛЬШОЙ КАЛИТНИКОВСКОЙ УЛИЦЕ.

И вот он — знаменитый Калитниковский, или Птичий, рынок. Рынок, который вполне бы мог называться «Рыбий», «Собачий», «Кошачий», «Кроличий», да мало ли ещё чей. Нет, пожалуй, всё же в первую голову — «Рыбий»…

Юра оторопел. Он увидел за оградой толпу, причём было непонятно, что можно в такой густой массе делать, кроме, разве, того, как просто стоять, вытянув руки по швам.

У входа культурные девушки и женщины продавали котят, И вообще народ тут был приличный. Присутствовал даже Николай Дроздов из телепередачи «В мире животных». Продавал гиббона.

К нему подошли Юрины родители и стали прицениваться. Дроздов наставительно сказал, словно набивая цену:

— Гиббоны — единственные человекообразные обезьяны, передвигающиеся на двух ногах.

«Значит, я тоже гиббон», — подумал Юра и очнулся.

Он дома, на тахте. За стеной телевизор. Показывают «В мире животных». Звук стал громче, потому что дверь приоткрыл отец.

— Юрий, не обижайся на меня, — сказал отец.

Но это было не всё. По умиротворённому виду Юры Александр Александрович догадался, что операция «Рыба», видимо, закончилась успешно. Почему бы сейчас не сделать сыну приятное — вскользь, небрежно, как что-то малозначащее, не сказать, например, такое:

— Костя, наверно, обрадовался, когда ты ему рыб привёз?

Юра чуть вздрогнул. Молчал, соображая.

— Как, кстати, называются эти чёртовы рыбы? — ещё небрежнее спросил Александр Александрович. Он полагал, что сын столь же небрежно скажет что-нибудь наподобие «люминофоры», зевнёт, повернётся на бок и тем закончит разговор. Но сын молчал. А сам думал, думал. «Славик! — осенило его. — Это он Славику соврал насчёт рыб тогда на станции… Соврать и сейчас?» «Промолчи, — посоветовал ЮАГ. — Скоро всё само собой откроется».

Отец, помедлив, вышел. «Мальчишка-кокетка, — думал он, усмехаясь. — Скромник! Уклоняется от разговора. Но всё равно молодец!»

А ЮРА, ЛЁЖА НА ТАХТЕ, ПОГНАЛ СВОЙ НЕВИДИМЫЙ МЯЧ С ПТИЧЬЕГО РЫНКА — ПОГНАЛ НАЗАД. В тот самый четверг, когда они, уже осмелев, снова играли в футбол под окнами.

— Голова, пас! — кричал Пашка.

Но Юра увидел возвращавшегося с циклопной ловли дядю Костю и подбежал к своему новому другу поздороваться.

— Физкульт-привет, — сказал тот. — Твой заказ выполнен, — и, улыбаясь, повертел рукой, словно размешивал чай. — Зайдём?

Неторопливо вошли в подъезд. Около почтовых ящиков Константин Петрович остановился и достал газету. Они уже поднимались по лестнице, как Юра весело закричал:

— Вы письмо уронили! Наверно, из Австралии.

Поднял и подал письмо. Костя так и прилип нему глазами.

— Вот это номер! — произнёс он то ли радостно, то ли испуганно и побежал вверх по лестнице. Прямо-таки помчался. Лихорадочно открыл дверь, вбежал в комнату и плюхнулся в кресло. Юру не замечал. Торопливо, как попало, разорвал конверт и стал читать.

Юра тактично отвернулся и стал разглядывать свободную от аквариумов стену комнаты. Здесь висело очень много странных фотографий. Одни были не в фокусе, на других передний план застилали сучья, смазанные фигуры пешеходов. И везде обязательно присутствовали молодая красивая женщина и мальчик. Вот она сидит в сквере, а он возле неё приостановился с велосипедом. Вот он стоит с сумками у булочной — видимо, ждёт мать. Вот он ест мороженое на фоне Большого театра — того, что в Москве, — а мать ему внушает что-то педагогическое…

Хозяин квартиры отложил письмо. Посмотрел на Юру, как впервые его увидел. И возбуждённо заговорил:

— Знаешь, это письмо от неё… От жены… От бывшей.

— Хорошо, что она написала, — подсказал Юре ЮАГ такие слова, а про себя Юра подумал: «Наверно, с новым мужем поссорилась, иначе бы не написала».

— Знаешь, — говорил, сильно волнуясь, дядя Костя, — знаешь, это всё не так просто. Жили мы, знаешь, душа в душу… Вот она, — метнулся он к фотографиям на стене. — Хороша? Скажи… А?

— То, что надо, — ответил Юра, смутившись.

— А душа у неё какая! — продолжал дядя Костя. — И сын у нас, Юра, вроде тебя. Хороший он, Юра. Вот послушай. Так… «В тебя пошёл. Каждое воскресенье ездит на Калитниковский рынок. Увлекается дискусами…» Дискус, Юра, — это такая рыба. Распрекрасная, можно сказать. «Ездит он туда с дядей Васей, инвалидом, который ему какого-то особого самца обещал…» Эх, милые вы мои!

— Я бы на вашем месте сейчас бы прямо на самолёт — и в Москву. А этому самому деятелю — по тыкве, — посоветовал Юра.

— Какому деятелю? А… Эх, Юра, ничего ты не знаешь!

— В поддых, потом в челюсть, — гнул своё Юра.

— Ладно, Юра, не глупи, — оборвал его Терновский. — На, получай обещанное, — и протянул Юре несколько чайных ложек из белого сплава.

УДАР — И ДРИБЛИНГ СНОВА ИДЁТ ПО ПТИЧЬЕМУ РЫНКУ. ТЕПЕРЬ ЮРА ПОВЁЛ МЯЧ ЧЕРЕЗ ЮЖНЫЙ ВХОД.

Преодолев не особенно густую, но крикливую толпу голубятников, он вышел к аквариумным рядам и двинулся вдоль них. Найти в этой рыбночеловеческой массе инвалида, продающего дискусов, — вот что сейчас требовалось.

А как, кстати, узнаешь этих самых дискусов? Не станешь же спрашивать: «Это у вас случайно не дискусы?» Засмеют. Эх! Надо было у Кости выспросить, как они, эти распроклятые дискусы, выглядят!

Юра шёл и прислушивался к разговорам:

— Трипафлавин? Трипафлавин у очкастого купим…

— Рекомендую — гибрид лялиуса и лябиозы, — внушительным басом просвещал полный дядька покупательницу. — Да вы посмотрите, дорогуля, какой получился самец! Это ж не самец, а народный артист! Козловский и Кобзон одновременно…

Сразу видно — человек весёлый и не злой. Можно поговорить.

— А вы, случайно, не знаете, где здесь продаются дискусы? — спросил Юра у весёлого. — Мне, понимаете, надо найти одного человека, родственника, — округлил он, — а я его никогда не видел. Знаю только, что инвалид и торгует дискусами…

— Лысый и продаёт меченосцев, не устроит? — неожиданно вмешался сосед весёлого справа — видимо, тоже весёлый человек. Он снял берет и показал, что он лысый.

Юра вежливо посмеялся и сказал с задумчивой досадой:

— Знать бы хоть, как выглядят эти самые дискусы…

— Как выглядят? — переспросил сосед весёлого слева — тоже весёлый человек. — Выглядят они так: во-первых, в полосатой тенниске, — взгляд его скользил по Юре, — волосы слегка кучерявые. Шнурок на левой кеде развязамшись.

Нарвался-таки на остряков!

Но первоначальный весельчак неожиданно спросил:

— Ферштейн зи дейч?

И с этими словами достал откуда-то красивую немецкую книгу. Полистал, поднёс к Юриному лицу цветную иллюстрацию и прочёл по-немецки: «Симфизодон дискус ин дер парунгсперио-де». «Дискус в период нереста», — перевёл он. — Куке маль, майн либер фрейнд!

— Ты его слушай, он в этом деле профессор, — призвал Юру лысый.

Юра уже понял, что такое дискус. Жаль, в этой немецкой книжке нет портрета дяди Васи. А весельчак — уже и о дяде Васе:

— Сходи в тот конец, — неопределённо, но всё же с некоторой ориентацией показал он рукой. — Наверно, там торгует твой онкель.

Все трое весело подмигнули Юре. Те, что по бокам, — было видно — гордились своим не только душевным, но и образованным другом.

Юра пошёл, куда ему показали. Здесь тоже шла торговля. Унылый мужичок продавал трубочника. Этот червь в массе представлял собою серо-розовую лепёшку, не подававшую признаков жизни. Но когда продавец время от времени трогал её пальцами, она оживала — сжималась и разжималась, причём очень противно. Подошли двое покупателей — респектабельные молодожёны. Унылый мужичок немедленно потревожил пальцами свой товар, и тот как бы вздохнул.

— Фу! — сказала она.

— Положите на сорок копеек, — сказал он. — Трубочник — люкс.

— Зря, девушка, морщитесь, — наставительно молвил продавец. — Не «фу», а одна из ступеней эволюции человека. Книжки надо читать.

Но молодую жену это испугало ещё больше.

— Толик! — взмолилась она. — Уйдём отсюда…

А у дядьки уже новый покупатель объявился — невысокий, прихрамывающий.

— Всё, Кузьмич, людей разоблачаешь? — добродушно сказал он. — А как же говорят: человек — это звучит гордо?

— Вон он звучит, твой человек, — проворчал Кузьмич, кивнув на одного из торгующих. Тот был чем-то недоволен и громко бранился. А потом переключился на рекламную волну. И тоже во всю мощь:

— Не ешь, не пей — купи гуппей. Гривенник штучка, полтинник кучка. Здорово, дядя Вась! — гаркнул он без всякого перехода, заметив хромого.

Юра вздрогнул.

Инвалид дядя Вася купил трубочника и пошёл, перебрасываясь приветствиями со своими рыночными знакомыми. Вскоре он занял место у своей «ширмы», в которой… Ну, конечно же, плавали дискусы. Великолепные дискусы.

Юра довольно-таки решительно сказал:

— Дядя Вась, можно, я около вас постою? Я тут с Юркой условился.

— А стой, мне-то что, — разрешил дядя Вася. — Ты кто? Я тебя что-то не знаю. Юрку знаю, Мишку знаю, опять же Женьку. Ты Покровский?

— Ну, — ответил Юра на всякий случай.

— Тоже любитель? — поинтересовался немного погодя дядя Вася.

— Знамо дело.

— Какими же ты, любитель, рыбами занимаешься?

— Да всякими, — ответил Юра уклончиво, но потом зачем-то добавил, вспомнив слышанное на рынке: — Ну, этими… Трипафлавинами.

Дядя Вася засмеялся. А с ним и люди, торговавшие по соседству. Причём дядя Вася ясно затянул смех в угоду своим коллегам. Юра даже обиделся. Но дядя Вася уже посерьёзнел.

— Трипафлавин — это такое рыбье лекарство. Так что арапа мне не заправляй, любитель! Юрка твой вряд ли сегодня приедет. Нужен он тебе — езжай к нему.

— Если уж честно, то я и адреса его не знаю, — сказал Юра.

— Тогда обожди, вместе поедем. Я скоро пошабашу…

— А вот кому мотыль дохлый, мотыль полудохлый, совсем дохлый, самый дохлый, — кричал кто-то неподалёку.

Бывает, оказывается, и такая реклама.

Ехали в пригородной электричке — дядя Вася и Юрин тёзка жили в Покровке, под Москвой. Дядя Вася дремал, всхрапывал, но потом спохватывался и подкачивал в «ширму» воздух оранжевой грушей. Разговаривали. Юра узнал, что его тёзка живёт с матерью, и поинтересовался, кто отец. Задремавший дядя Вася проснулся и выпалил:

— Капитан дальнего плавания.

В этих словах Юра вдруг почувствовал озорство.

— Вы его видели? — спросил Юра, но его спутник уже всхрапывал. Юра тронул его.

— Аюшки? — вскинулся тот.

— Видели, говорю, капитана?

— А… Капитана? Нет, не приходилось. — Приехали и стали прощаться. Дядя Вася показал Юре дорогу и забрал у него тяжёлый деревянный чемоданчик с «ширмой», в которой плавали так до конца и не распроданные дискусы.

«Знаем мы таких капитанов! — рассуждал про себя Юра. — Слыхали. Или такое загнут: твой отец, мол, был лётчик-испытатель и героически погиб. А в это время «лётчик»… Да что говорить!»

Вот и Лесная улица, дом 25.

Напротив дома полянка, а на ней ржавые консервные банки, бумажки, посеревшие полиэтиленовые пакеты, провода в ярко-красной изоляции, кукла без головы, колесо от велосипеда. А дальше — благодать. Сосновый лес. Корабельные сосны — гигантские тёмные цветы на оранжевых ножках. У них на юге таких нет. Далеко заехал Юра Голованов…

И зачем он сюда заехал?

Гонял бы и гонял свой мяч. Устал — пожалуйста, вон она, тахта. Проголодался? А слышишь, как мать звенит посудой на кухне! Там же и отец — состоит нынче (по случаю возвращения сына) при мясорубке. Семья…

И, конечно, существует семья не для того, чтобы рассольник съесть, а на второе биточки. Или чтоб выцыганить деньги на кино. Костя вон как без семьи скучает, хотя сыт, одет. А Юра? Нет, невозможно Юре без папы и мамы. Не понимают, правда, они его, нервы по пустякам треплют, а он всё им прощает. Привык к ним, что ли. Или любит?..

Может, и любит. Ну и ладно. Любит, не любит… Что там дальше-то у них было? Зачем он туда заехал?

ДАЛЕКО, ПОЧЕМУ-ТО ОПЯТЬ ДАЛЕКО НАЗАД ПОКАТИЛСЯ В ЭТОТ РАЗ МЯЧ ВОСПОМИНАНИЙ — Юра снова оказался в Костиной квартире.

А всё потому, что глянул на стену над тахтой и ещё раз увидел то, что созерцал уже много лет, — пластикового оленёнка, сосущего свою пластиковую мать. Оба — одни контуры. В общем-то красиво. «Трогательно», — сказала мать. Может, и трогательно. Стоит вся эта штампованная из пластика любовь к природе две копейки. Две копейки — и вся любовь…

В пятницу Юра опять зашёл к Терновскому. Решил поинтересоваться, не течёт ли отремонтированный аквариум, да и просто поболтать.

Аквариум не тёк, всё было замечательно. Костя, как получил письмо из Москвы, слегка повеселел. И темы для разговоров находились. Терновский обвёл рукой своё электрорыбное хозяйство и спросил:

— А скажи, нравится тебе всё это? Интересно? Красиво?

— Ещё бы! — ответил Юра с воодушевлением. — У вас тут прямо подводное царство. А как называется эта порода? — И ткнул пальцем в направлении ближайшего аквариума.

— Нет, брат, меня не проведёшь! — засмеялся Константин Петрович. — Как зовут эту рыбу, тебе не интересно. Кому вот это дело, что называется, до фонаря, все в один голос говорят: «Подводное царство». Этакий штамп вежливого безразличия. Называется «дежурная вежливость». Материал — липа. Артикул № 287.

— Надо было, наверно, сказать: «У вас тут эстетически оформленный интерьер?» — предположил Юра.

Дядя Костя усмехнулся.

— Это уже и не липа, а синтетика какая-то. Наименование изделия: «Современный умник», материал — полистирол, артикул №… Неужели таким премудрым словам вас в школе учат?

— Учат, — вздохнул Юра. — Только я сам не знаю, что это значит.

Оба дружно засмеялись.

— Вот так и живём, — подытожил Константин Петрович. — Как говорится, каждому своё. Нет больше в нашем городе таких дураков…

— Да нет, почему, — учтиво перебил его Юра. — Вот у нас в классе тоже есть один — Витька Шпак. Тоже как вы.

— Тоже дурак?

— Да нет, я не в том смысле, — смешался Юра.

— Да ты не тушуйся! — рассмеялся дядя Костя. — Мы с твоим Шпаком действительно дураки. Вперимся в стекло — и смотрим, смотрим. А жизнь-то — она мимо, мимо. Да, брат, — грустно закончил он, но вдруг добавил: — А в общем-то, Юра, глаза бы мои на них не смотрели. Знаешь, как всё оно тогда было? У меня, видите ли, впервые в мировой аквариальной практике размножался… ну там одна рыба. А жена с сынишкой на поезд опаздывали. Я им: «Счас, счас» — не хотел, понимаешь, прозевать этот самый исторический ихтиологический чёртов момент… Спохватился — а она уже с ним, с сыном, да ещё со здоровенным чемоданом… Всё. Отбыла.

— После этого вы и поссорились?

— С этого началось, — вздохнул Терновский. — Дальше — больше…

Юре от такой откровенности (а ведь как, наверно, болела Костина душа, если он с ним, с мальчишкой, так разоткровенничался!) стало совсем неловко, и он переменил тему:

— Вот вы говорили «дежурная вежливость»… Как это понять? Что тут плохого?

— Что плохого?.. Иногда дежурная вежливость бывает невыносимой. Представь: у одного человека дом сгорел, а другой к нему пристаёт и пристаёт: «Могу я чем-нибудь помочь? Могу я чем-нибудь помочь?», хотя прекрасно знает, что помочь ничем не может.

«А если может?» — подумал вдруг Юра, да так и задохнулся от приятного, жуткого предчувствия полной свободы дальнейших действий.

Это вам не «спасибо, что позвонили», это вам не «как вы себя чувствуете», это вам не «какое миленькое на вас бикини» — взволнованно и злорадно повторял про себя Юра. Это вам не «этический, эмоциональный, интеллектуальный», это вам не «современный интерьер», это вам даже не «чистота — залог здоровья» — валил он в кучу всё: любезные, заботливые, «правильные», «культурные» слова, слышанные им от взрослых. Долго ещё можно морочить голову этими — до последнего уже, кажется, предела осточертевшими (артикул номер сто чертей!) — словами-безделушками? Морочьте, но только не ему — Юрию Голованову, честному советскому футболисту. «Спеши делать добро» — говорите вы? А вот и поспешим. Вот тогда и посмотрим, кто «духовный», а кто «бездуховный»!

Именно в таком настроении пришёл он в пятницу домой и заявил: «Я к бабе Нине в станицу поеду»…

УДАР — И ВООБРАЖАЕМЫЙ МЯЧ СНОВА У ПОДМОСКОВНОЙ ДАЧИ.

Из лесу вышел пушистый дымчатый кот, прыжками пересёк поляну и мелкой трусцой побежал вдоль забора. Всё правильно — и кошки тут другие, и разговор людей другой. Как-то суше здесь говорят, твёрже. Да… Далеко заехал Юра Голованов.

Кузнечики, однако, стрекочут так же…

Но к делу.

Юра раскрыл портфель, достал мяч, надул его, надел новенькие бутсы и стал сам с собой играть в футбол, обводя самого себя, передавая мяч самому себе и отнимая у самого себя. А вот и тёзка — худенький мальчик со сросшимися, как у Кости, бровями. Поглядывает на Юру из-за забора, и непонятно, о чём думает.

— Чего смотришь? Иди, постукаем, — крикнул ему Юра Голованов.

Познакомились.

Юра назначил штангой пенёк, а вторая штанга — портфель. Встал в ворота и крикнул:

— А ну!

Юра Икс стукнул, а Юра Голованов так оценил его удар:

— Удар у тебя плохо поставлен. Отец, небось, не даёт тренироваться, — тут же начал он разведку.

Юра Икс промолчал.

— А ты наплюй, — продолжал своё Юра Голованов. Ему вдруг захотелось расшевелить своего несчастного, сиротливого тёзку, утешить, просто рассмешить: он твёрдо уверился, что никакого отчима у Юры Икс уже нет. — Они все, отцы, нудные. Мой, знаешь, как начнёт! Я не против того, — передразнивал Юра, — чтоб ты играл в футбол. Но если при этом в балансе разбитые стёкла и жалобы жильцов… А то ещё заведёт про какую-то бездуховность. Надо, мол, что-то такое иметь за душой. Что-то такое, этакое, особенное, — издевался он. — Хобю, что ли, какую особую. Хобю, понял?

Юра Икс оценил шутку, но разговор не поддержал. Похоже, он вообще был молчалив.

— Ладно, — сказал тогда Юра Голованов, — продолжаем отрабатывать удар, — и опять стал в воротах.

Юра Икс равнодушно бил по мячу. Иногда он вообще бил мимо ворот, но когда удар оказывался точным, Юра Голованов неизменно брал мяч. Удар! Неожиданно сильный и меткий. Но Юра взял и этот мяч, очень спортивно упав и выкатившись из ворот.

— А вот и вратарь, — вдруг раздался мальчишеский голос.

Юра встал. Несколько поодаль стояла группа ребят в футболках.

— Тебя как звать, парнишка? — продолжал тот, кто сказал, коренастый подросток в очках, видимо, капитан.

— Мария Ивановна, — ответил Юра.

— Остряк, а? — покровительственно похлопал Юру по спине очкастый, обращаясь к остальным. — Словом, так. У нас захандрил вратарь, а сейчас будет матч с артистами. Так что собирайся.

— С какими артистами?

— Да с садовых участков. Ты что, нездешний?

— Здешний, — нашёлся Юра, — только недавно тут живу.

— Вратарь что надо! — одобрительно сказал кто-то из ребят.

— Вообще-то я центр, — неуверенно пробормотал Юра.

— Центр — это я, — гордо сказал очкастый. — Пошли.

— Тёзка… — позвал Юра.

— К чёрту! — властно сказал очкастый. — Он нам не нужен.

— Ладно, пошли, — решился Юра и отдал тёзке свой портфель.

И ВОТ НЕ ПОЙМЁШЬ, КАКОЙ МЯЧ В ИГРЕ — ТО ЛИ ВООБРАЖАЕМЫЙ, ТО ЛИ САМЫЙ ЧТО НИ НА ЕСТЬ НАСТОЯЩИЙ…

Что ж, матч, так матч. И, оказывается, на кубок какого-то профессора Милашкина. Скучновато: счёт ещё не открыт. У местных блестящая защита. Пару или, там, тройку раз Юра ловил мяч — слабый, вялый, словно случайно докатившийся до ворот. А вот вратарь артистов — класс! Не даёт ему спокойно жить Богданов — тот самый, очкастый-коренастый. Обведёт всех, потом словно перемигнётся со своим правым краем: повторим, мол? А тот ему: повторим! Мяч у Богданова всё же выхватывают из-под ног. Пас артистам. И тут впереди артиста сам словно мячик выпрыгивает, да так, будто из пустоты выныривает, тот самый правый крайний. И — пас Богданову. Удар!!! Ну, вратарь артистов, не умри. Нет, не умер. Взял.

Разозлился, наверное, Богданов, да и саданул за это кому-то из артистов по ноге. А вот это зря… Пострадавший корчился от боли на траве, пока его не унесли. За Юриной спиной — группка болельщиков. Сумбурно говорят, но понять можно: «Виктор Смаков». И его же почему-то именуют «дядя Гена». Бывает. Подковали, стало быть, тебя, дядя Гена…

Нет, вот он, дядя Гена! Здоровяк с усами. Выбежал на поле вместо пострадавшего. Он же, оказывается, и расплатится с Юрой за грехи Богданова — пробьёт одиннадцатиметровый. Ну и ну!

— Долой! — закричали молодые болельщики местной команды. — Амбал с поля! На мыло Смакова! Дядя Гена, тебя невеста ждёт!

А дядя Гена — ноль внимания. Зловеще, не торопясь, пристраивает мяч на траве.

— Теперь тебе хана, — послышался позади Юры чей-то сочувственный шёпот. — У него жуткий удар. Смотри в оба.

— Давай, Витя-титя. Вмажь! — раздался грубый голос какого-то уже вполне взрослого, но не вполне хорошего человека. — На тебя смотрят Европа и Америка.

«А со мною вся моя страна», — пришли вдруг Юре на ум, на подмогу слова из бравой милицейской песни, а сам он аж зазвенел всем телом от нетерпения.

Удар!!!

Юра взметнулся, и по нему садануло… Мячом это никак не назовёшь — чугунное ядро. Вместе с ним он рухнул на землю и только по восторженным крикам болельщиков понял, что ворота спас.

До конца матча оставалось десять секунд, а счёт так и не был открыт. Наверно, и у них полагается дополнительное время…

После финального свистка Юру окружила вся команда.

— Ну, выдал ты! — восхищённо говорил Богданов. Другие хлопали Юру по спине, жали руки. Подошёл и сам профессор Милашкин с большим хрустальным фужером в руках. Профессор был очень стар.

— Хвалю, хвалю, молодой человек, — сказал он. — Вы затмили самого э… Хомяковича, э… Химича. Надеюсь вручить вам этот кубок.

Это он, наверно, о Хомиче — легендарном динамовском вратаре. Небось, и видел его, да забыл фамилию. Так ему и положено: профессор старый и рассеянный, весь в науке. Но Юре вдруг показалось, будто и он сейчас, как Милашкин, что-то забыл. Но вот что? И почему он здесь? Костя! — будто новым ядром так и ударило его.

— Какое сегодня число? — спросил он.

— Ты опупел? — огрызнулся Богданов.

— Я серьёзно.

— Пятнадцатое! — прямо в ухо прокричал ему Богданов.

— У Наполеона завтра обратный рейс… — пробормотал Юра.

— Ребя, чего это он?.. — опешил Богданов.

— Я, пожалуй, пошёл, — буднично сказал Юра.

— Что?!. — заорал Богданов.

— Пошёл.

— Да ты что, рыбу ел?!

Вокруг недоумённо, и почтительно молчали.

— Дядю Гену боится, — засмеялся Богданов и оглядел всех.

— Ну, допустим даже так, — невозмутимо согласился Юра.

— Трус! — прямо в лицо ему проорал Богданов.

Юра размышлял.

— А, знаешь, — сказал он, — за такие слова можно и по организму.

— Осторожно, он боксёр, — прошелестел сзади тот же заботливый шёпот, что и перед одиннадцатиметровым.

— Сними очки, боксёр, — так ответил Юра на эту заботу.

Богданов, улыбаясь, снял очки. Глаза его под очками оказались усталые, не страшные, даже, пожалуй, беззащитные.

«Эх, была не была», — подумал Юра и вдарил.

Попал он, однако, в воздух, потому что Богданов, профессионально отреагировав, успел отклониться. И тут же последовал страшный, ослепительный удар в глаз. Юра бы упал, но его поддержали. Глаз моментально заплыл. Юра нашёл в себе силы криво усмехнуться:

— Прощаю тебе по твоей младости. Хотел я, было, остаться, а теперь, как видишь, я не в форме. Будь здоров. Уходя, он слышал неодобрительный гул в адрес Богданова. Но ему на всё это было уже решительно наплевать.

И вот он снова у знакомой дачи.

Юра Голованов свистнул, и Юра Икс вышел.

— Заработал фингал? — отметил он.

— А! — отмахнулся Юра. — Дурак, что пошёл с ними.

Дурак-дурак, а закрепил за собой репутацию местного жителя.

— Юра! — послышался женский голос. — Иди чай пить и зови своего товарища.

Юра Голованов медлил. Во-первых, фингал, а во-вторых… «Вот она, предательница, — думал он. — Костя страдает, а ей хоть бы что».

Юры Иксова мать сошла с террасы и приблизилась к ребятам…

— Меня зовут Ольга Николаевна, — сказала она, видимо, представляясь гостю.

Но гость промолчал. Прикрывая рукой фингал, он мрачно рассматривал красивую женщину, уже знакомую ему по фотографиям.

— Я не хочу есть, — сказал он наконец. — Я у себя на даче ел эти, пироги с сыром.

— С сыром? — удивлённо переспросила Ольга Николаевна.

— С сыром, — мрачно повторил Юра. — Ну с творогом, значит.

— Интересно ты сказал, — заметила хозяйка дачи. — Здесь так не говорят. А что у тебя с глазом? Только не ври, что на дерево налетел!

— А я не люблю врать, — враждебно сказал Юра. — Заработал, значит, за дело.

— За правду пострадал? — всё так же насмешливо выспрашивала она.

— Вы меня не пытайте, — сказал Юра. — Я и надерзить могу. За правду…

— Привет! — послышался сзади полувопросительный, смешливый девчоночий голос.

Юра повернулся и увидел младшую сестру хозяйки дома — он сразу это понял. Взрослая, высокая, а как девочка: то ли потому, что с чёлкой, то ли потому, что рыжая и в веснушках. Очень похожа на Юры Иксова мать, когда та была помоложе — на фотографиях у дяди Кости. Только рыжая и в очках. Она разглядывала Юру.

— А ты дерзкий, да? — спросила вдруг она удивлённым и наивным голоском. — Ты и мне надерзить можешь?

«Одного поля ягода», — подумал Юра, не зная, что ответить.

А рыжая уже шутила тоном ворчливой пенсионерки:

— Хорошая смена растёт, ничего не скажешь.

— А я к вам в сменщики не набиваюсь! — брякнул Юра, да ещё вдруг добавил: — На фига мне такая сменщица.

— Ой, верно! — восхитилась рыжая. — Дерзить ты умеешь. — И без всякого перехода произнесла теперь уже почтительно-опасливым тоном: — Будем знакомы. Меня зовут Капитолина Николаевна. А тебя?

— Тоже мне Николаевна! — еле слышно, смущённо проворчал Юра (нет, не располагала почему-то эта особа к имени и отчеству), но на вопрос ответил: — Юрий. Тёзка вашего племянника.

— Так ты наш родственник! — непритворно обрадовалась рыжая. — Слышишь, Юра? — обратилась она к племяннику. — У тебя ещё одна тётка объявилась. Или я ослышалась? — лукаво добавила она.

— Да ну вас, — смущённо отмахнулся Юра Голованов.

А рыжая Капитолина вдруг, как ни в чём не бывало:

— Ну, а чего вы не играете?

— У тебя есть какая-нибудь игра? — спросил Юра тёзку. — Штанга или шахматы?

— Нет, — ответил Юра Икс.

— У нас есть настольный теннис, — сообщила Ольга Николаевна.

— Стола нет, — уныло возразил ей сын.

— Стол есть, — заявила вдруг Капитолина. — Тот самый, рококо. С моей виллы.

— Капа! — урезонивающе сказала старшая сестра.

— Я что-то не пойму, — сердито ответствовала младшая, — ты мне его подарила или как?

— Дурочка! Он же неподъёмный.

Капитолина в ответ на это надула щёки и резко дунула, отчего густая, но лёгкая чёлка её колыхнулась и снова легла на место. Проделав это, Капитолина чуть ошарашенно улыбнулась, словно очнулась от не очень серьёзного потрясения.

Всем стало весело.

— Идём! — скомандовала Капа.

Все двинулись в глубь участка. За основным домом оказалась «вилла» — небольшой домик-времянка. А в нём искомый стол: старинный, массивный, из целикового орехового дерева.

— Стол эпохи Людовика Четырнадцатого из родового поместья Туган-Барановских, — неожиданно голосом экскурсовода объявил до того молчавший Юра Икс.

«Грамотный малый», то ли с уважением, то ли с неудовольствием подумал Юра Голованов, «Трудно будет договориться».

— Ну, вы, слабосильная команда! Не зевай, тётушка! Оля! Ну-ка, дружно взяли!..

И, похоже, от её слов у всех прибавилось сил. Особенно у Юры Голованова. Отчего бы это? Да смешно подумать — от звонкого Капиного голоса, от её насмешливого взгляда снизу вверх, сквозь чёлку, когда она, присев, ловко отчиняла вторую половинку двери.

По габаритам стол идеально подходил для пинг-понга. Только слишком уж он был шикарным. И, наверно, очень старинным — весь в резьбе, в бронзовых шишечках, завитках. Наверно, когда-то за ним обедали очень богатые люди, и то, пожалуй, по большим праздникам. Такой стол в наше «время стрессов и страстей», которое «мчится всё быстрей», просто не успели бы сделать. Старый стол-аристократ, однако, смолчал, когда прямо к его живому благородному телу прикрепили сетку. И даже тогда, когда по нему заскакал твёрдый белый шарик.

Игра началась: справа — Юра, слева — Капитолина, судья — Юра Икс, зритель — Ольга Николаевна.

Юра с удивлением смотрел на гибкую фигуру Капитолины. Когда он, отражая её удар, пульнул шарик в кусты акации — лишь бы отбить, рыжая Капа, не успел Юра глазом моргнуть, сама сиганула за шариком.

«Такая вот ерунда — пинг-понг, а сколько веселья», думал Юра, отбивая шарик. «Р-раз! Похоже, скучно тут у них, если они так веселятся. Даже такой шикарный стол вытащили. Р-раз! Живут одни, «капитан» давно отчалил. Р-раз! Пора действовать: пойдём, Юрий Константинович. Р-раз! Прогуляемся, поговорим за жизнь…»

Эту партию выиграл Юра — всё же спортсмен, да и помоложе. Однако взмок. С Юрой Иксом он справился в два счёта. «Пора действовать», — решил он и сказал:

— Ну, хватит, наигрались. Что будем делать?

— Пошли в дом, — предложил Юра Икс.

«Вот и хорошо, там и поговорим. Сначала о доме, потом о родителях — маме и папе, который, говорят, был капитаном, а затем…»

Они вошли в дом, пошли по коридорчику, а Юра Голованов всё холодел и холодел. Сначала он увидел в передней огромное штурвальное колесо, приспособленное под вешалку, потом люстру, сделанную из небольшого трехлапого якоря. Вошли в гостиную, и Юра совсем поник: стены были увешаны морскими акварелями, а самое главное — фотографиями очень бравого и очень обаятельного моряка. Прочие снимки не стоило и рассматривать: слишком отчётливой была их тематика: групповые снимки моряков, корабли, виды иностранных портов… А вот сразу вся семья — капитан, Ольга Николаевна и Юра Икс.

На столе лежал кокосовый орех, лежал и кичился своим нездешним видом: волосатостью и гигантскими размерами. Юра, однако, всё это стерпел. Он даже кивнул небрежно на настенные снимки:

— Отец?

— Да, — ответил Юра Икс. — Завтра из рейса вернётся, — сказал и покраснел от удовольствия, связанного с произнесением слова «рейс», а также с мыслью, что любимый папа вот-вот приедет.

— А где же твои аквариумы? — спросил Юра, ещё на что-то надеясь. Он вдруг подумал: «А туда ли я заехал?»

— Пошли, покажу, — сказал Юра Икс и потащил куда-то своего невезучего тёзку. Юра рассматривал и не видел каких-то рыб, слушал и не слышал тёзкины объяснения с частыми повторами: «а этих папа привёз», «а этих тоже». Он грустно глядел на сросшиеся у переносья брови Юры Икса и вяло размышлял: «А может, всё это враки? Поди проверь, вернётся капитан или нет…»

Но нет, какие уж тут враки. У Юры Икса был новый отец, причём со Знаком качества. А Костя, будь он хоть человек с большой буквы, хоть с очень большой буквы, конечно, не капитан. А если и капитан, то не дальнего и даже не ближнего, а комнатного плавания. Всё его море разлито по стеклянным посудинам, и плавают в них никакие не акулы, а мелкие, несерьёзные рыбки. Правда, он крупный специалист по сплавам.

А, может, и не крупный…

ЮРА ПРЕРВАЛ СВОЙ ДРИБЛИНГ и задумался, лёжа на тахте.

А что, если бы дядя Костя был мелким специалистом по изготовлению мелких гвоздей? Был бы он тогда мелким человеком, как тот занюханный торговец трубочником на рынке, или нет? Или как «мелиоратор»? Тот, кстати, не бог весть какая, а всё же шишка… Думал, думал Юра и решил: нет! Кем бы Костя ни работал, он всё равно остался бы Костей.

А если взять отца? Некоторые почему-то считают, что он, Юра, непременно должен пойти по стопам дяди-профессора. Для таких смешных дамочек, как Стефаненкова, словом «профессор» сказано всё и более того. Профессор — это, конечно, не Евгеньич с пятого этажа. Тот сам определил свой жизненный курс — дурашливо, но чётко: «Кино, вино и домино». Но почему же Юре порой кажется, что упоминание о брате-профессоре отцу неприятно? Чем плох отец? И разве есть у него причины считать себя плохим?

Вина папа не пьёт, в домино не играет. В свободное время рисует, занимается в изостудии. Здоровый — по врачам не ходит, и может при случае какому-нибудь хаму врезать. Смелый. Когда заболеет инкассатор, папа в нарушение правил оседлает «газик», сунет за пазуху «кольт» и сам доставит получку на свой огромный завод. Что ещё? Умный, много знает. Но, как говорят какие-нибудь «интеллектуальные» дамочки, не умеет себя подать…

«То есть не умеет выпендриваться, — заметил вошедший в комнату ЮАГ. — Не употребляет, например, так много красивых иностранных слов, как Славикова мать».

«А, может, это хорошо — выпендриваться?», возразил ему Юра. «Все сейчас чем-нибудь да выпендриваются. И высшим образованием, и поездкой за границу, и машиной, и новой «стенкой», и породистой собакой, и… Некоторые, правда, не выпендриваются. Евгеньич, например».

«Нет, этот не в счёт», возразил ЮАГ. «Тот же Костя никогда не выпендривается. И дядя-профессор. Когда он к ним прикатил, многие даже не поверили, что он профессор. Потому что прикатил он на старой-старой «Победе». «На таких машинах теперь и простые инженера не ездиют, — сказала их соседка, работник овощного прилавка, владелица новенькой «Лады». — Да и такие плохие очки профессора не носют, — добавила она. — И в таких несовременных брюках не ходют».».

«…И японской стереосистемой, и «ультраолимпийским» мячом, а один мальчик даже ботинками для футбола в медных блямбах». НЕТ, ПУСТЬ УЖ ЛУЧШЕ ДРИБЛИНГ ВОСПОМИНАНИЙ ИДЁТ СВОИМ ЧЕРЕДОМ.

Юра Икс, заметив невнимание гостя, замолчал и с удовольствием занялся кормлением рыб. В дверь постучали. Это оказалась Капа.

— Ещё раз привет! — снова прозвучал её удивлённый и полувопросительный голосок. — Мальчики, к вам можно?

Она, оказывается, тоже решила завести рыб и пришла к племяннику за консультацией. Начался длиннейший и теперь уже даже неприятный для Юры Голованова разговор. Но не заткнёшь же уши!

— А как корм для мальков лялиуса? — спрашивала, в частности, Капа. — Ещё не изобрёл?..

Про «сухой корм для мальков лялиуса» Юра уже слышал из письма, которое зачитывал Терновский. Как говорится, мне бы ваши заботы… Эх, съесть бы сейчас какого-нибудь корму!

Не успел подумать, как дверь приоткрыла Ольга Николаевна и позвала всех пить чай. В этот раз Юра не отказался. Тем более что чай — это было только название. Юре подали две большие котлеты с картофельным пюре и с продольной половинкой свежего, с грядки, огурца. Котлеты были только с огня — они тихо переговаривались друг с другом. Картофельное пюре добродушно молчало. Огурец же всем своим видом неожиданно дал понять: «Лето кончается — вот уже и семенные огурцы появились. Быстро время летит. Торопись, Юра, торопись».

Перешли непосредственно к чаю. Хозяйка поставила на стол небольшой блестящий прибор странной формы — в центре его было углубление в виде мыльницы. Ольга Николаевна положила туда лимон и с изящной неловкостью опустила на него решёточку, состоявшую из острых ножей. Ножи прорезали лимон, а вместе с ним и «мыльницу» — она вся была в тонких, еле заметных щелях. Лимон оказался разрезанным на множество тонюсеньких экономных долек, но не распался.

«Папа из Японии привёз», — подумал Юра Голованов голосом Юры Икса. Он старался раскрутить, взметнуть в себе ненависть к этому благополучненькому семейству с хорошо отлаженным чаепитием, но не вытанцовывалась что-то ненависть. А тут ещё хозяйка как-то совсем уж хорошо, по-свойски на него прикрикнула:

— А тебе, правдолюб, что, особое приглашение требуется? Бери лимон, клади варенья…

Нет, это была явно хорошая женщина. И сестра её Капа, и сын её Юра — все, все в этом доме были явно хорошие. И тогда Юра Голованов назло себе (эх, пусть мне будет хуже, раз вы здесь все такие хорошие!) незаметно сделал одну вещь. ЮАГ был сегодня какой-то неспохватливый — только в самый последний момент попытался схватить он Юру за руку, да не успел…

Ольга Николаевна налила себе чаю из самовара, положила сахару и приступила к его размешиванию, но ложка прямо на глазах исчезла. Хозяйка дома ничего не говорила, медлила — долго и внимательно рассматривала-разгадывала оставшийся в её пальцах маленький плоский кусочек металла. А Капа — та просто обомлела. Юра Голованов замер, стиснув зубы и плотно сплетя пальцы, — сам себя заковал в тесную, неудобную броню. Как он жалел о своей шутке! Но Ольга Николаевна вдруг очень просто сказала:

— Сплав Вуда. Плавится при температуре горячего чая… — она вылила чай в полоскательницу, взяла другую ложку и, наклонив чашку, выкатила из неё большую металлическую каплю, похожую на ртуть. — Вот он уже и застыл. — Перевернула ложку, и из неё вывалился небольшой, похожий на блесну слиточек. Он твёрдо стукнулся о скатерть.

Юра Икс, взяв его, переводил глаза с матери на гостя, с гостя на мать. Он ничего не понимал.

Но хозяйка и Юра Голованов, похоже было, поняли друг друга. Хорошо это было или плохо, Юра ещё не знал. Ясно было одно: сейчас нужно исчезнуть. Что-то пробормотав, он подхватил портфель и быстро сбежал с террасы при общем молчании.

НЕВИДИМЫЙ МЯЧ МЧАЛСЯ ПО ТЁМНОЙ ОПУШКЕ ПРИСТАНЦИОННОГО ЛЕСА, А ПОТОМ ЗАКАТИЛСЯ В СТОГ СЕНА.

Здесь, в стогу, Юра и решил заночевать. Но не спалось: мысли мешали. Но иногда он дремал и даже видел сны.

Снова пинг-понг. Он подал — р-раз! А шарик — хляск и развалился. Поползли прямо на шикарный ореховый стол желток и белок. Все кругом захохотали: подшутили они над ним — подсунули яйцо вместо шарика. Это за ложку. За то, что душу отвёл. Никому не понятную и никому не нужную здесь душу. Вот и показал всем, откуда он и зачем. Ох, как плохо вышло с ложкой! А всего хуже — с тёзкой: так и не поговорил, пришлось уматывать.

А имело ли смысл вообще говорить?

Перед Юриными глазами стали один за одним загораться снимки, виденные на капитанской даче. Там и сын, там и жена. Всё чётко, всё в цвете, в надлежащем ракурсе. По-морскому, по-военному… Вспомнились совсем другие фотографии — смазанные, нечёткие, жалкие.

Нет, обойдёмся без жалости.

Вот что: как бы там ни было, а Юрку Икса он свезёт к родному отцу — пусть хоть познакомятся. Поворочался, поворочался Юра, да и вылез из стога. Встряхнулся — и бежать. Быстрее, быстрее — нельзя терять ни минуты. Светила луна, освещала тропинку. Бежал Юра по светлому пути. Вилась тропинка, впереди терялась. Терялась, терялась и вдруг вывела Юру на просторную лужайку. Будто лунный пруд перед ним открылся. А на том берегу — знакомая дача. Только ночью она совсем незнакомая. И лишь надпись всё та же: «Лесная, 25».

Подбежал Юра к забору. Сейчас перемахнёт — и… Нет, надо сначала всё обдумать.

Бросился Юра обратно. А тропинка теперь не светлая, а, наоборот, тёмная. Луну как-то быстро закрыло. Не успел до стога добежать — дождь пошёл. Побежал Юра к станции. Там и заночевал.

Утром заспанный Юра старательно считал мелочь. Негусто. И вдруг прямо над ухом:

— А ну-ка стой! Ты зачем здесь фигурироваешь?

Строгий голос. Оглянулся Юра — из газетного киоска высунулось смеющееся, подмигивающее лицо. Ну и ну. Отлегло.

— Здоров был, дядь Вась.

— Ну что, нашёл Юрку?

— Ищу, дядя Вась, ищу.

— В соломе?

— Чего в соломе?

— Ищешь, говорю, в соломе?

— Почему это?

— А вот смотри, — сказал дядя Вася и вытащил из Юриных волос соломинку. Потом другую.

— А это… — начал было Юра.

— Ну, чего это?

— Как чего? Бабке помогал крышу чинить.

— Какую ж такую допотопную крышу? — изумился дядя Вася.

А тут ещё Юра сестёр увидел. Ольга Николаевна с сумкой и бидоном — значит, за продуктами, а Капа просто так. Увидели Юру — и к нему. Такие большие, а Юра почему-то их очень интересует. С одного бока киоск с дядей Васей, с другого сёстры приближаются. Сейчас все втроём допрашивать начнут.

Подошли.

Капа как бы в задумчивости достала у Юры из-под воротника ещё одну соломинку. А Ольга Николаевна сказала:

— Ты мне не поможешь? Я зайду в магазин, а ты постой за молоком.

Вскоре она вернулась, они взяли молоко и молча пошли в сторону дачи.

— Откуда ты дядю Васю знаешь? — начала она свой допрос.

— А по рыбному делу, — равнодушно соврал Юра сквозь зубы.

Юры Иксова мать замолчала. И вдруг:

— Я, кажется, знаю, зачем ты приехал.

Это не вопрос. Это просто фраза. На неё можно и промолчать. Нет, не умела эта женщина допрашивать — наверно, сама волновалась.

— Ты когда уезжаешь?

Всего-то!..

— Сегодня вечером, — ответил Юра раздражённо, досадуя на робость Ольги Николаевны: наделала делов, а теперь и не знает, что сказать.

— Сегодня вечером, — повторил он ожесточённо, помедлил и вдарил: — И уеду не один. — Остановился и с вызовом посмотрел на неё.

— С тёзкой? — только и сказала она.

— Ну, — твёрдо ответил Юра.

Ольга Николаевна во все глаза смотрела на него.

— Ты один всё это задумал? — спросила нерешительно.

— Да! — вдруг закричал Юра. — Да! Один! Что, думаете, кто послал? Не дождётесь!

Она осторожно выговорила:

— А может, ты что-нибудь перепутал? Не туда заехал…

— Туда, — ответил он жёстко, почти презрительно. — Я приехал за сыном Терновского. Константина Петровича Терновского.

Произнося эти слова, он как будто сбрасывал с души камень за камнем. И, наверно, сбрасывал их на её душу.

Их догнала Капа. Она бесцеремонно отсортировала Юру от сестры.

— Ольга, иди домой. Тётушка, ты мне нужен. Пошли!..Значит, никто тебя не посылал, сам приехал? — задиристо спрашивала Капа, не замедляя шаг.

— Представь себе, — отвечал Юра тоже задиристо и тоже на быстром ходу. Ему уже казалось, что он идёт с каким-нибудь своим сверстником, и они того гляди перейдут на бег, чтобы успеть к очередной телесерии.

Но нет, он шёл со взрослой женщиной — с очаровательной Капой, как сказала бы, например, образованная Матильда.

И именно это очаровательное обстоятельство вдруг взбесило Юру. Плевать он хотел на все эти «Ромео и Джульетты», «айлавью» и «рандеву» — таким нарочито случайным набором слов он привык мысленно называть бесконечные перепевы о любви и красоте. И то, что все эти слова были нерусские, ещё более утверждало Юрину отстранённость от подобных явлений. Тёмные это были явления и враждебные — они почему-то всегда соседствовали с изменой, ссорами и предательством, губили хороших людей. В лучшем случае они только отягощали, засоряли жизнь или, сосредоточившись вот в такой «красивой», «очаровательной», «восхитительной», «обворожительной» Капе, заставляли Юру вдруг краснеть или растягивали его плотно сжатый мужественный рот в нескладную, конфузливую улыбку. А он так хотел быть сильным и не хотел быть мямлей. А ЮАГ в этом был с ним заодно.

Но Капа ничего этого не знала.

— Ой ли? — лукаво сощурилась она. — Так уж никто и не посылал?

Юра почувствовал, что его рот, становясь неуправляемым, начинает расплываться то ли в виноватую, то ли в смущённую, то ли ещё в какую-нибудь «нежную» улыбку. И он, не помня себя, закричал:

— Сам! Сам! Понимаете?!! Сам!!! — Он услышал со стороны свой голос, звучавший резко, высоко и истерично, в приятном предчувствии срыва, при котором всё дозволено: — Сам!!! Так вашей сестре и передайте. Слышите?!! У Кости полно невест… Его все уважают… Он лауреат… У него всего навалом… У него… Плевал он на таких… У него невеста — Таня Енакиева, чемпионка по художественной гимнастике… Слыхали?.. Он ненавидит предательство. Вы поняли?

И вдруг замолчал, насмерть напуганный своим бредовым выступлением (а про Енакиеву — стыд-то какой!). Странно было и то, что Капа тоже молчала. При её-то бойкости…

— Как же вы хотите поехать? — наконец спросила она. — Ведь билет покупают заранее.

— У меня знакомый проводник. Его рейс в 21.35 с Курского вокзала, — немного оторопев от её заботливого тона, ответил Юра.

И тут Капа сказала мягко:

— Пойдём к нам. Не бойся, всё будет по-твоему.

Но тут же чего-то испугалась:

— Нет, знаешь, встретимся… Встретитесь, — поправилась она, — здесь, у газетного киоска, в 20.00. В 20.09 будет электричка.

Строго посмотрела на Юру и повторила:

— В 20.00.

Открыла сумку, достала десять рублей.

— Это приказ. Сейчас сядешь на электричку, доедешь до следующей станции. Там отличное кафе. Позавтракаешь, пообедаешь и так далее. Рядом «Промтовары». Купишь плавки — и на озеро. Там пляж лучше морского. Отдыхай. А в 20.00 — у киоска… Да! — Она усмехнулась. — Не падай в обморок, если вечером будут какие-нибудь неожиданности.

Сказала это, крепко обняла Юру за плечи и быстро ушла.

А Юра с деньгами в руках остался стоять. Стоял и ещё, наверно, с минуту ошарашено и глупо улыбался. «Как в кино», — думал он. — «Сплошное рандеву». Но неожиданно вздрогнул и бросился за Капой.

Вон она, рыжая, — уже далеко впереди. «А, может, не надо? — забормотал не отстававший ЮАГ. — Капа хорошая. Она от души». «Разберёмся потом», — отмахивался Юра…

Вчера его плотно накормили, как какого-нибудь сироту несчастного. Потом соломинку из-под воротника вытащили — знаем, мол, где ты, правдолюб, ночевал, хоть и заливал про какую-то дачу. А теперь вот и десятку дали — поешь, голодненький, холодненький, бездомненький. Купи себе чего-нибудь. Отдыхай…

Нет, раз уже тебя «засветили», то тогда так: в стогу — так в стогу. Зайцем — так зайцем. Голодный — так голодный. Без денег — так без денег.

Догнать, догнать, хоть дух вон!

И вот они — удивлённые глаза полуобернувшейся Капы. И вот они — чеканные Юрины слова:

— Как договорились, в 20.00. А десять рэ — это, наверно, вы по ошибке…

И почему она сказала — не падай в обморок?..

День заслуженного отдыха подходил к концу. Юра лежал на песке и смотрел на ребят, в кружок играющих в волейбол. Кто-то сказал (да отец — кто же ещё!): у кого в голове шариков не хватает, тот эти самые шарики и любит — бильярд, пинг-понг, опять же волейбол и футбол. Стало быть, у него шариков не хватает… А ведь он тоже кое-что за родителями замечает — такое, чего бы он сам ну ни за что бы не сделал. Не то что глупые какие поступки, а так…

И ЮРА, ТЕПЕРЬ УЖЕ ЛЁЖА НА ТАХТЕ, ПОГНАЛ НЕВИДИМЫЙ МЯЧ В ДАЛЁКОЕ-ДАЛЁКОЕ ДЕТСТВО.

Лет девять ему тогда было. Прибегает он как-то домой с футбола, а у них сидит довольно-таки непонятный Юрин родственник — папин дядя. Кто он Юре — дядя или дедушка? Он совсем старый — Филипп Алексеич. Больше молчит, но когда скажет, то обязательно правду. И не в бровь, а в глаз. Например: зимой холодно, поэтому люди ходят в тёплых «польтах» и шапках. Летом тепло, поэтому все в одних пиджаках ходят. А мать вокруг хлопочет, и варенья подкладывает, и чай как он любит — покрепче заваривает. Лишь бы угодить семейному мудрецу. И глаза широко откроет, и слушает, и всё кивает. Отец Юре подмигивал: мол, не подавай вида, надо уважить старика.

Ах, милый папа! Раз уж ты подмигиваешь, значит, мы с тобой друг друга понимаем. Зачем же вы из дядьки потом клоуна сделали? Ведь что потом было: Филипп Алексеевич доел варенье, хитро подмигнул, поудобнее уселся и говорит: «В наше время, Юра, был такой анекдот. Я тебе его сейчас расскажу… Значит, так. У матери было три сына. Два умных, а третий — футболист». Всё это старик проговорил с расстановкой, с одышкой и с предвкушением большого смеха.

И мать с отцом действительно как захохочут! Как будто и впрямь впервые услыхали этот древний анекдот. Ясно было, что смеялись они над рассказчиком, над его потешной старомодностью и расстановкой. А чтобы он не догадался, то, смеясь, смотрели на Юру. А Юра не смеялся — ему за родителей стыдно стало. Тут Филипп Алексеевич ещё и добавил: «Ну, Юра, — говорит, — ты понял, в чём соль?» И серьёзно так на него смотрит. Мать с отцом так и попадали от смеха. А Юра вскочил из-за стола и убежал.

Но отец так ничего и не понял. Решил, что Юра обиделся. Ты, говорит, на Филиппа Алексеевича не сердись. Он человек прямой, старого закала. Я, мол, не против футбола. Помню и сам…

Эх, батя, ничего ты не помнишь! Нечего тебе помнить. Не любите футбол, дорогие родители, — не любите. Только, пожалуйста, не подлаживайтесь вы под меня! А то и я подлаживаться буду. Уже подлаживаюсь. Поехал, видите ли, собирать гербарий, как Лёлик Смородинцев. Что ж, вот я и нарвал вам этих самых ромашек-лютиков… И, кстати, в нарушение закона. Чтоб вы знали — гербарии собирать запрещено…

УДАР — И ДРИБЛИНГ УЖЕ ИДЁТ ВДОЛЬ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОГО ПОЛОТНА. Недалеко — станция. На светящихся станционных часах — 19.42. На Юриных столько же. Поблёскивают рельсы. Тихой милицейской трелью переговариваются вечерние насекомые. На станции, однако, оживлённо. Но это там, метрах в ста отсюда. А здесь — тихое прибежище, последнее для Юры в это лето свидание-прощание с подмосковной природой. «Не забудь и ты эти летние…»

Притащилась откуда-то большая рыхлая туча, и наступили ранние, вялые сумерки. Ромашки-лютики чуть светлеют в траве. Ожёгся Юра о невидимую крапиву и понял: хватит. Запихнул ромашки-лютики в портфель — и бегом к станции. Встал в условленном месте у киоска…

Простучали мимо, одна за одной две электрички на Москву. Может, быстро, туда-сюда, добежать до Лесной, 25? А зачем? Пошлют куда подалее. Наверно, и деньги совали затем, чтоб отвязался. Надо было не с дамочками, а с Юркой говорить. Разболтался, вот и объегорили…

На часах уже двадцать три минуты девятого.

Вообще-то не должны были обмануть. Как Капа его обняла — прямо будто в кино. Как самая что ни на есть положительная, добрая героиня.

…Капитан! Как же он забыл! Приплыл — и все карты спутал. Недаром Капа побоялась в последний момент пустить его на дачу.

Капитан. Точно…

Половина девятого. Пригромыхала, постояла и угромыхала прочь электричка противоположного направления.

Вот почему она сказала: «Не падай в обморок, если будут какие неожиданности».

Без двадцати пяти. Всё. Пора ехать.

А на чём? Тихо-тихо кругом. Никакой электрички. Все они тут замерли до утра. Не слышны даже шорохи. Так будьте же вы прокляты, подмосковные вечера, со всеми вашими Лесными, 25!

И тут напротив Юры остановился «Москвич», и из него вылез… капитан. Он был в штатском, но Юра тут же понял, что это он.

— Садись, — сказал капитан, и Юра послушно спустился с платформы и сел в машину.

— На сегодня всё отменяется. Я тебя подкину до Курского, — капитан включил зажигание. — Познакомишь меня с проводником! — полуобернувшись, стал разворачиваться. — Не беспокойся, в следующий вторник он к вам приедет.

Затем Юры Икса отчим замолчал и всецело отдался автовождению. А вёл он, наверно, как чемпион мира по автоспорту. Умело обгонял, менял ряд, неожиданно, но плавно тормозил. Ничего не отражалось на его суровом океаническом лице. Действовали только руки, а в глазах покоилась неподвижная командирская сосредоточенность. Они доехали очень скоро, быстро нашли нужный поезд, нужный вагон и нужного человека — проводника Наполеона.

Наполеон «производил посадку». Увидел Юру и кивнул ему. Сдержанно кивнул, но явно обрадовался встрече. Теперь, проверяя билеты, он стал придавать своей речи нарочитый кавказский акцент. Юра ещё раньше заметил, что Наполеон мог говорить совсем без акцента, с лёгким акцентом и с акцентом самым анекдотическим. И зачем ему это было нужно?

Потом Наполеон, кликнув своего напарника, неторопливо подошёл к Юре и его спутнику. Капитан на Юру только посмотрел, ничего не сказал, а Юра уж понял, что следует отойти в сторону. Загадочная штука — власть над людьми: если б, например, голова его заупрямилась, ноги всё равно бы понесли его прочь… Наполеон, однако, был в форменной одежде и говорил с капитаном, одетым в штатское, так, словно капитаном был он, — довольно заносчиво. Возможно, речь шла и о Юре, — Наполеон поглядывал в его сторону. Наконец, Юра неведомым образом догадался, что пора подойти. Капитан пожал ему руку и сказал:

— Во вторник через неделю. Терновскому ничего не говорить.

Протянул руку Наполеону и выразил свою мысль чуть иначе:

— Как договорились, двадцать третьего этим же рейсом. На вас надеюсь.

И отбыл — немногословный, подтянутый и очень волевой.

Наполеон был весел.

— Ха! — сказал он и ткнул Юре пальцем под ребро. — В международном поедешь.

…Юра не знал, что в это время к проводнице общего вагона подбежал мальчик с преувеличенным выражением беды в глазах:

— Тётя! Я бабушку провожал и ключи от квартиры забыл у неё взять… Домой теперь не попаду…

— Давай, но чтоб быстро! Поезд отправляется.

А поезд и правда вскоре поехал, увозя нового пассажира в южном направлении…

И ВОТ ДРИБЛИНГ ВОСПОМИНАНИЙ СНОВА ПРИВЕЛ ЮРУ В ОПУСТЕЛЫЙ ВАГОН-РЕСТОРАН.

Наполеон и Юра ели суп харчо. В металлических загончиках подрагивала-позвякивала веселенькая «Фанта». Подошла симпатичная — не то что в прошлый рейс — официантка:

— Что будем на второе?

— Ха! Конечно, шашлык! — анекдотическим тоном отозвался Наполеон.

— К сожалению, баранина вся кончилась.

— А кто тебе сказал, что из баранины, а? — Наполеон начал раскручивать рулон своего юмора. — Зачем из баранины, а? Будем из зайчатины. Заяц налицо, ну а специи, я думаю, найдутся.

— Не пойму я вас! — засмеялась официантка и, предчувствуя веселый кавказский разговор, присела к ним за столик.

Наполеон доел суп. Внимательно посмотрев на Юру, он очень серьёзно — так, что вышло даже немножко грустно, сказал:

— Нет, есть этого зайца никак нельзя. Его место в Красной книге.

— Это у тебя хобби такое — зайцем кататься, да? — обратилась к Юре официантка, бесконечно далёкая от важности момента.

Наполеон посмотрел на неё и сказал:

— Нет, это не хобби. И даже не профессия. Это в тысячу, в миллион раз важнее. Ведь такой заяц… — Наполеон на секунду задумался и вдруг произнёс: — Курьер своей совести.

«Ну и ну», — смутился Юра. Казалось, в этот момент даже поезд от неожиданности то ли замедлил ход, то ли умерил стук своих колёс — так непросто прозвучали Наполеоновы слова. «Капитан, — догадался Юра. — Наверно, капитан что-то рассказал…»

Наполеон величественным жестом приказал официантке открыть «Фанту». Налил всем, встал, поднял бокал и очень серьёзно провозгласил:

— Выпьем за то, чтобы для таких зайцев, как Юра, на каждой станции была особая касса с бесплатными билетами. Ведь у курьеров совести, как правило, не бывает денег…

Тут же вспомнил, что ему нужно наведаться в свой вагон, — и ушёл.

— Странно. Совсем по-другому человек говорит, — сказал Юра. — Когда мы с ним познакомились, только и слышно было: «малчик», «панымаеш», «балной, а?» — передразнил Юра. — А он вон какой!

— Это он нарочно. Чтоб в душу не лезли, — неохотно сказала официантка. — У него сын погиб.

У Наполеона сын погиб.

Убили?.. Юра уже никогда не узнает, что случилось с этим безымянным армянским мальчиком. Вроде Гаги.

ГАГИ… ПАШКА… ТОЛИК… — ВСЕХ СВОИХ ДРУЗЕЙ ОБВОДИЛ ЮРА В МЫСЛЕННОМ ДРИБЛИНГЕ.

А этого не обведёшь — Юра его никогда не видел и не увидит — его уже нет. Может, он был даже и не мальчик, а взрослый парень…

Необычная мысль пришла Юре в голову.

Вот он лежит в своей комнате. Где-то недалеко — в поле его зрения, в поле его мыслей находятся Гаги, Матильда, Евгеньич, конечно, папа с мамой, да мало ли ещё кто? Славик со своей матерью, Пашка, Заза, Терновский, дядя-профессор — и так до бесконечности. Все они как бы населяют необъятный остров. Он, Юра, живёт в центре острова, рядом — родители, а дальше, всё дальше от него — другие люди. Чем дальше — тем меньше они ему знакомы.

А где-то совсем уж далеко, на самых берегах — теряющихся вдали, расплывчатых и зыбких — обитают люди, случайно встреченные, вроде Богданова, люди, известные понаслышке, и, пожалуй, люди ещё незнакомые. Но любой из них может неожиданно оказаться рядом с ним, Юрой Головановым, и спросить: «Ну, друг, как дела?» Но может сказать и что-нибудь плохое, толкнуть, ударить. И он, Юра, может кого-нибудь толкнуть или ударить. А кто-нибудь может вообще спихнуть кого-нибудь с этого острова, с Острова Своих Современников. Спихнуть в воду, в никуда. Убить. Такое бывает. Наверно, это происходит потому, что каждый считает Остров Своих Современников собственным владением.

А он как считает?

Сам не заметил, как встал и оказался у окна. Вон оно — позорное пепелище. Отошёл от окна, а оно там — за окном…

В голове, в глазах, в памяти.

Неумолимо, навязчиво наслаивается НА ДРИБЛИНГ ВОСПОМИНАНИЙ.

Наполеон отвёл Юру в шикарный международный вагон — в одноместное купе. Юра мгновенно уснул, а когда проснулся, по окну хлестал серый предрассветный дождь. Болело горло, ныли спина и плечи. Тут же, тесня друг друга, заныли и мысли в голове: снова показалось, что съездил понапрасну. С тёзкой, с тёзкой надо было говорить, а не загорать на ихнем распрекрасном пляже!

Но, с другой стороны, капитан. Человек — уж куда надёжнее.

Успокоившись, как на мягкой подушке, на этой утешительной мысли, Юра снова уснул. Поезд подходил к Харькову…

И вот уже Юру будит Наполеон. Кажется, он говорил что-то весёлое — про то, что можно всё на свете проспать и в результате заехать в Индию или в Африку. Юра мычал, отнекивался и даже брыкался, словно ему было лет пять и перед ним был не Наполеон, а папа или мама. Наполеон стащил его с полки, поставил на пол, сунул в руку портфель и благополучно ссадил в родном городе.

…А с третьей полки общего вагона спрыгнул другой — совсем уж недисциплинированный — мальчик, ехавший не только вопреки установлениям МПС, но и воле старших. Спрыгнул с третьей полки, а потом и с поезда — тоже на перрон южного городка…

В полусонном-полубольном виде Юра заявился домой. Но, наверно, он всё же не был так сильно болен, раз позволил себе уже известную выходку: достал из портфеля засохшие ромашки-лютики и, войдя в квартиру, прямо-таки упал на руки родителей ромашками-лютиками вперёд. Мол, как бы ни был я болен, а долг свой всё равно помню. Поехал собирать гербарий — вот вам, пожалуйста, гербарий. Как у Лёлика Смородинцева…

ДРИБЛИНГ ВОСПОМИНАНИЙ ЗАВЕРШИЛСЯ. НЕВИДИМЫЙ МЯЧ ВЕРНУЛСЯ НА ТО САМОЕ МЕСТО, ОТКУДА ОН НАЧАЛ СВОЙ БЕГ.

III. Хет-трик

С улицы доносился знакомый вечерний шум — аккомпанементом к приятной мысли: вот я и дома. О плохом думать не хотелось.

Что там за окном — не видно, а догадаться можно.

С кем-то поздоровался Терновский — то ли куда-то пошёл, то ли вернулся. Вернулся — хлопнула дверь. В неизвестном направлении двинул со своей мамашей Славик. Лихо он на неё покрикивает! Сосед сверху окликнул своего друга:

— Евгеньич, забьём?

— Забьём, Тургеньич.

Не видно, но почему-то ясно: Тургеньич только что вышел на балкон, причём в майке и с папиросой, а Евгеньич — тот уже давно сидит на балконе. Отдыхает — не вечно же «вино, кино и домино».

Матильда кричит своё:

— Бишка, фу!

— Ладно, батя, всё путём. — Это Толик.

Снова подала голос Матильда — снизошла до кого-то. В словах, как всегда, изумление, что собеседник — круглый идиот, не понимает простых истин. И вдруг:

— Какой же ты трусишка!

Небывалая интонация. Необычная заботливость в голосе, а потом — сильное волнение:

— Эй, как тебя!.. Вернись, кому я сказала! Эй! Послушайте… Товарищ Черновский! — это она, наверно, уже Косте.

Юра быстро оделся и сбежал вниз. Матильда бросилась к нему:

— Здесь только что был сын Черновского.

— Терновского? — переспросил потрясённый Юра.

— Ну да. Робкий такой мальчик…

— А почему вы думаете, что это его сын?

— Ты что, полагаешь, что я сумасшедшая или слепая? Мальчик — копия отца.

«Никакая не копия, — подумал Юра. — Худенький, тёмный. А Костя — вон какой, и светлый. Разве что брови. Да ведь рано ему ещё приехать. Да и вообще чепуха какая-то!..»

— А сам Терновский дома? — спросил Юра.

— Только что вернулся.

— Он что, сына видеть не захотел?

(«Какого сына! Что я говорю?..»)

— Ещё бы не захотел! — возмутилась Матильда. — Да ведь они столько лет не виделись!

Вот как, оказывается, можно просто и вскользь говорить о таких важных вещах! Странно, что она про это знает. Юра-то думал, что она ничего дальше своего носа и носа своей таксы не видит.

— Почему же он ушёл?

— Вот что, Юра! (Ничего себе, она моё имя знает!) — рассердилась вдруг Матильда. — Не морочь мне голову. Ты сам прекрасно знаешь этого мальчика. Он и о тебе спрашивал. Один идти к отцу то ли боялся, то ли стеснялся, я знаю? Постоял у двери и ушёл.

Такая вот чепуха…

Вокруг уже понемножку собирался народ.

Им-то, им-то что — всем этим любопытствующим гражданам — здесь надо? Это же всё его, Юры Голованова, заботы, его кровное дело. Они-то тут зачем?..

— Товарищи! Терновский пока ничего знать не должен. Не надо волновать человека. Мы обязаны найти его сына.

Эту проникновенную заботу выказал Евгеньич.

А Матильда — та вдруг вообще скомандовала:

— Всем оставаться на местах. Бишка, за мной!

Во комики дают! Хоть посмеёмся…

Вместе с таксой бравая Матильда скрылась в Костином подъезде. Наверно, поднялась, постояла у Костиной двери и дала обнюхать собаке какие-то следы… А ещё через несколько минут все двинулись за Матильдой и Бишкой. Такса рыскала, обнюхивала разные попутные подробности, останавливалась, чтобы лучше исследовать столбы и углы домов. Иногда поднимала мордочку и смотрела на хозяйку.

Идущие следом разговаривали.

— Я как Вальку из окна увидела, сразу поняла — он!

— А мамаша-то приехать побоялась.

— А чего ей приезжать? У неё в Москве муж престижный.

— Это ж сколько ж он получает?

— Почём вы знаете? Может, она вместе с Валькой приехала.

Последнюю фразу произнёс Евгеньич. Присутствовали в процессии и другие представители от доминошников, а также Славикова мама.

«Какой Валька? Почему Валька?» — теперь уже с настоящим ужасом думал Юра.

А Бишка вдруг замерла, радостно заскулила и метнулась в сторону, резко натянув поводок. Матильда поспешила за ней на своих каблуках, но тут же остановилась и, потянув собаку назад, строго прикрикнула:

— Фу! Ищи!

Мельком взглянула на одноэтажный дом через дорогу и пояснила:

— К Инге захотела. Они дружат. Славная девочка!

«Ничего себе девочка сорока лет», — с раздражением подумал Юра, а Стефаненкова сказала:

— Какая экстравагантная дружба!

Инга, наверно, недавно прошла здесь, а теперь наигрывала в своём домишке романс «Только раз бывает в жизни встреча». Евгеньич стал подпевать совсем не подходящим для этого голосом. А такса снова рванулась, да так, что Матильде пришлось сделать небольшую пробежку на каблуках. Какая-то тётенька, а с нею и Юра нетактично засмеялись. Да и как тут удержишься!

Но замешательство было недолгим. Евгеньич умолк и оттащил Бишку назад — туда, где она ещё обоняла первоначальный след. Матильда, поглаживая собаку, заставляла её нюхать, нюхать и ещё раз нюхать невидимый флюид, притаившийся где-то между автобусным билетом и чахлым кустиком травы. Но такса тоскливо смотрела в сторону Ингиного дома. Тогда собаку перенесли вперёд — туда, где вряд ли могли уже пролегать Ингины следы, и опять заставили нюхать.

И Бишка смирилась — покладисто пошла дальше по длинной улице. Её мордочка над асфальтом напоминала звукосниматель на пластинке…

Вдруг она сильно рванулась вперёд, засеменила, заскулила, сдерживаемая поводком. Там, впереди, виднелся сквер не сквер, а несколько деревьев, между ними скамейка. На скамейке кто-то сидел. Заслышав голоса, этот человек — уже стало видно, что мальчик, — встал и повернулся. Это кто? Это не Юра Икс. Это… Да ведь это же чушь, абсурд! Это… Богданов.

Подмосковный Богданов в их городе…

Это что, сон? Как Матильда с ракеткой? Но ведь и Матильда — теперь не Матильда, а как бы Юрий Никулин. Не ровен час, закричит своей Бишке зычным мужским голосом: «Ко мне, Мухтар!» Неимоверно, ох, как неимоверно разворачивается жизнь!

А Богданов — лихой драчун, футболист — сразу к Юре.

— Слушай… как тебя… Вратарь. Отведи меня к нему.

Юра стоял оглушённый.

— Валим отсюда! — скомандовал Богданов, злобно глядя на отряд жильцов с собакой. А жильцы уже тактично расходились, подчиняясь дирижёрским мановениям Матильды.

Стефаненкова, однако, задержалась и делала вид, что читает афишу.

— Я не пойму, — начал, наконец, Юра. — Ты здесь зачем? А Юрка?.. Он что, не приедет?

— Дался тебе Юрка! — взорвался Богданов. — Со мной, понимаешь, со мной надо было говорить, раз ты такой умный. Миклуха-Маклай! Путешественник Амундсен! Я, понимаешь, я Тер-новского сын!

Вот это да-а-а…

— Тебя как звать? — неуверенно спросил Юра.

— Валентин, Валентин меня звать! — досадливо огрызнулся-снизошёл Богданов.

— А Юрка кто?

— Брательник.

Брательник — и всё тут. Вместо Юрки Икса наглый командир Богданов. Нет, это уж слишком!..

— Пошли прогуляемся, — в свою очередь, скомандовал Юра. Посмотрел на Стефаненкову: — В другую сторону.

Медленно пошли. Неимоверность происходящего постепенно тускнела.

А ведь Валентин — Костина копия. Родной сын… Стало быть, капитан Богданов живёт на даче со своим родным сыном Юрой и с пасынком Валентином. Но откуда он, Юра Голованов, взял, что Костиного сына зовут Юрий?

Всё. Кажется, догадался. Терновский, получив письмо от Ольги, был сам не свой, говорил сбивчиво. Он сказал: «Хороший он у меня, Юра, вроде тебя». А я понял: «Юра — вроде тебя», будто его так зовут. Эх, надо было всё толком уточнить, а потом ехать!

Нет, что-то всё же не то…

— Ты чего это меня пасёшь! — закричал вдруг Богданов. — Я не гулять сюда приехал. — И отдал новую команду: — Пойдём к Инге. Для начала порубаем.

— К Фоминой? — машинально переспросил Юра.

А Богданов — большой начальник — он даже не удивился, что Юра её знает. Мол, городишко маленький, — это само собой. И лишь снисходительно пояснил:

— Матери лучшая подруга. Она часто к нам приезжает.

Валентин заметно повеселел: час свидания с отцом — час, которого он почему-то немного боялся, — откладывался. К тому же Инга была своим человеком в этом отдалённом городишке с унылыми, поросшими травой, потрескавшимися тротуарами. Он разговорился.

— Мы с мамашей сперва решили, что я с тобой поеду. Но я… — И на секунду замялся. — Словом, зря я тебе в глаз дал. Вот я и решил самостоятельно, да поскорей. Это ведь, знаешь, как? Через неделю, потом ещё через неделю, а там мать вдруг передумает…

«Мы с мамашей решили, мать передумает…» — удивился Юра. Да, похоже, у них всё тут уже обговорено и спланировано. И это не он за Богдановым поехал, а Богданов сам за ним, за Юрой поехал, чтоб тот с ним вместе к отцу сходил. Для моральной поддержки. Ну и ну! А что касается Валькиной матери, то… Передумает — это как понять? Значит, выходит, она тоже сюда надумала?

А что, если…

И ведь ещё кто-то такое говорил. Кто? Да Евгеньич! Этот всегда всё наперёд знает. Говорят, он предсказал, что «Спартак» уделает «Металлиста» со счётом 7:0. Ему бы учёным работать или гадалкой. А он — «кино, вино и домино»! Но откуда у него, у Юры, такие мысли? От Евгеньича? Да нет! И насчёт «Металлиста» — это, наверно, одна трепотня. Было ведь что-то ещё. Но что?

Такса?

При чём тут такса?..

Нет, это всё могло так и быть. На самолёт — и сюда. В четыре прилетела, потом на такси. Сто километров… Так многие делают. В шесть, наверно, уже здесь была. Но почему он так решил?

И тут в Юриной голове сработала вдруг маленькая клеточка. Вроде маленькой комнатки, где, видимо, и занимались разгадкой данного обстоятельства. На двери комнатки — табличка «Отдел по воссоединению семьи гр-на Терновского К.П.». И отдел этот вдруг выдал информацию:

ВАЛЬКИНА МАТЬ ПРИЛЕТЕЛА.

ВЗЯЛА ТАКСИ И ПОЕХАЛА ПРЯМО К КОСТЕ.

ЕВГЕНЬИЧ СТОЯЛ НА БАЛКОНЕ И ВПОЛНЕ МОГ ВИДЕТЬ ЕЁ.

НЕ ЗАСТАВ КОСТЮ, ОЛЬГА ПОШЛА К ФОМИНОЙ.

ТАКСА ШЛА ПО ОБОИМ СЛЕДАМ — МАТЕРИ И СЫНА.

ОБА ШЛИ ПО ОДНОМУ ПУТИ — В НАПРАВЛЕНИИ ДОМА ФОМИНОЙ.

ПОТОМ ОЛЬГА К НЕЙ СВЕРНУЛА.

У ЖЕНЩИН ДУХИ, У НИХ СЛЕД ЧЁТЧЕ.

ВОТ СОБАКА И ЗАБЕСПОКОИЛАСЬ.

Такая вот длинная, изломанная молния в Юриной голове сверкнула.

— Идём к Инге, — в свою очередь, скомандовал он.

Пошли.

Тут Юра и ухватил всё ускользавшую от него мысль — словно за конец порванной записи уцепился.

— Ты тоже разводишь рыб?

— На фиг мне это нужно, — презрительно ответил Валентин.

— Почему же твоя мать писала отцу, что и ты…

Валентин помрачнел. Какие-то вопросы, расспросы. Он ведь какой? Особенный. Есть у него над кем командовать, кому в морду сунуть, а друзей нет. Правда, вот этот Миклуха-вратарь…

«Нравишься ты мне чем-то, — начал Валентин подбирать слова для разговора с Юрой. — Наверно, тем, что на клоуна похож…»

— Ладно, слушай, так и быть, — сказал он вслух. — Это как военная хитрость. Чтоб с гарантией. Мол, сын тоже разводит рыб, весь в тебя пошёл. Мать даже у Юрки узнавала насчёт всяких лялиусов-шмалиусов, гори они синим пламенем.

«И сестру свою рыжую к этому делу подключила, — добавил про себя Юра, вспомнив Капины разговоры с племянником. — Ясненько… Ясненько, да не всё. Не похож капитан на домашнего тирана. Не верится, что Валькина мать с ним расстаться хочет. Семья — уж куда крепче. Одни фотографии на стенах чего стоят! Спросить?..»

— А отчим твой — вроде нормальный мужик. — Так мне показалось, — сказал Юра.

Валентин непонятно прикрыл глаза, медленно повернулся к Юре.

— Слушай, ты… — начал он со спокойной, обманной неторопливостью. — Инга говорила, тут про какого-то моего московского папу вякают. Так заруби: это всё туфта и не твоего ума дело!

— Почему это не моего ума? — с выражением тонкой иронии на лице спросил Юра.

И тут Богданов ка-ак даст ему по выражению тонкой иронии!

«Опять!» — мелькнула жалкая мысль и вдруг придала Юре негаданную силу. Устояв на ногах, он саданул Богданову аперкотом, да так, что тот, закрываясь, стал отходить и, наконец, сказал:

— Всё, хватит. Квиты. Умеешь.

Дополнительное, теперь уж никому не нужное, а потому грустное открытие: у Богданова брови тоже чуть сросшиеся. Не такая уж это редкость среди человечества…

Двинулись дальше.

После удачной драки почему бы и не спросить:

— А чего это они… Твои. Чего они развелись?

— Вообще-то не твоего это ума… — Валентин замолчал, но вдруг бешено заорал — так, словно Юра давно: ежедневно, ежечасно, ежеминутно — пытал его этим вопросом, выматывал всю душу: — Не знаю!!! Понял?!! Не знаю!!!

А потом вдруг спросил, осенённый весёлой догадкой:

— Ты Юркиного отца, капитана, моим отчимом, что ли, считаешь?

— Ну да!

— Дурила! — впервые в жизни добродушно сказал Валентин.

Юра совсем растерялся и умолк — теперь уже окончательно.

Незаметно подошли к Ингиному дому. Валентин вдруг замер и невольным движением остановил Юру. И во все глаза смотрел вперёд.

Калитка Ингиного дома открылась, из неё вышла пёстрая компания. Какие-то женщины, Матильда и, наконец, такса. И среди них… Капа!!!

— Мама! — резким, ломающимся от волнения голосом вскрикнул Валентин.

Капа — мать Валентина?!!

Потом Юра увидел в проёме калитки Константина Петровича. Они — эти трое — вдруг выкристаллизовались и выступили из окружающих монолитным треугольным кристаллом. Они — трое — были вершинами, а взгляды их, взволнованно обращённые друг на друга, — сторонами треугольника.

Отец и сын медленно двинулись навстречу друг другу.

Юра быстро пошёл прочь.

— Юра! Постой! — закричала Капа и тем, наверно, уничтожила величие момента. Но она, видимо, считала, что никакого величия и никакой торжественности здесь и не нужно, бросилась догонять Юру…

Дома Юру уже давно ждали. Был накрыт стол.

— Садись, сын, — значительно сказал отец.

— Что, будете ругать? Врать — нехорошо? — усмехнулся Юра.

— Да, нехорошо, — вздохнул Голованов-старший.

— Вот, пожалуйста, — всё ещё хорохорился Юра, кивнув на увядшие ромашки-лютики, которые мать зачем-то поставила в банку с водой. — Гербарий.

— Да оставь ты свой гербарий! — в сердцах сказал отец. — Неужели ты думаешь, что мы не поняли бы тебя?

В тоне отца было что-то непростое — вроде бы обида и одновременно как бы грустное восхищение. Мать вытирала слёзы.

— Я искупаюсь, — нарушил молчание Юра. — Всё-таки чистота — залог здоровья. Это кроме шуток.

Юра скрылся в ванной, но тут же высунул голову.

— И вообще… — сказал он, покраснев. — Я по вас здорово соскучился.

Вот оно — долгожданное, заслуженное наслаждение — вытянуться в горячей, шевелящейся по дну ванны зеленоватыми извилистыми тенями, домашней, родной, «ванной» воде!

Это тебе не колючий, мрачный, пронзаемый всеми земными ветрами и шумами стог. Вспомнил — и замелькали вдруг цветные фотографии, виденные на капитанской даче. На них была Ольга. А на Костиных чёрно-белых — рыжая Капа. Только на них цвет её волос не был виден.

И это последняя-распоследняя догадка. Всё. Теперь и догадываться больше не о чем, и вспоминать больше нечего.

Разве что пятнадцать минут назад…

— Ну, спасибо тебе, — сказала Капа. — Чудо ты моё!

Она приблизила своё счастливое, смеющееся, сияющее всеми рыжими веснушками лицо к Юре и поцеловала его.

Конец

Content

Москвин Илья Форвард — в защиту

Илья МОСКВИН Форвард — в защиту

I. Рикошет

II. ДРИБЛИНГ

III. Хет-трик