Сьюзен Суон

Пределы страсти

ВТОРОЙ ЗАХОД

Стейси взбила подушку и подложила ее под спину. Услышала, как Росс возится внизу, и поняла, что он готовит завтрак и ставит все на поднос.

Вздохнула. Он так старался, бедняжка. Но Стейси понимала: встань он хоть на голову, ничего не изменится. Их совместная жизнь катилась по наезженной колее. Она по-прежнему любила его, но искра, которая раньше ярко вспыхивала при каждой их встрече, потухла. Они… им приятно друг с другом. Уютно. Впрочем, чего еще можно ожидать после семи лет, прошедших со дня бракосочетания.

Когда открылась дверь и вошел Росс, она выдавила из себя улыбку. В конце концов, в день рождения положено радоваться, не так ли? Рядом со стаканом только что отжатого апельсинового сока лежала алая роза. Компанию им составляли персик, йогурт с медом, орешки, ее любимая утренняя газета. И естественно, спальню наполнил аромат кофе.

Росс бросил на кровать пачку писем.

— Только что приходил почтальон. Как чувствует себя наша красавица именинница? Ты выглядишь на двадцать пять, ни днем старше.

— Мне и исполнилось двадцать пять, дурачок. — Улыбка стала шире. Ему всегда удавалось развеселить ее. И он так старался, чтобы завтрак вызвал у нее только положительные эмоции. Она почувствовала укол вины. «Я эгоистичная свинья, — подумала Стейси. — Я хочу слишком многого: чтобы все было как в сказке».

Росс сидел на кровати, пока она пила сок и распечатывала письма с поздравлениями. Пару дней назад он изменил прическу, постригся короче, чем обычно. Стейси одобрила его решение. Короткие волосы гармонировали с широкими скулами и волевым подбородком. В это утро он надел черную джинсовую рубашку и джинсы. Раньше за ним такого не замечалось. «Что бы это значило», — подумала Стейси. Когда она вскинула на Росса глаза, он загадочно улыбнулся.

— Только не подумай, что я забыл про подарок. Загляни под газету.

Стейси заглянула. И обнаружила там черную коробочку, перевязанную красной лентой. «Наверное, шоколадные конфеты или ночная рубашка», — решила она, пытаясь не выказать разочарования. Но, сняв крышку и развернув тончайшую черную упаковочную бумагу, в изумлении мигнула. Розовый резиновый предмет, судя по всему, секс-игрушка. Прикрепленные к нему тонкие ремешки. У основания какой-то странный выступ. Она прикоснулась к выступу. Гибкий, с внутренней стороны изогнутая выемка, снаружи плоский.

— Это очень… необычный подарок. — Уголки ее рта дрогнули. — И что надо с ним делать?

— Я тебе покажу. — Росс взял поднос и поставил на пол.

Решив, что он собирается предложить ей новую сексуальную игру, Стейси потянулась к мужу. «На этот раз ты попал в точку, — подумала она, — пожалуй, я хочу именно такой подарок». Но глаза Росса блеснули. По-новому, стальным блеском. Тем самым он еще больше заинтриговал Стейси.

— Сиди. Я сам все сделаю.

Стейси уже хотела запротестовать. Ее разбирал смех.

— Сиди тихо. Хоть раз сделай то, что тебе говорят. Я не шучу. — В голосе прозвучали металлические нотки.

От удивления Стейси безропотно повиновалась. Задрала подол длинной футболки, широко развела ноги. Шумно вдохнула, когда он смазал фаллос и ввел его во влагалище. Толстая резина растянула зев. У Стейси возникло инстинктивное желание свести ноги, но выражение лица Росса остановило ее. Он же сосредоточенно устанавливал пальцеобразный выступ между половых губ. Осторожными движениями раздвинул волосы, наконец добился того, чтобы губы сомкнулись над «пальчиком».

— Росс, — начала она, — мне кажется…

— Помолчи, — беззлобно оборвал он ее. Вновь в голосе послышались металлические нотки, которые раньше напрочь отсутствовали.

Стейси почувствовала сексуальное возбуждение. Очень уж странно вел себя Росс. Таким она видела его впервые. Теперь он закреплял ремешки на талии. Наконец достал из кармана тюбик с гелем, выдавил капельку на палец, приподнял выступ и смазал внутренние губы и клитор. Гель приятно холодил.

— Встань, — приказал он. — Пройдись по комнате. Тебе удобно?

Стейси подчинилась. Ходить со вставленным членом ей, конечно, не приходилось. Мешал он не сильно, но поначалу доставлял определенные неудобства. А вот давление «пальчика» на клитор мгновенно вызвало ответную реакцию. Маленькая пипочка начала расти в размерах и заполнила выемку в выступе. А эротические ощущения, вызванные постоянным трением, буквально сводили с ума.

— Ну? Как тебе? — спросил Росс.

— Странно. Сексуально, конечно. Словно занимаешься чем-то неприличным и…

— И? Продолжай. Говори все как есть.

— Ну… и немного стыдно, потому что меня это возбуждает. — Она подыскивала нужные слова. — Словно вкушаешь запретный плод, ибо я никому не могу сказать, что в мою «киску» вставлен большой, толстый член.

Губы Росса искривились в улыбке.

— Все правильно. Эта штучка рассчитана на то, чтобы возбуждать. Когда сегодня ты пойдешь с ней на работу, только ты и я будем знать, что находится в твоих трусиках.

Глаза Стейси широко раскрылись от ужаса.

— Ты шутишь! Не буду я носить ее вне дома. Нет, Росс. Извини. Это невозможно.

Она уже взялась за пряжку, но вдруг осознала, что не хочет расставаться с новой игрушкой. Но не может же она ходить с ней целый день. Или таки сможет? Идея нелепая, но интригующая.

Росс убрал ее руку.

— Будешь, дорогая, — жестко отрезал Росс. — Ты должна сделать все, как я скажу. И дать мне слово, Стейси, что никакой самодеятельности не будет. Ты не должна снимать «упряжь» без моего разрешения. И я настаиваю на том, чтобы ты не пыталась выпустить пар. Никакой мастурбации в туалетной кабинке!

Что ему взбрело в голову? Как он мог только подумать, что у нее возникнут такие мысли? Стейси кивнула.

— Хорошо, — полушепотом ответила она. По правде говоря, снимать «упряжь» и не хотелось. Давно уже она не испытывала такого возбуждения. И ей нравился новый Росс, Росс-командир. И когда он поцеловал ее, она энергично ответила, тая от страсти. После поцелуя дыхание ее участилось, лицо раскраснелось.

— Это еще не все. Твой подарок состоит из двух частей. — Он достал маленькую коробочку с двумя серебряными колечками. — Сними футболку.

Стейси стояла, опустив руки, а Росс пощипывал ее соски, пока они не затвердели. Смазав их слюной, надел на каждый по колечку. Кончики сосков раздулись, превратившись в сверкающие бусинки. По телу Стейси пробежала дрожь наслаждения. Никогда раньше соски не были такими чувствительными.

Росс достал из ящика для белья простенькие белые трусики из хлопчатобумажной ткани и такой же бюстгальтер.

— Оденешь вот это. Удобно и функционально. Идеальное прикрытие для того, что находится под ними.

Стейси спорить не стала. Трусики практически скрыли «упряжь». Лишь впереди трусики чуть оттопыривались в том месте, где задний торец резинового фаллоса высовывался из наружных губ. Вдруг ее осенило.

— Слушай, я же не подмывалась. Придется все это снять.

— Незачем. Мне нравится твой естественный запах. Ты моешься слишком часто. Я всегда говорю, что мне нравится запах твоей «киски», а ты пропускаешь мои слова мимо ушей.

Он не грешил против истины. Она просто не могла поверить, что ему доставляет удовольствие вдыхать источаемый ею мускус. Биде пользовалась как минимум дважды в день, а уж в постель ложилась, окутанная запахом мыла. И теперь приходилось признавать, что Росс говорил правду, когда жаловался, что пахнет она, как косметическая фабрика. Мысль о том, что он будет ждать дома, чтобы насладиться ее естественным сексуальным ароматом, возбуждала. «Впрочем, — подумала она, — Наполеона и Жозефину такое положение вполне устраивало. Что ж, к концу рабочего дня в конторе я буду благоухать так, что Россу мало не покажется».

— К вечеру ты будешь сгорать от страсти, дорогая. — Росс улыбнулся. — И я буду думать о том, что ты весь день ходишь возбужденная, но ничего не можешь с этим поделать. Да, если тебе захочется пи-пи, ты можешь чуть отогнуть выступ. А теперь поторопись, а не то опоздаешь. Надень что-нибудь простенькое. Белую блузку с высоким воротничком и черную юбку до колен.

Десять минут спустя Стейси и Росс стояли в кабине лифта, спускающейся в подземный гараж. Она осторожно опустилась на сиденье, но обнаружила, что «упряжь» нисколько не сковывала ее движения. Однако не давала ни на мгновение забыть о себе. Перед тем как они вышли из квартиры, Росс добавил геля под выступ-«пальчик». Но Стейси вполне бы могла обойтись и без геля: ей хватало и собственной, естественной, смазки. Под девственно белыми трусиками резиновый профилированный «пальчик» терся о набухший клитор, доставляя ей безмерное удовольствие.

— До встречи, дорогая. — Росс остановил автомобиль у здания с белыми колоннами, где Стейси работала в адвокатской конторе. — Заеду за тобой в обычное время. И сразу поедем в ресторан. Не возражаешь? Приятного тебе дня.

Она помахала рукой вслед отъехавшему автомобилю, что делала крайне редко. Подождала, пока он не растворился в транспортном потоке, а уж потом вошла в дверь. Представила себе, как Росс сидит за кульманом, а от мыслей о ней, расхаживающей в «упряжи», у него все встает. Почему-то она знала, что и ему придется приложить немало усилий, чтобы не пойти в туалет и не погонять в кабинке шкурку. Здороваясь с коллегами, она беспрестанно думала о Россе. И о том, каких вершин достигнет ее возбуждение к концу рабочего дня.

А день этот тянулся и тянулся. Лишь с невероятным трудом Стейси удавалось сконцентрироваться на работе. Даже ленч с близкими друзьями, пришедшими поздравить ее, не отвлек от мыслей о толстом резиновом члене, распирающем влагалище, набухших половых губах, возбужденном клиторе. Она полностью отдавала себе отчет, что и не помышляла бы о сексе, если бы не это инородное тело, навязанное ее телу. Она словно раздвоилась. С одной стороны, сдержанная, хладнокровная секретарша адвокатской конторы. И сладострастная женщина, снедаемая плотскими желаниями, — с другой. Состояние это нравилось ей все больше. И как только Росс догадался, что именно этого ей и не хватало?

Во второй половине дня, когда Стейси курсировала между своим столом и кабинетом босса, принося ему нужные документы и распечатки, ее все более распирала страсть. Промежность трусиков промокла от сочащейся из нее влаги, давление на наружные и внутренние губы усиливалось. Клитор под масляной лаской резинового «пальчика» стал твердым, словно миниатюрный мужской член. Груди набухли, соски при малейшем движении терлись о бюстгальтер, посылая по всему телу импульсы наслаждения. Сидя за столом, она изо всех сил старалась не шевелиться. Пальцы так и тянуло под юбку. Нескольких легких прикосновений к клитору хватило бы для того, чтобы кончить.

— Спасибо, Стейси, — похвалил ее босс, когда она принесла подборку документов для одного из клиентов. — Ты меня крепко выручила.

Она тепло улыбнулась в ответ. Мистеру Джонсону, старшему партнеру фирмы, не так давно перевалило за пятьдесят. Изрядно тронутые сединой волосы он стриг коротко, отдавал предпочтение серым, безукоризненно сшитым костюмам. Стейси чувствовала, что он находит ее привлекательной, хотя мистер Джонсон никогда не позволял себе никаких вольностей. Если б он только знал, что происходит сейчас под скромненькими блузкой и юбкой!

Каким-то чудом Стейси удавалось не слишком отвлекаться от работы, и день она закончила с минимумом ошибок. Несколько раз сходила в туалет. Резиновый «пальчик» легко гнулся. Вставленный в нее искусственный фаллос давил на мочевой пузырь, так что писала она долго и медленно. А пульсация клитора приводила к тому, что даже мочеиспускание приносило наслаждение. Каждый раз она осторожно промокала перевозбужденную «киску» туалетной бумагой. Резкое движение могло привести к оргазму, в чем потом пришлось бы сознаваться Россу.

Благодаря «упряжи» резко возросла чувствительность всего тела. А уж о сосках, схваченных серебряными колечками, не приходилось и говорить. В лифте, спускающемся вниз, Стейси отстранялась от других людей: ей казалось, что малейшее прикосновение может вызвать оргазм. Но все обошлось, и осталось лишь желание: до оргазма по-прежнему не хватало самой малости. Когда она сбегала по ступенькам к ожидающему в автомобиле Россу, в нижней половине живота бушевал пожар.

— Хорошо провела день, дорогая? — Глаза Росса весело блеснули.

Стейси поцеловала его в щеку, жалея, что он не повернул голову и не впился ей в губы.

— А как ты думаешь? — прошептала она.

Трогая автомобиль с места, Росс хохотнул.

— Давай обойдемся без обеда, — внезапно вырвалось у Стейси. — Почему бы нам сразу не поехать домой. — Подтянув юбку, она положила ногу на ногу, намекая, что еда сейчас не главное.

Он улыбнулся, искоса посмотрел на ее, покачал головой:

— К сожалению, нельзя. Столик заказан. Я вижу, магический пояс сработал. Ну ничего, терпеть осталось недолго. Совсем чуть-чуть.

Глаза Стейси заблестели от слез. Она изнемогала от страсти. Нервы превратились в натянутые струны.

— Мерзавец, — прошипела она. — Я же тебя хочу. Или ты этого не знаешь? Разумеется, знаешь. Ты специально меня мучаешь. Я весь день думала о том, что ты со мной сделаешь, когда мы вернемся домой. Господи, я же вся горю. У меня трусики хоть выжимай.

Росс смотрел прямо перед собой, не отрывая взгляда от дороги, благо машин хватало. Но она чувствовала идущие от него волны сексуального возбуждения. Боже, неужели она могла думать, что в сексуальном плане он ей уже неинтересен? С короткой стрижкой, в черных очках, он выглядел незнакомым, даже загадочным. Ей безумно хотелось, чтобы он овладел ей прямо здесь, в автомобиле.

В ресторане она молча выпила стакан вина, съела салат с артишоками. Росс сжал ей руку, наклонился ближе, прошептал: «Пойди в туалет и сними эти чертовы трусики. Когда вернешься, подними юбку, чтобы голые ягодицы касались деревянного сиденья».

Без слов она встала, сделала все, как он просил. Сердце колотилось как бешеное. Она носила чулки, так что, вернувшись, уселась на дерево голой задницей. Твердое сиденье загнало фаллос еще глубже. Не чувствуя вкуса, она принялась за спагетти с шафраном и сливочным соусом. А потом Росс протянул руку и начал поглаживать ее голое бедро.

Потом перебрался повыше, чтобы проверить положение фаллоса, и она чуть не кончила, стоило ему легонько прикоснуться к резиновому выступу.

— Тебе, значит, очень хочется, не так ли? Скажи мне, чего именно? — прошептал Росс ей в ухо. — Чего именно ты хочешь? Я хочу услышать это от тебя.

Он вытащил руку из-под стола, вновь принялся за спагетти, а Стейси, с горящими щеками, озвучивала свои эротические фантазии.

— Я хочу чувствовать в себе твой член. Крепкий и толстый. Никакой прелюдии. Черт побери, прелюдия растянулась на целый день. Я хочу, чтобы ты долбил меня и долбил, одновременно посасывая мои соски, покусывая…

— И? — С бесстрастным лицом Росс потянулся за кетчупом.

— И… и… я хочу, чтобы ты сосал мой клитор, вогнав палец в анус. И я хочу, чтобы ты кончил в меня.

Стейси заерзала на сиденье, прижимая к дереву набухшие наружные губы. Сиденье стало мокрым от сочащейся из нее влаги. Она не могла поверить, что эти слова слетают с ее губ. Обычно, занимаясь любовью, они не разговаривали. Но это было в прошлом. Теперь пришло новое время, время безграничных возможностей. Господи, как все может изменить один день рождения!

Пока Росс расплачивался, Стейси заскочила в туалет. Подкрасилась, взбила светлые волосы, внимательно вгляделась в свое отражение. В зеркале она выглядела точно так же, как и всегда. Никто не смог бы догадаться, в каком она состоянии. По дороге домой они не разговаривали. Росс приказал ей задрать юбку, чтобы он мог видеть резиновый выступ, делящий ее «киску» надвое.

— Убери волосы. Я хочу посмотреть на наружные губы.

Зардевшись, Стейси пальчиками раздвинула лобковые завитки. Внутренние поверхности наружных губ были очень красные и буквально сочились влагой. Салон заполнил запах возбужденной женщины. Всю дорогу она просидела, расставив ноги, демонстрируя Россу свое сокровище.

Как только они вошли в квартиру, он обнял ее и поцеловал. Она отреагировала с жадностью, желая немедленного продолжения. Господи, как она любила его за этот подарок!

— Иди наверх, — шепнул Росс ей на ухо. — Задери юбку и встань на колени на краю кровати.

Она подчинилась. Прошло несколько минут, прежде чем он последовал за ней. «Мерзавец, — думала Стейси, сжимая бедра, — он специально заставляет меня ждать». Наконец Росс вошел в спальню. Она не повернулась к нему. Как он и просил, ничем не помогала, когда он расстегивал ремешок. Когда же он вытащил фаллос, с ее губ сорвался горестный вскрик. Чавкнув, этот разогретый кусок резины выскользнул из влагалища.

Бедра Стейси непроизвольно заходили ходуном. Она почувствовала жуткую опустошенность, образовавшаяся пустота требовала немедленного наполнения. Долго ждать не пришлось. Росс пристроился сзади и загнал в нее свой твердый конец.

Стейси аж прикусила нижнюю губу, когда он схватил ее за талию и потянул на себя, до предела насаживая ее на член. А потом начал резко, безжалостно долбить ее. Раз за разом шлепая мускулистым животом по ягодицам. И при каждом ударе головка члена буквально доставала до матки.

Именно об этом она и мечтала весь день. Стенки влагалища обжимали член. Стейси подумала, что сейчас лишится чувств. Вскрикнула, кончая, кончая и кончая. Такого с ней еще не случалось.

— Росс, Господи, Росс! — смеясь и плача выкрикивала она, содрогаясь от накатывающих друг за другом волн наслаждения. — Я люблю тебя, Росс! О, Росс…

Росс выдернул член. Перевернул ее лицом к себе. Разорвал блузку, сдернул бюстгальтер. Сжал груди руками. Обхватил губами один затвердевший сосок, потом другой. От прикосновений его языка Стейси ахала и металась по кровати. Она еще не утолила голод. Широко развела бедра, обхватила его тело ногами и могла думать лишь о том, как он вновь овладеет ею.

Но у Росса были другие планы. Он скользнул вниз, к ее «киске».

— На это я и рассчитывал, — прошептал он.

И с явным удовольствием приник к ней. Его язык впитывал в себя ее соки, проникал во влагалище, ласкал пульсирующий клитор. Осторожно разведя наружные губы, он нежно вылизывал внутренние поверхности. Стейси кончила вновь, возбужденная тем наслаждением, которое получал Росс. А он, оторвавшись от «киски», поцеловал ее в губы, и она почувствовала вкус собственного мускуса.

Когда они слились в страстном поцелуе, Стейси вновь широко развела бедра, приглашая член Росса войти. Вот тут Росс потерял контроль над собой. Раз за разом он вгонял в нее свой конец, ее окольцованные соски терлись о волосатую грудь, оба взмокли от пота.

— Господи, я больше не могу… — стонала Стейси. — О да, могу. Я кончаю, снова кончаю…

И действительно, Стейси вновь вознеслась на вершину блаженства. Только на этот раз они кончили вместе, смеясь от счастья. Росс крепко прижимал ее к себе, словно что-то очень дорогое.

Прошло какое-то время, прежде чем они пришли в себя. Полежали обнявшись, нежно поглаживая друг друга.

— Как ты догадался? — прошептала Стейси.

Росс улыбнулся:

— Думаешь, только тебе стало скучно? Вот я и подумал, что после семи лет совместной жизни пора найти тебе нового мужчину. Меня. И каков твой вердикт? Поиск удался?

— О да! — радостно воскликнула Стейси. — Более чем. И я думаю, что ты вскоре выяснишь, что нашел себе новую женщину.

ПОЖАР ДЖУЛИИ

— Сюда, сюда, горит там. Пожалуйста, поторопитесь! — Джулия запахнула длинный атласный халат, помня, что под ним нет ничего, кроме кружевных трусиков и бюстгальтера.

— Вам туда идти незачем. — Здоровенный пожарный выставил руку, не пуская ее в спальню. — Я разберусь сам.

Она осталась на пороге, наблюдая, как он пересекает комнату. С огнем он справился в мгновение ока. Повернулся и посмотрел на нее, его юношеское лицо осветила широкая улыбка. Сердце Джулии учащенно забилось. Мало того, что симпатичный парень, так еще и здоровяк.

— Все в порядке, мадам. Урон небольшой. Хорошо, что вы сразу с нами связались. Похоже, короткое замыкание. Я рекомендую вам проверить всю проводку.

— Да, спасибо. Обязательно проверю. Я очень вам признательна: вы так быстро приехали.

— Мы как раз возвращались в гараж. Сегодня я был в ночной смене. — Он взглянул на часы. — Собственно, она уже закончилась. Десять минут назад. Так что пошло мое свободное время.

— Понятно. — Джулия виновато вздохнула. — Извините, что задержала вас Я так перепугалась, когда из старого электрического обогревателя посыпались искры. Наверное, я могла бы справиться сама…

— Вы поступили правильно, мадам. Пожары должен тушить тот, как знает, как это делается.

Он вновь улыбнулся, и Джулия почувствовала, как низ живота обдало жаром. Господи, какой мужчина! Эти синие глаза, этот решительный рот. Он расстегнул две верхние пуговицы куртки, и она видела треугольник шеи цвета гречишного меда. Похоже, уходить он не торопился, хотя его смена и закончилась. Более того, от его красноречивого взгляда у Джулии перехватило дыхание.

— Вы… не хотите ли выпить? — пробормотала она. — Я бы хоть как-то отблагодарила вас за то, что вам пришлось работать во внеурочное время.

— Я уж думал, вы так и не спросите. Да, с удовольствием. Только спущусь вниз и скажу ребятам, чтобы они ехали без меня.

Как только он вышел из спальни, Джулия поспешила к туалетному столику. Взбила волосы, надушилась. Глаза и щеки горели. Она знала, что нравится мужчинам. Красавицей себя не считала, но понимала, что сочетание темно-русых волос и белоснежной кожи придает ей дополнительный шарм. Гордилась она и своими пышными формами. Пусть в манекенщицы ее бы не взяли, зато мужчин ее грудь и бедра очень даже возбуждали.

Прежде чем выйти из спальни, она поправила ворот атласного халата, открыв верхнюю часть груди. Когда она спускалась по лестнице, пожарный закрывал за собой входную дверь. Компанию ему составлял второй мужчина. Он повернулся и прошелся по Джулии оценивающим взглядом. Ее глаза широко раскрылись. Они же… близнецы.

— Надеюсь, вы не будете возражать, если к нам присоединится мой брат. — Первый пожарный улыбнулся. — Мы все делаем вместе. Кстати, я — Тони, а он — Макс. Если скажете, мы сразу уйдем. Никаких проблем.

Вдвоем они заполняли собой весь холл. Казалось бы, Джулии испугаться таких здоровяков, но чувствовала она лишь одно: сексуальное возбуждение. Угрозой от пожарных не веяло.

— Я думаю, втроем даже веселее, — ответила она, подумав, что такого просто не может быть. Как в фильме. — Пройдемте на кухню. Я приготовлю чай.

Она чуть не рассмеялась. Вот они, английские манеры. Предложить выпить чаю! На уме-то у нее было совсем другое.

— Чай — это дело! — Тони восхищенно смотрел на ее декольте и крутые бедра.

— И я не откажусь, — кивнул Макс. — Особенно если добавить в него чего-нибудь покрепче.

Пока мужчины усаживались за стол, Джулия наполнила чайник водой, поставила чашки, достала из буфета бутылку виски. Говорили они о пустяках. Джулия односложно отвечала на их вопросы, всем своим телом ощущая мужское присутствие. В огнезащитных куртках и штанах, перетянутые широкими поясами, в ее аккуратненькой кухне они казались пришельцами с другой планеты.

Дрожащими руками она разлила чай, в каждую чашку щедро плеснула виски. Атлас халата подчеркивал высоту груди, туго облегал бедра. Груди ее набухли, соски затвердели и при движениях приятно терлись о ткань бюстгальтера. Она почувствовала, что между ног трусики стали мокрыми от сочащейся из нее влаги.

— Благодарю. — Тони взял у нее чашку чаю.

Макс улыбнулся, когда она наклонилась над столом, чтобы поставить перед ним его чашку. Теперь Джулия разглядела, что он немного отличался от брата. Лицо более угловатое, челюсть квадратная. Но глаза точно такие же, синие. Только в них читалась ничем не прикрытая сексуальность. Что-то в нем было от первобытного дикаря.

Джулию обдало жаром. Стояла она рядом с Максом, ее прикрытое атласом бедро почти что касалось жестких штанов пожарного. А когда хотела повернуться, одной рукой Макс ухватил ее за пояс. Джулия не отпрянула, когда вторая рука прошлась по ее атласному заду.

— Мне кажется, нам придется тушить еще один пожар, братец, — пророкотал Макс и подмигнул Тони. — Дама, безусловно, требует нашего внимания.

Джулия закрыла глаза, когда пояс соскользнул на пол, а руки Макса сошлись на ее талии. Она не могла поверить, что такое происходит наяву. Что ее фантазии обратились в реальность. Макс погладил ее мягкий живот, пощупал грудь, потом рука скользнула вниз, накрыла лобок. Пальцем он провел по треугольнику ткани, нащупывая зазор между наружными губами.

Джулия чувствовала, как у нее подгибаются колени. Прикосновения были нежными, но властными. Тони с улыбкой наблюдал, как его брат поглаживает Джулию. Она наклонилась к Тони в надежде, что и он примет участие в этой игре. Макс тем временем сунул два пальца в трусики, забрался в островок волос. По телу Джулии пробежала дрожь. Пальцы раздвигали волосы, подбираясь к раскаленной «печке», но не ныряли в нее. Господи, как же ей хотелось, чтобы Макс прикоснулся к ее клитору. Он возбужденно пульсировал, живя собственной жизнью.

— Знаешь, Макс, — процедил Тони, — у меня такое ощущение, что вызов был ложным. И кто-то должен понести наказание за то, что мы зря потратили время.

— Да, — отозвался Макс, — ты совершенно прав, братец. Что мы должны сделать с тобой, Джулия? Ты виновна в использовании городских пожарных не по назначению. Это серьезное правонарушение. Боюсь, чашки чаю с виски недостаточно, чтобы загладить вину.

— Я… я так сожалею о содеянном, — прошептала Джулия.

Руки Макса двинулись к бюстгальтеру.

— Придется тебя наказать. — Губы Макса изогнулись в волчьей улыбке.

Резким движением он сбросил бретельки бюстгальтера с ее плеч, чашечки — с грудей, обнажив стоящие торчком темные соски. Поддерживаемые чашечками на косточках груди Джулии едва не ткнулись в лицо сидевшего у стола Макса.

Джулия только пискнула, когда Тони перегнулся через стол и теперь уже его рука нырнула в кружевные трусики. Заползла между ног, разделила половые губы. Палец нащупал «дырочку».

— М-мм, какая она горячая и влажная. И ты только посмотри на эти упругие буфера. Похоже, она чего-то хочет.

— Тогда мы не можем разочаровать даму, — откликнулся Макс.

От сжигающей ее страсти Джулия лишилась дара речи. А Тони тем временем убрал руку и встал. Ноги Джулии подогнулись, отказываясь держать вес ее тела. И она соскользнула бы на пол, если бы поднявшийся Макс не ухватил ее за бедра и не положил животом на стол. Протестовать она не стала. Голые груди вжались в холодное дерево. Прикосновение к холодному только добавило возбуждения и без того затвердевшим соскам.

— Что ж, Джулия, пора тебя наказать. — Тони задрал подол атласного халата, сунул его за пояс для чулок.

Джулия покраснела как рак, когда Макс сдернул с нее трусики, оставив их под самыми ягодицами. Чуть подтолкнул ее вперед. Шлепанцы куда-то отлетели, ноги раздвинулись, скользя по кафельному полу. Джулия представила себе, как она сейчас выглядит: спутанные волосы, падающие на лицо, голая грудь, большой толстый зад, обращенный к потолку. И «киска», выставленная напоказ меж раздвинутых бедер: влажные красные губы среди темно-русых волос. Господи, двое мужчин, как же это возбуждает.

— Отличный зад, — прокомментировал Тони. — Только слишком уж бледный. Ну да ничего, это можно исправить.

От первого шлепка по правой ягодице Джулия прикусила губу. Она боялась боли, но оказалось, что шлепок куда больше похож на ласку. Вот, значит, какое ей прописали наказание. Но можно ли называть происходящее наказанием, если она получала удовольствие? Уж больно ей нравилось то, что проделывали с ней пожарные. Пока Тони отшлепывал правую ягодицу, а потом разглаживал покрасневшую кожу, Макс проделывал то же самое с левой.

От удовольствия Джулия стонала и извивалась на столе, чувствуя, как сочащаяся из нее влага течет по бедрам. Она ведь могла запачкать и стол. Они еще примут ее за грязнулю. Когда ягодицы стало жечь как огнем, шлепки прекратились. Джулию охватило разочарование. Могли бы наказывать ее подольше.

Тони сунул под нее руки, ухватил за груди. Подушечками пальцев начал тискать соски. У Джулии перехватило дыхание. Она любила, когда мужчина тискал ее большие, темные соски. Влага потекла сильнее. Джулия подумала, что кончит, если Тони не остановится.

И тут же что-то холодное и твердое оказалось между ее бедер. Джулия дернулась, повернула голову и увидела, что Макс снял с пояса пожарный топорик, приставил торец обтянутой резиной рукоятки к сочащейся «киске» и начал потирать им клитор.

Бедра Джулии заходили ходуном. Она выгнула спину, выпятила грудь, сильнее раздвинула ноги, словно приглашая ручку топорика скользнуть во влагалище. Закругленный торец действительно проник туда, но неглубоко. Джулия чуть не плакала: Макс и Тони просто дразнили ее. Она знала, что ее живительный сок течет по рукоятке. Волны наслаждения, идущие от сосков и клитора, сводили с ума.

— Горячая девочка, не так ли? — проворковал Макс. — Думаю, пора брать. Ты первый?

— После тебя, братец, — галантно ответил Тони.

В их голосах слышалось откровенное восхищение, которое еще больше завело Джулию. Они, похоже, не впервые использовали женщину вдвоем, и ей не терпелось узнать, чем ее угостят. Когда Макс расстегнул пуговицы жаропрочных штанов, Джулия потянулась к нему. Ей очень хотелось увидеть, как из трусов выскочит член. Бугор под ними выглядел многообещающим. Она предчувствовала, что член будет толстый. Такие ей нравились больше всего.

Макс не стал спускать штаны, просто вытащил свой прибор. Джулия облизнулась. Ее ожидания полностью оправдались. Не длинный, но толстый, с большой блестящей головкой. Как ей и хотелось.

Макс положил руку ей на затылок, пригнул к себе, но мог бы обойтись и без этого. Джулии и так не терпелось взять его в рот. Горячий и упругий. На нее пахнуло потом и резиной. Пробежавшись языком по всей длине, она заглотнула член до основания. Макс довольно постанывал, поглаживая ее лицо.

Тони тем временем устроился между бедер Джулии. Пальцами раздвинул ее набухшие наружные губы, прошелся по внутренним. Она представила, как он смотрит на ее раскрытую «дырочку» и еще шире развела ноги, готовясь к встрече с его «игрунчиком». Но вместо этого Тони всунул во влагалище указательный и средний пальцы, большим размазал ее влагу по промежности, а затем начал разглаживать анус.

Второй рукой Тони разводил ягодицы до тех пор, пока приглашающе не раскрылось узенькое отверстие между ними. А когда он вогнал в него большой палец, Джулия от неожиданности даже вскрикнула. А потом, когда все три пальца Тони начали массировать ее изнутри, она еще сильнее закрутила бедрами, бесстыдно демонстрируя, что ей это очень даже нравится.

«До чего же эротично, когда тебя наполняют в трех местах сразу», — думала Джулия, чувствуя приближение оргазма.

Макс все глубже вгонял член в ее жаждущий рот, мошонка била по подбородку. Капелька солоноватой жидкости упала на язык: Джулия поняла, что он вот-вот кончит. Еще сильнее присосалась к его члену. Макс ахнул и замер. В следующее мгновение в горло Джулии хлынул горячий поток. И одновременно ловкие пальцы Тони сделали свое дело. Поглаживание клитора и массирование тонкой мембраны, разделявшей его большой, указательный и средний пальцы, забросили ее на пик блаженства.

Первая волна оргазма накрыла ее, когда она проглатывала сперму Макса. Ее влагалище обжало пальцы Тони. Обсасывая член Макса, она застонала от удовольствия. За первой волной последовала вторая, третья… А когда Тони вытащил пальцы, Джулия разочарованно вскрикнула.

Тони хохотнул, расстегнул ширинку, надел на член презерватив.

— Этот пожар просто так не потушишь. Хорошо, что у нас есть необходимое снаряжение.

Макс отступил на шаг, засунул обмякший член в трусы. Потом наклонился и поцеловал Джулию в лоб.

— Не волнуйся, — улыбнулся он. — Мой брат знает, как управиться с огнем.

И тут Джулия почувствовала, как ее насадили на крепкий конец. Влагалище ее стало таким чувствительным, что от малейшего движения импульсы наслаждения начинали расходиться по всему телу. Раз за разом Тони с силой вгонял в нее свой член. Верхнюю часть тела прижало к столу. Груди елозили по деревянной поверхности. Трение возбуждало соски. Она почувствовала, как подступает новый оргазм, приподняла зад, чтобы член Тони мог проникнуть в нее как можно глубже.

— Боже! — простонал Тони. — О да, о-о!

Крепко прижавшись животом к ее ягодицам, он спустил в презерватив. Тяжело дыша, наклонился над Джулией, упершись руками в стол, чтобы не придавить ее. Тем временем сокращения влагалища Джулии выдаивали из него последние капли спермы. Прошло несколько мгновений, прежде чем они смогли двинуться. Боковым зрением Джулия видела, что Макс ходит по кухне. Наконец Тони вытащил свой конец. Наклонился и по очереди поцеловал ярко-розовые ягодицы Джулии.

— Не шевелись. Макс тебя подмоет.

Что Макс и сделал, воспользовавшись кухонным полотенцем. Джулия поднялась. Подтянула трусики, поправила бюстгальтер. Щеки ее цветом не отличались от ягодиц. Она не могла заставить себя встретиться с ними взглядом.

Тони и Макс вновь сели за стол, словно ничего и не случилось. Макс поднял чашку, пригубил, поморщился.

— Чай-то остыл. Впрочем, с виски сойдет и такой.

Джулия тепло улыбнулась:

— Я заварю свежий. Как насчет завтрака? Могу предложить яйца, ветчину, грибы, фасоль, гренки. Не могу же я допустить, чтобы моих любимых пожарных уволили с работы, потому что у них нет сил поднять шланг.

Тони и Макс рассмеялись.

— Если нам придется бывать здесь чаще, чем раз в месяц, то без дополнительной подпитки энергией не обойтись! — воскликнул Тони.

Джулия достала из холодильника все необходимое, начала готовить завтрак.

— Расслабьтесь, мальчики. Наверху есть свободная комната. После завтрака вы сможете там поспать. А потом, думаю, я устрою вам еще один пожар… чтобы вы потренировались перед следующей сменой!

ЗЕРКАЛО

«Зачем оно тебе понадобилось, дорогая?»

Вновь взглянув на зеркало, Джози задалась вопросом: а что подтолкнуло ее на это приобретение? Тем не менее зеркало стоило уплаченных за него пятидесяти фунтов. В резной золоченой раме, со всеми этими гирляндами, завитушками и херувимами, сработанной как минимум сто лет тому назад, зеркало производило сильное впечатление, настолько сильное, что никто из участников аукциона не решился его купить.

Джози подняла руку, когда цена упала ниже стартовой. Шестое чувство подсказало, что зеркало предназначено именно ей.

— Куда ставить? — спросил посыльный, теряя терпение. — Не могу я топтаться здесь целый день. В какую комнату? На первом или втором этаже?

Вопрос озадачил Джози. А ведь она даже не подумала об этом. Что же на нее нашло? Импульсивность в покупках — это не по ее части. Даже наоборот. Вновь она словно услышала голос Сэма, занудно-раздраженный, который она будет помнить до конца жизни: «Как ты могла купить это страшилище? Ты сошла с ума?»

Решение возникло спонтанно. «Будет он еще мне указывать! Что хочу, то и делаю!»

— Несите его в спальню, — бросила она посыльному, который еще протискивался во входную дверь. — На втором этаже, первая дверь направо. Прислоните к дальней стене, в алькове.

Спальня теперь полностью принадлежала ей, потому что Сэм ее бросил. За дополнительную плату посыльный согласился помочь повесить зеркало. Часом позже оно смотрело на кровать, добавляя алькову света и пространства. Когда Джози протерла зеркало, выглядеть она стало куда как лучше. Рукавом футболки Джози стерла с поверхности зеркала темное пятнышко и отступила на шаг. Уставилась на свое отражение.

А ведь есть на что посмотреть. Волосы цвета спелой ржи, удлиненное, нестандартное, запоминающееся лицо. Свет как-то странно взаимодействовал с поверхностью зеркала. Джози могла поклясться, что видела какое-то движение в зеленоватых глубинах.

Да. Именно так. Не по всей поверхности, а в овальной зоне в центре зеркала. Что-то там двигалось. По спине Джози пробежал холодок. Вроде бы на нее смотрело чье-то лицо. Джози протерла глаза и увидела только зеркальную поверхность. Овал исчез. Сердце, вдруг учащенно забившееся, вернулось к нормальному ритму.

Сэм бы сказал, что она прочитала слишком много «колдовских», так он их называл, книг. Ее интерес к потусторонним силам стал одной из причин их развода. Она убеждала его, что «оккультное» означает тайное, сокровенное, то есть речь шла о знаниях, еще сокрытых от человека, но он не одобрял ее увлечения.

— Почему ты не можешь читать романтические истории или пособия по сексу, как все нормальные женщины? — пренебрежительно спрашивал он. — Вместо всей этой галиматьи о духах и призраках.

Джози печально улыбнулась, не удивляясь тому, что в зеркале ей привиделся таинственный овал. Она знала, что переутомлена. Доктор сказал, что она страдает от стресса, болезни двадцатого века. Понятное дело, их же развели лишь два месяца назад.

Рой, ее лучший друг и владелец антикварного магазина, в котором она работала, предложил простое решение:

— Отправляйся в отпуск и потрахайся вволю, милая. Возьми две недели. Все равно сейчас у нас мертвый сезон. Поезжай туда, где много солнца и песка. Тебе нужен новый мужчина. Поверь мне, это надежное, испытанное средство.

— Для тебя, возможно, мой старенький гей, — насмешливо ответила Джози.

Рой нисколько не обиделся.

— Дорогая моя, что подходит одному, должно подходить и другому!

Он взяла отпуск, но никуда не уехала. Сэм поработал с ней на славу. По его шкале ценностей, она котировалась наравне с насекомыми и, уж конечно, не могла идти ни в какое сравнение с его новой избранницей, шатенкой с пышными формами, которая привлекала Сэма не только сверхактивным либидо, но и толстым кошельком. Но самое ужасное заключалось в том, что мнение Сэма давило на нее, как каменная плита. Возможно, через несколько месяцев она сможет гулять по бережку и оценивающе поглядывать на мужчин, как и предлагал Рой, но на текущий момент ей хотелось разве что напиться. Такое вот желание вызывали у нее мысли о бывшем муже.

Джози взяла с собой в кровать бутылку бренди. Какое-то время смотрела телевизор. Бренди и один из ее любимых фильмов — «Кто-то следит за мной»[1] — помогли ей расслабиться. Когда фильм закончился, она выключила телевизор. Вытянувшись во весь рост, еще не раздевшись, пролистала глянцевый фривольный журнальчик. И эту идею подкинул ей Рой. «Дорогая, ты должна войти во вкус. — Он рассмеялся. — Признай, милая, ты отстала от жизни. А все потому, что слишком долго была замужем за динозавром».

На развороте красовался светловолосый, загорелый красавчик с роскошной фигурой, так и манящий к себе. Джози провела большим пальцем по плоскому животу, могучим грудным мышцам. Потом ее рука спустилась к члену и мошонке. Жаль, что он не стоял. Почему-то во всех женских журналах обнаженных мужчин фотографировали с висячим членом. Это как-то не возбуждало.

Однако что-то на Джози подействовало. Возможно, выражение лица пляжного красавчика. Конечно, мужественное лицо, но чувствовалось, что этот мужчина может понять женщину. Так или иначе, но в Джози проснулся интерес к представителям противоположного пола. Рой не ошибся. Конечно же, ей нужен мужчина, который воспылает к ней безумной страстью, уложит в постель, зацелует, скажет, что трахается она как никто на свете.

Проблема, правда, состояла в том, что Джози не была готова к таким отношениям. Она не признавала секс без единения душ. Эмоциональная сторона имела для нее слишком большое значение. «Что ж, — смиренно подумала она после очередного глотка бренди, — придется какое-то время побыть в одиночестве». Она уже чувствовала приятное легкое опьянение. И «киска» вдруг набухла, стала очень влажной. Впервые за долгое время у нее возникло желание помастурбировать. Почему нет? Она имеет право получить удовольствие, пусть и в одиночестве.

Джози достала вибратор, который купила по совету Энн Саммерс, вновь легла на кровать. Вибратор был еще одной импульсивной покупкой. Она им еще ни разу не пользовалась. Джози пригляделась к инструменту. Прозрачный, розовый, ближе к концу наполненный круглыми бусинками.

Джози расстегнула молнию джинсов, стянула их. Большими пальцами зацепила трусики из хлопчатобумажной ткани и отправила их следом за джинсами. Отражение в новом зеркале еще больше возбудило ее. Выглядела она распутной и сексуальной, обнаженная от талии до колен, со всклоченными волосами. И глаза горели зажженным бренди пламенем.

Она все еще не могла понять, что заставило ее купить зеркало, но с каждым мгновением все больше склонялась к мысли, что приняла на аукционе правильное решение. Никогда раньше, мастурбируя, она не смотрела на себя. Но ведь все когда-то случается впервые.

— Рождение новой Джози, — радостно, заплетающимся языком озвучила она свои мысли. — Ты наблюдаешь за мной, зеркало?

Рука ее заскользила по животу, и она почувствовала тепло, разливающееся по ее «киске». Согнула ноги, широко развела колени, наблюдая, как раскрылись половые губы, открыв розовые внутренние. Они уже блестели от живительной влаги. А между ними загадочно темнел зев влагалища, чем-то напоминая темно-красный бархат. Тут ее взгляд задержался на зеркале. Неужели у нее такая кожа, цвета густых сливок? Неужели у нее всегда такие роскошные волосы?

— Тебе же хуже, Сэм. Мерзавец. Лишился такого угощения! — со смешком воскликнула она.

Да и кому он нужен? Джози смотрела на свое отражение в зеркале, и по ее телу пробежала волна удовольствия. «Господи, ну до чего же я сексуальная», — думала Джози. Она наблюдала, как ее пальцы еще шире раздвигают внутренние губы, прохаживаются вверх-вниз по влажной щели. Бедра начало покалывать. Она решила не браться за вибратор. Пока. Оставить его на закуску.

Замурлыкала от наслаждения. Процесс-то еще более интимный, чем обычное совокупление. «Когда ты с кем-то, нет никакой возможности полностью расслабиться. Партнер слишком многого от тебя требует, — думала она. — Однако ты чувствуешь себя виноватой, если он не сумел вывести тебя на вершину блаженства. Любовь с собой более сладострастна. Потому что нет необходимости думать о ком-то еще, кроме себя, любимой». Странно, но она никогда не разрешала Сэму смотреть, как она ублажает себя. Теперь ее это только радовало. Пусть трахает эту толстуху с каштановыми волосами, к которой убежал! Ей на него наплевать.

Между ней и зеленоватым отражением в зеркале словно возникла тайная связь. Ее рука двигалась все быстрее, три влажных пальца легонько массировали клитор, варьируя интенсивность удовольствия. Не отрывая глаз от своего зеркального двойника, она ввела один палец во влагалище. Двойник повторил ее движение. Как блестел ее палец, с какой неохотой розовая плоть отпустила его.

Когда Джози подняла бедра, еще шире развела колени, выгнула спину, отражение в зеркале затуманилось. Вспышка света пробежала по зеркальной поверхности. Но Джози, занятая собой, поначалу этого не заметила. Максимально широко разведя ноги, она раздвинула ягодицы, открыв розовый анус. Он тоже влажно блестел, окруженный несколькими завитками волос.

Она коснулась ануса подушечками двух пальцев. Запретный плод. Никогда раньше она не чувствовала себя такой распутной, жаждущей низменных наслаждений. Клитор горел и пульсировал, когда она гладила его. Сочащийся из влагалища сок Джози размазала по всей раздувшейся от прилива крови «киске». Смочив указательный палец, вставила его в анус. На входе почувствовала сопротивление, но потом кончик пальца без труда проник внутрь. Его словно обернули в горячий шелк.

О-о, как это неприлично! И опять впервые. Джози, ты дрянная девчонка!

Она загнала палец до упора, прислушиваясь к новым ощущениям. В зеркале она выглядела безумной. Глаза сверкали, тело извивалось. Она не могла оторвать глаз от бесстыдного отражения. Широко раскинутые ноги, влажная блестящая «киска». Пальцы нырнули и во влагалище, двигались и двигались, подводя ее к оргазму.

Она чувствовала, что ее ждет неземное блаженство.

На мгновение Джози прервалась, чтобы потянуться к вибратору, включила его. От низкого гула ее «дырочка» запульсировала в предвкушении приятных ощущений. Поглаживая влажную набухшую плоть розовым фаллосом, Джози задрожала от удовольствия. И уже на грани оргазма ввела вибратор во влагалище. Бедра заходили ходуном, когда первая волна оргазма накрыла ее. Она вскрикнула, прикусила губу, а потом, еще больше возбудившись от вскрика, дала себе волю в стонах и охах, чего никогда не позволяла при Сэме. А волны оргазма, принося глубочайшее удовлетворение, накатывали одна за другой.

Наконец они утихли, и Джози плюхнулась на кровать, вымотанная донельзя, удовлетворенная, как никогда раньше. Какое-то время спустя она промокнула «киску» бумажной салфеткой, вытерла вибратор, убрала его. Плеснула в стакан бренди, подняла его к зеркалу.

— За наши грядущие встречи! — широко улыбаясь, воскликнула она. — Их еще будет много. Зеркало, ты у меня прелесть. Лучший художник всех времен!

Она выпила бренди, вновь вскинула глаза на зеркало, в недоумении нахмурилась. Приподнявшись, всмотрелась в зеленоватую поверхность. Вроде бы на ней появилось большое пятно. Голова кружилась от бренди и полученного оргазма, она пошарила рукой по кровати, чтобы чем-нибудь протереть зеркало. Ее пальцы нащупали смятую бумажную салфетку.

Джози потерла пятно, стекло заблестело вновь. Видимо, на него осела пыль. Осознав, чем она терла зеркало, Джози захихикала:

— О, извини, зеркало, я вымазала тебя «кискиным» соком! Надеюсь, ты не возражаешь!

Комната поплыла у нее перед глазами. Все еще смеясь, Джози плюхнулась на спину. Беззаботная и счастливая. Впервые за много недель ее ничего не тяготило. Непослушными руками она стянула с себя остальную одежду, бросила на ковер. Подложив под голову подушку, закрыла глаза. Расслабленная, удовлетворенная, она заснула.

Час спустя Джози открыла глаза. Почувствовав, что замерзла, укрылась покрывалом. Врываясь сквозь щели в жалюзи, в комнату проникал лунный свет. Поверхность зеркала блестела серебром, словно оно аккумулировало проникающий в спальню свет.

Джози видела странное пятно в том месте; где стерла пыль влажной салфеткой. Веки опустились, но в следующее мгновение резко взлетели вверх. Пятно на зеркале… светилось. Невозможно. Такого не могло быть! Однако глаза не обманывали ее.

В изумлении и ужасе Джози смотрела на зеркало. Пятно определенно росло, расширяясь одновременно во все стороны. И продолжало светиться. «Может, — подумала Джози, — это кошмарный сон, причина которого бренди?» Но нет, она же проснулась. В голове, конечно, туман, но она точно не спит. Пятно тем временем распространилось на все зеркало. А у самой поверхности вдруг появилась глубина. Джози поняла, что может заглянуть вглубь зеркала.

Поначалу Джози видела лишь световую завесу, но потом она начала рассеиваться и сквозь нее проступили какие-то тени. Джози шумно сглотнула слюну, внезапно осознав, что перед ней комната. Скорее всего будуар. Стены, оклеенные бордовыми обоями, туалетный столик красного дерева с зеркалом, в одном углу ширма. Бархатные портьеры скрывали окна. Масляная лампа заливала комнату мягким светом. У стены стоял диванчик.

Потом открылась дверь и в комнату за зеркалом вошла женщина.

С густыми рыжими волосами, удлиненным, нестандартным, бросающимся в глаза лицом. Волосы она забирала наверх, оголяя изящную шею. На лоб падали несколько рыжих завитков. На шее, над кружевным вырезом халата, на бархатной ленточке висела камея.

Джози обмерла. И было от чего: мало того, что за зеркалом обнаружилась комната, так у женщины было ее лицо.

— Боже, — выдохнула Джози. — Это же я. Действительно, я. Я — в зеркале. Только я там другая.

Она опустила глаза, пробежалась взглядом по своему телу, ущипнула себя за руку. Плоть, настоящая, реальная. Значит, в зеркале она видела свое отражение. Она читала о Doppelgängers[2]. Неужели такое возможно? И лишь осознание того, что ей ничто не угрожает, удержало Джози на кровати. Иначе она кубарем скатилась бы с нее и выбежала из спальни. Но ни зеркало, ни его загадочная обитательница не ассоциировались с опасностью.

Сидя вполоборота к Джози, женщина в зеркале чуть пригладила роскошные волосы, покусала губы, чтобы они стали более яркими и пухлыми, взяла со столика стеклянный флакон с духами, вытащила пробку, подушила за ушами, сгибы локтей, запястья. До Джози долетел лавандово-гелиотропный аромат ее любимых «Жики», классических французских духов. С озорной улыбкой женщина в зеркале скинула халат и подушила впадину между грудей.

У Джози учащенно забилось сердце. Остатки страха исчезли, его заменило предчувствие чего-то удивительного. Врожденная чувственность второго «я» Джози оказывала на нее мощное воздействие. Рыжеволосая, безусловно, ожидала любовника. Одного взгляда на груди, вздымающиеся над туго зашнурованным корсетом, хватило для того, чтобы низ живота обдало огнем.

И какая красивая у нее одежда, все эти оборочки, воланы! Она бы хотела одеваться точно так же. Это Сэм настаивал, чтобы она носила обтягивающие джинсы и футболки. Теперь ей оставалось только гадать, почему она их надевала. Вещи-то не слишком удобные. Она уже не могла оторвать глаз от своего альтер-эго. Женщина выглядела такой невинной и одновременно знающей, что к чему. «Неужели я выгляжу так же?» — спросила себя Джози.

Женщина расправила на лодыжках черные чулки, закрепленные чуть повыше колен подвязками. Панталоны, тоже в оборочках, длиной почти до колен, лишь частично скрывали полноту бедер. Сквозь тонкий, почти прозрачный, материал панталон Джози видела темные очертания лобка. Женщина повернулась, наклонилась, чтобы поднять халат, и панталоны подчеркнули округлость ягодиц, чуть втянувшись в разрез между ними.

Джози не могла не восхититься пышностью форм женщины в зеркале. Сэм настаивал на том, чтобы она сидела на диете. А она как дура его слушалась. И вот результат: фигура угловатая, груди-пупырышки, бедра, как у девочки-подростка. Вот он и убежал к грудастой брюнетке.

Возбуждение с новой силой охватило Джози, когда она увидела, что ситуация в зеркале меняется. Открылась дверь, в будуар вошел мужчина. Ни он, ни женщина не произнесли ни слова, однако Джози абсолютно точно знала, что отношения у них самые близкие.

Высокий широкоплечий светловолосый мужчина отдаленно напоминал пляжного мальчика с разворота глянцевого журнала, который валялся на полу среди одежды. Женщина встала, повернулась лицом к мужчине. Чуть улыбаясь, поставила ногу на стул, пошевелила затянутыми в чулок пальчиками. Мужчина не отрываясь смотрел на панталоны. Вырез в промежности позволял ему видеть полные бедра, а между ними аппетитную «киску».

Одна из рук женщины опустилась к бедру, начала поглаживать нежную бархатистую кожу. Из-под опущенных ресниц женщина посматривала на мужчину, как бы спрашивая: «Ты не против?»

— Нет, конечно же, нет, — выдохнула Джози, захваченная сексуальностью сцены. И, словно отвечая на ее слова, пальчик ее альтер-эго начал играть с завитками лобковых волос, прежде чем скользнуть в «дырочку». «Она же его заводит, дразнит», — подумала Джози. Проделывать такое с Сэмом она не решалась. Да и желания особо не было.

А женщина в зеркале раздвинула ноги, двумя пальцами развела наружные губы «киски», снизу надавила на клитор, так что он бугорком вырос над окружающей его розовой плотью. Джози взглянула на лицо мужчины, и по ее телу пробежала сладострастная дрожь. В свете лампы поблескивали рыжеватые волосы лобка. Разведенные пальцами набухшие наружные губы открывали влажные внутренние. А уж между ними призывно краснел зев влагалища.

Джози облизнула губы. Она бы никогда на такое не решилась. Но ее второе «я» нисколько не стеснялось своей женственности. «Она действительно себя любит, — осознала Джози, — в отличие от меня».

Женщина в зеркале все шире разводила бедра. Мужчина с жадностью всматривался в демонстрируемые красоты. Похоже, ему не терпелось прильнуть к нежной «дырочке», поласкать клитор кончиком языка. Ему хотелось испить сочащейся влаги, вдохнуть густого мускуса, услышать, как женщина вздыхает и стонет под ним.

Джози уже давно мечтала о мужчине, который вот так хотел бы ее. Симпатичном мужчине, сильном и чувственном. Она поползла к изножью кровати, чтобы оказаться поближе к этому интимному спектаклю. Теряя голову от возбуждения и страсти, приподнялась, едва не ткнувшись носом в зеркало. И в этот самый момент стекло словно растаяло. Из барьера зеркало превратилось в дверной проем.

На сомнения и удивление времени не было. Шестым чувством Джози поняла, что упустит свой шанс, если не примет невозможное за реальное. Выбросив вперед руку, она всем своим существом потянулась к мужчине. И внезапно обнаружила, что смотрит ему в глаза. Поняла, что одна ее нога стоит на стуле. Краем глаза уловила ширму и лампу.

— Я так долго тебя ждал. — Синие глаза мужчины блеснули.

У Джози екнуло сердце. Чувственный рот мужчины разошелся в широкой улыбке. Доброй и веселой. Голова пошла кругом, когда его рука накрыла ее. Теплая, настоящая. Сорочка, корсет, панталоны… Необычно, конечно, но никаких неудобств она не испытывала.

Не в силах устоять, Джози обернулась к большому зеркалу, которое висело на стене у нее за спиной. «Существую ли я в реальном мире?» — подумала она. С облегчением увидела спальню, жалюзи на окнах. И тощую блондинку, сидевшую на смятой постели. Блондинка выглядела такой несчастной, что Джози искренне пожалела ее.

Мужчина, ее идеальный любовник, обнял зазеркальную Джози. Пробежался руками по талии, погладил полные бедра, сжал ягодицы. Как его звали? Какая разница. Важно не имя, а чувства. Джози хрипловато рассмеялась и расстегнула сорочку, позволив ей упасть с плеч.

Ее любовник застонал, когда она высвободила груди. Уткнулся носом в надушенную ложбинку. Поцеловал упругую кожу, а потом добрался до соска. Джози удовлетворенно вздохнула, когда он обхватил губами сосок и начал поглаживать его языком. От первого соска перешел ко второму, а потом на мгновение отстранился, — чтобы полюбоваться плодами своих трудов: полные груди были увенчаны теперь набухшими нежно-розовыми бутонами.

Джози хотелось смеяться и плакать от счастья.

— Ты идеальный любовник, идеальный.

Он погладил ее лоб, отбрасывая кудряшки.

— Я сделаю все, что ты захочешь, дорогая, — нежно прошептал он.

Страсть охватила Джози. В «киске» вспыхнул пожар. О Господи, как же ей хотелось, чтобы он заполнил собой ее жаркую печь! Их взгляды встретились. Он, похоже, знал все ее желания. Мгновением позже развернул Джози, положив животом на широкий стул. Ее открытая «киска» источала мускус. А потом она почувствовала, как головка его члена мягко ткнулась в «дырочку» и двинулась дальше, проникая все глубже, наполняя ее.

Он ритмично задвигался взад-вперед. Джози выгнула спину, прижимаясь ягодицами к низу его мускулистого живота, зная, что при этом стенки влагалища плотнее обжимают член. Ее любовник вскрикнул, убыстряя темп.

— Давай, милая моя, — прошептал он. — Выдои меня досуха. Заставь трепетать. Заставь спустить.

Его слова еще больше возбудили Джози. Член мужчины ходил как поршень. Никогда ранее не испытывала она такого всепоглощающего сладострастного наслаждения. Она стонала и извивалась под ним, его лобковые волосы терлись о ее ягодицы. Сунув руку в прорезь панталон, она начала потирать клитор, а он вновь и вновь с силой загонял в нее свой конец.

Джози могла видеть их отражение в большом зеркале на стене: теперь оно служило по прямому назначению. Прорезь в панталонах позволяла лицезреть влажную «дырочку», в которую то погружался до упора, то вылезал на три четверти толстый член ее любовника. Джози упивалась видом своей сильной спины, округлых ягодиц, крепких бедер, без труда выдерживающих вес мужчины.

Она любила себя такой, толстомясой. Ей нравилось, что ее много.

— О, я спускаю. О Господи! — выкрикнул ее любовник.

Джози кончила одновременно с ним, сокращения ее влагалища действительно выдоили его досуха. Мужчина обмяк, тяжело навалился на нее в экстазе блаженства. Она забыла про Сэма, забыла про его попытки лишить ее уверенности в себе, отвратительный развод, длинные ночи одиночества. Она забыла о совете Роя и о том, что ничего такого просто не могло быть. Она поверила. Пусть циники вроде Сэма остаются при своем мнении. Ее это не касалось.

Любовник нежно поцеловал ее, прежде чем уйти.

— Здесь я всегда к твоим услугам, — прошептал он, оторвавшись от ее губ.

Джози сжала его лицо руками.

— Если б ты знал, как я тебе благодарна, — выдохнула она.

После его ухода она повернулась к зеркалу и вновь увидела тощую блондинку на кровати. Лунный свет падал в комнату сквозь щели в жалюзи. Другая Джози спала, с улыбкой на безмятежном лице. Зазеркальная Джози понимала, что она должна вернуться и войти в тело женщины на кровати, отдавая себе отчет в том, что ее альтер-эго всегда будет существовать в этом удивительном зеркале вместе с пылким любовником.

Когда Джози направилась к зеркалу, будуар за ее спиной начал расплываться и темнеть. Она всмотрелась в свое спящее тело, вдохнула знакомые запахи чистого белья и свежей краски. А потом ее щека уже лежала на холодной подушке.

Рыжеволосая женщина в зеркале нежно улыбнулась. Лампа замерцала и погасла.

В современной спальне лунный свет отражался от зеленоватого зеркала.

СТАРЫЙ ДОМ

Роза нежно поцеловала Эмму, потом вставила ключ в замочную скважину входной двери.

— Значит, увидимся утром? — спросила она в надежде, что Эмма передумает и останется с ней в доме.

Эмму передернуло, она подняла воротник черного кожаного пиджака. Посмотрела на арочные окна, казалось, взиравшие на двух женщин.

— Это чертов мавзолей. Я всегда его ненавидела. — Ее голос смягчился. Она протянула руку, погладила щеку Розы. — Тебе совсем не обязательно оставаться здесь. Возвращайся со мной в квартиру.

Улыбка осветила миниатюрное личико Розы.

— Второй раз приехать сюда я не решусь. Уж ты-то знаешь.

— Я тебя понимаю. Но тогда мы крепко напились. Что вообще связывает тебя с этим домом?

Роза пожала плечами и открыла дверь.

— Составишь мне компанию или как?

Брови Эммы сошлись у переносицы.

— Жаль, что ты не внемлешь голосу разума. Я ухожу.

Она повернулась, и сапоги «Док Мартин» застучали по выложенной каменными плитками дорожке. Роза проводила взглядом точеную фигурку в короткой черной юбке, надеясь, что в последний момент Эмма все-таки решит остаться. Обычно она не была такой упрямой. Но Эмма даже не обернулась. Когда ее любовница захлопнула за собой железную калитку, Роза печально вздохнула и переступила порог.

Лучи катящегося к горизонту солнца били в витражную панель двери, выкладывая на плитках пола цветные ромбы. В доме пахло пылью, чем-то сладким и чуть-чуть воском для натирки полов. Роза улыбнулась, вспомнив детство: точно так же пахло в доме бабушки. Жаль, конечно, что Эмма до сих пор боится своей чокнутой тетушки. Всем же ясно, что дом — просто прелесть. И предназначен для того, чтобы жить в нем. О какой продаже могла идти речь?

Она поднялась по лестнице, касаясь пальцами резных стоек, ощущая ладонью прохладу дерева. На спине у нее висел рюкзачок со свечами, едой, палочками с благовониями и фляжкой кофе. Что еще нужно, чтобы хорошо провести вечер?

Пыльные чехлы покрывали мебель. Комнаты словно наполняли глыбы льда, окруженные туманом. После смерти старушки сюда не ступала нога человека. Почему-то вандалы и бродяги не почтили пустующий дом своим вниманием. И это в районе, где все стены густо раскрашены граффити. Или местная шваль верила в истории о призраках?

Роза зашла в одну из спален. На окне бордовые бархатные шторы. У кровати полог того же цвета, из того же материала, но с золотой нитью. И какая роскошная кровать! Роза как-то сразу поняла, что именно на ней спала тетушка Эммы.

Когда она поела и допила кофе, на улице уже начало смеркаться. Роза нашла четыре хрустальных подсвечника и использовала их по назначению. Расставила по комнате другие свечи и палочки с благовониями, зажгла и их. Струйки серовато-синего ароматного дыма поплыли к лепнине потолка.

Раздеваясь, снимая сапоги на высокой платформе, кожаные брюки и черную футболку, Роза смотрела на свое отражение в зеркале над камином. На узком лице глаза напоминали огромные озера. Свечи отбрасывали блики на ее белоснежную кожу, гриву рыжих волос, Оставшись лишь в сетчатом боди, она с восхищением смотрела на свою тонкую талию, округлые линии бедер. За ее спиной спальня словно ожила.

Не просто спальня, весь дом разглядывал ее. Роза не возражала. Ее руки прошлись по груди, потом двинулись ниже. Подушечки пальцев поласкали вытатуированную на левом бедре розу, потом разгладили волосы на лобке, торчащие сквозь ячейки сети.

Дом определенно ее возбуждал. Она уже не один месяц представляла себе, как проведет здесь ночь, с того самого момента, как Эмма показала ей прибежище старушки. Она не могла заставить себя поверить, что когда-нибудь этот дом перейдет к Эмме. И вот пришла эта долгожданная ночь. В том, что за ней последует, она уже не сомневалась.

— Ты будешь моим, — сказала Роза дому. — Мы поселимся здесь с Эммой.

Утром она приведет Эмму в эту спальню, губами, языком и ловкими, умелыми пальчиками убедит ее, что они должны переехать сюда. Они будут лежать вместе в этой постели и заниматься любовью. Она докажет своей партнерше, что бояться нечего. Но сначала…

Зачем торопить события. Роза вдохнула аромат ванили. Свет блеснул на бриллианте в ее носу, когда она подняла руки, чтобы снять заколки. Волосы рыжей лавиной упали на плечи. Трепеща в предчувствии чего-то необычного, она забралась в кровать.

Пыльное бархатное покрывало кололо кожу. Дом пристально наблюдал за ней, тени, казалось, приблизились к кровати. Возбуждение Розы нарастало. Вновь она представила себе, как лежит в постели с Эммой. Ее руки в медленном танце двигались по телу. Она долго гладила груди, то сжимая их, то отпуская. Ее темные соски обладали удивительной чувствительностью. Возбудившись, они торчали вверх, как маленькие башенки. Иногда Роза кончала только от поцелуев Эммы. Сетчатый материал боди чуть сдавливал груди, рассекал соски, внося свою лепту в нарастающее возбуждение.

Медленно, очень медленно, она начала поглаживать голый живот, постепенно подбираясь к островку влажных, надушенных волос между бедер. Согнула ноги в коленях, широко развела их и позволила пыльному воздуху поласкать ее раскрывшуюся «киску». Удовлетворенно вздохнула. Вздох этот прошелестел по спальне, чтобы заглохнуть в портьерах. Пальцами одной руки она еще шире раздвинула наружные губы, надавливая на набухающий клитор.

Роза плотно закрыла глаза, концентрируясь на нарастающем возбуждении. Ее рука двинулась чуть ниже, нырнула в жаркую «дырочку», вернулась, чтобы прикоснуться к вставшей пипочке клитора.

У самого уха послышался чей-то шепот. Нежный, переполненный страстью. Роза вздрогнула, но почему-то не испугалась.

Глаза ее открылись. Она оглядела спальню, никого не увидела. Но в комнате что-то изменилось. Появился слабый запах мускуса и лилий. Роза почувствовала чье-то присутствие. Ее неумолимо влекло к неизвестному.

Но спальню наполняла лишь темнота, разгоняемая огоньками свечей и полосками лунного света, падающего в окно. Роза разочарованно улыбнулась. Чего только не почудится. Ох уж эти романы о вампирах да привидениях. Энн Райс и Фреде Уэррингтон придется за это ответить.

И тут тени шевельнулись.

У Розы перехватило дыхание. Во рту пересохло. Гулко забилось сердце.

— Иди сюда, — прошептала Роза.

Темнота всколыхнулась. В ее глубине что-то засветилось, сгустилось, у кровати возникла женщина. Обнаженная, черноволосая, белокожая, прекрасная. Лунный свет играл на ее прозрачной плоти, перламутровые блики пробегали по белому фону. Розе послышался очень тихий, но настойчивый шепот:

— Пожалуйста. Позволь мне. Умоляю тебя.

Роза обмерла. Безумные образы замелькали в ее мозгу. Должно быть, это сон. Истерический смех рванулся наружу. «Но я же не сплю, — осенило ее. — Все происходит наяву». Ее руки упали на покрывало. Между раздвинутых ног «киска» билась, словно второе сердце.

Тут женщина наклонилась и поцеловала ее. Легко, едва коснувшись губ. Залезла на кровать, легла рядом с Розой. Такая воздушная, практически невесомая. Бедра Розы задрожали, когда длинные белые пальцы прошлись по ее коже. Нежным дыханием ей обдуло щеку, влажный язык нырнул в ухо. Руки — бледные, тонкие, но очень сильные — обняли ее. Роза почувствовала, как ее стягивает холодное объятие. Полные груди мягко прижались к ее грудям. Женщина застонала, начала покачиваться из стороны в сторону, ее большие твердые соски терлись о соски Розы.

Дрожь наслаждения пробежала по животу Розы. Она выгнула спину, удовлетворенно замурлыкала. Кожа женщины становилась все теплее. Как будто Роза терлась о шелк. Сетчатое боди по-прежнему разделяло их, но совершенно не мешало, наоборот, создавало контраст. Где-то Розу тер шелк, а где-то царапала сетка.

Роза приподняла голову, ее губы сомкнулись вокруг соска. Твердого, упругого. Глубоко втянув сосок в рот, Роза начала похлопывать его языком. Крепко сжав грудь женщины, на мгновение выпустила сосок изо рта. От ее слюны он ярко блестел в лунном свете. Потом Роза почувствовала, как ее прижимают к кровати, забрасывают руки за голову.

А мгновение спустя длинные белые пальцы начали поглаживать ее бедра. Ноготки поиграли с лобковыми волосами, мягко разводя их в стороны от набухших губ. Роза громко застонала. Она хотела, чтобы эта сладкая пытка продолжалась вечно…

Длинные черные волосы скользили по ее бедрам, словно шелковый шарф лежали на животе. Роза развела ноги, приподняла бедра, выгнула спину. Длинные пальцы открыли ее «киску», язык мягко прошелся по внутренним губам. Бедра Розы заработали в такт горячему языку, добравшемуся до клитора. Горячая волна наслаждения набирала силу.

И когда Роза уже думала, что оргазм неминуем, женщина оторвалась от нее.

Прежде чем Роза успела запротестовать, ее перевернули на живот, лицо уткнулось в пыльное бархатное покрывало. Длинные пальцы раздвинули ее ягодицы, и горячий язык вновь принялся за дело. На этот раз он начал с самой «дырочки», а потом поднялся выше, сначала к промежности, потом к розовому анусу. Роза вскрикнула, широко раздвинутые бедра завибрировали, когда острый кончик языка вошел в нее.

А умелые пальцы тем временем ласкали ее влагалище. Бархатное покрывало кололо живот. Запах ванили щекотал ноздри. И когда два пальца нырнули поглубже, Розу сотрясла первая волна оргазма.

За ней последовала вторая, третья, а на самом пике Роза почувствовала, как зубы впились в ее ягодицу, а длинные ногти взрезали кожу на спине. Крики Розы огласили комнату, их эхо накрыло ее, отразившись от витражных стекол. Наслаждение было таким необычным, таким острым, что на несколько мгновений в глазах у нее потемнело.

Открыв глаза, Роза увидела, что ее голова свешивается с кровати. Тело охватила истома, оно отдыхало после новых, ни с чем не сравнимых ощущений. Роза подняла голову. Бледная фигура стояла чуть в стороне. Женщина смотрела на нее, на лице читалась мольба. Розе показалось, что фигура медленно растворяется в воздухе. Плечи уже едва просматривались в темноте.

Вновь Розе послышался еле уловимый шепот:

— Только останься. Я буду приходить часто, чтобы доставить тебе радость. Я существую только для тебя. Я такая, какой ты хочешь меня видеть. Пожалуйста, дай мне возможность прийти к тебе…

Прозрачная рука протянулась к Розе. Темнота поглощала фигуру женщины. Роза радостно улыбнулась. Не приходилось удивляться, что полоумная тетка Эммы никогда не выходила из дома. Слишком уж хорошо ее тут ублажали.

Она уже точно знала, что ей надо делать.

Протянув руки, обняла женщину за бедра и привлекла к себе. Почувствовала, как под ее пальцами в бедра возвращается жизнь. Прижалась лицом к мягкому животу, потерлась щекой об идеальный треугольник курчавых волос. Вдохнула запах мускуса и лилий и мгновенно почувствовала, как в ней разгорается желание.

Наклонив голову, языком раздвинула наружные губы женщины, впервые попробовала солоноватый вкус ее «киски». Холодная кожа теплела под ее пальцами. В руки, лежащие на ее плечах, прибывала сила. И когда Роза укладывала женщину на кровать и раздвигала ее бедра, она на мгновение подумала об Эмме, ее утреннем звонке. Эмме, которую она собиралась уговаривать поселиться в доме.

Теперь планы Розы изменились. Дом уже принадлежал ей. А Эмме хватит и одной ночи, после которой она исчезнет навсегда.

ТЕРАПИЯ

— А как ты избавляешься от стресса? Я вот обожаю ходить по магазинам. Ничто так не снимает напряжение, как покупка нового платья или костюма.

Гнусавый голос Линды, редактора отдела моды, залетел в кабинет Энн. Она сидела, не отрывая глаз от дисплея своего «Мака». В раздражении — со статьей ничего не вытанцовывалось — откинулась на спинку стула и прислушалась к разговору.

— Я играю в сквош. Иногда позволяю себе восковую депиляцию лица или ног.

Отвечала ей Коррина, ее заместитель. Обе женщины, разговаривавшие в коридоре, лишь недавно появились в редакции «Памелы». На работу их взяли по протекции очень больших людей.

«Сквош? Восковая депиляция ног? Хождение по магазинам? Да поможет нам Бог, — думала Энн. — Нашли на что тратить свободное время». Она едва подавила желание встать, выйти в коридор и рассказать им, как она собирается сегодня расслабиться. Хотелось бы посмотреть на их изумленные физиономии.

Повеселев от этой мысли, Энн выдвинула ящик стола и достала конверт. Внутри лежало письмо, полученное этим утром, вместе с тремя черно-белыми фотографиями. Сняв трубку, она нажала кнопку выхода в город и набрала номер.

— Добрый день. Говорит Энн Сайгел. Номер два мне очень даже подходит. Он будет свободен? Отлично. С нетерпением жду нашей встречи.

Она положила трубку на рычаг, губы ее изогнулись в загадочной улыбке. Взглянула на часы. Еще два часа, и в путь. Она налила себе чашку черного кофе и вновь сосредоточила внимание на дисплее «Мака». Статью надо закончить до отъезда, другого не дано.

Потом, по пути к лифту, она обогнала Коррину с охапкой ярких шелковых шарфов.

— Аксессуары для статьи о «Гермесе», — пояснила Коррина. — Собралась в терапевтический центр, не так ли? Ты никогда не рассказываешь, почему ездишь туда. Что там делают? Наблюдают за штангистами?

— Не совсем, — небрежно ответила Энн. — Правильнее сказать, там дают нагрузку всему телу. Сидение за столом так выматывает.

— И способствует накоплению целлюлита, дорогая. — И Коррина многозначительно взглянула на обтянутые черными леггинсами внушительные бедра Энн.

«Тощезадая коза», — подумала Энн, наблюдая за удаляющейся худощавой фигуркой Коррины. Стрела, однако, попала в цель. По пути в терапевтический центр Энн думала о долгих годах, в течение которых пыталась избавиться от неуверенности в себе. И сегодня вроде бы уже была готова гордиться пышностью своих форм. А вот Коррине короткой репликой удалось вернуть ее в юность, когда она ужасно стеснялась и большой груди, и широких бедер.

Господи, ей просто не обойтись без сегодняшних занятий. Предлагаемая центром методика убедительно доказывала, что женщина, носящая одежду восемнадцатого размера, не менее сексуальна, чем та, что носит четырнадцатый. Приехав в Хэмпстед, Энн припарковала автомобиль на боковой улице, затем вошла в неприметную дверь реконструированного городского особняка. Красная герань и синяя лобелия на окнах никоим образом не указывали на услуги, предлагаемые терапевтическим центром.

Энн подошла к регистрационной стойке. Сидевшая за ней миловидная женщина встретила ее радушной улыбкой:

— А, мисс Сайгел. Как хорошо, что вы вновь заглянули к нам. Вас ждут. Пройдите в третий кабинет. Ваш инструктор скоро подойдет.

Энн поблагодарила женщину и поднялась по лестнице. Интерьер не поражал роскошью. Отделанные мрамором колонны, черные плитки пола, белые стены. На втором этаже Энн открыла дверь с номером три и вошла. И в кабинете не было ничего лишнего: белые венецианские жалюзи, ширма, стул, металлический столик с лампой, обитый кожей массажный стол.

Энн скользнула за ширму и начала раздеваться. На плечиках висел белый махровый халат. Раздевшись догола, она надела халат, завязала поясок. Едва Энн появилась из-за ширмы, открылась дверь и вошел молодой человек. С накрытым полотенцем подносом в руках. В жизни он выглядел даже лучше, чем на фотографии, Черные блестящие волосы до плеч прекрасно гармонировали с белоснежной футболкой и брюками.

— Добрый день, мадам. Меня зовут Джеймс. Я выбранный вами инструктор.

Энн одобрительно улыбнулась. Нравился ей такой тон, дружелюбный и вежливый. В терапевтическом центре клиенток никогда не называли по имени. Ее вполне устраивала такая анонимность. Знала она и другое: все ее указания будут выполнены до мельчайших деталей.

— Привет, Джеймс. В последнее время я слишком много работала. Мне просто необходимо расслабиться. Так что без твоих услуг не обойтись.

Джеймс улыбнулся, продемонстрировав ровные белоснежные зубы. Выглядел он очень сексуально. Прямой нос, смуглая кожа, темно-карие глаза. Футболка туго обтягивала внушительные мышцы и плоский живот. От мысли о прикосновении его рук у Энн пересохло во рту.

— Я очень сожалею, что вы много сил отдаете работе, мадам. Прилягте на массажный стол. Я позабочусь о том, чтобы снять напряжение.

Энн не заставила себя просить дважды, а Джеймс тем временем поставил поднос на металлический стол, коротко глянул на распечатку ее указаний.

— Все ваши требования будут выполнены. Можем начинать, мадам?

Она кивнула, с нетерпением ожидая продолжения. Каждый визит в центр таил в себе что-то новое. Фантазия выбранных ею инструкторов вносила разнообразие в составленный ею базовый перечень услуг, которые она желала бы получить.

— Прежде всего давайте займем исходную позицию.

Энн вздрогнула всем телом, когда он развязал поясок, открыв внушительные груди и большой круглый живот. В этот момент она всегда краснела, несмотря на то что сама заказывала музыку. Обнажаясь перед симпатичным, сексуальным молодым человеком, она особенно остро чувствовала недостатки своей фигуры. Но краска стыда одновременно и радовала ее. Процесс раздевания являлся составной частью терапевтического курса. Впереди ее ждали новые непристойности.

— Позвольте заметить, мадам, что у вас прекрасная грудь. — Джеймс оценивающе оглядел ее. — Большая, но упругая. А соски просто великолепные. Выпуклые и такого приятного розового оттенка. Должно быть, ваши любовники обожают целовать их.

Голос звучал абсолютно искренне. Она могла бы поверить, что говорит он от души, а не следует полученному перечню. Энн вздохнула, когда его нежные руки прошлись по ее животу, по бедрам, прежде чем добрались до ног, развели их и закрепили лодыжки в акушерских скобах. Она чувствовала, как холодный воздух кабинета свободно гуляет меж широко раздвинутых бедер. Лицо ее цветом уже соперничало с помидором. Она не решалась встретиться с инструктором взглядом, когда тот подбитыми замшей ремнями зацеплял ее ноги под коленями, поднимал бедра в вертикальное положение и закреплял ремни на стойках.

Энн почувствовала возбуждение. Теперь этот симпатичный молодой человек мог без помех разглядывать ее «киску». Она едва не попыталась сдвинуть ноги.

— У мадам потрясающая фигура. — Пальцы Джеймса поглаживали ее кожу. — Такой очаровательный мягкий живот. Такие сильные белоснежные бедра. И, уж позвольте сказать, великолепная «киска». Губы такие розовые, такие пухленькие. Без волос они будут еще красивее. Я немедленно этим займусь.

— Ты так думаешь? — При мысли о том, что он сейчас побреет ее, сердце Энн учащенно забилось. — Что ж, если ты в этом уверен…

Энн нравились эти неспешные комментарии, призванные внушить ей, что она — самая желанная женщина на свете. Джеймс еще раз убедился, что ей удобно (он расположил ее так, что ягодицы находились у самого края стола), потом подложил под голову и плечи кожаную подушечку, приподняв верхнюю часть туловища.

— Я уверен, мадам хочет видеть, что я буду делать, — проворковал он, поднимая ее руки и закрепляя запястья в ремнях, свисающих с перекладины.

Совершенно беспомощная (до чего же сладостной была эта беспомощность), Энн наблюдала, как Джеймс снимает полотенце с подноса, надевает одноразовые хирургические перчатки. Она трепетала, ожидая первого прикосновения, пока он собирал все необходимое. Поставив стул между ее ног, старомодным помазком начал наносить на лобок толстый слой пены для бритья. Покалывание ворсинками раздвинутых губ и клитора превращалось в упоительную пытку.

Энн затаила дыхание, когда Джеймс начал брить ее опасной бритвой. Осознание того, что острейшее лезвие едва не касается ее самого интимного местечка, возбуждало. Но закончилось все слишком быстро. Джеймс вымыл гладенькие лобок и промежность теплой водой, промокнул мягким полотенцем.

— Так-то лучше. Теперь ничто не мешает мне любоваться вашим аккуратненьким тверденьким клитором. Он гордо поднялся над внутренними губами, словно требуя к себе особого внимания. Каков проказник! Но ему придется подождать. Переходим к следующему этапу?

Энн не решилась ответить, не доверяя собственному голосу. А Джеймс уже выдавил прозрачную смазку. Вновь она затаила дыхание, предчувствуя, как гель будет холодить ее выбритую «киску». Джеймс, однако, удивил ее. Наклонился и приник к ее рту.

Неожиданный поцелуй затянулся. Горячий, сексуальный. Его язык проник в ее рот, исследуя все тайные уголки. Маленькие щупальца желания зашевелились внизу живота. Энн приглушенно застонала, более не в силах сдерживать своих эмоций.

— Я думаю, теперь мадам готова. — Джеймс улыбнулся, довольный тем, что ему удалось пробить броню хладнокровия.

Когда он начал размазывать гель, она действительно ахнула: растекающаяся по «киске» прохлада доставляла несказанное удовольствие. Он мягко массировал наружные губы, пока, раздувшись, они не превратились в два валика. А перейдя на внутренние, ввел два пальца другой руки, обильно смазанные гелем, во влагалище. Энн чувствовала, как избыток геля вытекает из нее и теплой струйкой бежит по промежности.

Она уже не могла лежать спокойно. Хотелось выгнуть спину, попытаться свести ноги, удерживаемые ремнями в разведенном положении, но ей все-таки удалось подавить этот порыв. Впереди ее ждали новые наслаждения. Она не хотела кончить слишком быстро.

— Вам нравится, мадам? — спросил Джеймс, одной рукой поглаживая живот, а второй нежнейшими прикосновениями прохаживаясь по возбужденной «киске».

— Все очень хорошо. Пока, — с излишней резкостью ответила она. — «Господи, чего тут скромничать. Все просто прекрасно! В терапевтический центр можно ездить только ради этого».

Джеймс нахмурился:

— Всего лишь… хорошо? Значит, чего-то не хватает. Если мадам недовольна, это очень печально. Позвольте попытаться изменить ваше отношение ко мне.

Энн удовлетворенно вздохнула. Джеймс прекрасно ведет свою партию. А инструктор тем временем что-то взял с подноса и вновь занял позицию между ее ног. Она почувствовала, как два пальца осторожно раздвигают ее губы, чтобы ввести во влагалище тоненький резиновый фаллос. Энн поморщилась.

— Как ощущения? Он подходит мадам?

— Нет, — ответила Энн. — Слишком маленький. Но держи его под рукой. Потом сможешь вставить его в другое место.

Джеймс отложил фаллос.

— Очень хорошо. Как насчет этого? — Он ввел в «дырочку» фаллос побольше.

Энн прикинулась, что оценивает новое предложение. С рукой Джеймса, ласкающей клитор, и вставленным во влагалище искусственным членом сосредоточиться было трудно.

— Он… э… тоже маловат.

Джеймс опечалился. Но тут же просиял. Схватил с подноса большущую, ярко-красную резиновую дубинку. Энн покачала головой.

— Слишком велик. — Губы ее изогнулись в недовольной гримасе.

Искусственный член вызывал ужас. Ярко-красное чудовище с венами по всей длине и раздутой головкой. Мысль о том, что этот кошмар окажется внутри, ужасала и зачаровывала.

Джеймс, как и предполагалось, начал убеждать ее изменить свое решение:

— Я уверен, что он подойдет вам как никакой другой. Давайте попробуем. Торопиться я не буду, геля у нас хватит.

— Я сказала, нет! — в притворной ярости воскликнула Энн. Попыталась вырвать руки из ремней, когда Джеймс поднес искусственный член к ее «дырочке». — Нет! Прекрати! Слышишь меня? — «Господи, только не прекращай!» — мысленно взмолилась она. И едва не кончила от одной мысли о том, что этот гигант погрузится в ее влагалище.

Взрыв эмоций Энн, естественно, не остановил Джеймса. Его пальцы вновь коснулись половых губ Энн, раздвинули их. Поглаживая набухший клитор Энн, он поднес головку члена к зеву влагалища.

— Джеймс, я приказываю тебе не вставлять в меня эту гадость! Негодяй! Убери эту штуку. Она меня разорвет. О, он просто не войдет в меня. Я знаю, что не войдет. — Бедра ее задрожали мелкой дрожью, когда головка члена исчезла в «дырочке». Господи, ну до чего приятно!

Тем временем подушечками двух пальцев другой руки Джеймс мягко потягивал вверх-вниз ее клитор. Ни один из других инструкторов ничего такого не делал. Джеймс мастурбировал клитор, словно крошечный член.

— О нет! — простонала Энн, чувствуя, как от прикосновения его пальцев начинает пульсировать все тело. — Я слишком быстро кончу.

Она чувствовала, как расслабляются мышцы влагалища, растягиваются, готовясь принять этот невероятно огромный член. Подняв голову, она заглянула к себе между бедер. Снаружи торчал лишь свободный торец резинового гиганта. С него на кушетку капали гель и сочащаяся из нее влага.

Энн уже ощущала подкатывающий оргазм, когда искусственный член резко выдернули. Она чуть не заплакала от досады. Джеймс хохотнул:

— Ой, да вы совсем мокрая, мадам. Думаю, нам нужна резиновая клеенка.

Голова Энн вновь упала на кожаную подушку, а Джеймс тем временем приподнял ее зад, подсунул под нее и расправил резиновую клеенку. Ей ужасно хотелось, чтобы в нее опять что-нибудь вставили. Красный гигант изрядно растянул ей влагалище. Низ живота превратился в пульсирующую массу обнаженных нервов. Если бы Джеймс раз или два погладил клитор, она бы незамедлительно кончила. Он вновь подошел к ней, на этот раз держа в руках сифонную клизму с длинной трубкой и кувшин воды. Энн напряглась, попыталась вырвать ноги из акушерских скоб. О нет. Только не это. И хотя она хотела того, что должно было произойти, сам процесс приводил ее в ужас. Такой стыд, такая грязь… столько шума.

— Пожалуйста… — прошептала она. — Я не хочу…

— Не волнуйтесь, мадам, — успокоил ее Джеймс. — Осталось совсем немного. — Он наполнил резервуар клизмы водой, повесил на специальный крючок на стойке. Трубку перекрывал клапан.

Джеймс осторожно ввел свободный конец трубки во влагалище Энн. Вновь она попыталась запротестовать, но он лишь улыбался, отлично зная, что выказывание возмущения служит лишь для того, чтобы добавить остроты наслаждению.

Потом показал ей самый маленький из искусственных членов.

— Думаете, я забыл? — И воткнул его в ее анус.

Энн закрыла глаза, чувствуя, как хорошо смазанный резиновый «палец» заполняет ее прямую кишку. Влагалище с введенной в него трубкой сифонной клизмы пульсировало. Анус обжимал резиновый «палец», пытаясь вытолкнуть его. И тут Джеймс сделал то, на что не решались другие инструкторы: расстегнул брюки и вытащил свой член.

— Вы только посмотрите, что вы со мной сделали, мадам. Я думаю, вы должны мне помочь.

«О да. О Господи, да!» — думала она, когда он встал рядом. Лишь несколько дюймов отделяли его толстый конец от ее лица. Поблескивала пурпурно-лиловая головка. Энн повернула голову, жадно открыла рот, чтобы засосать этого красавца. Когда ее губы сомкнулись на нем, Джеймс застонал, еще больше возбуждая Энн.

Она выгибала спину, пыталась вырваться из ремней. А когда ягодицы прижимались к столу, искусственный член глубже проникал в анус. Трубка сифонной клизмы, введенная во влагалище, была слишком тонкой, ее присутствие практически не ощущалось. Энн металась из стороны в сторону, жаждала ласки, которая наконец забросила бы ее на вершину блаженства.

— О, мадам! — Джеймс закатил глаза от удовольствия. Она все доила и доила его, но он ни на секунду не забывал о своих обязанностях и, почувствовав, что кончает, открыл клапан, перекрывающий трубку.

В тот самый момент, когда сперма брызнула в горло Энн, долгожданная струя теплой воды ворвалась в ее влагалище. И тут же ее сотряс долгожданный оргазм. А теплая вода выплеснулась из влагалища, разливаясь по клеенке.

Звук этот только усилил и без того мощную волну оргазма. Наслаждение длилось, длилось, длилось, пока последние капли воды не перестали барабанить по клеенке.

Джеймс, застегнув брюки, уже стоял у нее между бедер. Поглаживая и пощипывая клитор, еще дважды подарил ей высшее наслаждение, прежде чем решил, что на сегодня хватит. При оргазме тело Энн ходило ходуном, живот трясся мелкой дрожью. Ей казалось, что она покидает грешную землю и взлетает на небеса.

— О да, — шептала она. — Господи! Господи!

Лицо Джеймса сияло от гордости.

— Обслуживать такую прекрасную женщину для меня большая честь. Может, вы выберете меня и в следующий раз? — Как и прежде, в голосе его слышалась неподдельная искренность.

Похвала Джеймса бальзамом пролилась на душу Энн. Его слова отдавались в ее ушах и после того, как она вышла из терапевтического центра и села в машину. Вернувшись в редакцию, в туалете она столкнулась с Корриной.

— Привет! — Энн ослепительно улыбнулась заместителю редактора отдела моды. — Трудный выдался денек?

Коррина коротко взглянула на умиротворенное, расслабленное лицо Энн.

— Похоже, сеансы терапии идут тебе на пользу, — пробурчала она. — Может, дашь адресок?

— Тебе? — Энн усмехнулась. — Я сомневаюсь, что от этого будет прок. Этот курс разработан специально для толстушек.

— Да, наверное, ты права. Что ж, ходи в свой центр. Глядишь, со временем станешь такой же изящной, как и я.

И Коррина отвернулась, пряча самодовольную ухмылку. Энн миролюбиво улыбнулась. Она не испытывала ни малейшего желания вступать в словесную перепалку. Ну не было у нее такого желания!

УРОК МУЗЫКИ

Я еще поднимаюсь по ступеням, а чувство это уже возникает внизу живота, я дрожу от страха и предвкушения высшего наслаждения.

Швейцар вносит футляр с виолончелью в студию и ставит у окна. Я прошу его вернуться через час, чтобы снести виолончель вниз. Студия пуста, более чем пуста: без него это не студия — пустыня. Я пересекаю ее, мои шаги звонко отдаются от дубовых половиц, сажусь у окна, жду.

Вторая половина дня. Солнечный свет без труда пробивает занавески из тонкого муслина. Снаружи доносится шелест листвы: дует легкий ветерок. Я смотрю на дома на противоположной стороне улицы. Балконы с высаженными на них цветами: лилиями, мимозой, розами. Белая штукатурка, освещенная солнцем, слепит глаза.

Открывается дверь студии, но я поворачиваюсь не сразу, до последнего оттягиваю тот момент, когда взгляну в твое лицо. Когда же поворачиваюсь, вижу, что смотреть особенно не на что. Я знаю, каким видят тебя остальные, но перед моим мысленным взором ты совсем другой. Волосы каштановые, длинное, серьезное лицо, красивые глаза, прячущиеся за очками в золотой оправе.

Но сводит меня с ума твой рот, сводит с ума и снится по ночам. Широкий, удивительно красивый рот. У учителя музыки не должно быть такого рта. Рот выдает тебя с головой. Неужели остальные этого не замечают? Я-то поняла все с первого взгляда.

Ты улыбаешься и приветствуешь меня — общие, ничего не значащие слова. Я подхожу к другому окну, открываю футляр. Ничего необычного в этом нет. Если кто и наблюдает за нами, у него не может возникнуть и тени подозрений. Но я-то знаю, что к чему.

Сегодня мы собираемся играть вместе дуэт Пуччини. Я усаживаюсь на стул. Одна рука на струнах, вторая держит смычок. Ты сидишь напротив, жадно ловишь каждый мой вздох, но сдерживаешь желание прикоснуться ко мне. Я вижу тебя насквозь. И предвкушаю то, что последует за твоими взглядами.

Три раза ты стукаешь по струнам смычком. Эхо отдается в моих ушах. Мы начинаем. Музыка наполняет студию. Какая в ней прекрасная акустика.

Дыхание у меня учащается, корсет становится тесным. Наверное, я затянула его сильнее, чем обычно. Тебе нравится моя тонкая талия. Ты ведь думаешь сейчас об этом? Тебе хочется обхватить ее своими руками с такими длинными, артистическими пальцами? Или тебя заворожили верхние полукружия моих грудей, вздымающиеся над кружевом сорочки?

Мы играем, и я чувствую, как трепещет мое тело.

Я закрываю глаза и растворяюсь в музыке. Она такая живая, такая чувственная. Мы выдерживаем паузу, обмениваемся улыбками, конспираторы, и начинаем играть вновь. На этот раз Верди. Я напряжена, мне хочется, чтобы моя виолончель играла в унисон с твоей. Но это не единственная причина напряжения.

Теперь я должна играть одна, и тут начинается то, чего я так долго ждала.

Я не решаюсь смотреть на тебя, когда ты откладываешь смычок в сторону, приставляешь виолончель к стулу. Ничего не говорю, слова могут все испортить. Музыка влечет тебя ко мне, и вот ты уже стоишь у меня за спиной. Ты еще не прикоснулся ко мне, а я тебя уже чувствую. Дуновение воздуха, может, твое дыхание, с едва уловимым запахом табака, холодит мою шею.

Наконец прикосновение, палец скользит по коже, чуть пониже линии волос. Я продолжаю играть, не сбиваюсь с ритма, не показываю, что заметила тебя. Ты касаешься меня снова, накручиваешь русую кудряшку на свой палец.

— Ты очень хорошо играешь, — шепчешь ты.

Я киваю. Мне нравится твоя похвала.

Еще прикосновение. На этот раз твои губы исследуют мою шею, замирают у позвонка, который ощутимо выпирает, если я наклоняю голову. Когда позвонка касается твой горячий язык, по моему телу пробегает дрожь.

Твои волосы пахнут сеном, они скользят по моему обнаженному плечу, и я чувствую, какие они шелковистые. Ты издаешь едва слышный вздох, когда твои губы целуют мое плечо. Его заглушает музыка, но я слышу, слышу.

Твои пальцы уже на пуговицах, расстегивают их одну за другой. Я задерживаю дыхание, когда ты освобождаешь меня от тесного лифа. Сегодня я отдала предпочтение красновато-коричневому бархату. Я знаю, что ты любишь этот цвет. И он так хорошо гармонирует с моей молочной кожей и янтарными глазами.

Твой шепот громом отдается в моих ушах. О, ты нарушаешь правила! Во время урока ты только комментируешь мою технику, поправляешь меня, но я тебя прощаю. Я знаю, что сегодня урок особенный.

Я продолжаю играть, хотя твоя рука уже добрались до моей груди. Я вся дрожу. Смычок скрипит. Его надо натереть канифолью, но сейчас меня занимает другое.

Отец ждет меня в карете, стоящей у дома. Я — его гордость, его сокровище. Склонив голову, он слушает, как я играю. Если музыка смолкнет, он немедленно поднимется по лестнице, чтобы узнать, почему мы тратим впустую заплаченные им деньги.

Сегодня я преисполнена смелости и поворачиваюсь к тебе. Я вижу, что ты удивлен. Ты думаешь, что я невинный ребенок, что я ничего не понимаю, но я быстро учусь — примерная ученица. Возможно, ты этого не одобряешь, но и не разочаровываешь меня. Наши губы встречаются. Какой нежный у тебя рот… рот, который не должен принадлежать учителю музыки. От тебя пахнет бренди и сигарами… и чем-то еще, неуловимым. Наверное, запахом молодого мужчины. Ты — симфония. Это слишком банальное сравнение? Разумеется, я не придумала ничего оригинального. И пусть.

Твои пальцы скользят под сорочку, обхватывают мою грудь. Ах, это наказание за мою распутность. Я ахаю, рука сбивается с ритма, виолончель жалуется, но не держит на меня обиды.

Мои губы открываются, и я наслаждаюсь мягкостью твоего языка. Он такой нежный, мне хочется укусить его, пососать, но я подавляю это желание, когда твоя вторая рука обнимает меня за талию. Я прислоняюсь к тебе спиной, чувствуя твою силу. Бедра мои непроизвольно раздвигаются, а твои пальцы ласкают и пощипывают мою грудь. Наслаждение растекается по коже, словно приятная мелодия.

— Сегодня ты у меня кончишь, — шепчет он.

Я чуть не теряю сознания от шока. Ты никогда не позволял себе таких вольностей, вот и застал меня врасплох. Руки на талии больше нет, вторая уже не лежит на моей груди. Я чувствую себя одинокой, но ненадолго. Ты возвращаешься, подняв мои юбки и найдя мое бедро под батистовыми панталонами. Теперь ты одновременно касаешься моей кожи в двух местах. Моя грудь словно наливается, приветствуя новую встречу с твоей ладонью. А вторая твоя рука ласкает мое бедро, медленно продвигаясь вверх по шелковистой коже, пока не находит маленькую раскаленную печку. Я замираю, на мгновение меня охватывает страх. Не следует мне этого допускать, но грядущее неизбежно. Стало неизбежным с того самого момента, как ты отложил смычок, а я как ни в чем не бывало продолжала играть.

— О, — выдыхаю я, когда ты начинаешь поглаживать меня… там.

Такой тихий звук, но он гулким эхом отдается во мне и сливается с музыкой. Полюбила бы я тебя, если бы ты не играл на виолончели? Скорее всего нет.

— О, — вновь тот же звук, потому что твои пальцы описывают восхитительные круги, нажимают и разглаживают, кружат между раскрытых губ, лаская маленькую пипочку, которая горит, пульсирует.

Теперь я с головой ушла в твой поцелуй и играю автоматически, моя рука двигается сама по себе, заученными движениями. Этот автоматизм привил мне мой первый учитель. Не ты.

— Потрогай его, моя маленькая Клара, — шепчешь ты с мягким европейским акцентом. Мне нравится, как ты произносишь мое имя.

Но разве я могу убрать руку со струн… попасть в полную зависимость от тебя? Ты почувствуешь себя всемогущим. И к чему это приведет? Нет, остановиться я не могу. И я продолжаю играть, а ты гладишь меня, твои длинные, прекрасные музыкальные пальцы выводят только им ведомую мелодию на моем самом интимном местечке.

Кажется, все мое существо замерло в ожидании. Ожидании чего? Я растворилась в магии этого мгновения. Солнце освещает золотом дубовый пол, я ощущаю запах лавандового полировочного воска и канифоли, от футляра для виолончели, стоящего у окна, пахнет нагретой кожей, твое дыхание опаляет меня.

Я едва подавляю вскрик. Какие острые ощущения вызывают во мне прикосновения твоих пальцев. Теперь ты входишь в меня в двух местах, языком и пальцами. Я не могу шевельнуть нижней половиной тела: мешает виолончель. Зато я даю тебе полную свободу действий. И ты действуешь. Наслаждение нарастает и нарастает.

Произведение, которое я играю, близко к завершению. Я должна достигнуть пика до того, как последний раз пройдусь смычком по струнам. Мне это удастся? Ты так хорошо подготовил меня, и мне не хочется тебя подвести. О, мои щеки пылают от стыда и возбуждения, я чувствую, как ты слизываешь капельки пота с моей верхней губы. У тебя такой горячий, такой требовательный язык.

Господи, я превратилась в туго натянутую струну. Но я уже на грани… на грани…

— Да, Клара, мой ангел, давай, — шепчешь ты мне на ухо.

И оргазм сотрясает меня, растекается по всему телу. Ты целуешь меня в губы, чтобы заглушить мои стоны, похоронить их в своем горле.

И я отдаю их тебе, мой музыкальный господин. Потому что не могу дать ничего другого.

Твои пальцы поправляют мой лиф, застегивают его на все пуговицы. Занимая свое место, ты улыбаешься. Твои глаза за поблескивающими стеклами очков сияют гордостью. Я оказалась прилежной ученицей. Ты берешь смычок, постукиваешь по пюпитру. Дерево по дереву, стук этот — эхо моего пульса. Присоединяешься ко мне в дуэте.

Последние аккорды мы берем вместе, а потом в студии воцаряется тишина.

Внизу, в карете, папа удовлетворенно кивает. Его деньги потрачены не зря, я играла весь урок, не теряя времени на разговоры. И играю я все лучше. Он говорит, что скоро я смогу заниматься с новым учителем.

Но пока буду приходить в эту студию раз в неделю.

Я встаю, поправляю юбки, укладываю мою любимую виолончель в футляр. Швейцар стоит в дверях, ждет. Берет футляр, и я следую за ним на лестницу.

— Хорошо сыграно, Клара, — долетает до меня голос учителя. — Ты уже многое умеешь.

Я не оглядываюсь. Внизу в нетерпении ждет отец.

ОХОТНИЦА

Когда маленький частный самолет начал снижаться, описывая широкую дугу, Рут Шепард наклонилась к иллюминатору. Сквозь разрывы в облаках далеко внизу увидела океан, бесконечную аквамариновую гладь.

Рут поправила юбку костюма, сшитого знаменитым модельером. Искоса взглянула на сидевшую рядом женщину в маске для глаз, прикрывавшей верхнюю часть лица. Нэнси Броуген, вице-президент известной американской дизайнерской фирмы, тихонько посапывала. Она заснула вскоре после взлета. Рут бы с радостью последовала ее примеру, но из головы не выходил разговор с Нэнси. Когда Рут спросила, получила ли та письмо, Нэнси ответила: «Конечно. Оно пришло на адрес компании. Я подумала, что это очередные курсы по совершенствованию моего менеджерского таланта. Ты и представить себе не можешь, на скольких курсах и семинарах я побывала. — Тут Нэнси закатила глаза и пожала плечами. — Я всегда делаю то, что мне велит руководство. Это высшее проявление командного духа. — Она открыла сумочку от Гуччи, достала лист бумаги. — Вот это письмо. Я думаю, такое же есть у каждой женщины, сидящей в салоне этого самолета».

Рут взглянула на письмо. Все так, она получила точно такое. Нэнси предлагалось собрать вещички и явиться в аэропорт. Все расходы будут оплачены. Поездка займет пять дней. Вопрос о том, ехать или нет, даже не поднимался. Она держала в руках не письмо, а приказ.

— Раз ты здесь, значит, восприняла письмо так же, как и я, — сказала Нэнси, когда Рут вернула ей письмо.

Та кивнула:

— За спиной каждой женщины, добившейся успеха…

— …стоит другая женщина или мужчина, только и ждущие шанса отпихнуть тебя в сторону и усесться за твой стол! — рассмеялась Нэнси.

— Именно так, — рассмеялась и Рут. — Вот почему я приняла этот вызов. Без единого вопроса. Я готова на все, чтобы взять верх над конкурентами.

— Умница. — Нэнси широко улыбнулась. — Подобные тесты сейчас в моде. И одному Богу известно, что ждет нас в будущем.

По правде говоря, Рут думала, что за ними охотится какая-нибудь транснациональная корпорация. Если это так, то получалось, что она выходила на финишную прямую. Остальные женщины также были высококлассными специалистами в выбранной ими профессии.

— Мы идем на посадку. — Рут не отрывала глаз от заросших густой растительностью холмов.

Нэнси села, сняла маску, потянулась.

— Где мы? Боже, неужели это посадочная полоса? Больше похоже на козью тропу. Дамы, держитесь крепче.

Как только Рут вышла из самолета, жара словно накинула на нее горячее влажное одеяло. Не прошло и нескольких секунд, как она взмокла от пота, от дорогой прически не осталось и следа, волосы прилипли к голове. Волна раздражения захлестнула ее. В таком виде не хотелось показываться будущим работодателям. Оставалось только надеяться, что им дадут время, чтобы привести себя в порядок перед торжественной встречей. Рут всюду возила с собой гору косметики.

К счастью, в автомобилях работали кондиционеры. Двадцать минут спустя внедорожник, на котором ехала Рут, остановился в псевдогавайской деревне. Бунгало с бамбуковыми стенами и крышей из пальмовых листьев стояли посреди изумрудных лужаек. Везде росли яркие тропические цветы. Мужчины в белоснежных униформах подошли к джипам, чтобы приветствовать прибывших женщин и показать им их комнаты.

— Пожалуйста, пройдемте со мной, мэм, — обратился к Рут симпатичный молодой человек.

— До встречи, аллигатор, — помахала ей рукой Нэнси.

Комната Рут понравилась. На бамбуковом столике стояла корзина с фруктами. Рядом лежала открытка. Ее поздравляли с прибытием и рекомендовали переодеться в удобную одежду и прибыть для инструктажа в главный корпус, который она могла видеть в окно бунгало. Рут достала из чемодана шорты, белую хлопчатобумажную рубашку и сандалии, а уж потом встала под душ. Одевшись и высушив густые каштановые волосы, она заново накрасилась. В комнате — спасибо кондиционеру — царила прохлада. Рут не испытывала ни малейшего желания вновь окунаться в тропическую жару.

Родилась и выросла Рут в городе. Любила порядок и аккуратность. И ей было не по себе от буйства растительности, переливающейся всеми цветами радуги в нескольких футах от бунгало. Но на данный момент она ничего не могла изменить. Сначала следовало узнать, чем ей предложат заняться. Еще раз посмотревшись в зеркало, она шагнула через порог. Увидела другую женщину, выходящую из своего бунгало. Сара Рейнолдс, высокопоставленная сотрудница одного из ведущих лондонских банков. Обе женщины вместе направились к главному корпусу.

— Как по-твоему, что нас ждет? — спросила Сара, миниатюрная брюнетка в топике, коротеньких шортах и туфельках на высоком каблуке.

— Понятия не имею. — Рут пожалела о том, что надела сандалии, предпочтя удобство красоте. — Но мне представляется, что в неведении нас долго не продержат.

Рут и Сара вошли в просторный зал. Остальные женщины, за исключением Нэнси, уже сидели на травяных матах, небрежно разбросанных по утоптанному земляному полу. Как же нелепо они здесь смотрелись, в модных шортах, с великолепной косметикой, которая уже потекла от жары.

— Привет, девочки! — Нэнси впорхнула в дверь. — Неужели я последняя? Со мной по-другому не бывает.

Ей ответил дружный смех. Выглядела Нэнси великолепно: изумрудный купальник плюс шарф от «Гермеса», завязанный на талии на манер саронга.

— Добро пожаловать в мой дом, дорогие дамы, — раздался густой мужской баритон. — Прошу уделить мне несколько минут.

Высокий мужчина в белоснежном льняном костюме вышел из-за бамбуковой ширмы, стоявшей в глубине зала. Рут едва не ахнула, увидев это идеальное мужское лицо и выгоревшие на солнце волосы. Она узнала его. Владелец авиационной компании и многого, многого другого, бизнесмен, не знающий пощады к конкурентам, всегда добивающийся своего. Богатый, самодовольный, элегантный и до безобразия красивый.

— Инструктаж проведу я, — продолжил Джоэл Мэтсон, — поэтому слушайте внимательно. Повторяться не хотелось бы. Выйдя из этого зала, вы будете предоставлены самим себе. — Джоэл сухо улыбнулся. — Вы примете участие в конкурсе… древнем ритуале. Для вас все будет в диковинку. У островитян, которые жили здесь в незапамятные времена, было название для этой церемонии. Она проводилась каждое лето. Допускались к ней лишь самые красивые женщины. Их отбирали, как отбирали и вас. Название церемонии переводится как «Женщина-самка черпает силу у солнца». Победительница будет одна. Та, которая опередит остальных, получит от меня чек на… — От суммы у всех захватило дух.

Рут попыталась не выказывать изумления. Остальные женщины не отрывали от Мэтсона глаз, а на лицах одной или двух ясно читалось, что ради победы в этом странном состязании они готовы на все.

— Так нам придется конкурировать друг с другом? — спросила Нэнси, отбросив со лба белокурую прядь. — Вы собрали нас здесь для того, чтобы мы преодолели местную полосу препятствий?

Мэтсон улыбнулся; белоснежные зубы яркой полосой выделялись на загорелом лице.

— Разумеется, нет. Уж поверьте мне, я предлагаю вам кое-что поинтереснее. Вам придется обратиться к своим корням, связывающим вас с природой. Полностью сбросить налет цивилизации, вернуться в более простую, доисторическую жизнь, когда все люди были дикарями.

Когда он замолчал, в зале повисла гробовая тишина. Нарушила ее Рут:

— А ради чего? Я хочу сказать… какова цель?

Взгляд темно-синих глаз уперся в нее. И в полной мере она ощутила его харизму. Взгляд гипнотизировал, связывал волю. Потом губы Мэтсона медленно раздвинулись в улыбке.

— В стародавние времена выбирался мужчина, и от женщин требовалось выследить его и сокрушить… сексуально. Способны ли вы отбросить все, кроме вашего женского естества, или вас будут сдерживать требования, которые предъявляет к вам цивилизация?

И под их удивленными взглядами он начал раздеваться. Оставшись в набедренной кожаной повязке, вновь повернулся к ним. Рут едва не рассмеялась. Мэтсон в роли дичи. Я — Тарзан. Ты — Джейн. Каков наглец! Бегать за ним по джунглям… Она не могла представить себе более нелепого занятия, но одного взгляда хватило, чтобы понять: Мэтсон настроен серьезно. А сумма, предложенная победительнице, ясно указывала на то, что это не очередная причуда заскучавшего плейбоя.

— Все, что вам может понадобиться, вы найдете в рюкзаках, которые лежат за ширмой, — продолжил Мэтсон. — Остров покрыт джунглями. Крупной живности, которая может представлять для вас опасность, здесь нет, если, конечно, вы будете осмотрительны. Воды и пищи на острове предостаточно. И заблудиться вы не сможете. Двух часов хватит, чтобы пересечь остров от берега до берега. Мои люди будут за вами приглядывать, но не дадут о себе знать, если только вам не понадобится медицинская помощь. Есть еще вопросы?

— Когда начнем? — спросила Сара Рейнолдс. Лицо ее раскраснелось, черные глаза сверкали от возбуждения. На кудрявых волосах блестели капельки пота.

— Уже начали. В джунгли вы пойдете в той одежде, которая сейчас на вас. В деревню до окончания ритуала вы не вернетесь. Если кто не хочет принять в нем участие, скажите прямо сейчас. Но самолет прибудет только через три дня.

— И можно не сомневаться, что боссы тех, кто откажется, получат письма, характеризующие их не с самой лучшей стороны. — В голосе Рут не слышалось вопросительных интонаций.

— Вы очень проницательны, — ответил Мэтсон, окинув ее оценивающим взглядом.

Рут похвалила себя за то, что инстинктивно остановила свой выбор на практичной одежде. Вот Сара с печалью поглядывала на модные туфельки на высоком каблуке. Мэтсон хищно улыбнулся, вызвав у Рут острую неприязнь. Он позаботился о том, чтобы они и представить себе не могли, что их ждет, а потому заведомо оказались в невыгодном положении. Что ж, наверное, и это входило в условия состязания.

Внизу живота словно вспыхнул пожар. И Рут поняла, что предстоящий поединок возбуждает ее. Вскинув подбородок, она посмотрела на Мэтсона, пытаясь забыть о том, что такой фигурой не мог похвастаться ни один из ее знакомых мужчин. Любой другой выглядел бы смешным с этим куском кожи на талии, но только не Мэтсон.

Наверное, он испытал бы глубокое удовлетворение, если б узнал, что она гадала, какова на ощупь его кожа. Мысль о том, что они могут слиться воедино, еще больше возбудила ее. Этот рот создан для поцелуев…

— А когда одна из нас поймает вас, — голос Рут оставался ровным и спокойным, — что потом?

Глаза Мэтсона озорно блеснули.

— Если поймает. Дайте волю своему воображению. Островитяне говорили: «Когда женщина — королева, мужчина должен склониться перед ней и предложить ей себя, чтобы она получила удовольствие». Та, которая возьмет надо мной верх, и будет победительницей. Вы знаете, что делают победители. Возьмете у меня все, что захотите. Это будет ваше право.

С этим он и исчез за дверью. После ухода Мэтсона все заговорили одновременно. Кроме, пожалуй, Рут. Ей не хотелось ни задавать вопросы, ни отвечать на вопросы других. По ее разумению, дискуссия только отнимала время и силы. Она зашла за ширму, взяла рюкзак. Села на травяной мат, чтобы ознакомиться с содержимым рюкзака. Скоро к ней присоединились Нэнси и Сара.

— Черт, — вырвалось у Нэнси, — мне следовало надеть шорты и блузку. — И она с тоской посмотрела на изумрудный купальник.

Рут достала тюбики с солнцезащитным кремом и средством от насекомых и начала мазать лицо, руки, тело.

— Я сомневаюсь, что нам вообще понадобится одежда. Днем здесь жарко, как в духовке, и я полагаю, что ночь не будет намного прохладнее. — У двери она оглянулась. — Удачи, красавицы. Увидимся в джунглях.

Уже в нескольких ярдах от деревни джунгли окружили Рут со всех сторон. Пахло жарой и плесенью. Влажность просто убивала. Рубашка и шорты прилипли к телу. По щекам и шее текли струйки пота.

Мачете, найденным в рюкзаке, она прорубала себе дорогу в зеленой стене джунглей. Но вскоре убедилась, что дело это утомительное, а потому просто пошла медленнее, раздвигая листву и лианы. Нижние ветви деревьев цепляли ее за волосы, валяющиеся на земле сучья царапали ноги. Когда она вытерла лоб ладонью, на ней остались жирные пятна макияжа. «Ну и вид у меня», — подумала Рут. И попыталась игнорировать внутренний голос, который бубнил о том, что шансов поймать Мэтсона у нее не много. С тем же успехом она могла рассчитывать на то, что сумеет запрыгнуть на луну.

И в личной жизни, и на работе Рут не знала, что такое поражение, не желала знать. Самоконтроль стал для нее навязчивой идеей. В профессиональной деятельности малейшая слабость тут же улавливалась хищниками, затаившимися в кабинетах на нижних этажах. Только сила и жесткость могли помочь ей удержаться на плаву или подняться еще выше. Но она отрицала, даже наедине с собой, что ради этого она жертвовала врожденной женственностью. И Мэтсон задел живую струну, потребовав отказаться от всего, кроме своего женского естества. «Когда в последний раз ты испытывала сексуальные эмоции? — полюбопытствовал внутренний голос. — Когда тебя влекло к мужчине его тело, а не возможность помочь тебе в продвижении по службе?»

Ее ноги в сандалиях бесшумно ступали по толстому слою опавшей листвы. Вокруг звенели и стрекотали насекомые. Рут выругалась, сломав ноготь о камень, но не слишком расстроилась. Это в Лондоне из-за сломанного ногтя пришлось бы бежать в салон, чтобы специалист должным образом позаботился о нем. Жара не отпускала. Бюстгальтер, шорты, трусики промокли насквозь. Однако все это казалось мелочью в сравнении с красотой, которая окружала Рут.

И вскоре она заметила, что от привычной деловой целеустремленной походки не осталось и следа. Теперь она шагала вразвалочку, поглядывая по сторонам. Вдыхала естественные запахи пота и мускуса, источаемые собственным телом, и наслаждалась ими. Разве могли сравниться с ними искусственные ароматы, которые напрочь заглушали их в городе. Рут явственно ощущала, что под действием жары она словно оттаивает изнутри.

Вскоре она вышла к ручью, журчавшему среди поросших мхом камней. Радостно вскрикнув, Рут сняла сандалии, зацепила ремешками, повесила их на шею и вошла в воду. Она двинулась вниз по течению, к шуму далекого водопада. Ее лодыжки и голени наслаждались прохладой, а сама она чувствовала, как медленно растягивается всегда сжатая пружина самоконтроля.

Если не считать стрекота насекомых, окружающая Рут зеленая тишина нарушалась только криками ярко раскрашенных птиц да маленьких золотых обезьян. Изредка ей удавалось заметить других женщин, но никто из них не отзывался на ее оклики. Поначалу Рут не понимала, в чем дело, а потом рассмеялась. Надо же быть полной идиоткой, чтобы звать их. Они же соперницы. И каждая жаждет получить чек, обещанный Мэтсоном.

Солнечные блики отражались от зеленой, всех оттенков нефрита и изумруда, листвы, и, уж конечно, никогда раньше она не сталкивалась с таким разнообразием цветов. По пути ей попалась банановая пальма. Она сорвала несколько зрелых бананов. Маленьких, на вкус напоминающих сливки, совсем не таких, как продавались в супермаркетах. Она запила бананы водой из ручья, наполнила фляжку, повесила ее на плечо. Солнце уже подкатывалось к горизонту. Она не думала о времени, когда уходила из деревни. И только теперь до нее дошло, что ночь придется провести в джунглях. И одной.

На мгновение Рут охватил страх, но потом она вспомнила слова Мэтсона. Он гарантировал, что крупной живности, которая может на них напасть, на острове нет. Тем не менее она решила найти безопасное место для ночлега. И вскоре наткнулась на дерево с гигантскими, выпирающими из земли корнями, образовавшими естественный шалаш. Забравшись в него, Рут обнаружила, что там чисто и сухо. Она легла на подстилку из мха и листьев, выглянула наружу.

День уже перешел в ночь, сумерки длились лишь несколько минут. Лунный свет серебрил листья, изменились и наполняющие джунгли звуки. Ритм ночи отозвался в крови Рут. Чувство полного и глубокого удовлетворения охватило ее. Она знала, что выглядит ужасно, но ее это совершенно не волновало. Квакали древесницы, фиолетово-лиловые тени сгустились над шалашом. Рут вытянула ноги, положила голову на руку и заснула.

Казалось, прошло лишь мгновение, прежде чем ее разбудило прикосновение к животу чего-то мягкого и горячего. И тут же что-то прикоснулось к ее бедру. Спросонья Рут потянулась, переворачиваясь на спину. До чего же реален этот сон. Не хотелось открывать глаза, слишком приятными были ощущения. На рубашке расстегнули пуговицы, бюстгальтер осторожно сдвинули вверх. Потом она почувствовала, как чьи-то губы сомкнулись на ее соске. Рука на бедре скользнула под шорты. Пальцы начали поглаживать лобок, прикрытый влажными от пота трусиками. «Киска», раздуваясь, запульсировала. И когда один палец проник в трусики, она широко раздвинула ноги, в ожидании, что он нежно погладит клитор.

И вот тут Рут окончательно пришла в себя. Это же не сон! Она села, свела ноги. Из темноты на нее смотрели два глаза. В лунном свете она разглядела контуры головы. Мужчина хрипло рассмеялся.

— Мэтсон! Негодяй! — прошипела Рут, стыдясь того, что ее тело откликнулось на его ласки. — Что это ты затеял?

Он улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами.

— Я выследил тебя. Правда, труда это не составило. И теперь пришел за наградой.

— Но это я должна выследить тебя! Ты не упоминал о штрафах, которые придется платить, если ты выследишь кого-то из нас.

— Неужели? Значит, запамятовал. Но ты вроде бы и не против того, чтобы расплатиться со мной.

Рут чуть не заплакала от унижения. Да он откровенно насмехался над ней, но она не могла не признать, что хочет его. Она чувствовала влагу, сочащуюся из ее «дырочки», чувствовала, как горит ее клитор. Неужели такое возможно: желать мужчину, которого не можешь терпеть?

— О, я поняла. Вся эта болтовня о ритуале — выдумка. Ты просто решил поиметь нас всех. Настоящая дичь — это мы. А островитяне и их обычаи — для красного словца.

— Отнюдь. Ритуал существовал, и я намерен выполнить свое обещание… если кто-то из вас сумеет выследить меня. Но видишь ли, я не думаю, что вам это под силу. В современной женщине более нет той энергии, которая была присуща женщине первобытной.

Вот тут его губы прижались к ее, язык проник в ее рот, властный и настойчивый. Она подняла руки, чтобы оттолкнуть Мэтсона, но вместо этого обняла его за шею. Голос джунглей громко звучал в голове Рут, ночная жара возбуждала ее. Тепло, идущее от обнаженной груди Мэтсона, растопило последние островки сопротивления. Мгновение спустя он уже срывал с нее одежду, а она помогала ему.

Не успев подивиться своему поведению, понять, почему вдруг в ней проснулся такой сексуальный голод, она стянула с себя шорты, а уж Мэтсон, помогая ей, проделал то же самое с трусиками. А потом навис над Рут, которая широко развела ноги, чтобы впустить его в себя. И внезапно перед ее мысленным взором возник экзотический цветок, лепестки которого раскрываются, чтобы явить свету влажную сердцевину, сочащуюся сладким нектаром.

Она начала постанывать от удовольствия, едва конец Мэтсона вошел в ее «дырочку». Горячий и твердый. Она затягивала его все глубже, пока головка не уперлась в матку.

— О Господи… — Рут обхватила ногами талию Мэтсона. Приподняла нижнюю часть туловища, а он раз за разом с силой вгонял в нее член.

Ничего подобного она никогда не испытывала. Никакой нежности, никаких любовных игр, одна голая животная страсть. Пот лил с них ручьем, она не могла не признать, что впервые испытывает такие острые ощущения. Она металась из стороны в сторону, стонала от наслаждения, закрыв глаза, полностью, без остатка, отдавшись своему мужчине. В ней словно рухнули какие-то барьеры. В ушах зазвучали барабаны джунглей. Клитор вдавливался в его лобок, и оргазм приближался, набирая силу. А когда он достиг пика, вопль несказанного счастья вырвался из груди и ее ноги с нечеловеческой силой сжали тело Мэтсона.

Мгновением позже он выскочил из Рут и кончил ей на живот. И тут же присел рядом с ней на корточки и начал надевать набедренную повязку.

— Ты, значит, джентльмен, хотя все время доказываешь обратное. — Рут вытерла живот рубашкой. Она не могла заставить себя встретиться с ним взглядом. Щеки ее пылали. Господи, что на нее нашло? Она вела себя как похотливая сучка. И даже не подумала о предохранении. Слава Богу, что Мэтсону хватило совести кончить в сторону.

Мэтсон плотоядно улыбнулся:

— Я выделил тебя среди остальных. Ты другая, особенная. И мне хотелось оставить о себе хорошее впечатление. Что бы ты там ни думала, у меня есть кодекс чести. — Он попятился из шалаша. — Спокойной тебе ночи. — И растворился в темноте.

Рут улеглась на подстилку из сухих листьев и мха. Если бы не пульсирующая «киска» и слабые запахи спермы и мужского пота, она могла бы поверить, что все это ей почудилось. Что с ней происходит? Она не узнавала себя. Никогда и никому она так не отдавалась. Более того, ее страсть осталась неутоленной. Осторожно она сунула руку между ног.

«Киска» горячая, половые губы раздуты, влагалище только и ждет, чтобы его заполнили. Она ввела в него палец, удивившись упругости внутренних стенок. К первому пальцу присоединился второй. Рут начала ритмично гонять их взад-вперед. Потом еще шире развела бедра, выгнула спину. Это невероятно. Почему она не чувствует никакой вины? Раньше все было наоборот. Поэтому мастурбировала она крайне редко. Указательным пальцем второй руки она начала похлопывать по клитору, чувствуя, как он увеличивается в размерах под ее прикосновениями. А потом двумя пальцами стала потирать его с двух сторон. Как же ей было хорошо! Дыхание Рут учащалось.

Живительный сок покрыл ее пальцы, она вытащила их, чтобы помазать клитор. Напряжение нарастало. Она удвоила усилия и скоро кончила, огласив джунгли победными криками. Обнаженная, она заснула еще до того, как пот высох на ее теле.

* * *

На следующее утро Рут выбралась из-под корней дерева и огляделась. Джунгли купались в солнечном свете. Она глубоко вдохнула. Воздух пах ванилью, легкий ветерок ласкал кожу. Она убедилась, что процесс, начавшийся ночью, продолжается. Внутри развязывался тугой узел: джунгли предъявляли на нее свои права.

Решив не одеваться, она засунула вещи в рюкзак. Потянулась за тюбиком с солнцезащитным кремом, но ее рука замерла на полпути. Импульсивно, не отдавая себе отчета в том, что делает, Рут раскидала толстый слой листьев под ногами, добралась до влажной земли. Набрав полные пригоршни, начала втирать ее в кожу, пока все тело не покрылось черным слоем. Земля приятно холодила кожу. Высохнув, она стала естественной защитой как от солнца, так и от укусов насекомых.

Когда Рут вспомнила о ночном происшествии, губы ее разошлись в улыбке. Энергия переполняла ее. Она знала, что обязана найти Мэтсона и доказать ему, что он недооценивает современных женщин. Да только как это сделать?

И тут она заметила сломанную ветку. А на мягкой земле — отпечаток босой ступни Мэтсона. Присмотревшись, нашла новые следы, которые он оставил, уходя от шалаша. Уверенности в ней прибавилось, и она двинулась следом. Шагая, то и дело натыкалась на кусты и деревья с плодами и ягодами. Интуитивно знала, какие съедобные, а какие — нет. Сорвала с десяток ягод, похожих на вишню, набила ими рот — сладкими, как сахар. Красный сок стекал по подбородку, капал на грудь. Джунгли уже казались ей родным домом.

Солнце еще стояло низко. Рут прошла мимо поросших мхом валунов, отбрасывающих длинные тени. Совсем рядом вдруг запела какая-то птаха. Тут же Рут услышала какой-то странный звук и замерла, внюхиваясь в воздух, словно кошка. Низко пригнувшись, нырнула в заросли лиан, вышла на маленькую полянку. Вдали поблескивал маленький пруд. Рядом с ним, на плоском, согретом солнцем камне, Рут увидела две фигуры.

Она прижалась к стволу дерева, чтобы не попасться им на глаза. Но две обнаженные женщины не замечали ее. Они забыли обо всем на свете, занятые только собой. Глаза Рут широко раскрылись, когда она увидела, с какой звериной страстью целуются Нэнси Броуген и Сара Рейнолдс. Неужели джунгли изменили их? Рут зачаровали их ленивые неторопливые движения, грация, с которой они прижимались друг к другу.

Рука Нэнси скользнула между бедер Сары, и та громко застонала от наслаждения. Нэнси что-то зашептала на ухо Саре, и ее пальцы все глубже зарывались в курчавые волосы лобка подруги. Захваченная этим удивительным зрелищем, Рут не сразу поняла, что не она одна наблюдает за женщинами. Еще одна фигура притаилась в кустах. Мэтсон! Кто же еще. И она знала, что ее он не заметил.

Яростное возбуждение охватило Рут. Ей представился блестящий шанс застать его врасплох. Она попятилась, а потом начала обходить полянку. Приблизившись к тому месту, где стоял Мэтсон, она легла на живот и медленно поползла вперед. До нее доносились стоны Сары и крики Нэнси. Приподняв голову, она увидела, что Нэнси стоит на коленях между бедрами Сары, а ее голова ритмично поднимается и опускается: она вылизывала «киску» другой женщины.

Рут улыбнулась. Мэтсон наверняка смотрит на них во все глаза, ожидая пока они кончат, чтобы внезапно появиться рядом и потребовать свою долю удовольствия. Что ж, его ждал неприятный сюрприз.

Она уже видела его. Он устроился под олеандром. Медленно, бесшумно Рут приближалась к нему. Крики и стоны женщин становились все громче. Рут уже подошла к Мэтсону так близко, что слышала его учащенное дыхание и не сомневалась, что у него уже все стоит. Она буквально чувствовала его возбуждение, ощущала биение сердца. Ни на секунду не задумавшись о том, откуда у нее взялась такая сверхчувствительность, Рут метнулась сквозь высокую траву и, словно из-под земли, выросла перед Мэтсоном.

Его лицо побледнело как мел. Челюсть отвисла. На мгновение она даже подумала, что его хватит удар. Слово слетело с губ Мэтсона. Она никогда его не слышала, но поняла, что это имя древней богини.

Она кивнула и вытянула руку.

— Я заявляю мое право на тебя.

Медленно, словно во сне, Мэтсон опустился на колени. На его лице отражались благоговейный трепет и страсть.

— Что… что ты потребуешь от меня? — промямлил он.

Рут взмахнула рукой, наслаждаясь своей властью. Ее груди напряглись, соски затвердели. Она забыла, как она выглядит, с всклокоченными волосами, покрытая серым налетом высохшей земли. Но изумление, застывшее на лице Мэтсона, подсказало ей, что к чему: если раньше он не сомневался, что древние легенды — выдумка, то теперь ей удалось убедить его в обратном.

— На спину, — приказала она. — Ложись на камень.

Мэтсон безропотно подчинился. Лег спиной на валун, чуть торчащий из земли, голова и руки повисли в воздухе, мускулистые бедра разошлись, ступни упирались в землю, стоящий член нацелился в небо. Одним движением Рут оседлала его. Глядя вниз на его бледное лицо, почувствовала, что ее переполняет энергия. Энергия джунглей.

Медленно, очень медленно она начала усаживаться на его торчащий конец, направляя его в свое горячее и жаждущее влагалище. Мэтсон сдавленно вскрикнул, замотал головой, замахал руками. А Рут безжалостно понеслась на нем вскачь, то поднимаясь на всю длину члена, то до упора вгоняя его в себя.

Она ничего не позволяла Мэтсону, все наслаждение предназначалось исключительно ей. Пот ручьями стекал по коже, размывая засохшую землю. Сильные мышцы влагалища обжимали его член, выдаивая досуха, грудь Мэтсона вздымалась, воздух со свистом вырывался из горла, он едва не плакал от экстаза. Но она не знала жалости. Да и Мэтсон не просил пощады. Конец его сохранял твердость, и Рут скакала и скакала на нем, вскрикивая от наслаждения, когда чувствовала, как в нее извергается сперма.

Оргазм за оргазмом сотрясал ее, она едва не теряла сознание от сексуального насыщения, от чувства превосходства над Мэтсоном. Она низвела его до органа, предназначенного для получения удовольствия.

И уже почти загнав Мэтсона, Рут внезапно ощутила на себе чьи-то взгляды. Подняла голову и увидела, что совсем рядом, в двух футах, обнявшись стоят Сара и Нэнси. Обе изумленно таращились на нее.

— Господи, Рут? — Нэнси широко улыбнулась. — Ну кто бы мог подумать!

Рут почувствовала, как ее мозг освобождается от застилавшего его тумана. Джунгли отпустили ее, вернее, она вновь отделилась от них. Услышала стрекотание насекомых, крики птиц, шум водопада. Она медленно выпрямилась, опавший член Мэтсона вывалился из нее. По бедрам побежали серебристые ручейки спермы, но она не обратила на них ни малейшего внимания, улыбаясь женщинам. Мэтсон с трудом поднялся с камня. Опустившись на колени, нарвал мягкого мха и начал вытирать ее бедра.

— Я тебя обожаю, — бормотал он. — Обожаю. Никому не удавалось объездить меня. Я ждал тебя всю жизнь.

Нэнси изогнула бровь.

— Как я понимаю, чек твой. Но почему-то мне представляется, что о работе тебе больше думать не придется. Ты понимаешь, какую ты отловила рыбку, сладенькая?

— Будь уверена, — ответила Рут, глядя на мужчину, стоявшего на коленях у ее ног.

Внешне он совсем не изменился. Разве что выгоревшие от солнца волосы потемнели от пота. Но Рут знала, что перед ними совсем другой человек. Осознание женской силы разительно изменило его. Поэтому она и была спокойна за свою судьбу.

Она знала, что больше ей не придется подавлять себя, чтобы подняться еще на одну ступеньку служебной лестницы. Она знала, что теперь никогда не расстанется с тем, что обрела в джунглях. Не оглядываясь, Рут пошла к пруду. Войдя в воду, начала смывать с себя землю. Длинная тень упала на нее.

— Позволишь присоединиться к тебе? — В голосе Мэтсона слышались почтительные нотки.

Рут улыбнулась ему:

— Присоединяйся. И я думаю, что теперь мне следует звать тебя Джоэл. Поскольку мы уже близко знакомы и скорее всего еще долго не расстанемся.

КОРМИЛИЦА

Джоанна стояла на обочине, ожидая почтовой кареты. Время приближалось к полудню, и солнце едва не прожигало ее соломенную шляпку.

Она уже валилась с ног от усталости, а путь предстоял неблизкий. Джоанна понурилась. Ей оставалось только ждать. Хорошо хоть фермер обещал встретить ее у почтовой станции и на телеге довезти до своего дома.

Джоанна понимала, что удача благоволила к ней. Нынче кормилицы требовались не так часто, как раньше. Она достала ломоть хлеба и кусок сыра, которые взяла с собой в дорогу. Съела, вытащила пробку из кожаной бутыли, но воды в ней уже не осталось. Вздохнув, Джоанна пожевала травинку. Сок не вода, но все-таки утолил жажду.

Через полчаса до нее донесся грохот катящихся по дороге обитых железом колес. Облако пыли она увидела гораздо раньше самой кареты. С трудом встала, подняла с земли свои вещи. Когда почтовая карета остановилась, подхватила юбки, чтобы забраться в нее. Набухшие груди вжались в лиф. Джоанна поморщилась.

В карете ее встретила жуткая духота. Пахло кожей, табаком, потом. Лошади мерно шагали по дороге, позвякивая упряжью. Джоанна попыталась открыть одно из двух окон, но их давно заклинило. Она закрыла глаза, откинулась на спинку сиденья. Носовой платок, который она сжимала в руке, уже промок от пота.

Кроме нее, в карете сидел только один пассажир, крепкий деревенский юноша. Он спал, сморенный духотой. Джоанна открыла глаза, посмотрела на него. Широкие плечи, мускулистые ноги. Грубоватое, но приятное лицо под копной растрепанных светлых волос. «Цвета спелой пшеницы, — подумала она. — Должно быть, фермер».

Джоанна чуть не вскрикнула от резкой боли в грудях, раздувшихся и затвердевших: она не опорожняла их уже добрых двенадцать часов. Во впадину между ними потек ручеек пота. Джоанна промокнула пот, начала обмахиваться платком в напрасной надежде, что ветерок охладит кожу.

За окном лес уступал место полям, которые вновь сменялись лесом. Время от времени попадались фермерские домики, выкрашенные в пастельные тона. Предпочтение отдавалось розовому, синему, желтому. Глядя на них, Джоанна тяжело вздохнула.

В деревню, где ей предстояло работать, она доберется только ранним утром. Если б только в почтовой карете не было так жарко и душно, она могла бы поспать. Но она бодрствовала, а потому ни на секунду не могла забыть о распирающей боли в груди. И выход тут был только один: сцедить избыток молока.

Она искоса взглянула на спящего фермера. Его голова упала набок, рот приоткрылся. Он негромко похрапывал.

Приняв решение, Джоанна распустила шнурки. Сорочка с низким вырезом у сосков уже намокла от молока. Шнурки оставили красные полосы на нижних полукружиях грудей. Джоанна распахнула лиф, вывалила груди на свободу.

— Слава Богу, — выдохнула она.

Кончиками пальцев начала осторожно разглаживать покрасневшую кожу. Пот выступил на ее верхней губе, жар растекся по телу, но боли в груди ослабли.

Она глубоко вздохнула и подняла голову, прикрыв ладонями сочащиеся молоком соски. И встретилась взглядом с молодым фермером. В смущении отвернулась, попыталась запахнуть лиф, но, похоже, опоздала. Он видел. Джоанна искоса взглянула на фермера и обнаружила, что он сочувственно смотрит на нее.

— Могу я чем-нибудь помочь? — спросил он.

Поначалу она и не знала, что ответить. Понимал ли он, что ее мучит?

— Моя сестра недавно родила. Я знаю, какие боли испытывает женщина, когда ее груди полны молока, а ребенок не хочет есть.

Добродушный голос, тревога, отражавшаяся на лице, убедили Джоанну, что юноша действительно хочет помочь. И тут же боль с такой силой прострелила один из сосков, что кормилица едва подавила вскрик. Нет, этот юноша не мог причинить ей зла, решила она и, опустив глаза, кивнула. Румянец медленно расползся по ее щекам. Она не смогла заставить себя объяснить ему, что надо сделать, чтобы облегчить ее боль.

Но молодой человек уже шагнул к ней, опустился на колени. Дрожащими пальцами Джоанна приподняла одну из грудей. На белоснежной коже выделялись синие вены, темный сосок, налитый молоком, стоял торчком.

Юноша потянулся к нему.

— Какая прелесть, — пробормотал он, потом открыл рот.

Джоанна положила сосок ему на язык, и он сомкнул губы.

Осторожно начал его посасывать, но давление, распирающее грудь Джоанны, не уменьшалось. Через минуту-другую она дернулась. Молодой человек отпустил сосок, вопросительно посмотрел на кормилицу.

— Что такое? Я что-то делаю не так? — По голосу чувствовалось, что он очень хочет помочь.

Джоанна улыбнулась, очарованная его застенчивостью.

— Я вижу, ты уже давно не сосал грудь. Наверное, с самого детства. Похоже, придется тебя учить. — Практическая сторона взяла верх. — Как тебя зовут?

— Хеймиш. Хеймиш Сэйер.

— А я — Джоанна. Давай-ка устроимся поудобнее, Хеймиш. И я объясню тебе, что надо делать.

Хеймиш снял куртку из грубого твида, оставшись в полосатой рубашке. Чистенькой, выглаженной, но потертой на воротнике. От его сильного молодого тела на Джоанну словно пахнуло цветами бузины. Она села на пол.

— Значит, так. Ложись рядом со мной. Сюда. Возьми в рот весь сосок, а не его кончик. Языком придавливай его к нёбу. И соси сильнее. Нежность тут ни к чему.

Хеймиш в точности выполнил ее указания, на мгновение выпустил сосок изо рта, вскинул глаза на Джоанну.

— Так?

Джоанна почувствовала покалывание, указывающее на то, что молоко вот-вот потечет.

— Да. У тебя получается. Продолжай в том же духе.

Джоанна закрыла глаза, как только грудь начала освобождаться от молока. Освоив технику, Хеймиш жадно сосал, с видимым наслаждением проглатывая содержимое. Вторая грудь дожидалась своей очереди, роняя на живот Джоанны редкие капли. Кормилицу это раздражало и она повернулась, чтобы взять тряпочку и остановить эту капель.

Но в горле у Хеймиша что-то булькнуло, он поднял руку, начал нежно поглаживать второй сосок, и молоко потекло по его пальцам. Ему это, похоже, нравилось. Джоанна расслабилась, удовлетворенно вздохнула. Тишину нарушало лишь чмоканье Хеймиша.

В какой-то момент он перестал сосать, посмотрел на Джоанну и улыбнулся. Тоненькая струйка голубоватого молока стекала из уголка рта. Совсем как младенец, подумала Джоанна и ладонью вытерла молоко.

— Нравится? — игриво спросила она.

— Такое теплое и сладкое. Я даже не ожидал.

Вскорости Хеймиш опорожнил одну грудь и, пристроившись с другой стороны, принялся за вторую. То ли от жары, то ли от облегчения Джоанна задремала, откинув голову назад. Теплые губы Хеймиша, не знающие устали, также вгоняли ее в сон. А Хеймиш, посасывая одну грудь, рукой тискал вторую, теперь мягкую и податливую.

Почтовая карета медленно тащилась по каменистой дороге, наполненная запахами молока и разгоряченных человеческих тел. Проснуться Джоанну заставили новые ощущения. Одна из грудей посылала по всему телу импульсы наслаждения. Хеймиш высосал все молоко и теперь лизал и покусывал сосок.

Джоанна улыбнулась, вольности Хеймиша нисколько ее не смущали. Действительно, он вел себя как ребенок, хотя давно уже стал взрослым: наевшись, малыши всегда любили немного поиграть. Если ему хотелось потискать ее сосок, она ничего не имела против. И вновь закрыла глаза.

«У него красивый рот, — думала она. — И лицо приятное, пусть и грубоватое». Хеймиш тем временем продолжал покусывать то один, то другой сосок, двумя руками приподнимал заметно уменьшившиеся в размерах груди, сводил их и разводил. И внизу живота Джоанны начал разгораться пожар.

А тут еще Хеймиш, набрав молока полный рот, раскрыл его, и белая струйка потекла между грудей под шнурки лифа. Хеймиш наклонился, начал слизывать молоко, потом недовольно хмыкнул.

— Я не достаю. Мешают шнурки, — с невинным видом сказал он. — Может, распустишь их?

Когда Джоанна выполняла его просьбу, дыхание ее участилось. Но почему нет? Он помог ей, и за это она была ему очень благодарна. А кроме того, прикосновения его рта к коже вызывали такие приятные ощущения.

— Вот, теперь они тебе не помешают.

Хеймиш тут же принялся вылизывать открывшиеся участки живота. На коже остались красные следы от косточек корсета. Хеймиш прошелся по ним кончиком языка. От этих прикосновений Джоанну охватила истома. Они успокаивали и возбуждали. Она уже и припомнить не могла, когда ласки мужчины доставляли ей такое удовольствие.

— Ты могла бы снять юбки, — заметил Хеймиш. — Без них тебе будет прохладнее.

Джоанна не колебалась ни секунды.

— Тогда помоги мне. Юбки у меня тяжелые.

Хеймиш расстегнул застежку на поясе, потом развязал шнурок, удерживающий нижние юбки. Когда он стягивал их, Джоанна приподняла бедра. Панталон она не носила, так что осталась в чем мать родила. Ей бы, конечно, хотелось предстать перед молодым человеком красавицей. Но живот у нее отвисал, форма бедер тоже оставляла желать лучшего, однако Хеймиш и так смотрел на нее во все глаза.

— Господи. О Господи. — Он провел рукой по белоснежной коже бедер, добрался до островка волос. — Джоанна, ты такая красивая.

Искреннее восхищение в его голосе тронуло ее. Неужели он еще девственник?

— У тебя никогда не было женщины, Хеймиш? — мягко спросила она.

Он поник головой, не решаясь посмотреть на нее. А когда заговорил, голос его переполняло желание.

— Никогда. Но я так тебя хочу. Ты покажешь мне, как это делается?

Вихрь эмоций захлестнул Джоанну. В том, что должно было произойти, она не видела ничего предосудительного. Она тоже его хотела, все ее тело жаждало мужчину. И потом, должна же она с ним как-то расплатиться… денег-то все равно у нее не было. «Не остается ничего другого, как расплатиться натурой», — с улыбкой подумала она.

Пригнув его к себе, Джоанна прошлась рукой по щеке, подбородку с жесткой щетиной, заглянула в глаза, потом крепко поцеловала. От прикосновения ее губ Хеймиш страстно застонал. И стон этот невероятно возбудил Джоанну.

Протянув руку к ширинке его кожаных бриджей, она расстегнула пуговицы, достала крепкий молодой член. Учащенное дыхание Хеймиша подсказало ей, что он может кончить, не добравшись до главного.

— Ложись, Хеймиш, — попросила она. — Торопиться не надо. Так будет лучше нам обоим. Это я тебе обещаю.

Когда ее поцелуи и ласки немного успокоили его, она развела бедра и велела ему лечь между ними. Он подчинился, довольный тем, что у него есть наставница. Их окутал густой запах ее мускуса.

— Так пахнут все женщины? — удивленно спросил Хеймиш.

Она кивнула.

— Тебя он пугает, отталкивает? Запах этот нравится далеко не всем мужчинам.

— Нет. Это прекрасный запах. Как у земли и свежего хлеба. Я никогда не видел вблизи женскую… штучку… Могу я?.. Ты позволишь?

— Да, — ответила Джоанна. — Смотри сколько хочешь. Делай что хочешь.

Хеймиш осторожно развел половые губы, присмотрелся. Джоанна едва не выгнула спину, когда он начал нежно поглаживать то, что находилось между ними. Хеймиш, похоже, и не понимал, что доставляет ей удовольствие, проводя толстыми пальцами по нежно-розовой плоти. Его невинность только обостряла ее ощущения.

А когда он наклонился, чтобы приникнуть ртом к ее интимному местечку, Джоанна подумала, что он, должно быть, не видит в этом ничего противоестественного. Многим из ее любовников мысль об этом не пришла бы в голову, а другие посчитали бы, что подобное действо унижает их. Она же учащенно задышала и едва не вскрикнула, когда его язык и губы начали сосать ее «дырочку» точно так же, как недавно сосали сосок.

Вцепившись руками в густые волосы, она понуждала его продолжать начатое. Наслаждение нарастало и нарастало. Под его языком и губами «дырочка» набухала и раздувалась. А потом, возможно, случайно, он прошелся языком по затвердевшей пипочке, ее самому чувствительному местечку. И мощный оргазм потряс ее, застигнув врасплох. Она выгнула спину, изо всех сил вжимая в себя его губы, ахала и кричала, сотрясаемая волнами наслаждения, прокатывающимися по ее телу. Наконец они стихли, и Джоанна медленно пришла в себя.

А Хеймиш улегся на нее, поцеловал в губы, и она почувствовала во рту вкус своей «дырочки». Головка его члена сама нашла влагалище. Положив руки на ягодицы Хеймиша, Джоанна легонько надавила на них, но он, похоже, и сам понял, что нужно делать. Член его до упора вонзился во влажную, горячую, жаждущую «дырочку».

Джоанна подняла ноги и Хеймиш заскакал на ней, как молодой жеребец. К своему изумлению, она почувствовала приближение второго оргазма. И мгновение спустя уже кричала от наслаждения, мышцы ее влагалища с силой обжимали толстый конец Хеймиша, доставляющий ей неземное блаженство.

Лицо Хеймиша светилось от счастья. Рот широко раскрылся, он ахнул и из него вырвался заряд спермы. Какое-то время он метался меж бедер Джоанны, а потом затих. Поднял голову, улыбнулся ей.

— Тебе не пришлось показывать мне все. Кое до чего я дошел сам.

Улыбнулась и Джоанна.

— Это и неудивительно. Ты же мужчина.

— Я сделал все, как надо?

— Да, — выдохнула она. — Даже лучше.

Хеймиш снова поцеловал ее, с любовью и гордостью, его грубые руки погладили волосы Джоанны.

Почтовая карета, покачиваясь, продолжала свой путь, день сменился ночью. Лунный свет посеребрил верхушки деревьев и копны сена. В лесу заухал филин. В карете, обнявшись, спали Джоанна и Хеймиш. Под утро, когда заря уже осветила крыши деревенских домов, обитые железом колеса застучали по вымощенному булыжником двору почтовой станции.

Хеймиш, полностью одетый, помог Джоанне выйти из кареты, протянул ей узел с вещами. Джоанна дрожала от холодного ветра, который гулял по ее голым лодыжкам. Посмотрела на оставшегося в карете Хеймиша, не находя слов. Пришло время расставания, и она внезапно так смутилась, что потеряла дар речи. А впрочем, что она могла ему сказать, кроме «прощай»? Хотя и чувствовала, что этого недостаточно. Она поправила прядь волос, которая выбилась из-под соломенной шляпки, завязала ленты под подбородком.

Увидела, что за воротами стоит телега, на которой сидит фермер, ее новый хозяин.

— Я собираюсь жениться. В следующем месяце, — вырвалось у Хеймиша. Свою тайну он открыл ей с таким видом, будто дарил ей сокровище. — У моей будущей жены есть ферма и маленький ребенок. Ее мужа убили год назад.

Джоанна улыбнулась с легким оттенком грусти. Но потом взяла себя в руки.

— Я желаю тебе счастья. Твоей жене повезло.

— Я живу в соседней деревне. На телеге путь занимает один день. Мы будем соседями. Может…

Кучер щелкнул кнутом, лошади тронули почтовую карету с места.

Джоанна помахала вслед рукой.

— Если тебе понадобится кормилица, ты найдешь меня здесь.

Хеймиш улыбнулся в ответ, вскинул руку. Но она не знала, расслышал ли он ее слова за грохотом обитых железом колес.

ВОЕННАЯ ИСТОРИЯ

— Говорят, в «Пале» отличный оркестр, — прокричала Моника, перекрывая шум, царящий в заводском цехе по производству боеприпасов. — Тебе бы пойти со мной на танцы, а не сидеть в одиночестве вечер за вечером. Твой Кен должен понимать, что ты не монахиня.

Хейзл Прайс улыбнулась, убрала под косынку прядь светлых волос.

— Он понимает. Кен не такой уж зануда, если сойтись с ним поближе. Но мне кажется, это нехорошо. Мы же обручились, когда он приезжал в отпуск.

— А что плохого в нескольких танцах, нескольких коктейлях? У большинства девушек женихи служат в армии, но они ходят на танцы. Я считаю, и ты можешь пойти.

Хейзл искоса взглянула на Монику. Ее большие груди распирали комбинезон. На добродушном лице темнело масляное пятно. Некоторые девушки считали Монику очень уж ветреной, но Хейзл нравился ее живой характер. Так что неожиданно для себя она согласилась пойти на танцы.

— Я позвоню тебе в семь, — пообещала Моника. — Вот увидишь, тебе понравится.

И теперь, торопясь к автобусной остановке, Хейзл испытывала противоречивые чувства. Приятно повеселиться с подругой, но что за веселье без Кена. Она поравнялась с витриной цветочного магазина, заклеенной крест-накрест липкой лентой, чтобы при близком разрыве бомбы не разлетались осколки. И хотя времени у нее оставалось в обрез, засмотрелась на бутоньерки — маленькие букетики, которые прикрепляли к платью вместо брошки. Ей понравились и подснежники, и анемоны, но взгляд задержался на прекрасной белой камелии, какие носили актрисы в голливудских фильмах. Камелия могла бы оживить ее далеко не новое выходное платье.

Хейзл любила одеваться и носить красивые вещи, но Кен сказал, что в столь тяжелые времена негоже потакать этой привычке. Однако он гордился ее длинными ногами и стройной фигурой. И называл ее «моя Бетти Грейбл[3]». Все говорили, что она и Кен — идеальная пара. И он устраивал ее во всех отношениях, не так ли? Хорошо сложенный, надежный, честный, пусть иногда и излишне самодовольный.

Она попыталась представить себе его лицо. Однако не смогла. Ее встревожило, что она ничего о нем не помнит: ни какие у него на ощупь волосы, ни запаха лосьона после бритья. Возможно, если бы у них были более близкие отношения… Но Кен сказал, что заниматься этим делом до церемонии бракосочетания — грех. Наверное, он был прав. И она чувствовала себя виноватой, потому что ей хотелось большего.

Как-то на Рождество, отдав должное хересу, Кен запустил руку ей под свитер и потискал грудь поверх бюстгальтера. Потрясенная, стыдясь жара, полыхнувшего у нее между бедер, она оттолкнула его. Кен извинился, а потом она не решалась попросить еще разок поласкать ее. Но ей так хотелось, чтобы он погладил ее бедро повыше много раз штопанного чулка, чтобы его рука скользнула под трусики.

Хейзл покраснела, вспомнив, как потом, в темноте, лежа в постели, она подняла ночную рубашку и пощупала себя между ног. Наружные губы ее «киски» раздулись, их покрывала влага. А когда она погладила маленькую пипочку над «дырочкой», то почувствовала, как импульсы наслаждения начали распространяться по всему телу. Сокрушенная чувством вины, она отдернула руку. Хорошие девушки таким не занимаются.

Хейзл вздрогнула, внезапно вспомнив, где находится. Все тело горело. Не хватает еще, подумала она, чтобы кто-то прочитал на ее лице столь греховные мысли. Продавщица в магазине уже вопросительно поглядывала на нее. Хейзл покраснела еще сильнее, но потом поняла, что причина внимания продавщицы проста: она слишком долго стояла перед витриной. «Автобус», — вспомнила она. Резко повернулась и чуть не столкнулась с американским солдатом, который направлялся к двери цветочного магазина.

— Извините, — пробормотала Хейзл, протискиваясь мимо. На солдата даже не посмотрела. Заметила лишь, что он высок ростом и у него черные волосы. Она тяжело дышала, встав в хвост очереди на автобусной остановке. А буквально через несколько секунд подкатил и автобус. Хейзл уже собралась подняться в салон.

— Извините, мэм, — раздался рядом мужской голос.

Хейзл обернулась. Высокий американский солдат держал в руке бутоньерку. — Вы не соблаговолите принять ее от меня? Я видел, что она вам очень понравилась. Только не сочтите мое поведение за дерзость. Я… ну… Дело в том, что мне очень нравится ваша страна. Англичане такие хорошие люди.

На лице Хейзл отразилось изумление. Солдат держал в руке белую камелию. Как он узнал, какую надо купить бутоньерку?

— Я… Нет. Я не могу… — Она схватилась за поручень, чтобы запрыгнуть в автобус.

Но его рука удержала ее.

— Пожалуйста, возьмите. На моем кителе она будет смотреться довольно глупо.

Женщина, вошедшая в автобус перед Хейзл, обернулась и посмотрела на ее, вскинув брови. Кондуктор переводила взгляд с Хейзл на американца.

— Так что, мисс? — спросила она. — Поднимаетесь в автобус или будете ждать следующего?

— Я… я еду, — пролепетала Хейзл, интуиция подсказывала ей, что от солдата надо держаться подальше. Ни к чему это. Все янки одинаковые. Сорят деньгами и считают, что девушки сами должны падать к ним в объятия. Что ж, она не из тех, у кого от подарков голова идет кругом.

Впервые она пристально посмотрела на солдата. Лицо приятное, черты правильные. Губы раздвинулись в улыбке. И глаза такие искренние. Она улыбнулась в ответ. Протянула руку за бутоньеркой.

— Благодарю вас. Вы очень добры.

Кондукторша театрально вздохнула, звякнула в колокольчик.

— Янки, — пробормотала она. — Закормленные, денег прорва, сексуально озабоченные. Куда ни глянь, они тут как тут.

Сидевшие рядом пассажиры рассмеялись. Когда автобус тронулся с места, Хейзл прошла к своему месту. Она понятия не имела, как зовут американца, увидит ли его снова. Но его подарок скрасил ей день. Она поднесла камелию к лицу, вдохнула сладковатый аромат. Такое обычно случается не в реальной жизни, а в фильмах. То-то Моника будет смеяться, когда она расскажет ей об этом американце.

Позднее, когда она и Моника вошли в дансинг-холл «Пале», оркестр играл мелодию Гленна Миллера[4] «В настроении».

— Как же мне нравится эта музыка! — воскликнула Моника. — А тебе? — И Моника повела плечами, чтобы те, кто хотел, полюбовались видом ее большой трясущейся груди.

— Мне тоже. — Ударные инструменты всегда заводили ее. Она начала приплясывать в такт музыке.

Народ на площадку все прибывал, воздух пропитался запахами разгоряченных тел, духов, сигаретного дыма. Хейзл оправила платье. Наклонилась к Монике.

— А если нас никто не пригласит? — прошептала она.

Моника закатила глаза.

— Быть такого не может. В округе столько войск, что на каждую девушку приходится по три солдата. Не торопи любовь. Скоро от них отбоя не будет.

И тут же рядом с ними возникли два поляка.

— Не желаете потанцевать? — спросили они.

— Отчего же. — Моника плотоядно улыбнулась. — Пошли, Хейзл.

И ее увлекли на танцплощадку. А потом, едва заканчивался один танец, кто-то из солдат приглашал их на следующий. Дансинг-холл, украшенный флагами союзных держав, гудел, как растревоженный улей. Они танцевали с англичанами и норвежцами, которые угощали их выпивкой и показывали фотографии своих близких. Но перед очередным танцем Хейзл не выдержала и с улыбкой покачала головой:

— Мне надо немного передохнуть. Ты иди, Моника.

— Я тоже посижу минутку-другую. — Моника подмигнула Хейзл, показывая, что не намерена проводить весь вечер с теми, кто первым обратил на них внимание. Когда солдаты отошли, она улыбнулась: — Рада, что пришла, не так ли? Ты слишком красива, чтобы все вечера торчать дома.

Хейзл кивнула, пригубила коктейль. Моника уже немного запьянела. Смех ее стал громким и пронзительным, но Хейзл ничего не имела против, потому что сама пребывала в превосходном настроении. Спиртное помогло ей забыть про тяготы воины, длящейся уже пятый год. Как и многие другие, она не могла вспомнить ночь, когда бы ее не будили сирены воздушной тревоги.

Внезапно она заметила высокого солдата, направляющегося к ней сквозь толпу. И едва не выронила стакан.

— Господи, — прошептала она. — Моника, это он!

— Что? Кто? — переспросила Моника.

В этот самый момент к ним подошел американец. Широко улыбнулся:

— О, какой сюрприз. Еще раз здравствуйте. Я вижу, вы прикололи цветок к платью. Он вам очень к лицу.

— Я… э… да, — пролепетала Хейзл. — Он такой красивый.

Моника ткнула локтем Хейзл, прошипела:

— Ты не говорила мне, что он такой красавчик. Он же может сойти за брата Роберта Тейлора[5]. Спроси, нет ли у него приятеля.

— Моника, прекрати! — Хейзл залилась румянцем.

Улыбка американца стала шире.

— Не волнуйтесь. Конечно же, у меня есть приятель. Эй, Барни, подойди сюда и познакомься с этой очаровательной дамой.

Моника скромно потупилась, когда Барни, здоровенный светловолосый веселый парень, плюхнулся на соседний стул.

— Привет, сладенькая, — поздоровался он. — Как жизнь? — И положил руку на спинку стула Моники.

Моника облизнула губки, пододвинулась к соседу, ткнула его локтем в бок.

— Привет, Барни. У твоего приятеля есть имя или оно ему ни к чему?

Высокий американец рассмеялся, облокотился на спинку стула Хейзл. Хотя обращался он к Монике, его глаза ловили взгляд Хейзл.

— Действительно, мы же еще не познакомились. Я — Анджело. Анджело Галлоне. А как зовут вас?

— Моника. А эта застенчивая красотка — Хейзл. Она у нас молчунья. Но далеко не тихоня.

Хейзл встала, придя в ужас от болтовни подруги. Пожалела о том, что она такая белокожая. Потому что сейчас ее лицо цветом могло соперничать со свеклой.

— Не хотите… не хотите потанцевать?

— С удовольствием. — Анджело взял Хейзл под руку и повел на танцплощадку.

Хейзл почувствовала, как ее легко и уверенно ведут в танце. Вблизи Анджело, широкоплечий и мускулистый, казался еще выше. Рядом с ним Хейзл чувствовала себя чуть ли не Дюймовочкой. Для нее это было внове. С Кеном она, наоборот, смотрелась крупной женщиной.

— Итак, это правда? Вы действительно не тихоня? — шепотом спросил Анджело. Хейзл не могла не рассмеяться. Странные ощущения охватили ее. Рука, которую держал Анджело, пульсировала. Тело напряглось. Он и вправду такой красавец! Как получилось, что она не заметила этого на автобусной остановке?

— Это все выдумки. Я очень даже скромная.

Анджело улыбнулся, а потом лицо его стало серьезным.

— Я в этом нисколько не сомневаюсь. — Его серо-зеленые глаза не отрывались от ее лица.

«Девушка может утонуть в этих глазах», — подумала Хейзл.

Она отвела взгляд, в горле у нее пересохло. Что с ней произошло? Ее тело вдруг ожило. А те места, что касались Анджело, просто горели огнем. Дыхание его пахло мятой и обжигало щеку. Она вдруг осознала, что трусики в промежности намокли. Даже когда Кен целовал и тискал ее, она… не чувствовала такого жара между ног.

Смущение она решила скрыть разговором.

— Эта бутоньерка… Вы всегда так импульсивны?

Он улыбнулся:

— Конечно. А зачем сдерживать свои порывы? В армии никто не знает, сколько ему отмерено. Поэтому надо жить сегодняшним днем. Если оставлять что-то на завтра, можно остаться с носом.

Эти слова она слышала постоянно, но почему-то в устах Анджело они прозвучали по-другому. Образ Кена, расплывчатый, смутный, напоминающий старую фотографию, возник перед ее мысленным взором. «Можно прожить всю жить, ожидая чего-то», — подумала она. И внезапно осознала, что ждать более не желает. Она хотела жить. Попробовать все, каким бы запретным ни считался этот плод. Надоело ей всегда и все делать правильно.

Ночь кружилась вокруг нее в сиянии ярких огней. Лишь изредка прерываясь, чтобы пропустить стаканчик, они кружили по танцплощадке, независимо от того, что играл оркестр: вальс, джигу, румбу или танго. Хейзл уже и не помнила, когда она так веселилась. Она уже не ходила, а летала по воздуху. Моника по-прежнему танцевала с Барни, приятелем Анджело. Хейзл помахала ей рукой, когда они в танце проносились мимо, но Моника этого не заметила. Она во все глаза смотрела на здоровяка-блондина.

— Похоже, твоей подружке Барни приглянулся, — заметил Анджело.

Хейзл механически кивнула, по существу, не расслышав его слов. Запах Анджело, его черные волосы, отутюженная форма… Голова у нее шла кругом от желания. Кровь бурлила. И когда закончился последний танец, ее охватили и разочарование, и предчувствие чего-то удивительного.

— Похоже, тебе сегодня повезло, — заметила Моника, когда они брали в гардеробе пальто. — Он знает, что нужно девушке. Постарайся использовать его на полную катушку.

— Что ты такое говоришь? — ужаснулась Хейзл. — Я не такая.

— Кого ты хочешь обмануть? Мы все такие, если мужчина подходящий. Но я о другом. Завтра Анджело уезжает. Барни сказал, что их часть остановилась здесь на ночлег. А утром они двинутся дальше, на аэродром.

— Анджело мне этого не говорил, — нахмурилась Хейзл. — Да ладно. С глаз долой — из сердца вон.

— Золотые слова. Завтра появится кто-нибудь другой, не хуже этого.

Несмотря на беззаботный тон, сердце Хейзл упало. С Анджело она чувствовала себя желанной. Его взгляд, улыбка зачаровывали ее. А как бережно обнимал он ее в танце! Что ж, все хорошее когда-то заканчивается. Когда она выходила из гардероба, ноги у нее словно налились свинцом. А может, оно и к лучшему. Не будет искушения сойти с пути истинного. А там вернется Кен, и все образуется.

Анджело ждал ее на улице. В шинели и фуражке.

«Какой красавец», — мысленно вздохнула Хейзл.

— Что случилось, сладенькая? — озабоченно спросил Анджело. — Почему ты такая грустная?

Она передала ему слова Моники.

— Это правда, — кивнул Анджело. — Завтра мы отбываем. — Он увлек ее в сторону от парадного входа в «Пале», потом развернул к себе лицом. Она не решалась заглянуть в его серо-зеленые глаза. — Знаешь, может, я сошел с ума, но с самого первого взгляда мне стало ясно, что ты особенная. Впрочем, наверное, все парни говорили тебе то же самое, а? Ты ведь такая красивая! Так что поклонников у тебя пруд пруди…

— Нет. Никого у меня нет. Ты первый, кто за долгое время мне приглянулся.

Низ живота сладко заныл. Она говорила правду. И ее уже не волновало, чем закончится вечер с Анджело. Ей нравились те ощущения, которые он в ней вызывал. Жаль только, что вечер этот не мог длиться, длиться и длиться.

— У меня есть пара часов до возвращения на базу…

— Мы… мы могли бы погулять, — ответила она, беря его под руку.

— Отлично! Бери командование на себя. Так куда мы пойдем?

Хейзл рассмеялась. Командиром она себя не чувствовала. Скорее наоборот.

— Может, спустимся к реке?

Серебристый свет луны заливал поля. Они молчали, ощущая растущее напряжение. Подморозило, и дыхание паром вырывалось изо рта. Хейзл задрожала, и Анджело обнял ее. Естественно, она чуть повернулась и подняла голову, подставляя рот для поцелуя.

Когда их губы соприкоснулись, Хейзл тряхнуло, как от удара электрическим током. От гладкой щеки Анджело шел тонкий запах одеколона. Его язык осторожно раздвинул ее поначалу холодные губы, нырнул глубже. Она всем телом прижалась к нему. Дыхание Анджело пахло мятной жевательной резинкой и сигаретами «Лаки страйк». Сладость поцелуя чувствовало все ее тело, до самых мизинцев.

Анджело увлек ее к каменной стене, за которой они укрылись от холодного ветра. Она прижималась к нему, страстно отвечая на поцелуи. Господи, да ее никогда так не целовали. Кен разве что тыкался в нее губами. Похоже, он понятия не имел, для чего ему нужен язык. А вот твердый язык Анджело, исследующий закоулки ее рта, заставлял ее думать о другом органе, предназначенном для более интимного контакта.

Она не протестовала, когда Анджело расстегнул пуговицы пальто и запустил руки внутрь. Она не отпрянула, когда почувствовала его руку на голом животе. И лишь пискнула, когда рука поднялась выше и легла на грудь.

— Я остановлюсь, ты только скажи. — Анджело убрал руку.

— Нет, не останавливайся, — выдохнула Хейзл, прижимаясь к нему. Она собрала волю в кулак. Потому что знала: теперь или никогда. Слова бурным потоком вырвались из нее. — Я никогда такого не чувствовала. Я хочу, чтобы ты… Я хочу… всего. Покажи мне, пожалуйста.

Его рука вновь принялась ласкать ее грудь.

— Ты уверена?

Она кивнула и прикусила губу, когда его пальцы нашли сосок и начали нежно обжимать его. Удовольствие было так велико, что голова у нее пошла кругом.

— Как ты говорил? Ты говорил… надо жить… сегодняшним днем?

Он улыбнулся. Она знала, что его забавляет ее срывающийся голос, ее неприкрытая страсть.

— Да. Что-то в этом роде. Сделай мне одолжение, сладенькая. Перестань говорить. Просто расслабься.

Она кивнула, ей и самой было уже не до слов. Глядя на Хейзл, Анджело наблюдал за сменой чувств, отражающихся на ее лице по мере того, как его руки исследовали ее тело. Хейзл находила эти руки удивительно возбуждающими, они делали все то, на что никогда не решался Кен. Она пыталась скрыть наслаждение, вызванное его прикосновениями, но сверкающие глаза, раскрасневшиеся щеки, полураскрытые губы выдавали ее с головой. Он не знал пощады. Когда она просила его не смотреть на нее, лишь качал головой и улыбался. Ее раздирали стыд и желание. И она не могла сказать, какое чувство было более сильным.

Анджело задрал ее платье и уже ласкал бедра. Подушечки его пальцев кружили по полоске кожи между чулками и трусиками. Она чувствовала, как от этих прикосновений сводит живот. Потом руки поднялись выше, зацепились за резинку трусиков, спустили их до середины бедер. И нашли ее влажное, пульсирующее местечко.

Хейзл тихонько ахнула и спрятала горящее лицо на плече Анджело, когда его пальцы раздвинули набухшие наружные губы. Импульсы наслаждения распространились вверх и вниз, захватывая живот и бедра. Она и представить себе не могла, что простое поглаживание этого местечка таило в себе столько удовольствия. Когда она трогала себя там, ничего подобного не происходило. Рука Анджело практически не двигалась. Лишь указательный палец то надавливал, то отпускал маленькую твердую «кнопку», возникшую во влажной плоти. Результат ошеломил ее. Бедра сладострастно ходили ходуном. С губ срывались хриплые стоны.

Что он мог подумать? Она вела себя как последняя шлюха. О Господи, до чего ей было хорошо! Влага сочилась из нее и на тот палец, что играл и играл с «кнопкой», и на другие. Она развела бедра пошире. Палец вошел в нее, и одновременно Анджело нашел губами ее рот, и его язык ринулся в атаку. Это уже было выше ее сил. Напряжение росло, росло… и внезапно она закричала, яростно вдавливаясь лобком в запястье его руки. Волны наслаждения сотрясали все тело.

Когда Хейзл успокоилась, Анджело пощекотал ее под подбородком.

— Ты в порядке? Ты кончила впервые, так?

Хейзл кивнула, покраснев до корней волос. Тело трепетало. Так вот почему люди пытались улечься в постель до свадьбы. Ей хотелось поблагодарить Анджело за то, что он так доходчиво разобъяснил ей, что к чему. Руками она обхватила его за шею, наклонила к себе. Они вновь поцеловались, но теперь она чувствовала распирающее его напряжение. Он так старался ради нее! И ей хотелось его отблагодарить.

— Покажи мне, что надо делать, — прошептала Хейзл.

Анджело улыбнулся:

— Правда? Ты, однако, умница. Ты это знаешь? — Он расстегнул ширинку, направил туда руку Хейзл.

Она осторожно прикоснулась к его пенису, распирающему трусы, удивилась, какой он горячий и твердый. Улыбнулась, когда Анджело застонал, ей хотелось сделать ему приятное. Анджело расстегнул пояс, приспустил трусы, и ее пальцы заскользили по торчащему, как мачта, концу.

— Ты действительно делаешь это впервые? — Анджело тяжело дышал.

Хейзл улыбнулась:

— Да, но моя подружка рассказывала мне как это делается. Тогда меня это шокировало. А теперь… — Она вспомнила и кое-что еще, о чем также рассказывала ей Моника. Совсем уже непристойное, просто невероятное. Она не могла поверить, что мужчинам нравится, когда их сосут. Но сейчас ей хотелось попробовать.

Импульсивно она опустилась на колени. Красный пенис Анджело торчал теперь на уровне лица. С потемневшей, влажной головкой. Открыв рот, она осторожно обхватила губами головку, засосала ее.

У Анджело подогнулись колени.

— О Боже! — простонал он. — О, о…

У головки был солоноватый вкус. На Хейзл пахнуло мылом и потом. Она осмелела. Языком прошлась по основанию головки. Анджело задергался, то вставляя член глубже, то чуть ли не вытаскивая его. Хейзл чувствовала, что он сдерживается, не желая достать до горла.

— Боже, о Боже! — вырвалось у него, руками он вцепился в ее волосы. — Ты просто чудо. Тебе бы остановиться, а не то…

«Никогда», — подумала Хейзл. Ей хотелось довести дело до конца. Теперь она уже не только лизала, но и покусывала член. И результат не заставил себя ждать. Анджело громко застонал, она же рукой ухватила его мошонку, а потом, интуитивно, прошлась пальцем по влажному зазору между ягодицами.

И тут уже Анджело прижал ее лицо к своему лобку, а в следующее мгновение теплый поток устремился ей в рот. Хейзл проглотила пахучую жидкость. Она гордилась собой. И ей нравилось, что в момент оргазма Анджело она могла делать с ним все, что хотела, таким он был беспомощным. Она встала, положила голову ему на грудь, ее рука ласкала обвисающий пенис.

Потом они застегнулись на все пуговицы, постояли в обнимку, и в их поцелуях чувствовалась не только страсть, но дружба и умиротворенность. Оба знали, что их пути разойдутся. А этот вечер — лишь мимолетный эпизод военного времени… Анджело проводил Хейзл домой. Попрощались они достаточно сухо и сдержанно.

— Прощай, Хейзл. Спасибо тебе за отличный вечер. Воспоминания о нем будут согревать меня в холодные ночи.

— Прощай, Анджело. Береги себя.

Она наблюдала, как он идет по дороге, грустя о том, что скорее всего больше никогда его не увидит. А когда повернулась, чтобы войти в калитку своего дома, перед ее мысленным взором возник Кен.

Вот теперь она видела его ясно и отчетливо. Ее захлестнула волна любви к своему жениху. До следующего отпуска оставалось несколько недель. И уж теперь она позаботится о том, чтобы, уезжая, он увез с собой незабываемые воспоминания. В конце концов, времена нынче такие, что надо жить сегодняшним днем. Ничего не откладывая на потом. Особенно если речь шла об удовольствии.

ДОМИЯ

В кармане Говарда Фабьен нашла визитку с одним-единственным словом.

«Домия».

Золотое тиснение, бумага отличного качества. Она перевернула визитку. На обратной стороне увидела адрес: Сен-Оноре, 14.

Значит, у Говарда появилась пассия. Этого следовало ожидать. Слишком часто он в последнее время опаздывал на свидания, а отговорки становились уж очень неубедительными. Фабьен вскинула подбородок. Из зеркала на нее смотрели глаза, сверкающие холодной яростью.

Фабьен знала, что она хороша. Чертовски хороша. Белоснежная кожа, модно подстриженная челка. Неброский макияж, подчеркивающий форму глаз, полные губы, подведенные розовато-коричневым карандашом. Ни единой морщинки на лице, высокая, упругая грудь, длинные стройные ноги. На улице мужчины постоянно оборачивались ей вслед. Говард знал, как они смотрят на нее — с жадностью и сожалением. Ему это нравилось. Потому что принадлежала она не им.

Вся ее красота предназначалась только ему. Так зачем ему понадобился кто-то еще?

Он позвонил чуть раньше, чтобы отменить их встречу за обедом. Голос его, записанный автоответчиком, звучал нарочито радостно:

«Извини, дорогая, вынужден задержаться на работе допоздна. Завтра заскочу к тебе пораньше. Поедем завтракать в наш любимый ресторан. Не возражаешь?»

Фабьен смяла визитку, швырнула на пол. Она очень даже возражала!

Хотела, чтобы Говард «работал» с ней, а не с этой Домией. Домия. Похоже, итальянка. Наверное, шлюха высшего класса. Молоденькая, готовая на все, лишь бы ублажить его. Знающая, когда надо застонать. «В молодости итальянки, конечно, писаные красавицы, зато они быстро толстеют, — злобно подумала она. — Спасибо макаронам и жирным соусам».

В ярости Фабьен начала натягивать черное шелковое платье поверх дорогого кружевного белья, которое так нравилось Говарду. Но сбавила темп: платье рвать не хотелось. Говард того не стоил. Она надела черные ботиночки, отбросила назад длинные черные волосы, перехватила их на затылке заколкой, заново подкрасилась. Уже по-другому.

Напудрилась светлой пудрой. Подвела глаза черным карандашом, накрасила губы помадой цвета зрелой вишни. А несколько мгновений спустя с треском захлопнула входную дверь и сбежала по ступенькам, в своем черном бархатном пальто с развевающимися полами.

Пока такси ползло в транспортном потоке, Фабьен смотрела в окно. На витрины магазинов, на шпили и башенки Кафедрального собора. Ей нравилось это красивое здание с готическими арками.

Нужная ей улица располагалась в Латинском квартале. Фабьен поморщилась, Говард всегда относил себя к богеме.

— Остановите здесь, пожалуйста, — приказала она водителю.

— Мне вас подождать? — спросил он. — Красивой женщине ходить здесь одной небезопасно.

— Нет, благодарю вас. — Она оставила ему щедрые чаевые: забота о молодых и красивых дорогого стоила.

Вдоль улицы росли деревья. По ливневым канавам к канализационным решеткам текла вода, таща за собой разный мусор. Смятые сигаретные пачки покачивались на мелкой ряби, словно настоящие корабли. Пахло дождем и выхлопными газами. Привычные городские ароматы. Дома стояли почти вплотную, окна прятались за закрытыми ставнями.

Фабьен свернула в переулок, освещенный одним-единственным уличным фонарем. Стук ее каблучков по мощеному тротуару разносился по притихшей округе. Она пугливо обернулась, уже жалея о том, что отпустила такси. Да нет, бояться ей нечего. Это все нервы. И Фабьен зашагала дальше. И вскоре поравнялась с домом с цифрой 14. Над дверью горела небольшая неоновая вывеска.

«Домия».

Фабьен громко рассмеялась. «Домия» — это клуб, не женщина. Тогда почему такая секретность? Если она и колебалась, то лишь мгновение. Какого черта, не зря же она тащилась сюда. Фабьен толкнула дверь и переступила порог.

Ее встретил густой сумрак. Лишь кое-где у затянутых красным бархатом стен теплились свечи. Ароматный дым заполнял зал. За столиками, расставленными вокруг круглой сцены, сидели в основном мужчины.

Две женщины, молодые и красивые, устроились на высоких стульях у стойки бара. Одна в сетчатом боди и короткой кожаной юбке, вторая — в платье-стрейч, таком узком, что оно облегало женщину как вторая кожа. Обе, чуть улыбаясь, окинули ее удивленными взглядами.

Фабьен ответила холодной улыбкой. Огляделась. Говарда не заметила. «Наверное, — решила она, — он придет позже, после работы или какого-то другого своего занятия».

Клуб ей понравился. С одной стороны, атмосфера роскоши, с другой — запах разврата. «Должно быть, — решила она, — чуть позже на сцене покажут стриптиз. А может, и секс-шоу. Грустная парочка будет прыгать друг на друге и потеть под ярким светом юпитеров. Возбуждает сие не больше, чем кусок говядины в лавке мясника. Дешевка».

— Ты начинаешь стареть, Говард, — прошептала она себе под нос. Ей не терпелось увидеть его, посмотреть ему в глаза. На этом она наберет немало очков. Ему придется долго ползать перед ней на коленях, прежде чем она соблаговолит простить его.

В клуб вошли мужчина и женщина. Фабьен уловила аромат дорогих духов, блеснули драгоценности. Бриллианты, изумруды. Судя по всему, настоящие. На женщине роскошное платье, наверняка эксклюзивная модель. Полоски кожи, черная сетка. Платье это скорее обнажало, чем прикрывало тело. Должно быть, от Готье. Потом пришли несколько мужчин, все в деловых костюмах, сидевших на них как влитые. Одного из них Фабьен узнала. Известный издатель. Она видела его фотографию в журнале.

Ей не хотелось, чтобы Говард сразу заметил ее, поэтому она соскользнула с высокого стула у стойки и направилась к столику в темном уголке. Но по пути кто-то схватил ее за руку, развернул лицом к себе. Она увидела молодого красавца, затянутого во все черное. В ушах блестели большие золотые кольца, в носу — маленькое. Волосы острижены очень коротко.

— Ты опоздала. Я уже начал нервничать. — Она не успела произнести и слова, как он увлек ее за собой. — Сюда, быстро.

Заинтригованная, Фабьен последовала за ним за портьеру. Ее это вполне устроило. Еще бы, она могла наблюдать за залом, а вот Говард увидеть ее не мог. Зачем ее сюда привели, Фабьен особенно не интересовало. Происходящее ей явно нравилось.

Красавец вел ее узким коридором, в котором пахло пылью и масляной краской.

— Скорее! — Он открыл дверь и прокричал: — У вас меньше десяти минут. Энди просит устроить действительно классное шоу. В зале будут люди с деньгами.

На мгновение Фабьен заколебалась. Сейчас она могла все объяснить. И уйти. Но промолчала. Переступила порог и увидела блондинку с пышными волосами, сидевшую перед зеркалом. Ее брови удивленно прыгнули вверх, когда Фабьен сняла и повесила пальто.

— Ну-ну. Обычно они присылают не таких. Но ты мне нравишься. В тебе чувствуется класс. В агентстве ты новенькая?

Фабьен улыбнулась, по-прежнему не понимая, что к чему.

— Да.

Но ее сердце учащенно забилось. Почему нет? Говард хотел новых впечатлений. Он их получит.

— Я Нэнси. Прихорашиваться будешь? Мне зеркало уже не нужно.

— Благодарю. Я Фабьен. — Она села перед зеркалом, подкрасила губы, напудрила нос.

Она старалась не смотреть на Нэнси, но эта высокая красавица так и притягивала взгляд. Полоска кожи, оставляя открытыми ее большие груди, сердечком соединяла высокий воротник, оттенявший лицо, с широким поясом. Вторая полоска, нырявшая в промежность, прикрывала лобок. Восхищали и мощные бедра.

Когда Нэнси подняла руки, чтобы закрепить на лице черную кожаную маску, одновременно приподнялись и большие, упругие груди. Красно-коричневые затвердевшие соски Нэнси посыпала каким-то блестящим порошком. Соски нацелились прямо на Фабьен, словно требовали, чтобы их пощупали или поцеловали.

У Фабьен екнуло сердце, когда она встретилась взглядом с отражением Нэнси в зеркале. Та понимающе улыбнулась, натянула высокие черные сапоги, начала их зашнуровывать. Фабьен улыбнулась в ответ, ее зубы стали выбивать дробь в предчувствии чего-то удивительного.

— Постарайся сохранить это выражение лица, — подала голос Нэнси. — Оно тебе очень подходит. Невинность в сочетании с многоопытностью. Им это понравится. Наша задача — показывать им что-нибудь экстравагантное. Настраивать на нужный лад. А потом последует обычный набор.

Последним штрихом ее наряда стали длинные, до локтей, перчатки.

— Готова?

Фабьен встала, повернулась к Нэнси. Ее сердце учащенно билось. Она вдруг поняла, что понятия не имеет, чего от нее ждут.

— Я буду тебе подыгрывать, — с деланной уверенностью ответила она.

— Естественно, будешь. А я с радостью тебе все объясню. — Наклонившись, она скользнула губами по губам Фабьен.

Фабьен шумно сглотнула. Кончик языка Нэнси, твердый и упругий, на мгновение проник в ее рот. Раньше целоваться с женщиной ей не доводилось, и она еще не могла сказать, нравится ей это или нет.

— С большой радостью, — добавила Нэнси, закрепив на шее Фабьен ошейник с поводком.

— Я… подожди, — запротестовала Фабьен.

— Замолчи. Нам пора.

Как только они вышли на затемненную сцену, заиграла музыка. Нэнси вскинула подбородок, расправила плечи, выпятила грудь. Лицо посуровело. Она резко дернула за поводок, едва не сбив Фабьен с ног.

Фабьен происходящее повергло в шок. Она ничего подобного не ожидала. Ее охватил страх, к которому вдруг подмешалось нарастающее возбуждение. Смесь получалась гремучая. Два прожектора осветили середину сцены. Зал же погрузился в полную темноту. Фабьен не видела, сидит ли Говард за одним из столиков. Впрочем, ее это уже и не интересовало. На первый план вышло совсем другое.

Нэнси подвела ее к большому черному кожаному креслу и стойке из кованого железа, на которой висели какие-то предметы. С потолка свисала трапеция с наручниками.

— Встань на кресло, — приказала Нэнси.

Фабьен замешкалась и тут же получила два звонких шлепка по ягодицам.

Ахнула и забралась на кресло с немалым трудом: мешало узкое шелковое платье. Нэнси приказала ей поднять руки, затянула на запястьях кожаные наручники. А потом поднимала трапецию, пока Фабьен не вытянулась в струнку, касаясь кресла лишь кончиками пальцев. Ее высокие каблуки оставили вмятины на черной коже.

Не прошло и минуты, как напряжение в руках и ногах перешло в боль.

— Пожалуйста, — прошептала Фабьен, — опусти трапецию ниже.

— Значит, тебе не нравится! — Нэнси рассмеялась и не торопясь начала закатывать подол платья Фабьен, обнажая ее стройные ноги в ажурных черных чулках, треугольник кружева на лобке, кружевной пояс, на котором держались чулки.

Фабьен едва подавила крик, когда подол платья превратился в плотный валик на талии. Нэнси развернула ее, и теперь она смотрела на задник сцены, демонстрируя аудитории свой круглый зад, разделенный полоской черной материи, которая по зазору между ягодицами ныряла в промежность.

Фабьен чувствовала, как растет напряжение в зале. Тишина оглушала. Она услышала, как кто-то чиркнул спичкой. А мгновением позже вздрогнула от еще одного шлепка.

За ним последовали второй, третий, четвертый… При каждом Фабьен дергалась, прикусывала губу, вертела бедрами, в тщетной надежде увернуться. Ей вспомнилось, как в школе для девочек, где она училась, ее вызвали в кабинет директрисы и высекли за какое-то мелкое нарушение. Вспомнилось, как она притворно всхлипывала, пытаясь скрыть тот факт, что наказание доставляет ей несказанное удовольствие.

Забытые ощущения вернулись: Нэнси шлепала ее, тем самым превратившись в суррогатную директрису. Каждый шлепок вызывал ответный импульс удовольствия в ее «киске». И когда Нэнси закончила показательную порку, Фабьен обвисла, опершись коленями в спинку кожаного кресла.

Нэнси тем временем наклонилась, ухватилась за правую лодыжку Фабьен, высоко задрала ногу, неторопливо расстегнула молнию, сняла ботиночек. Проделала то же самое со второй ногой, аккуратно поставила ботиночки у кресла.

Через нейлон чулок Фабьен чувствовала, какое мягкое и податливое кресло, совсем как человеческая кожа. Ягодицы ее тем временем горели огнем. Сочетание этих ощущений вызвало новый прилив возбуждения.

Нэнси закатывала платье все выше, сняла его совсем, для чего ей пришлось на несколько мгновений снять наручники. После этого развернула Фабьен лицом к зрителям, стянула вниз чашечки кружевного бюстгальтера и выпростала груди, которые не обвисли, а нацелились на зрителей благодаря жесткому валику бюстгальтера под нижними полукружиями.

Слова протеста застыли на губах Фабьен: она уже знала, что слушать ее Нэнси не станет. Даже мольбу пропустит мимо ушей. Пальцами, затянутыми в черные, блестящие перчатки, Нэнси погладила груди, наклонилась, чтобы пососать соски. Фабьен почувствовала, как промежность увлажнилась и полыхнула огнем. На мгновение она закрыла глаза, не в силах подавить сладострастный стон.

Теплые губы Нэнси несли с собой наслаждение. Которое только усиливалось при мысли о том, что посетители клуба не могут оторвать от них взгляда. И тут глаза Фабьен широко раскрылись: пальцами Нэнси начала пощипывать соски. А когда убрала руки, с губ Фабьен сорвался горестный вздох. Пощипывания вызывали те же приятные ощущения, что и шлепки по ягодицам.

А Нэнси уже охаживала груди Фабьен легкими ударами плети. Удары эти быстро превратили соски в твердые башенки. Каждый посылал в «киску» сладострастный импульс. Она выгибала спину, подставляя груди под плеть. Таких удивительных ощущений она не ожидала. И чувствовала, как глаза наполняются слезами благодарности.

Губы Нэнси изогнулись в довольной улыбке, в прорезях черной маски блеснули глаза. Она протянула руку и рывком сдернула из-под пояса миниатюрные трусики — клочок кружева, прикрывающий лобок.

Ухватилась за темный треугольник волос, потянула на себя с такой силой, что Фабьен едва подавила вскрик боли. Ах, как ей нравилась эта любовная игра. Мужчины в большинстве своем не могли доставить ей такое удовольствие. Где им понять все тонкости женской натуры.

Когда Фабьен выгнулась, откинув голову, Нэнси проворковала ей что-то успокаивающее и нежно погладила по щеке, дрожащим губам. Фабьен и не догадывалась о том, что плачет, пока Нэнси не поймала на подушечку пальца одинокую слезу и не отправила ее в рот. Их взгляды встретились, в голове у Фабьен словно сверкнула молния. Она затаила дыхание.

А Нэнси резким движением опустила трапецию так, чтобы Фабьен могла согнуть колени и присесть на корточки, но руки ее по-прежнему оставались над головой.

— Откинься на спинку, — приказала Нэнси. — Раздвинь колени, закинь ноги за подлокотники. Давай, дорогая. Разведи их как можно шире. Покажи всем свою очаровательную «киску».

Лицо Фабьен залила краска, когда она попыталась сделать то, что требовала Нэнси. Но нет, это невозможно. Она не могла предстать перед публикой в таком виде. Даже для того, чтобы натянуть нос Говарду.

Но сильные руки Нэнси развели ее бедра, и «киска» открылась для всеобщего обозрения. Она знала, что сочится влагой, что наружные губы раздулись от прилива крови. Легкими движениями пальцев Нэнси отвела черные завитки лобковых волос от розовой сердцевины, выставив напоказ внутренние губы и зев влагалища. Двумя пальцами начала похлопывать по «колпачку», прикрывавшему клитор Фабьен.

Вновь Фабьен захлестнула буря эмоций. И эта ласка оказалась для нее внове, как шлепки по заду. Мускулы бедер напряглись, когда она попыталась свести их вместе, чтобы прикрыться от тех, кто смотрел на нее во все глаза. Ужасно все-таки осознавать, что все видят, как ты медленно, но верно возбуждаешься. Но она уже понимала, что Нэнси не допустит срыва спектакля.

А потому смирилась, попыталась забыть обо всем, кроме наслаждения, и выгнула спину, подставив свою «киску» под затянутые в перчатки руки Нэнси. Мимолетная мысль о Говарде мелькнула в ее голове, но ей уже было наплевать, видит он сейчас ее или нет.

Нэнси поднесла руки к губам Фабьен, сунула один палец в рот, чтобы та попробовала вкус собственных соков. Потом наклонилась и начала целовать нежную кожу с внутренней стороны бедер. Через какие-то мгновения поцелуи сменились легким покусыванием, еще больше возбудившим ее.

Фабьен замотала головой, громко застонала. Она словно открывала себя заново. Все ее чувства, все ее обнаженные нервные окончания завязывались на Нэнси. Все знающей, все умеющей, каждое прикосновение которой дарило ей наслаждение.

Руки свело напряжением. Кресло словно разогрелось, прилипало к коже. Нежную кожу под коленями, ягодицы покрыла пленочка пота, благодаря которой она заскользила навстречу Нэнси.

— Не останавливайся, — шептала Фабьен, — ради Бога, только не останавливайся, — наверное, не очень-то понимая, чего хочет.

Она чувствовала, как нарастает удовольствие. Включили музыку. Звук обрушился на нее, разрывая барабанные перепонки. Трент Резнор пел «Голова как дыра». Бьющие в сцену прожектора слепили ее. Все чувства обострились. Она ощущала сигаретный дым, запах кожаной обивки кресла, аромат духов Нэнси, собственный мускус. И окружающий мир полностью опустел, в нем остались только она и Нэнси.

— О Боже! Пожалуйста, Нэнси… — всхлипнула она, чувствуя, как подкатывает первая всесокрушающая волна оргазма.

И когда она замерла на краю пропасти, Нэнси наклонилась над ней и вогнала во влагалище два пальца. Фабьен ахнула, ее бедра подались вперед, она насаживала себя на пальцы Нэнси. А та прижалась ртом к губам Фабьен, целуя ее взасос. Когда же язык Нэнси ворвался в рот Фабьен, оргазм водопадом обрушился на нее.

Аплодисментов она не слышала. Встала словно во сне. Ноги дрожали. Ее словно выжали досуха, эмоций просто не осталось.

Нэнси освободила ее запястья, нежно поцеловала каждое. Подняла с пола платье, бросила Фабьен. Она его поймала, прижала к груди.

Нэнси наклонилась к уху Фабьен:

— Мне не пришлось понуждать тебя, не так ли? Это хорошо. Пойдем со мной.

Пощелкивая плетью по высоким сапогам, Нэнси сошла со сцены. Фабьен послушно последовала за ней. Мышцы бедер болели, кожа пощипывала там, где ее кусали зубки Нэнси. Отшлепанные ягодицы по-прежнему покалывало, соски сохраняли повышенную чувствительность. Все тело ныло, но его переполняла энергия.

В гримерной она заглянула в глаза Нэнси, улыбнулась. Нэнси улыбнулась в ответ, ее взгляд говорил о том, что она все понимает.

— Тебе нужна ванна и немного ласки. Поедем ко мне или к тебе? — Она обняла Фабьен, нежно поцеловала в губы.

— Ко мне, — ответила Фабьен. — Я никого не жду. Собиралась позавтракать с одним человеком, но теперь передумала. Не хочу тратить на него время. Больше не хочу.

В ЛАЙКОВЫХ ПЕРЧАТКАХ

Возвращаясь домой на трамвае, Лили неотрывно смотрела в окно. Сторонний наблюдатель мог бы подумать, что ее интересует происходящее на улице, но если бы кто счел за труд приглядеться к ней, от него не укрылись бы руки Лили, беспрестанно бегающие по завернутой в тонкую бумагу плоской коробочке, которая лежала у нее на коленях, словно их обладательница то ли очень гордилась покупкой, то ли испытывала за нее тайную вину.

Лили не могла сказать, что побудило ее приобрести пару дорогих вечерних перчаток из черной лайки. Но она их купила. И теперь, упакованные в коробочку, они лежали у нее на коленях между слоями тонкой фиолетовой бумаги. Она не относила себя к фривольным девицам, не замечала за собой привычки к импульсивным покупкам. Наоборот, ставила себе в заслугу здравый смысл и уравновешенность, те самые особенности характера, которые столь ценились в служанке леди Элеонор Соумс.

Даже теперь ее так и подмывало сойти на следующей остановке, вернуться в «Королевскую империю» — новый модный магазин с роскошными витринами — и поменять лайковые перчатки на что-нибудь более практичное. Она ведь собиралась купить зимние перчатки, добротные и практичные.

Ее приобретение, мягко говоря, не имело смысла. Она полностью отдавала себе отчет, что не будет у нее возможности надеть вечерние перчатки, однако ее переполняла радость. Душа буквально пела. И она нисколько не жалела о том, что перчатки обошлись в месячный заработок. Теперь они принадлежали ей, и Лили ощущала себя настоящей леди.

Трамвай остановился, Лили поднялась. Коробка с перчатками уже лежала в сумке, рядом с покупками, которые она сделала для своей хозяйки. Несколько минут спустя она уже входила в дверь черного хода красивого городского особняка, сложенного из красного кирпича. Поглощенная своими мыслями, через выложенный плиткой холл направилась к вешалке для пальто и шляп. Внезапно из тени выступила фигура дворецкого и надвинулась на нее. От испуга Лили ахнула.

Сэмюэл самодовольно улыбнулся, подмигнул девушке.

— Испугалась, а? Как поживает сегодня очаровательная Лили? Выполнила все заказы ее светлости? — И, протянув руку, он небрежно похлопал ее по заду.

Щеки Лили вспыхнули, но она не дала сдачи. По черной лестнице спускались две горничные, и она не хотела устраивать сцену. Сэмюэл, естественно, прекрасно об этом знал. Да, он, конечно, дворецкий, но не имел никакого права позволять на людях такие вольности. И когда в следующий раз он постучится в дверь ее комнатки на чердаке, она обязательно скажет ему об этом. Да, она ему кое-что разрешала в уединении ее комнатки, но сие не означало, что он мог вести себя так, будто она уличная девка.

Когда служанки прошли мимо, направляясь в буфетную, она метнула на дворецкого суровый взгляд.

— Да, съездила не зря, спасибо, что спросили, мистер Маккей.

Он топтался сзади, пока она снимала шляпку и пальто. Лили уловила запах макассара[6]. Дыхание Сэмюэла пахло мятой.

— Как насчет поцелуя? Вокруг никого. Иди сюда, Лили. Не изображай недотрогу. Уж я-то знаю, что ты не такая холодная, какой пытаешься казаться.

Не обращая внимания на его слова, Лили прошествовала наверх. Ни разу не обернулась. И так знала, что он стоит у лестницы, провожая восхищенным взглядом ее колышущиеся бедра. И хотя Лили раздражала наглость Сэмюэла, она не могла отрицать, что его внимание ей льстит. И чтобы подразнить его, она приподняла подол, выставив на обозрение отороченную кружевами нижнюю юбку и аккуратные лодыжки, затянутые в кожу ботиночек.

С губ Сэмюэла сорвался вздох.

— Ты жестокая женщина, Лили Харрисон, — прошептал он. — Что я должен сделать, чтобы растопить твое сердце?

— О, я что-нибудь придумаю, — беззаботно ответила Лили, ее губы искривила загадочная улыбка.

Нахал, конечно, этот ирландец, но уж очень симпатичный. Кожа такая белая, вьющиеся черные волосы, ярко-синие глаза. Время от времени какая-нибудь из самых красивых служанок не могла устоять перед его чарами, но, насытившись, он переставал замечать прежнюю пассию и переключался на новую фаворитку. Лили имела на этот счет другие планы. Она хотела, чтобы Сэмюэл Маккей был с ней, но на ее условиях.

Прежде чем отнести покупки в покои леди Элеонор, она заскочила в свою комнатушку и положила коробку с перчатками на комод с зеркалом. Любовно похлопала по ней, услышала, как в ответ зашуршала бумага. С трудом подавила желание достать перчатки и вновь полюбоваться ими. С этим можно и подождать, сказала она себе, полюбуешься после работы.

Она заправляла под чепчик рыжие кудряшки, когда снизу донесся раздраженный голос леди Элеонор:

— Куда запропастилась эта девчонка? Я хочу, чтобы она уложила мне волосы перед обедом.

— Иду, уже иду, — едва слышно прошептала Лили, сбегая по ступенькам, и прямиком направилась в будуар леди Элеонор.

К концу дня Лили совершенно вымоталась и думала только о том, как бы поскорее улечься в постель, Ужиная с другими слугами на кухне, она не поднимала глаз, хотя и замечала взгляды Сэмюэла, которые тот то и дело бросал на ее белоснежную кожу и роскошные рыжие волосы.

И только за чаем усталость начала отпускать ее. Вокруг о чем-то говорили слуги, но Лили не пыталась присоединиться к общему разговору. К ней же за столом обращались редко. Лили знала, что остальные считали ее зазнайкой, за глаза говорили, что она мнит себя госпожой, но ее это не волновало. Ей всегда нравились красивые вещи, и она дала зарок, что они у нее будут. Вечерние перчатки стали символом ее устремлений. Сэмюэл поймал-таки ее взгляд и ослепительно улыбнулся. Лили опустила глаза. Никто за столом не смог бы догадаться, что сердце у нее зашлось, а низ живота обдало жаром. Когда он так смотрел на нее, она млела, ей хотелось уступить сжигающей ее страсти, но она прекрасно понимала, что вариант этот не из лучших. Именно ее холодность, нежелание даровать ему больше, чем поцелуй или мимолетная ласка, и удерживали Сэмюэла.

Лили вновь наполнила чашку чаем, довольная тем, что рука у нее не дрожала, хотя дыхание и участилось, а сердце стучало, как паровой молот. Груди раздулись, соски уперлись в расшитую хлопчатобумажную сорочку. По лицу Сэмюэла она поняла, что он тихонько постучится в ее дверь после того, как слуги улягутся спать. От воспоминания о том, как ей было с ним хорошо, Лили бросило в жар. Между ног словно что-то растаяло.

Может, если Сэмюэл очень уж очарует ее, она позволит ему задрать подол ночной рубашки и посмотреть на ее пухлые бедра. Только посмотреть, ничего больше. Один раз, дав себе волю, она разрешила ему развязать завязки сорочки и приподнять ее груди. Высокие, упругие, которыми она очень гордилась. И соски ей нравились, большие, словно медные монеты.

А как Сэмюэл стонал, когда гладил упругую плоть, вымаливал разрешение поцеловать хотя бы одну грудь. Он нежно пощипывал соски, пока они не превратились в твердые столбики, совсем как сейчас. Лили чуть улыбнулась, вспомнив, какая жадность горела у него в глазах. Но Сэмюэл не из тех, кого можно долго водить за нос. Его надо поощрять, а не то он быстро найдет более легкую добычу.

Несмотря на то что Сэмюэл ей нравился, Лили не собиралась повторить ту же ошибку, что его последняя пассия. Бедняжку Моди отправили к родителям с недельным жалованьем и без рекомендательного письма. Вот почему Сэмюэла следовало держать в узде. Она не хотела стать очередной его игрушкой. Нет, она рассчитывала получить от него гораздо больше.

Допив чай, она поднялась, отнесла чашку и тарелку на судомойню при кухне. Пожелала спокойной ночи повару и горничным, кивнула Сэмюэлу и поднялась к себе. Повесила платье и нижние юбки, помылась, а потом долго расчесывала волосы, пока они не рассыпались по плечам морем мягких завитков. И с нарастающим возбуждением потянулась к коробке, что стояла на комоде.

Вечерние перчатки из черной лайки лежали меж слоев тонкой фиолетовой бумаги. Мягкие и нежные, как бархат. На запястье каждая застегивалась рядом крошечных кнопок. По верху перчатки украшали поблескивающие черные бисеринки и перышки. Такие могла носить только благородная дама.

Лили с любовью поглаживала перчатки, когда ее осенило. Губы раздвинулись в улыбке. Теперь она знала, зачем купила перчатки.

А вскоре раздался тихий стук в дверь. Лили подготовилась к встрече. Она сидела на деревянном стуле, сложив руки на коленях, в простеньком платье, застегнутом на все пуговицы. Единственная свечка едва разгоняла мрак.

— Заходи, — вырвалось у нее.

Сэмюэл осторожно прикрыл за собой дверь. И без того маленькая комната с его приходом стала совсем крошечной, отбрасываемая на стену тень увеличивала его габариты. На мгновение у Лили упало сердце. Неужели она сможет навязать свою волю такому здоровяку? А потом подумала о вечерних перчатках, о том, как их воспримет Сэмюэл, и к ней вновь вернулась уверенность в своих силах.

Сэмюэл удивленно воззрился на нее. Очевидно, он ожидал найти ее лежащей в постели или нервно ерзающей на покрывале. И то, что он увидел, похоже, разочаровало его.

— Лили? Что-то случилось? Тебе нездоровится?

Лили улыбнулась, искорки заблестели в ее янтарных глазах.

— Нет, Сэмюэл. Я очень хорошо себя чувствую, И я думаю, что у нас все будет хорошо. Я думаю… я имею в виду… Я хочу, чтобы мы стали любовниками.

Бледное лицо Сэмюэла порозовело. От такой смелости у него захватило дух. А потом его синие глаза потемнели от страсти.

— Ты тоже хочешь меня? Лили, дорогая! Ты об этом не пожалеешь. Если бы ты знала, как я страдаю по тебе. Смотреть на тебя целыми днями для меня просто пытка. Второй такой, как ты, просто нет. Внешне ты такая холодная, недоступная, но я-то знаю, что под твоими накрахмаленными юбками бушует пожар. О, Лили. В сравнении с тобой остальные — ничто.

Она вновь улыбнулась. Должно быть, он верил, что говорит правду. В который раз он повторял одни и те же слова?

В два шага Сэмюэл пересек комнату и опустился перед ней на колени. Обнял Лили за талию, прижался щекой к ее груди.

— Моя дорогая девочка, — прошептал он. И тут понял, что под платьем надет черный корсет. С глухим стоном он потянулся к пуговицам. Через мгновение расстегнул все, от шеи до талии. Не в силах сдерживаться, приподнял обе груди, зарылся носом в глубокую ложбинку между ними, начал страстно целовать доставшееся ему сокровище.

По телу Лили пробежала дрожь наслаждения. С трудом ей удавалось помнить о том, что надо держать себя в руках. Губы Сэмюэла сомкнулись на одном из сосков. Лили хотелось выгнуть спину, так сладостно было это прикосновение, самой приподнять груди, чтобы он целовал их, целовал, целовал… Но невероятным усилием воли ей удалось положить руки ему на плечи и оттолкнуть от себя.

Сэмюэл посмотрел на нее снизу вверх, глаза его затуманились страстью, с губ сорвалось удивленное «о».

На лоб упала прядь черных волос. Он так напоминал непослушного школьника, что Лили едва не рассмеялась. От величественного дворецкого не осталось и следа. Теперь-то она точно знала, что дальше все пойдет по задуманному ею плану.

— Сэмюэл… Сэмми. Ты хочешь доставить мне удовольствие, не так ли? Ты хочешь, чтобы я разрешала приходить тебе в мою комнату после этой ночи? Чтобы мы делали то, что делать нам не положено?

— Да. О Господи, да! — прохрипел Сэмюэл.

— Тогда ты должен делать все, что я тебе скажу. Внизу ты пользуешься определенной властью и я признаю твое старшинство. Но здесь, в моей спальне, я — твоя госпожа.

Сэмюэл шумно сглотнул.

— Я не понимаю.

Лили рассмеялась:

— Разумеется, нет. Куда тебе? Обычно все было по-твоему. Но здесь этот номер у Тебя не пройдет, Сэмюэл. Если тебя это не устраивает, ты можешь уйти. Но если ты останешься… — Она не договорила, предоставив Сэмюэлю домыслить самому, какие наслаждения ждут его в том случае, если он пойдет ей навстречу.

На верхней губе Сэмюэла выступили капельки пота. Его лицо пылало. Лили подумала, что никогда в жизни не видела более красивого, более желанного мужчины. У нее даже дрогнуло сердце. Может, она перегнула палку? Если Сэмюэл сейчас поднимется и уйдет, она его потеряет.

— Что… что я должен сделать? — осторожно спросил Сэмюэл.

— Что я должен сделать, госпожа? — поправила Лили, едва сдерживая торжество.

И он повторил фразу, сделав упор на слове «госпожа».

— Хорошо, Сэмми… Отныне, если никто не слышит, ты будешь у меня Сэмми… А теперь встань.

Сэмюэл подчинился. Поднялась и Лили. Расстегнула пуговицы платья от талии до пола. Поведя плечами, сбросила его на пол. Отступила в сторону. Сэмюэл ахнул, когда она встала перед ним, в одном черном корсете, оставляющем грудь открытой, и черных шерстяных чулках, удерживаемых повыше колен подвязками. Потянулся к ней, но Лили покачала головой:

— Подожди.

Повернувшись к нему спиной, чтобы он мог насладиться видом ее полуобнаженных ягодиц, достала из комода черные лайковые перчатки, и, вновь встав к Сэмюэлю лицом, начала их надевать, не торопясь, непринужденно, разглаживая складки на каждом пальчике, на запястьях, руках. Сэмюэл не мог оторвать от нее глаз. Она протянула к нему руки, ладонями вверх, чтобы он застегнул пуговички.

С хриплым стоном Сэмюэл схватил ее за руки, начал страстно целовать запястья, прослеживая языком каждую вену. Лили дрожала всем телом, чувствуя, как между ног сочится горячая влага. Никогда она не испытывала такого возбуждения, никогда не ощущала себя такой сильной и женственной.

— Застегни пуговицы, Сэмми, — приказала она несколько мгновений спустя.

Сэмюэл безропотно подчинился. Его, похоже, завораживала черная шелковистость перчаток, так резко контрастирующая с ослепительной белизной кожи. Она чувствовала, что ему не хочется выпускать ее руки из своих, но подалась назад. — А теперь, Сэмми, разденься.

Сэмюэл в изумлении заморгал.

— Но я не могу. Вот так, сразу. Ты… ты не будешь смотреть на меня?

— Наоборот, буду. — В голосе прозвучала нотка угрозы. — Или у тебя есть возражения? Разве ты не знаешь, как поступают с непослушными слугами?

Сэмюэл шумно проглотил слюну.

— Их… их порют?

— Именно так. — Лили порадовали интонации его голоса. — Кажется, мне придется преподать тебе первый урок. Потому что я требую, чтобы мне повиновались без малейшей задержки. А теперь… раздевайся!

Сэмюэл дернулся, как от удара хлыстом. Торопливо снял ботинки, отстегнул подтяжки, снял жилетку, рубашку и брюки. За ними последовали носки. И скоро он остался в одних хлопчатобумажных кальсонах. Сэмюэл выставил руки вперед, пытаясь скрыть вставший столбом член.

Хохотнув в душе, Лили подошла к нему, взялась за запястья и развела руки. Член Сэмюэла рвался из ширинки. Впервые Лили видела его без униформы дворецкого и не ожидала, что у него такая хорошая фигура. Широкие плечи, мускулистая грудь, поросшая темными волосами, подтянутый живот. Боже, да он сложен, как цирковой борец, а не дворецкий.

Она коснулась его груди, провела затянутыми в лайку пальцами по бицепсам, животу. Несмотря на перчатки, эти прикосновения безумно возбуждали ее. И у Сэмюэля участилось дыхание, когда ее рука скользнула под пояс кальсон.

— О Господи! — прохрипел он, глядя на черные блестящие пальцы.

Она прошлась пальцем по стоящему концу, подержала в ладони мошонку, другой рукой медленно расстегнула пуговицы ширинки, вытащила налитой кровью член. Его головка влажно блестела.

С невероятным трудом Лили подавила желание наклониться и попробовать, какой он на вкус, облизать эту блестящую прелесть. Она обещала наказать его, а обещания следовало выполнять. Ибо Сэмюэл был из тех мужчин, кто тонко чувствовал женскую слабость и незамедлительно обращал ее себе на пользу. Ее такой исход не устраивал. Потому что после этой ночи все должно было пойти по-другому. Сегодня она ощущала себя сильной, красивой, всемогущей, и черные лайковые перчатки являли собой атрибут ее власти.

— Повернись! — сурово бросила она.

Он коротко взглянул на нее, потом повернулся, прижавшись мускулистыми бедрами к кровати. Она обняла его за талию, расстегнула пуговицу на поясе. Сэмюэл хрюкнул, когда кальсоны сползли, обнажив ягодицы. Но Лили этого показалось мало. И она стянула их вниз, до лодыжек. А потом мягко толкнула Сэмюэла в поясницу.

— Ложись на кровать, Сэмми. На живот.

На мгновение она подумала, что он возмутится. Спина его окаменела, он расправил плечи. Но в следующее мгновение согнулся в талии и лег на кровать, лицом вниз. Она же взяла с комода щетку для волос. Он не повернул головы, когда, возвращаясь к кровати, она начала похлопывать тыльной, деревянной, стороной щетки по ладони. Звук соприкосновения кожи и дерева заполнил комнату.

По телу Сэмюэла пробежала дрожь, ягодицы дернулись, словно от страха.

— Сегодня, Сэмми, ты получишь первый урок. Я не сомневаюсь, что за ним последуют и другие. Но этот ты обязательно запомнишь, потому что он особый. Воспринимай его, как… — она запнулась, подыскивая нужное слово, — как крещение.

И, подняв руку, она опустила тыльную сторону щетки на левую ягодицу Сэмюэла. Он дернулся, но протестовать не стал. Приободренная, Лили стукнула его вновь. Потом еще и еще. И скоро ягодица светилась розовым светом, разительно отличаясь от второй, еще нетронутой. Пальцы Сэмюэла вцепились в покрывало, он уткнулся в него лицом.

А когда Лили перешла к правой ягодице, сладострастный стон сорвался с его губ. У Лили самой подгибались колени от осознания собственного могущества и возбуждения. При каждом движении набухшие наружные губы ее «киски» терлись друг о друга, обдавая ее жаром.

— Как твое самочувствие, Сэмми? — осипшим голосом спросила она. — Я достаточно наказала тебя?

— О Господи, госпожа! — прохрипел он. — О, пожалуйста! Хватит… Не останавливайтесь… Я хочу сказать…

Лили самодовольно улыбнулась. Он полностью признал ее власть.

— Я думаю, надо добавить. И я приказываю тебе не терять контроль над собой. Слышишь? Если ты выплеснешь свою жижу на мое покрывало, наказание придется повторить.

Сэмюэл лишь стонал, вжимаясь животом в белое хлопчатобумажное покрывало. А Лили перевернула щетку и провела иголочками по раскрасневшейся коже ягодиц Сэмюэла. Тут уж его бедра заходили ходуном, катая член по кровати. Он только повизгивал от наслаждения, когда Лили поочередно награждала ударом его ягодицы. Чувствуя, что он вот-вот кончит, Лили твердой рукой направила щетку в расщелину между раскрасневшимися ягодицами, пройдясь по сжатому анусу.

— Лили, дорогая! Госпожа! О Господи! — вырвалось у Сэмюэля.

Он выгнул спину и уже бесстыдно прыгал по кровати, словно вновь и вновь вгонял член в податливое тело Лили. Лили же просунула руку ему между ног и погладила иголочками щетки мошонку. Тут Сэмюэл выгнулся дугой, поднял голову и в следующее мгновение кончил, извиваясь в экстазе.

Лили отложила щетку и стояла у кровати, ожидая, пока Сэмюэл придет в себя. Прошло немало времени, прежде чем утихли последние волны оргазма. Еще тяжело дыша, он поднялся на колени.

— Ай-яй-яй, — покачала головой Лили, глядя на мокрое пятно на покрывале. — Похоже, тебе придется вернуться сюда еще раз. Но только по моей команде. Теперь тебе придется ждать моего разрешения вновь заглянуть в мою спальню. Это понятно?

Сэмюэл молча кивнул.

— И еще, с этого момента ты должен относиться ко мне с должным уважением… как к своей госпоже. Больше никаких щипков за задницу и поцелуев в портьерах. И никаких разговоров, которые могут услышать. Если что-нибудь себе позволишь, я тебя на порог не пущу. Ясно?

Сэмюэл снова кивнул:

— Как скажешь, Лили, дорогая… Я хотел сказать, госпожа. Могу я попросить вас об одном одолжении?

Лили погладила подбородок, словно обдумывая его просьбу, хотя душа у нее торжествовала.

— Можешь, — наконец ответила она. — Но только об одном.

— Пожалуйста… в следующий раз тоже надень эти перчатки, хорошо? В них ты совсем другая. Я тебя не узнаю. Святой Боже, Лили, я твой раб!

Лили рассмеялась. Перчатки стоили месячного жалованья, но они того стоили… Нет, судя по всему, гораздо больше.

ПИП-ШОУ

Конечно же, я об этом слышала. Несколько лет назад Грейс Джонс[7] изображала участницу этого действа в рекламной кампании своего очередного альбома. Мой любовник и я частенько занимались любовью под ее «Теплую кожу».

Но настоящего пип-шоу я никогда не видела. Даже не знала, существуют ли они до сих пор или остались в прошлом, как журналы «Бетти пейдж» или «Тит битс». Поэтому должна признать, что предложение моего любовника меня шокировало.

— Ты действительно хочешь пойти в одно из этих мест? — Я не могла поверить, что он говорит серьезно.

Кто-то из приятелей рассказывал мне, что побывал в подобном заведении в Европе, куда ездил в отпуск. Смеясь, он рассказывал, как кто-то пылесосил одну из маленьких кабинок, тогда как девушка на маленьком подиуме возбуждала клиентов, занимавших соседние. Но это Европа. Я не думала, что и в Британии попытаются искать столь жалкую замену настоящему сексу.

— Платить за то, чтобы смотреть на женщин, выставляющих себя напоказ? Это так… мерзко. — Я представила себе темные, грязные кабинки, мужчин в плащах, подавшихся вперед, которые суетливо гоняли шкурку, не спуская глаз с незнакомой им женщины за стеклом.

Но, несмотря на возражения, во мне вспыхнула искорка интереса. Мерзко, да, но и любопытно.

— Взглянуть, однако, хочется, не правда ли? — Он улыбнулся, чутко уловив мое настроение. — Я знаю об одном заведении, оно только что открылось. И уже вошло в моду. Туда многие ходят. Будь уверена, нам не придется смотреть на старых шлюх в застиранном нижнем белье, которым платят по фунту за минуту.

Я обняла его, подставила губы для поцелуя.

— А откуда ты знаешь, что происходит в этих заведениях? — игриво спросила я. Мысль о том, что мой любовник сидит в такой вот маленькой кабинке, еще больше возбудила меня. — Ты там был?

— Естественно, — без запинки ответил он. — Как-то после работы пошли туда с приятелями. Ради смеха. Давным-давно. До того как встретил тебя.

Я ему не поверила, но это не имело никакого значения. Я не хотела знать, чем он занимался в свободное от меня время. Те часы, а иногда и ночи, что мы проводили вместе в его роскошной квартире в Доклендсе, заметно оживляли мою довольно-таки обыденную жизнь. Его язык скользнул между моих губ, и я всем телом прижалась к нему. Мне нравился идущий от него запах, нравились движения языка, изучавшего потаенные уголки моего рта. Я уже знала, что соглашусь пойти с ним. Я всегда делала все, что он хотел, потому что сама хотела того же. И еще потому, что он был молод и красив. Так что я с удовольствием потакала ему во всем.

По вечерам Сохо сияет как портовый город. Мне нравятся тамошняя возбуждающая атмосфера, запахи, плывущие из дверей ресторанов, разноцветные неоновые вывески ночных клубов, увеселительных заведений, секс-шопов, продающих пластмассовые фаллосы, резиновые куклы, эротическое белье и многое-многое другое.

Я шагала, прижимаясь к своему спутнику, мы оба наслаждались изумленными взглядами, которые бросали на нас. Наверное, многие узнавали меня. Я буквально читала их мысли: «Неужели это… Нет, не может быть». Мой друг гораздо моложе меня, но и мне еще есть что показать. У меня по-прежнему фигура и ноги манекенщицы. А платье знаменитого модельера вкупе с высокими каблуками максимально подчеркивали мои преимущества, уводя в тень недостатки.

Мой любовник указал на другую сторону улицы:

— Нам туда. Любопытное местечко, не так ли?

Я с ним не согласилась. Вывески над дверью оригинальностью не отличались: «Стриптиз», «Экзотическое шоу», «Видео для взрослых». Потом я поняла, что смотреть надо на соседнюю дверь, над которой переливались красным неоном слова: «Пип-шоу — вниз по лестнице».

Помимо моей воли сердце у меня учащенно забилось, когда я последовала за моим спутником в темноту. Лестница привела нас в подвал, в котором все было красное: ковер на полу, стены, свет. За конторкой сидел худощавый мужчина. Мой друг протянул ему несколько купюр. Мы прошествовали дальше.

Почувствовав на себе взгляд мужчины, я улыбнулась ему и качнула бедрами. Едва ли в этом заведении бывало много женщин, помимо тех, кто здесь работал. И уж тем более таких, как я, зрелых, ухоженных, в черном шелковом платье от Версаче и подобранных к нему туфельках.

По коридору мы дошли до кабинок. Их было шесть. Пахло табаком и каким-то антисептиком. Мужчина средних лет окинул меня оценивающим взглядом. Я без тени раздражения улыбнулась в ответ. Некоторые из кабинок были заняты, их двери оставались открытыми. В одной я увидела молодого человека в пальто. Он сидел, наклонившись вперед, руки его совершали характерные движения. Этого, собственно, я и ожидала.

Зрелище это я нашла грустным и отвратительным. Одна мерзость, никакого возбуждения.

— Сюда. — Мой спутник взял меня за руку и потянул в одну из кабинок. Темную и тесную. Понадобилось какое-то время, прежде чем мои глаза привыкли к темноте. Наконец я разглядела узкую скамью, маленькое окошечко в одной стене, закрытое металлической крышкой, а под окошечком — щель для монет.

Мой друг намеренно оставил дверь открытой. Так что нас могли видеть все, кто шел по коридору. Меня это нервировало, потому что удовольствиям я привыкла предаваться в уединении. Но протестовать не стала. Мой любовник никогда ничего не делал случайно, так что мне оставалось только гадать, что же он задумал.

Какое-то время мы сидели в темноте. Но металлическая крышка по-прежнему закрывала окошко, и я не выдержала.

— Разве мы не должны бросить в щель несколько монет?

Мой друг покачал головой:

— Мы заплатили за специальное шоу. Потерпи, милая. — И его пальцы прошлись по моей щеке.

Я прижалась к нему, чувствуя кожей идущее от него тепло. Платье было без рукавов, и дрожь пробегала по моему телу, когда он подушечками пальцев гладил мою обнаженную руку. Его губы двинулись к моей шее. Твердые, требовательные. Я знала, чего он хочет, и раздвинула ноги.

Под платье я надела лишь пояс и блестящие, с кружавчиками поверху, чулки. Вновь я задрожала, когда он потянул платье вверх и положил руку мне на бедро. И тут же в комнате за окошечком зажегся свет, а металлическая крышка сдвинулась в сторону.

На кровати сидела женщина. В кружевном бюстгальтере, охватывающем только нижние полукружия грудей, в кружевных трусиках «фиговый листок». Лицо ее скрывала черная кружевная маска. При движениях тела груди лениво покачивались. Фигурой ее природа не обидела: высокая грудь, узкая талия, крутые бедра.

Белый свет сменился розовым, придав коже женщины необычный оттенок, отбрасывая в темноту нашей каморки фиолетовый отблеск. Женщина переместилась на самый край кровати. Двигалась она очень грациозно, мягко, сексуально. Волнистые черные волосы падали на плечи.

— Ты бы хотел трахнуться с ней? — прошептала я на ухо своему любовнику.

Он не ответил, тем самым порадовав меня. Улыбнулся, поцеловал в губы. Его пальцы выписывали круги по моему бедру, отчего моя «киска» начала распаляться. Соски набухли, уперлись в прохладный черный шелк моего платья. Я подалась чуть вперед, навстречу его руке.

Когда его пальцы по-хозяйски легли на мой лобок я затаила дыхание в ожидании того, что сейчас он прикоснется к моей влажной «дырочке». Я знала, что половые губы набухли, что я сочусь влагой, но он лишил меня ласки, которую я так ждала. Продолжал поглаживать лобок, изредка подергивая завитки волос. Напряжение во мне нарастало, а он спокойно сидел, наблюдая за женщиной по другую сторону окошечка, не снимая руки с моего лобка.

— Пожалуйста… — прошептала я. — Прикоснись ко мне. Почувствуй, какая я мокрая.

Он покачал головой:

— Не сейчас. Когда я буду готов.

На мгновение я возненавидела его. Как он эгоистичен, как уверен в своей неотразимости. Но чувство это тут же прошло. Его отказ идти на компромисс только разжег мой интерес.

Сидя на краешке кровати, женщина подняла руки, взялась за соски. Когда начала мять их, превращая в твердые столбики, я почувствовала ответную реакцию внизу живота. Соски у нее были большие, темные, коричнево-красные или медного цвета. Впрочем, розовый свет искажал цвета.

Она опустила одну руку, оттянула «фиговый листок». Лобок у нее зарос густыми черными волосами. Она начала раздвигать их, подбираясь к розовой сердцевине. Искусственный свет чуть обесцветил наружные губы. Она завертела бедрами, влажными пальцами стала потирать клитор. Вроде бы она получала удовольствие. Если и играла, то получалось у нее хорошо.

— Встань на скамью, — хрипло прошептал мой спутник. — Коленями. Зад подними.

Я подчинилась. Край узкой скамьи уперся в мои обтянутые чулками голени, мышцы бедер запротестовали под непривычной нагрузкой. Мой любовник также поднялся, встал позади меня, закатал платье до талии. Теплый спертый воздух кабинки мягко струился по моим обнаженным ягодицам. Перегнувшись через меня, он запустил руки в декольте и вывалил мои груди на свободу, чтобы они болтались подо мной.

— О, — выдохнула я, чувствуя, как нарастает наслаждение. Он знал, как нравится мне роль рабыни в наших сексуальных играх.

Теперь я, должно быть, выглядела совсем как она в тот самый момент, когда металлическая крышка отошла в сторону, а комната осветилась розовым светом. Мы словно поменялись местами.

Тем временем мой любовник погладил своим членом, большим и горячим, мои ягодицы, затем чуть изменил позицию и его конец плавно вошел в меня, не встречая никакого сопротивления. Еще бы, моя «дырочка» давно уже жаждала этой встречи. Руки моего партнера уже гладили мои груди, пальцы тискали соски, а я извивалась под ним, изнемогая от удовольствия, любила его, любила то, что он со мной делал. Повернув голову я наблюдала за мастурбирующей женщиной и представляла себе, что она видит через это маленькое окошечко, как меня трахают, как мое тело двигается под мощными толчками моего партнера. Понравилось бы ей это зрелище? Я прикусила нижнюю губу, чувствуя приближение оргазма, и она, похоже, испытывала то же самое.

«Глядя в мои глаза и видя меня, — подумала я. — Мой любовник и я — ее пип-шоу. Но она не замечала глаз, наблюдающих за ней из других кабинок, полностью сосредоточившись на том, чтобы довести себя до оргазма».

— Внутри ты как горячий шелк, — искаженным от страсти голосом прошептал мой партнер.

И первая волна оргазма накатила на меня.

Я не могла больше сдерживаться, и он это знал. Удары его «молодца» стали сильнее, как мне и хотелось. Я кончала и кончала, растворяясь в небытии наслаждения. Он входил в меня так глубоко, что мошонка била мне по лобку. А его пальцы продолжали сладостную пытку моих сосков.

Стоны удовольствия срывались с моих губ, мышцы влагалища сжимали его горячий конец.

— О Боже, Боже… — стонала я.

За стеклом женщина запрокинула голову. Гримаса экстаза исказила ее лицо. Она кончила, погрузив пальцы во влагалище, подушечкой большого пальца массируя пипочку клитора. Я чувствовала, что мы с ней родственные души, но я более осторожная. И меня восхищала ее раскованность.

Что ты чувствуешь, зная, что все взгляды сосредоточены на тебе? Что каждый мужчина наблюдает за тобой, хочет тебя? Мне бы хотелось это испытать.

Мой партнер застонал, долгий выдох вырвался из его груди. Шею обдал жар его дыхания, во влагалище хлынул поток спермы. С губ его срывались какие-то непереводимые звуки, которые мне так нравились. Кончив, он становился совсем другим. Очень ранимым. Я чувствовала, как становится мягче его член, но мое тело не хотело отпускать его. Я повернула голову, чтобы нежно поцеловать его.

И обмерла.

Потому что посмотрела на стену, которую раньше прикрывала открытая дверь. Но теперь-то дверь была закрыта и я увидела в стене окошечко, а за ним — глаза, много глаз, наблюдающих за мной.

Мой любовник рассмеялся:

— Как тебе это нравится? Все смотрят на тебя, все тебя хотят, все слышат твои крики.

Я выдавила из себя улыбку, подумав о том, что он просто озвучил мои мысли.

— Не знаю. Я же понятия не имела, что за нами наблюдают. Я слишком потрясена, чтобы ответить на твой вопрос.

На самом деле я была совершенно спокойна. В принципе ничего особенного не произошло. Я наблюдала за женщиной, кто-то наблюдал за мной. Он помог мне сесть, оправил платье.

— Для тебя это, конечно, неприятный сюрприз. Ты на меня не сердишься?

— Нет. Разумеется, нет. Мне нравятся твои выдумки. Но может, тебе следовало предупредить меня о другом окошечке. Тогда я бы знала, чего ожидать. По-моему, это справедливо.

— Пожалуй, но мне хотелось держать тебя в неведении. Наслаждаться тобой в твоей наивности, зная, что ты принадлежишь только мне, а их удел — лишь смотреть на тебя. Мне так приятно сознавать, что ты доступна только мне.

Эгоист, думающий только о себе. Я нежно поцеловала его, а потом укусила за нижнюю губу, чтобы наказать. Солоноватый вкус его крови искупил все его грехи.

— Когда мы придем сюда в следующий раз, я буду знать, что за мной наблюдают. И предстану перед ними во всей красе… да и перед тобой тоже.

— Так ты довольна? Тебя понравилось, что за нами наблюдали? — В его голосе впервые слышалась неуверенность. Он-то воображал себя хозяином положения.

И я рассмеялась, наслаждаясь разочарованием, промелькнувшим на его прекрасной, самодовольной физиономии. Еще бы, я украла у него победу. По крайней мере на этот раз.

ЧАРИТИ НАЧИНАЕТ…

Мистрис Чарити Пенн поставила на землю ведро с помоями и вытерла лоб тыльной стороной ладони. Ярко светило солнце, и под мышками взмокли и корсет, и платье. Ноги чесались под шерстяными чулками. Но она не решилась снять их: кто-нибудь мог заметить ее голые лодыжки.

Если под крышей властвовала густая смесь запахов: дыма, жарящегося мяса, конского навоза, то под жарким солнцем Виргинии воздух наполнял запах земли, которую вскапывали поселенцы. В своей черной одежде, оживляемой лишь белыми пятнами воротника и манжет, выглядели они как стая сорок.

Чарити вздохнула, подняла ведро и зашагала к загону для свиней. Рядом с одним из бревенчатых домов Джейкоб Хоукинз, закатав рукава рубашки, рубил дрова. При виде его широких плеч, узкой талии, мускулистых бедер под кожаными штанами у Чарити едва не подогнулись колени.

Она знала, что неприлично так смотреть на мужчину, но ничего не могла с собой поделать. Потому что второго такого красавца, как Джейкоб, в поселении не было. Длинные светлые волосы он перевязал на затылке лентой, но несколько прядей осталось на свободе, то и дело падая на бронзовое от загара лицо. Щепки летели во все стороны, когда он орудовал топором. Обычно ему хватало одного удара, чтобы разрубить полено. Ядреный запах дерева так и манил к себе. Подойдя ближе, Чарити неожиданно для себя поздоровалась:

— Доброе утро, Джейкоб. Прекрасный денек, не так ли?

Господи, подумала она, хоть бы никто не услышал ее голоса. Первой заговаривать с мужчиной! За это могут и наказать. Но Джейкоб, похоже, не видел в ее дерзости ничего предосудительного. Он улыбнулся, выпрямился. Опершись на топорище, наблюдал, как она проходит мимо.

— Доброе утро, мистрис. Действительно, день прекрасный, особенно на том месте, где я сейчас стою. — Его глаза задержались на ней.

Чарити замедлила шаг. Может, рискнуть и перекинуться парой слов с Джейкобом? Разумеется, ее не станут осуждать за то, что она поболтала с молодым человеком на свежем воздухе. И она уже начала подыскивать нужные слова, когда грубый голос пастора Барбера заставил ее вздрогнуть.

— Займись лучше делом, мистрис Пенн. Ибо дьявол всегда найдет занятие для ленивых рук. И на одежде у тебя слишком много кружева.

Чарити охватила ярость, но она сдержала резкий ответ, готовый сорваться с губ. Над кружевным воротником она работала всю зиму, проведенную под крышей, когда из-за грязи даже до туалета удавалось добраться с трудом. Она гордилась своим умением вязать кружева и не считала, что Бог осудит ее за то, что она воспользуется шансом показать плоды своего труда. Но великодушный и любимый Бог, с которым она говорила в своем сердце, в устах пастора Барбера, когда он вещал с церковной кафедры каждый выходной, становился совсем другим.

— Ну? Чего стоишь, шевелись. Иди набери воды из колодца.

«Он обращается со мной так, словно я мышка-норушка, а не молодая женщина, которой пора замуж. И иду я совсем не за водой. Если бы он счел за труд взглянуть на меня, то увидел бы, что ведро доверху наполнено помоями».

И хотя она позволила себе вскинуть на пастора глаза, тот не остановился, чтобы отчитать ее, а проследовал дальше, в полной уверенности, что его указания будут выполнены. Уголком глаза она заметила, как Джейкоб подмигнул ей, а его губы изогнулись в улыбке. Настроение Чарити сразу улучшилось. Она улыбнулась в ответ и поспешила к загону для свиней.

Красноватая виргинская пыль при каждом шаге клубилась у ее ботинок. Подходя к загону, она услышала громкие мужские голоса. Смех и крики людей смешивались с хрюканьем и повизгиванием. Заинтригованная, она обошла дом, за которым находился загон, и в изумлении остановилась. Несколько мужчин, в основном старейшин поселения, толпилось у крепкой деревянной изгороди. В загоне возбужденно носились свиньи, тогда как огромный хряк, застыв на месте и принюхиваясь, вертел головой. Один из мужчин наклонился вперед, замахал руками, что-то прокричал. Хряк поднял голову, его вымазанная грязью влажная морда блеснула на солнце, громко хрюкнул и метнулся через загон.

Чарити успела заметить торчащий под брюхом детородный орган, а мгновением позже с довольным похрюкиванием хряк подмял под себя не имеющую ничего против свинью и, прикрыв от удовольствия красные глазки, начал энергично долбить ее. При виде большущих яичек, наполненных семенем, болтающихся между задних ног хряка, Чарити залилась румянцем. Она знала, что не должна на это смотреть, но ноги сами несли ее к ограде. Да и мужчины, увлеченные зрелищем, не замечали ее.

— Давай, парень. Покажи ей, как это делается! — крикнул один из них.

— Поддай жару! — вторил ему другой. — Пусть кричит, как баба в постели!

Вольные реплики и грубый смех вызвали в Чарити волну негодования. Неужели это те самые мужчины, которые осуждали любую молодую женщину за малейшую нескромность? Ей стало как-то не по себе в этой чисто мужской компании, она уже хотела уйти, но тут кто-то из мужчин обернулся и увидел ее. Не говоря ни слова, окинул с головы до ног похотливым взглядом.

И пусть Чарити еще не приходилось иметь дело с мужчинами, она поняла, что совокупление свиней возбудило его. Взгляд, брошенный на нее, казалось, раздевал. Она вся сжалась под этим горящим жестоким взглядом, но глаз не отвела, давая мужчине понять, что тоже все видела. Если мужчины могли смотреть, как хряк покрывает свиней, почему это запрещено женщинам? Уж в сельском-то поселении все знали, откуда берутся поросята.

Мужчина толкнул в бок своего соседа. Через мгновение все взгляды скрестились на Чарити. Ей, конечно, хотелось оказаться в сотне миль от этого загона для свиней, но она заставила себя смотреть им в лицо. Повисла напряженная тишина. Потом осуждающе закачались головы. Кто-то пробормотал: «Недостойное поведение». Мужчины переглянулись. До нее долетели слова: «Но она недавно приехала к нам. Может, еще не знает наших порядков».

Но прежде чем она сумела выделить говорившего и благодарно улыбнуться ему, раздался другой голос:

— Здесь не место ни тебе, мистрис, ни любой скромной женщине. — Чарити узнала мужчину: Джошуа Уэйнрайт, один из столпов общества. Тощий, рыжеволосый, со впалыми щеками и дергающимся подбородком. — Разве ты не знаешь, что сегодня женщин просили не подходить к загону для свиней?

Чарити покачала головой:

— Я ничего такого не слышала.

— Правда? Тогда тебе следует задерживаться в церкви после службы и слушать наставления пастора, — суровым голосом продолжил Джошуа, — вместо того чтобы бегать в дом этой беспутной полукровки, которая служит в поселении акушеркой.

При упоминании ее подруги Чарити залилась краской. Самасета — впрочем, имя ее переиначили в Сару, на английский манер — была единственным человеком, с кем она чувствовала себя как дома. Сара не судила других и никому не грозила адским огнем, чем грешили набожные жены и дочери многих основателей поселения. Умела внимательно слушать и всегда честно отвечала на вопросы Чарити.

— Отругайте меня, если считаете это необходимым, мастер Уэйнрайт, если решите, что вы действуете во благо моей души, — холодно ответила Чарити. — Но я прошу вас не упоминать тех, кого здесь нет, кто не может замолвить за себя слово!

Все остолбенели. Джошуа побледнел. А Чарити вскинула подбородок, ожидая взрыва ярости, который не мог не последовать за такой тирадой. Но тут хряк громким хрюканьем известил всех о том, что начатое им дело успешно завершено. Свинья, которую он покрывал, пискнула и рванулась вперед. Хряк, соскользнув с ее спины, стоял, довольно похрюкивая. Его поблескивающий влагой детородный орган по-прежнему стоял колом. Шокирующе красный. Чарити изо всех сил старалась не смотреть на него.

— Он уже готов взяться за следующую, — восхищенно воскликнул кто-то из мужчин. — Вы только посмотрите, его штучка как стояла, так и стоит.

— Да, и свиньи этому очень рады! Смотрите, как они пытаются привлечь его внимание.

— Тебе лучше уйти, — ледяным голосом отчеканил Джошуа. — Незачем тебе слушать эти разговоры. Помолись и попроси Господа, чтобы он дал тебе побольше скромности, мистрис. Да, тебе еще многому надо научиться, чтобы заслужить уважение старших. Я поговорю о тебе с пастором.

— Я не сомневаюсь в том, что поговорите, мастер Уэйнрайт, — дерзко ответила Чарити, сделала реверанс, едва согнув ноги. Что ж, пусть этот отвратительный тип попытается обвинить ее в неуважении! Она испытывала чувство глубокого удовлетворения, зная, что внутри Джошуа весь кипит, но формально ему упрекнуть ее не в чем. Злило ее и то, что пастор при встрече не предупредил ее о том, что в этот день происходило в загоне для свиней.

Поставив ведро с помоями у ног Джошуа, Чарити с подчеркнутой вежливостью обратилась к нему с просьбой:

— Вас не затруднит проследить за тем, чтобы мою свинку покормили, после того как ее обслужат, мастер Уэйнрайт, поскольку мне не дозволено в этот день заходить в загон. После таких трудов она, несомненно, очень проголодается. За пустым ведром я зайду позже, когда вы все разойдетесь по домам, где вас ждут ваши любимые жены.

Улыбаясь про себя, она ушла, вспоминая застывшее в бессильной ярости лицо Джошуа. Шагала она, расправив плечи, высоко подняв голову, не обращая внимания на насмешки мужчин. «Я их всех ненавижу, — думала она. — Как они уверены в собственном превосходстве!»

Настроение у нее упало, и ей не хотелось возвращаться домой, где пришлось бы опять браться за работу. Но никаких срочных дел вроде бы не было, и она решила навестить Сару, благо Джошуа напомнил ей о подруге. Коттедж Сары стоял вне поселения, за кукурузным полем. Обойдя поле и войдя в рощу, Чарити сняла широкополую шляпу и развязала ленты кружевной шляпки: никто из жителей поселения не мог увидеть ее здесь и обвинить в нескромности.

Она подставила лицо солнечным лучам, тряхнула головой, и густые каштановые волосы рассыпались по плечам. К коттеджу Сары вела хорошо утоптанная дорожка. Время от времени всем женщинам поселения требовались ее услуги. Сара не только могла принять роды. Она знала и многое другое, о чем мужчины не имели не малейшего понятия, и очень бы рассердились, узнав, с какими просьбами приходили к Саре их жены.

Подходя к коттеджу, Чарити увидела сидящую у двери Сару. Одетая в индейское платье из обесцвеченной кожи, расшитое бисером и перышками, она лущила фасоль. Черные волосы доходили до пояса. Заметив Чарити, Сара помахала рукой, ее губы разошлись в широкой улыбке.

— Доброе утро, Чарити. — По-английски она говорила без малейшего акцента, спасибо стараниям сестер в миссионерской школе. — Я рада тебя видеть. Зайдешь в дом? Выпьем чая из сассафраса[8].

Следом за Сарой Чарити вошла в коттедж. Внутри царили прохлада и безупречная чистота. Пахло сухими травами, вяленым мясом и свечным маслом. Сара села на сундук, покрытый ярким индейским одеялом. Они поговорили о мелочах, пока грелась вода. Сара добавила в чай меда, передала Чарити полную глиняную кружку, потом предложила выйти на улицу.

— Что тебя беспокоит, подружка? — спросила Сара, когда они сели на деревянную скамью.

Чарити пригубила чай, прежде чем ответить, потом посмотрела на открытое лицо Сары. Блестящие черные волосы, кожа цвета меда, волевые черты лица — до чего же красивая женщина! Проницательность Сары Чарити давно уже не удивляла. В прошлом ей не раз приходилось убеждаться, что Сара умеет заглядывать в души людей.

— Ты всегда замечаешь, если что-то не так, — ответила она.

— Я это вижу.

И Чарити подробно рассказала Саре о том, что произошло в загоне для свиней.

— Ненавижу этих мужчин. Они хуже животных. Я думаю, что никогда не выйду замуж, если мне… если мне придется заниматься этой… этим грязным делом с мужчиной!

Сара хохотнула:

— Ты ненавидишь всех мужчин? Даже молодого Джейкоба Хоукинза?

Чарити улыбнулась:

— Ну, всех, кроме него. Он, похоже, другой. Но насколько мне известно, в одном он ничем не лучше остальных. Сара, если бы ты видела, как они подбадривали хряка. А в какой восторг их приводил его торчащий конец! От зависти у них текли слюни. Но, увидев меня, они попытались это скрыть.

— А ты? — ровным голосом спросила Сара. — Оставим мужчин. Они глупы и отрицают свое естество. Тебя возбуждало то, что ты видела?

— Сара!

— Только не притворяйся, что тебя шокируют мои слова. Не забывай, кто сидит перед тобой.

Чарити опустила глаза, вспомнила, как низ живота обдало жаром, когда она смотрела на хряка, покрывающего свинью.

— Да. Меня это возбуждало. Но почему? Это же нехорошо, негоже женщинам чувствовать такое. Я знаю, что в детородном акте для нас никакого удовольствия нет. Поэтому о нем и запрещено говорить. Это отвратительно и неприятно. Но мы должны страдать во искупление греха Евы.

Сара маленькими глотками пила чай, обхватив ладонями глиняную кружку, словно вбирала в себя ее тепло, несмотря на жаркий день. Какое-то время она молчала, словно обдумывая ответ Чарити, потом посмотрела на нее.

— Ты заметила, что свинье все это нравилось, не так ли?

Чарити кивнула:

— Скорее да, чем нет. Но я мало что видела.

— Так почему же ты не думаешь, что и женщина может наслаждаться, когда мужчина проделывает с ней то же самое?

— Так нет же! Мы не животные, чтобы получать от этого удовольствие!

— Но мы получаем, невинная ты моя девочка. А деяние это окружено такой завесой секретности и обставлено столь строгими правилами именно потому, что соединение мужчины и женщины таит в себе удовольствие.

Чарити словно громом поразило.

— Я не могу в это поверить! Иногда по вечерам, когда мы вяжем, замужние женщины упоминают… об этом. Но о своих супружеских обязанностях они всегда говорят с таким отвращением… По моему телу пробегает дрожь, стоит мне подумать о том, что им приходится выносить.

Сара рассмеялась:

— Эти глупые гусыни! Нашли себе пугало! Семейная кровать не обязана превращаться в выжженную пустыню. Послушай меня. Я никогда не лгала тебе, так?

Чарити покачала головой:

— Нет. Но мы никогда не говорили так откровенно, забыв о скромности.

— Скромность! Еще одна цепь, которая сковывает тебя. Забудь обо всем, чему тебя учили. Есть мир, в котором ты должна жить, подружка моя. А есть мир внутри тебя. Для того чтобы обрести внутренний покой, ты должна понимать, что оба этих мира идут рука об руку. Секрет наших удовольствий хранится в наших телах. Женщинам всегда приходилось заново открывать для себя эту истину, если они хотели обрести счастье.

Чарити не знала, поняла ли она, о чем идет речь. Иногда Сара говорила загадками. Ее подруга полагала, что поселенцы излишне усложняют свою жизнь. Она-то могла так рассуждать, потому что законы поселения на нее не распространялись. Ходили слухи, что у Сары был возлюбленный, храбрый индеец, который изредка бывал в ее коттедже, но большую часть времени проводил в своем племени. Чарити вздохнула, жалея о том, что для нее отношения мужчин и женщин — тайна за семью печатями.

Сара, похоже, читала ее мысли.

— Тебе нужно что-нибудь увидеть самой, тогда ты поймешь, о чем я говорю. Когда ты уйдешь от меня, иди не через кукурузное поле, а кругом, так, чтобы войти в поселение через почтовые ворота.

— Зачем?

Сара загадочно улыбнулась:

— Сама все узнаешь. Только помни — нельзя судить слишком строго и поспешно. Учись на том, что увидишь. Я даю тебе знания. Используй их, если хочешь, но только не злоупотребляй ими. Потом ты поймешь, о чем я толкую.

От Сары Чарити ушла в недоумении. Что она могла узнать, сделав крюк, а не пройдя к поселению напрямую? Она пожала плечами, напомнила себе, что Сара никогда не подводила ее, и зашагала, держа в руке шляпку. Прошло не так уж много времени, прежде чем Чарити начала наслаждаться красотой окружавшего ее леса.

Многие листочки подернулись желтым и красным, напоминая о приближающейся осени. Солнечные блики, как золотые монеты, лежали на листьях и ветках. От молодых сосен пахло смолой. Сквозь деревья проступала серо-коричневая громада поселения. Чарити старалась не забирать вправо, чтобы не заблудиться в лесу, где могли шнырять индейцы.

Мысли ее вновь вернулись к разговору с Сарой. И этого хватило, чтобы ей стало не по себе. Что бы ни говорила ее подруга, Чарити не могла поверить, что детородный акт мог принести женщине удовольствие. Женщина рождена, чтобы страдать, говорилось в Священном Писании, и сердцем она чувствовала, что по-другому и быть не может.

Хорошее настроение постепенно улетучилось. Мужчины расскажут своим женам о том, что произошло у загона для свиней. Она могла представить себе косые взгляды, которыми встретят ее, неодобрительные покачивания головой. Впрочем, в одном у нее не было никаких сомнений: она никогда не выйдет замуж, никогда не будет участвовать в этом постыдном акте. Это удел животных и людей, которые не очень-то далеко от них ушли.

Какое-то движение привлекло внимание Чарити. До нее донесся беззаботный смех. Она остановилась, удивляясь тому, что в лесу она не одна. Может, дети решили пойти по ягоды? Она вновь услышала смех. Женский смех. Его сменил мужской баритон, и Чарити понял а, что наткнулась на любовное гнездышко.

Медленно, тихонько, подобрав юбки, она двинулась на голоса.

Увидела лощинку, спрятавшуюся среди серебристых берез. В ней на зеленой травке уютно устроились двое, увлеченные разговором. Женщина села, и Чарити смогла разглядеть лицо мужчины, которое раньше заслонял широкий рукав платья.

— Господи! — выдохнула Чарити. — Джошуа Уэйнрайт!

Действительно, это был Джошуа, но Чарити никогда раньше не видела его таким. Раскрасневшимся, с глазами, сверкающими страстью. Он улыбался женщине, снедаемый нетерпением.

— Поторопись, Мэри. Скорее разоблачайся. Я так давно жажду тебя, что больше не могу ждать.

Глаза Чарити широко раскрылись. Она узнала Мэри Барбер, жену пастора. Вспомнила, как Джошуа вел себя у загона для свиней, и почувствовала прилив праведного гнева. Лицемер! Она уже шагнула вперед с твердым намерением спуститься в лощину и призвать безобразников к ответу, но что-то остановило ее. В конце концов, это не ее дело. А кроме того, не хотелось, чтобы лицо Джошуа стало таким, как всегда. Сейчас-то он выглядел просто красавчиком. Никогда раньше Чарити не видела его таким счастливым.

Да и Мэри хихикала, словно школьница. И куда только подевалась респектабельность замужней женщины!

Глядя, как Джошуа возится со шнурками шерстяного корсета Мэри, Чарити почувствовала внизу живота странные ощущения. Совсем как утром, у загона. И поняла, в чем дело. В лощинке царила та же атмосфера сексуального напряжения, требующего разрядки. Естественно, Чарити захотелось увидеть, что будет дальше. И в тот самый момент Джошуа распахнул корсет и сунул руки в вырез сорочки. С глухим стоном вытащил наружу груди Мэри и зарылся лицом в ложбинку между ними.

Мэри ахала, когда он целовал эти шары, прижимал их друг к другу, а уж когда начал шумно сосать соски, запрокинула голову, закатив от наслаждения глаза. Чарити оставалось только гадать, что испытывает женщина, когда жаркие губы мужчины смыкаются на ее соске и сосут его.

Джошуа на секунду отстранился, и Чарити увидела, что обычно мягкие, нежные соски превратились в твердые столбики. От слюны Джошуа они блестели, словно спелые вишни. Теперь Джошуа мял соски Мэри пальцами. Дыхание ее участилось, груди так и ходили вверх-вниз.

— О, Джошуа, какой же ты сладострастник. Помоги мне с юбками, я не могу больше ждать. Я так тебя хочу! — воскликнула Мэри, когда рука Джошуа нырнула ей между ног.

— Подожди немного, сладенькая. — Его рука возилась с нижними юбками. — Я сделаю тебя скользкой, как угорь, прежде чем нырнуть в твой бутончик.

— О, скажи это еще раз. Когда ты так говоришь, я распаляюсь еще больше. — Мэри ахала, постанывала от удовольствия, сама терлась о его руку. Потом широко раздвинула ноги. — Ты нехороший, грешный мужчина с ловкими, похотливыми пальцами. И я обожаю то, что ты делаешь со мной.

Довольный смешок сорвался с губ Джошуа.

— Да, и мне это тоже нравится, моя сочная ягодка. Твои пышные бедра, твоя большая грудь, твой розовый бутончик все равно что манна небесная для изголодавшегося путника.

Чарити не верила своим ушам. Куда подевался твердокаменный Джошуа, которого она знала до сих пор! Сочная ягодка! Смех, да и только, но вот смеяться ей как раз и не хотелось. Зато местечко между бедер сладко пульсировало. Груди напряглись, соски затвердели и прижимались к сорочке. И при малейшем движении терлись о материю, посылая импульсы наслаждения вниз живота. Ей хотелось, чтобы мужчина ласкал ее между ног, точно так же, как Джошуа ласкал Мэри. Она мечтала о том, чтобы оказаться на месте жены священника и прочувствовать все то, что чувствовала сейчас Мэри.

И она начала понимать, о чем вела речь Сара. Реальный мир, где все повинуются закону и заповедям Господним, — это одно, а вот личный мир, основанный на собственных ощущениях, — совсем другое. Сара просила ее не судить, но учиться. И оказалась совершенно права. Она, Чарити, и не представляла себе, что женщина может делать то, что делала сейчас Мэри!

— О, Джошуа, хватит, а не то я умру. Ложись на спину. Позволь мне заняться тобой. — И толчком она уложила его на траву.

Ловко расстегнула пуговицы его кожаных штанов. Хохотнула, накрыв рукой мощный бугор под животом, потом сунула руку в кальсоны, спустила их. Словно собаку, погладила торчащий член Джошуа. А потом наклонилась ниже и поцеловала головку.

Чарити едва подавила вскрик удивления. Кто бы мог подумать, что у Джошуа такой красивый конец! Не очень длинный, зато толстый, с набухшими венами, окруженный венчиком рыжеватых волос. Прикусив губу, Чарити наблюдала, как Мэри вылизывала член Джошуа, а потом, жадно раскрыв рот, засосала его.

Джошуа закрыл глаза, по его лицу разлилось блаженство.

— О, Мэри, моя обожаемая шлюшка. — Его бедра непроизвольно заходили ходуном, пальцы поглаживали щеки Мэри. — У тебя губы и язык Иезавели. Тебе бы прекратить то, что ты делаешь, а не то я кончу тебе в рот и уже не буду для тебя мужчиной.

Мэри села. Ее кружевная шляпка съехала набок, волосы растрепались, падали на плечи. Щеки Мэри порозовели, губы припухли от поцелуев. Чарити только и могла что покачать головой. Каждое воскресенье Мэри Барбер сидела в церкви рядом с мужем-пастором, поджав губки, с суровым лицом. Она всегда носила черные платья с высоким воротником, и Чарити ни разу не видела, чтобы из-под ее шляпки выбивалась хоть одна прядка.

А вот теперь Мэри выглядела как лесная нимфа. Если раньше Чарити и сомневалась, что женщина может получать удовольствие от этого акта, то одного взгляда на сияющее лицо Мэри хватило, чтобы убедить ее в обратном. Мэри улеглась на траву. Обеими руками начала задирать юбки. С вываленными из корсета голыми грудями и широко разведенными ногами в шерстяных чулках, она выглядела символом разврата. Джошуа опустился на колени между ее ног, помог поднять юбки до талии.

Уставился на ее бедра, громко застонал.

— Господь не зря создал этот чудесный цветок. Я хотел бы попробовать его на вкус, любимая, но боюсь, у меня больше нет сил ждать.

— У меня тоже. Скорее, Джошуа.

Опершись руками о траву по обе стороны Мэри, Джошуа одним ударом загнал член в ее жаждущее тело.

Мощная волна сладострастия захлестнула Чарити. Она чувствовала, как что-то липкое течет по бедрам, и гадала, не заболела ли она. Но скоро поняла, что по-другому быть и не может. Она не отрывала глаз он Джошуа, бедра которого пребывали в непрерывном движении. Он то поднимался над Мэри, то с разгону падал на нее. И когда Джошуа поднимался, Чарити видела его член и мошонку, блестевшие от влаги, которой сочилась красная «дырочка» Мэри.

Мэри громко застонала, вцепилась руками в ягодицы Джошуа.

— Укатай меня, мой сладострастник, — выдохнула она. — Да, да! Вот так. Сильнее, еще сильнее! Разорви меня надвое. Вспаши меня. Вспаши!

Поощряемый словами Мэри, Джошуа удвоил усилия. Пухлые ноги Мэри взлетели вверх. Она обхватила ими тело Джошуа, пятками уперлась в его ягодицы.

— Господи, женщина! Какая же ты горячая. Просто ненасытная. Ты загонишь меня до смерти! — Слова срывались с губ Джошуа вместе с прерывистым дыханием.

— Да! Но нет лучшего способа уйти из этого мира! — ответила ему Мэри. — Еще. Еще немного. Пронзи меня насквозь, мой сладострастник. Я уже на подходе.

Джошуа повиновался. Член его уже раздулся до невероятных размеров. А потом он наклонил голову и нежно укусил один из затвердевших сосков Мэри.

— О-о! Я кончаю… — Мэри громко застонала, лицо ее перекосилось в экстазе. Она выгнула спину, ноги ее задергались, она заколотила пятками по заду Джошуа.

— Я тоже. Ты меня загнала. — Дыхание шумно вырывалось у него из груди. — Господи. Женщина! Ты выдоила меня досуха.

Чарити прижала руки к низу живота, пытаясь загасить пожар, бушующий в ее «дырочке», но она отдавала себе отчет, что ничего у нее не выйдет. Потому что спасти от этого пожара могло лишь одно — мужское прикосновение. Теперь она знала истинный смысл детородного акта. И понимала, отчего он окружен завесой секретности. Если б люди следовали зову своей природы, то ничем другим они просто бы не занимались.

А толку из этого не вышло бы, потому что святое и прекрасное стало бы скучным и обыденным. Величайшие дары Господа надобно беречь и холить.

И пока Мэри и Джошуа лежали бок о бок, нежно поглаживая друг друга, Чарити тихонько попятилась. Мысленно она поблагодарила Сару, которая помогла ей узнать столько нового, и уже не так сердилась на мужчин, столь неласково обошедшихся с ней у загона для свиней. Теперь она понимала, что они оберегали свою мужскую силу от жадности женщин.

Улыбнувшись, она осознала, что теперь ей будет проще разговаривать с Джошуа Уэйнрайтом. Она не собиралась перегибать палку, но по меньшей мере могла убедить его не жаловаться на нее пастору.

Однако, направляясь к поселению, думала она не об этом. Перед ее мысленным взором то и дело возникал рубящий дрова Джейкоб Хоукинз, красивый, могучий, в рубашке с закатанными рукавами. Как сладострастно перекатывались его упругие ягодицы, обтянутые узкими кожаными штанами!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Фильм 1987 г. Романтический триллер. Режиссер Ридли Скотт, в главной роли Том Беренджер.

2

Doppelgängers — двойники (нем.).

3

Грейбл, Элизабет (1916–1973), голливудская актриса, на сцене с двенадцати лет. Ее ножки, которые она во всей красе демонстрировала в популярных тогда фильмах-мюзиклах, считались эталоном. Киностудия «Фокс» застраховала их на миллион долларов. В начале сороковых получала самые высокие в Голливуде гонорары. Во время Второй мировой войны самая популярная кинозвезда в американской армии.

4

Миллер, Гленн (1904–1944), музыкант, руководитель джаз-оркестра. Создал оркестр в 1938 г., годом позже прославился записью пластинки «В настроении». В 1942 г. создал армейский джаз-оркестр, выступавший перед американскими войсками. В 1944 г. погиб при перелете из Англии в Париж.

5

Тейлор, Роберт (1911–1969), настоящее имя Спанглер Арлингтон Бру, актер кино, звездой кино стал в 1936 г. после фильма «Дама с камелиями».

6

Макассар — масло для волос.

7

Джонс, Грейс — певица и киноактриса, высокая (180 см) чернокожая красавица, родилась на Ямайке 19 мая 1962 г., выросла в Нью-Йорке, успешно работала манекенщицей в Париже; как певица добилась успеха в Англии: в 80-х и 90-х годах ее песни неоднократно попадали в Топ-20.

8

Чай из сассафраса — тонизирующий напиток, который приготовляют из коры корня сассафраса (американского лавра).

Content

Сьюзен Суон
Пределы страсти

ВТОРОЙ ЗАХОД

ПОЖАР ДЖУЛИИ

ЗЕРКАЛО

СТАРЫЙ ДОМ

ТЕРАПИЯ

УРОК МУЗЫКИ

ОХОТНИЦА

КОРМИЛИЦА

ВОЕННАЯ ИСТОРИЯ

ДОМИЯ

В ЛАЙКОВЫХ ПЕРЧАТКАХ

ПИП-ШОУ

ЧАРИТИ НАЧИНАЕТ…

Примечания