Гарольд Роббинс

Властелины удачи

Совсем не обязательно заслуживать любовь матери. Если и нужно заслуживать чью-то любовь, то любовь отца. Это сложнее.

Роберт Фрост

Ни один человек не будет героем для своего слуги.

Мадам Корнюэль

Или для своего отца.

Джонас Корд

Пролог

Сны повторяются. Это знакомо многим людям, и Джонасу Корду в том числе. Воспоминания часто нагоняют тоску. Сны, возвращающие воспоминания в жизнь, и того хуже. Чувства, давно притупившиеся от времени, во сне обостряются, бередя старые раны.

Сон, повторявшийся чаще всего, начинался словами: «Джонас… сын мой». Слова эти слетали с губ отца перед тем, как он падал на руки сына уже мертвым, после обширного инсульта. Мгновением раньше Джонас-старший царствовал над жизнью. Мгновением позже отошел в мир иной.

Он умер, не сказав сыну, что любит его, что гордится им. Он умер, не услышав таких же слов от своего сына. Старик и молодой парень любили друг друга, но ни один не смог заставить себя высказать свои чувства вслух. Джонас решил, что у него с сыном сложатся иные отношения, если, конечно, у него будет сын.

Рина первой дала ему понять, что отец питал к нему самые теплые чувства. Рина, юная, роскошная Рина. Из-за Рины Джонас едва не возненавидел отца. Он решил жениться на ней и сообщил об этом Джонасу-старшему. Его отец не одобрил решения Джонаса-младшего на том основании, что сын еще слишком молод, чтобы заводить семью. И поставил крест на его намерениях наиболее эффективным способом: женился на Рине сам. Джонас назвал старика дураком, польстившимся на молодое тело.

Не прошло и нескольких часов после его смерти, как Рина объяснила Джонасу, что старик дураком не был. Он заставил ее подписать брачный контракт, согласно которому в случае его смерти она получала некую сумму денег, но не наследовала акции в компаниях семьи Корд. Если бы она родила старику сына, мальчику досталась бы часть акций и Джонасу пришлось бы делиться властью. Но за год семейной жизни со сладострастной Риной старик сознательно не позволил ей забеременеть, чтобы сохранить Джонасу статус единственного наследника.

И Невада Смит, самый верный и мудрый друг Кордов, дал понять Джонасу-младшему, что отец его любил. Загорелый, с продубленной кожей, привыкший говорить то, что думает, Невада Смит появился на ранчо Корда за шестнадцать лет до смерти Джонаса старшего и спросил, не найдется ли для него работы. Работы не нашлось, но Джонас-старший умел оценивать людей с первого взгляда, а потому нанял Неваду, чтобы тот научил его сына ездить верхом и стрелять, короче, сделал бы из него мужчину. После смерти Джонаса-старшего Невада уехал. Организовал шоу «Дикий Запад», затем снимался на главных ролях в вестернах. Но оставался другом и часто виделся с Джонасом. Он говорил Джонасу то, что последнему следовало услышать от своего старика.

Джонас никому в этом не признавался, но дал себе клятву: его сын, если он у него будет, узнает о том, что отец любит его, и будет знать об этом всю жизнь.

Другой сон, приходивший не менее часто, переносил Джонаса в 1945 год: со дня смерти отца прошло двадцать лет, и Джонас гордо летел на «Центурионе», гигантском самолете-амфибии с фибергласовым корпусом, в который он вложил семнадцать миллионов долларов, почерпнутых из других компаний «Империи Корда», как назвала их «Уолл-стрит джорнэл». По тем временам это был самый большой самолет, рассчитанный на перевозку целой роты с двумя легкими танками и всем необходимым снаряжением для высадки на одном из островов, контролируемых японцами.

Многие специалисты утверждали, что ему не удастся оторвать самолет от воды, но «Центурион» взмыл в воздух. Этот проект еще раз наглядно показал, что Джонас Корд, никто уже не называл его Джонас Корд-младший, не принимал мнение экспертов за истину в последней инстанции, а руководствовался собственным суждением, находя кратчайшие пути к поставленной цели.

К примеру, перед самой смертью Джонас-старший собрался переориентировать материнскую компанию «Корд эксплозивз» на производство нового экзотического продукта, который мог найти самое широкое применение как в промышленности, так и в повседневной жизни. За неимением лучшего, продукт назвали пластмассой. Джонас-младший ухватился за эту идею и не стал затягивать с ее реализацией. «Корд пластикс» стала одной из ведущих компаний по производству пластмасс. Другая компания Корда строила самолеты, еще одна перевозила на них пассажиров и грузы. «Корд продакшнс» несколько лет снимала фильмы, но потом Корд решил уйти из этого бизнеса и сдавать съемочные площадки в аренду.

Во время испытательного полета «Центуриона» Амос Уинтроп, тесть Джонаса, который руководил постройкой самолета, сидел в кресле второго пилота. Они оторвались от воды, гигантский самолет уже летел, но внезапно все пошло кувырком. Во сне нос самолета задирался кверху. Джонас пытался опустить правое крыло — вниз уходило левое. Когда он нажимал на левую педаль управления руля, самолет поворачивал вправо. А потом один за другим начинали отказывать двигатели…

И звонил телефон. Один раз, чтобы разбудить его и вырвать из сна, спасая от повторения того, что действительно случилось в сорок пятом году: двигатели действительно отказали, он кое-как посадил самолет на воду, дверцу заклинило в деформировавшемся от удара фюзеляже, Амос вытолкал его через люк, а сам из-за своей тучности вылезти не смог, и «Центурион» затонул, утащив в своем чреве тестя Джонаса.

Две недели спустя, когда Джонас лежал в больнице, оправляясь от травм, полученных при аварийной посадке, взрыв атомной бомбы положил конец войне с Японией, и Джонас отказался от постройки «Центуриона-2». К счастью, в это самое время компания «Корд эйркрафт» передала ВВС свой первый реактивный истребитель. Как уточняли злые языки, к счастью для Джонаса Корда.

Сын. У него так и не было сына. Женился он дважды, на одной и той же женщине. Монике Уинтроп. Глупая, досадная ошибка привела к тому, что он решил, будто дочь, Джо-Энн, она родила не от него. Он ушел от Моники, потом развелся с ней. И лишь через четырнадцать лет понял, что был неправ. Слава Богу, ошибка не оказалась роковой. Он вновь женился на Монике и признал в Джо-Энн свою дочь. Джо-Энн говорила, что хочет маленького братика, но за пять последующих лет Моника так и не забеременела. Джонас полагал, что его вины в этом нет. В сорок восьмом году секретарша родила от него дочь, на имя которой он учредил трастовый фонд. Он винил Монику. Однако врачи не находили в ее организме никаких отклонений. В сорок три года она вполне могла забеременеть, так что, если они хотели ребенка, все зависело от их стараний.

Тем временем он купил дом в Бел-Эйр[1], а Джо-Энн поступила в колледж в Пеппердайне. Моника не пожелала бросить свою работу и много времени проводила в Нью-Йорке. Он тоже часто летал туда, да и в другие места, но вместе они проводили достаточно времени для того, чтобы обратить в реальность его мечту.

Джонас был счастлив. Во всяком случае, убеждал себя, что счастлив. А почему, собственно, нет? Он унаследовал «Корд эксплозивз» и превратил компанию в многопрофильный концерн с миллиардными оборотами, который рос, как на дрожжах. Все говорили о его успехах. Он унаследовал удачу, сопутствовавшую Джонасу Корду-старшему. Ему было сорок семь лет, и он добился всего, чего только хотел в жизни…

Кроме одного: ему не довелось сказать отцу, что он любил его, и он не услышал этих же слов от отца. И еще, ему не представилось шанса исправить это упущение, воспитывая сына иначе.

Глава I

1951 год

1

Повторяющийся кошмарный сон с «Центурионом» имел одну особенность: всякий раз, когда после телефонного звонка Джонас смотрел на часы, минутная стрелка стояла на цифре сорок семь. Час мог быть любым, минута была одна и та же. То есть просыпался он в сорок семь минут второго, третьего, четвертого…

На этот раз привычный порядок нарушился. Телефон звонил и звонил. И когда он открыл глаза, часы показывали восемь минут третьего.

Трубку он снял, наверное, на седьмом звонке. С тяжелой головой. Накануне он хорошо поел, выпил чуть больше, чем следовало, а закончил вечер любовными утехами с Моникой. Так что проснулся он с немалым трудом.

— Да…

— Джонас, это Фил.

— Ты знаешь, который теперь час?

— А ты думаешь, в Вашингтоне сейчас разгар дня? Слушай. Меня разбудил приятель, не буду говорить кто. Он зачитал мне сугубо конфиденциальный документ. Поручение судебному исполнителю. Тот постарается заглянуть к тебе пораньше. До того, как ты уйдешь из дома.

Джонас включил настольную лампу. Сел. Абсолютно голый. Пижам он не носил вовсе, и только в очень холодные ночи в плохо отапливаемом номере надевал трусы.

— Фил… что ты несешь?

— Слушания по делам аэрокомпаний! Они выписали повестку на твое имя. Хотят поджарить тебе задницу, Джонас. Ты же не явился добровольно, когда они предложили тебе…

— Банда мелких политиков, пожелавших заработать себе имя на допросе Джонаса Корда!

— Возможно. Но они — сенаторы Соединенных Штатов и имеют право рассылать повестки. Если ты не явишься, тебя обвинят в неуважении к конгрессу. Последнее является уголовным преступлением и карается тюремным сроком.

— Вполне естественно, что я не уважаю конгресс.

— Положение у тебя не из лучших, Джонас. Если эти контракты на секции в аэропортах Нью-Йорка и Чикаго подписаны…

— Фил, можешь не продолжать. Я знаю, в чем меня обвиняют. Я не хочу об этом говорить.

— Неужели? Если сенаторы вызовут тебя повесткой, говорить придется. Выбора у тебя не будет.

— Пока он есть, — ответил Джонас.

На другом конце провода помолчали.

— Как адвокат я не могу советовать тебе выбирать этот путь.

— А как друг?

— Потому-то я и звоню тебе в столь поздний час.

— Я свяжусь с тобой, Фил. Не буду говорить, куда я поехал. Если тебя спросят, ты действительно не будешь ничего знать. Но я с тобой свяжусь.

Моника проснулась, села, посмотрела на мужа. Тоже голая, и Джонас с удовольствием оглядел ее. Груди Моники, которые ему так нравилось ласкать, чуть пополнели, поскольку она немного поправилась, приближаясь к сорока годам. Округлился и животик, а вот ноги по-прежнему оставались стройными. Не наросло ничего лишнего и на шее и подбородке. Темно-каштановые волосы, взлохмаченные после сна, обрамляли волевое лицо, с юных лет отражавшее ее сильный характер.

— Ты куда-то собрался или я что-то не так поняла? — спросила Моника.

— Приходится удирать, — кивнул Джонас. — Судебный исполнитель желает вручить мне повестку. Пара сенаторов хочет содрать с меня кожу на сенатских слушаниях по авиакомпаниям. Я не хочу давать показания. Просто не могу их давать.

— А что ты натворил?

— Ничего незаконного. — В голосе прорвались нотки раздражения. Как она могла подумать, что он преступил закон. — Я руководствовался советами компетентных юристов. Но слушания в конгрессе затеваются лишь для того, чтобы выставить бизнесмена в дурном свете, особенно если об этом бизнесмене обязательно напишут газеты. Они могут даже надавить на Министерство юстиции, чтобы там начали судебное расследование. Я не сделал ничего незаконного, и меня наверняка оправдают, но до этого два или три года будут таскать по судам.

— И какие у тебя планы?

— На какое-то время исчезну.

Моника вздохнула, оглядела спальню. Новая мебель, которую она еще не привыкла считать своей.

— Я не могу в это поверить. Чушь какая-то! Мы живем в Бел-Эйр всего четыре месяца. Джо-Энн только начала учиться в Пеппердайне и…

Джонас уже выскользнул из постели и одевался.

— Мой отъезд не связан ни с нашим домом, ни с колледжем Джо-Энн. Вы остаетесь. Обе. Эти мерзавцы могут заставить меня сбежать от их повестки, но не в их силах выкинуть тебя из нашего дома, а Энн — из колледжа.

Моника встала. Потянулась за халатиком цвета лаванды, отороченным белыми кружевами. Не слишком прозрачным, но и не таким уж плотным.

— И сколько это будет продолжаться?

— Не слишком долго, — ответил Джонас. — За несколько недель я все улажу, максимум за два-три месяца. За меня будут говорить адвокаты. И потом, мне есть к кому обратиться и в мире политики.

— А почему бы тебе просто не получить повестку и не поехать на слушания? — спросила Моника. Взяла с ночного столика пачку сигарет, достала одну, прикурила от картонной спички. — Если тебе нечего скрывать…

— Я не говорил, что мне нечего скрывать. Я сказал, что не сделал ничего незаконного. Слушания в конгрессе, а может, и судебное разбирательство, могут нанести ущерб моему бизнесу. И немалый.

— Больший, чем побег? — В голосе ее слышалось сомнение.

Он застегнул молнию на брюках. Сухо улыбнулся:

— Бизнесмены не Считают побег глупостью.

— Но…

— Послушай, если я соглашусь давать показания, мне придется рассказать, как что делалось. «Интерконтинентал эйрлайнс» возникла не на пустом месте. Пришлось проявить смекалку. Найти пути и средства. У нас есть деловые секреты. Понимаешь? Ты меня понимаешь, Моника? Это бизнес.

— Они что-то нашли в твоих отчетах экономической комиссии, Джонас? — спросила она.

— Ничего они не могут найти, если не привлекут самых умных спецов с Уолл-стрит. А налоги… У меня очень ответственные бухгалтеры. С налогами мы вольностей не позволяем.

— Так в чем они могут обвинить тебя? Ты сказал, что они могут выдвинуть против тебя обвинение. На каком основании?

— «Интерконтинентал» получила хорошие секции в центральных аэропортах. Ты это понимаешь? Аэропорт ежедневно может принять определенное число самолетов. Число посадочных галерей ограничено. Некоторые авиакомпании, которым мы перешли дорогу, пришли в ярость и заявили, что с нашими контрактами не все чисто, что мы даем взятки, и так далее. Никто не может доказать, что мы давали взятки. Этого не было. Но мы нашли возможности… Короче, ты меня понимаешь. Другой вопрос, заключались ли нами сделки с другими авиакомпаниями с нарушением антитрестовского законодательства? Нет, не заключались. Но в жизни помимо белого и черного цветов присутствует масса оттенков. Меня с радостью поджарят на медленном огне. А кое-кто захочет отнять у меня два-три года, которые мне придется проторчать в суде.

— Джонас, то же самое…

— Послушай, — он перебил жену, — судебный исполнитель может заявиться сюда до рассвета. Мне надо собрать чемодан и сматываться.

— Куда? Где ты намерен скрываться?

— Судебный исполнитель спросит тебя об этом, и ты честно ответишь, что не знаешь. Я сам еще не выбрал, куда поеду. Позвоню тебе, как только где-нибудь обоснуюсь.

Из спальни Моника последовала за ним в кабинет. Он положил на стол большой брифкейс, открыл, начал складывать в него бумаги. Добавил квартовую[2] бутылку бербона.

— А что я скажу Джо-Энн? — пожелала знать Моника. — Что ты растворился в ночи, убегая от судебного исполнителя? Что подумает ребенок?

— Скажи ей правду. То же самое, что услышала от меня.

— Что ее отец не в ладах с законом? Это я должна ей сказать? Что…

Джонас резко повернулся к жене.

— Не смей так ставить вопрос! — рявкнул он. — Не внушай ей таких мыслей! И не думай так сама! Бизнес есть бизнес, Моника, и иногда нам приходится делать совсем не то, что хочется. Джо-Энн скоро исполнится восемнадцать. Она уже достаточно взрослая, и ей хватит ума это понять.

Моника принесла с собой сигарету и теперь затушила окурок в пепельнице.

— Моника, извини.

Лавандовый халатик, ничего особенно и не скрывавший, плотно облегал ее бедра, приникал к груди, которую он ласкал лишь несколько часов тому назад.

— К сожалению, я не могу взять тебя с собой. Но при первой же возможности мы снова будем вместе.

— Естественно, — буркнула Моника. — Ты покинул меня уже в медовый месяц. Никогда тебя нет дома. Ты даже уехал на прошлое Рождество. Опять же по делам.

Прервать этот разговор он мог только одним способом: взял брифкейс и вышел из кабинета. Моника проводила мужа до двери. Его «кадиллак» с откидным верхом стоял на подъездной дорожке. Джонас открыл дверцу, бросил брифкейс на сиденье. Повернулся, чтобы поцеловать Монику.

— Крошка, разлука будет недолгой, — пообещал он. — Скорее всего, я позвоню тебе уже завтра.

Она подставила губы для поцелуя, но не ответила на него. И не приникла к нему всем телом. Джонас погладил ее по плечу, шлепнул по заду.

— До завтра. Я позвоню завтра, если смогу.

— Естественно, — прошептала Моника, смирившись с неизбежным.

— Моника, извини меня. Что еще я могу сказать, черт побери?

— Ничего…

Джонас оторвался от нее и шагнул к машине.

2

Моника постояла у двери, сначала наблюдая за красными задними огнями «кадиллака», затем за яркими звездами на безоблачном небе. Раздираемая противоречивыми чувствами, она не знала, плакать ей или ругаться. А может, совместить первое со вторым.

Черт бы его побрал! Черт бы побрал Джонаса Корда! Он покинул ее в медовый месяц… Неотложное дело, заявил он. Потом вбил себе в голову, что Джо-Энн не его дочь. Узнав правду, он умолял их вернуться к нему. Через четырнадцать лет. И она, как дура, вернулась. Потому что любила его. И он сказал, что любит ее. Сказал, что у них будет еще один ребенок. Какое счастье, что из этого ничего не вышло.

Потому что он не изменился. Остался таким же изобретательным, удивительным, любящим… эгоцентричным, бесчувственным, неверным сукиным сыном, каким был всегда. Деньги и власть — вот что влекло его, особенно власть. Она не могла конкурировать с деньгами и властью. Как не могла и Джо-Энн. Они обе проиграли.

Моника начала дрожать, но не от холода, ночь выдалась теплой, а от раздражения, разочарования, злости. Вошла в дом, прямиком направилась к бару. Плеснула в стакан бербона, выпила две трети одним глотком. Спиртное обожгло горло, раскалило желудок. Но дрожь прекратилась.

Моника скинула халатик, постояла у бара голой, хотя понимала, что ее могут увидеть с подъездной дорожки. А что такого? Дом ее, она имеет право.

Джонас… Наверное, звонил ему Фил, из Вашингтона. Ее так и подмывало снять трубку и набрать его номер. Впрочем, он солжет, покрывая Джонаса. Многие люди с радостью лгали, покрывая его. Он мог предупредить Джонаса о повестке, а мог сказать и совсем другое, что-нибудь вроде: «Если ты попадешь во Фриско до рассвета, то окажешься в постели Марлен Дитрих».

Почему нет? Однако, если в ближайшие шесть или восемь часов к ней в дом пожалует судебный исполнитель, она будет знать наверняка.

Хотя что она будет знать? Если Джонас решил лечь на дно, забиться в какую-нибудь дыру и переждать, пока сенатская комиссия стравит пар, он, как водится, возьмет с собой какую-нибудь девку. «Секретаря». Он никогда не путешествовал без женщины, как не забывал захватить с собой бутылку бербона. Оставалось лишь гадать, на ком он остановит свой выбор. Она без труда могла бы назвать по меньшей мере трех кандидаток. Он остановится у телефонной будки. А потом заедет за этой девкой.

Моника допила бербон. Что ж, ей-то не остается ничего другого, как снова ложиться в постель. Но сначала она примет душ, чтобы смыть с тела пот. А потом ляжет. Но не в ту постель, где они ублажали друг друга этой ночью. Она ляжет в спальне для гостей. Одна. Опять одна.

— Гребаный Джонас Корд! — воскликнула Моника, стоя под душем и смывая с ног его сперму. — Гребаный Джонас Корд, — повторила она уже для собственного удовольствия.

Вытерлась насухо, прошла в спальню. К черту его образ жизни. К черту его самого. Она не должна жить так, как живет он. Не обязана. Это игра для двоих. Моника посмотрела на часы, решила, что звонить в Нью-Йорк рановато. Зачем будить Алекса? Она позвонит ему позже. Ей-Богу, это игра для двоих.

— Будь ты проклят, Джонас Корд! Тебя ждет большой сюрприз. Тебе принесут еще одну повестку. В суд. Моника решила вновь развестись с тобой!

Глава II

1

Невада Смит проснулся. Да и как можно спать, когда над домом гудит самолет. Самолет… гудит?.. Господи! Должно быть, это Джонас, решил он. Кто еще мог кружить ночью над его домом?

Он скатился с кровати. Его жена Марта по-прежнему спала. Синие джинсы «левис» лежали на полу, там, где он их бросил вечером. Невада поднял джинсы, натянул на длинные, мускулистые ноги, на которых за долгие годы не наросло ни унции жира. Надел мягкие мокасины. Покосился на жену, убедился, что та крепко спит, и поспешил к серому металлическому ящику, в котором находился рубильник, зажигающий посадочные огни. Повернул его.

Вышел на крыльцо. Два ряда желто-коричневых огней окаймляли тысячефутовую посадочную полосу. Горели и два прожектора, направленные на ветровой конус. На этом техническая оснащенность посадочной полосы заканчивалась, но большего Джонасу и не требовалось, даже при плахой погоде. Невада летал с ним не единожды и всякий раз поражался умению Джонаса находить ранчо, дом и посадочную полосу по ему лишь ведомым ориентирам. Способности сына к самолетовождению не вызывали у Джонаса-старшего чувства гордости. Наоборот, он расценивал это увлечение как опасную глупость. Возможно, потому, что он умер, не успев подняться с сыном в воздух.

Невада так и не удосужился залить посадочную полосу бетоном. Зато только вчера прошелся по ней с лопатой в поисках нор, выкопанных животными. И засыпал те, которые нашел. Так что за ровную поверхность он ручался. Натолкнулся Невада и на гремучую змею, но убивать ее не стал. Если змея лежит на том же месте, подумал он, колеса катящегося по земле тяжелого самолета в немалой степени удивят ее.

Невада стоял на крыльце и следил за зеленым и красным огнями на крыльях самолета Джонаса, заходящего на посадку. Впервые Невада увидел его в небе в 1925 году, когда он прилетел на завод «Корд эксплозивз» на сварганенной из фанеры и проволоки древней развалюхе, которую выиграл в карты. Тогда Невада называл его Младший. Летал Младший куда лучше, чем ездил на лошадях, чему учил его Невада. А вот стрелять он учился с куда большим удовольствием.

На ранчо Корда Невада пришел в 1909 году. Он хотел наняться в ковбои, но Джонас-старший определил его в няньки. Учить мальчика ездить на лошадях. Старик предпочитал обходиться минимумом слов. Обучение верховой езде следовало трактовать гораздо шире. Сделай из него мужчину — вот что означали слова старика. Невада отдал этому шестнадцать лет, до того, как старик умер. В тот самый день, когда Младший прилетел на самолете на завод «Корд эксплозивз». Невада сомневался, справился ли он с порученным делом, пока не услышал, как Джонас поставил на место директоров «Корд эксплозивз», резко заявив им, что более никто не будет звать его Младший.

В миле к востоку от посадочной полосы самолет развернулся и начал снижаться. В четверти мили и на высоте, может, в сотню футов Джонас на пару секунд включил самолетные фары, чтобы убедиться, что не угодит в какое-нибудь крупное животное. Невада догадался, что глаза Джонаса привыкли к темноте, а потому свет фар только мешал бы ему при посадке.

Коснувшись земли, шины недовольно заскрипели, самолет докатился практически до края посадочной полосы. «Сессна скайнайт» весом в две тонны и касающаяся земли со скоростью, превышающей восемьдесят миль в час, требовала полосы большей длины.

Повернув самолет к дому, Джонас включил фары, осветившие крыльцо, Неваду и выходящую из двери Марту. Марта приветственно махала рукой. Невада тоже. Только на его лице отражалась тревога.

Что за неожиданный ночной визит?

2

Солнце еще не поднялось, но Невада и Джонас сидели на крыльце. Невада взял со столика бутылку бренди и налил им обоим. Марта хлопотала на кухне: готовила завтрак.

— Видишь, как все выходит. — Джонас только что рассказал Неваде о телефонном звонке Фила из Вашингтона и предпринятых им действиях. — Я решил, что поживу немного у тебя, если, конечно, ты не возражаешь.

Невада уже сходил в спальню и надел старую байковую рубашку. Повязал на шею красно-белую банданну, дабы впитывала пот: он чувствовал, что день выдастся жарким. Годы не сказывались на Неваде. Плечи оставались широкими, спина — прямой, походка — уверенной. Жирок на животе не завязался, руки бугрились мускулами. Только волосы совсем побелели. Легенда о том, что у индейцев волосы не седеют, не более чем выдумка: Невада-то поседел. Правда, его синие глаза указывали, что он лишь наполовину киова. Ему было под семьдесят.

Казалось бы, причины «вечной» молодости Невады лежат на поверхности: жизнь вдали от больших городов, свежий воздух, здоровая пища, кровь матери-индианки, отказ от излишеств. Но дело-то в том, что не всегда Невада чурался городов. Он снимался в фильмах, участвовал в шоу «Дикий Запад», жил в Новом Орлеане и Лос-Анджелесе.

Отец Джонаса умер, унеся с собой секрет Невады. Джонас, случайно открывший его, хранил все в своем сердце. Звали Неваду не Невада Смит, а Макс Сэнд. Инициалы MC были выгравированы на его старом револьвере. Он выследил убийц своих родителей и безжалостно убил их. Он сидел в тюрьме и бежал оттуда. Он делал много такого, что противоречит закону. Если следовать букве последнего, он, возможно, до сих пор числился в преступниках. Но уже более сорока лет он был Невадой Смитом и, среди прочего, героем вестернов, которые с интересом смотрел весь мир. Для Джонаса он был просто героем и лучшим другом.

— Мне нет нужды говорить тебе об этом, — Невада отпил бренди, — но ты можешь пробыть здесь как угодно долго. Для меня это в радость, а Марте до полного счастья будет не хватать самой малости: Моники и Джо-Энн. Но надо признать, есть одна закавыка.

— Кажется, я понимаю, о чем ты, — кивнул Джонас.

— Допустим, я слуга закона, судебный исполнитель, — продолжил Невада. — Я прихожу в твой дом и обнаруживаю, что тебя и след простыл. И где бы я начал тебя искать, будучи судебным исполнителем?

Глотнул крепкого бренди и Джонас. Посмотрел на восток, где над горами уже заалело небо. До восхода осталось совсем немного. По небу плыли розовые облачка. А рядом с посадочной полосой он увидел большую гремучую змею, приготовившуюся к отражению нападения. Наверное, она до сих пор пыталась понять, что за неведомая сила сотрясла землю полчаса тому назад. Какое-то животное пробежало мимо, но гремучая змея, похоже, больше думала о собственной безопасности и не обратила внимания на возможный завтрак.

— Ты, разумеется, прав.

— Я бы спросил себя: «А куда поехал Джонас Корд?» И ответил бы: «Готов спорить, что на ранчо Невады Смита». Тут я могу тебя спрятать. Таких мест здесь сколько хочешь. Разумеется, нам придется избавиться от самолета. Но дело в том, что посадку самолета не скроешь. Его видели мои работники. Соседи. Перед рассветом на мою посадочную полосу приземлился самолет… Шила в мешке не утаишь. И теперь…

— Они все равно искали бы меня здесь, — прервал его Джонас.

— Боюсь, что да.

— Значит, это не так просто? Бежать от закона?

Невада повернулся к Джонасу. На его губах заиграла ироничная улыбка.

— Да, не просто. Но возможно. Некоторые занимаются этим всю жизнь.

— У меня нет желания всю жизнь от кого-то бегать, — ответил Джонас.

— Такого желания обычно нет ни у кого, но решают-то зачастую за нас. Но давай вернемся к тебе. Что ты уже сделал? К примеру, сказал Монике, что едешь ко мне?

— Нет. Я сказал, что свяжусь с ней при первой же возможности.

— Этот самолет принадлежит тебе. Его будут искать. Прежде всего заглянут сюда. В нашем распоряжении… Сколько? Два, три часа? Сейчас мы поедим, а потом свалим отсюда. Бочки с горючим у меня под рукой. Баки мы заправим.

— И куда полетим? — спросил Джонас. — В Мексику?

— Нет. При перелете через границу тебя засекут. Мы должны найти другое место.

— Мне кажется, самолет слишком заметен. Где бы он ни приземлился, бортовой номер будет у всех на виду. Можно спрятать автомобиль, но не…

— Ты прав.

— Черт, — выругался Джонас. — Я выгадал несколько часов, но…

— Ты загнал себя в угол, Младший. В бизнесе ты дока. Там для тебя нет тайн. Твой отец и подумать не мог, что из тебя вырастет первоклассный бизнесмен. А в обычной жизни умом ты не блещешь. Я вот не уверен, стоило ли тебе убегать от судебного исполнителя. Впрочем, не мне об этом судить. Одно я знаю наверняка: если уж играть в прятки с законом, то не так топорно, как пока играл ты.

— Сможешь мне помочь, Невада? — Джонас потянулся к бутылке, но Невада перехватил его руку.

— Тебе вести самолет, так что не налегай на горячительное. Мне надо кое-кому позвонить. Я думаю, сейчас тебе надо плотно позавтракать, а потом лечь на кровать и отдохнуть, может, и поспать. Через час, максимум два, мы улетим. К тому времени я, скорее всего, буду знать куда.

3

Джонас лежал в темной прохладной комнате, пытаясь заснуть. Он, похоже, лишь задремал, и странные, полуреальные сны проносились в его голове. Он видел отца, и они с ним злились друг на друга. Из-за Рины. Старая рана ныла.

А просыпаясь, когда он понимал, кто он и где находится, Джонас корил себя за то, что так и не простил отца. Более того, он сожалел, что отец не увидел, как он взял на себя руководство компанией и превратил ее в империю Корда. Разумеется… будь отец жив, его сыну не представилось бы случая реализовать свой талант бизнесмена.

Джонас не верил, что его отец в раю или в другом месте, откуда он мог наблюдать за сыном. Но ему хотелось бы, чтобы так оно и было. Господи, как ему этого хотелось! Ко всем своим решениям он подходил с одним мерилом: а одобрил бы это отец? Ему это не нравилось. Он не хотел призывать отца в судьи. Но постоянно ловил себя на вопросе: «Правильно ли я поступил, старина?»

Он установил себе высокую планку. Что сказал бы отец, если б мог, о его нежелании дать показания перед сенатской комиссией? Что подумал бы старик?..

На этом он заснул, и разбудил его уже Невада, который вошел в комнату, чтобы сказать, что пора просыпаться.

Джонас сел, опустил ноги на пол. Выспаться он не успел, а потому голова трещала, как с похмелья. Невада протянул ему большую глиняную кружку с крепким черным кофе.

— Я нашел место, куда ты сможешь поехать.

— Что же это за место?

— Лас-Вегас.

— Лас-Вегас? Там же пропасть народу. И полным-полно копов, что в форме, что в штатском.

— Не отвергай предложения, не выслушав его, — отрезал Невада. — Я поеду с тобой, чтобы уладить возможные недоразумения. Прежде всего мы должны улететь с этого приметного аэродрома. В Аризоне есть частная посадочная полоса, где твой самолет закатят в ангар. Затем нас отвезут в Лас-Вегас. После наступления темноты. Сегодня вечером. За это придется заплатить. У тебя есть деньги?

— Немного.

— Тогда об оплате позабочусь я, пока тебе не переведут необходимые средства.

— И где я буду жить, Невада?

— Ты слышал об отеле-казино под названием «Семь путешествий»?

— Естественно.

Невада коротко кивнул:

— Вот там ты и будешь жить. У тебя будет весь верхний этаж, и никто не узнает, что ты там живешь.

— Как ты это устроил?

— Жизнь дается нам для того, чтобы находить друзей, — ответил Невада.

4

Примитивным ручным насосом они перекачали авиационное топливо из бочек в баки под крыльями «сессны». А когда Джонас прогрел двигатель, вырулил на взлетную полосу и после короткого разбега поднял самолет в воздух, в ворота ранчо въехали два черных автомобиля и покатили к дому.

— Едва успели, — заметил Невада. — Если б я сидел за штурвалом этого самолета, то полетел бы сейчас на восток. А уж потом, скрывшись с глаз этих парней, повернул в нужном направлении.

Так Джонас и поступил. И не поворачивал на юг, пока они не перелетели в штат Юта. А когда позади остался Большой Каньон, повернул еще раз, теперь уже на запад. Ориентировался он по местности, как в давние времена, когда на самолетах еще не устанавливались радионавигационные приборы. И постоянно сравнивал то, что видел под собой, с картами автомобильных дорог, которые хорошо помнил. Маленький частный аэродром они нашли без труда: приятель Невады подробно проинструктировал его. В восемнадцати милях к северо-востоку от Долан-Спрингс и в миле к востоку от узкого двухполосного шоссе. Один раз он облетел аэродром, чтобы взглянуть на посадочную полосу и определить направление ветра по ветровому конусу, затем повел самолет на посадку. Колеса коснулись земли в самом начале посадочной полосы, так что Джонасу хватило места, чтобы сбросить скорость и остановить самолет, не доезжая до ее конца.

Вдоль посадочной полосы тянулось здание со стенами из листов ржавого железа. Не успели Джонас и Невада вылезти из «сессны», как подъехавший трактор подцепил самолет и увез его в ангар. Там «сессна» заняла место в ряду дорогих частных двухмоторных самолетов. Мощные электрические двигатели закрыли железные ворота.

Джонас и Невада зашли в контору. Джонас попросил дежурного заправить горючим баки «сессны».

— Разумеется, мистер Корд. Красивый у вас самолет. Мы о нем позаботимся. Автомобиль для вас готов. Насколько я понимаю, вы хотите немного задержаться у нас. Дом в конце полосы — частный клуб для владельцев самолетов и пилотов.

Джонас кивнул:

— Отлично. Туда мы и пойдем.

5

Джонас и Невада не хотели выезжать в Лас-Вегас до захода солнца, чтобы уменьшить вероятность встречи со случайными знакомыми. Они хорошо знали город. Оба бывали там. Неоднократно.

Джонаса связывали с городом не только казино, но и бизнес. И уходили эти связи к тем временам, когда в штате Невада создавалась эта Мекка азарта.

Законодательное собрание штата легализовало азартные игры и разрешило открывать казино в 1931 году. Таким способом законодатели пытались найти деньги для оживления разрушенной Великой депрессией экономики штата. Открылось несколько отелей и отелей-казино, но ожидавшегося бума не получилось. Причина лежала на поверхности: слишком уж далеко находился Лас-Вегас даже от ближайшего центра цивилизации, Лос-Анджелеса. Их разделяли триста миль, и в Лас-Вегас желающие могли попасть двумя способами: целый день трястись на автомобиле по жаре или два с половиной часа покрываться холодным потом в самолете, который немилосердно бросало по воздушным ямам над горами и пустыней. Сан-Франциско находился в шести сотнях миль, а уж Восточное побережье было не ближе Китая.

Отели-казино не баловали удобствами. Душ в номере считался роскошью, а уж о других развлечениях, помимо азартных игр, речь не шла вовсе. А вот в Лос-Анджелесе ночные клубы процветали, и некоторым корифеям шоу-бизнеса пришла в голову теперь уже очевидная мысль: объединить азартные игры, первоклассные условия проживания игроков и развлечения по высшему разряду.

Однако банки неохотно выдавали кредиты на строительство отелей-казино. Выход нашел Бенджамин Сигел, более известный как Багси[3] Сигел. На свои деньги, вырученные от букмекерских операций в Калифорнии, и средства таких инвесторов, как Мейер Лански и Mo Гринбаум, Багси построил «Фламинго». Этот отель-казино открылся 26 декабря 1946 года, и весь вечер на сцене были Джимми Дюрант и «Ксавье Кугат Бэнд».

Управляя «Фламинго», Багси не стеснялся в расходах, а потому отель не приносил прибыли. Кроме того, вспыльчивость Багси часто приводила к конфликтам: не раз и не два он избивал сотрудников. Причем на глазах у посетителей отеля. Так продолжаться не могло, и с Багси разобрались: 20 июля 1947 года он был застрелен из ружья тридцатого калибра, когда сидел на диване в доме своей любовницы Вирджинии Хилл в Беверли Хиллз. После его кончины банки с большим пониманием отнеслись к нуждам Лас-Вегаса. Они дали деньги как на достройку «Фламинго», так и на сооружение новых отелей-казино. В Лас-Вегасе начался строительный бум. Новые отели росли как грибы после дождя, выстраиваясь рядком, который вскоре начали называть Стрип[4].

Однако оставалась нерешенной главная проблема: доступ. Поездка в Лас-Вегас по-прежнему доставляла немало хлопот.

Вот здесь Джонас Корд и внес свою лепту. В 1947 году его компания «Интерконтинентал эйрлайнс» ввела ежедневные рейсы в Лас-Вегас из Лос-Анджелеса и Сан-Франциско. Вскоре число рейсов удвоилось. Его самолеты летали на большой высоте, в более спокойных слоях атмосферы. Они обладали большей скоростью. Из Лос-Анджелеса «Интерконтинентал» доставляла своих пассажиров в Лас-Вегас за девяносто минут. Любители азартных игр могли улететь в Вегас во второй половине дня, провести в казино ночь, а утренним рейсом вернуться домой. Алкогольные и прохладительные напитки подавались с первой до последней минуты полета.

Поначалу стюардессы выполняли функции медицинских сестер, помогая пассажирам преодолевать приступы воздушной болезни. С увеличением размеров самолетов и мощности их двигателей потребность в медицинском обслуживании падала, но появление стюардессы добавляло пассажирам спокойствия. Джонас решил, что стюардессы должны еще и поднимать пассажирам настроение, особенно тем, кто предвкушал веселую ночь в Лас-Вегасе, а потому попросил своих стюардесс заступать на работу в шортах. Из всех стюардесс мира шорты они надели первыми. Компанию шортам составляли футболки с надписью на груди: «ИНТЕРКОНТИНЕНТАЛ — ЛАС-ВЕГАС». На большинство рейсов билеты раскупались полностью.

Прибыльность лас-вегасских рейсов не осталась без внимания других авиакомпаний, и скоро туда начали летать из Денвера, Далласа, Чикаго.

Джонас Корд содействовал процветанию Лас-Вегаса, и его имя там хорошо знали. Ни за номер, ни за еду, ни за выпивку в Лас-Вегасе с него не брали ни цента.

Однако ему и в голову не пришло отправиться в Лас-Вегас и провести там дни, недели, а то и месяцы, пока у сенаторов не отпадет охота заслушивать его свидетельские показания. Идея принадлежала Неваде. Джонас знал, что Невада обо всем договорится.

6

В небольшом деревянном доме в конце посадочной полосы действительно располагался частный клуб для владельцев самолетов и пилотов. Там они ели, пили, играли с одним из дюжины автоматов или отдыхали наверху в спальне с кем-либо из девиц, сидевших у стойки бара.

— Не знаю, как ты, а я с удовольствием съем хороший бифштекс, — заметил Невада.

Они сели за столик у окна, выходящего на посадочную полосу и ангар. Джонасу в клубе понравилось. Столик и стулья из клена. Скатерть и занавески на окнах — из хлопчатобумажной ткани в красно-белую клетку. Серебряное ведерко с бутылкой кьянти. Бумажные салфетки.

Джонас заказал бутылку бербона, два бифштекса с кровью и жареный картофель.

— И кто предлагает мне верхний этаж в отеле «Семь путешествий»? — спросил Джонас.

— Тот, кому он принадлежит, — ответил Невада. — Его зовут Моррис Чандлер.

— Где-то я слышал это имя.

— Моррис и я знакомы с давних времен.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что с Кордами ты познакомился позже? — спросил Джонас.

— Совершенно верно.

Джонас не стал развивать эту тему. Часть жизни Невады оставалась закрытой книгой. Что-то Джонас знал, как и его отец, но Невада Смит не поощрял лишние вопросы.

От бара к их столику направилась девушка. Коротко стриженная блондинка со слишком яркой помадой. Белая блузка лишь подчеркивала внушительные размеры ее груди.

— Вам, парни, не скучно? — полюбопытствовала она.

— Честно говоря, нет, — ответил Джонас. — Мы хотим поговорить о делах.

— Да, конечно. Если дела вам наскучат, вы найдете меня в баре.

— Может, тебе стоило ее приветить? — спросил Невада, когда девушка отошла. — Успокоил бы нервы.

— Нервы мне успокоит бербон. Полагаю, мне надо позвонить Монике и сообщить, где я.

— Подожди, пока не приедешь в свой номер. Телефоны Чандлера идут через коммутатор в его конторе в Сан-Диего, так что проследить, откуда ты звонишь, невозможно. Кроме того, я готов спорить, что твой домашний телефон прослушивается.

— А как же я смогу звонить на работу?

— Доверься Чандлеру. Он поставит на твои телефоны скрамблеры[5]. Я уже говорил с ним. Сказал, что тебе надо поддерживать связь с людьми, которые работают на тебя. Слушай, ты не первый, кто прятался на верхнем этаже отеля «Семь путешествий».

— «Доверься Чандлеру»…

— Я ему доверяю. Мы с Мори прошли долгий путь.

За разговором Джонас поглядывал в окно. Трактор вывез из ангара двухмоторный «бичкрафт». Вскоре к полосе подъехали два черных лимузина. Пять мужчин вышли из них и поднялись по трапу. «Бичкрафт» отбуксировали к концу полосы. Взревели моторы, самолет набрал скорость и оторвался от бетона, проехав чуть ли не всю полосу: тяжелый «бичкрафт» требовал длинного разбега.

— Мы делаем слишком большую ставку на этого Морриса Чандлера.

— Напрасно ты волнуешься. Мы с Мори прошли долгий путь, — повторил Невада.

Глава III

1

Пустыня, окружающая Лас-Вегас, вдохновляла некоторых инвесторов давать строящимся на их деньги отелям названия, навеянные арабскими сказками. Благо в те годы в Голливуде сняли не один роскошный фильм, взяв за основу тот или иной сюжет «Тысячи и одной ночи». И название отеля «Семь путешествий» имело самое непосредственное отношение к семи волшебным путешествиям Синдбада-морехода. Построили отель «Семь путешествий» в мавританском стиле, но он скорее напоминал не настоящие мавританские дворцы, а декорации съемочных площадок. Возвышался он на зеленой лужайке, среди покачивающихся на ветру двадцати пальм. Длинные трехэтажные крылья примыкали к центральному зданию высотой в пять этажей.

Вода играла важную роль в архитектуре отеля. Перед фасадом фонтаны выстреливали вверх пузырящиеся струи. Позади располагался огромный бассейн. С пятого этажа Джонас видел, что бассейн и фонтаны образуют с корпусами отеля единый комплекс.

С наступлением темноты электричества не жалели. Фонари горели под водой. Подсвечивались пальмы. Цветные прожекторы освещали фонтаны. Мягкий желтый свет заливал фасад отеля.

Джонас оставил автомобиль на стоянке за отелем и вместе с Невадой вошел через служебный вход. Дорогу Невада знал и прямиком провел его в кабинет Чандлера на втором этаже.

В приемной мрачный субъект в черном костюме заступил им путь, но лишь на мгновение, пока не узнал Неваду. Он открыл дверь в кабинет и предложил пройти и располагаться как дома, а сам отправился на поиски мистера Чандлера.

Кабинет не имел ничего общего с арабскими сказками. Наоборот. Более всего он напоминал Джонасу кабинет отца, теперь его собственный, в административном корпусе «Корд эксплозивз». Мебель темного дуба, черная кожа, декоративные обивочные гвозди, зеленые ковер и портьеры, бронзовая лампа под зеленым абажуром на столе. Старомодный кабинет, удобный для работы и без претензий на вычурность.

Моррис Чандлер оказался совсем не таким, как предполагал Джонас. Лет семидесяти, одного возраста с Невадой. Низкого росточка и худенький, хотя и сохранил хорошую осанку. Черные волосы только тронула седина. Над карими глазами кустились брови. Нос, когда-то длинный и острый, теперь стал плоским, несомненно, после крепкого удара. Обратил внимание Джонас и на асимметричность лица: скорее всего, из-за неудачно сросшейся сломанной правой скулы. Вокруг широкого, с большой нижней губой рта, под глазами, у носа пролегли глубокие морщины. Кожа на шее обвисла. Одет мистер Чандлер был в безупречно сшитый темно-синий, в полоску, двубортный костюм.

Входя в кабинет и протягивая правую руку для рукопожатия, левой он вытащил изо рта толстую черную сигару. Окутавший его дым достиг ноздрей Джонаса. Сигара крепкая, определил он, но дешевая.

— Мистер Корд, — Чандлер крепко пожал руку Джонаса, — рад с вами познакомиться. — Он повернулся к Неваде. — Привет, Невада. Как приятно видеть тебя живым и здоровым.

— Привет, Мори, — ответил Невада.

2

Действительно, Невада Смит и Моррис Чандлер знали друг друга с давних пор. Волею судьбы знакомство их состоялось 21 сентября 1900 года. В тюрьме, неподалеку от Плэкумайна, штат Луизиана. Морриса Чандлера тогда звали Морис Коуэн, Неваду Смита — Макс Сэнд.

Тот день был худшим в жизни Чандлера. Его привезли из Батон-Ружа в фургоне, к которому он был прикован. Во дворе на глазах у всех зевак его заставили снять свою одежду и надеть тюремную: брюки и куртку в широкую черно-белую полосу, которые были ему велики. Потом он сел на скамью, положил ноги на наковальню и в ужасе наблюдал, как охранник заковывает его в кандалы — кольца на щиколотках, соединенные цепью длиной в полтора фута с большим кольцом посередине. Обуви ему не дали, так что к кабинету начальника тюрьмы на другой стороне двора он побрел босиком.

Начальник тюрьмы, крупный мужчина с мясистым лицом, нацепил на нос очки в металлической оправе и углубился в изучение бумаги, протянутой ему надзирателем. Он прочитал ее до последнего слова, затем посмотрел на Коуэна. По лицу чувствовалось, что человек он не жестокий, но и поблажек ждать от него не приходится. Он покачал головой:

— Парень, у тебя что-то не в порядке с головой. Иначе за свои делишки ты бы не попал в такую дыру на целый год. — Вновь он покачал головой. — Еврей из Нью-Йорка. Тебе придется нелегко, парень.

— Он у нас модник, — рассмеялся надзиратель. — Такой костюм. Целлулоидная прокладка в воротнике. Розовый шелковый галстук. Ботинки на высоких каблуках. А волосы мажет чем-то липким с запахом герани. Лично мне он нравится больше в тюремных штанах. От его гражданского наряда меня тошнит.

Начальник тюрьмы вернулся к документу.

— Морис Коуэн. Хищение имущества в крупных размерах путем подлога документов. Черт, парень, лучше бы ты ограбил банк. Во-первых, ты получил бы шанс подержать в руках настоящие денежки, а во-вторых, тебе и здесь было бы лучше. Грабителей банков у нас уважают. А так я тебе не завидую, Морис Коуэн.

Морис дрожал всем телом. Едва сдерживал слезы. Он боялся, что ноги откажутся служить ему и он рухнет на пол.

— Значит, все ясно. — Начальник тюрьмы положил бумагу на стол. — Майк, выведи его. Сначала дай ему десять плетей, а потом он может и пообедать.

— Десять плетей! — вскричал Мори. — За что? Что я такого сделал? Сэр! Сэр! За что? — Он зарыдал, всхлипывания глушили слова. — О, пожалуйста…

— Для профилактики, — пояснил начальник тюрьмы. — Так уж повелось, что человек, получивший в первый же день десять плетей, ведет себя, как положено, и не задумывается о побеге. Почему-то они помнят, как плеть впивается в кожу, и не жаждут второго урока.

Майком звали огромного негра. Тоже заключенный, он пользовался особым расположением начальника тюрьмы. Негр отвел Мори к столбу, вкопанному посреди тюремного двора.

— Можешь не волноваться, парень, — прошептал он. — Я в своем деле мастер. Боли ты не почувствуешь.

Здоровяк негр приказал ему раздеться. Снять штаны Мори, разумеется, не мог. Лишь спустил их ниже колен, на кандалы. Затем Майк привязал голого Мори к столбу. И Мори простоял так час, пока рабочие команды не собрались во дворе, дабы присутствовать при бичевании.

Заключенным давно не приходилось видеть такого чудика. Маленького росточка, хрупкого телосложения, с белоснежной кожей. Многие впервые столкнулись с обрезанным мужчиной и толпились вокруг, тыча пальцами в известный орган.

— Господи! Кто-то укоротил ему конец!

— Боже ты мой, это же, наверное, очень больно!

— Евреи всегда так делают. Об этом написано в Библии.

— Если б ты читал Библию, то знал, что евреи делают это своим младенцам.

— У меня просто мурашки бегут по коже!

Привязанный к столбу Мори увидел собрата по несчастью. Голый, как и он, этот мужчина был заперт в маленькой клетке, что стояла недалеко от столба. Размеры клетки не позволяли мужчине ни встать, ни вытянуться в длину. Он лежал в углу, свернувшись клубочком, в компании собственных экскрементов, не замечая жужжащих и ползающих по его потному телу мух.

Наконец все рабочие команды собрались во дворе. Шестьдесят или семьдесят мужчин встали в круг, чтобы засвидетельствовать бичевание Мори Коуэна. Колени его подогнулись, и он обвис на веревках, которыми Майк привязал его за запястья к столбу. Тело его блестело от пота, а каждый порыв ветра вызывал дрожь. Мори знал, что у людей, в обществе которых ему предстояло провести год, он не вызывает ничего, кроме презрения. Его это страшило, но он ничего не мог с собой поделать. Когда же Мори увидел вышедшего на крыльцо начальника тюрьмы, он обдулся. Заключенные смеялись, глядя на струйки мочи, текущие по ногам Мори.

Наконец Майк, здоровяк-негр, встал у него за спиной. Мори вывернул голову чуть ли не на сто восемьдесят градусов. В руке Майк держал длинную, страшного вида плеть.

Мори посмотрел на начальника тюрьмы. Тот кивнул, и в то же мгновение резкая боль пронзила тело Мори, словно к его плечам приложили раскаленную кочергу. Он открыл рот, чтобы закричать…

Ему в лицо плеснули холодной водой. Рядом с ним с ведром в руках стоял черноволосый, худощавый, мускулистый мужчина. О, подумал Мори, слава тебе Господи, я потерял сознание, и они решили ограничиться лишь одним ударом плетью. Мужчина с ведром загадочно улыбался. Мори оглянулся. Начальник тюрьмы ушел к себе. Колонна заключенных втягивалась в столовую, где их ждал обед. Все в полосатых куртках и штанах. Все в ножных кандалах. Кроме мужчины с ведром никто не обращал на Мори внимания. Веревки еще никто не развязал. Его спина… Что с ней? Казалось, ее поджаривали на медленном огне, и боль проникала все глубже и глубже в воспаленную плоть.

— Первый удар почувствовал, так? — спросил мужчина. — А остальные — нет. Майк не зря говорил тебе, что знает свое дело. Первый удар ложится на плечи. А вот при втором он делает так, что кончик бьет по затылку и ты теряешь сознание. Ты даже не чувствуешь, как жжется мазь, которую Майк втирает в рубцы, чтобы не допустить нагноения. Тебе повезло. Если тебя вновь накажут плетьми, никаких послаблений не будет. Помни об этом.

Мори застонал.

— В этом нет ничего особенного. Твое еврейство тут ни при чем. По прибытии сюда я тоже получил десять плетей. Меня зовут Макс Сэнд. Хозяин приказал мне первое время заботиться о тебе.

Макс отвязал его, и Мори рухнул на колени.

— Вставай, приятель. Надевай штаны и пошли.

Мори последовал за ним. Он не представлял себе, как наденет куртку. Макс привел его в комнатенку с койкой и парашей. От железного кольца, торчащего из бетонного блока, тянулась цепь. Макс замкнул ее на кольцо на ножных кандалах Мори и ушел, оставив его одного.

Мори сел на койку. Лечь он боялся. А потому сидел и плакал.

Вскоре Макс вернулся. Принес жестяную кружку с кофе и тарелку с едой. Молча поставил кружку и тарелку на койку и ушел, снаружи закрыв дверь на задвижку.

Фасоль. Фасоль, тушенная в каком-то осклизлом жире, скорее всего свином. И несколько кусочков мяса, что виднелись среди фасоли, похоже, свинина. Еда, к которой ему запрещено прикасаться. Но в тюрьме, где он сидел в ожидании приговора, просьбы не кормить его свининой вызывали разве что смех, а иногда и беззлобную оплеуху. Он взял ложку, ни ножа, ни вилки ему, естественно, не подали, и принялся за еду. «Я помру с голоду, если не буду есть то, что дают, — думал Мори. — Прости меня, Господи». Он поднял глаза к потолку, отправляя в рот очередную ложку. А потом снова заплакал.

3

Ужас годичного заключения только начинался. В комнатушке его продержали пять дней, пока не начала подживать спина. Выпускали его лишь для того, чтобы он донес парашу до сортира и вылил ее содержимое. Выводил его Макс. Макс приносил еду. Макс занимал в тюремной иерархии более низкое положение, чем Майк. Он носил полосатый наряд и кандалы. Только, как заметил Мори, не волочил ноги. Макс научился ходить в кандалах, словно их и не было.

Сев у двери, Макс как-то заговорил с ним. Спросил, что за глупость он сотворил, если получил год тюрьмы.

— Они говорят, что ты крепко сглупил. Так что ты такого сделал?

Мори тяжело вздохнул:

— Я продавал страховые полисы.

Макс широко улыбнулся:

— Понятно. А никакой страховой компании не было, так? Полагаю, ты нашел типографию, где тебе отпечатали фальшивые страховые полисы, и…

— Совершенно верно, — подтвердил Мори.

— Тогда это глупость. По-другому и не скажешь. Пойти на риск попасть в такое место… Это глупо.

— А ты здесь за что, Макс?

— Незаконное использование оружия. Два года.

— Как понять, незаконное?

— Я убил человека.

— А почему ты не в рабочей команде?

— Начну работать со следующей недели. Меня укусил за ногу водяной щитомордник. Так что пока я числюсь в выздоравливающих.

Через пять дней Мори перевели в общий барак, определили ему койку. По ночам в проходе натягивали длинную цепь, пропуская ее через кольцо на ножных кандалах каждого заключенного. Таким образом они уже никуда не могли деться. Охранники даже не запирали окна и двери, оставляя их открытыми как для свежего воздуха, так и для москитов.

Начальник тюрьмы действительно был человеком не злобным. Понимая, что работу в поле Мори Коуэн не выдержит, он определил новенького на кухню.

С койки его поднимали до зари, освобождали от общей цепи, и он тащился на кухню помогать повару выпекать хлеб и варить кофе. На завтрак заключенным давали по ломтю хлеба, залитого патокой, густой и сладкой, которая хорошо насыщала, но портила зубы. Мори удавалось откладывать себе ломоть хлеба без патоки. Повар это видел, но молчал. Не рассказывал и Мори о секрете повара: патоку тот использовал для приготовления браги, из которой днем гнал крепкий ром.

Спина у Мори зажила, он научился спать в длинном бараке, воздух которого был пропитан запахом немытых тел и грязной одежды, среди пердящих от фасоли, храпящих, ругающихся во сне людей. Он научился обходиться без ванны и чистого белья. Научился подавлять тошноту, облегчаясь в туалете, где над каждым очком вился рой мух, а внизу копошились черви. Научился ходить в кандалах. И уже начал верить, что сможет пережить этот год.

А потом к нему подошел Большой Джон Лебо. Впервые это случилось вечером. Заключенным разрешалось посидеть во дворе, покурить, поговорить. На это выделялся час, после чего их загоняли в бараки и пропускали общую цепь через ножные кандалы каждого. Мори еще не закончил работу: домывал на кухне жестяные тарелки.

Большой Джон, как и Майк, пользовался особым доверием начальника тюрьмы и ходил без кандалов. Громадных габаритов, он, конечно, заплыл жиром, но силой Бог его не обидел. Хотя заключенным дозволялось бриться два раза в неделю под строгим контролем, Большой Джон брался за бритву лишь раз в месяц. Руки его посинели от вытатуированных змей и драконов. Заключенные называли его Босс.

Он вошел в кухню, схватил Мори за воротник и отволок в кладовую, заставленную мешками с зерном и пятигаллоновыми бочками со свиным жиром. Закрыв дверь, расстегнул ширинку и вытащил длинный толстый конец.

— Так вот, парень, я слышал, что евреи сосут, как никто. Даже лучше, чем еврейки. Да и нет тут евреек. Так что принимайся за дело. Посмотрим, на что ты способен.

Он положил руки на плечи Мори и надавил, заставив упасть на колени.

Мори отпрянул, из глаз брызнули слезы. А Большой Джон уперся мокрым, вонючим членом ему в лицо.

— Приступай, — прорычал он.

Дверь открылась. Мори едва не лишился чувств. Наказание за то, что он еще не начал делать (но выглядело все так, будто начал и давно), полагалось суровое.

— Что тут такое, Джон?

Мори поднял голову и сквозь слезы разглядел Макса Сэнда.

— Он может заняться с тобой после меня, — предложил Большой Джон. — Я-то оставил этого кайка[6] за собой, но готов поделить его еще с одним человеком. Из христианского милосердия.

Макс покачал головой.

— Тут я тебе не товарищ, Джон. Я думаю, мы должны оставить этого еврейчика в покое. Ты и я с трудом выдерживаем луизианскую тюрьму, а мы парни крепкие. Он — нет. Тут хватает тех, кто с радостью тебя ублажит. Вот и отправляйся к ним. А от этого заморыша отстань.

Большой Джон обошел Мори. С торчащим концом шагнул к Максу Сэнду.

— Ты собираешься указывать мне, от кого отстать, а от кого — нет? — спросил он, сжимая руки в кулаки.

Продолжения Макс дожидаться не стал. Правой рукой звонко шлепнул по стоящему пенису. Большой Джон автоматически прикрыл свое сокровище, а Макс со всего маху вогнал левый кулак ему в живот. В горле Большого Джона что-то булькнуло, он пошатнулся и тут же получил несколько ударов в корпус, как слева, так и справа. Большой Джон упал на колени, жадно ловя ртом воздух, и его вырвало фасолью и жиром.

Макс поступил мудро. Если б он в кровь разбил лицо гиганта, охранники прознали бы про драку и обоих заперли в клетки. А так Большого Джона поставили на место, не оставив видимых следов.

— Так ты со мной согласен, Джон? — спросил Макс, когда тот с трудом поднялся на ноги.

Большой Джон кивнул:

— Мы еще встретимся, Макс.

Мори не смог поблагодарить своего спасителя, потому что Макс вместе с Большим Джоном вышел из кладовой. На кухне он дал гиганту кружку воды. А потом они ушли во двор.

Пятью месяцами позже случилось ужасное. Макс Сэнд бежал вместе с Майком, здоровяком-негром, и одним воришкой по фамилии Ривз. Ранее никому не удавалось сбежать из тюрьмы, но эта троица сбежала. Побег вызвал естественную реакцию со стороны охраны: заключенных чаще обыскивали, за малейшую провинность наказывали плетьми, не позволяли никаких вольностей. Однако через какое-то время страсти улеглись и жизнь вернулась в привычную колею.

А вот для Мори начался кошмар. Вновь на его горизонте возник Большой Джон, потребовав услуги, от исполнения которой его избавил Макс. И оставшиеся до освобождения месяцы Мори пришлось обслуживать Большого Джона Лебо.

Большой Джон знал тюремные порядки, а кроме того, пользовался определенной свободой, поскольку начальник тюрьмы полностью доверял ему. Он находил, где уединиться с Мори, случалось и дважды в день. Выбора у Мори не было. Ему приходилось делать то, что от него требовали, хотя всякий раз после этого его выворачивало наизнанку. Он ненавидел Большого Джона и в своих грезах тысячи раз убивал его самыми разными способами.

Впрочем, убийство это не принесло бы Мори пользы, даже если бы он и вышел сухим из воды. Этим Мори добился бы лишь одного: кто-то другой потребовал бы от него тех же услуг. Большой Джон называл Мори своей женой и гнал взашей тех, кто пытался подкатиться к нему. И в конце концов Мори пришел к выводу, что, может, и к лучшему быть «женой» Большого Джона. Во-первых, другие не посягали на то, что принадлежало Большому Джону. Во-вторых, они не решались даже оскорбить еврея, который находился под особой опекой гиганта.

Так или иначе, Мори вышел из тюрьмы живым.

4

Знакомые черты лица скрывала густая черная борода. Изменилась одежда: полосатые штаны и куртку сменили кожаная куртка, джинсы «левис», ковбойские сапоги и ковбойская же шляпа с широкими полями и высокой тульей. На бедре у мужчины покоился револьвер. Высокий, мускулистый, он уверенной походкой подошел к стойке и заказал виски.

Его спутник убедил Мори, что он не ошибся. Спутник не изменился, вероятно, не мог измениться. То был Майк, здоровяк-негр, второй удар плети которого вышиб из Мори дух, так что остальных восьми он уже не почувствовал. Майк щеголял в таких же куртке и джинсах, а на поясе болталась кобура с револьвером.

Если это Майк, подумал Мори, а это наверняка Майк, то второй ковбой — Макс.

Конечно. Макс Сэнд. Его синие глаза остались прежними. Мори собрал фишки, попрощался с остальными сидящими за столом игроками и направился к бару. Подумал, что и Макс, пожалуй, не узнает его. Одежда Мори также существенно отличалась от полосатых брюк и куртки. Его прекрасный серый костюм с приталенным пиджаком на четырех пуговицах и с широкими лацканами обошелся ему недешево. Как, впрочем, и белая рубашка, розовый шелковый галстук с алмазной булавкой и кожаные туфли на высоком каблуке. Короче, теперь он носил практически ту самую одежду, которую высмеял надзиратель, когда Мори привезли в тюрьму.

— Макс.

Макс Сэнд резко обернулся. Его узнали, и это ему явно не понравилось.

Мори почувствовал опасность.

— Мори Коуэн, — представился он, надеясь освежить память Сэнда. Кивнул Майку. — Привет, Майк.

Взгляд Макса смягчился. Он всмотрелся в Коуэна, затем повернулся к Майку:

— Да, это Мори. Небось думал, что он помер?

Майк покачал головой:

— Тот, кто выжил после десяти ударов плетью, не умрет, отсосав у Джона.

— Я чуть не умер, — возразил Мори. — Позвольте вас угостить?

— Почему нет? — пожал плечами Макс.

Мори подозвал бармена:

— Бутылку самой лучшей выпивки для моих друзей. Мне, как обычно.

Бармен поставил перед Максом квартовую бутылку виски, а для Мори наполовину наполнил маленький стаканчик густой желтой жидкостью. Мори добавил воды из графина, и жидкость стала молочно-зеленой.

— Это еще что такое? — спросил Макс.

— Абсент[7],— ответил Мори. — Из Франции. Пристрастился к нему в Новом Орлеане. Ну… за ваше здоровье. Сколько прошло лет? Восемь?

Макс кивнул:

— Похоже на то.

— Гм-м… Наверное, вас все еще ищут в Луизиане?

Макс покачал головой:

— Мори… Мне никогда не доводилось бывать в Луизиане.

Мори замер:

— Э… Да, конечно. Мне тоже.

— Ты, видать, процветаешь. — Макс оглядел его с головы до ног. — Такой красивый костюм.

Мори улыбнулся и пожал плечами.

— Дешевка. Но жаловаться мне грех. Деньги здесь есть. Город на подъеме. Каждый день бурят новые скважины. Эта земля плавает на нефти.

— Ты все еще продаешь страховые полисы? — полюбопытствовал Макс.

— Нет, сэр, — покачал головой Мори. — За это здесь могут повесить. В Техасе обычно обходятся без судебного разбирательства. Но тут можно заработать, играя в карты, только честно. У меня есть своя система. Кто-то может сказать: «Ты жульничаешь». Я отвечаю: «Обыщи меня, приятель. Ты не найдешь ни револьвера, ни ножа, ни туза в рукаве». Они обыскивают меня и ничего не находят. Тогда я говорю: «Попроси принести новую колоду карт, если ты думаешь, что эти я пометил». Потом мы снова садимся за игру, и я снова выигрываю. А если я вижу, что человек проигрался в пух и прах, я говорю: «Дружище, я не хочу, чтобы человек, сыграв со мной в карты, вставал из-за стола без цента в кармане. Кажется, я выиграл у тебя сто пятьдесят долларов. Возьми пятьдесят». Для меня это вопрос принципа.

— Как же тебе удается выигрывать? — спросил Майк.

— Играю я постоянно и играю с умом. Не пью за столом. А кроме того… все знают, что я выигрываю. И пытаются обыграть Мори Коуэна. Доказав тем самым, какие они умные. Некоторые платят мне двести долларов за то, чтобы я сыграл с ними и проиграл сотню. Потом они этим гордятся. Почему — не знаю. А каким ветром вас занесло в этот город?

— Мы перегоняем скот в Мексику, — ответил Макс. — Иногда заворачиваем в Техас, чтобы положить часть наших денег в американский банк.

— Это правильно, — кивнул Мори. — Как насчет ужина? И я знаю, где найти пару молоденьких девушек.

— Спасибо, Мори, — поблагодарил его Макс. — Нам надо поговорить с парой мужчин, а потом мы вернемся.

5

Ночной кошмар. В дверь не постучали. Просто вышибли ее. И когда он проснулся, его уже выволакивали из отеля, в ночной рубашке, с тяжелыми наручниками на руках. И самое главное, он понятия не имел, чем все это вызвано.

— Господа! — протестовал он. — Я не жульничаю! Любой человек, кто играл со мной, подтвердит…

Один из помощников шерифа прервал его объяснения ударом в челюсть. Так что в кабинет шерифа он попал уже с разбитой губой.

Его швырнули на стул.

— Выкладывай, Коуэн. Кто они? Где находятся?

— Кто?

На этот раз помощник ограничился оплеухой.

— Ты покупал бутылку двум парням, один из них ниггер. Ты угощал их ужином. Ты купил им двух проституток. Вот я о ком!

— Друзья, — ответил Мори. — Я знаю их с давних пор. Мы не виделись восемь лет. А что?..

— Они не вскрыли сейф, знаешь ли, — вступил в разговор шериф, хрупкий, седенький старичок в огромной шляпе, которую он не снимал, даже сидя за столом. — Они убили одного из своих сообщников. Скажи нам, Коуэн, почему. Почему они убили этого человека? Что у них на уме?

— Я не знаю!

— Не знаешь? Так я введу тебя в курс дела. Они пытались ограбить Торгово-технический банк. Дежурный не знал шифра замка. Они пригрозили, что выжгут ему глаза кочергой, которую раскалили в печке. Но вместо этого выжгли глаза одному из своих. Раскаленной кочергой. Этот человек уже не жилец на этом свете. Впрочем, какая разница. Все равно мы его повесим.

— Я ничего об этом не знаю! — вскричал Мори.

— Не знаешь? Того, что они ослепили, звали Эд. Как его фамилия?

— Не знаю! Я не встречался ни с каким Эдом.

— А других ты знаешь? Тех, кому ты покупал виски, ужин, проституток?

— Я…

Вновь оплеуха, да такая сильная, что Мори подумал, а не сломали ли ему шею.

— Имена, быстро!

Мори наклонился вперед, его вырвало.

— Макс! — прохрипел он. — И Майк! Ниггера зовут Майк!

— Фамилии!

— Не знаю!

— Где ты с ними познакомился?

— В Луизиане.

— Где в Луизиане?

— Я сидел там в тюрьме. Они тоже. Майк дал мне десять плетей. Посмотрите на мою спину. Увидите, что я говорю правду.

Помощник шерифа задрал ночную рубашку Мори. Кивнул:

— Насколько я знаю, именно так метят в Луизиане заключенных.

Во взгляде, брошенном на Мори, появилось уважение. Не всем удавалось выдержать луизианскую тюрьму.

— Коуэн, где эти люди?

— Я бы сказал вам, если б знал, — ответил Мори. — Меня с ними ничего не связывает.

Шериф посмотрел на помощника.

— Что ж… — Он сдвинул шляпу на затылок. — Полагаю, если б они взяли сейф, ты бы получил свою долю. На этом основании мы посадим тебя в тюрьму по обвинению в ограблении банка… А если этот Эд умрет, добавим еще и убийство. Повесить мы тебя не сможем, так хоть избавим мир еще от одного еврейчика. Отведи нашего кайка в камеру, Брюстер.

6

Ночной кошмар. С него сняли ночную рубашку и заперли в камере голым, сказав, что утром принесут одежду из отеля. Он завернулся в тонюсенькое драное одеяло, которое взял с койки, и просидел, дрожа от холода, остаток ночи и весь следующий день. Они привели репортеров, чтобы показать им банковского грабителя. Среди них женщину, а он не успел прикрыться. Они сфотографировали его с магниевой вспышкой.

Мори била дрожь. Очень уж серьезно они настроились. И, похоже, решили повесить его.

На второй день ему принесли женское платье. Они хохотали до упаду, глядя, как он надевает его, но платье согревало лучше, чем драное одеяло.

Какой злой рок преследовал его? Чем он такое заслужил? Бог испытывал Иова, но тот сохранил благочестие. Его, Мори, испытывали в Луизиане, и он замарал себя. Ему следовало противостоять Джону даже ценой собственной жизни. Этого ожидал от него Господь, а он не оправдал Его надежд. Вот и результат…

На вторую ночь ему удалось уснуть. Но в четыре утра его разбудил звук поворачивающегося в замке ключа. Его повесят на рассвете? Линчуют?

Но нет. В камеру вошел Макс Сэнд. Рывком поднял Мори на ноги и препроводил в кабинет шерифа, где, распростершись на полу, лежал помощник шерифа, мучивший его.

Из города они выехали на лошадях. Никто их не остановил. В Хьюстоне женщина на лошади не вызывала удивления. Мори принимали за проститутку, которую бородач везет куда-то ради собственного удовольствия. Она же просто зарабатывает деньги. Замечавшие их редкие прохожие пожимали плечами и качали головой.

Скакали они долго. Скорее всего, за ними уже снарядили погоню, но Макс знал, что делает, и шел по ему лишь ведомому маршруту, не выбирая легкой дороги. Наконец, когда солнце уже перевалило зенит, они остановились передохнуть в высохшем русле реки, потревожив двух гремучих змей, которым пришлось поискать другое место.

— Как мне тебя отблагодарить?

— Никак. Да и чего тебе меня благодарить? Если б ты не поздоровался со мной и не угостил ужином, они бы не схватили тебя.

— Где Майк?

— Майка ранили. Он приказал оставить его и ехать дальше. Мне не хотелось покидать его, но я уехал. Потому что считал необходимым вернуться и помочь тебе.

— Как ты узнал, что меня арестовали?

— Мы не сразу уехали из города. Хотели найти доктора для Майка. Решили, что лучше бы взять тебя с собой. Я видел, как они выводили тебя из отеля.

— Макс… Они сказали, что одному из своих вы выжгли глаза раскаленной кочергой.

— Я и выжег, — буднично ответил Макс.

— Мой Бог! — ахнул Мори.

— Этот человек был последним из банды, что замучила и убила моих отца и мать. Один из них сделал табачный кисет из груди моей матери, отрезав ее, когда она была жива.

— Мой Бог!

— Ни один из них не умер легкой смертью. Одному я отстрелил яйца. Последнему выжег глаза раскаленной кочергой. Жаль, что я не могу вновь убить их.

— И что ты намерен делать теперь, Макс?

— Более ничего такого, — ответил Макс. — Куплю ранчо. Изменю имя, сбрею бороду, начну честную жизнь. А какие у тебя планы, Мори?

Глава IV

1

Мори не виделся с Максом много лет и встретился вновь уже после того, как тот поменял имя.

Они расстались, пожав друг другу руки, на железнодорожной станции в Миссури: двое молодых мужчин двадцати шести лет от роду. Макс дал Мори сто долларов, из тех, что остались у него после прошлогоднего ограбления банка, вскочил на лошадь и ускакал. Мори сел на поезд до Канзас-Сити и начал свой долгий путь на восток.

На жизнь он зарабатывал главным образом мошенничеством. Ничего другого делать он просто не умел. Мори кочевал по Миссури и Канзасу, перебирался на другой берег реки, в Иллинойс и Индиану. Использовал старые способы надувать простаков и изобретал новые. Он опять продавал фальшивые страховые полисы, но удирал до того, как его деятельность начинала внушать подозрения. Он играл в карты в Канзас-Сити, Сент-Луисе, Чикаго. Но игроки там были посильнее, чем в Техасе, поэтому и прибыль едва покрывала расходы.

Он печатал каталоги и бланки заказов и продавал все, от часов на железнодорожных вокзалах до баскетбольных мячей, прося задаток в десять процентов. Он продавал оптом в магазины и ходил от дома к дому, а собрав несколько сотен долларов, скромно покидал пансион и уезжал первым же поездом.

Но наибольший доход приносила ему торговля автомобилями. Он покупал новенький «шевроле» или «форд» за четыреста долларов, перегонял его на пятьдесят или шестьдесят миль в какой-нибудь маленький городок, давал знать, что он — представитель завода, который может дать скидку в сорок процентов, и продавал автомобиль какому-нибудь счастливчику за двести пятьдесят долларов. Потом объявлял, что готов продать автомобили всем желающим. При условии, что он получит задаток: ему же надо выкупать их на заводе. Собрав пятьсот долларов, он возвращался к дилеру, обретавшемуся в пятидесяти или шестидесяти милях, и покупал второй автомобиль. Когда автомобиль получал второй покупатель, доверие к Мори возрастало, следовательно, все новые люди несли ему деньги. Строилась пирамида. Он собирал деньги и привозил автомобили. А в один прекрасный момент исчезал вместе с деньгами.

Но всему хорошему приходит конец. И в 1913 году десятками газет, выходящих в маленьких городках, была перепечатана статья, разоблачающая этот нехитрый способ добывания денег из воздуха. Вот тут Мори решил, что пора двигать домой, на Манхаттан.

Он ушел из дому в шестнадцать лет, а вернулся пятнадцатью годами старше и пятьюдесятью мудрее, со шрамами на спине и лиловыми кругами на щиколотках, отметинами плэкумайнской тюрьмы, которые ему предстояло нести всю оставшуюся жизнь. Кстати, иной раз они приносили пользу. Когда он первый раз раздевался при женщине, она, увидев их, обычно восклицала: «Мори? Откуда это у тебя? Ты был на юге? Не следовало тебе ездить туда. Что они с тобой делали? Только не показывай их матери». А потом ублажала его по высшему разряду. Как иначе могла она вести себя с храбрецом, побывавшим на юге.

Появление Мори не осталось незамеченным. Мори вернулся с юга. Возможно, привез с собой много денег, облапошив тамошних дундуков. Нет? Да, с этими гоями каши не сваришь. Во всяком случае, он вернулся в хорошем костюме, с отличной головой, толковый малый. Такому всегда найдется дело.

При его габаритах в мордовороты путь ему был заказан. Он брал другим — умом. И умел считать. Да еще был честен. Ну… ему можно было доверять. Короче, Мори начал принимать ставки. А потом его поставили над теми, кто принимал ставки. Он заработал много денег. Получил все, о чем мог только мечтать: красивую одежду, комфортабельную квартиру, женщину, если возникало такое желание… Хорошие это были годы.

А потом… Христианам достало ума ввести «сухой закон» в стране, граждане которой все равно находили способ пропустить рюмку-другую. Создавалась новая сфера человеческой деятельности. Букмекерство сразу стало мелочевкой. И Морис Коуэн вовремя это просек.

Включился в новое дело. Потом увяз в нем по самые уши. Контрабанда с судов или через канадскую границу — это же семечки. Спиртное надо изготовлять прямо в Штатах! Сделать джин, сварить пиво — пустяк. Под силу каждому. Разумеется, туда, где крутятся настоящие деньги, тянутся воры, желающие снять сливки. Чтобы деньги шли, куда им положено, нужен доверенный человек, который может вести учет… или мухлевать с цифрами, если на то будет желание хозяина.

Вот и нашлась работа для Мори. С цифрами он был в большой дружбе.

Начал он в Нью-Йорке. Но на торговлю спиртным уже положили глаз итальянцы. Выходцы из Сицилии. Мори решил поискать другое место. По стране он поездил достаточно. И понимал, что с его способностями он нигде не пропадет. В двадцать втором году Мори поехал в Детройт поговорить с человеком, прозванным Огненная Голова за шапку рыжих волос. Они поладили, и Морис Коуэн стал членом Пурпурной банды.

Престиж. Все слышали о Пурпурной банде. В Детройте и Толидо человек, который заведовал финансами Пурпурной банды, становился знаменитостью. Неожиданно у всех возникло желание познакомиться с сорокалетним Морисом Коуэном. Как у мужчин, так и у женщин.

Мори назначал ставки в тотализаторе, определял, сколько шло в доход, а сколько на выплаты. Он обнаружил, что один из букмекеров жульничает. Доложил Огненной Голове, и букмекер исчез в озере Сент-Клэр.

Мори считал поступившие галлоны алкоголя и баксы. Он никогда не знал или говорил, что не знает, что случалось с парнями, у которых дебет не сходился с кредитом. Одно, впрочем, он знал наверняка: более он их никогда не видел. Он никогда не допускал ошибок в расчетах. За ним установилась репутация честного человека, ничего не кладущего в свой карман. Разумеется, он мухлевал с цифрами, но только для того, чтобы «обуть» других людей, а Пурпурную банду — никогда.

Беда заключалась в другом: все равно он занимался мелочевкой. Да, он покупал отличные костюмы. Носил туфли из лучшей кожи. Его шелковые воротнички стоили по двадцать пять центов каждый. Серые шляпы делались из самого дорогого фетра. Каждое утро он брился у парикмахера. Дважды в неделю подравнивал волосы. Жил в роскошной квартире и слушал музыку по шестиламповому радиоприемнику, работавшему не от батареек, а от сети. Он курил сигары и пил настоящее виски, доставляемое из Канады. Ездил он на «шевроле» выпуска двадцать шестого года.

Мелочевка. Он не мог купить дом в пригороде. Не мог купить «кадиллак» или «паккард», на которых ездили другие. Не мог провести отпуск во Флориде или отплыть на яхте в Европу. Он покупал женщин, когда хотел, но чувствовал, что не может постоянно содержать ни одну из них.

А самое худшее, он получал приказы, то есть единственная ошибка означала для него верную смерть. В лучшем случае от пули на улице. Его любили. Естественно. Он был хорошим мальчиком. Мальчиком на побегушках.

О, они могли взять его в долю. Но только за деньги. Причем всю сумму требовалось внести сразу, а не по частям.

В двадцать седьмом году его сделали управляющим в ресторане на шоссе между Детройтом и Толидо, неподалеку от границы с Огайо. Назывался ресторан «Часы». Приходя туда, клиент мог выпить, пообедать, поиграть в карты и удалиться с девушкой в номера наверху. Обставили ресторан по высшему разряду, даже застелили пол коврами. Так что и клиентура была соответствующая. Заглядывали туда Гарри Дохерти и Уилл Хэйз, соответственно генеральный прокурор и главный почтмейстер при президенте Гардинге[8]. Они приходили в «Часы», так как знали, что могли доверять Мори Коуэну, управляющему. Хэйз нынче занимался цензурой кинофильмов, отвечая за моральное благополучие нации. Его сексуальные пристрастия были, как говорится, из ряда вон, так что Мори не удавалось убедить своих девушек подняться с ним в номер второй раз, какие бы деньги он им ни предлагал.

В «Часах» Мори стал зарабатывать больше. Наконец-то купил «паккард». Но он оставался наемным работником.

В Толидо в те времена работал очень неплохой театр миниатюр. Мори не пропускал ни одной новой постановки. И вот, как-то раз выйдя на улицу после представления, он обратил внимание на рекламу нового вестерна. В главной роли снимался симпатичный ковбой. Звали его Невада Смит. Даже на афише лицо показалось Мори знакомым.

Он посмотрел фильм. Макс Сэнд! Безусловно. Невада Смит был Максом Сэндом!

Мори сразу же написал ему письмо. Разумеется, Макс Сэнд в нем не упоминался. Мори скромно спрашивал, помнит ли Невада Смит своего старого друга Мориса Коуэна.

2

Макс помнил. Три или четыре недели спустя Мори получил ответ. Невада Смит обещал вскоре побывать в Детройт и заехать к нему.

Своими пальто из верблюжьей шерсти и шляпой из белого фетра мужчина напоминал гангстера. Но на этом сходство заканчивалось. Мужчина был высок ростом, строен, покрыт ровным загаром. Макс Сэнд!

Мори поспешил ему навстречу.

— Макс… — прошептал он, пожимая вошедшему руку. — Невада Смит. Поздравляю. Я рад, что ты своего добился.

Невада огляделся:

— Похоже, и тебе грех жаловаться.

Мори пожал плечами:

— Ну… Пойдем. Выпьем за встречу. Что тебе налить?

В тот вечер Мори рассказал Неваде, сколь деликатное у него положение и чем чреват любой неверный шаг. А заодно поинтересовался у давнего друга насчет денег для покупки доли в «Часах».

— Ты хочешь, чтобы тебе принадлежала часть заведения, — констатировал Невада.

Мори кивнул.

— Сколько это будет стоить?

Мори пожал плечами. По меркам двадцать девятого года двадцать тысяч долларов были огромной суммой. Мори поклялся, что вернет их. Их хватило, чтобы купить «Часы», не часть, а целиком.

3

Мори выплатил Неваде все двадцать тысяч, хотя на это ушло пятнадцать лет. А двумя годами после получения ссуды он оказал Неваде одну услугу, о которой тот, возможно, и не узнал.

Невада ждал Мори на платформе. В Техасе Мори бывать доводилось, а вот в Калифорнии — нет. Его встретили ослепительное солнце и удушливая жара. Невада усадил его в роскошный «дюзенберг» с откидным верхом. Они уселись на заднее сиденье, и под палящими лучами солнца шофер помчал их по обсаженным пальмами улицам к голым холмам, утыканным роскошными особняками.

У Невады дом был без особых архитектурных излишеств, но тем не менее чувствовалось, что принадлежит он кинозвезде.

Невада познакомил Мори с женой. Чувствовалось, что ей в этом доме как-то не по себе. Ровесница Невады, смуглолицая, пухленькая, она всем своим видом показывала, что жизнь в роскоши для нее внове и она не знает, как себя вести. Она, похоже, понятия не имела, что такое купальный костюм, а потому плавала в бассейне за домом голой, пока Мори и Невада сидели в шезлонгах у бортика и говорили о давно ушедших днях.

После обеда, когда женщина помыла посуду и ушла спать, Невада и Мори с сигарами и виски расположились в гостиной. Невада рассказал Мори о случившейся с ним неприятности.

— Помнишь Толстяка Эрбакла? — спросил Невада.

— Конечно. Его обвинили в изнасиловании.

— Да. Потом выяснилось, что он ни в чем не виноват, но карьера его рухнула.

— Не хочешь ли ты сказать…

— Вот-вот, — буркнул Невада. — Я этой девушки в глаза не видел. Но ее мать заявляет, что она беременна, а я — отец ребенка. Девушке к тому же пятнадцать лет. Черт, даже если они ничего не докажут, а эта история попадет в газеты, Неваде Смиту уже не сняться ни в одном фильме.

— У меня такое ощущение, что они хотят что-то на этом поиметь.

— Естественно. Они уже попросили денег.

— Какое бесстыдство, Макс. Как ее зовут?

— Эмили. Эмили Уайт. А мамашу — Руби Уайт.

Мори покачал головой.

— Какое бесстыдство, — повторил он.

На следующее утро Мори позвонил в пять-шесть мест, давая знать, что казначей Пурпурной банды в городе и хочет поговорить с ответственным человеком по личному делу. Естественно, в Лос-Анджелесе нашлись люди, желающие помочь представителю Пурпурной банды.

Тремя днями позже, когда он и Невада сидели за столиком в «Браун дерби», Мори позвали к телефону. Звонивший подтвердил, что Руби Уайт действительно угрожает подать на Неваду Смита в суд. Ей уже мало признания отцовства. Она намерена обвинить Неваду в изнасиловании своей несовершеннолетней дочери. Точно так же она угрожала и Френсису Башману. Тот предпочел откупиться от нее.

— Хотите, чтобы мы с ней разобрались? — спросил собеседник Мори.

— Я был бы вам очень признателен.

— Считайте, что вопрос решен.

На следующее утро газеты сообщили об автокатастрофе с фатальным исходом. Руби Уайт выпила перед тем, как сесть за руль, и на береговой автостраде вошла в поворот, не сбросив скорость. Ее «бьюик» пробил ограждение и слетел с обрыва в океан. Руби и ее дочь погибли.

Мори не рассказал Максу о том телефонном разговоре. Если Макс и догадался, то тоже оставил свои мысли при себе. Поезд ушел, а Макс не любил говорить о том, что уже невозможно изменить.

4

Суббота считалась в «Часах» самым хорошим днем. Люди приходили рано и засиживались допоздна. Треть продаваемых за неделю виски и пива раскупалась в субботу. Именно в этот вечер девушки зарабатывали большую часть недельной выручки.

В субботу, 30 ноября 1931 года, перед самой полуночью в кабинет Мори зашли трое.

— Лживый жиденыш! — воскликнул один. — Будешь знать, как обманывать.

И началось избиение. Никакого сопротивления он оказать не смог. Они ушли, оставив Мори лежащим на полу без сознания. Ему сломали нос, челюсть, скулу и два ребра.

Только через шесть дней детективы смогли допросить его в больничной палате.

— Говори, Коуэн, кто это сделал?

Мори покачал головой.

— Не знаю, — процедил он сквозь зубы.

Проволока, стягивающая челюсти, не позволяла раскрыть рта.

— Все ты знаешь!

Мори вновь покачал головой:

— Нет.

— Омерта, значит, — пробурчал детектив.

Копы уже начали осваивать итальянский язык. Они говорили о Черной руке и использовали слово omerta, когда имели в виду закон молчания.

Мори попытался улыбнуться:

— С чего мне молчать?

— Ты мог научиться их штучкам. Полагаю, уже научился.

Разумеется, он знал, кто его избил. Не понимал Мори другого: за что?

Это ему объяснил Огненная Голова, когда пришел навестить его. Рыжеволосый сел на кровать, взял Мори за руку.

— Это ошибка. Нам сказали, что ты продаешь пиво, сваренное кем-то еще. Это ложь, теперь мы все выяснили. Поздно, конечно, но выяснили. Мы загладим свою вину, Мори. Мы о тебе позаботимся.

Мори кивнул и криво улыбнулся.

— Хорошо, — пробормотал он.

— И ты не раскрыл рта, — добавил Огненная Голова.

Потом улыбнулся, вспомнив, почему Мори не может раскрыть рта.

— Ты понимаешь, о чем я? Ты ничего не сказал копам. Мы это не забудем, Мори. Такое забывать не принято. Всегда останутся люди, которые будут это помнить. Тебя не бросят.

Огненная Голова сказал правду. С тех пор Мори стал всеобщим любимчиком. Его же незаслуженно избили, а он не выдал тех, кто это сделал. Огненную голову скоро арестовали и приговорили к пожизненному заключению. Пурпурную банду разгромили. Но люди, которые помнили о благородстве Мори, остались. И ему всегда приходили на помощь.

5

От одного, правда, его уберечь не смогли. Детективы из Толидо сильно рассердились. Они знали, кто избил Мори. И давно хотели засадить этих громил за решетку, но доказательств их вины собрать не могли. Вот и теперь человек, которого они избили, не желал давать показания.

И в другую субботу, 23 января 1932 года, в «Часы» ворвались агенты местного отделения Федерального управления, контролирующего выполнение закона о запрещении торговли спиртными напитками. Мори вывели из Дверей в наручниках и препроводили в тюрьму округа Лукас. За много лет работы «Часы» не трясли ни разу, но детективы Толидо потребовали провести там проверку. Закон по-прежнему запрещал торговлю спиртным. За это редко кого сажали за решетку, дело шло к отмене «сухого закона», но иной раз такая зацепка приходилось очень кстати, если хотелось вставить палки в колеса какому-нибудь политику или наказать такого, как Морис Коуэн.

В холодный февральский день Мори, опять в наручниках, дрожащего от страха, ввели в каменные ворота печально знаменитой тюрьмы штата Огайо. Ему было восемнадцать, когда его привезли в тюрьму под Плэкумайном, молодого и полного сил. Теперь, в пятьдесят, он не знал, протянет ли за решеткой три года.

Как и в Плэкумайне, первый день был самым худшим. Начальник тюрьмы полагал, что вновь прибывшего надобно встречать так, чтобы тот, взрослый мужчина, заплакал. Шесть или семь часов Мори провел в чем мать родила. До того как получить тюремную одежду, новички помылись в душе, побывали у врача и дантиста, у них сняли отпечатки пальцев, их сфотографировали, прочитали лекцию о внутреннем распорядке. И перед каждой дверью им приходилось томительно ждать. Наконец, уже в тюремной одежде, их строем провели через двор в лабиринты гигантской тюрьмы. Покормили в столовой. А затем распределили по камерам.

Сравнивая тюрьму в Огайо с луизианской, Мори отмечал, что в чем-то ему было легче, а в чем-то труднее. В ножные кандалы заключенных не заковывали, но собирали их в команды и строем водили из тюремного блока в столовую, на работу, обратно в столовую и назад, в камеры. Только с пропуском, подписанным охранником, заключенный мог в одиночку появиться во дворе, направляясь в лазарет, библиотеку, часовню.

Учитывая возраст Мори, никто не испытывал желания взять его «жены», так что к нему не приставали. И он уже не был единственным евреем на всю тюрьму. Наоборот, их хватало с лихвой, и по воскресеньям рабби читал желающим проповедь в тюремной часовне. Работал Мори на маленькой фабрике, где заключенные изготовляли пластины под автомобильные номера. Шесть часов в день он сидел на жесткой скамье, засовывая пластины в конверты из плотной коричневой бумаги.

Носил он куртку из грубой, колющейся материи, синие джинсы, такие большие, что ему приходилось их подворачивать, шапку и черные башмаки, которые тачали прямо в тюрьме. По правилам куртка застегивалась на все пуговицы. Шапку разрешалось снимать только в камере.

Жили они вчетвером в камере, рассчитанной на двоих. В любой момент охранник мог заглянуть в дверной глазок, в отличие от Луизианы, где на ночь заключенные оставались предоставленными самим себе. Заключенным запрещалось заниматься онанизмом, а потому спать они должны были, положив руки на одеяло. Если охранник замечал, что кто-то убирал руки под одеяло, он колотил в дверь дубинкой, требуя, чтобы тот вытащил руки. Одного из сокамерников Мори застукали мастурбирующим и на десять дней упекли в карцер.

Спустя какое-то время Мори понял, что переживет эти три года. Другое дело, хотелось ли ему этого. Недели и месяцы уходили один за другим, монотонные, потраченные зря, безвозвратно утерянные. Он страдал не от жестокости других заключенных, а от железной дисциплины, отсутствия всякой личной жизни и спартанской аскетичности, действующей даже на тех, кто и на свободе не числился в сибаритах.

Огненная Голова начал отбывать пожизненное заключение. Мори несколько раз видел его, но не смог перемолвиться ни словом, потому что их камеры находились в разных секторах, а работали они в разных командах.

Отсидев год, Мори предстал перед комиссией по досрочному освобождению. Комиссия его прокатила, полагая, что он гангстер. Кроме того, детективы Толидо рекомендовали оставить Мори в тюрьме до конца срока.

Потому-то он и изумился, когда год спустя, в тридцать четвертом, его освободили условно. Комиссия сочла, что негоже держать в тюрьме человека, осужденного по уже отмененному закону.

Выйдя на свободу, Морис Коуэн так и не отметился в полицейском участке. Он сразу поехал в Детройт. Пурпурной банды более не существовало, но это не означало, что освобожденное ею место осталось пустым. В честь Мори устроили званый ужин, где и объявили, что он назначается управляющим нового роскошного ресторана во Флинте. Да и как иначе могли встретить Мори, который не болтал лишнего и даже отсидел два года в тюрьме штата Огайо за то, что держал рот на замке.

Мори тоже было, что объявить. С этого момента, сказал он своим друзьям, его зовут Моррис Чандлер.

6

Звонок Макса порадовал его. Он всегда с удовольствием помогал давнему другу.

За все эти годы они виделись довольно редко. После Флинта Мори работал в разных уголках страны. Восемь лет управлял отелем в Саратога-Спрингсе в сезон скачек, перебираясь на зиму в отель в Форт-Лодердейле. Макс побывал и там и там.

Постепенно сицилийцы прибирали преступный мир под свой контроль. Чандлера это не беспокоило. Новые боссы еще больше уважали человека, не болтающего лишнего. Для них это был вопрос чести, других они просто не терпели. Разумеется, Мори не мог войти в «семью», но его знали как честного и смелого человека, которому можно доверять.

Мори встречался со многими из них. Счастливчик Лучано, самый удачливый. Френк Костелло. Алберт Анастасиа. Джо Профаччи. Карло Гамбино. Френк Нитти. Не все были сицилийцами. Мюррей Хэпмфри из Чикаго. Мейер Лански. Багси Сигел.

Макс не хотел с ними знаться. Близко не подходил к заведениям Мори, если там был кто-то из них.

Глава V

1

Моррис Чандлер заверил Джонаса, что к его приезду все готово: на телефоны установлены скрамблеры, коммутатор в Сан-Диего работает, в двери врезаны новые замки… И он надеется, что Джонас и Невада будут его гостями на вечернем шоу.

Вскоре они сидели за столиком в ложе, выходящей на сцену и отделенной от зала стеклом, установленным под углом. Свет люстр и прожекторов отражался от него, отбрасывая блики в зал, а те, кто сидел в ложе, оставались невидимыми. Столик покрывала скатерть из тяжелого льняного полотна. Хрустальные бокалы, серебряные приборы. Бутылка шампанского в ведерке со льдом. Посередине столика красовались бутылки бербона и шотландского.

Особая бутылка без этикетки стояла рядом с тарелкой Чандлера. Из нее он налил в бокал зеленой жидкости, добавил чуточку воды. Прозрачная жидкость помутнела.

— Абсент, — пояснил Чандлер. — Запрещен в Штатах. Приходится привозить из Азии. Я пристрастился к нему в Новом Орлеане до того, как его включили в список запрещенных напитков. Можете попробовать. Говорят, что он вредно действует на мозг.

— Я его пробовал, — ответил Джонас, — но мне нравится другая настойка. Моя бабушка добавляла ее в булочки. Анисовая.

— Лакричник, — кивнул Чандлер.

— Я тоже воздержусь, — покачал головой Невада.

Ложа, в которой они сидели, напоминала аэропорт, где приземлился их самолет: и то и другое предназначалось для мужчин, которые хотели вкусить удовольствий Лас-Вегаса, оставаясь невидимыми.

Первое действие началось через несколько минут после того, как они сели за столик. Открыли его двадцать девушек кордебалета в костюмах из ярких перьев. За ними на сцену вышла цыганка Роза Ли, которая пела и танцевала, раздеваясь. Оставшись в чем мать родила, она поклонилась публике и под аплодисменты удалилась за кулисы. Сцена погрузилась в темноту, и тут же прожектор осветил мужчину, стоящего в правом углу, сложив руки на груди и опустив голову. То был Джек Бенни, который завладел вниманием публики на тридцать минут. В конце к нему присоединилась цыганка.

— Э… мисс Ли, я хочу вас спросить… Вы не испытываете… Я хочу сказать… вас не смущает пребывание на сцене… перед всеми этими людьми… голой?

— Нет, Джек. А вас?

Закончилось отделение появлением кордебалета.

Подали обед. После бифштекса в аэропорту Джонас заказал рыбу. И съел ее, запивая шампанским. Все его тело ломило от усталости. Если не считать короткого отдыха в доме Невады, он был на ногах больше двадцати часов. А ведь он не мог считать себя стариком. Сорок пять лет, рановато терять форму.

— У вас прекрасное шоу, — похвалил Джонас Чандлера.

— И обходится недешево, — ответил тот. — Но позвольте объяснить, почему такие вот отели-казино делают деньги, какие и не снились прежним игорным салонам. Приезжая сюда, люди проводят у нас не один день. Они играют. Плавают в бассейне. Снова играют. Едят и пьют. Опять играют. Смотрят красочное представление. Вновь играют. Спят несколько часов, и все идет по второму кругу. Это отдых. И, должен признаться, отдыхающие приносят нам куда больше денег, чем те игроки, что не отходят от столов. Они умны. Они умеют играть. Обычно они много не проигрывают. Но вот владелец строительной фирмы из Милуоки привозит в Лас-Вегас свою даму, они поселяются в «Семи путешествиях», и мы начинаем получать прибыль. Она играет на автоматах, он — у столов. Вместе они просаживают целое состояние. Но знаете что? Они уезжают довольные. Потому что хорошо провели время.

— Неплохо задумано, — пробубнил Джонас.

— И вот что я вам еще скажу, — продолжил Чандлер. — Если строитель из Милуоки просаживает слишком много, он может прийти ко мне за кредитом. Готовый подписать любую бумажку. В такой ситуации мы всегда спрашиваем, сколько он проиграл и сколько у него лишних денег. Обычно выясняется, что с собой он привез все, что мог. Иногда я даю таким пару сотен, чтобы он и его дамочка добрались до дома.

— Тем самым вы гарантируете, что он приедет и на следующий год, — подытожил Джонас.

— Кроме того, я хочу, чтобы он рассказал всем своим друзьям, какие мы замечательные.

— Вот я и узнал, как управлять казино, — рассмеялся Джонас.

Ему понравился этот человек, хитрый, расчетливый, но, несомненно, влюбленный в свое дело. Оставалось только гадать, как подружились Чандлер и Невада. Произошло это давным-давно, когда еще никто и не мечтал о таком чуде, как «Семь путешествий». Невада не предлагал свою дружбу кому попадя. Если он доверял человеку, значит, ему мог довериться любой.

— В каждом ремесле есть свои тонкости, — заметил Чандлер.

— Так как мы уговоримся насчет верхнего этажа?

— Я с радостью предоставлю его в ваше полное распоряжение, Джонас. На верхнем этаже два номера «люкс», каждый с просторной гостиной, двумя спальнями, разделенными ванной и кухней. На лифте туда может подняться лишь тот, у кого есть нужный ключ. Дверь на лестницу всегда закрыта и отпирается только изнутри. Обычно в этих номерах живут наши самые богатые клиенты, но иногда мы помогаем таким, как вы, у кого возникает необходимость «лечь на дно».

— Невада говорит, что вы можете организовать особую телефонную связь.

— Ваша телефонная линия через переходной блок соединена с коммутатором в Сан-Диего. Так что никакая прослушивающая аппаратура не сможет определить, откуда вы говорите. И разумеется, на аппаратах установлены скрамблеры. Конечно, на другом конце придется установить дешифраторы. Короче, если наш клиент хочет сохранить инкогнито, мы всячески стараемся пойти ему навстречу.

— И сколько это стоит?

— Давайте посчитаем. За каждый «люкс» я беру пятьдесят долларов в сутки. Полторы тысячи в месяц. За оба — три тысячи. Стоит денег и обслуживание специального телефонного оборудования, а также оплата сотрудников службы безопасности, которые оберегают ваш покой. Так что обычно, если на верхнем этаже поселяется человек, оказавшийся в вашем положении, я прошу девятьсот долларов в неделю или три с половиной тысячи в месяц.

— Я готов платить по восемь тысяч долларов в месяц. Вы получите плату за два месяца сразу, хотя, возможно, я уеду и раньше. Но шестнадцать тысяч долларов ваши, когда бы я ни съехал.

Моррис Чандлер улыбнулся, кивнул:

— Джонас, вы джентльмен и большой знаток жизни.

2

Джонас понял, что в этот вечер ему Монике не позвонить. Что он мог ей сказать? Она пожелала бы узнать, где он находится и когда вернется домой. Впрочем, он и не обещал, что свяжется с ней в первые двадцать четыре часа. Поэтому и не стал звонить.

«Люксы» Джонасу понравились. Просторные комнаты, удобная мебель, бар с напитками на любой вкус. Широкие окна гостиных выходили на бассейн. Кто-то из предшественников Джонаса добавил к привычной мебели большой телескоп на треноге, возможно, чтобы смотреть на загорающих девушек, а может, наблюдать за прибывающими на стоянку автомобилями.

Чандлер предложить прислать девушку, но Джонас отказался. Глотнул бербона и лег спать.

Утром Чандлер появился вскоре после того, как Джонас и Невада плотно позавтракали: яичница с ветчиной, жареный картофель, гренки с маслом, кофе. Джонас налил кофе и Чандлеру.

— Если хотите, я готов расширить перечень предоставляемых нами услуг. — Чандлер отпил кофе. — Во-первых, вы прибыли без багажа. Скажите мне ваши размеры, и я пришлю одежду. А также бритвенные принадлежности и все такое. И вот что еще… Дважды в неделю я посылаю самолет в Мехико за богатыми клиентами, которые хотят поиграть пару дней. С ним я отправляю доверенного человека. Он может отправлять письма, посылать телеграммы и так далее.

Джонас кивнул.

— Я бы хотел отправить две телеграммы.

Первая телеграмма из Мехико пошла Монике:

«ПОЛНЫЙ ПОРЯДОК ТЧК СНОВА СВЯЖУСЬ

ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ТЧК ЛЮБЛЮ ТЕБЯ И ДЖО-ЭНН ТЧК».

Вторая — Филипу Уоллейсу, адвокату, проживающему в Вашингтоне, округ Колумбия:

«РАСПОРЯДИСЬ НЕМЕДЛЕННО УСТАНОВИТЬ НА МОИХ ЛИЧНЫХ ТЕЛЕФОНАХ В ЛОСАНДЖЕЛЕСЕ И НЬЮ-ЙОРКЕ ДЕШИФРАТОРЫ СЛЕДУЮЩЕЙ МОДЕЛИ ДВОЕТОЧИЕ ВЕРИКОММ НОМЕР ОДИН ТИРЕ ЧЕТЫРЕ ДВА ЧЕТЫРЕ ТЧК В РАБОЧИЕ ЧАСЫ ОРГАНИЗУЙ НА ЭТИХ ТЕЛЕФОНАХ ПОСТОЯННОЕ ДЕЖУРСТВО ТЧК ПРЕДЛАГАЮ УСТАНОВИТЬ ТАКОЙ ЖЕ ДЕШИФРАТОР И НА ТВОЕМ ТЕЛЕФОНЕ ТЧК НАМЕРЕН ПОЗВОНИТЬ НЕ ПОЗЖЕ ПЯТНИЦЫ ЗПТ ТАК ЧТО ПОСТАРАЙСЯ УСПЕТЬ К ЭТОМУ СРОКУ ТЧК».

Из магазина в холле отеля принесли одежду, отобранную Моррисом Чандлером, и Джонас отправил костюм, в котором приехал из Бел-Эйр, в чистку. Теперь он выглядел как настоящий курортник: светлые брюки, рубашка с отложным воротничком, клубный пиджак. Такую же одежду Чандлер прислал и Неваде. Тот не стал спорить, понимая, что не сможет спуститься вниз в джинсах и байковой рубашке.

В пятницу Джонас позвонил Филу Уоллейсу в Вашингтон. Фил взял трубку и смог его понять, то есть он оснастил свой телефон дешифратором.

— Шестое чувство подсказывает мне, что ты не в Мехико, — начал Фил.

— Ты прав. Как мои дела?

— Тебя еще нет в списке десяти самых опасных преступников, разыскиваемых правосудием, но тебе вручат повестку, как только твое местопребывание перестанет быть тайной. Два сенатора писают кипятком. В том числе председатель комиссии.

— Наверное, и конкуренты, желающие поджарить меня на медленном огне, — добавил Джонас. — Плевать я на это хотел.

— Моника тоже вне себя. Она позвонила и потребовала, чтобы я сказал ей, где ты находишься. Потребовала! Она, мол, уверена, что ты не в Мехико.

— Моника далеко не глупа.

— Для нее ты дешифратор не заказывал.

— Только потому, что мне пришлось бы сказать, где я, а мне этого не хочется. Пока. Я неуверен, будет ли она молчать, если на нее надавят.

— Тут есть сложности. Моника не просто вышла из себя. Она озверела. Собирается в Нью-Йорк.

— У нее там работа. Она часто летает в Нью-Йорк…

— Она берет с собой Джо-Энн.

— Джо-Энн учится. Она…

— Моника забирает ее из колледжа, переводит в какой-то другой на Востоке.

— С Моникой я разберусь сам. Не волнуйся об этом.

— Я и не волнуюсь. Просто передаю тебе ее слова.

— Ясно. Ты хочешь знать, где я обретаюсь?

— Если это необходимо. Иначе — нет. Я говорю всем, что не имею ни малейшего понятия. Мне бы хотелось и дальше произносить те же слова с чистой совестью.

— Я бы попросил тебя передать кое-какие распоряжения.

— Внимательно тебя слушаю.

Джонас смотрел на бассейн. Теперь-то он понимал, что телескоп установлен в гостиной для того, чтобы разглядывать девушек. Они предпочитали отдельные купальники, и посмотреть было на что. От одного их вида все вставало.

— Итак, мне нужны помощники. Хотелось бы начать с Шейлы. — Речь шла о его личном секретаре в лос-анджелесской конторе. — Но я опасаюсь, что за ней, как и за Моникой, установлена слежка. Кроме того, у нее маленький ребенок, и я не могу просить ее оставить его.

— Ты хочешь, чтобы она узнала, где ты находишься?

— Нет. Я хочу, чтобы она связывалась со мной через тебя. Как мой адвокат ты имеешь полное право общаться со мной. Вот кто мне нужен: Базз Долтон из «Интерконтинентал», Клинт Макклинток из «Корд электроникс», Билл Шоу из «Корд эйркрафт» и Лен Дуглас из «Корд эксплозивз».

— Я тебя понял. Второй эшелон в руководстве каждой компании. Первый остается на месте.

— Умные, опытные специалисты, — добавил Джонас. — Опять же молодые, не связанные семейными узами, так что смогут побыть со мной какое-то время. Пусть привезут с собой документацию по находящимся на рассмотрении проектам. Они поймут, о чем речь.

— И куда они должны приехать?

— Записывай. Уедут они по одному. Первый — Долтон, затем Шоу, Макклинток и Дуглас. По вторникам и четвергам туда, где я нахожусь, из Мехико вылетает самолет. Не из международного аэропорта имени Бенито Хуареса. Им нужен аэропорт Тлалплан. Около полудня там приземлится шестнадцатиместный «дехавиленд». Пусть назовут себя человеку, который прилетит на этом самолете. Далее о них позаботятся. Доставят ко мне. Скажи, чтобы взяли с собой летнюю одежду. Более одного костюма им не понадобится. Надо их предупреждать, чтобы они не болтали лишнего?

— Ты, похоже, обосновываешься надолго.

— Пробуду здесь, сколько нужно. Пока не надеру задницу тем, кто решил надрать ее мне, — ответил Джонас.

3

Пребывание в «люксе» быстро наскучило Джонасу. Он мог звонить лишь по тем номерам, где стояли дешифраторы. А ему хотелось позвонить в тысячу других мест, и он отдавал распоряжения своим сотрудникам, сидевшим на телефонах с дешифраторами, позвонить таким-то и таким-то, сообщить им то-то и то-то, передать ему ответ, чтобы он мог принять соответствующее решение. В итоге Джонас пришел к выводу, что подобный метод руководства не приносит ни малейшего удовлетворения.

На четвертый день их пребывания в отеле «Семь путешествий» Моррис Чандлер угостил их обедом, который, естественно, подали на верхний этаж.

— Вам нужна симпатичная девчушка, — поставил он диагноз неудовлетворенности Джонаса.

— Мне нужна опытная секретарь, — ответил Джонас.

Чандлер рассмеялся:

— Которая умеет работать и на спине.

— Нет, я серьезно. Именно секретарь. Я не могу привезти сюда своего личного секретаря, но мне нужна женщина, знающая свое дело и заслуживающая доверия.

Чандлер посмотрел на Неваду и пожал плечами.

— Раз вы так говорите, значит, так оно и есть.

За лобстером Невада и Чандлер вспомнили Новый Орлеан. Джонас предположил, что именно там они и познакомились, в Сторивилле, в одном из знаменитых в те времена публичных домов. По крайней мере, оба бывали там в начале столетия. Оба помнили проститутку, которая прятала лицо под темной шелковой маской с белыми кружавчиками и встречала клиентов, улегшись на обитое красным бархатом канапе. Поговаривали, что она — жена известного в Новом Орлеане хлопкового брокера.

Они помнили и музыкантов: пианиста Неда и трубача Чарли. Они говорили о «Herb Sainte», как догадался Джонас, алкогольном напитке, в чем-то сходным с абсентом и ныне запрещенным чуть ли не по всему миру. Они смеялись, рассказывая друг другу какие он навлек на них неприятности.

Внезапно Чандлер оторвался от воспоминаний и посмотрел на Джонаса.

— Вам нужен секретарь? Женщина опытная и заслуживающая доверия? Как насчет честной, опытной, заслуживающей доверия, да еще желающей лечь под вас?

— Сейчас таких не бывает, — покачал головой Джонас.

— Доверьтесь мне. Завтра утром я пришлю к вам возможную кандидатку.

Он прислал. Она прибыла в половине десятого и удивила его в еще большей степени, чем Моррис Чандлер.

— Мистер Корд? Я миссис Уайэтт. Меня прислал мистер Чандлер. Вам нужен опытный секретарь, и он полагает, что я вам подойду.

Такие красивые женщины встречались редко, и Джонас решил, что при первой возможности уложит ее в постель. Золотистые волосы, обрамляющие безупречное лицо, разве что брови у нее были чуть темнее волос. Желтовато-серый пуловер, темно-серая до колен юбка, белые туфли на высоких каблуках, нейлоновые чулки, обтягивающие длинные, стройные ноги. Не девочка. Тридцать два, может, тридцать три года. Много повидавшая, и, судя по всему, не только хорошее.

— Заходите, миссис Уайэтт, садитесь. Я только что позавтракал, но, если хотите, могу попросить прислать кофе.

— Можете не просить.

— Я все-таки попрошу. И сам с удовольствием выпью чашку-другую.

Она грациозно села, скрестив ноги ниже колен, как учили девушек в школе. Юбка чуть поднялась, не приоткрыв ничего лишнего.

Джонас снял телефонную трубку и заказал кофе, зная, что обязательно принесут и пирожные.

— Не сочтите мой вопрос за грубость, миссис Уайэтт, но почему мистер Моррис Чандлер рекомендовал вам обратиться ко мне?

— Он сообщил мне о ваших требованиях, полагая, что я им соответствую. Я с ним согласилась.

— Расскажите, где вы работали ранее?

— Я поступила секретарем в корпорацию «Бойз-Каскейд». Четыре года работала личным секретарем. Потом вышла замуж, развелась…

— Дети у вас есть?

— Нет, сэр. Вновь пошла работать личным секретарем к аудитору штата Калифорния. Секретарем я работала одиннадцать лет, шесть из них — личным.

— А что вы делаете в Лас-Вегасе?

— Меня отсюда не выпускают.

— Как так?

— Я приехала сюда с другом. Он хотел поиграть. Я тоже. Я подписала счет на несколько фишек. Он пообещал оплатить мой счет, когда будет расплачиваться при отъезде, однако проигрался в пух и прах, запаниковал и удрал, оставив меня с неоплаченным счетом. Теперь я работаю официанткой, чтобы отдать долг.

— Сколько?

— Пятьсот долларов. Шестьдесят пять я уже вернула.

Джонас покачал головой и вновь взялся за трубку. Набрал номер Чандлера.

— Моррис, это Джонас. Перепишите долг миссис Уайэтт на мой счет.

— Так вы ее наняли?

— Об этом поговорим позже.

Он положил трубку и посмотрел на женщину. Она хмурилась.

— Так, значит, вы работаете. Быстро принимаете решения. В результате я должна четыреста тридцать пять долларов вам. По-другому я не могу.

Джонас улыбнулся:

— Тогда мне придется взять вас на работу. Иначе вы не сможете расплатиться со мной.

— Ну… вы не лас-вегасское казино. Вы не держите людей под замком, пока они не оплатят свои долги. Или я не права? Надеюсь, вы и не ломаете ноги.

— Вы думаете, Чандлер способен на такое?

Она пожала плечами:

— Он — ваш друг.

— Вы знаете, почему я здесь?

Она кивнула:

— Я также знаю, что никому не должна говорить об этом. В противном случае сломанными ногами дело не ограничится.

— Я так не работаю, миссис Уайэтт, — холодно заметил Джонас.

— Вы, наверное, нет. А вот Чандлер — да. Иначе с чего бы он доверился мне, сказав, кто живет у него на верхнем этаже?

— Может, я ни в чем не виновен.

— Может, и так. Вы бывали в Лас-Вегасе, когда Багси Сигел управлял «Фламинго»?

— Честно признаюсь, нет.

Она кивнула:

— А вот я бывала. Мне всегда нравилось приезжать сюда. Впервые я приехала сюда с мужем. Благодаря ему и пристрастилась к азартным играм. Багси был страшный человек. Он убивал людей. Город изменился с тех пор, как его хозяева избавились от Багси. Им пришлось застрелить его. Он создавал их бизнесу плохую рекламу. Но смертный приговор ему вынесли не за то, что он избивал или даже убивал людей. Дело в том, что он делал это у всех на глазах. По существу нынче ничего не изменилось. Но разборки проходят в более тихих местах.

Джонас покачал головой:

— Я не думаю, что Моррис Чандлер…

Он недоговорил. А хотел сказать, что не верит, будто человек, которому доверяет Невада Смит, способен на такое.

— Не все решения принимаются только им. Он партнер, а не единственный владелец. — Она вздохнула. — Глупо я себя веду. Вам нужен секретарь, который умеет держать язык за зубами, а я болтаю и болтаю.

— Вы же не секретарь Чандлера.

— Не буду вас обманывать. Я бы хотела стать вашим секретарем. Но… Чандлер говорил о… специфических требованиях.

Джонас улыбнулся:

— Скажем так, упомянутое им условие не обязательное. Но желательное.

Она долго смотрела на него. Рот приоткрылся, меж губ появился и исчез кончик языка.

— Вы хотите, чтобы я жила здесь?

— У меня две спальни.

Она усмехнулась:

— Да, ваша репутация известна, мистер Корд.

— Вы приняты на работу, — подвел черту Джонас. — Я был бы вам очень признателен, если при посторонних вы будете называть меня мистер Корд. А наедине… Джонас.

— Меня зовут Энджи, — ответила она.

Глава VI

1

В тот же день Энджи перебралась на верхний этаж. Первую ночь она спала во второй спальне. Следующую — в одной кровати с Джонасом.

Четверо молодых сотрудников, прибывших в Лас-Вегас в течение недели, отнюдь не удивились, что новая секретарь мистера Корда на редкость интересная женщина, которая к тому же и живет в его номере. Как и говорила Энджи, Джонас славился успехами на женском фронте.

Еще какое-то время ушло на утряску последних деталей, но к концу второй недели заточения в Лас-Вегасе Джонас полностью контролировал деятельность своих компаний. Он звонил по телефонам со скрамблерами. Кто-то из четырех его помощников, если возникала необходимость, улетал на «дехавиленде» в Мехико, а оттуда — в любую часть света, куда направлял его Джонас.

Его не разыскивало ФБР. Он всего лишь не желал давать показания сенатской комиссии. Слушания эти считали важными разве что члены комиссии да несколько газет. Последние расценили его побег как насмешку над сенатом. Заголовок на пятой странице одной из них гласил:

«КОРД УСКОЛЬЗАЕТ ОТ СЕНАТСКИХ ИЩЕЕК». Вторая подошла к вопросу более творчески, обратившись к первоисточникам: «НОЙ В КОВЧЕГЕ, ДЖОНАС[9] В КИТЕ?»

Его даже не могли обвинить в оскорблении конгресса, поскольку повестки он не получал.

Энджи первой увидела газетное сообщение о том, что Моника подала на развод.

Они с Джонасом завтракали. Джонас, как всегда, плотно, Энджи ограничилась апельсиновым соком, кофе и крекерами. Ночного халатика или пеньюара у нее не было, спали они голыми. Поэтому она вышла к столу в белых нейлоновых трусиках, а он — в боксерских трусах. Джонас читал «Нью-Йорк таймс», Энджи — «Лос-Анджелес таймс».

— О, Джонас!

— Что?

Она протянула ему газету, указывая на заметку:

«КОРДЫ РАЗВОДЯТСЯ

Миссис Джонас Корд подает на развод. Миссис Джонас Корд, урожденная Моника Уинтроп, подала иск в Верховный суд Лос-Анджелеса с требованием развести ее с Джонасом Кордом. Последний обвинен в супружеской неверности, жестоком обращении и оставлении жены. Миссис Корд просит вынести решение о разводе, оставить ребенка под ее опекой, присудить ей часть калифорнийской собственности Кордов, а также уплату алиментов.

Местонахождение мистера Корда неизвестно. Он покинул свой дом в Бел-Эйр за несколько часов до прибытия судебного исполнителя, который намеревался повесткой вызвать его на слушания о деятельности авиакомпаний, проводимые сенатской комиссией, и с тех пор его ни разу не видели. По некоторым сведениям он поселился неподалеку от Мехико. Джерри Джеслер, адвокат миссис Корд, полагает, что отсутствие мистера Корда не помешает началу судебного процесса, поскольку по законам штата Калифорния газетная публикация является извещением для ответчика о вызове его в суд».

Джонас пожал плечами и вернул газету Энджи.

— Супружеская неверность, жестокое обращение, оставление жены, — повторил он. — Она ничего не сможет доказать.

Энджи накрыла его руку своей.

— Я покажу под присягой, что мы никогда не спали вместе.

Он вяло улыбнулся:

— Тебе не придется этого делать, Энджи. Так и должна поступать верная секретарь, но давать показания ты не будешь. Мои адвокаты все уладят. Моника не будет требовать многого. Она женщина благоразумная.

— Ты ее… любил?

Джонас кивнул:

— Дважды. Я дважды женился на ней.

Энджи нахмурилась, указала на газету.

— Это не мое дело. Мне не следует задавать вопросов. Но… там упомянута опека над ребенком.

— Монике нет нужды требовать опеки над ребенком. Девочке скоро исполнится восемнадцать. В конце концов, я же не буду просить ее поселиться у меня. Я хочу, чтобы она приезжала ко мне, и лишь в том случае, если у нее возникнет такое желание.

Он вновь просмотрел заметку, нахмурился, отложил газету в сторону. Губы его превратились в тонкую полоску.

— Мне очень жаль, Джонас, — прошептала Энджи.

— Если ты хочешь пожалеть наш распавшийся брак, жалей. Но вот меня жалеть не стоит. Да и ее тоже.

Глаза Энджи повлажнели от слез.

— Напрасно я задаю тебе личные вопросы. Я с тобой счастлива, что бы ты мне ни ответил.

Джонас поднялся, подошел к ней сзади. Обхватил руками груди, поцеловал в шею.

— Спрашивай, о чем хочешь. Если я не захочу отвечать — просто промолчу.

Энджи обернулась к нему, губы ее разошлись в улыбке.

— Или солжешь.

— Или солгу, — засмеявшись, согласился он.

2

Естественно. Ложь — альтернатива умолчанию. Иногда он ею пользовался. Ему не хотелось досконально копаться в прошлом Энджи. Кое-какие справки он навел и выяснил, что рассказанная Энджи история ее жизни не соответствовала действительности. Он ее не осуждал, понимая, почему она не хотела говорить правду. Главное заключалось в том, что он мог ей доверять. Невада с ним соглашался, а к мнению старика Джонас прислушивался.

Шестого июня 1918 года Эдгар Бурнс умер в Шато-Тьерри от шрапнельных ран. За две недели до этого родилась его дочь Анджела, а двадцать шесть лет спустя погиб ее первый муж. Мать Анджелы сразу же вновь вышла замуж, лишь в двенадцать лет девочка узнала, кто ее настоящий отец. В школу она ходила как Энджи Деймон.

Деймон был бутлегером, оперировавшим в Йонкерсе под покровительством самого Арнолда Ротстайна. Когда Арнолда убили, Деймона пригрел дон Кастелламарезе, и он продолжал гнать джин до отмены «сухого закона». Когда это произошло, дон Кастелламарезе выделил ему долю в букмекерских операциях. В детстве Энджи видела, что живут они ничуть не хуже семей адвоката, дантиста, торговца недвижимостью, их соседей по обсаженной деревьями улице в Уайт-Плейнсе[10].

Ее отец, вернее, как со временем выяснилось, отчим, занимался экспортно-импортными операциями. Так думала она. И соседи.

Энджи исполнилось семнадцать, когда ее отца арестовали и газеты написали об его истинном занятии. До суда дело не дошло, прокуратура отказалась от обвинений, но случившееся так потрясло Энджи, что она не вернулась в школу. Она попросила Деймона устроить ее в букмекерскую контору, но получила отказ. Год она ничего не делала. Старых друзей избегала, а новых завела среди безработных и не слишком уважающих законы парней Уайт-Плейнса.

Одного из них звали Джером Лэтем. Симпатичный парень с волевым подбородком и тяжелыми, нависающими над глазами веками, он обычно ходил в соломенной шляпе и никогда не испытывал недостатка в деньгах. Никто не знал, где он их берет, а потому его окружал ореол загадочности и великолепия. Энджи влюбилась в него, а так как Джерри никогда не встречал такой красавицы, он… Она не могла сказать, что и Джерри влюбился в нее. Он позволял ей быть рядом, поскольку такой трофей лишь подчеркивал доблесть охотника. Они сошлись и всюду появлялись вместе. Он тратил на нее деньги. Покупал ей наряды.

Ее мать и отчим невзлюбили Джерри Лэтема. Деймон назвал его бандитом, на что Энджи сердито ответила, что не Деймону записывать в бандиты кого-то еще. В результате она испортила отношения как с матерью, так и с отчимом. Пошла к Джерри и сказала, что хочет жить у него.

Джерри ее впустил. Сначала они жили в одной комнате, потом он снял маленькую квартирку, а в конце мая тридцать седьмого года, когда ей исполнилось девятнадцать, они поженились.

Она узнала, откуда у Джерри брались деньги, которые никогда не иссякали. Он зарабатывал их на поддельных купюрах. Покупал двадцатки у фальшивомонетчика в Нью-Рошелле по восемь долларов каждая. А затем кружил по Нью-Йорку, покупая всякие мелочи и расплачиваясь фальшивками. Обычно его покупка стоила пять долларов. Отдавая двадцатку, он получал на сдачу пятнадцать, то есть чистая прибыль на каждой купюре составляла пять долларов. На автобусе он ездил и в Нью-Джерси, скажем, в Патерсон, в разных магазинах избавлялся от пяти двадцаток и возвращался домой с пятьюдесятью долларами выручки. Он мог бы зарабатывать и больше, продавая купленное в магазинах. Частенько он закладывал свои покупки в ломбард, но никогда не выкупал их.

Его ни разу не поймали. Секрет успеха заключался в том, что он не жадничал. В тридцать восьмом году семье из двух человек ста пятидесяти долларов на месяц хватало с лихвой. Он не работал чаще одного раза в неделю. И никогда не заглядывал второй раз в один и тот же магазинчик, обходил его за квартал.

Легкость, с которой доставались деньги ее мужу, зачаровала Энджи. Она предложила свои услуги. Несколько раз ходила с ним, потом одна. Она приносила немало пользы. Могла заходить в те магазины, где он уже побывал, нагреть их во второй раз.

Но в феврале сорокового года произошла катастрофа. Агенты министерства финансов накрыли типографию в Нью-Рошелле. Фальшивомонетчика упекли в федеральную тюрьму.

Джерри пришлось искать новый источник средств существования. Он начал обчищать почтовые ящики. Она помогала. Письма они потрошили на столике в кухне. Находили деньги, иногда чеки, переводы, сертификаты акций, облигации. Он умел виртуозно подделывать документы. Найдя чек на крупную сумму, выписанный, скажем, на Артура Шульца, он подделывал автомобильное удостоверение бедолаги Артура и получал по нему деньги в банке. Если чек выписывался женщине, обналичивала его Энджи.

Закон об избирательном призыве на военную службу вступил в силу десятого сентября сорокового года, и Джерри Лэтема забрали одним из первых. К концу года он уже учился воевать в Форт-Диксе.

Энджи впала в отчаяние. Она понятия не имела, что зарабатывать на жизнь можно и другими способами, отличными от тех, которым научил ее Джерри. И одиннадцатого марта сорок первого года к ней пришли агенты ФБР и арестовали ее, обнаружив в квартире более четырехсот чужих писем. Они нашли незаполненные бланки водительских удостоверений и даже несколько поддельных двадцатидолларовых купюр. Двадцатого июня она начала отбывать срок в женской тюрьме в Олдерсоне, в Западной Виргинии.

Телеграмму ей принесли в камеру. Сержант Джером Лэтем погиб в бою шестого июня сорок четвертого года. В сентябре ее условно освободили.

За три года тюремного заключения она научилась печатать и стенографировать.

Энджи никогда не работала в «Бойз-Каскейд» или у аудитора штата Калифорния. Когда она вышла из тюрьмы и зарегистрировалась в полицейском участке по месту жительства, ей предложили место секретаря в Совете по распределению дефицитных товаров в условиях военного времени. Вскоре она встретила мужчину, который стал ее вторым мужем, Теда Уайэтта. По характеру своей деятельности он мало чем отличался от Джерри Лэтема: подделывал не водительские удостоверения, а купоны на получение дефицитных товаров. Будучи секретарем Совета, она узнавала заранее, какие купоны будут введены в следующем месяце. Эта информация была поистине бесценной для того, кто печатал фальшивые купоны.

В сентябре сорок пятого года срок ее условного заключения закончился. Энджи вышла замуж за Теда Уайэтта, и они уехали в Калифорнию, где, как они надеялись, никто не знал об их достаточно темном прошлом. Она действительно пристрастилась к азартным играм благодаря Теду, тут она сказала правду. Он брал ее в Рино, потом в Лас-Вегас, и, когда там открылись такие казино, как «Фламинго» и «Семь путешествий», их уже знали у игорных столов.

Уайэтт проиграл. Проиграл много. И исчез. Энджи так и не узнала, то ли он сбежал, то ли его вывезли в пустыню и убили. Как бы то ни было, она с ним развелась, поскольку он ее бросил.

Ее взяли секретарем в автомобильное агентство. Со временем она стала менеджером. А по вечерам подрабатывала в казино у столов, делая ставки для привлечения публики. Но своим телом не торговала. По десять раз на неделе мужчины делали ей самые разнообразные предложения, от наличных до поездок в Европу, она всегда отвечала отказом.

Два года тому назад Моррис Чандлер полюбопытствовал, не хочет ли она стать его секретарем. Энджи ушла из автомобильного агентства, поскольку Чандлер платил больше. Так что Чандлер предложил Джонасу своего секретаря. Естественно, не задолжала ему Энджи и пятисот долларов. Поэтому Чандлер удивился, когда Джонас попросил переписать долг миссис Уайэтт на его счет. Но просвещать Джонаса не стал. Чандлер не предлагал Энджи стать его шпионкой. Лишь намекнул, что интересные сведения, полученные от нее, будут щедро оплачены.

Моррис Чандлер не подозревал, что в работе на Джонаса Корда Энджи увидела шанс не просто подняться на куда более высокую ступеньку, но и сделать это в компании человека, которого нашла бы достойным спутником любая женщина.

3

И еще в одном Энджи ублажила Джонаса. Из многолетнего опыта он знал, что более всего ценит женщин, которые делают ему минет. И не только потому, что ему правился оральный секс, и еще как нравился. Он пришел к выводу, что женщины, согласные на такое, смелы и игривы не только в постели, но и в жизни. Таких вот женщин он любил и уважал более других.

— Скажи, Энджи, — прошептал он ей на ухо однажды вечером, на вторую неделю их знакомства. — В постели ты великолепна, но…

— Что «но»?

— Нет, не «но». Ты великолепна. Я вот думаю, не могла бы ты… не могла бы ты взять в рот?

Она приподнялась на локте:

— Ты серьезно? Не знаю. Действительно, не знаю. Я никогда этого не делала. — Она потянулась, обхватила его член рукой. — Он у меня не уместится. Я задохнусь.

— Весь брать в рот и не надо.

— А как надо? Как это делается?

— Как сосут леденец.

Она рассмеялась:

— Как сосут леденец! Ясно… А тебе очень хочется?

Он глубоко вдохнул:

— Честно говоря, да. Но требовать этого от тебя я не стану.

Она смотрела на него несколько секунд.

— А ты сначала помоешься?

— Конечно.

— Тогда… я попробую.

Она говорила правду. Такого она не делала. Она слышала, как это называется. Слышала, как возмущались подобными просьбами другие женщины. Но… Джонас того заслуживал.

Вернувшись из ванной, он пах мылом и лосьоном после бритья. Взбив подушки, поставил их на попа к изголовью, сел, прислонившись к ним спиной, и замер в ожидании.

Какое-то мгновение Энджи собиралась с духом. Потом улыбнулась, наклонилась вперед, широко раскрыла рот и губами затянула кончик его массивного органа в рот. Подержала там, поглаживая головку языком. Затем отпустила, схватилась у основания левой рукой и начала лизать по всей длине. Шепотом он предложил полизать и то, что ниже, темную, морщинистую мошонку. Она это сделала и изредка возвращалась к ней, но большую часть времени уделила верхней части его пениса, то стягивая, то исследуя пространство между головкой и крайней плотью как губами, так и языком.

Он начал постанывать. Давно уже никто не доставлял ему такого удовольствия. Она удивилась. Чтобы мужчина испытывал блаженство от подобных манипуляций? Но, если ему это нужно… Он будет любить ее за это. Нет, не любить. Ценить. И почему женщины всегда возмущались мужчинами, которые просили сделать им минет. В данном положении женщина полностью держала ситуацию под контролем, чего не скажешь, лежа под мужчиной, бешено скачущим на ней в преддверии оргазма. Делая минет, она управляла мужчиной, и его оргазм полностью зависел от ее желания. С чего же ей полагать себя униженной и оскорбленной?

В оральном сексе Энджи не нашла ничего неприятного, хотя немного нервничала из-за спермы, гадая, что с ней делать, не слишком ли она неприятна на вкус. Ее появления она добивалась минут пять-шесть. Когда же струйка брызнула, Энджи обнаружила, что сперма абсолютно безвкусная. И в этой стадии не нашла для себя ничего оскорбительного. Вот тут, догадалась она, и надо сосать, выбирать всю сперму в момент оргазма. Она вновь обхватила его член губами, которые заработали, как насос. Часть спермы попала в горло. Энджи проглотила ее. Часть накопилась во рту. Она снова сглотнула.

— О Боже, Энджи!

Она довольно улыбнулась. Капельки спермы блестели у нее на подбородке.

— Тебе понравилось?

Джонас привлек ее к себе, прижал к груди.

4

Невада и Энджи вытаращились на Джонаса. Они смеялись, понимая, однако, что настроен он серьезно.

Клинт Макклинток, отправившись по делам в Лос-Анджелес, заглянул в театральный магазин в Калвер-Сити и отоварился по списку, полученному от Джонаса. Он привез парик из седых волос, очки, круглые линзы из обычного стекла в серебряной оправе, коробочку воска, который актеры вставляли между деснами и щеками, чтобы лицо становилось толще.

Два часа Джонас экспериментировал с гримом, а потом предстал перед Энджи и Невадой. Брови и волосы, выглядывающие из-под парика, также поседели; краску и кисточку Макклинток купил в том же магазине. На носу появились очки. Воск сделал толстыми его щеки.

— Что это ты задумал? — рассмеявшись, спросил Невада.

— Я иду вниз, чтобы посмотреть, как работает казино. Там крутится много денег. Я хочу посмотреть, как это делается.

— Мори тебе все расскажет.

— Я хочу увидеть все своими глазами.

Джонас надел костюм, в котором прилетел из Бел-Эйра, серый, в белую полоску, двубортный. Белую рубашку и цветастый галстук, бывший в моде в прошлом году.

— Я пойду с тобой, — вызвалась Энджи.

Джонас обдумал ее предложение, потом согласился. Она лишь дополняла его маскарадный наряд, учитывая, что в казино ее знали.

Вниз они спустились на отдельном лифте и попали в ту часть «Семи путешествий», которую Джонас еще не видел. Собственно, весь отель предназначался для обслуживания этажа, на котором размещалось казино. Здесь билось сердце отеля, источник прибыли. Без дохода, который обеспечивало казино, отель «Семь путешествий» обанкротился бы в первый же день.

Джонас играл в других казино и в целом представлял себе, что его ждет. Казино предлагало четыре динамичных игры: рулетку, кости, блэкджек, чакэлак. Игроки стояли или сидели под яркими огнями вокруг массивных столов, на зеленом сукне которых и происходило действо. Во французские казино, где доводилось бывать Джонасу, пускали лишь в вечерних туалетах. В «Семи путешествиях» не придерживались столь строгих правил, но господ и дам в джинсах заворачивали назад. Сотрудники были в белых рубашках с галстуками-бабочками и черных брюках без карманов. Девушки в коротких плиссированных юбочках и ажурных чулочках обходили столы с уставленными бокалами подносами, обслуживая игроков и стараясь увильнуть от тех, кто прогуливался между столами. Воздух посинел от табачного дыма.

Игроки смотрели на столы или в свои карты. Обычно молча. Если кто-то и говорил, то тихо. Выигрыш не сопровождался радостными воплями. При проигрыше никто не стонал.

Моррис Чандлер хотел, чтобы казино «Семь путешествий» походило на казино в Монте-Карло. Разумеется, в этом он не преуспел, поскольку не мог заставить игроков подходить к столам в смокингах и вечерних платьях. Но крупье за столами, где играли в рулетку, следовали традиции и говорили исключительно на французском. «Faites ses jouets» — предлагая делать ставки, «Rien va plus» — перед тем, как раскрутить колесо, подводя черту под сделанными ставками.

Джонас понимал, что игра идет абсолютно честная. Идеально отбалансированные колеса рулетки, кости без вкрапления свинца, немеченые карты. Казино выигрывало, не прибегая к жульническим методам. Оно не могло проиграть, потому что устанавливало правила игры.

На рулетке, к примеру, были ноль и двойной ноль, американское изобретение. Европе хватало одного ноля. Когда шарик останавливался на ноле или двойном ноле, казино выигрывало. В блэкджеке в каждом выигрыше казино имело свою долю, даже если кто-то срывал банк. И так далее. Один игрок мог выиграть, выиграть много, и все же в любой день в выигрыше оставалось казино. Опытные игроки это понимали, но, со свойственным им хроническим оптимизмом, полагали, что сумеют посрамить теорию вероятности. Однако проигрывали даже те, кто не поддавался эмоциям и играл, прислушиваясь исключительно к голосу разума. И проигрывали крупно.

Потолок казино покрывали зеркальные панели. Наверху, в темном зале, прогуливались сотрудники службы безопасности, наблюдая за происходящим внизу, дабы исключить малейшее мошенничество как со стороны крупье, так и шулеров. Хотя крупье и не могли спрятать фишки в одежде без карманов, случалось, что они сбрасывали их не тем, кто выигрывал, а своим сообщникам, сидевшим у стола.

Детективы следили также и за игроками. Впрочем, смухлевать они практически не могли. Колеса рулетки они не касались. На костях, специально изготовленных для «Семи путешествий», было выгравировано название казино, так что игроки никак не могли подменить их. Более серьезную проблему представляли собой игроки в блэкджек. Блестящая память некоторых позволяла им запоминать, какие карты ушли, а какие остались в колоде. Тем самым они резко повышали вероятность выигрыша. Чтобы противостоять им, игра велась двумя колодами. Однако находились игроки, что могли держать в памяти и две колоды. Разумеется, встречались они редко, и их знали наперечет. Во всех казино имелся их список. Когда кто-то из сотрудников замечал такого специалиста, его брали под локоток и выводили из казино. Строго говоря, такие игроки не нарушали закон. Но все казино ненавидели их и старались держать подальше от карточных столов.

Сопровождаемый Энджи, Джонас купил фишек на пятьсот долларов. Поиграл в блэкджек, где у умного игрока были наибольшие шансы. Час спустя он стал богаче на сто двадцать пять долларов. Не так уж и много. Когда он обменивал фишки на наличные, кассир даже не взглянул на него.

Они заглянули в зал, где автоматы проглатывали металлические доллары и полудоллары, тряслись, звенели, но, остановившись, ничего не отдавали. Играющие на автоматах отличались большей эмоциональностью, чем сидящие у столов. При выигрыше они вопили от радости, привлекая новых игроков. Крупные выигрыши случались, но нечасто. Обычно автомат выплевывал двадцать пять или пятьдесят долларов. Игроков радовал сам факт выигрыша, и они не отлипали от автоматов. Последние приносили чистую прибыль. С ними казино постоянно было в выигрыше.

— Они тут просто печатают деньги, — пробормотал Джонас, когда он и Энджи поднялись на верхний этаж.

Глава VII

1

Джонас придумал имя и фамилию седовласому джентльмену с мясистым лицом, которому нравилось играть в блэкджек — Эл Стринг[11]. Неделю он играл в «Семи путешествиях» и оставил там тысячу восемьсот долларов. Перебрался во «Фламинго», где за четыре вечера выиграл триста долларов. Посетил и несколько более старых казино. Энджи постоянно сопровождала его. В старые казино ходил с ними и Невада, неотличимый от техасского нефтяного магната даже в стетсоне цвета соломы.

— Я начинаю понимать, что тут делается, — поделился Джонас своими наблюдениями с Невадой и Энджи, когда они ужинали, вернувшись из очередного ночного похода. — Вся прелесть казино состоит в том, что через него проходят наличные деньги. Именно это привлекает тех, кто правит этим городом. Только подумайте, какие тут открываются возможности.

— И какие же? — спросил Невада.

Он не считал себя простаком, но не знал, что имеет в виду Джонас.

— Из того, что лежит на поверхности, — уклонение от налогов. Как ты думаешь, какую часть прибыли они показывают? Пятьдесят процентов? Семьдесят пять? Сколько денег утекает отсюда безо всякого учета?

— Есть еще одна тонкость, — вставила Энджи. — Казино принадлежит нескольким партнерам, многие из них живут на востоке. Они приезжают сюда как обычные игроки. А улетают с брифкейсами, набитыми деньгами. Увозят свою долю прибыли. Если налоговый инспектор случайно прознает про эти деньги, они всегда могут сказать, что им повезло и они их выиграли. Они никогда не признаются, что им принадлежит часть казино и что они регулярно стригут купоны. Каждый день часть прибыли уходит в неучтенку.

По случаю позднего часа они ограничились сандвичами. Джонас запивал свой бербоном, Невада и Энджи — пивом. Он снял парик и отлепил от десен воск, который, неясно почему, вызывал у него жажду.

— Большинство партнеров не могут открыто назвать себя таковыми, — продолжала Энджи. — Они сидели в тюрьме, и правительство Невады аннулировало бы лицензию казино, если б стало известно, что они в доле. Поэтому они приезжают и просто играют, увозя домой «выигрыши». И все довольны.

— Глупо так рисковать предприятием, которое может открыто делать большие деньги.

— Есть партнеры, которые ни при каких обстоятельствах не захотят высовываться.

— Для обычной секретарши ты слишком много знаешь, — вставил Невада.

— Если покрутиться здесь какое-то время и не слишком прикрывать глаза, можно много чего увидеть, — ответила Энджи.

— Мне надо поговорить с Чандлером, — решил Джонас.

2

На следующий день Моррис Чандлер поднялся к ним на ленч. Энджи в компанию к Джонасу и Неваде не пригласили.

Чандлер постоял у окна, глядя на плавательный бассейн. Затем прильнул к окуляру телескопа, возможно наведя его на особо соблазнительную девчушку. Затем развернул телескоп и начал разглядывать что-то еще, вероятно не менее интересное.

— Вы уже поняли, зачем он здесь? — спросил Чандлер Джонаса.

— Я, конечно, иногда смотрю на купальщиц, но…

Чандлер усмехнулся:

— Вы не туда смотрите. Убедитесь сами.

Джонас нагнулся к объективу. И увидел обнаженных девушек.

Они загорали на террасе пентхауза соседнего отеля, отгороженной от нескромных взглядов густой растительностью. Лишь окна верхнего этажа отеля «Семь путешествий» находились выше террасы. Отели разделяло несколько сотен ярдов, поэтому хозяева пентхауза полагали, что их девушки находятся в полном уединении. Не могли же они знать, что Моррис Чандлер установит на пятом этаже настоящий телескоп, дабы доставить маленькую радость своим дорогим клиентам.

— Девушки работают, — пояснил Чандлер. — Это их работа — загорать голыми.

— В каждом бизнесе есть свои тонкости. — Джонас вернулся к столу. — В наш первый вечер вы начали рассказывать, как работает казино. Познакомили меня с основами. Невада говорит, что вы согласны учить меня и дальше.

— А что вы хотите знать? — спросил Чандлер.

— Какой у вас объем неучтенки? — спросил Джонас.

Лицо Чандлера окаменело. Он помялся, прежде чем ответить вопросом на вопрос:

— А если я скажу, что неучтенки нет?

— Скажите.

Чандлер посмотрел на Неваду, который не отрывал глаз от его лица. Похоже, его тоже интересовал ответ. Чандлер глубоко вдохнул:

— Мне нечему вас учить. Скорее вы можете учить меня. Вы слишком много знаете.

— Ну, я не федеральный шпион. И уж конечно, не полицейский информатор.

— То, что считалось незаконным сто лет тому назад, нынче абсолютно законно, — продолжил Чандлер. — Аморальный поступок пятидесятилетней давности сейчас воспринимается как само собой разумеющееся. А что тогда укладывалось в рамки закона и морали, сейчас может считаться незаконным и аморальным. Некоторые богатейшие семьи Америки сколотили свои состояния способами, которые теперешние ревнители общественной морали сочли бы неприемлемыми. Одни торговали рабами. Другие содержали бордели. Как говорится, всему свое время. Что-то уходит, что-то приходит. Теперь вот у нас появились лицемеры-политики вроде Кефовера, которые надеются на истерических обвинениях всех и вся нажить политический капитал. Дело…

— Кому принадлежит «Семь путешествий», Моррис? — прервал его Джонас.

— Восемнадцать процентов — мои, — ответил Чандлер. — Хотя по бумагам — шестьдесят один. Но по сорока трем я — лишь номинальный владелец, доверенное лицо тех, кто не хочет, чтобы их имена связывали с казино.

— Вы просто не можете допустить, чтобы их имена связали с казино, — поправил Чандлера Джонас.

— Пусть будет по-вашему.

— У Счастливчика Лучано есть доля в казино, прямо или через доверенное лицо?

— Вы шутите? Лучано? Ни в коем разе.

— А у Френка Костелло? У Синеглазого Джимми? — продолжил Джонас.

Чандлер покачал головой.

— У Мейера Лански?

— Нет. У Мейера доли нет. Но у нас с ним контракт. Он наш консультант.

— И насчет чего он вас консультирует?

— Контракт проверен Министерством юстиции. Мейер помогает нам вести учет доходов и расходов, чтобы казино работало честно. Все знают, что он первоклассный специалист. В свое время он управлял многими заведениями, которые существовали вне закона. Министерство юстиции не потребовало расторгнуть контракт, там сочли нормальным наше решение взять его в консультанты. Возможно, вы этого не знаете, но Мейеру Лански ни разу не выносили обвинительного приговора.

— Вы хотите сказать, что он подсказывает вам, как получать неучтенку, — уточнил Джонас.

— Я хочу сказать, что он подсказывает нам, как распределять прибыль, — ответил Чандлер.

— Официально отель «Семь путешествий» принадлежит корпорации. И лицензия на открытие казино тоже принадлежит корпорации «Семь путешествий». А вы — единственный владелец акций.

— Вы проверяли, — покивал Чандлер. — Хорошо. Официально, по бумагам, все принадлежит мне. В определенном смысле меня можно сравнить с Мейером Лански. Я чист. В полиции на меня ничего нет. Поэтому я идеальный зиц-председатель.

Невада заулыбался:

— Да, конечно, Мори не наказывали даже штрафом за переход улицы в неположенном месте.

— Я не собираюсь спрашивать вас, кто совладельцы «Семи путешествий». — Джонас пристально посмотрел на Чандлера. — Но вот что меня интересует. Сколько нужно денег, чтобы построить отель с казино в Лас-Вегасе?

Чандлер отпил вина.

— Когда мы впервые пришли сюда в сорок шестом, на это требовался миллион долларов, включая стоимость земельного участка. На «Фламинго» Сигел и его партнеры потратили три миллиона. Строительство «Семи путешествий» обошлось нам в пять с половиной.

— А что случится, если вы откажетесь от неучтенки? — спросил Джонас.

Чандлер покачал головой:

— Тогда мы не сможем расплатиться с инвесторами. Банки никогда не дали бы пять с половиной миллионов долларов на строительство отеля-казино в Лас-Вегасе. Нам пришлось обращаться к инвесторам.

Джонас кивнул:

— Будь у вас пять с половиной миллионов, вам бы никого не пришлось брать в долю, а потом не возникло бы необходимости манипулировать с прибылью. Вы могли бы работать абсолютно законно и при этом иметь неплохой доход.

Чандлер улыбнулся:

— Вы задумали построить казино, Джонас?

Джонас пожал плечами:

— Ну… Допустим, я предложу чартерные рейсы из Лос-Анджелеса и Фриско. Полет в Лас-Вегас, пребывание в отеле «Корд» с питанием, по фиксированной цене. Я…

— Вы будете привозить их сюда, они будут купаться в вашем бассейне, есть вашу еду, смотреть ваши представления, а играть не будут. Черт, да они потащат с собой детей.

— Ладно, в стоимость поездки я включу определенную сумму, которая будет выдаваться фишками. Скажем, сто долларов. Так что они заплатят за игру заранее.

— Найдутся умники, которые получат фишки, походят с ними по залу, а затем обменяют их на наличные.

— Любители выпить так могут сделать всегда. Лекарство тут одно — приглядывать за ними. Не позволять им проделать это дважды. Но большинство сыграет на свои фишки, а оставшись без них, купит новые. Главное — затянуть человека в казино, а уж там он останется сам. А выпивка — это только приманка.

Чандлер рассмеялся:

— Теперь я вижу, почему вы мультимиллионер. Я также понимаю, почему вы прячетесь в «Семи путешествиях», скрываясь от судебного исполнителя.

После ленча Моррис Чандлер отбыл. В гостиную зашла Энджи, за ней — четверо молодых людей, которые работали в номере Невады.

Невада проводил Чандлера до лифта.

— Вот что я тебе скажу, Макс. — Чандлер понизил голос. — Твой парень очень уж хорошо соображает. Слишком хорошо. Надеюсь, ему хватит ума не говорить с моими партнерами.

— Ума Джонасу не занимать.

— Тогда пусть хорошенько подумает. Мне он нравится. И не хочется, чтобы он попал в передрягу.

3

Телефон зазвонил, когда Джонас, Энджи и Невада сидели на диване, пили бербон и любовались закатом.

Трубку взяла Энджи.

— Моррис Чандлер. — Она протянула трубку Джонасу.

— Есть проблемы. — Чандлер сразу взял быка за рога. — Догадайтесь, кто только что прибыл в отель? Миссис Джонас Корд!

— Черт, — вырвалось у Джонаса.

— Она забронировала номер. Мои парни приняли заказ. Они же не знают, что вы здесь. А когда она приехала, я уже не мог ей отказать. Ее номер на четвертом этаже, как раз под вами. Как она прознала, что вы в «Семи путешествиях»?

— Э… может, она ничего не знает.

— Даже в этом случае за ней, несомненно, следят. Если эти судебные исполнители очень уж рвутся вручить вам повестку, они просто обязаны следить за вашей женой. Они наверняка думают, что бракоразводный процесс — не более чем прикрытие.

— Ясно. Мы попритихнем. Мои люди носа не высунут из своих номеров. Она может их узнать.

— Так же, как и судебные исполнители?

— Совершенно верно. Я сейчас же перезвоню парням.

4

Моника разделась и поспешила в душ. Алекс последовал за ней, разбросав одежду по полу. Мгновение спустя он уже стоял под струей воды рядом с ней. Они вымылись, водя по телу друг друга скользкими от мыла руками, едва успели смыть мыло, кое-как вытерлись и бросились в постель, сжигаемые страстью. Мгновением позже он уже лежал на ней. Алекс, что Джонас, подумала Моника. Сразу лезет в дамки. Правда, следит за тем, чтобы не оставить ее без «сладкого».

Потом, удовлетворенные, они лежали на кровати и курили, не подозревая о том, что управляющий отеля, на террасу пентхауза которого был нацелен телескоп Морриса Чандлера, так же баловал своих самых богатых клиентов, живущих на верхнем этаже. А потому полдюжины мужчин и женщин, собравшихся там, немало позабавились, наблюдая за телодвижениями Моники и Алекса, которые думали, что уж к ним-то в окно никто не заглянет.

— Казино потеряет на нас деньги, — рассмеялась Моника. — Вместо того чтобы играть, я буду думать о том, как бы побыстрее вернуться сюда и повторить только что пройденное.

— Отличный отель, не правда ли? — спросил Алекс.

— Как ты о нем узнал?

— У него хорошая репутация. Тут не суют нос в чужие дела.

— Тем более что высовываться мы и не будем. Номер я заказала на свое имя. Твоя жена ничего не узнает.

5

Вновь зазвонил телефон. Это был Моррис Чандлер.

— Скорее всего, это совпадение. Она приехала с мужчиной. Как я полагаю, это не наемный жеребец. Но мужчина видный.

— Моника умеет их выбирать, — ответил Джонас.

— Если вам это как-то поможет, я могу установить «жучок» в их номере, пока они обедают. Они только что спустились вниз.

— То есть я смогу их слушать, когда…

— И мы можем записать все на пленку. Может оказаться полезным, когда ваши адвокаты будут обсуждать с ней условия соглашения о разводе.

— Сделайте это, Моррис. Поставьте динамик у меня, чтобы я мог их послушать, и запишите все на пленку.

Когда он положил трубку на рычаг, Энджи покачала головой, улыбнулась:

— Какой ты у нас, однако, мерзавец.

— Тебе это понравится.

Вновь она улыбнулась:

— Несомненно.

6

Голоса и прочие звуки доносились столь отчетливо, будто все происходило в соседней комнате при открытой двери. Невада отбыл в свой номер, ясно давая понять, что их идея ему не нравится. Чандлер остался. Слушал он внимательно, как и Энджи. Джонас потягивал бербон.

— Осторожнее! Осторожнее! Так… так. Хорошо!

Мужской смех.

— Вроде бы ты сказала мне, что ты девственница.

— Да зачем тебе девственница?

— Не знаю. Просто у меня ни одной не было.

— Господи! Кто-то к нам рвется!

— Разберись. Я подожду в ванной.

Из динамика донесся звонок в дверь. Естественно, этот звук остался и на магнитофонной пленке.

— Кто там?

— Судебные исполнители Соединенных Штатов, миссис Корд.

— Что вам надо?

— Мы ищем мистера Корда.

— Его здесь нет.

— Вы все существенно упростите, если откроете нам дверь.

— Одну минуту. Одну минуту.

Тишина в динамике: вероятно, Моника открывала дверь.

— Вы миссис Джонас Корд?

— Временно. Я подала на развод.

— Вы говорите, мистера Корда здесь нет?

— Нет.

— У вас в номере мужчина. Вы это не отрицаете, не так ли?

— Мне нечего отрицать.

— Кто этот мужчина?

— Не ваше дело. Не Джонас Корд, это уж точно.

— Если вы позволите нам в этом убедиться, всем будет только легче.

Опять тишина. Мужской голос:

— Убедитесь сами, парни. Я не Джонас Корд.

— Нет, вы не Джонас Корд. Можем мы заглянуть в ванную, нет ли там кого еще?

— Можете заглянуть и в стенной шкаф, и под кровать, если вам так будет проще, и выметайтесь из моего номера.

— Вы знаете, где сейчас Джонас Корд, мадам?

— Я не знаю, где он сейчас. Более того, мне на это наплевать.

Долгая пауза, грохот захлопывающейся двери.

— Дерьмо. У тебя все упало.

7

Утром, когда Моника и Алекс еще спали, Джонас и Энджи завтракали, пролистывая газеты, и шутили по поводу услышанного ночью.

После завтрака Джонас вызвал Билла Шоу и отправил его в Лос-Анджелес, естественно через Мехико. С ним он послал пленку, приказав передать ее адвокату, представляющему Джонаса в бракоразводном процессе. К пленке прилагалась записка:

«Используйте пленку, если сочтете необходимым. Если это не понадобится — не используйте. Обратите внимание, что разговор после звонка в дверь четко устанавливает личности действующих лиц».

8

Через десять дней Джонас вновь попросил Морриса Чандлера подняться к нему в номер.

Тремя днями ранее Чандлер спросил Неваду, долго ли еще собирается Джонас занимать пятый этаж «Семи путешествий». Джонас платит щедро, добавил он, но сделка все равно неудачная. Игроки, которые обычно проживали в этих «люксах», оставляли в казино гораздо больше восьми тысяч долларов. Кроме того, некоторые из них выражали неудовольствие, не получив привычного номера.

В гостиной Чандлер застал Джонаса в компании Невады, Энджи и Лена Дугласа. Все четверо были в рубашках с отложными воротничками, мужчины — в однотонных, Энджи — в цветастой, и в слаксах.

— Вы всех знаете, Моррис. Хотите кофе? — спросил Джонас.

— Да, благодарю.

В тот день Чандлер отказался от обычного темного костюма, отдав предпочтение пиджаку в коричнево-кремовую клетку и темно-коричневым брюкам. Он нервничал, предчувствуя что-то зловещее в предстоящем разговоре.

— Если хотите, можете взглянуть в телескоп. Пять минут тому назад я убедился, что девушки на месте.

Чандлер сел, поставив перед собой чашку с кофе.

— Невада говорит, что я обхожусь вам в большую сумму, чем плачу за свое пребывание.

Чандлер кивнул:

— Это бизнес, Джонас. Лично против вас я ничего не имею. Вы человек честный. Я уверен, вы понятия не имели, что я теряю на вас деньги.

— С этим мы разберемся. Сейчас я хочу поговорить с вами о другом.

— Вы все еще думаете о постройке собственного отеля? — спросил Чандлер.

— У меня появилась идея получше, — ответил Джонас. — Я думаю купить этот отель.

Чандлер уставился на него, покачал головой:

— Он не продается.

— Возможно, и продастся, — возразил Джонас. — Люди, которым он принадлежит, возможно, заинтересуются, получив дельное предложение.

— Вы даже не знаете его настоящих владельцев.

— Большинство знаю.

— Откуда? Как вам удалось выяснить то, на чем расшибли лоб фэбээровцы и власти штата Невада?

Джонас посмотрел на Неваду. В глазах мужчин замелькали веселые искорки.

— Мы наняли консультанта. Он не знает, на кого работает, но гонорар его полностью устраивает.

— Кто? Кто мог вам сказать?..

Джонас широко улыбнулся:

— Мейер Лански.

Моррис Чандлер поднялся, подошел к телескопу. Прильнул к окуляру и не меньше минуты вроде бы смотрел на голеньких девиц, загорающих на крыше соседнего отеля, выигрывая время, чтобы взять себя в руки и оценить сказанное Джонасом.

— Мейера называют председателем совета, — продолжал Джонас, — но деньги у него не задерживаются. Как-то так получается, что они улетают от него. Несмотря на все его связи и ум, он небогат. Он не схватился за мое предложение. Для этого он слишком умен. Но он его принял.

Чандлер сел. Посмотрел на чашку с кофе, но брать ее не стал.

— И вы хотите сказать, что действительно знаете…

— Кто владеет отелем, — закончил фразу Джонас. — Знаю. За несколькими исключениями. И я знаю, кто продаст свою долю. Если я дам хорошую цену, завтра мне будут принадлежать семьдесят два процента. Мой консультант поможет мне приобрести эти семьдесят два процента. Еще восемнадцать принадлежат вам, и вы их мне продадите. Остается десять, и я уверен, что вы знаете, чьи они.

Чандлер побагровел, сорвался на крик:

— Я вам продам мои восемнадцать процентов? Вы думаете, я их вам продам? Да с чего вы это взяли?

— Ты не останешься внакладе, Мори, — вмешался в разговор Невада. — Я сказал Джонасу: «Мори должен что-то получить». Ты останешься на прежнем месте. По-прежнему будешь управлять отелем. Иметь свою долю. Но только в акциях. Останутся только акции. С неучтенной прибылью будет покончено.

— Со мной работать проще, чем с теми, кто получает неучтенку, — заметил Джонас.

Чандлер немного остыл.

— И сколько вы намерены им заплатить?

— Это мне скажет бухгалтер.

— Бухгалтер! Какой бухгалтер разберется в работе такого заведения? Никому не под силу определить, сколько стоит один процент неучтенной прибыли.

— Мой уже определил. Мейер Лански.

— Очень уж вы доверяете этому Лански!

Джонас пожал плечами:

— В полиции на него ничего нет. Деньги он любит. Еще больше наличные, потому что о чеке надо сообщать в налоговую инспекцию. Планы у меня следующие. Я собираюсь купить у вас акции компании «Семь путешествий, инкорпорейтед». Вы распределите деньги между настоящими владельцами отеля и при этом получите комиссионные. Кроме того, будете получать долю прибыли как управляющий отелем.

— А если некоторые из парней не захотят продавать?

— Как только отель перейдет ко мне, неучтенки больше не будет, — ответил Джонас. — К тому же не им поднимать шум. По меньшей мере они уклоняются от уплаты налогов. Кроме того, я даю хорошую цену.

— Некоторые парни не любят, чтобы ими помыкали.

— Мори, ты смотришь на одного из них. — Невада мотнул головой в сторону Джонаса.

9

Четыре дня спустя Джонас сидел на диване, заваленный документами, которые подобрала ему Энджи, и говорил с Филом Уоллейсом.

Энджи слушала, гордясь тем, до какой степени доверяет ей Джонас: многое из обсуждавшегося не предназначалось для чужих ушей.

Динамик, установленный на телефонном аппарате, позволял ей слышать весь разговор.

— Я собираюсь уехать из Лас-Вегаса. Как только станет известно, что мы покупаем здесь отель-казино…

— Они налетят, как саранча, — раздался из динамика металлический голос Уоллейса. — Так куда ты переберешься? В Мехико?

— В Акапулько. Сниму верхний этаж отеля. Шоу как раз этим занимается.

— Кстати о Мексике. В Мехико у тебя есть приятельница. Она, между прочим, частенько бывает в Лас-Вегасе. Прилетает на том самом «дехавиленде». Она побывала в «Семи путешествиях» и после твоего переезда туда.

— Что ты несешь, Фил?

— Я говорю о Соне Батиста.

Энджи заметила, как побледнел Джонас.

— Откуда ты узнал о ней? — прорычал он в трубку.

— Из тех бумаг, что я унаследовал от Макаллистера. Это не мое дело. Но ее упомянули в передовице «Вашингтон пост» во вторник. В связи со слухами, что ее дядя может вновь прийти к власти на Кубе. Фульхенсио Батиста[12]. Ты знаешь эту фамилию?

— Разумеется, знаю.

— У него отличные связи, ты понимаешь, что я имею в виду? Его друзья в Штатах хотели бы, чтобы он вновь встал у руля.

— Я знаю почему. Но хочу услышать, что скажешь ты.

— Он превратит Кубу в рай для этих людей и обеспечит им режим наибольшего благоприятствования. Казино. Роскошные публичные дома. И все остальное.

— Соня… — промурлыкал Джонас.

— Эскаланте, — добавил Уоллейс. — Она вышла замуж за Вирхилио Диаса Эскаланте. Он сколотил состояние на нефти.

— Соня… — повторил Джонас. — Боже ты мой! Фил, достань мне ее адрес и телефон. По-тихому. Хорошо?

10

Энджи слизнула последнюю капельку спермы с пениса Джонаса. Перекатилась на спину.

— Ты не берешь меня с собой? — спросила она. — В Мексику? Ты оставляешь меня здесь? Разве я не?..

— Я поручаю тебе важное дело.

— Такое уж оно важное. — У нее на глаза навернулись слезы.

— Мы создаем новую корпорацию. «Корд хотелз, инкорпорейтед». Временно ее штаб-квартирой становится пятый этаж «Семи путешествий». Невада Смит будет президентом новой компании. Я оставляю его за себя. Морриса Чандлера я назначу вице-президентом. Невада полностью ему доверяет. У меня есть кое-какие сомнения. Поэтому я хочу, чтобы ты оставалась здесь, поглядывала, что к чему, и докладывала мне. Я сделаю так, чтобы ты в любой момент могла связаться со мной. Я бы и тебя назначил вице-президентом, но не могу. Ты знаешь почему.

Она закрыла глаза, кивнула:

— Чтобы не рисковать лицензией. Я же сидела в тюрьме.

— Совершенно верно.

— И давно ты об этом узнал?

Он пожал плечами:

— Вскоре после того, как ты здесь появилась.

— Ты мог бы выбросить меня вон.

— Я не хочу тебя выбрасывать. Ты можешь принести мне немало пользы. Кроме того, ты мне нравишься. Я буду платить тебе двадцать тысяч в год.

— Джонас!

— Плюс премии. Ты их заработаешь. И потом, я уезжаю ненадолго. Скоро вернусь. Главное, я тебе доверяю. И основано это доверие на интуиции, моей и Невады. Ты уже знаешь о моих делах больше, чем Моника. Я доверяю тебе, Энджи. Не подведи меня.

Она наклонилась вперед, поцеловала его член, потом взяла головку в рот, пососала, покусывая зубками.

— Если ты доверяешь женщине свой детородный орган в уверенности, что она его не откусит, значит, она пользуется у тебя большим доверием, чем просто деловой партнер. — Энджи улыбнулась, затем ее лицо вновь стало серьезным. — Я хочу поехать с тобой, хоть на край света. Но… — Она пожала плечами. — Я понимаю. Это, к сожалению, невозможно. Поэтому… Вы можете доверять мне, босс. Хотя бы потому… что я вас люблю.

Глава VIII

1

Устраивать гнездышко в Акапулько Джонас послал Билла Шоу. Полковник Уильям Шоу появился в «Корд эйркрафт» сразу после демобилизации из ВВС США в сорок шестом году. И пришелся ко двору. Он не только показал себя способным администратором, умеющим решать поставленные задачи, но при необходимости мог сесть за штурвал самолета, требовалось ли от него испытать новую модель или просто подвезти босса в нужное место. Вот и теперь он улетел на «бичбароне», принадлежащем «Интерконтинентал», из Лос-Анджелеса в Мехико. Поскольку полковник Шоу регулярно курсировал между Лос-Анджелесом и Мехико, судебные исполнители не удостоили его своим вниманием.

А вот на газетные сообщения о покупке новой компанией «Корд хотелз, инкорпорейтед» лас-вегасского отеля-казино «Семь путешествий» обязательно отреагировали бы. Джонас понимал, что судебные исполнители притащат в отель свои повестки в тот же день. Так что Шоу отправился в Мехико и Акапулько, чтобы помочь Джонасу избежать малоприятной встречи.

Энджи помогла ему превратиться в Эла Стринга. В аэропорт он уехал на одном из принадлежащих отелю «кадиллаков» в компании мексиканцев, которые провели в «Семи путешествиях» три дня и, несомненно, обогатили казино не на один десяток тысяч долларов. В аэропорту лимузины подкатили к трапу «дехавиленда». Богатые мексиканцы и Джонас поднялись в салон шестнадцатиместного самолета, который вскоре оторвался от земли, взяв курс на Мексику.

2

Когда самолет достиг расчетной высоты и болтанка прекратилась, Джонас прошел к туалету, расположенному в хвостовой части, дождался своей очереди и заперся в кабинке. Там он покончил с Элом Стрингом. Парик и воск отправились в корзину для мусора. Бумажными салфетками Джонас стер краску с бровей и кончиков волос. Таким образом из туалета вышел совсем не тот человек, что поднялся на борт самолета. Зато теперь его внешность и фамилия полностью соответствовали паспорту.

Вернувшись к своему креслу, он присмотрелся к испаноговорящим любителям азартных игр, которые даже не заметили происшедших с ним превращений.

Франклин Делано Рузвельт приучил Norteamericanos[13] не выставлять напоказ свое богатство, но мексиканцы придерживались иного мнения. Мексиканские бизнесмены сверкали, как рождественские елки: тяжелые золотые перстни с сапфирами, бриллиантами, изумрудами, золотые часы, также украшенные драгоценными камнями, золотые цепи на шее. Не отставали от них и женщины: меха, ожерелья, браслеты, кольца. Они также носили (Джонас слышал, как кто-то клялся, что видел это собственными глазами) очень дорогие, все в драгоценных камнях пояса верности, которые, однако, абсолютно не мешали им иметь любовников.

Мексиканцы продолжали веселиться и в самолете. Две стюардессы в коротких юбочках только успевали обносить их шампанским и икрой.

Джонасу не хотелось думать, что Соня стала одной из таких женщин, болтливой, одетой в меха, усыпанной драгоценностями. Неужели и она могла выйти замуж за такого вот бизнесмена-картежника?

От шампанского он отказался. Но попросил стюардессу принести ему бербон. Получив бокал, Джонас отвернулся к иллюминатору. Они как раз пересекали границу с Мексикой. Справа на горизонте показались вершины Сьерра-Мадре.

3

Во второй половине дня «дехавиленд» приземлился в аэропорту Тлалплан, неподалеку от столицы Мексики. Чиновники, работающие в аэропорту, отлично знали, кто прилетает этим самолетом. У них и в мыслях не было предложить его пассажирам пройти паспортный контроль или заполнить таможенную декларацию. Об этом как бы забыли, и богатые мексиканцы, а с ними и Джонас, проследовали в здание аэропорта.

Билл Шоу уже ждал его, чтобы отвезти в «Ла Пласа Реаль», где ему предстояло пробыть несколько дней до переезда в Акапулько.

В гостиной Джонас плюхнулся на диван. Хотя мексиканские власти и делали вид, что им ничего не известно о его присутствии в стране, руководство отеля знало, кто к ним приехал. «Люкс» благоухал свежесрезанными цветами, а бар ломился от шампанского, бренди и любимого напитка сеньора Корда — бербона, изготовленного в штате Теннесси.

— Связь тут не на высшем уровне, — пожаловался Шоу. — Но вот когда мы переберемся в Акапулько…

— А в город позвонить можно?

— Да, конечно. Меня беспокоит, что в Штатах наши разговоры будут прослушиваться.

— Справочник у нас есть?

Шоу кивнул и достал телефонный справочник из ящика письменного стола, сработанного в стиле Людовика Пятнадцатого.

— Спасибо, Билл. Я тебя вызову.

Сидя на диване с бокалом виски в руке, Джонас пролистывал толстый телефонный справочник столицы Мексики без особой надежды найти нужный ему номер… Но нашел: Эскаланте, Вирхилио Диас, и адрес, который уже сообщил ему Фил Уоллейс.

Джонас подошел к письменному столу, набрал номер.

— Quien halba?[14]

— Вы разговариваете на английском?

— Momento, Senor.

В секундочку женщина не уложилась, но в конце концов в трубке раздался мужской голос:

— Я говорю по-английски.

— Я хотел бы поговорить с сеньорой Соней Эскаланте. Меня зовут Джонас Корд, я из Штатов.

— Сеньоры сейчас нет дома. Не могли бы вы оставить ваш номер телефона?

Он оставил. И даже не пошел в душ, опасаясь пропустить ее звонок. Он пил виски. Ходил по комнате. Смотрел из окна на запруженные автомобилями улицы. И жалел о том, что не спросил, когда она должна вернуться.

Телефон зазвонил около пяти.

— Сеньор Корд. Секундочку. Сеньора Эскаланте.

— Джонас? — раздался нежный голосок. Знакомый? Трудно сказать.

— Соня? Ты меня помнишь?

— Помню ли я? А как ты думаешь, Джонас?

По-английски она говорила, как и прежде, с легким акцентом. Перед его мысленным взором возник ее образ, бережно сохраненный памятью. Такой ли она осталась или совершенно изменилась?

— Я очень сожалею… — От волнения у него перехватило дыхание.

— О чем ты сожалеешь, Джонас?

— Прошло столько лет. И у меня все не находилось времени, чтобы приехать к тебе.

— Я бы тебя не приняла. — В голосе ее зазвучала знакомая твердость. — Я всегда знала, где ты. Тебе, возможно, пришлось бы прилагать какие-то усилия, чтобы найти меня, а ты был у всех на виду. Твое имя не сходило с газетных страниц.

— Я бы хотел увидеться с тобой, Соня.

— Теперь никаких препятствий к этому нет. Приходи завтра к обеду. Мой муж знает о тебе и с радостью познакомится с тобой.

— Я тоже хотел бы встретиться с твоим мужем, Соня. Но не могли бы мы… в первый раз повидаться одни?

— Где?

— В ресторане. Это твой город. Скажи мне где.

— В «Американском баре Гарри». Я там бываю редко. Закажи столик на девять вечера. Завтра.

— Хорошо. И я… в девять я буду тебя ждать.

4

Он пришел вовремя. Как и она. Она узнала его. Он — ее. Он встал. Она подошла к столу, позволила поцеловать руку, села.

Годы не слишком изменили ее. Прошло двадцать пять лет, но она осталась той же Соней Батиста, какой он ее помнил. Она улыбнулась. У нее всегда была прекрасная улыбка. И волевое, прекрасное лицо.

Что изменилось? Чуть округлилось лицо, смягчились линии высоких скул, подбородка. Появились морщинки в уголках глаз и у рта. Судя по одежде, увеличилась грудь. Правда, и раньше Соне было что показать.

Что не изменилось? Лицо обрамляли темно-каштановые волосы, все такие же непослушные, падающие на плечи. Когда он впервые встретился с ней, многие женщины согласно тогдашней моде начесывали волосы. Соня никогда этого не делала. Она гордилась своими пышными волосами. А ее карие глаза смотрели на мир с тем же скептицизмом. Он вновь увидел женщину, которая привыкла воспринимать жизнь такой, как она есть.

— Двадцать пять лет. — Джонас покачал головой. — Невероятно.

— Я следила за твоей карьерой. Газеты часто писали о тебе.

— А как ты жила, Соня? Должен сознаться, я ничего о тебе не знаю.

— Пожалуй, и не мог узнать. Я вела очень тихую, уединенную жизнь, отличную от тех времен, когда мы познакомились.

— Я просил тебя позвонить, если тебе что-либо потребуется.

На мгновение ее теплая улыбка сменилась саркастической, но затем вновь стала открытой и доброжелательной.

— Я никогда ничего от тебя не хотела, Джонас. Лишь один раз у меня возникло желание позвонить тебе, но я решила, что делать этого не следует.

Он взглянул на кольцо с огромным бриллиантом, которое она носила на одном пальце с обручальным.

Она проследила за его взглядом.

— Я вышла замуж двадцать четыре года тому назад.

5

Пояс верности, о котором слышал Джонас, в действительности носили только очень богатые, чтущие традиции мексиканки. В том числе и Соня.

Пояс этот не помешал бы совокуплению с другими мужчинами, возникни у нее такое желание. Он лишь подчеркивал, что она — жена Вирхилио Диаса Эскаланте-и-Садаса. Свое начало мексиканские пояса верности вели скорее от шелковых лент с вышитым именем, которые в средние века носили на талии женщины-мусульманки, чем от металлических оков, которые приходилось таскать на себе некоторым женам рыцарей-христиан. Пояса эти стоили очень дорого и делались точно по фигуре. Две гибкие платиновые, украшенные бриллиантами полоски охватывали верхнюю часть бедер, еще одна — талию, и все три соединялись расположенным впереди щитком. Сзади ее сокровище ничем не охранялось. Соня могла без труда разломать и снять эту хрупкую конструкцию, и, сделай она это, Вирхилио не заподозрил бы ее ни в чем предосудительном. С другой стороны, не разломав пояса верности, снять его она не могла: ключ от замочка хранился у Вирхилио. Тот открывал замок, когда они предавались любви или когда она просила его об этом. Соня носила пояс верности больше двадцати лет и гордилась тем, что ее мужу не пришлось возвращать его в мастерскую для увеличения размеров: другим приходилось это делать регулярно, потому что пояса становились малы их женам.

Человек, сидящий сейчас рядом с ней, Джонас Корд, не смог бы понять, почему она согласилась носить пояс верности. Такое просто недоступно восприятию Norteamericano. Янки просто не в силах осознать отношения мужчины к женщине и женщины к мужчине, принятого у латиноамериканцев. Когда-то Соню восхищал практицизм янки, начисто лишенный сентиментальности. Теперь же она радовалась, что ее сын воспитан в традициях другой культуры. Хотя обычаи Сониной семьи не слишком отличались от обычаев Кордов. Ее дядя, полковник Фульхенсио Батиста-и-Сальдивар, когда-то президент и диктатор Кубы, мог в ближайшее время вернуться на остров в том же качестве. Джонас Корд, разумеется, не мог знать, к чему все это могло привести. Когда она впервые встретилась с ним в 1925 году, незадолго до смерти его отца, ее дядя и отец жили в изгнании. Тогдашние правители Кубы, не задумываясь, одарили бы и отца и дядю пулей в лоб, если б сумели до них добраться.

Ее саму могли застрелить. Если бы она попала в лапы полиции на Кубе, ее бы… В общем, ее ждала очень болезненная процедура. Честолюбие ее дядюшки и его стремление достичь поставленной цели привели к тому, что ей пришлось прервать образование и последовать за ним и отцом в изгнание, сначала во Флориду, потом в Техас и, наконец, в Калифорнию.

Джонаса Корда она встретила в девятнадцать лет. Он был на два года старше Сони. Образование она получила в монастыре, а потому ее удивил и испугал этот странный, бурлящий мир янки, частью которого она стала совершенно неожиданно для себя. В своей наивности она и не подозревала, что уроженцев Техаса, Флориды или Калифорнии Norteamericanos не называют янки. Для нее все они были янки. Монахини учили ее английскому, но не тому английскому, на котором говорили вокруг. Они также учили ее, что Америка — страна больших мужчин и больших женщин.

Женщины… Они одеваются вызывающе, в короткие юбки и облегающие лифы, они вызывающе агрессивны, говорили монахини. Они красятся. Курят маленькие сигары (о существовании сигарет монахини не знали). Они пьют крепкие напитки. Незамужние девушки ездят за границу, днем и ночью ходят по улицам без duenas. Появляются в театрах и танцевальных залах без кавалеров. Некоторые водят автомобили. Кое-кто живет в квартирах, которые они делят с другими девушками, без родителей и братьев, приглядывающих за ними и их защищающих. В результате американские мужчины не уважают американских женщин и добродетель любой женщины всегда под угрозой.

Прибыв в Соединенные Штаты, Соня обнаружила, что большая часть того, чему учили ее монахини, — правда. Девушки ее возраста носили юбки выше колен и коротко стригли волосы, выставляя напоказ уши. Они курили и пили, как мужчины. Им недоставало изящества, а уж о правилах хорошего тона они имели самое смутное представление. Хуже того, в этой стране они были своими, а она — нет.

Ее отец и дядя много путешествовали. Куда они ездили и зачем — она не знала. Но большую часть времени дома их не было. Семья мексиканцев, принимавшая живое участие в планах дяди захватить власть на Кубе, с радостью распахнула двери своего дома в Лос-Анджелесе перед Соней и ее матерью, и они прожили там два года.

Дочери в этой семье полностью американизировались и убеждали Соню одеваться как они, начесывать волосы и учиться курить. Постоянным напором они смогли сломить ее сопротивление. За несколько месяцев она прошла добрую половину пути. Нет, волосы она не начесывала, но уже носила короткие платья, курила и даже начала общаться с шумными, не признающими приличий молодыми американцами. Она изменилась. Монахини уже не узнали бы в ней ту тихую девушку, что внимала их поучениям. Но она еще не стала уверенной, всегда готовой постоять за себя американкой. Ее интересовал американский образ жизни, она хотела приобщиться к нему, но постоянно чувствовала различие между собой и окружающими ее молодыми людьми. Это вызывало недоумение и раздражение.

Впрочем, они не придавали этому различию какого-либо значения. В этом Соня подметила еще одну американскую черту: не критиковать поведение тех, кто рядом. Они просто приняли ее в свой круг.

Соня встретила Джонаса Корда на вечеринке, организованной на борту яхты. Она ждала этого вечера с того дня, как ее пригласили туда. Ей хотелось попасть на яхту, пообщаться с людьми, которые могли позволить себе яхты. На Джонаса она обратила внимание сразу же. Чувствовалось, что в этом симпатичном парне так и била энергия, а самоуверенностью он явно выделялся среди остальных молодых людей, оказавшихся на яхте в тот вечер. Соня и раньше замечала, что многие молодые американцы ведут себя не как положено мужчинам. Своей чрезмерной веселостью некоторые из них больше напоминали легкомысленных девушек. И разумеется, многим недоставало уверенности. Не только в себе, но и в чем бы то ни было.

А вот Джонасу Корду не надо было никому ничего доказывать. Он знал, чего он стоит. Знал, чего хочет. Оглядел палубу и направился прямо к Соне Батиста. Пригласил ее на танец. Предложил выпить из фляжки, которую достал из кармана. А через час пригласил прокатиться на его автомобиле.

Он показал ей свой автомобиль. «Бентли», привезенный из Англии, с рулем с правой стороны. Темно-зеленый, с никелированной пластиной на радиаторе и большими фарами. Лобовое стекло убиралось, и тогда ветер бил в лицо. Капот крепился кожаной застежкой. От обивки сидений пахло настоящей кожей.

Соня поставила ногу на подножку и залезла в машину. Каркас сиденья напоминал букву U, так же как и корпус автомобиля. Поэтому она чувствовала себя в полной безопасности, хотя дверцы не было, и, чуть наклонившись вперед, она могла видеть проносившуюся под ними землю. Из ящика для перчаток Джонас достал шелковый шарф и помог ей повязать им голову, чтобы у нее не очень растрепались волосы. Выдал ей защитные очки.

И повез туда, где она еще не бывала: в горы к северу от Лос-Анджелеса, откуда открывался прекрасный вид на ярко освещенный город и Тихий океан.

— Я хочу научиться водить самолет. Тогда я смогу взглянуть сверху на любой город.

Эта мысль захватила ее.

— Я бы полетела с тобой. И ни капельки бы не испугалась.

Последовал вопрос, а чего бы она испугалась? Испугалась бы разрешить ему ее поцеловать? Она испугалась, но разрешила. И с того поцелуя Соня более не считала себя девственницей. Она потеряла невинность. Не потому, разумеется, что он изнасиловал ее. При всей своей наивности она понимала, что это такое. Причина заключалась в том наслаждении, которое доставил ей этот поцелуй. И в желании вновь почувствовать губы Джонаса на своих губах.

Он коснулся ее груди, ног. Она покачала головой. Ее охватил испуг. Он убрал руку, улыбнулся, закурил, предложил сигарету ей.

Когда они вернулись на яхту, вечеринка еще продолжалась. Едва ли кто заметил их отсутствие.

Соня была наивной. Не сомневалась, что он захочет увидеть ее вновь, будет ухаживать за ней, возможно, даже предложит выйти за него замуж.

Ничего подобного. Она не видела его несколько недель. А потом встретила на другой вечеринке, во внутреннем дворике квартала примыкающих друг к другу маленьких домиков. Он подошел к ней, когда она стояла у фонтана, подсвеченного красными и синими прожекторами.

— Соня! Как я рад нашей новой встрече!

— Сеньор Корд…

— Я купил самолет, о котором мы тогда говорили. Ты готова лететь со мной?

— Не знаю. Может, я все-таки боюсь высоты.

Джонас Корд разбирался в людях. И сразу почувствовал отчужденность там, где совсем недавно была открытость. Понимал он и то, чем вызвано такое отношение к нему.

— Моя жизнь переменилась, Соня. Потому-то я до сих пор и не позвонил тебе. Видишь ли… у меня внезапно умер отец.

— О, Джонас (его имя она произносила как Го-насс, свое — Со-нья). — Если бы я знала… я бы пожалела тебя!

— Я в этом не сомневался. Ты замечательная девушка, Соня.

Она знала, что Джонас решителен. И напорист, как принято у янки. Но она и подумать не могла, что его решительность и напористость выльются в предложение, которое она услышала от него тем же вечером.

Вновь они поехали кататься на его машине. Вновь он поцеловал ее, вызвав фейерверк эмоций. Она позволила ему стащить платье с плеч. Позволила расстегнуть бюстгальтер. Он целовал ее соски, лизал их, посасывал, охватывая теплыми губами. Она знала, что, попроси он, она позволит ему все. Она этого хотела и уже ничего не боялась.

А вместо этого…

— Соня, я унаследовал бизнес отца. Перед самой смертью он занялся производством нового продукта, который называется пластик. Я должен на два месяца уехать в Германию. Соня… Ты поедешь со мной?

6

Она поехала. Мать пришла в ужас, но отец и дядя поддержали ее. Они знали, кто такой Джонас Корд. Корды и Батисты — этот союз они полагали идеальным. Соне отводилась традиционная женская роль приманки. Ее тело должно было послужить цементом всей постройки.

1925 год сыграл важную роль в жизни Джонаса. Умер его отец, его мачеха продала ему свою долю в предприятиях Корда, и он стал их единственным владельцем. Человек, которого Джонас считал самым близким другом, Невада Смит, покинул его и уехал организовывать шоу «Дикий Запад».

Прошла церемония инаугурации Калвина Кулиджа, избранного президентом Соединенных Штатов на полный срок. Низкорослый, с изрытой оспой лицом, жестокий человек, называющий себя Иосифом Сталиным, подмял под себя Россию. В президенты Германии избрали престарелого генерал-фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга. Некий Кларенс Бердси научился замораживать брикеты рыбного филе, да так, что они становились крепкими, как дубовая доска. В таком состоянии филе могло храниться сколько угодно, а при разморозке не теряло вкусовых качеств. Джонас заинтересовался этой технологией, но не стал вкладывать в нее деньги. А более всего в тот год привлек внимание американцев судебный процесс, итогом которого стал штраф в сто долларов, наложенный на никому ранее не известного школьного учителя из Теннесси по фамилии Скопс за то, что он познакомил своих учеников с дарвиновской эволюционной теорией.

Два месяца в Германии стали сказкой. Джонас путешествовал только первым классом. Атлантический океан они пересекли на «Аквитании», роскошью напоминавшей Версальский дворец. Разумеется, ни один особняк на Кубе не шел ни в какое сравнение с каютами, бальными и обеденными залами корабля. В Германию они прибыли на летающей лодке «Дорнье», которая поднялась с поверхности Темзы и приводнилась в бухте Гамбурга. В Берлине поселились в отеле «Адлон», одном из лучших в городе.

Роскошь и привилегии имели свою цену. Под ценой подразумевалось, что она отдастся Джонасу, не задавая никаких вопросов. Этого ждали от нее как отец и дядя, так и Джонас. Она и отдалась. Делала все, что он хотел, все, о чем просил. Никогда, ни единого раза он не услышал от нее слова нет. Едва ли цена была высока. Она и представить себе не могла, какое наслаждение будет ей наградой.

Некоторые немцы принимали Джонаса за плейбоя. Они ошибались. Джонас Корд был Макиавелли бизнеса.

Один из немцев представил Джонаса странному невысокого росточка мужчине, прихрамывающему, постоянно и широко улыбающемуся. Он говорил о фюрере, которому суждено привести немецкий народ к славе. Звали этого мужчину доктор Йозеф Геббельс, и через неделю или около этого он организовал Джонасу и Соне встречу со своим фюрером, Адольфом Гитлером, несомненно обладающим даром захватывать внимание собеседников. Ни Джонас, ни Соня не отметили для себя эту встречу. И потом им пришлось рыться в памяти в попытке восстановить тот разговор.

На обратном пути, когда они плыли на «Беренгарии», бывшем немецком лайнере «Император», выяснилось, что среди пассажиров находится принц Уэльский. Все искали его компании, за исключением Джонаса. Возможно, его нежелание навязывать принцу свое общество и послужило причиной того, что на третий вечер Джонаса и Соню пригласили ужинать за стол принца. Остроумный, колоритный Эдвард Альберт Кристиан Джордж Эндрю Патрик Дэвид запомнился им куда больше, чем те два необычных немца. И потом Соня частенько рассказывала о вечере, когда она ужинала с принцем Уэльским.

Их путешествие уже подходило к концу, и Соня начала гадать, когда же Джонас предложит ей руку и сердце. Она чувствовала, что свадьбы не миновать. Больше двух месяцев они прожили как муж и жена. Но от ее внимания полностью ускользнул еще один аспект, свойственный семейным отношениям: она ему наскучила.

На борту «Беренгарии» Джонас открыто ухаживал за дочерью банкира из Массачусетса, более того, пытался соблазнить ее. Соня об этом знала, но отказывалась понимать его мотивы. В том, что женатый мужчина погуливал, она не видела ничего странного. Такое встречалось с пониманием и на Кубе, и в стране янки. Соня тревожилась, но не сильно.

Они прибыли в Лос-Анджелес. Он отвез Соню в дом той мексиканской семьи, где жила ее мать, и оставил там. Сказал, что должен поехать в Неваду, потом в Сан-Франциско, и обещал позвонить, как только вновь окажется в Лос-Анджелесе.

За три недели, прошедшие до его звонка, она поняла, что беременна. Соня ничего не сказала Джонасу по телефону и попросила приехать к ней. Он ответил, что в Лос-Анджелесе проездом и через час отбывает в Техас. Она увидела его лишь через одиннадцать дней, когда он вернулся из Далласа. Джонас пригласил ее на ленч.

Он говорил лишь о том, что им удалось сделать в Германии. Наконец она не выдержала и прервала его болтовню вопросом:

— Джонас, а что будет дальше?

— Дальше? С кем?

— С нами, — пояснила она.

Он нахмурился:

— Что-то я тебя… Господи, уж не говоришь ли ты о женитьбе?

— Мы жили, как муж и жена.

Джонас покачал головой:

— Ты спала со мной два месяца. Это было чудесно. Я тебе очень благодарен. Я возил тебя в Германию. Первым классом. Я когда-нибудь намекал на женитьбу?

— Нет.

— Тогда…

Ее глаза наполнились слезами.

— Значит, это прекрасное путешествие… эти каюты, «люксы»… этим ты расплачивался?

Джонас улыбнулся:

— Ну зачем же так грубо.

— Ты расплачивался за услуги проститутки! — с горечью воскликнула она.

— Соня! Нет.

Она встала и вышла из ресторана. Он не последовал за ней.

7

Ее отец и дядя рассердились. Отец говорил о том, что Джонаса Корда надо высечь кнутом, а еще лучше убить. Дядя потребовал, чтобы она немедленно вышла замуж, дабы муж поверил, что ребенок его. Он знал, кто может на ней жениться — сын дона Педро Эскаланте. Эскаланте не были так богаты, как Корды, но союз с семьей Батиста сулил им определенные выгоды. Фульхенсио Батиста поехал в Мехико и обо всем договорился. Два дня спустя Соня встретилась с Вирхилио в тенистом саду на гасиенде около Кордовы. Она сказала ему, что беременна. Но он уже без памяти влюбился в нее.

8

— Двадцать пять лет… — повторила Соня. — А теперь появилась какая-то причина для звонка. Ты не позвонил бы из сентиментальных чувств. Я думаю, сентиментальность тебе чужда.

— Соня, я…

— Ты вновь развелся, — она сухо улыбнулась. — И отправился на поиски прежних подружек.

Джонас покачал головой.

— Если ты любишь почки, здесь их готовят лучше, чем где бы то ни было. Во всяком случае, в этом полушарии. — Она скорчила гримаску. — Ты все еще отдаешь предпочтение мерзкому Norteamericano виски, не так ли? Бербону. Виски, сдобренному кленовым сиропом. Так по какому поводу ты решил повидаться со мной?

— Это может подождать.

— Ты купил отель-казино. Ты хочешь купить еще один или построить в Гаване. Так? Дядя Фульхенсио…

— Возможно, — прервал он ее. — Мы поговорим об этом в другой раз. А сейчас я хочу узнать, как ты? Мне сказали, что твой муж очень богат.

— Нет. Но он из древнего рода. Эскаланте — hidalgo, если это до сих пор что-то значит.

— Ты живешь в Мехико? Я хочу сказать, постоянно.

— У нас здесь квартира, где мы проводим большую часть времени. Но наша резиденция, теоретически, — гасиенда около Кордовы.

— У тебя есть дети, Соня?

Она нахмурилась, словно вопрос расстроил ее.

— Да. У меня два сына и две дочери. Моя старшая дочь вышла замуж, и я уже бабушка.

— Для бабушки ты слишком молода.

— Я стала и слишком молодой матерью, — ответила она, раскрыв сумочку. — Возьми. Это визитная карточка моего старшего сына.

Джонас взял визитку, посмотрел…

ДЖОНА С ЭНРИКЕ РАУЛЬ КОРД-И-БАТИСТА

Адвокат и юрисконсульт

ГУРСА-И АРОСА, АДВОКАТЫ

Университетский проспект, 1535

Рот Джонаса приоткрылся. Он шумно глотнул. Долго, очень долго смотрел на визитку, наконец поднял глаза на Соню.

— Наш сын, — подтвердила она.

Глава IX

1

— Но почему? Боже мой, почему ты мне не сказала?

Соня поднесла ко рту бокал, отпила шампанского.

— Покидая меня, ты сказал, что между нами все кончено. Подчеркнул это, — она пожала плечами. — Нужно ли сейчас говорить, что в тот момент я не очень-то благоволила к тебе, Джонас? Кроме того, у меня тоже есть гордость. Я не хотела, чтобы все выглядело так, словно я напрашиваюсь на содержание.

— Содержание? Я был бы счастлив посылать тебе… посылать деньги, подарки. Я бы приезжал.

— Я не хотела, чтобы ты вмешивался в его воспитание, — холодно ответила она.

— То есть не хотела, чтобы он стал таким, как я.

— К счастью, об этом я могу не волноваться. Он не такой.

— Он знает?..

— Он знает, кто его отец. Он прочитал о тебе все. Долгое время его мучали сомнения, любить ли ему тебя, встречаться ли с тобой. Теперь я могу сказать, что вскоре он намеревался отправить тебе письмо. Он хотел твердо встать на ноги до того, как сообщит тебе о своем существовании. Он не хотел, чтобы ты подумал, будто ему что-то от тебя надо.

— Мой Бог, ему двадцать пять лет!

— Почти двадцать шесть. Он с отличием окончил Юридическую школу Гарварда. Его адвокатская контора имеет международные связи. Мексика не разрешает американским компаниям открывать отделения в нашей стране. Но его фирма поддерживает очень тесные контакты с одной известной нью-йоркской фирмой. Молодые адвокаты по обмену проходят годичную стажировку. Следующий год Джонас проведет в Нью-Йорке. Тогда-то он и собирался встретиться с тобой.

— Расскажи мне о нем, — попросил Джонас.

— Мой муж и я позаботились о том, чтобы он ни в чем не знал отказа. Он получил прекрасное образование, побывал во многих странах. Он в совершенстве владеет испанским и английским, бегло говорит по-немецки и по-французски. Школу он окончил в сорок втором, в семнадцать лет. Начал учиться в Гарварде до того, как ушел в армию Соединенных Штатов.

— Армию Соединенных Штатов?

— Он же твой сын, Джонас. Гражданин Соединенных Штатов Америки. Его и призвали. Он служил в роте «А» седьмого мотострелкового батальона. Седьмого марта сорок пятого года в числе первой сотни американских солдат ступил на мост у Ремагена.

— Почему я никогда не слышал о нем?

— Он поступил в Гарвард как Джонас Батиста. Разумеется, в армии он стал Джонасом Э. Батистой. По армейским канонам все должны иметь имя, фамилию и инициал посередине. Что означало «Корд-и», они не знали, да это не особо их и волновало.

— На войне его ранили?

— Да. Дважды. Второй раз очень тяжело. Его наградили крестом «За выдающиеся заслуги». Когда его ранили, он был лейтенантом. Потом его произвели в капитаны.

У Джонаса защемило сердце. Сын… Герой войны. Мексиканский адвокат. Он посмотрел на Соню и увидел, что его замешательство ее радует.

— Я должен встретиться с ним, Соня. Когда я могу встретиться с ним?

Она мотнула головой в сторону бара:

— Он сидит там. Пришел со мной. Он решил взглянуть на тебя, независимо от того, представлю я вас сегодня друг другу или нет.

Она подняла руку, и молодой человек, сидевший на высоком стуле у стойки, направился к их столику.

Джонас поднялся, хотя ноги отказывались его слушаться. Он напоминал боксера, только что пропустившего тяжелый удар и пытающегося быстро восстановиться, чтобы подготовиться к новому, возможно, еще более сильному удару.

Молодой человек протянул ему руку.

— Я — твой сын, — просто сказал он.

Младший Джонас перерос отца. Широкие плечи, узкие бедра. Корд решил, что тело у парня крепкое, скорее всего, он занимался спортом. Но еще большее впечатление произвело на него лицо. Волевое, открытое, с ярко-синими глазами и широким, чувственным ртом. И светлые волосы. Он не был похож ни на отца, ни на мать. А если кого и напоминал, то скорее офицера английской королевской гвардии. Он достаточно долго смотрел на отца от стойки бара, чтобы утолить свое любопытство, и теперь лицо его оставалось бесстрастным.

Джонас опасался, что его подведет голос. Так оно и вышло.

— Я бы связался с тобой давным-давно, — просипел он, — если бы знал, что ты есть на свете.

Его сын улыбнулся, вежливо, но не дружелюбно:

— Может, оно и к лучшему, что мы встретились только теперь.

Джонас смахнул рукой слезы с глаз:

— Ну… в любом случае, я очень рад… очень, очень рад.

— Я тоже, — сухо ответил молодой Джонас.

2

С ранних лет молодой Джонас знал, что Вирхилио Диас Эскаланте ему не отец. От него требовали называть мужа его матери Padre, и он подчинялся. Но он понимал, чем обусловлена разница в имени младшего брата, Вирхилио Педро Эскаланте-и-Батиста, и его собственного, Джонас Энрике Рауль Корд-и-Батиста.

Его крестили как Корд-и-Батиста. Семья никогда никого не обманывала. Но слово bastardo по отношению к нему не употреблялось. Тот, кто посмел бы его произнести, навлек бы на себя гнев дона Педро Эскаланте, а дон Педро был из тех hidalgos, кого не стоило выводить из себя. Все хорошо знали, что у дона Педро было несколько внебрачных детей. А вот женщина из хорошей семьи редко сознавалась в том, что нагуляла ребенка до свадьбы. Но данный случай считался особым, поскольку мужчина был богат и занимал важный пост, а зачали ребенка в каюте первого класса роскошного лайнера или в «люксе» лучшего берлинского отеля. В такой ситуации дон Педро счел, что честь его семьи не пострадала. Его невестка отдалась не какому-то жалкому проходимцу, а мужчине, который был ровней и ему, и его сыну Вирхилио. А потому, раз Вирхилио не возражал, зачем ему ставить молодым палки в колеса?

Мальчика всегда интересовал мужчина, давший ему две составляющих его имени: Джонас и Корд. Madré прямо сказала ему, что к чему. Его отец — Джонас Корд, богатый американский бизнесмен. В свое время они очень любили друг друга. К сожалению, различия в их взглядах на жизнь оказались слишком велики, и они не смогли пожениться.

Главное же, часто повторяла она маленькому Джонасу, в том, что она любит его, Padre любит его и Abuelo, дедушка, любит его, что очень и очень важно. Семья разрасталась, и он всегда оставался старшим братом. Его брат и сестры замечали, что он не такой, как они, но им постоянно внушали, что разница эта не имеет значения.

Его брат и сестры видели, как Джонас пролистывает воскресный номер «Нью-Йорк таймс», приходивший к ним по вторникам. Иногда его мать отмечала статьи, которые ему следовало прочесть. В них речь шла о Джонасе Корде.

Padre часто уезжал с гасиенды по делам. Abuelo оставался дома. С того времени как Джонас заговорил, мать обращалась к нему то на испанском, то на английском. Точно так же поступал и дед. Джонас Корд, говорили ему, Norteamericano, и он должен говорить на языке отца не так, как говорят образованные мексиканцы, но как настоящие Yanquis. Когда на гасиенду приезжали Norteamericanos, все равно по какому поводу, их просили поговорить с мальчиком, чтобы он мог привыкнуть к их произношению.

Abuelo стал самым близким другом своему внуку. Он рассказывал ему о семье Сони. Многие мексиканцы видели в Фульхенсио Батисте лишь выскочку-полковника, а то и того хуже. Но дон Педро Эскаланте, пусть и идальго, тайком посылал деньга Панчо Вилье[15]. А теперь тоже тайно снабжал деньгами дядю своей невестки.

Придерживающийся либеральных взглядов в политике, дон Педро, естественно, не мог быть ревностным католиком. Маленького Джонаса крестили, но не воспитывали в католичестве. Отец его католиком не был, поэтому дон Педро резонно полагал, что отцу-некатолику будет не с руки знакомиться с набожным католиком-сыном. А в том, что семье в конце концов придется представлять сына отцу, он не сомневался.

Дед отправил мальчика в начальную школу в Кордове. Одноклассники знали, что Джонас не просто внебрачный сын, но еще и отец у него — Yanqui, но не решались насмехаться над внуком hidalgo. Один, правда, решился, за что и поплатился сломанным носом.

Abuelo всегда ходил с револьвером на боку. Он научил внука стрелять, а когда Джонасу исполнилось восемь лет, подарил ему семизарядный револьвер двадцать второго калибра, «Харрингтон и Ричардс». Под руководством деда Джонас усердно тренировался и вскоре стал метким стрелком, таким метким, что с двадцати метров попадал в стреляную ружейную гильзу, установленную на козлах.

И в девять лет пришел звездный час Джонаса. Его маленькая сестра Мария только научилась ходить. На кухне она получила от кухарки кусок пирога и незаметно вышмыгнула через дверь черного хода во двор, пересекла его и отправилась за ворота. Джонас услышал испуганный крик кухарки. Он читал у себя в комнате и, прежде чем выбежать из дома, схватил револьвер. Он уже понимал, что в случае опасности оружие может очень пригодиться.

Джонас выбежал во двор. Кухарка, раскрасневшаяся, дрожащая от страха, указывала на маленькую девочку. Мария сидела на земле, в десяти метрах от ограды. Тоже испуганная. В двух метрах от девочки гремела погремушками змея. Мария набрела на нее, когда та пребывала в исключительно агрессивном настроении. Если б девочка шевельнулась, змея обязательно бросилась бы на нее. Как и в том случае, если бы кто-то попытался приблизиться к ним.

Джонас сжал левой рукой запястье правой и прицелился в гремучую змею. Ее голова была в четыре раза больше ружейных гильз, в которые он попадал без труда. И все же выстрел был не простым. Джонас задержал дыхание, чего обычно не делал. Выстрелил. Пуля двадцать второго калибра разнесла змее голову, и, пока она извивалась и билась, мальчик подбежал к сестре, схватил ее и унес во двор.

Его чествовали как героя. Оказалось, что быть героем очень даже приятно. Ему понравилось.

3

В следующем, 1936, году Джонас уже не вернулся в школу в Кордове, потому что вместе с матерью уехал в Мехико и поселился в квартире, купленной Вирхилио Эскаланте, в которой тот жил, приезжая в столицу. Семье пришлось задействовать все свои экономические и политические связи, чтобы устроить Джонаса в La Escuela Diplomatica, международную школу для детей дипломатов. Учась с европейцами, он мог совершенствовать свой английский и осваивать немецкий и французский.

Узнал он там и другое: оказалось, что Мексика не является одной из величайших стран мира ни по богатству, ни по военной мощи, ни по культурным достижениям. Нет, по всем этим параметрам лидером являлись Estados Unidos. Мексику уважали, но на нее не равнялись. В кордовской школе учителя говорили обратное.

Его мать улыбнулась, когда он попросил ее объяснить, в чем дело. Монахини, сказала она, не убеждали ее, что Куба — одна из величайших стран мира. Они говорили, что Испания — самое великое государство. Испании все завидуют, ею же все восхищаются. Бедные женщины, тут Соня вновь улыбнулась, несомненно, в это верили. Как и учителя в Кордове верят в то, чему учат.

В La Escuela Diplomatica никому не было дела до того, что он незаконнорожденный сын Джонаса Корда и внук дона Педро Эскаланте, hidalgo. О них там и слыхом не слыхивали. Его знали как Джонаса Энрике Рауля Корд-и-Батиста и требовали от него не так уж много: во-первых, регулярной оплаты обучения, а во-вторых, усвоения полученных знаний.

Первый год он жил дома, в квартире Эскаланте. В тридцать седьмом, когда ему исполнилось двенадцать и он закончил начальную школу, Джонас переселился в общежитие для мальчиков.

Мальчики жили по двое. Соседом по комнате у Джонаса оказался Морис Рейналь, на год старше его по возрасту, которому отводилась роль наставника, призванного познакомить Джонаса с реалиями школьной жизни. Морис был сыном военно-морского атташе посольства Франции. Хотя и на год старше, он был не крупнее Джонаса, высокого и сильного парня, уже со сломавшимся голосом.

По-испански и по-английски Морис говорил с сильным акцентом, впрочем, и по-немецки тоже. Учителя постоянно напоминали ему об этом. И попросили Джонаса помочь ему. По их предложению в комнате мальчики говорили только на испанском и английском. Джонас делал это с удовольствием, особенно ему нравилось говорить по-английски. Чем больше он говорил, тем лучше овладевал языком.

Морис жаловался, что Джонас говорит по-английски не так, как учитель английского языка. Наконец он понял в чем дело.

— Ah, Jonas, c’est Américain! Ce n’est Anglais! Vous parlez Américain![16]

Джонас просиял. Разумеется, он не англичанин. И отец его не англичанин. Он хотел говорить на языке своего отца, а его отец говорил по-американски.

Морис просветил его еще в одном вопросе. Обычно он раздевался, когда они оставались вдвоем и запирали дверь, и ходил по комнате голый. Джонас такого себе не позволял. А если и раздевался, то у Мориса вставал член. Джонас уже понимал, что это означает.

И вот как-то вечером Морис взял свой конец в руку и спросил:

— Dites-moi, mon ami. Est le votre si grand[17]?

Джонас покосился на торчащий колом член:

— Ous. Plus grand[18].

— Vraiment? Me montre[19].

Джонас подумал, затем встал, расстегнул штаны и вывалил свое хозяйство.

— Voila. Assez grand[20]?

Морис улыбнулся и кивнул:

— C’est beau[21].

Джонас затолкал член назад, застегнул штаны и вновь вернулся к задаче по геометрии.

Он думал, что Морису хотелось лишь сравнить их «инструменты». Но Морис преследовал совсем другую цель. На следующий вечер он спросил Джонаса, бывают ли у него ночные поллюции. Джонас признал, что такое случалось.

Морис перешел на английский:

— Удовольствие маленькое, правда? Но ведь не обязательно ждать, пока спустишь в трусы. Это же можно предотвратить.

Идея показалась Джонасу плодотворной. Он предполагал, что такое возможно, но еще не дошел до стадии эксперимента.

Морис заметил, что Джонас заинтересовался.

— Я покажу тебе, как это делается, — торжественно заявил он и начал онанировать, спустив в носовой платок. — Видишь, как все просто? Хочешь, я это сделаю и тебе?

— Я могу и сам, — ответил Джонас.

— Так приступай. Посмотрим, сколько тебе на это потребуется времени.

Джонас повторил телодвижения Мориса, испачкав свой носовой платок.

— Не так уж хорошо, правда? — спросил Морис. — Куда лучше, если мы будем делать это друг другу, одновременно.

На следующий вечер Джонас согласился. Мальчики разделись и улеглись бок о бок на кровати Мориса. Затем начали драчить свои пенисы, а перед самым семяизвержением, по команде Мориса, каждый схватился за пенис соседа и довел дело до логического конца.

За этим последовало неизбежное. Вскоре он узнал, как называют мальчиков, которые занимаются тем, что делали они с Морисом, и более такого себе не позволял. Но к Морису Рейналю у него сохранились самые теплые чувства.

4

Летом 1939 года многие страны отозвали сотрудников своих посольств домой. Морис Рейналь написал Джонасу из Парижа, что осенью не вернется в La Escuela. Его отца оставили во Франции, и теперь он капитан крейсера.

Джонас ответил Морису, что он тоже не вернется в школу. Его мать, отчим и дедушка правильно оценили ситуацию: школа потеряет три четверти европейских учеников, и их место займут латиноамериканцы, которых ранее туда не допускали. Школа станет провинциальной, а в такой, решили они, Джонасу не место. И семья отправила его учиться в Америку, в Военную академию Калвера в Индиане. И с осени Морис может писать ему по новому адресу.

Более писем от Мориса Рейналя Джонас не получал.

Военная академия Калвера Джонасу не понравилась. Там он чувствовал себя одиноко. Порядки строгие. Климат холодный. Norteamericanos тоже холодные. С другими учениками он сходился с трудом. Он научился представляться как Джонас Корд. В результате его принимали за Yanqui. К мексиканцам большинство учеников относились с презрением. Некоторые знали, кто такой Джонас Корд. К счастью, они не догадывались, что Джонас — незаконнорожденный. Он носил форму, научился отдавать честь и маршировать. Учился он хорошо. А стрелял просто отлично, выиграв не один приз в тире. И все-таки три года в Военной академии не доставили ему радости.

Однако Академия оставила в нем свой след. По-английски он говорил теперь, как настоящий американец. Больше времени уделял изучению естественных наук и математики, ликвидируя перекос в образовании. Военная организация и дисциплина вызывали у него неприятие, но он понимал, что в армии без этого нельзя.

Он узнал, что занятие, которому они предавались с Морисом, американцы считают извращением, а любителей этого удовольствия они презирают.

Академию он окончил в июне сорок второго года. Его мать и дедушка приехали по этому случаю из Мексики. По пути домой, в поезде, мать, сияя, объявила Джонасу, что его ждет в ближайшем будущем.

— Мы очень довольны тобой, сынок. Тебя приняли в Гарвард! — Улыбка поблекла. — Разумеется… На следующий год ты достигнешь возраста, в котором каждый американец может быть призван на военную службу.

5

Осенью 1942 года Кембридж, штат Массачусетс, заметно опустел. Старшекурсники в большинстве своем ушли в армию. Остались только калеки и больные. Джонасу, конечно, не с чем было сравнивать, но он чувствовал, чего лишился Гарвард: во-первых, искрометности юности и оптимизма, а во-вторых, уверенности в том, что преемственность поколений сохранится и в дальнейшем.

В аудиториях и кампусе царствовали печаль и сомнения. И институт в целом, и каждый студент в отдельности вроде бы понимали, что Гарвард выстоит, но не могли поручиться, что так оно и будет. Каждый студент верил, что уж он-то переживет войну, но в душе осознавал, что многие с нее не вернутся.

Учеба давалась Джонасу легко. Он записался в класс английского языка, а по существу, английской литературы, класс математики, класс европейской истории, начиная с эпохи Возрождения, класс французского языка и класс философии, преподаватель которой весь первый семестр отвел на изучение «Республики» Платона. За исключением последнего предмета, все остальное он в том или ином виде изучал в Академии. После сдачи первых экзаменов в Гарварде поняли, что у них учится необычайно одаренный студент.

На первом курсе физкультура была обязательным предметом для всех студентов, и Джонас, чтобы не принимать участия в непонятных ему американских играх, вроде футбола и бейсбола, записался в секции плавания и тенниса. Тренеры не могли на него нарадоваться, хотя и понимали, что через год он от них уйдет.

Тренер по плаванию с трудом находил желающих специализироваться в баттерфляе. Почему-то студентам этот стиль не нравился. Джонас, который научился плавать в Академии; признавал только кролль, а остальные стили полагал странными, не видя между ними различий. Но когда тренер предложил ему плавать баттерфляем, он согласился. Через несколько недель Джонас был лучшим среди первокурсников. Он выиграл институтские соревнования, а затем и межинститутские, на этот раз не очень представительные, поскольку многих хороших пловцов со старших курсов забрали в армию. Врученные ему медали он послал в Кордову.

Каждую неделю он получал от матери два письма, дед писал ему раз в месяц, изредка приходили письма от отчима, еще реже — от сводных брата и сестер, которые обычно писали одно письмо на троих. Матери он писал на английском, остальным — на испанском. Сосед по комнате поражался его способности легко писать на двух языках. Надо отметить, что с той же легкостью Джонас писал и по-немецки и по-французски.

6

В общежитии он жил в одной комнате с Джеромом Рабином, евреем из Бруклина, первым евреем, которого он увидел, Джерри находился в том же положении, что и Джонас. И его должны были призвать осенью сорок третьего года.

Как-то разговор зашел об их планах на будущее.

— Я собираюсь попроситься во флот, — говорил Джерри. — У них есть специальная программа, рассчитанная на девяносто дней. Через девяносто дней после того, как меня заберут, я получу звание энсина[22]. Слушай, а тебе разве надо идти в армию? Ты же мексиканец.

— Я гражданин Соединенных Штатов, — отвечал Джонас. — Мой отец — гражданин США, следовательно, я тоже. Мне важно сохранить американское гражданство.

— Они не смогут отнять его у тебя, — резонно заметил Джерри.

— Но я не хочу, чтобы в будущем кто-либо упрекнул меня в том, что я увильнул от армейской службы. Мне это может помешать в жизни.

— Ты, похоже, все продумал, — усмехнулся Джерри.

— И обсудил с мамой, отчимом и дедом.

— А с отцом?

— Я никогда его не видел.

— Извини. Мне не следовало спрашивать. Я не хотел лезть в чужие дела.

— Я не обижаюсь.

— Ну… давай сменим тему. Поскольку нас обоих заберут следующей осенью, на все про все у нас есть только год.

— Я… тебя не понял.

Джерри Рабин широко улыбнулся. Юноша он был веселый и потом признался Джонасу, что поначалу принял его за жуткого зануду. Невысокого росточка, хрупкого телосложения, с мелкими чертами лица, смуглый, он мог похвастаться разве что красивыми черными глазами.

Выдвинув ящик стола, Джерри достал квартовую бутылку и два маленьких стаканчика. Разлил спиртное, протянул один Джонасу.

— По капельке, — пояснил Джерри. — Поможет нам в подготовке нашей кампании.

Джонас осторожно пригубил темную жидкость. Впервые он пробовал продукт перегонки. Вино за обедом он пил с десяти лет, но его отчим и дедушка никогда не предлагали ему бренди, как, впрочем, и послеобеденную сигару. Вкус виски показался ему отвратительным.

— По-английски ты говоришь в совершенстве, — продолжал Джерри. — Но, похоже, тебя не научили некоторым словам. Ты знаешь, что означает «факаться»?

Джонас кивнул:

— Да.

Думал он об остатке темной жидкости в стакане. Допивать не хотелось. Не хотелось и показывать Джерри, что виски он пил впервые.

— Ты когда-нибудь пробовал?

— Нет.

— Я, между прочим, тоже. А не хочется идти на войну, где тебя, возможно, убьют, не узнав на практике, что же это такое. Вот почему мы должны провести кампанию, в результате которой в нашу комнату заглянут девушки. А уж там мы получим вкусненькое, то есть пофакаемся. Слово это имеет массу синонимов. Старайся никогда его не употреблять. Зачем шокировать людей. Мы говорим «вступать в половые отношения». Мы говорим «заниматься любовью». Мы говорим «укладываться в койку». Все, что угодно, лишь бы избежать слова «факаться».

Джонас улыбнулся:

— В моем образовании обнаружился зияющий пробел.

Впрочем, многое из того, о чем говорил Джерри, он уже слышал в Академии. Джонас допил виски.

— Я буду очень тебе благодарен, если ты продолжишь мое обучение.

Джерри вновь наполнил стаканчики.

— Между ног у нас болтается пенис. Ужасное слово, не правда ли? Его заменяют другими: шланг, инструмент, игрунчик. У девушек есть влагалище, еще один отвратительный термин. Парни называют это место «кант». Но ни в коем случае не употребляй этих слов при дамах. Они могут хлопнуться в обморок или закатить истерику. Об этом вообще не следует говорить. Разве что с друзьями.

Джонас засмеялся:

— У нас есть столько забавных слов, а произнести их мы не можем.

— Так или иначе, мы девственники, — уточнил Джерри. — Не знаю, как ты, но я намерен как можно быстрее излечиться от этой болезни.

— А почему ты не излечился раньше?

— Семья. Окружение. А ты?

— Полагаю, по тем же причинам. Откровенно говоря, у меня и нет знакомых девушек.

— Скажи мне, что ты написал в анкете в графе «Религия»?

— Ничего. Мне сказали, что заполнять ее не обязательно.

Джерри изобразил вселенскую печаль.

— Почему тебя не записали католиком? Тогда ты ходил бы в церковь и клуб молодых католиков, где мог встретить не просто девушек, но наивных девушек.

Джонас пожал плечами. Он уже начал чувствовать, как воздействует виски на человека.

— Девушки, Джонас! Разве тебе не нравится смотреть, как перекатываются их упругие ягодицы при ходьбе?

— Ну… я как-то не присматривался… слишком уж.

— Так начни! Начни присматриваться. Смотри на задницы. На титьки. Сконцентрируйся на главном. Мы должны попасть в дамки до того, как наденем форму.

7

Когда Джерри узнал, что Джонас не может уехать домой на рождественские каникулы (ехать далеко, а в условиях войны достать билеты практически невозможно), он пригласил Джонаса к себе. Тот согласился и прожил две недели в еврейской семье в Бруклине. Впечатления остались незабываемые. Кроме того, он немного выучил еще один язык — идиш.

Ни Джонасу, ни Джерри не удалось к тому времени достигнуть поставленной цели. Они по-прежнему оставались девственниками. Но, следуя рекомендациям Джерри, Джонас начал повнимательнее приглядываться к девушкам. По иронии судьбы в поле его зрения попала и Сюзан, сестра Джерри. Он отметил размер ее груди. Оценил, как она виляла бедрами при ходьбе. Он так увлекся своими исследованиями, что ему даже пришлось одернуть себя: очень уж вызывающе все это выглядело. Лежа в кровати в комнате для гостей, он представлял себе, как Сюзан стучит в дверь, входит, раздевается, ныряет под одеяло. В реальной жизни он к ней не прикоснулся. Она же была сестрой его друга! Но фантазии грели ему душу и тело.

8

Пришла весна, а их желания так и не претворились в реальность. Джонасу пришла в голову здравая мысль, что они очень уж откровенно выказывают свои намерения. Девушки, с которыми они встречались, знали, чего они хотят. А вот сами девушки этого не хотели.

Наконец в апреле Джерри убедил двух девушек заглянуть в их комнату в общежитии. Поскольку официально девушки туда не допускались, им пришлось подняться по пожарной лестнице, залезть в окно и через холл проскользнуть к юношам. Такие сложности, кстати, отпугивали многих девушек.

Девушки были из города. То есть жили в Кембридже. Одна еще училась в школе. Вторая школу закончила и работала официанткой. Обе жили с родителями и к одиннадцати их ждали дома.

На красавиц девушки не тянули. Темноволосая, кареглазая толстушка Элен и худенькая блондинка Рут. На лице Рут пламенели два прыщика и остались язвочки от уже заживших.

Все четверо прекрасно понимали, ради чего они идут в общежитие. Нерешенными оставались два вопроса: кто будет с кем и на каких условиях?

Девушки, как выяснилось, желали получить по пять долларов каждая. Джерри отрицательно покачал головой, соглашаясь максимум на два.

Джонас схватил Джерри за рукав серого твидового пиджака и вывел в коридор.

— Слушай, идиот, ты читал «Простаки за границей» Марка Твена?

— При чем здесь?..

— Всю жизнь «пилигримы» мечтали о том, чтобы поплавать по Галилейскому морю. А когда с них запросили восемь долларов, согласились заплатить только четыре, и яхта уплыла. А «пилигримы» так и не походили под парусом по Галилейскому морю. Из-за четырех долларов на восьмерых. Я собираюсь дать одной из них пять долларов и получить все, что мне хочется. И предлагаю тебе последовать моему примеру.

Джонас вернулся в комнату и протянул пять долларов Элен, темноволосой толстушке. Решившись первым, он получил право выбора. Джерри потом упрекнул его в этом, но теперь ему не оставалось ничего другого, как отсчитать Рут пять долларовых купюр.

Столь же решительно Джонас подвел Элен к софе в гостиной. Недовольно зыркнув на друга, Джерри увлек Рут в спальню.

Элен разделась безо всякого стеснения или колебаний. Голая, помогла раздеться Джонасу.

— Знаешь, — улыбнулась она, — я готова поспорить, что я у тебя первая.

— Не совсем.

Она обхватила пальцами его пенис.

— Во всяком случае, у тебя есть то, что для этого требуется. Ты готов?

— Конечно.

Он ничего не знал о любовных играх, но полагал, что самому действу должно что-то предшествовать. Ему не хотелось показывать Элен, что он не знает, как вести себя дальше.

— Конечно, — повторил он. — Начнем.

Элен открыла сумочку и достала презерватив. Разорвала обертку, вытащила резинку.

— Ты не обрезан. А твой друг обрезан наверняка.

Она натянула презерватив на его стоящий член. Затем легла на спину и раздвинула ноги.

— Иди сюда.

Происшедшее потом живо напомнило ему занятия физкультурой. Однако никогда он не испытывал такого удовлетворения. Когда Джонас кончил и в изнеможении упал на Элен, та взъерошила ему волосы и похлопала по спине, впервые проявив какие-то чувства. Он заметил, что весь в поту, как, впрочем, и она. Только тут он решил ее поцеловать, хотя такого желания она не выказывала. А поцеловав Элен, он почувствовал, как ее язычок скользнул к нему в рот.

Когда Джерри и Рут вернулись в гостиную, Джонас лежал на спине под Элен, а та, оседлав его, как жеребца, постанывая, выходила на финишную прямую. Его глаза были закрыты. Как и ее. Они не замечали, что два человека с отвисшими от изумления челюстями таращатся на них.

— Боже ты мой! — выдохнула Рут.

Глава X

1

Джонас вернулся в Кембридж осенью 1943 года не для того, чтобы начать новый семестр, а чтобы зарегистрироваться на призывном пункте, поскольку в качестве своего адреса он указал комнату в общежитии, в которой жил с Джерри Рабином. Из Кембриджа и ушел в армию Соединенных Штатов.

Прежде всего в армии ему дали новое имя. Там этот вопрос решался одинаково для всех: у каждого были имя, фамилия и инициал посередине. Сержант, заполнявший соответствующий бланк, записал его имя как Джонас, инициал Э. (от Энрике), а фамилию — Батиста. Армия могла иметь дело не с Джонасом Энрике Раулем Корд-и-Батиста, а с рядовым Джонасом Э. Батистой.

Не прошло и нескольких дней, как его имя претерпело очередные изменения. Парням в его подразделении не понравилось имя Джонас. Ведь его давали в память о человеке, которого проглотил кит, заметил кто-то из них. А еще оно звучало почти что как Джудас[23], который был предателем. Короче, они решили, что имя Джонас ему не подходит. Попытались звать его Джо, но это имя встречалось очень уж часто. Батиста? Вот тут кто-то и нашел решение. Бат. Это понравилось. Бат. Теперь его звали Бат даже те, кто и не знал, что его фамилия Батиста.

После первых двух недель в Форт-Диксе его вызвал капитан Баркер.

— Откуда вы прибыли, Батиста?

— Кембридж, Массачусетс, сэр.

— Выпускник Академии Калвера?

— Да, сэр.

— Свободно владеете немецким и французским?

— Да, сэр.

— Так вот, рядовой, таких, как вы, можно использовать не только в пехоте. Я вас перевожу. Трехмесячные программы подготовки офицеров есть не только во флоте.

2

— Капитан ищет вас, лейтенант. Он в пивной на другой стороне улицы.

Лейтенант Джонас Э. Батиста кивнул сержанту Дэвиду Эмори и направился в пивную, находящуюся в сотне ярдов. Он только что закончил допрос трех немцев, гражданских лиц, но не узнал ничего такого, о чем следовало бы доложить капитану Граймсу. Все утро сыпал холодный мелкий дождь, брусчатка мостовой скользила под ногами.

— Эй, Бат. — К нему присоединился другой лейтенант, Даффи. — Граймс собирает командиров взводов.

— Да, мне только что сообщили.

— Как по-твоему, в чем дело?

— Получен новый приказ.

— Откуда ты знаешь?

— Черт, нам постоянно присылают новые приказы.

Тридцатилетний Даффи был даже старше капитана Граймса. А Бат был самым молодым командиром взвода в роте. И в батальоне. Воевал он уже седьмой месяц. В Бельгии его легко ранили в левую руку: пуля не задела кости, но «Пурпурное сердце» он заслужил. Он убил немецкого солдата в рукопашном бою, а не указывая взводу, куда надо стрелять. Еще девятнадцатилетний, Бат пользовался репутацией смелого, решительного, знающего свой маневр офицера.

В пивной капитан Граймс сидел за массивным дубовым столом. Перед ним стояли четыре большие кружки пива, одна для себя, три — для каждого из взводных. Остальную часть стола занимала карта.

— Итак, парни, все меняется. — Палец капитана уперся в отметку на карте: городок на Рейне. — Мы идем туда. Ремаген. Крауты[24] еще не взорвали Людендорфский мост. У нас есть шанс, пусть и небольшой, захватить мост до того, как он взлетит к небесам. Нам приказано как можно быстрее добраться до Ремагена. Мы пойдем впереди танковых колонн, потому что дороги совсем разбиты. Очаги сопротивления будем обходить стороной. Тот, кто доберется до моста первым, удостоится чести первым и пересечь его.

— А также взлететь с ним к небесам, когда рванут фугасы, — добавил сержант Клайн, командир третьего взвода. Он воевал дольше всех, дольше всех их, вместе взятых, а потому успел стать циником.

— Взлететь в историю, — усмехнулся капитан Граймс. — Но приказ есть приказ. Постараемся подъехать как можно ближе на машинах. Но в Ремаген вам придется входить ножками. Не теряйте времени!

Бат глотнул пива и поспешил к своему взводу, кучковавшемуся около их грузовика и полугусеничного вездехода.

— По машинам! — приказал он.

Минута, другая — и они двинулись в путь. Полчаса спустя машины остановились. Дальше они пошли напрямую, через виноградник. Миновали рощу, и им открылся великолепный вид.

Рейн. Широкое шоссе, проложенное по западному берегу реки. Прямо под ними городок с великолепной, построенной многие столетия тому назад церковью. И мост. Целый и невредимый. Запруженный людьми и автомобилями.

Бат поднес к глазам бинокль, захваченный из вездехода.

— Крауты. Отступают. Что ж, пошли вниз.

Он повел взвод по склону холма. Времени искать дорожку или тропинку не было. Они просто спускались с террасы на террасу. Не одни. На дороге осталось не меньше двадцати вездеходов. Немцы на мосту побежали. Лишь несколько человек остановились, чтобы выстрелить в американцев.

— Они бегут! — крикнул кто-то из солдат. — Не собираются защищать мост!

— Слишком уж ты наивный, парень, — процедил сквозь зубы сержант Дэйв Эмори.

Взвод Бата спустился с холма, достиг первых домов, и тут снайпер выстрелом из окна ранил капрала Прицо, сына фермера из штата Нью-Йорк, в ногу. Тот вскрикнул и упал. Бат приказал накрыть дома огнем, а сам присел рядом с Прицо. Понял, что тот выживет. А вот останется хромым или нет — покажет время.

Взвод двинулся вперед. Автоматные и пулеметные очереди вышибли все стекла, оставляя глубокие отметины в оштукатуренных стенах. Больше снайперы не стреляли. Солдаты первого отделения под командой сержанта Эмори вышибли дверь черного хода и ворвались в ближайший дом. Второе отделение заняло соседний.

Бат приказал двум солдатам занести Прицо в первый дом. Его обыскали, в подполе нашли немецкую семью.

— Heraus! — крикнул Бат. — Heraus! Schnell[25]!

Немцы вылезли из подпола: женщина средних лет, две девочки-подростка. Бат заговорил с ними по-немецки:

— Кто-то из вас выстрелил в моих солдат и ранил одного из них. По закону я могу вас расстрелять. Если я решу вас расстрелять, то сначала отдам моим солдатам, чтобы они попользовались вами до того, как мы вас расстреляем. У вас есть только один шанс спастись: позаботиться о моем солдате. Я вернусь за ним… или кто-то из моих людей. Если он не выживет, если выяснится, что ему не оказана помощь, вы умрете, а дом будет сожжен.

Женщина клялась, что они не стреляли. Это сделал Volksturmer, пожилой ополченец, который сбежал, как только американцы открыли ответный огонь. Бат оставил Прицо сульфаниламидные таблетки и шприц с морфием, а также карабин и гранату.

Затем собрал взвод и повел его к мосту. Туда же направлялись и другие части. Вдали слышался рокот танковых моторов.

Людендорфский мост был железнодорожным. Немцы заложили рельсы шпалами, и теперь по нему могли ехать танки и автомобили. Мост вытянулся над серым неспешным Рейном. На дальнем конце виднелись бетонные доты. И поставили их с одной целью: не пропустить незваных гостей. Бат и его солдаты мрачно оглядывали мост, когда к ним подошел капитан Граймс.

— Идем на ту сторону.

В этот момент взрыв приподнял мост, наполнив воздух дымом и пылью. Бат покачал головой, пожал плечами. Что ж… через мост идти не надо. Эта честь будет принадлежать другим. Они опоздали на несколько минут.

Но когда дым рассеялся, они увидели, что мост остался практически цел. Вырванный кусок помешал бы продвижению танков, но не пехоты. Другие подразделения двинулись на мост. Их встретил огонь немецких пулеметов. Американцы не остались в долгу, щедро поливая амбразуры дотов свинцом и сталью. Саперы перелезли через ограждение и начали перерезать провода, снимать взрыватели с фугасов.

Сражающимся солдатом движут эмоции, которые невозможно испытать в другой ситуации. Вот и Бат вроде бы испытывал облегчение от того, что ему не пришлось пересекать мост, но в тоже время и злился на себя, поскольку другие уже бежали вперед, а он стоял столбом. Краешком глаза Джонас увидел, что капитан Граймс возвращается, чтобы повторить приказ. Он не стал его дожидаться.

— Вперед, черт побери! Чего ждем? Пошевеливайтесь! Пошевеливайтесь! Пошевеливайтесь!

И побежал впереди своего взвода. Не оглядываясь, чтобы убедиться, следуют ли солдаты за ним. Его люди, а некоторые годились ему в отцы, уважали или боялись его. Они не бросили бы его одного. Потому что могли представить себе, как он обойдется с трусом. А может, их заботило, что подумают о них другие солдаты.

Бат бежал. Перепрыгивал через тела американцев, скошенных пулеметами, немцев, убитых американцами. Танки с дороги, идущей вдоль берега, вели прицельный огонь по дотам, по восточным предмостным укреплениям. Белый дым и красное пламя фосфорных снарядов охватили восточную часть моста. Бат слышал жуткие крики немцев, на коже которых горел фосфор.

Он слышал посвист пуль. Бегущий впереди солдат упал. Не прекращающийся дождь и пот застилали глаза. Несмотря на холод, он купался в поту. Он потерял счет времени. Бежал-то он меньше минуты, а казалось, что никак не меньше десяти. Но он по-прежнему прекрасно понимал, что главная опасность — не пули, а фугасы, установленные под пролетами моста.

— Эй, Мак! Эй, Мак!

Солдат обращался к нему. Солдат, перелезший через ограждение.

— Эй, Мак! Посмотри! Видишь этот кабель? Сможешь перебить его?

Бат проследил за его рукой: солдат указывал на кабель диаметром в пару дюймов, идущий с восточной стороны и ныряющий под мост, несомненно, к фугасам.

— Перебей его! Постарайся перебить!

Бат кивнул. Армейский карабин не отличался точностью, но Бат положил его на ограждение моста, прицелился. Первая пуля прошла чуть выше. Он изменил прицел. Вторая пуля надорвала кабель. Третья и четвертая довершили дело: концы кабеля упали вниз.

— Эй, Мак…

Он слишком долго стоял на одном месте, и сам превратился в цель. Что-то ударило в правую часть грудной клетки. Жгучая боль пронзила тело. Он ничего не помнил после того, как сержант Эмори оттащил его за стальную балку.

3

«В тот день, 7 марта 1945 года, лейтенант Джонас Э. Батиста, возглавляя атаку своего взвода на Людендорфском мосту под сильным огнем противника, в лучших традициях офицеров пехоты, остановился и, практически подставив себя под вражеские пули, несколькими точными выстрелами из карабина перерубил кабель, соединяющий мощные фугасы, заложенные под мостом, с источником электроэнергии на восточном берегу, тем самым предотвратив подрыв этих фугасов. Но сам лейтенант Батиста получил при этом тяжелое ранение.

Лейтенант Джонас Э. Батиста в критической ситуации проявил незаурядные храбрость и мужество, как и положено офицеру армии Соединенных Штатов.

Приказываю наградить лейтенанта Джонаса Э. Батисту крестом «За выдающиеся заслуги».

Его также произвели в капитаны. Сначала он лежал в госпитале в Антверпене, затем в Париже, наконец — в Уолтер-Риде. На Рождество он прибыл на гасиенду неподалеку от Кордовы.

За время отсутствия Джонаса дедушка умер. Без него гасиенда опустела. Теперь после обеда Вирхилио Эскаланте предлагал ему выпить бренди, выкурить сигару. Он поехал с Джонасом в город и оставил его заботам лучшей молодой puta, какую могла предложить Кордова. Бат не отказался. Потом он не раз бывал у нее. Она многому его научила.

По окончании отпуска он вернулся в госпиталь в Уолтер-Риде. Война закончилась, и его обещали демобилизовать, как только будут готовы все документы. Он навел справки о капрале Прицо. Молодой человек остался в живых и теперь обретался дома, на своей ферме вблизи Уэткинс-Глена. Он справился о Джерри Рабине и узнал, что энсин Джерри Рабин погиб в битве в Коралловом море. Капитан, теперь майор, Граймс находился в Японии: профессиональный военный, он остался в армии. Сержант Дэйв Эмори вернулся в Бостон.

Бат подал заявление в Гарвард с просьбой разрешить ему возобновить учебу с осени сорок шестого года.

До осеннего семестра оставалось шесть месяцев. Бат купил автомобиль: «кадиллак» выпуска тридцать восьмого года. Поехал в Уэткинс-Глен и навестил капрала Прицо. Потом прибыл в Кембридж и начал подыскивать место для жилья. Возвращающиеся с войны ветераны не хотели жить в общежитиях. Не было такого желания и у Бата. Он искал себе квартиру.

Бат вспомнил, что Дэйв Эмори жил в Бостоне. Он позвонил бывшему сержанту, и они встретились в кембриджском пабе. Заказали пиво, сандвичи.

К воспоминаниям они обратились уже после первой кружки.

— Ты спас мне жизнь, — напомнил Бат Дэйву.

— Как бы не так. Ты уже упал. Они не тратили патроны на лежащих.

— Так они могли бы потратить их на тебя, когда ты бежал ко мне.

Дэйв покачал головой:

— Все равно надо было куда-то бежать. Другие бежали к восточному краю моста, где огонь был плотнее. Я, возможно, спас свою жизнь, оттаскивая тебя за балку.

Такой же высокий, как и Бат, Дэйв Эмори был куда крупнее его. Широкие плечи, мощный торс, мускулистые руки и ноги. На его мясистом лице редко появлялась улыбка, но он обладал тонким чувством юмора, и его остроты всегда били в точку. На два года старше Бата, осенью он возвращался на последний курс. А потом намеревался закончить юридическую школу.

— Что ты делаешь этим летом, Дэйв?

— Ничего. Деньги у меня есть. Буду сидеть у радиоприемника да посасывать пиво. Полагаю, я имею право немного отдохнуть, прежде чем вновь браться за дело.

Бат нахмурился. Почесал подбородок.

— Тебе скучно?

Дэйв склонил голову на бок, втянул уголок нижней губы меж зубов. Помялся, прежде чем ответить:

— Да. Наверное, скучно. Ты меня понимаешь.

— Естественно, понимаю. Это был чудовищный кошмар, Дэйв, но только там можно чувствовать себя настоящим мужчиной. И едва ли что с этим сравнится. Мы должны себе в этом признаться. Будем молить Бога, что никогда в жизни нам более не придется… Но уж скуке там места не находилось. Неужели вся наша оставшаяся жизнь будет скучной в сравнении…

— Ты абсолютно уверен, что хочешь вернуться в Гарвард? — спросил Дэйв.

— Нет. Но должен же я что-то делать, а ничего более подходящего я не вижу. Кроме того… я не хочу разочаровывать маму.

Дэйв хохотнул:

— Очень веская причина. Сколько тебе лет, лейтенант? Двадцать один?

— Еще нет, но, пожалуйста, не называй меня лейтенантом.

— Так что нам делать со скукой? — полюбопытствовал Дэйв. — Найдем пару баб?

— Когда я приехал домой прошлой осенью, мой отчим свел меня с лучшей местной проституткой. Я об этом не жалею, но… — Бат пожал плечами.

Дэйв кивнул.

— На первом курсе, — продолжал Бат, — в конце сорок второго и в начале сорок третьего, мой сосед по комнате ни о чем не мог думать, кроме как о женщинах. Он говорил, что не хочет умереть девственником. Ну… ему это удалось. Он умер, но не девственником. Господи, сколько мы на это положили сил! Моя первая женщина… Теперь-то я знаю, что в ней не было ничего особенного, но тогда…

— Первый раз запоминается, — подтвердил Дэйв. — Потом все иначе. Покров тайны сорван…

— Я ужасно боялся, что меня подстрелят. А потом меня ранили. Ты знаешь, дважды. Удовольствие, конечно, маленькое. Но меня могли и убить. Или искалечить.

— Тебе же пробили легкое, не так ли? Я видел, как кровь бежала у тебя изо рта.

— В легкое попали осколки ребер. У немцев хорошие патроны. Пули пробивают насквозь. А вот костяные осколки — нет. Давай поговорим о чем-нибудь еще.

— Тебе нужен сосед по комнате? — спросил Дэйв.

— Конечно.

— У тебя есть машина. У меня тоже. Это означает, что нам не обязательно жить в Кембридже. Почему бы нам не устроиться в Лексингтоне? За такую же квартиру мы сможем платить меньше, а пять или шесть миль на машине — сущий пустяк.

— Договорились, — кивнул Бат.

— Но прежде чем мы поселимся вместе, я бы хотел получить у тебя ответ на один вопрос. В роте тебя считали человеком загадочным. Мы даже не знали, как тебя зовут.

Бат сухо улыбнулся:

— Меня зовут Джонас Энрике Рауль Корд-и-Батиста.

— Корд! Джонас… Джонас Корд!

— Мой отец. А Фульхенсио Батиста — родной дядя моей матери.

— Но ты взял фамилию Батиста, а не Корд.

— Это случайность. Батиста стоит последней, поэтому люди и предпочитают называть меня по этой фамилии.

— А как бы хотел ты?

— Мне без разницы.

— А что думает твой отец?

— Я его никогда не видел.

— Ясно. Больше вопросов у меня нет.

На следующий день они поехали в Лексингтон. Сняли второй этаж в большом старом доме. Комнаты сдавались с мебелью, но они сказали хозяйке, что перенесут старую мебель в подвал или на чердак, а себе купят новую. Они обставили гостиную, две спальни, кухню, ванную и незамедлительно перебрались в свое новое жилище.

4

Бат подумывал о том, чтобы связаться с отцом. О Джонасе Корде постоянно писали газеты. В госпитале в Антверпене он прочитал о том, как гигантский самолет-амфибия, который пилотировал его отец, рухнул в Тихий океан неподалеку от Сан-Диего. Самолет этот обошелся его отцу в семнадцать миллионов долларов. Потом, когда Бата перевезли в Париж, из другой статьи он узнал о женитьбе отца. Причем женился он на своей прежней жене. Прочитал он и о том, что Джонас Корд собирается наладить производство телевизионных приемников, которые будут принимать картинки точно так же, как радиоприемники принимают музыку и голоса. В статье приводились его слова о том, что в ближайшие годы телевизоры появятся в домах миллионов американцев. Занятой человек. Возможно, он не захочет встречаться с сыном, о существовании которого даже не подозревает.

В любом случае, Бат решил отложить эту встречу до окончания учебы. Вот когда он станет кем-то, врачом, адвокатом, торговцем, инженером, тогда он, возможно, сможет предстать перед одним из столпов американского делового мира. Он должен предстать перед ним твердо стоящим на ногах, чтобы его отец не подумал, что он пришел как проситель.

Другими словами, Бат не хотел встречаться с отцом до тех пор, пока не сможет, если у него возникнет такое желание, послать отца на все четыре стороны.

Глава XI

1

— Тони, Тони, Тони, Тони… Я люблю тебя, Антония Максим. Ты выйдешь за меня замуж?

Антония Максим, она произносила свое имя как А-ан-то-нии-а, заглянула ему в глаза, игриво улыбнулась:

— Ты мог бы и не спрашивать, Бат. Ты знаешь, что я выйду за тебя замуж. Ты знаешь, что я тебя люблю. Я это доказала, не так ли? Ты прекрасно знаешь, что я тебя люблю.

Эта осенняя суббота выдалась солнечной, и многие гарвардцы и студентки Рэдклиффа отправились на футбольный матч. Туда же ушел и Дэйв, за компанию с друзьями, а не потому, что ему нравился футбол. И теперь Бат и Тони блаженствовали в залитой солнцем, просторной гостиной снимаемой Батом и Дэйвом квартиры в Лексингтоне.

Бат лежал на диване голый. Тони уже научилась не смотреть на уродливый лиловый шрам, отметину немецкой пули, попавшей в нижнюю часть грудной клетки и едва не убившей Бата. Старалась она не замечать и другой шрам, белую полоску на левом предплечье, след от пули, не зацепившей кость. Тем более, что ей было куда смотреть: на орган между ног Бата, огромный, она, во всяком случае, таких еще не видела, прямой и твердый. Бат хорошо загорел. Прошлое лето, лето сорок седьмого года, он провел в Мексике, главным образом играя в теннис да нежась на солнце у бассейна. Стройный, мускулистый мужчина, уверенный в своих силах.

Наряд Тони состоял из белых трусиков из искусственного шелка. Природа не обделила ее красотой. Темно-каштановые волосы, большие карие глаза, маленький рот с полными губами, высокие скулы, четкая линия подбородка. И на теле ее не было ни унции жира. Могла Тони гордиться и высокой, упругой грудью с большими розовыми сосками. Трусики закрывали влажно-розовую пещеру, с которой Бат уже наладил тесное знакомство.

Бат знал, что Тони всегда с готовностью демонстрирует ему ноги, бедра, живот, грудь и никогда не торопится их прикрыть, а вот выставлять напоказ «ежик» не любит и стягивает трусики, лишь когда оставаться в них невозможно.

В данный момент такой необходимости не было. Тони прошлась языком по мошонке Бата, затем двинулась по пенису к головке. Бат глубоко вдохнул, стон удовлетворенности сорвался с его губ.

— Тебе это нравится, не так ли? — улыбнулась Тони.

— Я же сам тебя и учил. — Он погладил ее по плечу.

— Да… если бы два месяца тому назад меня спросили, делаю ли я это, я бы ответила, разумеется нет и надо быть сумасшедшим, чтобы подумать такое про меня.

— Именно это ты и сказала, когда я предложил тебе попробовать.

А предложил он лишь потому, что, оказавшись в постели, они обнаружили отсутствие презервативов, пачка опустела. Тони негодующе покачала головой.

— Ты хочешь, чтобы я взяла у тебя в рот? Да за кого ты меня принимаешь?

Тем не менее она наклонилась и импульсивно поцеловала его пенис. На следующий день, после того как они доставили друг другу удовольствие, она сдернула презерватив, вытерла пенис салфеткой и вновь поцеловала его. А потом осторожно лизнула, удостоив своим вниманием и крайнюю плоть, блестевшую спермой. Подняла голову, посмотрела на Бата, нахмурилась, а потом быстро и решительно открыла рот и заглотила член на половину его длины. Подержала во рту десять секунд, затем вытащила.

— Этого ты всегда хотел. Иметь персональную минетчицу.

Прошла еще неделя, прежде чем она позволила ему кончить ей в рот. Теперь же, имея богатую практику, она ритмично работала языком и губами. У нее был свой метод. Ее голова не ходила вверх-вниз, она не использовала руки, только рот, находя самые чувствительные места и массируя их языком, лаская могучую колонну влажными губами.

— Не вздумай кончить, — предупредила она. — Еще рано.

— Я не лишу тебя этой забавы, — заверил ее Бат.

Тони хохотнула:

— Это забавно… в определенном смысле. Но ты… Ты это любишь, не так ли?

Бат обеими руками взбил ей волосы.

— Я люблю тебя, Тони.

Она откинула голову, зажала его член в руках.

— И я тебя люблю, Бат. Ты знаешь, как я тебя люблю.

Она училась на последнем курсе в Рэдклиффе, он — на третьем в Гарварде. Встретились они шесть недель тому назад на лекции по психологии. Она была на год моложе, ей еще не исполнился двадцать один год, но она уже хорошо знала, что ей нравится и чего хочется.

2

Антония не помнила тех времен, когда у них не было лодки. От тридцатых годов в памяти у нее остались солнечные дни, проведенные на голубой воде. Депрессия не ассоциировалась у нее с детством, в отличие от лодки, покачивающейся у пристани в канале, проходившем позади их дома в Форт-Лодердейле. Поначалу это была девятнадцатифутовая посудина с одним бензиновым двигателем. Ей всегда хотелось поехать на рыбалку, но, когда родители брали ее с собой, девочка быстро начинала скучать. От качки ее подташнивало, а рыбины, которых вытаскивали родители, иной раз и пугали. И еще, они не позволяли ей снимать спасательный жилет. А какое унижение испытывала она, писая, присев на корточки, в банку, поскольку туалета на лодке не имелось.

Тони помнила день, когда аллигатор вылез из канала за их домом и схватил ее любимого щенка кокер-спаниеля. Отец выбежал из дома с бейсбольной битой, но аллигатор уже утащил визжащего щенка под воду, прежде чем отец успел достичь берега. Щенок погиб, он захлебнулся.

Тони помнила, как отец и мать отогнали ее на нос лодки, вытаскивая на корму извивающуюся акулу. Отец несколько раз ударил акулу по голове бейсбольной битой, прежде чем та затихла, но, по словам родителей, хищница по-прежнему оставалась опасной. И Тони в ужасе застыла на носу лодки, ожидая, что с минуты на минуту акула оживет и утащит родителей под воду, как утащил щенка аллигатор.

Девочка научилась плавать в два с половиной года. Рядом с домом у них был большой пруд. Иногда ей приходилось прогонять птиц, чтобы поплавать. Мать Тони покупала куриные головы и с рук кормила и цапель и пеликанов, поэтому птицы так и кишели на пруду у Максимов, вызывая неудовольствие соседей. Отец Тони огородил двор со стороны канала проволочным забором, чтобы аллигаторы не могли туда попасть, и следующий щенок Тони выжил. Она назвала его Щенок, и с этой кличкой собака дожила до самой смерти.

Старую лодку сменила новая: рыбацкая шхуна с двумя дизельными двигателями, которую они назвали по своей фамилии «Максим». На «Максиме» они могли проводить в море весь уик-энд. Тони шхуна понравилась. Там были камбуз и туалет, а если девочка уставала, она могла отдохнуть на своей койке. Специальные приспособления помогали рыбаку, поймавшему особо крупную добычу. Рыбалка становилась более захватывающей.

С ними плавал даже Щенок. Обязанность подтирать за ним палубу легла на Тони.

В одиннадцать лет Тони поймала свою первую крупную рыбу, четырехфутовую скумбрию, а в тринадцать список ее трофеев пополнился марлином. Из него сделали чучело, которое с тех пор украшало кабинет отца.

Доктор Джин-Пол Максим, симпатичный, располагающий к себе мужчина, специализировался в психиатрии. Тони с юных лет отметила, что психиатры зарабатывают много денег. Ее родители выделялись достатком даже среди тех, кто жил по берегам каналов Форт-Лодердейла. И лишь гораздо позже она разобралась, каким образом психиатр зарабатывает эти деньги. Потом, произнеся эту фразу, она добавляла, что все равно ничего не может понять.

Мать Тони, Бланш Максим, с первого взгляда привлекала внимание: загорелое лицо, выгоревшие на солнце волосы, холодные светло-синие глаза и большие зубы.

Тони не ходила в муниципальную школу. Ее сразу же определили в частную Академию Сивью. В старших классах она стала редактором школьной газеты и ежегодника, членом студии драмы и президентом «Le Cercle Français»[26]. Она играла в баскетбол и теннис.

Если Антония и выделялась в Сивью, то лишь одним: ее родители жили вместе. Редко у кого из девочек были полные семьи. Потом она стала такой же, как все. Она знала, что родители иной раз ссорятся. Но Тони несказанно удивилась, когда в четырнадцать лет добрая седовласая женщина в толстых очках спросила, хочет она жить с отцом или с матерью?

Что Тони хотела… позднее, она сочла свои тогдашние мотивы голым детским цинизмом. Она хотела спать в собственной комнате, с Щенком под кроватью, плавать в своем пруду, выходить в море на «Максиме». Что означало — жить с отцом. Так она и ответила.

Ей не пришлось испытывать чувства вины за свой выбор. Потом она узнала, что у Бланш был долгий, десятимесячный роман с адвокатом из Майами, о котором в конце концов узнал и доктор Максим. Адвокат, как выяснила Тони, навещая мать, терпеть не мог ни психиатрии, ни морской рыбалки. Он отдавал предпочтение гольфу и теннису, которым теперь увлеклась, по ее собственным словам, и Бланш.

Не прошло и года, как доктор Максим женился на другой высокой загорелой блондинке. Звали ее Моргана, она восхищалась его шхуной и говорила, что любит его дочь и собаку дочери. Говорила вроде бы искренне. Моргана попыталась подружиться с Антонией, и та ее приняла. Так что для Тони смена матери, если не считать начального шока, прошла практически безболезненно.

3

Когда Антонии исполнилось пятнадцать лет, ее безоблачное детство — забавы со Щенком, купание в пруду, рыбалка с «Максима», занятия в Сивью, пробуждающийся интерес к мальчикам, — омраченное разве что непостижимостью задач по тригонометрии, оборвалось в один день: 7 декабря 1941 года.

Тони интересовала война. Интересовала до такой степени, что она держала в спальне карту Европы, вырезанную из «Нэшнл джиогрэфик», и отмечала красными и белыми флажками наступление и отступление армий. Правда, все это происходило далеко-далеко, в тысячах миль от Флориды. Но в первую же неделю после седьмого декабря «Максим» вытащили из воды и закатили в ангар, где и оставили на неопределенное время. Хуже того, в одну из январских ночей ее разбудил далекий грохот, а горизонт на востоке окрасился багрянцем. Немецкая подлодка торпедировала танкер в двадцати милях от побережья, в тех водах, где Максимы ловили рыбу двадцать уик-эндов в году. Война не просто подошла к их дому: она поселилась у них во дворе.

Пляжи закрылись. Национальные гвардейцы патрулировали их днем и ночью, опутывали колючей проволокой, строили укрепления на случай внезапной высадки немецких коммандос. Власти Форт-Лодердейла готовились к отражению как бомбардировок, так и атак десанта подводных лодок. Отца Тони вызвали в больницу, где включили в одну из бригад «скорой помощи», приданных Национальной гвардии. Ее мачеха училась работать на коммутаторе в центре связи Национальной гвардии. Когда они уходили на учения, Антония оставалась дома одна. Тяжелые, не пропускающие свет шторы затягивали окна, и Тони не могла видеть, что происходит снаружи. Она выключала в доме свет и через люк выбиралась на крышу, где провела много ночей, вздрагивая от каждого шороха. Дважды она видела взрывающиеся после попадания торпед корабли.

Все радости жизни отошли на задний план, теперь все подчинялось законам военного времени. Тони как патриотка воспринимала происходящее, как должное. Но она чувствовала, что кое в чем ее ущемляют. Ей тоже приходилось идти на жертвы, которые другим могли показаться незначительными. К примеру, отец намеревался подарить ей к шестнадцатилетию свой старый «плимут» и купить себе новый автомобиль. Нынче речь о новой машине уже не шла. Он не мог купить даже бензин для старой.

В это же время произошло первое знакомство Тони с сексом. Где-то за месяц до ее семнадцатилетия два парня умудрились разжиться бензином и пригласили двух девушек проехаться в большом старом синем «паккарде» в Эверглейдс. Там они нашли укромное местечко, одна парочка отправлялась гулять по окрестностям, любуясь красотами дикой природы и оставляя второй заднее сиденье «паккарда». Полчаса спустя они менялись местами. Тони так возбудили опытные руки и губы молодого человека, что она пошла несколько дальше, чем намеревалась сначала.

Потом она решила, что молодой человек воспользовался ее наивностью, и более с ним не встречалась. Ей понравился другой мальчик, и несколько недель они предавались любовным утехам на диване в гостиной ее дома, затянув окна черными портьерами. Дважды они это делали на крыше, а над ними на высоте двухсот футов летали самолеты береговой охраны, выискивая нарушителей режима затемнения на атлантическом побережье Флориды. Но ни лучика света не проникало наружу, и пилоты не видели, что делается на крыше.

4

В мае 1944 года Антония Максим закончила Академию Сивью с лучшими в выпуске отметками.

Ее мать хотела, чтобы она поступила в колледж Роллинса, отец рекомендовал ей университет Эмори, а мачеха советовала идти в Рэдклифф. Она подала документы в эти учебные заведения и еще в несколько других. Ее приняли всюду. Она выбрала Рэдклифф.

Фотографии, которые она посылала с заявлением, показывали, что девушка она исключительно симпатичная. Лицо ее потеряло детскую округлость. Волосы свободно падали на плечи. Она была красива, но без фарфоровой кукольности.

Вторая миссис Максим активно участвовала в деятельности демократической партии. В сорок четвертом году ее избрали делегатом на национальный конгресс. Она прилагала немало усилий, чтобы Антония встречалась со всеми известными политиками-демократами, приезжавшими на юг Флориды. Так Антония познакомилась и с сенатором Гарри Трумэном, который баллотировался в вице-президенты в паре с президентом Рузвельтом. Мистер Трумэн заметил, что и у него дочь того же возраста (на самом деле Маргарет Трумэн была на два года старше), и выразил надежду, что Антония Максим будет столь же убежденной сторонницей демократической партии, как и его дочь.

Осенью сорок четвертого года она прибыла в Кембридж, штат Массачусетс. И в первый же день ее охватила тревога, даже страх. Она показалась себе безнадежной провинциалкой, неопытной, наивной, плохо образованной. Через месяц пессимизма у нее поубавилось, она еще признавала за собой провинциальность и неопытность, но уже не считала себя более наивной или плохо образованной по сравнению с сокурсницами. К концу семестра у нее уже сложилось твердое убеждение, что провинциальности в ней, может, и поменьше, чем у многих. Поскольку никто не мог конкурировать в провинциальности с нью-йоркцами, разве что уроженцы Новой Англии. Она уже знала, что ни в чем никому не уступает.

Только в одном, пожалуй, они стояли на ступень выше. Тони не видела не только Парижа или Лондона, но даже Техаса или Калифорнии, а вот они там бывали и могли без умолку болтать о тех или иных отелях и ресторанах, гадая, переживут они войну или нет. Когда же разговор заходил о том, где и как девушек лишили невинности, Тони как бы забывала заднее сиденье «паккарда» и говорила, что случилось это на плоской крыше во время воздушной тревоги, в реве низко летящих самолетов. Никто из них не мог придумать что-либо более удивительное.

Училась она блестяще. Специализировалась по истории, изучая также политологию и иностранные языки. Мать написала ей письмо, предлагая встретиться с бостонским косметологом, рекомендованным кем-то из ее друзей. С ее внешностью, полагала мать Тони, она может стать манекенщицей или даже актрисой.

У Тони появились и приятели. Юноши, которых не призвали в армию, были… слишком молоды. Многие из вернувшихся ветеранов уже успели жениться. Других отличала замкнутость, некоторых — агрессивность. Она встречалась с двумя и одному даже отдалась, но они разошлись в разные стороны, не ощутив взаимной тяги друг к другу.

Во время весенних каникул на первом курсе она встретилась с мачехой в Вашингтоне, где та представила Тони многим сенаторам и конгрессменам. Побывала с ней Тони и в редакции «Вашингтон пост», где познакомилась с издателем и редакторами ведущих отделов. В номере отеля Моргана и Тони поговорили о том, что будет делать Тони, закончив Рэдклифф. Собирается ли она замуж? Нет, вроде бы не за кого. Интересует ли ее политическая кухня? Да. Понравился ли ей Вашингтон? Да. Это хорошо. Тогда… Может, ей начать свою карьеру помощником кого-либо из конгрессменов? Моргана пообещала навести справки.

5

На последнем семестре своего выпускного курса она записалась в класс аномальной психологии, полагая, что эти знания ей пригодятся в работе. Занятия начинались в восемь часов, поэтому на первое многие пришли с бумажными стаканчиками кофе, еще не выкурив первую утреннюю сигарету. Тони, поставив на подлокотник полный стаканчик, щелкнула «зиппо». Она была в синих джинсах и белой мужской рубашке, которую носила навыпуск, не застегивая верхней пуговицы, коричневых сандалиях и белых носках. Из восьми студенток, решивших познакомиться с аномальной психологией, лишь двое одевались иначе: джинсы и мужские рубашки стали в Рэдклиффе униформой.

Профессор начал с объявления, что курить в аудитории он разрешит, лишь когда погода позволит держать окна открытыми. В противном случае — никаких сигарет.

— А почему надо ждать, пока погода испортится? — раздался вопрос с заднего ряда.

Обернувшись, Тони увидела симпатичного парня с ярко-синими глазами. Он тоже носил белую рубашку, но заправленную в брюки цвета хаки. Она уже хотела пронзить его вызывающим взглядом, даже выпустить струю дыма ему в лицо, но передумала. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга. Он едва заметно улыбнулся.

— Мне нравится ваша идея, мистер…

— Батиста.

— О да. Мистер Батиста. Мне нравится ваша идея, но полагаю, нам придется придерживаться первоначального плана, чтобы не вызвать ломку у пристрастившихся к никотину.

Тони слышала о Джонасе Корд-и-Батиста, которого обычно звали Бат. В Кембридже его знали. Вроде бы он был незаконнорожденным сыном промышленного магната Джонаса Корда и состоял в родстве с бывшим и, возможно, будущим президентом Кубы, Фульхенсио Батиста. Разумеется, он воевал и вернулся с войны раненным и награжденным. В Кембридже он учился уже второй год, но она увидела его впервые.

— Надеюсь, дым моей сигареты не достиг вашего носа? — спросила она Бата после занятий.

— Надеюсь, мое предложение не помешало вам насладиться сигаретой? — ответил он вопросом на вопрос.

Она улыбнулась:

— Меня зовут Антония Максим, но я откликаюсь на Тони.

— А меня обычно зовут Бат. Многим как-то не по себе от моего имени — Джонас. У вас есть девятичасовая лекция?

— Нет.

— У меня тоже. Не заглянуть ли нам в кафетерий?

Через два дня он пригласил ее в кино и на обед. Два месяца спустя их друзья знали, что Тони Максим и Бат любят друг друга и собираются пожениться. Некоторые заметили, что она бросила курить и теперь заправляет рубашку в джинсы.

Когда его мать, сеньора Соня Батиста, второй раз приехала в Бостон (за время учебы сына в Гарварде она приезжала в Соединенные Штаты дважды), она остановилась в «Копли». За пять дней, проведенных ею в городе, Тони Максим два раза обедала у нее.

6

Некоторые из подруг Тони не могли понять, с чего это она влюбилась в Джонаса Корд-и-Батиста. Да, они признавали, что он красив и, скорее всего, богат, но очень уж он был странным. Он изучал дисциплины, вроде бы не связанные между собой: историю, право, экономику, химию, физику, философию, литературу, искусство. Днем его видели на лекциях, вечером — в библиотеке, жил он в Лексингтоне и не выказывал желания сходиться с сокурсниками. И еще он совсем не увлекался тем, что составляло для многих суть существования. Не ходил на футбольные матчи. Не появлялся на берегу реки во время лодочных гонок. Он как бы говорил всем, что не в восторге от Гарварда и не думает, будто ему оказали честь, приняв его в знаменитый колледж.

Тони такие рассуждения отметала. Что, собственно, в этом удивительного? Многие ветераны вели себя точно так же. Они слишком много повидали, слишком много испытали на себе, чтобы переживать за исход футбольного матча. Что же касается приема в колледж, то Бат отличался выдающимися способностями. И, по ее разумению, не Бат, а Гарвард должен гордится тем, что Бат решил учиться именно здесь.

Тони познакомилась с его матерью, но не с отцом. В конце концов он признался, что никогда не видел его и не уверен, хочется ли ему этого. Мехико и Кордова находились слишком далеко, чтобы часто ездить туда. Он был дома летом и не собирался ехать на Рождество. Поэтому принял предложение ее семьи провести рождественские каникулы во Флориде.

Доктору Максиму не нравились намерения его дочери выйти замуж за незаконнорожденного сына Джонаса Корда, но он примирился с этой мыслью, увидев, как Бат управляется с большим гарпуном. Молодому человеку доводилось рыбачить в море неподалеку от Веракруса, и он знал, как вытащить на борт большую рыбину. А последние сомнения покинули доктора Максима, когда Бат аккуратненько подвел его рыбацкую шхуну к пристани, практически без помощи руля, манипулируя лишь мощностью двигателей. После этого доктор решил, что такой зять ему подойдет.

И Моргане с каждым обедом и послеобеденной беседой он нравился все больше. Когда же он сказал, что президента Трумэна должны переизбрать, и привел разумные доводы в подтверждение своих слов, она решила, что Бат — отличный парень.

Старшие Максимы провожали их в обратный путь, и Моргана не стала комментировать тот очевидный факт, что уехали они в спальном вагоне. Путешествовали они как мистер и миссис Джонас Батиста, поскольку в сорок седьмом году правилами железной дороги не разрешалась продажа билетов в одно купе спального вагона незамужней паре.

— Ты им понравился, — заметила Тони, помахав отцу и мачехе через окно.

— Я старался.

— Очень понравился. Они приняли нашу идею пожениться. Не на все сто процентов, но… у любых родителей останутся сомнения в правильности решения отдать свою дочь незнакомцу, которого выбрали не они. Разумеется… — Она плотоядно улыбнулась. — Если б они знали, что я беру у тебя в рот, они бы тебя убили.

— Тогда нам надо пожениться. И мы сможем жить вместе.

— Скоро поженимся… — Поезд тронулся с места, и она вновь посмотрела на родителей. — Сначала они должны устроить мне помолвку.

Тони не могла переехать в его квартиру в Лексингтоне, но бывала там каждый день. В общежитии она проводила минимум времени, с полуночи до рассвета, как и требовала администрация колледжа. Большая часть ее одежды, книг и обе портативные пишущие машинки перекочевали в Лексингтон.

Две машинки она держала потому, что одна была с греческим шрифтом. На старшем курсе она написала реферат по этике общества на греческом. Назывался он цитатой из Платона: «Демократия переходит в деспотизм».

Бат ею гордился. А Дэйв просто ахал от восторга, глядя, как она печатает свой реферат на машинке с греческим шрифтом. Дэйв советовал Бату поступать в Юридическую школу, в этом его поддержала и Тони. Школа эта сулила ему блестящее будущее. Кроме того, он приобретал конкретную цель. Он и сам думал о поступлении в Юридическую школу. Мать убеждала его поступать туда. Он подал документы, и его приняли, предложив приступить к занятиям осенью сорок восьмого года.

Так что у Бата все определилось.

7

— Мы можем купить дом, — как-то весенним днем сказал он Тони. — Или снять квартиру в Бостоне. — Он улыбнулся. — Не можем же мы и дальше жить с Дэйвом. Я собираюсь поднажать, позаниматься летом и получить диплом на шесть месяцев раньше. А потом… Нью-Йорк. Или ты предпочтешь Коннектикут?

— Бат… А как же моя работа в Вашингтоне? Я же говорила тебе, что меня почти наверняка берет в помощники сенатор Спессард Холланд.

Бат насупился:

— Ты хочешь сказать, что, даже став моей женой…

Она кивнула:

— Конечно. Я хочу работать. Ради этого я и учусь. Вашингтон — то самое место, где человек может проявить себя.

— А как же дети?

— Пока я не хочу иметь детей. Я хочу посмотреть, на что я способна. Тогда… Время еще будет. Мне только двадцать два.

— Отличный возраст для того, чтобы рожать.

— Я же не собираюсь тянуть еще десять или пятнадцать лет. Но я поступала в колледж не для того, чтобы становиться домохозяйкой. Как мои мать и мачеха. В мире есть более важные вещи, чем покупка продуктов, стирка белья и игра в гольф. Мы с тобой должны найти взаимоприемлемое решение, Бат. Одно из условий — в течение нескольких лет детей у меня не будет.

— Так, значит, — в его голосе появились резкие нотки, — все уже определено? Ты решила!

— Обсуждать тут нечего, — ответила Тони.

— Кроме того, что нашу семейную жизнь ты готова принести в жертву своей карьере? — прорычал он.

— Ну… а разве твой отец не приносил свою семейную жизнь… и вообще все в жертву своему бизнесу?

— Нет. Я тебе не какой-то паршивый Norteamericano!

— Правда? И в чем ты собираешься быть другим?

— Мой… отец… во мне лишь его гены, и ничего больше. Хорошо. Из того, что я знаю о нем, он действительно приносил все в жертву своему бизнесу: любовь к моей матери, любовь к своей жене, дом, дружбу… В «Тайм» написано, что он впервые увидел дочь, когда той исполнилось четырнадцать лет. У него есть сын, о существовании которого он не подозревает до сих пор. Он не женился на моей матери. Он женился на другой женщине, затем ушел от нее, и она развелась с ним… А потом он вновь женился на ней. Я люблю тебя и…

— И я люблю тебя, Бат, — прервала его Тони. — Но я также и личность. Если мы поженимся, тебе придется это признать.

— Я уже это признаю.

— Тогда не проси меня переселяться в дом или квартиру в Массачусетсе и каждый вечер жарить бифштекс, ожидая, пока ты вернешься с работы. Я собираюсь в Вашингтон. И поеду туда.

Он вздохнул:

— Тогда нам лучше отложить свадьбу. На какое-то время. Пока я не окончу Юридическую школу. Пока ты… не сделаешь того, что, по твоему разумению, должна сделать.

— Если бы я так сильно не любила тебя, то послала бы к черту, — пробормотала Тони. — Я просто должна это сделать. Но не могу, потому что люблю.

— Я тоже тебя люблю.

Тони кивнула:

— Так может, мы найдем выход. Слушай, я должна быть в Вашингтоне шестнадцатого июня. И весь уик-энд буду там одна, скучая по тебе. Приезжай ко мне на тот уик-энд. Пообещай, что приедешь.

— Конечно. Я попытаюсь.

Она поняла, что его слова означают отказ. Он не приехал.

Глава XII

1

— Бат? Почему Бат? Потому что ты выбрал фамилию Батиста?

Джонас и Бат сидели в «Порше-356» Бата. Тот убедил отца, что переезжать на последний этаж отеля в Акапулько глупо, если он может снять комфортабельный дом в Мехико, заплатив в пять раз меньше. Кроме того, обеспечить безопасность и надежную связь с Америкой в Мехико гораздо проще, чем в Акапулько.

Джонас согласился. Он пришел к выводу, что гораздо быстрее наладит отношения с вновь обретенным сыном, если последует его предложению в столь важном деле.

Используя свои связи среди торговцев недвижимостью, Бат нашел, как ему показалось, подходящее место. И теперь вез туда Джонаса.

— Видишь ли, от меня это не зависело. Здесь, в Мехико, меня зовут Корд. В Штатах же не понимают испанской традиции использования фамилий обоих родителей. И Батистой я стал потому, что эта фамилия стояла последней.

Отодвинувшись к самой дверце, Джонас наблюдал за сыном. Загадочный парень. Прожитое не оставило на нем следа, и он смотрел на дорогу и идущие рядом автомобили с невинностью юноши, делающего первые шаги в этом мире. Джонас искал отметины, оставленные войной, ранами, и не находил. Он искал проявления любопытства, может даже негодования, которое незаконнорожденный сын мог испытывать к своему отцу, бросившему мать, но и здесь его поиски не приносили результата.

— Понимаешь, я не знал, что твоя мать беременна.

Бат коротко глянул на него.

— Разве от этого что-то изменилось бы? — спросил он.

— Да… Да, черт побери, изменилось бы! Еще как изменилось бы.

— Рад это слышать. — Спокойствие его не поколебали ни «черт побери», ни повышенный тон отца. Машину он вел уверенно, петляя меж другими, менее мощными автомобилями.

Джонас сменил тему:

— Ты, разумеется, знаешь, почему я в Мехико.

— Да. Я читаю газеты.

— Я скрываюсь не от правосудия.

— Скорее, не хочешь предстать перед неправедным судом, — усмехнулся Бат.

— Причины политические.

— В газетах так и пишут.

Джонас кивнул:

— Значит, тебе с этим все ясно?

— Я, естественно, не располагаю полной информацией. Но из того, что мне известно…

— Многое из того, что обо мне говорят, соответствует действительности, — оборвал его Джонас. — Но я не преступник. Даю тебе слово, я не преступник.

— Тебе нет нужды убеждать в этом меня.

Минуту-другую Джонас смотрел прямо перед собой.

— Я дурно обошелся с твоей матерью. И теперь радуюсь, видя, что она счастлива. Со мной ей было бы хуже. Ты понимаешь? Ты достаточно много знаешь обо мне, чтобы это понимать. Так?

— Не пытайся оправдываться. — Бат не отрывал глаз от дороги. — В этом нет необходимости. А если бы была, оправдаться бы тебе не удалось. Насчет тебя она все решила давным-давно. Даже теперь ты нашел ее лишь потому, что хочешь использовать, надеешься, что она поможет тебе в переговорах с ее дядей.

— Я вижу, что и ты все решил. И я могу не оправдываться перед тобой. Я знать не знал о твоем существовании. Но этот факт во внимание не принимается.

Бат вновь взглянул на отца:

— Именно так.

Джонас прислонился спиной к правой дверце и мрачно смотрел на сына. Да уж, в нем чувствовались гены Кордов.

— Вернемся к нашим баранам. Мне нужно… спрятаться.

— Зачем? — спросил Бат. — Официально правительство Мексики не знает о твоем присутствии. Неофициально оно закроет на это глаза. За очень маленькие деньги. Кроме того, я чувствую, что и американским властям надоела эта погоня. Я прочитал несколько передовиц, в которых прямо говорилось, что у государства есть дела поважнее охоты за тобой. Кстати, во сколько обошлись тебе эти передовицы?

— Джонас… Бат. Ты слишком много знаешь.

Бат наконец-то улыбнулся:

— Человек может пройти по жизни, так ничего и не узнав. Правда, я не уверен, что попытаться узнать все это — хорошо.

Джонас кивнул:

— Как я и сказал, ты знаешь слишком много. Я не покупал эти передовицы. Я лишь поделился с редакторами кое-какой информацией.

— Информация для газет дороже денег.

— Ты еще и циник.

— Циник — это тот же реалист.

Джонас широко улыбнулся:

— Что-то ты унаследовал от меня… и от твоего деда. Ты… ты пользуешься фамилией Корд?

— Здесь, в Мексике, я — Корд. Только в Америке они все запутали.

— И все знают, что ты — мой сын?

— Все.

Джонас на мгновение закрыл глаза:

— Все, кроме меня. Я не знал, что у меня есть сын. Ты… ты женат?

— Нет.

— А девушка у тебя есть? Невеста?

— Возможно. Впрочем, скорее, нет. Я думал, что есть, но она выбрала карьеру.

— Как так?

— Я предложил ей стать моей женой, и она согласилась. Затем сенатор Соединенных Штатов взял ее в помощники, и она уехала в Вашингтон. Три года тому назад. За это время мы виделись раза два.

— Я рад, что хоть в чем-то ты показал себя круглым дураком.

— В каком смысле?

— То ли твоя дурость проявилось в том, что ты предложил ей стать твоей женой, то ли о ней говорит твое возмущение ее стремлением сделать карьеру. Я прав?

— Это сугубо личное дело, — пробурчал Бат.

— Что должны обсуждать отец с сыном, как не личные дела?

— Для меня это внове.

— Для меня тоже, — кивнул Джонас. — Мой отец никогда не говорил со мной о личном, только устраивал мне разносы то за одно, то за другое. Только после его смерти мне сказали, что он меня любил.

Бат оторвал взгляд от дороги, посмотрел на Джонаса. Нахмурился, покачал головой.

— Если б я знал, что у меня есть сын…

— Ты не спрашивал, — прервал его Бат.

— Я об этом понятия не имел.

— Может, оно и к лучшему. Я не уверен, что смог бы тогда устоять перед тобой.

— А теперь можешь? — полюбопытствовал Джонас.

Бат улыбнулся:

— Ну… Посмотрим.

— Ты сможешь договориться с мексиканскими властями? Насчет моего пребывания в этой стране?

— Я начинающий адвокат. Но моя фирма с этим справится.

— Хорошо. Считай, что у нее появился новый клиент. У меня будут для нее и другие задачи. Но вот о чем я тебя попрошу. Если дело будет личным и конфиденциальным, я хочу, чтобы им занимался ты. У тебя есть в этом свой интерес, знаешь ли.

— О чем ты?

— Ты же мой наследник, дурак ты этакий. Что ты на это скажешь?

— Наследник? — Бат вскинул подбородок. — В Юридической школе меня учили, что ты не можешь отказаться от прав на наследство, поэтому должен заплатить налоги за наследство, даже если не хочешь его получать. Ты обязан взять наследство и расплатиться с государством, прежде чем сможешь избавиться от него. Так что не делай мне никаких одолжений, пока я не решу, что хочу принять их от тебя.

2

Мехико — город контрастов. В центре города небоскребы выстроились вдоль широких проспектов. А чуть в стороне масса людей обитали в жутких трущобах. Вилла, которую нашел для Джонаса Бат, находилась в одном из респектабельных пригородных районов.

Построенный в средиземноморском стиле дом под крышей из красного шифера повернулся к улице и соседям белыми оштукатуренными стенами. Все окна выходили на центральный дворик с небольшим прудом, в котором меж листьев кувшинок лениво плавали большие золотые рыбки. Совсем ручные. Они не выражали ни малейшего неудовольствия, если кто-либо доставал их из воды. По кустам бегали хамелеоны, за ними следили востроглазые птички. Иногда кидались на хамелеонов и ловили самого неосторожного. Просторные комнаты, паркетный пол, белые стены. Массивная мебель, стулья, кресла, диваны обиты кожей разного цвета, от черной до светло-коричневой. Вилла Джонасу понравилась.

Штат слуг состоял из двух человек. Женщина выполняла обязанности поварихи, горничной и прачки, мужчина — садовника и привратника; Жила прислуга в комнатах у кухни.

Билл Шоу остался с Джонасом и занял комнату в южной части дома. Он привез скрамблер, и они установили его на телефонный аппарат. Джонас позвонил Энджи, и она тут же приехала.

Бат приезжал к нему каждый день, так часто, что Джонас начал задумываться, его тот хочет видеть или Энджи. Молодой человек и не пытался скрыть восхищения женщиной своего отца. Он не мог оторвать взгляда от ее ног. Энджи это забавляло, и она специально поднимала юбку повыше. Когда же она замечала, что он таращится на ее грудь, то пожимала плечами и выставляла ее вперед. Поначалу их игры забавляли Джонаса, потом перестали.

В воскресенье Бат предложил поехать на корриду.

— У меня это не самое любимое зрелище, но хоть раз побывать там необходимо.

Он купил им хорошие места в тени. Вокруг сидели болельщики поспокойнее, потому что самая шумная их часть собиралась на солнечной стороне, где билеты стоили подешевле. И действительно, уж раз-то корриду стоило увидеть. Если не ради убийства быков, то затем, чтобы посмотреть на красочные наряды, лошадей, послушать зажигательную музыку.

Энджи сидела между Батом и Джонасом, притягивая восхищенные взгляды. Она пришла в белом платье и в белой шляпке. Сидела, скрестив ноги в щиколотках, как учат на уроках этикета. И никто, а в особенности Бат, не догадывался, что эти уроки она получала в тюрьме. Энджи внимательно изучила программку, затем повернулась к Бату.

— Я надеюсь, матадоры победят со счетом семь один. Думаю, быки тоже имеют право на выигрыш.

После первого боя группа американских туристов поднялась и покинула трибуны. Одна из женщин потеряла сознание или сымитировала обморок, когда кровь хлынула из шеи быка. Мужчина в белой панаме, светло-синем костюме и белых туфлях громогласно заявил, что это не спорт, а жестокое развлечение для жестоких людей.

— Que quiere usted decir[27]? — спросил Бат.

Он справедливо рассудил, что они очень уж похожи на Norteamericanos, а ему хотелось, чтобы рассердившиеся мексиканцы, что сидели вокруг, принимали их за своих. Турист в панаме бросил на него тяжелый взгляд и прошествовал мимо. Бат повернулся к мексиканцам, вскинул руки, пожал плечами. Чего, мол, можно ожидать от этих американцев. Многие рассмеялись.

Во втором поединке прогноз Энджи сбылся: бык сбросил матадора с лошади. Иногда победа оставалась за быком.

— Мое пребывание в Мехико уже не секрет, — сообщил Джонас Бату перед выходом на арену третьего быка. — Некоторые знают, где можно меня найти.

— Кто? — спросил Бат.

— Луис Басурто. Слышал о нем?

— Слышал. Чего он хочет?

Разговор прервался криками мальчика-разносчика: «Chicle! Chocolate!»[28]

— Он хочет заинтересовать меня инвестициями в мексиканские отели.

Бат покачал головой:

— Басурто — преступник.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Тебя интересуют инвестиции в мексиканские отели?

— Я же купил «Семь путешествий». Я хочу окупить мои затраты. И ищу, по меньшей мере, еще один отель.

— Азартные игры в Мексике запрещены.

— Вот именно это…

— Chicle! Chocolate!

— …и обещает уладить Басурто.

— Я думаю, он уладит. Но дело это очень рискованное. Ты согласишься, вложишь деньги в отель, выплатишь ему вознаграждение, часть которого он пообещает отдать чиновникам, чтобы те смотрели в другую сторону. Какое-то время спустя он придет вновь и скажет, что чиновники требуют добавки. Тебе придется платить ему процент от прибыли. Если ты не дашь ему то, что он просит, в отель нагрянет полиция. И с рулеткой будет покончено. Это его метод работы. Он ничего не вкладывает, но получает свою долю.

— Я полагаю, есть способы держать его в рамках.

— У него позиция выигрышная. Он играет на своем поле. И потом, зачем тебе лишние хлопоты?

— Он собирается прийти ко мне. Что мне ему сказать?

— Скажи: «Мой сын, Джонас Энрике Рауль Корд-и-Батиста, работает в юридической конторе «Гурса-и-Ароса». Эта фирма ведет мои дела». Басурто ничего тебе не предложит. Поболтается в твоем доме какое-то время и уйдет, сказав на прощание, что очень рад знакомству.

— Chicle! Chocolate!

— Помимо Басурто, к тебе могут обратиться и другие, — продолжил Бат. — С вполне легальными предложениями. Инвестиции нужны многим.

— Ты не будешь возражать, если я направлю их к тебе, чтобы ты разобрался, с чем они пришли?

— С удовольствием помогу тебе.

3

Неделю спустя Энджи возвратилась в Лас-Вегас. После ее отъезда позвонила Соня и пригласила Джонаса приехать в Кордову, провести уик-энд на гасиенде. Бат, сказала она, его отвезет. Джонас согласился, и в пятницу, ближе к вечеру, Бат заехал за ним на «порше» и быстро домчал его до Кордовы: скорость нередко превышала девяносто миль в час.

Гасиенда находилась к востоку от Кордовы. Сам особняк возвышался на склоне холма, и в ясную погоду из окон был виден Мексиканский залив.

На гасиенде хозяйничала Соня, которой беспрекословно подчинялись как члены семьи, так и дюжина слуг. На горных склонах Эскаланте когда-то разводили овец и коров. Но в последние годы, пояснила Соня, семья задешево продала землю фермерам-арендаторам и наемным рабочим, оставив себе пятьдесят гектаров, примыкающих к дому. Деньги на его содержание приносил теперь нефтяной бизнес.

Соня обратила внимание Джонаса на толщину стен: метр с небольшим. Гостиная в свое время была часовней. Кладовая — арсеналом. Бассейн, вырубленный в скале, в свое время находился во дворе, окруженном высокими стенами, которые теперь срыли. Внутри стен располагался и колодец, водой из которого наполняли бассейн.

— Гасиенду строили с таким расчетом, чтобы она могла выдержать осаду, — пояснила Соня. — Однажды ее осадил отряд Сапаты[29],— она улыбнулась. — Гасиенда сдалась без борьбы.

Соня отвела Джонасу спальню, которой обычно пользовался Фульхенсио Батиста. Он иногда приезжал на гасиенду. В этой же комнате в свое время провел две ночи и Эмилиано Сапата.

Соня представила Джонасу сводного брата Бата и одну из сестер: вторая жила с мужем в Штатах.

Сводная сестра, ее звали Мария, рассказала Джонасу, как Бат спас ей жизнь, застрелив из пистолета гремучую змею.

— Ты жил в красивом доме, — заметил Джонас, когда они с Батом стояли на террасе и смотрели на далекий Мексиканский залив.

— Жил я здесь недолго, — ответил Бат. — Меня отправили в школу.

За обедом Джонас не раз и не два поглядывал на Соню. И все более убеждался, что сказал Бату правду: с ним ей жилось бы хуже. И все же, он не мог не задуматься, а какой бы была эта жизнь? Возможно, и он вел бы себя иначе, если б узнал, что она носит под сердцем его ребенка, и женился бы на ней. С другой стороны, он мог возненавидеть ее. Такое не раз случалось с мужчинами, которым приходилось сочетаться браком с женщинами, которые беременели от них.

Он помнил, с каким восторгом смотрела Соня на Атлантический океан, который они дважды пересекли на великолепных лайнерах. Он помнил ее благодарность. Он помнил, как жестоко обошелся с ней при расставании. Он просто не мог заставить себя поверить, что она столь чиста.

Ложь, конечно. Он это знал. А вот теперь она сидела перед ним, такая же прекрасная, гордящаяся домом и детьми. Мальчика она воспитала превосходно. Даже Невада Смит, пожалуй, не сможет найти в нем изъянов.

По традиции после обеда женщины вышли из столовой. Мужчины, Бат, Джонас и Вирхилио Эскаланте, остались выпить кофе, бренди, выкурить по сигаре. Вирхилио и Бат были в белых костюмах. Джонас, за неимением такового, — в светло-коричневом.

— Цены на нефть падают, — поделился Бат с Вирхилио последними новостями.

— Скоро поднимутся, — ответил Вирхилио.

— Когда нефть дешевеет, — пояснил Бат Джонасу, — ее качают меньше. То есть уменьшается не только цена каждого барреля, но и число баррелей. А потому доходы резко скачут.

— Я никогда не вкладывал деньги в нефть, — заметил Джонас. — Мне казалось, что это бизнес, в котором дурак может быстро расстаться со своими деньгами, — повернувшись к Вирхилио Эскаланте, он добавил: — Я хочу сказать, сеньор, что в нефтяной бизнес нельзя вкладывать деньги, недостаточно разбираясь в его тонкостях.

Вирхилио улыбнулся. Невысокого роста, крепко сбитый, седеющий, внешне он более походил на американца или европейца.

— Я вас понимаю.

— Я никогда не вкладывал деньги и в уран, — продолжал Джонас. — По той же причине. Это вполне законный бизнес, на котором некоторые люди наживали целые состояния. Но для тех, кто в этом не разбирается… — Он покачал головой.

— Но ты же вложил деньги в отель-казино, — напомнил Бат.

— Только потому, что нанял очень опытного и знающего консультанта.

— В мой последний приезд в Штаты я видел в магазинах телевизоры, выпущенные компанией Корда.

— Наши успехи в этой сфере не столь велики, как у «Эр-си-эй» или «Дженерал электрик», но, думаю, мы на равных с такими фирмами, как «Филко», «Зенит», «Магновакс», «Дюмонт», «Эмерсон» и «Силвания».

— Я надеюсь, что скоро телевидение появится и в Мексике, — вставил Вирхилио. — Боюсь только, что оно будет контролироваться правительством. Как в большинстве стран.

4

Бербона на гасиенде не нашлось, так что Джонас унес в спальню полбутылки бренди. Принял душ, вытянулся на кровати и открыл англоязычную книгу, которую нашел в библиотеке, «Главную улицу» Синклера Льюиса. Он не раз слышал о ней, но так и не удосужился прочитать. Не было времени. Книга, однако, его не заинтересовала, и он собирался отложить ее, когда в дверь постучали.

Боже! Только не Соня. Она же… Стучала не Соня. Открыв дверь, он увидел Вирхилио Эскаланте.

— Могу я войти?

— Разумеется.

Два кресла стояли у маленького камина. Джонас предложил одно Вирхилио, на второе сел сам. Он не привез с собой халата, а потому надел брюки перед тем, как открыть дверь. Вирхилио пришел в том же белом костюме.

— Я надеюсь, вы простите мне столь поздний визит, — начал Вирхилио. — И повод, заставивший меня прийти к вам.

Джонас кивнул:

— Не хотите ли бренди?

— Нет, благодарю. Я… видите ли, мне ужасно неудобно.

После обеда, когда Бат заговорил о падении цен на нефть и том влиянии, которое оказывает это падение на доходы, он, сам того не желая, многое уже объяснил.

Джонас понял, что его ждет. К нему пришли за деньгами.

— Даже уменьшившихся доходов в принципе хватало. На все… кроме одного. Я свалял дурака в Лас-Вегасе. Влез в большие долги в казино, которые, естественно, ждут их выплаты. Мне нужно время. Как только цены на нефть поднимутся, а это обязательно произойдет, я смогу выплатить все долги, даже с процентами. А сейчас… — Вирхилио развел руками.

— Сколько вы должны? — спросил Джонас.

— Больше четверти миллиона долларов, — мрачно ответил Вирхилио. — Сто десять тысяч «Фламинго» и сто шестьдесят пять тысяч «Семи путешествиям». Вы можете представить себе, как я удивился, узнав, что «Семь путешествий» принадлежит вам.

— Играете вы неудачно, — заметил Джонас. — Нет ли у вас других дорогих пристрастий?

— Нет, — скромно потупился Вирхилио. — Я верен своей жене, то есть, как и любой другой мужчина. Интрижки у меня были, но других женщин я не содержал. Не на что.

Джонасу этот разговор не доставлял удовольствия. Неприятно, когда мужчина унижается, буквально раздевается перед абсолютно незнакомым человеком.

— Налицо, как у нас говорят, недостаток наличности.

— Полагаю, вы совершенно правы.

Голова у Джонаса работала быстро. Этот человек воспитал его сына, и воспитал на «отлично». Он принял решение.

— Сто шестьдесят пять тысяч моему казино, сто десять — «Фламинго». Не волнуйтесь. Я обо всем позабочусь.

— Долг я верну.

— Мы поговорим об этом, когда ваши доходы возрастут. А пока выбросьте денежные проблемы из головы. Я обо всем позабочусь.

5

Во вторник с виллы в Мехико он позвонил Моррису Чандлеру, по телефону со скрамблером.

— Что у вас написано в бухгалтерских книгах относительно Вирхилио Эскаланте? — спросил он.

— Таких людей мы туда не вносим, — ответил Моррис.

— Но в голове-то вы держите список должников.

— Сто шестьдесят пять тысяч, — ответил Моррис.

— Вычеркните.

Моррис Чандлер ответил после долгой паузы:

— Вы босс.

— Совершенно верно. Далее, насколько я понимаю, сеньор Эскаланте задолжал сто десять тысяч «Фламинго». Позвоните туда и предложите пятьдесят.

— Они не согласятся.

— Позаботьтесь о том, чтобы согласились.

— Хорошо. Как скажете.

— Вот о чем я хочу вас спросить. Сколько нам задолжали эти богатые мексиканцы?

— Пожалуй, еще пятьсот тысяч. Нет, побольше.

— А сколько мы зарабатываем на них за год?

— Порядка…

— Достаточно для того, чтобы дважды в неделю гонять самолет в Мехико, так? Достаточно, чтобы окупить «люксы», обеды, коктейли, подарки, так? Так почему же не инвестировать сто шестьдесят тысяч в одного из самых азартных игроков? Это бизнес, друг мой, обычный бизнес.

Когда Бат приехал на виллу в пятницу вечером, он нашел там Энджи. Она прилетела в четверг и намеревалась вернуться в Лас-Вегас во вторник.

Как только Бат вошел в гостиную, Джонас понял, что его сын зол. В сером костюме из какого-то блестящего материала и узком черном галстуке выглядел он как настоящий мексиканец. Он не присел, сразу обратился к Энджи.

— Надеюсь, вы не обидетесь на меня, Энджи, но я бы хотел поговорить с отцом наедине… Мне нужно лишь несколько минут.

Энджи встала, кивнула и вышла из комнаты.

— Что случилось? — спросил Джонас.

Бат подошел к креслу, в котором сидел его отец. Достал из внутреннего кармана пиджака конверт. Протянул Джонасу.

— Тут двадцать пять тысяч долларов наличными. Больше на данный момент у меня нет. И расписка на двести пятьдесят тысяч. Отдам, как только смогу. С процентами.

Джонас не стал открывать конверт. Хотел отдать его Бату, но тот отступил на шаг.

— Могу я спросить, что все это значит?

Бат зло глянул на него:

— Вирхилио… Padre… попросил тебя заплатить его лас-вегасские долги. Это недостойный поступок. Полагаю, что и ты вел себя не лучше. Согласился выполнить его просьбу.

— Я дал ему ссуду.

— Он написал расписку?

— Нет. В таких делах расписки не требуется. Джентльмены верят другу другу на слово.

— Вирхилио — не джентльмен, — взорвался Бат. — Его отец, которого я называл Abuelo, отстегал бы его кнутом за то, что он попросил денег у тебя, именно у тебя! И ты дал их ему! «Джентльмены верят друг другу на слово». Дерьмо собачье.

Джонас побагровел:

— По какому праву ты позволяешь себе говорить со мной в таком тоне?

— Я хочу услышать прямой ответ на прямой вопрос.

— Сначала задай свой прямой вопрос, — пробурчал Джонас.

— Этими двумястами семьюдесятью пятью тысячами долларов ты рассчитался с Вирхилио, так? Свел дебет с кредитом. Он женился на моей матери, зная, что она беременна от тебя. Воспитал меня в своем доме, относясь как к родному сыну. Заплатил за мое обучение… хотя бы частично. Учился я в основном на деньги Батиста, а мы знаем, как они заработаны. Но я говорю о тебе и Вирхилио. Теперь вы квиты, так? А вот мой прямой вопрос: можешь ты доказать мне, что исходил из других соображений? Отдал двести семьдесят пять тысяч долларов не потому, что хотел рассчитаться с Вирхилио Эскаланте?

Джонас покачал головой:

— Во-первых, ты ничего не знаешь о механизме расчета с казино, если думаешь, что Вирхилио должен отдать сто центов на каждый доллар долга. У «Фламинго» я выкупил его долги за пятьдесят тысяч. Моррис Чандлер взял бы с него сто десять, максимум сто двадцать тысяч. Так что ты можешь уменьшить проставленную в расписке сумму на сто тысяч.

— Это не ответ на мой вопрос, — сердито бросил Бат. — Какая разница, сколько ты заплатил. Ты с ним рассчитался. Так?

— Если ты уже все для себя решил, зачем мне отвечать?

Бат глубоко вдохнул. Секунд пятнадцать молча смотрел на отца.

— Потому что… — процедил он сквозь зубы. — Потому… Ну, хорошо. Если ты дашь мне слово, что это не так, я тебе поверю. Выбора у меня нет.

Джонас едва заметно улыбнулся. Да уж, сын у него хоть куда. Загнал отца, не просто отца — Джонаса Корда, в угол. Почти загнал.

— Я дам тебе слово при одном условии.

— Каком же?

— Ты заберешь деньги и расписку. Вирхилио мне заплатит. Если нет, будем считать, что я вложил деньги в рискованное предприятие по важным для меня причинам, не имеющим к тебе ни малейшего отношения.

Бат кивнул:

— Хорошо.

Протянул руку, взял конверт. Джонас встал и посмотрел Бату в глаза.

— Я не расплачивался с Вирхилио Эскаланте за то, что он сделал для твоей матери, для тебя или для меня.

— Что мне остается, кроме как поверить тебе. Раньше я думал, что не хочу встречаться с тобой до тех пор, пока не смогу при необходимости послать тебя к черту. Теперь могу.

— Так ты посылаешь меня к черту?

Бат пожал плечами:

— А что это меняет?

Глава XIII

1

В юридической фирме «Уилсон, Кларк и Йорк» уже не было ни Уилсона, ни Йорка. Кларк остался: правнук Депью Кларка. Основатели фирмы давно уже умерли, ни один не дожил до 1930 года. Но по заведенному порядку фамилии их сохранялись не только в названии фирмы, но и в шапке на фирменном бланке, правда, с указанием дат рождения и смерти, чтобы кто-то из клиентов не подумал, что его дело может вести один из отцов-основателей.

В той же шапке в левой колонке значились фамилии двадцати девяти действующих партнеров. В правой перечислялись помощники. Среди них и Джонас Э. Корд.

Он прибыл в Нью-Йорк на годичную стажировку в соответствии с договоренностью между фирмами «Уилсон, Кларк и Йорк» и «Гурса-и-Ароса». Два молодых адвоката из «Уилсон, Кларк и Йорк» отправились в Мехико. Два abogados из «Гурса-и-Ароса» — в Нью-Йорк.

В честь новичков фирма традиционно устраивала прием в Гарвард-клаб. Там они встречались со всеми партнерами и более опытными помощниками и становились полноправными сотрудниками фирмы. Партнеры приглядывались к новичкам. Они хотели знать, сколько те пьют, как переносят спиртное. Разумеется, проверка не удавалась, о чем все знали заранее. Кто-нибудь из помощников неизбежно предавал фирму, предупреждая новичков, поэтому они пили по минимуму. Если кто и перебирал, так это партнеры.

Иногда на прием приходили адвокаты из других фирм. Приходили, чтобы посмотреть на новых рекрутов «Уилсон, Кларк и Йорк», но принимали их радушно.

Пришел и Дэйв Эмори.

— Бат! — воскликнул он, подойдя к нему и крепко пожав руку. — Я слышал, что эти стряпчие захомутали тебя. Добро пожаловать в Нью-Йорк!

— Бат? — переспросил один из младших партнеров.

— Господи, не собираетесь же вы звать его Джонас, — воскликнул Дэйв. — Мы с Батом прошли долгий путь. Во время войны он командовал моим взводом.

— Дэйв спас мне жизнь, — добавил Бат.

— Ерунда, — отмахнулся Дэйв. — Если я что-то и сделал, то лишь потому, что он бежал по Людендорфскому мосту, словно по Бруклинскому.

— А я воевал на Тихом океане, — заметил младший партнер. — В общем, я рад, что теперь мы знаем, как звать этого парня. Как и тому, что в наших стенах появился герой войны.

— Герой… Перестаньте. — Бат повернулся к другу. — Дэйв, у тебя не язык, а помело.

Потом он и Дэйв стояли у окна, глядя на проносящиеся по улице машины.

— Раз уж ты в Нью-Йорке, постарайся вступить в нью-йоркскую коллегию адвокатов, — посоветовал Дэйв.

— Уже вступил. Сдал экзамены до того, как уехал в Мексику.

— Это хорошо. Важное дело. Кстати, это, конечно, не мое дело, но… свиделся ты наконец с отцом?

Бат кивнул:

— Поверишь ли, у него квартира в «Уолдорф Тауэрс». Встретился я с ним в Мехико. В Нью-Йорке он бывает редко. Приезжал где-то неделю тому назад, пригласил меня на обед в «Двадцать один».

— А как Тони?

Бат тяжело вздохнул:

— Наверное, надо поехать в Вашингтон и повидаться с ней.

— Когда ты видел ее в последний раз?

— Ну… э… примерно год назад.

Дэйв покачал головой:

— Может, тебе держаться от нее подальше? За это время она могла найти себе другого.

2

На митинге Тони накричалась до хрипоты, а теперь, сидя над бокалом виски с содовой с Ником Гаргалано, печально вздохнула:

— У нас нет ни единого шанса.

Митинг в Балтиморе, куда они приехали из Вашингтона, проводился в рамках избирательной кампании Эдлая Стивенсона. Из всех политиков она считала его лучшим, но понимала, что президентом Соединенных Штатов ему не стать.

— Не так уж все и плохо, — ответил Ник, оптимист по натуре.

— Не так уж? Хуже некуда. Великий герой войны станет президентом, а вместе с ним изберут и этого слизняка из Калифорнии. И здесь ничего не поделаешь.

Ник заказал жареных сосисок и пива. Тони есть не хотела, она посасывала виски и искала взглядом официанта, чтобы тот принес ей второй бокал. Поскольку Бата рядом не было, она вновь начала курить, затягиваясь густым дымом «честерфилда».

Сидели они бок о бок в деревянной кабинке, выкрашенной в ярко-алый цвет, за таким же столиком. Правда, на столике темнели многочисленные пятна от затушенных об него окурков. Их никто не видел, поэтому Ник тискал ее за левую грудь. Она это позволяла. Как и многое другое. Впрочем, с ним она вела себя куда скромнее, чем с Батом.

Николас Гаргалано занимал пост заместителя директора бюро профессиональной подготовки в Министерстве труда. Сорокалетний, статный, красивый, с темными вьющимися волосами, веселыми карими глазами, обаятельной улыбкой, родился он в одном из округов Оклахомы, известном как итальянский анклав, где делали потрясающее красное вино.

— Я не могу поверить, что избиратели доверят управление страной таким людям.

— Моя мать тоже не может. Но мы должны реально смотреть на жизнь.

— Тони… если это произойдет, я потеряю работу. Но думаю, что смогу остаться в Вашингтоне. Я говорил с Рутером[30]. Он полагает, что сможет пристроить меня в профсоюзе автостроителей. Твердого обещания я не получил, но надежда есть. На следующей неделе я поеду в Оклахому. Вернусь через полмесяца. Надеюсь, ты сможешь поехать со мной. Я бы хотел познакомить тебя с моей семьей.

Тони уставилась в стол, улыбнулась, покачала головой.

— До ноября я буду болтаться между Вашингтоном и Флоридой. Мой сенатор тоже переизбирается.

— А, кроме того, я слишком спешу, так?

— Ник, я этого не говорила. Я лишь сказала, что у меня есть обязанности.

— Ну… Да, конечно. Разумеется. Обязанности.

До Вашингтона они в тот вечер не добрались. Переночевали в мотеле на полпути между Балтимором и Вашингтоном. Ей надо было переодеться перед работой, поэтому рано утром Ник привез ее домой.

Она тихонько открыла дверь, вошла на цыпочках. Две молодые женщины, вместе с которыми она снимала квартиру, спали. Тони приняла душ и прилегла на кровать в трусиках и бюстгальтере, решив немного подремать. Но провалилась в глубокий сон.

— Эй, детка!

Она открыла глаза, посмотрела на часы. Господи, начало девятого! Пора убегать.

— Тебе вечером звонили. Из Нью-Йорка, какой-то Бат. Я записала номер на обороте телефонного справочника. Обвела жирной рамкой.

3

Причиной звонка Бата стало приглашение, полученное им от отца во время обеда в квартире Джонаса в «Уолдорф Тауэрс».

— Ловко ты заставил комиссию отозвать повестку с вызовом тебя на сенатские слушания, — улыбнулся Бат. — Поздравляю.

— Господи, я уже и забыл про это.

— Когда мы обедали в последний раз, я уже знал, что повестка отозвана. А вот недавно мне рассказали, как ты это сделал.

— Фил Уоллейс — хороший юрист, но без ложной скромности скажу, что идея принадлежит мне.

— Нарушение антитрестовского законодательства, — покивал Бат.

— Совершенно верно. Я сообразил, что этим сенаторам без разницы, удачно расположены секции «Интерконтинентал эйрлайнс» или нет. Проблема состояла в том, что их подкармливали другие авиакомпании. Черт, у меня тоже есть пара своих конгрессменов. Поэтому я и поручил Филу и его мальчикам поискать доказательства сговора между тремя авиакомпаниями. Нарытого ими вполне хватило для подачи иска. Я не уверен, что нам удалось бы выиграть процесс, но уж на три-четыре года мы загрузили бы их повестками в суд, получив возможность знакомиться с их документацией. Кроме того, их расходы на адвокатов…

— А как насчет твоих расходов на адвокатов?

— Я не плачу вознаграждения за конкретную работу, — ответил Джонас. — Я оплачиваю их услуги чохом. Фил Уоллейс и его партнеры получают миллион долларов в год вне зависимости от того, делают они что-нибудь для меня или нет. На таких же условиях, хотя суммы и меньше, я сотрудничаю с другими юридическими конторами. С «Уилсон, Кларк и Йорк», например, или «Гурса-и-Ароса». Помимо этого я держу в штате еще дюжину юристов. Так что антитрестовский иск не увеличил моих расходов.

— Так или иначе, ты их напугал.

— Напутал. И они попросили сенаторов закруглить расследование. К радости сенаторов.

— В конторе только об этом и говорят. Тобой восторгаются.

— Я полагаю, говорят там и о тебе. И поздравляют. Дядя твоей матери вновь стал президентом Кубы.

— Я бы предпочел, чтобы его избрали на этот пост. И все обошлось бы без военного переворота. Putsch, как называют его немцы. Он разграбит страну.

— В Латинской Америке это обычное дело, не так ли? — спросил Джонас.

— К сожалению, да.

Еду подавал высокий негр по имени Робер. Бат со слов отца уже знал, что Робер кормил еще первого Джонаса, то есть служил семье уже сорок лет. Вот и теперь, когда Робер разливал вино, Джонас отметил, что тот знает о Кордах больше, чем сами Корды.

— «Ни один человек не будет героем для своего слуги», — улыбнулся Бат.

— Лорд Честерфилд, — назвал Джонас автора цитаты.

— Извините, мистер Джонас, — вмешался Робер, — но фраза эта из письма француженки, звали которую мадам Корнюель. «Il n’y a point de héros son valet de chambre».

— Черт! Мой valet de chambre образованнее меня.

— Нет, мистер Джонас — Робер улыбнулся. — Я интересуюсь всем, что касается моей профессии.

После обеда они остались за столом. Джонас пил бербон, Бат — французский коньяк.

— Вот о чем я хочу с тобой поговорить. — Джонас посмотрел на сына. — Во-первых, почему бы тебе не переехать в эту квартиру? Я провожу здесь две-три ночи в месяц, а то и меньше. Она в твоем полном распоряжении.

— Мне не удастся поддерживать в ней чистоту.

— Послушай, я снял ее только потому, что этого хотела Моника. Она проводила в Нью-Йорке много времени. Она хотела оставить ее за собой по условиям договора о разводе, но это у нее не вышло. Я также снимаю «люксы» в отелях Чикаго и Лос-Анджелеса, чтобы, приезжая туда, не тратить попусту времени. На телефонах там установлены скрамблеры. В сейфах лежат документы. Шифры замков известны только мне. — Он пожал плечами. — Бутылки с бербоном, который я пью, и моя одежда много места не занимают. Поддерживать чистоту тебе не нужно. Тут есть, кому убираться. Ты сможешь сэкономить те деньги, что сейчас платишь за жилье. Кроме того, — он улыбнулся, — подумай, какое впечатление произведет эта квартира на девушку, которой ты предложишь подняться к тебе.

Действительно, присутствия Джонаса и Моники в квартире не чувствуется, отметил Бат. Мебель они, скорее всего, купили у прежнего владельца. Так что квартира так и осталась безликой, как номер отеля. Но комфортабельной.

— Что скажешь?

— Позволь мне подумать.

— Ты просто не знаешь, как выразить свою благодарность, — в голосе Джонаса слышались саркастические нотки.

— Я… хорошо. Спасибо тебе.

Он не хочет зависеть от отца, слишком уж сближаться с ним, но лишние деньги ему бы не помешали. «Уилсон, Кларк и Йорк» платили негусто, а он не хотел просить мать прислать ему денег.

Джонас поднял стакан, посмотрел, сколько осталось в нем бербона, вновь поставил на стол.

— Раз с этим все ясно, перейдем ко второму вопросу. Ты собираешься на Рождество в Кордову?

— Вроде бы нет.

— Тогда у меня будет к тебе предложение. Поедем в мое родовое гнездо, на ранчо в Неваду. Я бы хотел, чтобы ты увидел, откуда пошли Корды. Я хочу познакомить тебя с Невадой Смитом. И… Я все думаю об этой девушке. Может, ты уговоришь ее поехать с нами?

— Не знаю. Сомневаюсь.

— Ее сенатора переизберут. Она работала как проклятая и заслужила отпуск. Кроме того, близко она ни с кем не сошлась.

— Откуда ты все про нее знаешь? Что ты еще задумал?

— Спокойнее, сын, спокойнее. Фил Уоллейс знаком с сенатором Холландом. Воспользовавшись твоим любимым выражением, мы задали прямые вопросы и получили прямые ответы.

— Я не помню, что называл тебе ее фамилию. Тебя это не касается.

Джонас улыбнулся:

— Каюсь, мне пришлось наводить справки. Она девушка что надо. Лучше тебе, пожалуй, не найти. Согласен, это не мое дело. Но я бы хотел, чтобы ты провел несколько дней в Неваде. Тони Максим тоже может приехать, если, конечно, ты ее пригласишь.

Бат ответил не сразу.

— Я над этим подумаю.

— И насчет себя тоже?

— Нет, я-то приеду. А вот приглашу ли Тони, еще не знаю.

4

Рождество. Никогда Тони не чувствовала такого потока энергии. Корды. Вокруг них все вибрировало. Ради этого стоило ехать в такую даль.

Оглядывая гостиную, Тони гадала, где же живет Джонас Корд, ибо тут он явно не жил. После ноябрьских выборов она дважды побывала в квартире в «Уолдорф Тауэрс», но он не жил и там. Квартира эта более всего напоминала номер отеля. Лишь кабинеты Джонаса в «Уолдорф Тауэрс» и здесь, на ранчо, в какой-то степени несли отпечаток личности хозяина. Гостиные же, столовые, спальни оставались безликими.

Обстановка до мелочей соответствовала сложившемуся представлению о жизни на Диком Западе. Можно сказать, что настоящие первопроходцы, покорившие пустыни и горы, никогда не жили в таком доме. Но декораторы известными им приемами создали нужный эффект.

Тони, конечно, сразу обратила внимание на маленькую фотографию в рамке, стоящую на грубой каминной доске над огромным, сложенным из камня камином. Крупный, мрачный мужчина лет пятидесяти — шестидесяти сурово взирал не только на фотографа, но и на мир. Одетый в темный костюм-тройку, не очень хорошо сшитый, в серой шляпе. Он сидел за столом на деревянном вращающемся стуле. На столе стояли бутылка бербона (слова на этикетке читались лишь с помощью увеличительного стекла) и два напоминающие подсвечники телефонных аппарата. То был Джонас Корд Первый.

Тони пила виски и беседовала с Батом и его сестрой по отцу, Джо-Энн.

— Вашего отца я представляла себе совсем другим.

Она видела фотографии Джонаса Корда, так что сразу узнала его. Однако газетные и журнальные фотографии ничего не говорили о его отношении к женщинам. Однако… Ничего оскорбительного она не замечала. Человек, добившийся таких успехов, имел право на женскую ласку. Уродливый, агрессивный мужчина, пусть и отменный бизнесмен, не смог бы покорить тех женщин, что падали к ногам Корда. Агрессивность в нем, несомненно, чувствовалась, но он и притягивал, очаровывал.

— Наш отец полон сюрпризов, — резко ответила Джо-Энн.

Джо-Энн, красивой, стройной девушке, еще не исполнилось восемнадцати. Она училась в колледже Смита. От отца она унаследовала уверенность в себе, умение держаться на людях. Что она унаследовала от матери, Тони сказать затруднялась, поскольку никогда не видела Моники. Возможно, умение предвосхитить моду: вишнево-красное платье Джо-Энн со смелым декольте и расклешенной юбкой было короче принятой в этом сезоне длины.

— К примеру, — продолжала отвечать Джо-Энн на реплику Тони насчет того, что Джонас совсем не такой, каким она его представляла, — посмотри на это чудо, что он привез с собой. Не знаю почему, но я думала, что уж на Рождество он не привезет новую подружку. Так привез! Господи! Вы только посмотрите на нее!

Тони уже решила для себя, что Энджи Уайэтт — самая красивая женщина в этом доме, хотя ей за тридцать и она старше и ее и Джо-Энн. Чувствовалось, что она довольна и собой, и своим местом в жизни. Она работала на Джонаса Корда и спала с ним, как сказал ей Бат. Одеждой она лишь подчеркивала достоинства своей фигуры: туфли на шпильках, удлиняющие и без того длинные ноги, обтягивающее кремовое платье из шелка. Из украшений — изумрудное ожерелье, скорее всего, подарок Джонаса.

Джо-Энн повернулась к Бату:

— Постарайся сблизиться с Невадой Смитом. Невада знает о семье Кордов больше, чем кто бы то ни было, не исключая и Джонаса. Если он соблаговолит разговориться, ты узнаешь немало полезного, что очень даже пригодится, когда тебе придется иметь дело с отцом.

— Полезного для чего? — спросил Бат.

— Как я понимаю, у тебя три пути: позволить ему командовать тобой, как он командует другими, уйти от него и прокладывать свою дорогу или бороться с ним. Невада знает его слабости… но, скорее всего, тебе о них не скажет.

Невада Смит очаровал Тони даже больше, чем Джонас. Девочкой она смотрела все его фильмы. И теперь не отрывала глаз от этого высокого, стройного, обожженного солнцем мужчины, неподвластного возрасту. Выглядел он максимум на пятьдесят пять, но уж никак не на семьдесят лет. И одевался совсем как киношный ковбой.

Смит жил неподалеку, на своем ранчо. Но с Кордами его связывали не просто соседские отношения. Бат это чувствовал.

Бат рассказал Тони и про Робера. Сегодня он был гостем. В Неваду он прилетел из Нью-Йорка на два дня раньше, чтобы украсить дом к Рождеству. И теперь посреди гостиной стояла упирающаяся в потолок елка, украшенная бусами из кукурузы, сухими фруктами и бумажными гирляндами. Ни стеклянных шаров, ни перемигивающихся лампочек. Выслушивая похвалы, Робер скромно признался, что украшать елку ему помогал Невада Смит. Тони улыбнулась, представив себе, как два старика нанизывают на нитку кукурузные зерна.

Они сели за обеденный стол. Прислуживали им, правда, не слишком умело, двое работников с ранчо, одетых по этому случаю в белые пиджаки.

Когда налили вино, Джонас поднялся, чтобы произнести тост.

— За мою дочь и обретенного сына. — Он посмотрел на Неваду и Робера. — За старых друзей. — Он кивнул Тони и Энджи. — И новых. Я рад, что мы все вместе.

После обеда Тони пришлось пережить несколько неприятных минут. Не зная, с кем она будет встречать Рождество, Тони привезла подарки лишь для Бата и его отца. В таком же положении оказалась и Джо-Энн. Да и Энджи тоже, но та, в отличие от более молодых женщин, не комплексовала.

И уж конечно смутили Тони подарки, полученные от практически незнакомых ей людей. И какие подарки! Невада Смит подарил ей многозарядный винчестер тридцатого калибра, пообещав, что научит ее стрелять до того, как она уедет из Невады. Подарок старика говорил о многом: он надеялся, что теперь она будет проводить в Неваде много времени.

От Робера она получила обтягивающие синие джинсы, шерстяную рубашку в синюю и белую клетку и стетсон: костюм для верховой езды. Этим тоже подчеркивалось, что она — не случайный гость.

Джонас Корд преподнес ей сапожки из змеиной кожи. И браслет с рубинами и бриллиантами. Такой дорогой, что поначалу ее так и подмывало отказаться от подарка.

Бат подарил ей черепаховое ожерелье в серебре. Ее отец и мачеха, не говоря уж о том, что они без удовольствия восприняли ее решение провести Рождество в Неваде, а не во Флориде, предупреждали, что эта поездка наложит на нее определенные обязательства. Вероятно, того же мнения придерживались и Корды. Ее воспринимали как члена семьи.

Бату Джонас подарил «порше», сказав, что в Штатах ему необходим такой автомобиль, поскольку он классный водитель. Другой «порше» получила от отца Джо-Энн, со словами, что Бат научит ее, как управляться с этим монстром. Третий «порше» достался Энджи. Все три имели номерные знаки штата Невада: КОРД ОДИН, КОРД ДВА, КОРД ТРИ.

Тони привезла с собой классическое черное платье из шелка, на узких бретельках, длиной до колен. Тяжелое ожерелье с ним не смотрелось, но Бат хотел, чтобы она надела его. Джонас Корд, естественно, обиделся бы, не надень она подаренный им браслет с драгоценными камнями. И Тони ушла в их комнату, их, а не ее — еще одно проявление возлагавшихся на нее ожиданий, — чтобы снять нитку искусственного жемчуга и надеть новые украшения.

Бат последовал за ней.

— Бат… я и представить себе не могла, что вы с отцом так похожи.

— Что ты имеешь в виду?

— Вы принимаете решения. А остальным остается лишь следовать им. Он манипулирует людьми. И ты тоже.

— Об этом мы еще успеем поговорить.

5

— Я не твоя невеста, Бат. — Разговор продолжился в постели, уже за полночь. — Твой отец, кстати, уверен в обратном. А ты?

— Нет. Я лишь понял, как сильно люблю тебя.

— Но твой отец полагает…

— Да, он полагает, что мы поженимся. Он также сказал, что я веду себя как дурак, запрещая тебе работать.

— Он так сказал?

— Меня воспитали в иных традициях, — ответил Бат. — Я американец во всем, кроме семейного уклада. Но я учусь.

Она положила руку на член Бата, приподняла его.

— Мне недоставало тебя, Бат. Если мы… Ты останешься в Нью-Йорке? Или вернешься в Мехико?

— Еще не знаю. Думаю, отец собирается поручить мне кое-какие семейные дела.

— Господи, но ты не должен соглашаться!

— Я тоже к этому склоняюсь. Скажи мне, почему?

— Твой отец — прекрасный человек, Бат. Совсем не такой, как я ожидала. Но он… Какой он? Что мне сказать? Все, что оказывается рядом с ним, становится его. Если ты начнешь работать на него, то станешь его собственностью.

— Но я его сын. Если мы поладим, я стану его наследником…

— Забудь о наследстве! Думай о том, кем ты станешь и что сможешь сделать, полагаясь только на себя. Думай о том, что передашь своим детям, а не о том, что получишь от него!

— Тони, он не такой, как ты думаешь.

— Ладно, у него любящее сердце и нежная душа, но он тебя раздавит. Ты крепко стоишь на ногах, Бат. Он тебе не нужен.

— Может, я ему нужен.

— Разумеется, нужен. Вопрос в том, нужен ли он тебе?

— Я с ним справлюсь, — мрачно ответил Бат. — Я знаю его лучше, чем ты, и смогу справиться с этим сукиным сыном.

— Тебе бы заглянуть в историю. Поля усеяны трупами людей, которые думали, что смогут справиться с твоими отцом и дедом. Господи, какое ужасное клише! Но это правда. Тебе с ним не справиться. Такое еще никому не удавалось.

Может, ты меня недооцениваешь, — усмехнулся Бат.

— Если он затянет тебя в свой бизнес, это будет борьба длиной в жизнь. И ты проиграешь.

— Может, и нет. Если ты мне поможешь.

— Я тебе помогу, Бат. Я тебя люблю.

— Тогда мы можем пожениться?

— Еще нет. Выйдя за тебя, мне придется отдавать тебе все свое время, а я еще не закончила другую мою работу.

— Тони, черт побери…

— Терпение, Бат. А кроме того… Давай не будет терять на споры время, которое мы проводим в постели. Я, к примеру, знаю, на что его можно использовать с большей пользой.

6

Больше времени они не теряли. А уже в шесть утра их разбудил стук в дверь. Вошел Робер, чтобы сказать Бату, что отец хочет его видеть.

Завтракал Корд, как обычно, плотно, но на этот раз не в столовой, а в кабинете. На маленьком столике стояли тарелки с сосисками, вареными яйцами, ветчиной, гренками, полный кофейник. Несмотря на ранний час, Джонас уже приложился к бербону. Одет он был в толстый серый свитер и синие джинсы.

— Хочу поговорить с тобой наедине. — Он указал Бату на стул. — До того как встанет твоя девушка, да и все остальные.

— Ты оторвал меня от теплой постели с теплым телом, — пожаловался Бат.

— Есть дела поважнее. О чем, собственно, я и хочу поговорить. Если конкретнее, речь пойдет о твоем будущем. Я слышал, что ты хороший адвокат. Перед тобой многообещающая карьера. С другой стороны, ты наследник. В свое время ты получишь… вероятно, половину моего состояния.

— Я ничего такого не ожидал. Ты меня удивил.

— А кому еще отойдет все это? Какое у тебя сложилось мнение о твоей сестре? Джо-Энн — умная девочка. Но, насколько я могу судить, она тяготеет к миру искусства. И мать ее в этом поддерживает. Так или иначе, она не сможет управлять моим бизнесом, когда я умру или слишком состарюсь, чтобы держать вожжи в руках.

— Я бы не стал ее недооценивать.

— Мне был двадцать один год, когда внезапно скончался мой отец. И вся эта махина обрушилась мне на плечи. Только что я был беззаботным юнцом, жаждущим удовольствий. А мгновение спустя стал одним из богатейших людей Америки. Но кроме денег мне достались и заботы. Я мог все потерять. Почти потерял. Теперь же различные предприятия Кордов, то, что некоторые называют Империей Кордов, стоят в десять раз больше того, что они стоили на день смерти моего отца. Люди говорят, что я добился этого грубой силой, а не умом.

— Насколько мне известно, тебе отдают должное и за грубую силу, и за ум, — возразил Бат.

— Да? Наверное, ты слышал, что я безжалостный, ни с чем не считающийся сукин сын. Так?

Бат кивнул:

— Говорят и такое.

— Пусть так. Но я что-то да сделал. Что-то да построил. И что со всем этим станет, если я умру так же, как и мой отец? А в конце концов этого не избежать. Потому-то мне нужен сын, который подхватит бразды правления, как сделал это я.

Бат нахмурился:

— Господи, да что ты такое говоришь?

— Неужели непонятно? Я хочу, чтобы ты вошел в семейный бизнес. Если тебе это не интересно, все, созданное ранее, рассыплется в прах в руках того, кто не будет носить фамилию Корд, в котором ничего не будет ни от меня, ни от моего отца. Не будет генов Кордов. Адвокаты, бухгалтеры… Для них поднять карандаш уже тяжело.

— Я хочу хотя бы несколько лет поработать адвокатом. Посмотреть, на что я способен.

— В принципе, я не против. Но времени-то у нас не так много. Мне сорок восемь. Начинаются… как они это называют… критические годы. Мне постоянно напоминают, что я не забочусь о собственном здоровье. И потом, если ты войдешь в семейный бизнес, ты можешь начать с адвокатской практики. Корпоративное законодательство. Антитрестовские законы. Безопасность. Проблемы налогообложения. Потребуется время, чтобы со всем этим разобраться. И потом, если…

— Я должен подумать.

— Пожалуйста. Я предлагаю тебе целый мир, а ты собираешься «над этим подумать». Хорошо. Но второй раз я тебе ничего не предложу. Насильно мил не будешь. Так что уж всесторонне оцени, что ты собираешься принять или отвергнуть… Тебе дается одна попытка.

— Я это учту, — ответил Бат, гадая, что скажет на это Тони.

7

Под предлогом того, что он хочет опробовать новый «порше», Бат поехал в город, остановил машину на автозаправке, направился к телефону-автомату. По пути с ранчо он рассказал Тони о разговоре с отцом. Та, естественно, пришла в ужас. И сейчас нетерпеливо ерзала на сиденье, ожидая его возвращения. Она знала, что Бат звонит в Мехико, матери.

Говорили они по-испански, так что хозяин автозаправки не понял ни слова. Вирхилио взял трубку параллельного аппарата и тоже слушал. Бат рассказал о предложении Джонаса.

— Со дня вашей встречи я знала, что тебе придется бросить адвокатскую практику и пойти работать к отцу, — вздохнула Соня.

— Перед тобой открывается блестящая перспектива, — вставил Вирхилио. — Ты можешь стать одним из самых богатых и влиятельных людей этого континента.

— Но ты должен воспринимать отца таким, какой он есть, — добавила Соня. — Он несдержанный. Нечестный. Не забывай, что и меня он нашел только потому, что хотел связаться с дядей Фульхенсио.

— Я вижу недостатки моего отца, — ответил Бат. — Помимо прочего, он не очень образован и у него ограниченный кругозор.

— Не стоит недооценивать его. А главное, ты должен всегда помнить, что он может солгать.

— Я тоже.

— Но тебе необходимо знать, когда он лжет, а когда — нет. И позволь задать личный вопрос: питаешь ли ты к нему сыновьи чувства?

Бат глубоко вдохнул, выдохнул.

— Полагаю, что да. — В его голосе не слышалось убежденности. — Не могу же я игнорировать гены. Они есть во мне. А вдруг я смогу превзойти Джонаса? Мы же из одного теста.

— Превзойти Джонаса… — повторила Соня. — Ты действительно думаешь, что такое возможно?

— Почему нет?

Глава XIV

1

Джо-Энн сердилась и негодовала. Рушилась вся ее жизнь. Четырнадцать лет отец отказывался признавать ее своей дочерью. Наконец признал. Какое-то время все шло более или менее хорошо. Потом он ушел от них, чтобы не встречаться с судебными исполнителями, и вскоре они узнали, что у него объявился взрослый сын.

В рождественскую ночь она лежала в постели одна. Соседнюю комнату занимали его новый братец и его подружка, и Джо-Энн слышала, как ходуном ходила под ними кровать. А в большой спальне отец, несомненно, занимался тем же самым со своей подружкой.

Джо-Энн видела, что Энджи любит отца. Женщина на удивление красивая, гораздо моложе матери, но почему-то Джо-Энн она казалась шлюхой. Что-то такое Джо-Энн видела в ее лице.

Она не испытывала ненависти к отцу из-за того, что тот один раз сам развелся с ее матерью, потом согласился на развод, инициатором которого стала она, а теперь спал с Энджи. Моника тоже не хранила ему обета верности. Не прошло и двух дней после отъезда Джонаса из их дома в Бел-Эйр, как в кровати Моники оказался другой мужчина. Как же его звали? Алекс.

Не дав ей закончить год в Пеппердайне, мать увезла ее в Нью-Йорк, чтобы быть поближе к своей работе и мужчинам, которых знала много лет. Для них вновь открылась дверь в ее спальню. Джо-Энн смогла перезачесть в колледже Смита несколько дисциплин, но получение диплома явно отодвигалось.

Моника хотела жить в квартире Корда в «Уолдорф Тауэрс», но уже через неделю адвокаты сообщили ей и Джо-Энн, что им пора выметаться. Квартиру снимал не мистер Корд, но «Корд эксплозивс», так что в соглашение о разводе она никоим образом не попадала. Мистер Корд мог повысить Монике ежемесячные выплаты, поскольку ей пришлось бы платить за жилье, но оставаться в этой квартире она не имела права. Кроме того, адвокаты мистера Корда предоставили Монике некую компрометирующую ее информацию… Короче, им указали на дверь. И они перебрались в квартиру в восточной части Пятьдесят девятой улицы.

В этом, наверное, заключалась одна из проблем. Они слишком часто переезжали. Одно время они всюду следовали за ее дедом, Амосом Уинтропом. Она помнила старика: постоянно пьяный и блюющий. Впрочем, он совершил один хороший поступок: умер сам, спасая жизнь ее отца. Умерев, он уже поступил хорошо. А за спасение отца просто заслужил медаль.

Брат. Внезапно объявившийся брат. Ее отец впал в экстаз, обнаружив Джонаса третьего поколения, даже если тот и зовет себя Бат[31]. Он был тем, кем она стать никак не могла: мужчиной. Отец и не скрывал своих намерений. Внезапно обретенный им сын будет его наследником и следующим главой семейного бизнеса.

Джо-Энн никогда и не думала, что заменит отца. Мать объяснила ей, что она, скорее всего, унаследует большую часть акций, но отец устроит так, посредством трастового или какого-то другого фонда, что она не сможет не только контролировать политику компаний, но даже влиять на нее.

В своей наивности она размышляла о том, как отреагирует отец на ее удачное замужество. Допустим, она выйдет замуж за умного молодого человека, выпускника Гарварда. Примет ли его отец в семейный бизнес? Доверится ли ему? Встречаясь с парнями, она смотрела на них глазами ее отца. Представляла себе, как он отреагирует на того или другого. Значит, теперь… Теперь волноваться ни к чему. Она будет ходить на свидания ради собственного удовольствия. Найдет себе жеребца и оттянется.

И больше она не будет спать одна. Другие-то не спят. Это не ранчо, а какой-то публичный дом! Она начала ласкать себя, стараясь найти в этом облегчение. Хорошо, что она крепко приложилась и к виски, и к коньяку. Спиртное ей поможет. По крайней мере, она сможет заснуть. Наконец она все-таки заснула…

2

Невада ее понимал, возможно единственный из всех. Невада вообще понимал больше многих людей, и уж наверняка больше ее отца и матери. Джо-Энн обрадовалась представившейся возможности поговорить с ним. С одной стороны, обрадовала, с другой, по иной причине, — нет.

На ранчо каждый добирался сам по себе. Она прилетела в аэропорт Сан-Франциско, где ее и встретил Невада. Оттуда «бич бэрон», принадлежащий «Интерконтинентал», доставил их на ранчо. Джо-Энн прибыла первой. А «бич» улетел обратно, за ее новым братцем и его подружкой, так что на ранчо они остались вдвоем с Невадой.

Они оседлали лошадей и отправились на прогулку по засыпанным песком окрестным холмам.

— Ты всегда сидела в седле как влитая, — заметил Невада. — Напрасно родители увезли тебя в Калифорнию.

— Думаю, здесь я была бы счастлива.

— Гм-м-м. Ты хочешь сказать, что там, где ты теперь живешь, счастья у тебя нет?

— Может, я найду его и там, но дело не в этом. Кто знает, как скоро мне предложат собрать вещи и перебраться куда-то еще. В моей жизни нет ничего постоянного, Невада.

— То есть ты нигде не успеваешь пустить корни.

Джо-Энн пожала плечами. Посмотрела на хромавшего впереди койота. Похоже, его укусила гремучая змея и он умирал. Из чехла, притороченного к седлу, Невада достал свой винчестер тридцатого калибра, прицелился и избавил несчастное животное от дальнейших мучений.

— Мною все время помыкают, Невада. У меня нет ничего своего. Я такая… Невада, я все время от кого-то завишу.

— А кто нет, в твоем-то возрасте? Разумеется, мне пришлось обретать самостоятельность в более раннем возрасте. Но тогда было другое время, другая жизнь. Ты дочь Джонаса и Моники. Ты должна получить образование, стать умной, набраться опыта. Кто может похвастаться независимостью в наше время?

— Ты веришь, что этот человек, которого Джонас нашел в Мексике, действительно его сын?

— Полагаю, что да, — кивнул Невада. — Я помню ту девушку. Соня Батиста. После смерти отца он первым делом отправился в Германию, чтобы ознакомиться с производством пластмассы, поскольку этим увлекся его отец. Он взял с собой Соню Батиста. Я удивился, что он не женился на ней. Она была такая красивая. Тогда он еще не познакомился с твоей матерью.

— Какая разница? Они никогда не любили друг друга. Она была кобылой. А он — жеребцом. Больше они друг от друга ничего не хотели.

— Девочка моя, — нахмурился Невада, — не надо так говорить о родителях. Тем более что ты не права. Я не знаю, что у них произошло, но они любили друг друга. По меньшей мере, это случалось дважды. Первый раз без меня. А вот второй при мне. Ты права в том, что их влюбленность иного рода, чем те романтические вздохи, о которых пишут в книгах. И не будь к ним столь строга, Джо-Энн. Любовь не всегда длится всю жизнь.

Джо-Энн нравилась окружающая природа. От дома их отделяли пять миль. Сухой, чистый воздух. В кустах копошилась какая-то живность. Лошади иногда всхрапывали. Вдали поднимались манящие к себе горы.

— Невада…

— Что?

— Я девушка.

— В твоем возрасте так оно и положено.

Джо-Энн покачала головой:

— Моя мать к восемнадцати годам уже лишилась девственности. Мой отец…

— Скорее всего, не знал женщин, когда ему было восемнадцать, — прервал ее Невада. — Старик баловства не любил. Разумеется… твой отец быстро наверстал упущенное, при первом же удобном случае. Э… Как только он начал водить машину…

— Невада… Мне как-то не по себе.

Старик покачал головой:

— Дорогая, ты, по-моему, не понимаешь, о чем говоришь.

— Я бы хотела отдаться мужчине, которому я доверяю… Им мог бы быть ты, Невада.

— Мисс! Никогда больше не говори такого! Боже ты мой! Не желаю этого слышать. Я не скажу твоему отцу, но…

Джо-Энн всхлипнула:

— Но ты же понимаешь!

Он покачал головой.

— Ничего я не понимаю.

— Мне нужен человек, которому я доверяю. В этом суть.

— Я мог бы… я мог бы быть твоим дедушкой. Дедушкой? Черт, я мог бы быть твоим прадедушкой.

— Прощаешь меня? — Новые всхлипывания.

— Конечно. Но послушай, милая, когда тебе восемнадцать, кажется, что это самое прекрасное, что есть в мире. Это не так. Да, это неплохо, но в мире есть кое-что и получше. С годами понимаешь, что это один из многих атрибутов жизни.

— Я слышала, мой отец как-то сказал, что в житейских вопросах мудрее тебя не найти.

Невада покачал головой.

— Может, он говорил так потому, что сам по этой части проявил себя не лучшим образом. Возможно, это и убило его отца. Он узнал, что Младший опять напортачил и ему придется за это платить.

— Шантаж?

Невада пожал плечами.

— Как ни назови. О, черт, умер-то он не от этого. Его убили бербон и вспыльчивость, а может, и желание удержать при себе молодую женщину, на которой он женился, чтобы не дать ей выйти замуж за твоего отца.

— Рину?

— Ты слышала о ней. Твой отец хотел на ней жениться. Твердо решил, что женится. Но женился на ней твой дед и увез в Европу на медовый месяц.

— Ну и семейка! Не удивительно, что я чокнутая.

— Ты не чокнутая, милая, — хохотнул Невада. — Ты просто из Кордов.

Джо-Энн остановила лошадь, натянув поводья.

— Секс. Если не хочешь учить меня, хотя бы что-нибудь расскажи. Он рушит жизнь.

Натянул поводья и Невада. Посмотрел на черноволосую красавицу в обтягивающих синих джинсах и шерстяной рубашке.

— Синеглазые выживают. Мой отец охотился на буйволов. Мать была киова. Киова — благородный народ, они умели жить. Мужчина-киова не грезил об этом. Не было необходимости: он это делал. Женщину-киова это не волновало. К чему, она просто это делала. Киова не смотрели на картинки, где это изображено. Какой от этого прок? Они не сочиняли про это историй, не устанавливали законов, не предполагали, что Великого Невидимого волнует, как они это делают. Если рождались дети, никто не выяснял, чей это ребенок. Зачем? Дети принадлежали племени, обо всех заботились одинаково. Ты понимаешь?

— Делай это с тем, с кем хочется?

— Не совсем. Делай с тем, кто готов взять на себя ответственность, как брало ее племя. Ответственность. Это главное. Слово, ненавистное белому человеку. И забудь обо всех условностях. То, о чем мы говорим, касается меня, тебя, его, ее. И никого более. Об этом не стоит волноваться, не стоит с этим спешить. Живи, маленькая девочка! Писай, где прихватило, трахайся, когда хочется. Но ты же не станешь писать на улице при людях. Поэтому не трахайся там, где это не принято… и убедись, что выбрала достойного человека. Вот и все правила, которым надо следовать.

Джо-Энн улыбнулась, и, повинуясь команде, ее лошадь двинулась к дому.

— Спасибо тебе, Невада. В одном мой отец прав. В житейских вопросах мудрее тебя среди нас нет.

3

Она знала, что вернутся они в пустой дом, пустой, если не считать Робера и ковбоев, работающих на ранчо. Самолет с ее новым братом и его девушкой не ждали раньше полуночи.

Джо-Энн по-прежнему хотела уложить Неваду в свою постель, но знала, что этого не будет, так что упоминать об этом более не стоит.

В ста ярдах от дома Джо-Энн вновь натянула поводья. Зевнула.

— Поверишь ли, этим утром я проснулась в Нью-Йорке. Ты пообедаешь со мной, Невада?

— Я не рассчитывал на такую честь, но, раз уж ты одна, почему нет? Хочешь поесть пораньше?

Она кивнула:

— Удивим Робера?

— Едва ли его можно чем-то удивить. Скажи ему, пусть накрывает стол на двоих.

На обед подали все, что она заказала. Она знала возможности кухни и не хотела залезать в припасы, приготовленные на Рождество. Джо-Энн и Невада сидели напротив друг друга. Им подали бифштекс с жареным картофелем, салаты, бутылку красного вина. К обеду они не переоделись. Невада остался в своей любимой фланелевой рубашке. Джо-Энн хотелось, чтобы он надел ее и завтра вечером, но понимала, что на Рождество такого не будет. А она с радостью пришла бы на торжество все в тех же джинсах. Хотя, конечно, это не более чем фантазия.

— Если бы я попросила отца, он наверняка разрешил бы мне приехать и жить здесь. Моя мать очень бы рассердилась, но…

— Ты бы мучилась от одиночества, — ответил Невада. — Завтра в доме будет много людей. Но обычно тут никого нет.

— Ты бы приезжал ко мне, не так ли? Твое ранчо совсем рядом. И я бы навещала тебя.

— Не надо бы тебе рассчитывать на меня.

— Что? Мы все всегда на тебя рассчитывали. Мой дед, мой отец…

— Ничто не вечно.

— Невада…

Он улыбнулся:

— И человек тоже. Мне уже семьдесят.

— Мужчины-киова живут до девяноста.

Он покачал головой:

— Только не этот киова. Я говорю тебе об этом, потому что ты рассчитываешь на этого старика, как рассчитывали на меня Корды. Если ты передашь отцу то, что я сейчас тебе скажу, считай, что мы с тобой больше не дружим. Великий Невидимый уже зовет Неваду. Вернее, Макса. Это мое настоящее имя, знаешь ли. Макс Сэнд. Я сижу на крыльце и смотрю на землю. Земля меня зовет. Я слышу это в шепоте ветра.

— Что ты такое говоришь, Невада? — Джо-Энн не на шутку встревожилась.

— Обещай, что это останется между нами.

— Обещаю.

Невада посмотрел на кусочек бифштекса, наколотый на вилку.

— Господи, как хорошо. Нет ничего лучше отлично приготовленного бифштекса. Раньше такого мяса не было. Этот теленок не пасся на лугу, его откармливали по науке. А мы…

— Невада. Ты уходишь в сторону.

Он вздохнул:

— Человек не знает, сколько ему отпущено. Но мать-природа подает ему знаки. И мои перспективы не столь уж хороши.

Джо-Энн положила на стол нож и вилку.

— Надеюсь, ты не гадаешь по совиным перышкам? Или по чему-то еще.

— Может, и гадаю. Но дело в другом. Я начал гнить изнутри. Я это чувствую. От меня идет дурной запах. А когда от человека плохо пахнет…

— Невада! Ты был у доктора?

Он кивнул:

— Рак.

— О, мой Бог! Но ты должен сказать моему отцу! Есть же прекрасные больницы, где…

— Ты дала слово ничего ему не говорить.

4

Джо-Энн наказала Роберу разбудить ее, когда приедет ее новый брат. Он разбудил. Впрочем, если она и спала, то некрепко. Сказанное Невадой, его смертельная болезнь проникали в ее сон и не давали забыться. Она посмотрела на часы. Начало первого. Надела синие джинсы и клетчатую рубашку, в которых была днем, причесалась, накрасила губы.

Они ждали ее в гостиной, стоя у камина, в котором Робер разжег огонь.

Джонас Третий шагнул к ней, широко улыбаясь, взял ее руки в свои.

— Джо-Энн! Я давно мечтал о встрече с тобой и сожалею, что этого не случилось раньше. Позволь представить тебе Антонию Максим.

Таким она его не представляла. Зная, что родился он в Мексике, Джо-Энн ожидала увидеть смуглокожего, темноволосого мужчину, говорящего с испанским акцентом. Перед ней же стоял высокий, симпатичный блондин. Совсем не похожий на отца. А говорил он, как стопроцентный американец, хотя и не так, как отец. С первого взгляда она не смогла обнаружить ни одной фамильной черты.

С собой он привез красотку.

— Зови меня Тони, — с этими словами она пожала руку Джо-Энн. Джо-Энн не стремилась выключить Тони из разговора, но так уж получалось, что ее взгляд все время возвращался к Бату. Она хотела вызвать в себе антипатию к брату, решила, что сразу невзлюбит его. Но как могла женщина, вообще любой человек, невзлюбить мужчину с такими смеющимися глазами, приглашающими разделить с ним радости жизни? Ее брат притягивал людей точно так же, как и отец, а то и больше.

— Мы разбудили тебя глубокой ночью, — покачал головой Джонас Третий. — Да и сами с зари на ногах. Когда будем завтракать, Джо-Энн?

— Лучше бы попозже. Отец-то за столом уже в половине седьмого, ест ветчину, яйца, картофель и еще Бог знает что. Его ждут к полудню. Рождественский ужин назначен на семь вечера. А утром опять ранний подъем. Мне нет нужды говорить вам, что его распорядок дня становится нашим распорядком.

5

На следующий день после рождественского ужина Невада, как и обещал, учил Тони стрелять из винчестера. С ними пошли Бат и Джо-Энн.

С утра похолодало. Небо затянуло облаками, на землю падали редкие снежинки. Кроме Невады, все надели овчинные полушубки, припасенные на такой случай в стенных шкафах.

Джо-Энн с грустью следила взглядом за Невадой. Не хотелось верить в то, что он сказал ей двумя днями раньше. До этого разговора у нее и в мыслях не было, что Невада смертен. Держался он и говорил так, словно собирался прожить добрую сотню лет. Невада расставил на столбах забора бутылки из-под вина и ликеров. Объяснил Тони, как надо держать ружье, куда целиться, как перезаряжать. Затем отступил в сторону.

Первыми тремя выстрелами она разбила три бутылки, в четвертую не попала.

— Не зажимайте так локоть, мисс Тони. Держитесь свободнее… свободнее.

По бутылкам она промахнулась лишь дважды. Невада заменил их банками из-под пива, в два раза меньше размером. Пять банок она сшибла восемью выстрелами.

— Да у вас просто талант, — похвалил ее Невада. — Давайте посмотрим, на что способна Джо-Энн.

Джо-Энн отстрелялась не хуже Тони.

— А ты Бат?

— Я лучше управляюсь с пистолетом, — ответил Бат. — Я привез один с собой. Обычно я стреляю по гильзам, но на худой конец сойдут и бутылочные пробки.

Невада пожал плечами, и Бат расставил по столбам пробки. Пять пробок. Шесть выстрелов. Невада заулыбался:

— Если тебе наскучит быть адвокатом, я, возможно, возьму тебя в шоу «Дикий Запад».

Джо-Энн пыталась скрыть свои чувства. Очень уж хорош ее новый братец! За что бы ни взялся, все у него ладится.

6

Ей выпала еще одна возможность поговорить с Невадой. Как потом выяснилось, последняя. Они вновь отправились на конную прогулку.

— И что ты думаешь о моем брате? — спросила она.

— Твоему отцу повезло, что он нашел такого сына, — прямо ответил Невада.

— Не увиливай от вопроса. Что ты о нем думаешь?

— Он может принести много пользы. — Невада разглядывал далекие горы, избегая смотреть на Джо-Энн. — Знаешь, он, несомненно, Корд. Твой отец это уже понял. Не уверен, что ему это нравится.

Джо-Энн улыбнулась и кивнула:

— Он хотел бы иметь сына, которого мог бы…

— Твой отец хотел сына, который выполнял бы его приказы. Ни один из Кордов такого сына не получил. В этом парне есть что-то от его деда. Джонас это видит. Ему трудно с этим сжиться. Возможно, Бат унаследовал жесткость деда и ум отца. Почему нет?

— Значит, меня отсекут от всего, Невада?

— Не стоит так ставить вопрос. Я бы на твоем месте наладил отношения с братом. Мне представляется, что он человек честный. Сейчас у них с отцом мир да любовь, но они обязательно столкнутся лбами. И не знаю, кто возьмет вверх.

7

Джо-Энн нарушила данное Неваде слово, и три недели спустя его поместили в институт Слоуна-Кеттеринга в Нью-Йорке.

Все десять дней обследования Джонас провел с Невадой и лишь на ночь уезжал в «Уолдорф Тауэрс». Неваду навестили Моника, Робер, Моррис Чандлер, Энджи, Бат, который только познакомился с ним, но уже проникся к старику самыми теплыми чувствами. И Джо-Энн, которую Невада простил.

Прогноз не сулил ничего хорошего. Доктора рекомендовали радиационное облучение и химиотерапию, обещая взамен максимум шесть месяцев.

Невада от лечения отказался.

— Нельзя бороться с будущим, — заявил он. — Да и зачем? Кто знает, что из этого выйдет? Ты борешься с ним, отодвигаешь его и, возможно, задерживаешь что-то хорошее. За всю жизнь мне понравились мысли только одного писателя. Марк Твен сказал, что не боится туда идти. Он бывал там раньше, и ему не причинили вреда.

Самолет компании Корда доставил Неваду на его ранчо. Он сидел в кресле-качалке на крыльце в байковой рубашке, овчинном полушубке, старой шляпе и смотрел на пустыню и горы. Джонаса он попросил вернуться к работе. Обещал, что позвонит, почувствовав, что конец близок. А пока посидит на крыльце в ожидании смерти. Его, мол, это вполне устраивает.

Джонас знал, что Невада не позвонит. Он обещал вернуться и проведать его, но покидал Неваду с ощущением того, что более не увидит старика живым.

8

Когда Невада умер, Джонас позвонил Джо-Энн. В тот же день она уехала из Нортгемптона на черном «порше», который подарил ей отец на Рождество, с номерными знаками «КОРД ДВА» штата Невада. До Нью-Йорка она домчала за три часа. А приехав в город, растерялась, не зная, что делать дальше. Поехала было на Пятьдесят девятую улицу, но поняла, что мать пожелает узнать, почему она покинула Нортгемптон. Или будет столь поглощена очередным романом, что едва заметит приезд дочери. Поэтому Джо-Энн проехала мимо дома, в котором они снимали квартиру, не останавливаясь.

Она поставила «порше» в гараж на Пятьдесят седьмой улице, пообедала в венгерском ресторане, кухню которого уже успела оценить по достоинству. Из гаража Джо-Энн забрала машину в одиннадцатом часу. И внезапно осознала, что не может ни возвращаться ночью в Нортгемптон, ни кружить по Манхаттану в дорогой спортивной машине, поскольку выпила бутылку крепкого красного вина. И тут ее осенило.

Вскоре она въезжала в гараж «Уолдорф Тауэрс».

— Мисс?

Она показала служителю ключ от квартиры Корда. Джо-Энн не знала, что сделала мать со своим ключом, но тот, что лежал у нее в сумочке, сохранила. Служитель посмотрел на номерной знак «порше» и открыл дверцу. Она вышла, и он отогнал автомобиль в гараж.

Ключ послужил ей пропуском и в лифт. Она поднялась наверх. Позвонила, прежде чем вставить ключ в замок. Ответа не последовало, поэтому она открыла дверь и вошла в квартиру.

Вернувшись около полуночи, Бат обнаружил Джо-Энн на диване в гостиной. Она курила, сняв платье, чулки, пояс и туфли, оставшись лишь в белой комбинации.

— Это же семейная квартира, — пояснила она.

Бат кивнул:

— Разумеется. В гараже мне сказали, что ты здесь. Рад тебя видеть.

Кивнула и Джо-Энн. На кофейном столике стояла бутылка шотландского. Лед в ее стакане давно растаял, так что она пила «Чивас Регал» неразбавленным.

— Невада умер, — поделилась Джо-Энн печальной новостью.

— Я слышал. Отец звонил мне из Калифорнии. Я знал этого человека не так хорошо, как ты, но понимаю, сколь велика потеря.

Джо-Энн взяла со стола стакан, отпила теплого виски.

— У меня такое чувство, будто я потеряла отца. Скорее я видела отца в нем, а не в Джонасе.

— Я понимаю. — Бат опустился на другой конец дивана.

— Я в этом сомневаюсь, но это неважно.

— Я кое-что знаю из истории семьи.

— Ты тоже воспитывался не как все. Тебе было с кем говорить?

— Мать, — ответил он. — Дед.

— Тебе повезло. — Она затушила сигарету. — Джонас никакой не отец.

— Он великий человек.

Ее глаза сузились.

— Ты так думаешь? Или в тебе говорит работник Империи Корда? Поздравляю тебя с производственными успехами.

Бат поднялся, пошел к бару за стаканом.

— Хочешь еще шотландского?

— Чуть-чуть.

Он вернулся с двумя стаканами, в которых звякали кубики льда. Разливая виски, посмотрел на Джо-Энн.

— Жаль, что мы так поздно познакомились. У меня еще две младших сестры. Мария и Мерседес. Пока они росли, я жил вдали от дома.

— Ты их любишь? — спросила Джо-Энн.

Бат кивнул:

— Разумеется.

Джо-Энн подвинулась к Бату. Взяла его за руку.

— Мы с тобой любили бы друг друга.

— Да.

— И сейчас можем.

Он сжал ее руку.

— Конечно.

— Невада дал мне один совет. Он сказал, что я должна отдать свою любовь мужчине, которому доверяю. Человеку, который возьмет на себя ответственность за последствия.

— Дельный совет.

Она поднесла его руку к губам, поцеловала.

— Невада и я говорили не о той любви, о которой ты думаешь.

— Джо-Энн?..

— Мужчина, которому я доверюсь. — Она смотрела Бату в глаза. — Я девственница, черт побери!

Бат нахмурился:

— Ты слишком много выпила.

Джо-Энн схватила стакан, выпила из него все виски.

— Много выпила! Ты думаешь, я пьяна. Нет. Позволь напомнить тебе, кто я. Я дочь Джонаса Корда. Я внучка другого Джонаса Корда. Услышав о тебе, я задумалась, настоящий ли ты Корд или прикидываешься таковым. Не было еще Корда, который отказался бы от глотка виски или от девочки!

Она схватилась за подол комбинации и стянула ее через голову. Осталась в трусиках, без бюстгальтера.

— Джо-Энн… — пробормотал Бат.

— Действуй, старший брат. Корд ты или нет?

— Моя сестра…

— Мой брат. И что? Ты тот мужчина, кому я могу довериться, если тебе хватит духа. Брат и сестра. Мы будем любить друг друга, брат и сестра, до конца своих дней. Если я не могу доверять брату, то кому мне доверять? Мне нужна твоя помощь, старший брат. Кроме того, что сейчас я просто хочу потрахаться, мне нужна отправная точка, чтобы потом было, с чем сравнивать.

— Наш отец…

— Джонас только посмеется, если узнает, а знать ему об этом ни к чему. Будь он здесь, он бы сделал это сам. Только ему я бы не дала. Ему я не доверяю. Эй, братец! Посмотри на меня! У Тони грудь лучше?

На мгновение Бат закрыл глаза.

— О Господи, — пробормотал он.

— Ты, возможно, этого не знаешь, но Невада Смит был великим человеком. Лучше, чем наш отец, да, пожалуй, и дед. Он мне кое-что сказал… Вернувшись домой, я все записала, так что думаю, я точно его процитирую. Вот его слова: «То, о чем мы говорим, касается меня, тебя, его, ее. И никого более. Об этом не стоит волноваться, не стоит с этим спешить. Живи, маленькая девочка! Писай, где прихватило, трахайся, когда хочется». Ты понял, мне этого хочется!

— Хочется, значит? Хорошо, моя маленькая сестричка, я тебя так оттрахаю, что ты взвоешь.

Джо-Энн улыбнулась:

— Обещаешь? Обещаешь, что все будет так, как мне говорили, и даже лучше?

9

Все, как ей говорили. Джо-Энн видела картинки, но не мужской орган в натуре.

Он положил ее руку на свой «агрегат», дал пройтись по нему пальцами. Поначалу она удовлетворяла свое любопытство. Ей говорили, что член твердый. Оказалось, что он не твердый — упругий. Ей говорили, что он горячий. Ей говорили, что он холодный. Как бы не так: обычный, той же температуры, что и человеческое тело. Она обхватила его пальцами. Сжала. На кончике показалась капелька блестящей жидкости. Она сняла ее пальчиком, растерла. Липко.

Они легли на кровать. Она хотела, чтобы ее зацеловали, повернулась на бок, прижалась губами к его губам. Он с неохотой ответил на поцелуй. Но потом расслабился, и его язык нырнул в ее рот. Она слышала об этом, но не представляла себе того сладостного ощущения, что нес с собой этот поцелуй. Долго они лежали бок о бок, их языки ласкали друг друга. Она держала его пенис в руке, а его палец поглаживал влажную ложбинку.

Наконец его терпение иссякло. Он перекатил Джо-Энн на спину и поднялся, чтобы взгромоздиться на нее. На мгновение она испугалась. На мгновение пожалела, что зашла так далеко. Но было уже поздно. Для страха, для сожаления.

Он. Грубый и нежный. Ласковый и жестокий. Причиняющий боль и утоляющий ее. Подавляющий и возносящий к небесам. Она вскрикивала и извивалась под его мощными ударами. Страдание и удовольствие переплелись так, что она не могла их разделить. И когда он кончил и скатился с нее, тело Джо-Энн покрывал пот, а переполняли ее боль и бесконечная усталость, блаженство и истома.

И уж конечно, теперь-то она не сможет без этого жить.

— Старший братец… — пропищала она, словно маленькая девочка.

— М-м-м?

— Когда мы сможем все повторить?

— Через несколько минут, И никогда больше после этой ночи.

Глава XV

1

Через четыре месяца после смерти Невады Смита, то есть в конце лета 1953 года, Бат улетел в Гавану. По указанию Джонаса. Впервые он отправлялся в свободное плавание, ибо ранее работал под плотным контролем отца.

Фульхенсио Батиста послал Джонасу приглашение посетить Гавану. Его передал генеральный консул Кубы в Нью-Йорке. Батиста надеялся на инвестиции. Рассчитывал, что Джонас построит на Кубе отель-казино. Джонас ответил, что сам в ближайшее время приехать не сможет, но пришлет своего сына, Джонаса Энрике Рауля Корд-и-Батиста.

Обедали они в президентском дворце. Батиста заявил, что чрезвычайно рад встрече с первенцем своей племянницы.

— Мы, разумеется, встречались, — говорил он по-испански. — Я приезжал в Кордову. Ты тогда был совсем маленький.

— Я помню, — кивнул Бат.

— Потом я приезжал еще. Но ты воевал в Европе.

Фульхенсио Батисте уже исполнилось пятьдесят два года, но он сохранил выправку армейского офицера. Стройный, подтянутый, смуглолицый, черноглазый, с зачесанными назад волосами, уложенными с помощью ароматического масла. На этот раз форме он предпочел кремовый однобортный костюм, светло-серую рубашку и вызывающе яркий галстук в синюю и красную полоску. На одном из пальцев левой руки блестел золотой перстень.

Поначалу они поговорили о пустяках. Потом Батиста объяснил, почему пригласил Кордов на Кубу.

— Плохо, что ни ты, ни твой отец не бывали здесь раньше. Страна у нас бедная, но остров прекрасный. Климат лучше, чем в Майами. Пляжи фантастические. Превосходная рыбалка. И долететь сюда — сущий пустяк. Кубинцы очень гостеприимны. А таких очаровательных женщин нет ни у одного народа мира. Я решил сделать туризм основой нашей экономики. Каждый, кто вложит двести тысяч долларов в строительство отеля, получит лицензию на открытие казино. «Корд хотелз, инкорпорейтед» намеревается строить отель-казино в Лас-Вегасе. Почему бы не построить его здесь?

— В «Сатердей ивнинг пост»… — начал Бат. Он имел в виду статью, опубликованную весной. В ней речь шла о том, что в кубинских казино не приходится рассчитывать на честную игру.

— Но ты же не знаешь, что мы сделали, — прервал его Батиста. — Я поставил перед армией задачу с этим разобраться. Армейская разведка выявила всех шулеров и жуликов. Среди них было много американцев. Мы их арестовали и депортировали. Кубинцев из тюрьмы выпустили с условием, что они вновь окажутся там, если сунут нос в казино. Теперь мы играем по новым правилам. Игры, в которых легко смухлевать, запрещены. Мы понимаем, что нам не привлечь солидных клиентов, если мы не избавимся от жульничества.

— Это трудно проконтролировать, — заметил Бат.

— Я нанял эксперта. Ты его знаешь. Мейера Лански.

— Я никогда с ним не встречался. Его знает мой отец.

— Казино может приносить устойчивую прибыль лишь при условии, что люди, которые там играют, доверяют администрации. Лански знает, какими должны быть правила и как обеспечить их выполнение.

— Именно этим мы занимаемся в Лас-Вегасе, — кивнул Бат. — Играем по правилам. Даже платим налоги.

— Я хочу сделать из Кубы Монте-Карло Карибского моря. — Батиста улыбнулся. — Большинство американцев не хотят тратить время и деньги на поездку в Средиземноморье, а здесь, совсем рядом с их берегом, мы сможем предоставить им все, что предлагает Монте-Карло, и даже больше.

2

С согласия Бата Фульхенсио прислал ему на ночь «потрясающую женщину», поэтому утром он поднялся вымотанным и голодным. Тут же ему позвонили из службы информации отеля, чтобы сообщить, что его хотел бы видеть мистер Лански. Пять минут спустя Мейер Лански уже постучал в дверь. Одетый в белый махровый халат Бат пригласил его в гостиную.

По мнению Бата, Лански выглядел старше своих лет. Невысокого росточка, с поседевшими висками, почечными бляшками на лице, тусклым взглядом. Если Лански чем-то и выделялся, так это огромным носом. По желтым от никотина пальцам чувствовалось, что он много курит. Прибыл он в темно-синем костюме, чуть великоватом для него, белой рубашке и галстуке-бабочке.

— Я вас не ждал, — признался Бат.

— Я могу прийти и в другое время.

— Нет-нет. Присядьте. Надеюсь, вы простите меня, что я принимаю вас в таком виде. В ванной девушка, сейчас принесут завтрак. Она уйдет через пять минут. Я заказал на двоих. Вы позавтракаете со мной?

— Только выпью кофе, — ответил Лански.

— Мне говорили, что в семье Кордов принято плотно завтракать. Они всегда просыпаются голодными. Я только приобщаюсь к семейным обычаям. Так или иначе, я рад, что вы здесь. Нам есть что обсудить.

Лански сел в кожаное кресло, Бат — на диван. Завтрак поставили на разделяющий их кофейный столик.

— Президент предложил вам построить отель-казино, — перешел к делу Лански.

— Совершенно верно.

— Если все будет, как он говорит, на Кубе удастся заработать много денег.

— В стране нет стабильности.

— Как только сюда потекут американские инвестиции, найдутся люди, которые обеспечат эту стабильность, — отпарировал Лански.

Бат покачал головой:

— О них вам бы не стоило упоминать.

— Я не имею к ним ни малейшего отношения. И вам не придется иметь с ними дела. Но они обязательно появятся. Президент примет любую помощь.

— И нас всех вымажут той же грязью.

— Откажетесь ли вы делать деньги на нефти только потому, что Джон Рокфеллер был главарем банды разбойников? — спросил Лански.

— Вы консультант президента Батисты. Вы и наш консультант. Нет ли здесь конфликта интересов? — спросил Бат.

Лански пожал плечами.

— Найдите его, если сможете. Задача, поставленная передо мною президентом, — сделать игорный бизнес прибыльным для Кубы, обеспечив честную игру. О том же просил меня и ваш отец, когда речь шла о «Семи путешествиях». Исключить неучтенку и, таким образом, избежать возможных санкций со стороны налоговых органов. На Кубе можно заработать деньги. И мне остается лишь сожалеть, что моих денег не хватит на постройку казино.

— А вот мне долгосрочные инвестиции на Кубе не по душе, — ответил Бат. — И я знаю, что мой отец придерживается такой же точки зрения. Чтобы окупить деньги, вложенные в строительство отеля, потребуется десять лет. А перевороты на Кубе случаются чаще. Вы, возможно, уверены, что дядя моей матери взял власть всерьез и надолго, а я вот в этом сильно сомневаюсь.

Лански пожевал толстую нижнюю губу, нахмурился. Закурил.

— Не обязательно строить отель, чтобы иметь казино, — заметил он.

— Я знаю. Лицензию на открытие казино получает тот, кто инвестирует двести тысяч долларов. Уж двести-то тысяч долларов у вас есть, мистер Лански.

— Мои деньги вложены в «Монмартр-клаб». Можете навести о нем справки.

— Я уже навел. Вы привлекаете богатых игроков, потому что они знают, что в «Монмартре» установлены стандарты. Мейера Лански. Серьезные игроки уважают вас и ваш клуб.

— Но они уходят от игорных столов, чтобы поесть, посмотреть шоу, потрахаться. У меня нет средств, чтобы построить большой бассейн, где их жены могли бы плавать и загорать, пока они играют. Видите ли, мистер Корд…

— Зовите меня Бат.

— Хорошо. А вы меня — Мейер. Знаете происхождение этого имени? Был такой рабби Мейор, что означает «приносящий свет». Родился я Мейором Сухослански. Когда же мы прибыли в Америку сорок лет тому назад, мой отец изменил мое имя на Мейер и мы все стали Лански.

Бат улыбнулся:

— А мое полное имя — Джонас Энрике Рауль Корд-и-Батиста.

— Вот какая у меня идея, Бат. Я бы хотел построить казино в уже работающем отеле. К примеру, во «Флоресте». Там есть бассейн, рестораны и все такое. Я смогу привлечь туда богатых игроков, которые знают меня по «Монмартру». В казино придут и просто туристы, если мы убедим их, что не жульничаем.

— Так работают все новые отели-казино в Лас-Вегасе, — заметил Бат.

— Совершенно верно. Бен Сигел на этом и сыграл. Разница в том, что Гавана — тропический рай, а не пыльный город посреди пустыни. И еще, из Чикаго и других городов на Востоке до Кубы можно долететь быстрее, чем до Лас-Вегаса.

— Вы пришли сюда с предложением, Мейер?

— За миллион долларов во «Флоресте» можно построить игровой и концертный залы. Инвестиции более чем скромные, а окупятся они за четыре года, а то и быстрее.

— Президент хочет, чтобы «Корд хотелз, инкорпорейтед» построила отель-казино.

— Скажите ему, что вам нужно прощупать почву, начав с «Флоресты». Если дело окажется выгодным, вы пойдете дальше. Я уверен, что он положительно отнесется к вашему решению вложить миллион долларов в строительство казино.

— Я хочу взглянуть на «Флоресту». А потом поговорю с президентом.

3

— И что ты ему пообещал? — спросил Джонас.

Они сидели за ленчем в ресторане «Четыре времени года». Бат вернулся с Кубы и докладывал отцу о своих встречах с Фульхенсио Батистой и Мейером Лански.

— Ничего я ему не обещал. У меня не было прав что-либо им обещать.

— Но ты думаешь, на это целесообразно пойти?

— Полагаю, да. «Флореста» — тихий, спокойный отель, там хорошо кормят, около бассейна растут пальмы. Там останавливаются американцы. После бурной ночи в шумных залах и ресторанах им нравится провести утро в тишине и покое. Лански обещает сохранить заведенные порядки. Казино и концертный зал займут отдельное крыло. Представления там будут на уровне лучших ночных клубов Гаваны. И игра будет только честная.

— Ты доверяешь Лански?

Джонас поднял стакан «Джека Даниэлза». Бат не слышал, чтобы кто-то запивал спиртным знаменитый пирог с крабами, которым славились «Четыре времени года», но у его отца было столько странных привычек.

— Нет, и я не доверяю Фульхенсио, дяде моей матери. Но вот что я могу сказать тебе о Мейере Лански. Здесь его считают гангстером. Причем одним из главарей преступного мира. Он…

— Это преувеличение.

— Когда в сорок втором году администрация хотела наладить сотрудничество со Счастливчиком Лучано, к Лански обратились как к посреднику.

— Я в этом сомневаюсь.

Бат пожал плечами:

— Можешь заглянуть в архивы и убедиться сам. Я убедился.

— Никогда не забываешь о домашнем задании, не так ли?

— Короче, в Штатах Лански известен как гангстер. На Кубе в нем видят бизнесмена. И не только Фульхенсио Батиста.

— Он не смог получить лицензию штата Невада на открытие казино. Только из-за своей репутации, хотя суд ни разу не вынес ему обвинительного приговора. За всю жизнь он провел в тюрьме только три месяца.

— Его репутация привлечет во «Флоресту» богатых игроков, — добавил Бат.

— Как я понимаю, отель нам покупать не надо.

— Нет. Мы построим крыло, в котором разместятся казино и концертный зал. Владельцы отеля сдадут нам это крыло в аренду. Но арендную плату мы не будем вносить, скажем, пятьдесят месяцев, пока не окупим наши инвестиции.

— Кому принадлежит «Флореста»? — спросил Джонас.

Бат широко улыбнулся:

— Одному агентству по торговле недвижимостью в Гаване. Если мы решим строить казино, десять процентов будут принадлежать дяде моей матери, Фульхенсио Батисте.

— Какие нам дадут гарантии?

— Какие мы попросим, такие и дадут. Я рад, что слетал на Кубу. Встреча с Лански уже окупила все расходы. Он рассказал мне много интересного.

— Например?

— Наш друг Моррис Чандлер общается с очень крутыми парнями. Джимми Хоффа специально прилетал в Лас-Вегас, чтобы встретиться с ним.

— Я знаю. Энджи увидела его и позвонила мне.

— Это еще не все. Лански говорит, что Чандлер контактировал с Мюрреем Верблюдом из Чикаго и Энтони Провенцано из Нью-Джерси.

— Невада мертв. — Джонас вновь отпил из стакана. — В этом вся причина.

— То есть?

— Он и Невада были очень близки. Кроме того, я думаю, Невада кое-что о нем знал. Со смертью Невады… Чандлеру не нравится, что отель-казино «Семь путешествий» принадлежит мне. Я заставляю его управлять отелем не так, как бы ему хотелось. Вот он и задумал вышибить нас из Лас-Вегаса.

— Выкупить нашу долю?

Джонас покачал головой:

— Вышибить. Силой. Поедешь в Лас-Вегас и займешься отелем. Куба — это пустяк. Ты мне нужен в Лас-Вегасе.

Бат кивнул, положил в рот кусок крабового пирога.

— Лас-Вегас. И что я должен делать в Лас-Вегасе?

— На сегодня ты вице-президент «Корд хотелз», — ответил Джонас. — Штаб-квартира корпорации находится на пятом этаже «Семи путешествий».

Бат прервал его:

— Подожди. Мы договаривались, что я буду знакомиться с бизнесом, со всем бизнесом, а не только с отелями. В Нью-Йорке или Лос-Анджелесе.

— Я руководил всем бизнесом с пятого этажа «Семи путешествий».

— Но…

— Что я, по-твоему, делаю? Отправляю тебя в ссылку? Мы будем перезваниваться каждый день.

— Насчет того, как идут дела в отеле?

— Да, пока речь главным образом будет идти об отеле. Боже ты мой, должен же ты с чего-то начать… Сейчас ты нужен мне там. Бизнесом руковожу я. Ты мой сын, и я хочу, чтобы ты был рядом со мной. Но тебе придется ехать туда, где ты мне особенно нужен. Ты пришел учиться бизнесу? Отлично, сначала научись управлять отелем. Потом… Всему свое время.

Бат покачал головой:

— Мы так не договаривались. Лас-Вегас, это же надо!

— Как вице-президент «Корд хотелз, инкорпорейтед» ты будешь получать сто тысяч долларов в год. — Джонас допил виски.

— Ты умеешь находить очень убедительные доводы, — усмехнулся Бат. — Другими словами, знаешь, как получить то, что тебе нужно.

4

В Лас-Вегас Бат прибыл из Лос-Анджелеса на самолете «Интерконтинентал». С первого взгляда город ему не понравился. Как и говорил Лански — пыльный город в пустыне. И, если бы не законы штаты Невада, разрешающие азартные игры, едва ли сюда приехал бы хоть один турист.

Хотя Бат никому об этом не говорил, ранчо Кордов также не произвело на него впечатления. Не вызвала восторга и тамошняя пустыня. Как говорил кто-то из его однополчан: «Если ты побывал в одной казарме, значит, ты побывал во всех».

Дом Кордов на ранчо не шел ни в какое сравнение с гасиендой под Кордовой. От гасиенды веяло столетиями истории. От дома на ранчо — разве что десятилетиями. Лас-Вегас казался искусственным наростом на теле природы.

— Я забираю последний этаж целиком, — объявил Бат Моррису Чандлеру через пять минут после их встречи. — Под штаб-квартиру корпорации.

— Я объяснял вашему отцу, что это стоит денег.

— Мне, возможно, понадобится и часть четвертого этажа.

Чандлер пожал плечами:

— Вы босс.

— Я рад, что вы это понимаете. Энджи будет личным помощником моего отца во время его визитов в Лас-Вегас, а в остальное время будет работать со мной. Остальные мои сотрудники в скором времени прибудут из Лос-Анджелеса и Мехико.

— Как скажете, босс.

— Не называйте меня боссом.

— А как же прикажете вас называть? — спросил Чандлер.

— Пока мы не познакомимся поближе, можете называть меня мистер Корд. — Бат улыбнулся, подошел к сидящему Чандлеру и хлопнул его по плечу. — Я полагаю, для близкого знакомства нам хватит пятнадцати минут. Потом зовите меня Бат.

Как только Чандлер покинул «люкс» и уехал вниз на отдельном лифте, Бат повернулся к Энджи.

— Мне жарко. Пойду поплаваю. У тебя есть купальник?

— Конечно. В номере.

— Жду тебя через десять минут у бассейна.

Она вышла в отдельном белом купальнике и белых же туфлях на высоких каблуках. Такие купальники, открывающие пупок и часть живота, в Штатах только начали входить в моду. Назывались они «бикини». Естественно, появление Энджи не осталось незамеченным, и восхищенные взгляды провожали ее, пока она не села под зонтиком рядом с Батом.

— Ты фантастическая женщина, — заметил он. — Если б не твои отношения с отцом…

— Если б не отношения с твоим отцом, я бы с радостью закрутила роман с тобой, — ответила она. — Но ты должен понимать, что у нас за отношения. Я люблю твоего отца. Я не уверена, что он любит меня, а если и любит, то не так, как я его. Но я не просто сплю с Джонасом. Я люблю его.

Бат взял ее за руку:

— Я попросил тебя встретиться здесь, потому что мы должны внести некоторые изменения в нашу жизнь. Я нанял специальную фирму в Лос-Анджелесе, чтобы ее специалисты прибыли сюда и проверили, нет ли где подслушивающих устройств. Пока они не закончат работу, никаких деловых разговоров в кабинетах или комнатах. А также по телефонам, пока не будут установлены новые.

— Кто-то сказал, что ты покруче отца.

— Отнюдь. Крутость здесь ни при чем. Обычные меры предосторожности. Он вот порадовался, что ты сообщила ему о приезде Хоффы. А я теперь гадаю, знает Чандлер об этом звонке или нет.

— Допустим, знает.

— Тогда он внес тебя в черный список.

— Я в любом случае попала в него.

— Дело тут не просто в личностях. Лас-Вегас очень привлекает организованную преступность, поэтому вполне естественно, что они хотят подмять его под себя. В прошлом они получали прибыль на неучтенке. Теперь ситуация меняется. Ты слышала такой термин «отмывание денег»?

— Слышала, — кивнула Энджи.

— Многие миллионы, полученные незаконно, отмываются в Лас-Вегасе. Отмывание денег только повышает значение казино для преступного мира.

Энджи кивнула:

— Ты знаешь, что меня несколько лет кормили за государственный счет, не так ли?

— Разумеется, знаю, Энджи. Если моего отца это не волнует… а его не волнует, это я знаю… то мне-то что до этого? Насколько я понимаю, нам всем надо забыть об этой истории.

— Спасибо тебе, Бат. Однако это заведение меня кое-чему научило.

— Так или иначе, нам надо быть начеку.

— Бат… это опасные люди.

5

Поработав на четвертом и пятом этажах «Семи путешествий», специалисты лос-анджелесской фирмы собрали богатый урожай. «Жучки» стояли в телефонных аппаратах. Скрытые микрофоны прятались за картинами, в настольных лампах, под креслами. Их сняли и уничтожили. И поставили детекторы для обнаружения новых. Бат договорился с фирмой, что такие проверки станут регулярными.

Чандлеру насчет подслушивающих устройств он ничего не сказал. Оставался шанс, пусть и очень маленький, что старик ничего про них не знал. Бат подумывал о том, чтобы проверить и кабинет Чандлера, но решил от этого воздержаться.

Он обосновался в том «люксе», где два года тому назад жил его отец. Тони прилетела из Вашингтона, чтобы провести с ним неделю. Лас-Вегас понравился ей ничуть не больше, чем Бату.

— Я еще не видела такого паршивого города.

— Однако это едва ли не самый богатый город в мире, — заметил он.

— Как долго ты здесь пробудешь, Бат?

— Мне это неведомо.

С Моррисом Чандлером он виделся каждый день, но как-то в октябре Чандлер попросил принять его.

— Два парня с Востока хотели бы встретиться с вами.

Бат пожал плечами:

— Я встречаюсь со всеми, у кого возникает такое желание. О ком вы говорите?

— Они хотят поговорить о совместных инвестициях.

— Вы можете назвать мне их имена?

— Мистер Дэвид Бек и мистер Джеймс Хоффа, — ответил Чандлер. — Мистер Бек — президент…

— Дэйв Бек — президент тимстеров[32]. Джимми Хоффа — его секретарь-казначей. Я знаю, о ком вы говорите.

— В пенсионном фонде профсоюза сотни миллионов долларов. Они ищут новые направления для инвестиций. Зная, что вы и ваш отец собираетесь строить в Лас-Вегасе еще один отель-казино…

— Они хотят стать нашими партнерами, — закончил Бат. — Маловероятно. Я встречусь с ними. Но насчет совместной работы… Маловероятно.

Бат позвонил в Нью-Йорк, и четырьмя днями позже Джонас прилетел в Лас-Вегас. На следующий день прибыли Бек и Хоффа. Их тут же препроводили на пятый этаж.

Бат без труда разобрался, кто такой Джимми Хоффа. Подобные личности встречались ему в армии, ершистые, задиристые, этакие уличные хулиганы. Впрочем, среди них встречались и умники. К таким Бат отнес и Хоффу. При всей его вспыльчивости и желании решить любой вопрос ударом кулака, умом природа его не обидела. Дэйв Бек разительно отличался от Хоффы: гора жира с соломенной шляпой на макушке.

Моррис Чандлер разве что не облизывал их. Представил Бату, спросил, где они хотят сесть. Он уже заказал выпивку и закуску.

Какое-то время ушло на разговоры ни о чем. Затем Бек перешел к делу.

— У вашей компании самый прибыльный в городе отель-казино, — говорил он, глядя в глаза Джонасу. — Нам известно, что вы хотите построить еще один отель, а может, и два. Вероятно, это стоит денег: У вас связи, необходимые для получения лицензий на открытие казино. У нас — деньги. Пенсионный фонд центральных штатов ищет проекты, обеспечивающие повышенный доход при абсолютной надежности. Вы вложите деньги… И мы вложим… Вы получите прибыль… И мы получим…

— Я полностью контролирую все предприятия, — отрезал Джонас.

— А я контролирую профсоюз, — заметил Бек. — Послушайте, водители никогда не отказывались принимать ваши грузы, хотя на ваших терминалах не везде выдерживаются стандарты безопасности. В частности, у «Интерконтинентал эйрлайнс» могли бы возникнуть с этим большие проблемы, но мы их не заостряли. Понимаете? Рука руку моет.

— Рука руку моет, — согласился Джонас. — И прежде чем мы заговорим о деле, вы должны вымыть руки.

— Что это значит, черт побери? — прорычал Хоффа.

— Возьмем, к примеру, Тони Про, — невозмутимо продолжил Джонас.

— Кого?

— Тони Провенцано, — пояснил Джонас. — Он, возможно, замечательный человек, но я не хочу иметь с ним ничего общего. Есть и другие.

— Уж не хотите ли вы указывать мне, с кем я могу сотрудничать? — сердито спросил Бек.

— Отнюдь. Но я скажу вам, с кем я буду сотрудничать.

Бек посмотрел на Чандлера:

— Мне кажется, мистер Корд нас не слушал.

— А зачем? — вставил Бат.

Они встали, и Хоффа подлетел к Бату.

— А ты кто такой, черт побери? — Из его рта полетела слюна.

— Я могу лишь сказать, кем я никогда не был. Мелкой уличной шпаной. Не довелось, знаете ли.

Пританцовывая, как боксер, Хоффа ударил правой. Его кулак лишь задел левую щеку Бата. Хоффа поднял руки, готовый нанести новый удар. Бат чуть улыбнулся и пнул Хоффу в голень. Тот закричал, на мгновение отвлекся, но этого хватило для того, чтобы кулак Бата врезался ему в солнечное сплетение. Руки Хоффы упали, и Бат коротким прямым ударом левой расплющил ему нос. А затем правой выбил два передних зуба.

— Откройте дверь, Чандлер! — проорал Бат.

Чандлер замешкался, и Бату пришлось повторить приказ. Чандлер открыл дверь. Бат схватил согнувшегося в три погибели Хоффу за шиворот и за задницу, поднял и вышвырнул в коридор. Хоффа катился по полу, пока его не остановила дверь лифта.

— Вы будете сожалеть об этом до своего последнего дня! — прокричал побагровевший от гнева Дэйв Бек.

Джонас вмазал ему по носу. Потекла кровь.

— Попытаешься устроить мне забастовку, жирный слизняк, будет хуже. Выметайся из города. Не желаю тебя здесь видеть.

Глава XVI

1

Тони иногда забывала о разнице во времени и звонила Бату, как только приходила на работу. В этих случаях ее звонки будили его.

— Ты умеешь хранить тайну? — спросила она в четверть седьмого утра.

— Да… да, конечно. Что у тебя на уме, дорогая?

— Телефон не прослушивается?

— Не прослушивается. Будь уверена. Так в чем дело?

— Федеральное Большое жюри вынесло решение по секретному обвинительному акту. Его обнародуют во второй половине дня. На Дэйва Бека столько понавешали, что из тюрьмы ему уже не выйти.

— А как насчет Хоффы?

— Ничего. Но теперь всей этой банде придется пахать, не разгибая спины, чтобы уберечь босса от кутузки. Думаю, на какое-то время они о тебе забудут, Бат. До тех пор, пока Бек не сядет, а Хоффа не займет его место.

— Спасибо тебе. Как хорошо, когда есть подружка в сенате.

— И еще, Бат. Весной исполнится четыре года, как я работаю в сенате. Я ухожу. Я уже подала сенатору заявление об уходе.

— И?..

— Я собираюсь поработать в «Вашингтон пост». Парламентским корреспондентом.

— Понятно.

— Недолго, Бат. Недолго.

— Хорошо.

— Бат, я…

— Я не смог бы просить тебя приехать и жить в Лас-Вегасе, — прервал ее Бат. — Ты ненавидишь этот город больше, чем я.

— Бат… Нам же нет и тридцати! Впереди еще столько времени!

— Конечно, крошка. Когда я тебя увижу?

— Если ты не сможешь прилететь на Восток в следующем месяце, я приеду к тебе. Договорились?

— Договорились… — пробурчал он.

Положил трубку, повернулся на другой бок и вновь заснул.

2

Весной 1954 года, во время каникул Джо-Энн прилетела в Лас-Вегас. Она хотела приехать на «порше», заявляя, что плевать ей, успеет она вернуться к началу занятий или нет, но Джонас, Моника и Бат уговорили ее лететь самолетом.

— Мерзавец! — кричала она. — Сукин сын! Какого черта ты поместил меня в «люкс» на втором этаже, когда…

Они обнимались, целуясь, в гостиной «люкса» на пятом этаже, который Бат использовал как кабинет.

— Маленькая сестричка, — отвечал он. — Заруби себе на носу. Больше мы вместе спать не будем. — Он провел рукой по ее темным шелковистым волосам. — Я не говорю, что мне не понравилось. Но я тебе сказал, что второго раза не будет, и от своего не отступлю. Ты же моя сестра, черт побери!

— И девка хоть куда, не правда ли?

Ее юное теплое тело, затянутое в нейлон, так и манило к себе. Но Бат устоял.

— Не губи свою жизнь. И мою тоже. Я рад, что ту ночь мы провели вместе, но больше это не повторится.

— Трус.

— Джо-Энн… Ты слишком много пьешь.

— Я дочь Джонаса и Моники. Если от этого не запьешь, то с чего тогда девушке пить?

Бат вздохнул:

— Мы еще поговорим об этом. У меня встреча с агентом и его танцовщицей. Не хочешь поприсутствовать?

— Встреча?

— Просмотр. Для шоу. В концертном зале. Я начал подбирать номера сам. Вроде бы собирался быть адвокатом компании. А стал управляющим отеля.

— А как же Чандлер?

— Чандлер делает свое дело. Подбор участников вечерних представлений не по его части. Я взял это на себя. Расслабься. Присядь, налей себе виски. Агента зовут Сэм Стайн, танцовщицу — Маргит Литтл. Она должна показать нам, на что способна.

Сэм Стайн оказался маленьким, лысым, как бильярдный шар, толстячком, упакованным в безупречно сшитый двубортный серый костюм.

Как он и обещал, Маргит Литтл сразу приковывала внимание. Большие синие глаза, излучающие невинность. Светло-каштановые волосы, стянутые на затылке узлом. Девятнадцать, может, даже восемнадцать лет.

— У Маргит настоящий талант, — нахваливал свою протеже Стайн. — Я не ищу ей места в кордебалете. Она должна выступать с сольными номерами. Она немного поет, но не лучше многих. Она принесла с собой пластинку. Проигрыватель у вас есть?

Стереосистема занимала почетное место в углу гостиной. Бат поставил пластинку на вращающийся диск. Маргит сняла юбку и туфли. Танцевала она босиком, в черном трико. Сначала исполнила классический балетный номер. Затем, попросив Бата перевернуть пластинку, станцевала под быструю джазовую мелодию.

— Талант у нее есть, не так ли? — спросил Сэм, потирая руки, пока девушка надевала юбку и туфли.

— Несомненно, есть, — согласился Бат.

— С каких это пор ты стал ценителем талантов, старший братец? — спросила Джо-Энн.

Бат добродушно улыбнулся.

— Чтобы увидеть талант, не обязательно быть ценителем. — Он повернулся к Стайну. — Я бы хотел задействовать ее в шоу, мистер Стайн. Проблема в том, что я не знаю, как это сделать. В баре она танцевать не может. Там работают только певцы. В концертном зале у меня варьете. У них скомпонованная программа, ее номер туда не вставишь.

— У меня есть для вас более серьезное предложение, мистер Корд, — заулыбался Стайн. — Варьете уже давно выступает с одной программой. Как насчет полной смены декораций?

— Предлагайте…

— Гленда Грейсон. И Маргит. Эта пара запомнится надолго.

3

Брат, сестра и Сэм Стайн сидели за столиком в «Римском цирке» Лос-Анджелеса, не отрывая глаз от сцены. В громе музыки и мельтешении разноцветных лучей прожекторов энергичная блондинка пела и танцевала. Гленда Грейсон.

— Джонасу она бы не понравилась, — заметила Джо-Энн. — Слишком она неистовая. Очень уж дергается.

— Он дал мне право самому решать…

— Как дал, так и назад возьмет, если захочет, — отпарировала она. — Не очень-то рассчитывай на то, что последнее слово остается за тобой. Некоторые из тех, кто возомнил такое, потом валялись на полу, пачкая кровью ковер.

Бат не ответил. Вновь повернулся к сцене. Шоу закончилось. Прожекторы погасли. Бат потянулся к бутылке «Джонни Уокер Блэк», налил себе и Джо-Энн. У него и у Джонаса была одна общая черта: оба наливали другим, не спрашивая, хотят ли те выпить.

Сэм Стайн подслушал этот обмен репликами:

— Я также представляю Дуга Хоуэлла. Он ищет спонсора для постановки серии вестернов продолжительностью в час, не более. Это будут реалистичные вестерны, без песен, гитар, комических ситуаций, вышитых курток. Их сюжетные линии будут перекликаться со старыми фильмами Невады Смита.

— Вестернов на телевидении полным-полно, — ответил Бат.

— Американцы от них не устают. Это типично американское шоу.

Бат нахмурился, покачал головой:

— Возможно, вы и правы. Я хочу сказать, в Америке всегда найдется место для очередного вестерна. Но не думаю, что у меня есть желание оплачивать его производство.

— О?

— Возвращаясь в кинобизнес, я преследую одну цель: использовать те мощности, которыми мы располагаем. «Корд студиос». У нас есть съемочные площадки, которые мы сдаем в аренду. Я бы хотел ставить на них свои фильмы.

Джо-Энн слушала брата и удивлялась. Он не говорил о том, чего бы хотел их отец. Он даже не говорил «мы хотим». Четко звучало: «я хочу». Интересно, гадала она, а знает ли об этом отец? Большой братец изрядно рисковал. Одному Богу известно, как отреагирует папашка, когда ему донесут о манерах сына.

— Я это понимаю, мистер Корд, — покивал Стайн, — но…

— Если я буду делать вестерны, — прервал его Бат, — большая часть съемок будет вестись на натуре, то есть мне не удастся сэкономить на использовании собственных мощностей. Нет, мистер Стайн, я думаю, нашей первой телепродукцией должны стать комедии положений или музыкальные программы. Поэтому я и приехал сюда посмотреть на Гленду Грейсон.

Стайн глубоко вдохнул:

— И как вам Гленда? Мне очень жаль, мисс Корд, что вам она не понравилась.

— Я бы хотел поговорить с ней.

— У нее еще одно выступление. Потом она будет валиться с ног от усталости. Я сейчас загляну к ней. Возможно, сегодня она сможет встретиться с вами на пять минут. А завтра… за ленчем.

4

Сэм ошибся. Гленда Грейсон появилась за их столиком после второго выступления и приняла предложенный Батом стакан шотландского с содовой. Но поговорить им не дали. Посетители ночного клуба то и дело подходили к столику, чтобы сказать, как понравилось им ее выступление, и взять автограф.

— Давайте поднимемся в мой «люкс», — предложила. Гленда. — Там мы сможем выпить без помех.

— Разве ты не устала? — спросил Сэм.

— Я хочу поговорить с этим человеком, — отрезала Гленда. — В конце концов, он специально прилетел в Лос-Анджелес, чтобы встретиться со мной. Увидимся завтра за ленчем, Сэм.

Джо-Энн хватило ума понять, что и она будет лишней.

Когда они поднялись в «люкс», Гленда налила Бату виски, а себе — большой стакан апельсинового сока, в который добавила стопку водки.

После выступления она переоделась, так что яркий костюм заменили довольно-таки ординарные белая блуза и черная юбка.

— Вроде бы вы должны валиться с ног от усталости, — улыбнулся Бат.

— Я и валюсь. Вы, возможно, мне не поверите, Бат, но за вечер я теряю два или три фунта. На следующий день я их набираю. Главным образом это потеря жидкости. Я потею. Потом выпиваю кварту апельсинового сока и…

Гленду Грейсон отличали хорошая фигура и очень подвижное лицо. Джо-Энн назвала ее манеру выступления неистовой и попала в точку. Вот и теперь, находясь с ней наедине, Бат видел, что эта женщина не способна расслабиться. Постоянное напряжение оставляло ее разве что во сне. Состояние покоя, похоже, было ей неведомо.

И выступала она динамично, как говорится, на одном дыхании. Она пела, танцевала, смешила публику короткими историями, не позволяя себе ни малейшей паузы. Каждую историю она начинала коронной фразой: «Вы не поверите…», и зрители начинали смеяться до того, как она говорила им, чему же они не поверят.

Зрители не слышали от нее грубых слов. Сальности, скабрезности не входили в ее репертуар. Предпочтение отдавалось полунамекам, интонациям, выделению отдельных слов, то есть нужный эффект достигался мастерством исполнения. И ей это удавалось. Дважды за выступление она переодевалась. И заканчивала его в красном платье, скрепленном на спине застежкой, которую она могла сорвать одним движением. Гленда ее и срывала, после чего пела и танцевала в красной грации и темных чулках с подвязками. Зрители, которые видели ее в первый раз, пребывали в полной уверенности, что в самом конце она скинет и грацию, представ перед ними в крошечных трусиках, а то и без оных. Но до этого не доходило.

Из своих тридцати двух лет тринадцать она выступала в ночных клубах. Десятки раз она появлялась на телевидении, в чьих-то развлекательных программах или ток-шоу. Она всегда хотела иметь свою передачу, но этого ей никто не предлагал. Она хотела сняться в кино, но безрезультатно. Ее имя знали многие, но она еще не поднялась до уровня суперзвезды. Возможно, она входила в число пятидесяти лучших эстрадных артистов Соединенных Штатов, но не в первую десятку.

— Вам понравилось мое выступление? — спросила она Бата.

Гленда уже отвыкла задавать такие вопросы, но Бат никак не выразил своих впечатлений.

— Да, конечно. Вы очень талантливы. Я просто думаю, как это все совместить с телесериалом. Если, конечно, такое совмещение возможно.

— «Корд телевижн»?

— Нет. «Корд продакшнс».

— Так о чем вы думаете?

— О еженедельной передаче. «Шоу Гленды Грейсон». Как все это сделать. В одиночку вы не сможете каждую неделю делать новую передачу. Даже если у вас хватит сил, нам не набрать достаточно материала на еженедельную сорокаминутную передачу. Выступаете вы прекрасно. Но вы не сможете делать это снова и снова, неделю за неделей.

Она кивнула:

— Я не меняю всю программу разом. Однако если вы будете смотреть мои выступления целый месяц, то заметите кое-какие изменения. В следующем месяце опять что-то добавится, а что-то уйдет. Если же я вернусь в «Римский цирк» на следующий сезон, программа изменится кардинально. Другие песни, другие танцы, новые костюмы… но все это обкатывалось в течение года. Так я работаю. Я могу попробовать что-то новенькое на завтрашнем выступлении, чтобы посмотреть, какая будет реакция. Если зрителям не понравится, я попытаюсь внести какие-то улучшения или вообще откажусь от этого номера. Это специфика клубной сцены. Можно всегда что-то подлатать. Телевидение… — Она пожала плечами. — Если ты выступаешь и проваливаешься, поправить ничего нельзя. На телевидении дается только один шанс.

Она долила в стакан апельсинового сока. Водку добавлять не стала.

— Решения за вас принимает Сэм? — спросил Бат.

— Сэм предлагает варианты. Выбираю я. И решаю тоже.

— Мое предложение представляется вам интересным? Еженедельная передача «Шоу Гленды Грейсон».

— Конечно.

— Тогда мы с вами должны над этим поработать. Или с Сэмом?

— Со мной. И с Сэмом. Я его очень уважаю. И не хочу выставлять за дверь. Но на нем лежит лишь деловая часть. Если мы приходим к соглашению, он обговаривает условия контракта.

Бат перегнулся через стол, накрыл ее руку своей:

— Мы придумаем что-то замечательное, вы и я.

Свободную руку Гленда поднесла к лицу, вытерла уголки глаз.

— Эй… — прошептала она. — Осторожнее. Я неравнодушна к симпатичным shkotzim. И не раз попадала из-за этого впросак.

— Shkotzim?

Она улыбнулась, накрыла своей рукой его руку.

— Мужчины-неевреи.

— Гленда…

Бат поднялся, обошел маленький столик, встал позади нее. Положил руку на курчавые белокурые волосы, оказавшиеся неожиданно жесткими. Понял, в чем причина: лак. Он не позволял волосам растрепаться во время выступления.

— Еще слово. Shiksa. Это не просто девушка-нееврейка, как ты мог бы подумать. В моей семье меня называют шиксой. То есть еврейской девушкой, которая пытается жить как нееврейка. Они буквально выплевывают это слово.

— Гленда… — Он пробежал ладонью по ее щеке.

Она повернулась, подняла голову, игриво посмотрела на Бата.

— Мое настоящее имя Голда Грауштейн. Не знаю, почему я все это вам говорю. Вы же не спрашиваете, какое у меня образование, из какой я семьи. Извините, Бат.

Он наклонился и поцеловал ее в лоб.

— Если это поможет тебе, в любом смысле, тогда говори.

— Ты хочешь остаться на ночь? — резко спросила она.

Бат кивнул. Вопрос его удивил, но отказаться от такого шанса он не мог.

— Ты не представляешь, чем тебе это грозит. Гленда влюбляется. Гленда делает глупости.

— Я тоже.

Она встала и начала раздеваться. Под блузой и юбкой оказались бюстгальтер и трусики, пояс и чулки. Все это она скинула в минуту. Тело у нее было прекрасное, удивительно белое, словно она никогда не загорала. Во всяком случае следов от купальника Бат не заметил. А контраст между белоснежной кожей и ярко-розовыми сосками завораживал.

— Давай, милый. Я хочу посмотреть на тебя.

По мере того как раздевался Бат, возбуждение Гленды нарастало. Она мигнула, увидев шрам на груди, но затем ее взгляд переместился ниже. Бат стягивал трусы.

— О, потрясающе! — прошептала она. — Никаких увечий. Никаких обрезаний. Мой дядя — mohel. Он обрезает маленьких мальчиков. Я это ненавижу. Иди ко мне, Бат. Я тебя хочу.

Она упала на пол, перекатилась на спину, широко развела ноги. Любовью она занималась с той же энергией, что и выступала на сцене. Бату еще не доводилось сталкиваться с такими женщинами. Они совокупились дважды, прежде чем она позволила ему прерваться на срок, достаточный для того, чтобы отнести ее в спальню и уложить на кровать. Но все-таки сил у него было побольше, так что в конце концов ему удалось утолить страсть Гленды Грейсон.

— Не можем ли мы внести в контракт особый пункт? — удовлетворенно прошептала она. — Насчет того, чтобы ты вот так ублажал меня как минимум три ночи в неделю.

— Не уверен, что я с этим справлюсь, — ответил Бат.

— Ничего себе признание! — рассмеялась она.

И тут же заснула.

5

Неделей позже Джонас прибыл в Лас-Вегас. Самолет компании доставил его прямо с завода «Корд эксплозивз». Бат встретил отца в аэропорту.

— Что это за история с телешоу? — спросил Джонас, как только они уселись в машину.

— Полагаю, я наткнулся на хорошую идею.

— Да? А с чего ты решил, что я хочу делать телепередачи? Как я понимаю, ты намереваешься тратить мои денежки?

— Это деловое предложение. Хорошее деловое предложение. Которое как нельзя кстати.

— Кстати?

— Мы начинаем терять деньги на производстве телевизоров. Маленькие фирмы теряют рынок. Потому-то я и думаю, что самое время заняться телепрограммами.

— Кто тебе сказал, что нас выживут? — спросил Джонас. — Телевизоры марки «Корд» славятся своим качеством.

— Расходы на научно-исследовательские работы становятся непомерно высоки. Ты знаешь, что такое транзистор? Эту штучку разработали в лабораториях Белла. Через несколько лет в телевизоре останется одна лампа — электронно-лучевая трубка.

— И что из этого? — фыркнул Джонас. — Да, они делают портативные радиоприемники, вещь это, несомненно, удобная и полезная, но телевизор-то не положишь в карман. Из-за трубки он все равно останется большим.

— Сколько раз телевизору «Корд» требуется ремонт? Обслуживание телевизионных приемников уже превратилось в самостоятельную отрасль промышленности. День или ночь, кто-то садится в маленький грузовичок и едет чинить свой телевизор. А что они чинят? Лампы. Девяносто девять процентов вызовов ремонтников заканчиваются заменой лампы. Они постоянно выходят из строя.

— А транзисторы нет?

— Иногда ломаются и они. Но не так часто, как лампы. И стоят они дешевле. Я прочитал несколько технических статей. Через несколько лет телевизоры на лампах сойдут с дистанции, не выдержав конкуренции. Кроме того, будущее за телевизорами цветного изображения. Не стоит забывать и о японцах. Ты слышал о компании под названием «Сони»?

— Я слышал о «Сони». Ты нарисовал слишком мрачную картину для человека, который только окунулся в бизнес.

— Совсем не мрачную. Телевидение будет развиваться. Потому-то я рекомендую перейти на производство телепередач и, возможно, отказаться от производства телевизоров.

— И у тебя есть девица, которая станет звездой. Ты думаешь, ей это по силам?

— Мы предлагаем сочетание комедии положений и эстрадного шоу. Она больше артистка, чем актриса. Певица, танцовщица. Но играть она может, особенно в шуточных сценах. Предлагается еженедельная развлекательная программа, где Гленда будет главной исполнительницей. Но мы покажем ее и дома, в кругу семьи, с мужем и детьми, покажем в комическом плане те трудности, с которыми она сталкивается, совмещая роль матери и жены с артистической деятельностью.

— Это же штамп, — поморщился Джонас.

— Назови хоть одну телепередачу, базирующуюся на ином принципе. Во всех обыгрываются стандартные ситуации, в каждой можно без труда предугадать следующую сцену. Оригинальность — яд для телевидения. Каждую передачу мы будем открывать песней Гленды, потом последует комическая сценка, далее она опять споет, станцует, расскажет какую-нибудь миниатюру. Я думаю, это сработает.

— Сработает, если кто-нибудь, к примеру я, вложит в это кучу денег.

— Не такую уж и кучу. Декорации нью-йоркской квартиры мы сможем построить на одной съемочной площадке, концертный зал, где она будет выступать, — на другой. Натурных съемок не будет. Известные артисты действительно стоят дорого. У нас есть молодая танцовщица, которую я хотел бы задействовать в передаче. Она только начинает, а потому не требует больших денег. Ее зовут Маргит Литтл. Со временем она наверняка станет звездой, а с нами у нее уже будет контракт.

Джонас тяжело вздохнул:

— Ты уходишь в сторону. Разве я просил тебя искать новые сферы деятельности?

— Если ты хочешь, чтобы я всего лишь выполнял твои указания, ты сегодня же получишь мое заявление об отставке, — ответил Бат. — Твой отец, кстати, не мешал тебе делать то, что тебе заблагорассудится.

И благодаря этому «Корд эксплозивз» вторглась в те сферы бизнеса, к которым он бы и близко не подошел: строительство самолетов, съемки фильмов… Едва ли он приветствовал бы твою инициативу, а одобрил бы лишь после того, как увидел, что новые направления приносят большие деньги. И я не думаю, что ты остался бы с ним, если бы он позволил тебе заниматься только производством динамита. Ты…

— Это все досужие рассуждения, — бросил Корд.

— Хорошо, забудем мои рассуждения о тебе и моем деде. Я говорю тебе, что не останусь с тобой, если ты будешь прижимать к ногтю каждую мою идею. Даже тебе не превратить меня в мальчика на побегушках. Это понятно?

Джонас вскинул подбородок:

— Я бы с большим доверием отнесся к твоему мнению, если б ты не трахал эту женщину, которую хочешь сделать звездой.

— А кто тебе нужен, девственница?

— М-м-м-м, — покивал Джонас. — И как она в постели?

— Это фантастика.

— Может, и мне стоит попробовать?

Бат покачал головой:

— Она не шлюха, которую мы можем передавать друг другу.

— Она может станцевать голой?

— Она — звезда. Уже. И без нас.

— Жаль.

6

Гленда сжала руку Бата, когда он открыл дверь и впустил ее в «люкс». И более никак не выказала своих чувств к нему.

На встречу с Джонасом Кордом она на дела скромненькое черное вязаное платье, как нельзя лучше подчеркивающее великолепие ее фигуры.

— Бат рассказал мне, какую вы наметили передачу, — начал Джонас. — Я полагаю, вы знаете, что собираетесь делать, мисс Грейсон. Я всегда исхожу из того, что люди, которых нанимает Бат, знают свое дело. Мне лишь представляется, что вы взваливаете на себя непосильную ношу, пытаясь выпускать передачу каждую неделю, то есть тридцать девять за сезон. У Бата нет опыта в шоу-бизнесе, а вот у меня есть, и я думаю, это перебор. Если я соглашусь финансировать этот проект, то поставлю условие: одна передача в две недели, или двадцать за сезон. Помимо того, что вы не упадете на финише, как загнанная лошадь, двухнедельный интервал позволит повысить качество каждой передачи.

— Я думаю, это дельное предложение, мистер Корд, — кивнула Гленда.

— Я еще не дал своего согласия, вы понимаете? — продолжил Джонас. — Бат по-прежнему уговаривает меня.

— Да, я понимаю.

— Тогда позвольте задать вам вопрос. Это та передача, которую вы действительно хотите сделать? Вы готовы отдать ей все силы?

— Мистер Корд, — ответила она, — я танцую и пою полжизни. Потому что мне только этого и хотелось. Моей семье до сих пор не нравится мое занятие, но другого мне не надо. Иметь собственную передачу, с моим именем в названии… Это вершина. Это все, о чем я только могла мечтать. Разумеется… успех ей гарантирован. Ради этого я будут работать как проклятая, мистер Корд.

— Ну… давайте посмотрим, так ли уж вам хочется иметь собственную передачу. Вот, что мне хотелось бы… Не покажете ли вы стриптиз? Под музыку. Идет?

Гленда вскинула глаза на Бата.

— Это ни к чему, — холодно процедил тот. — Никакого стриптиза. Перестань, Джонас.

Джонас побагровел, на его шее вздулись вены. Но он промолчал. И взмахом руки отпустил Бата и Гленду.

7

— Что ж… ставим на этом крест. — Они стояли у лифта. — Может, мне следовало выполнить его просьбу?

— Нет. Передачу мы все равно сделаем.

— Почему ты думаешь, что он согласится?

— Он знает, что в противном случае останется без вице-президента.

— И сына? — спросила она. — А может, показать ему стриптиз? От меня не убудет.

— Нет, — покачал головой Бат.

— Ты стараешься пощадить мои чувства или достоинство? Мое достоинство в расчет можно не брать. Голда Грауштейн сделала много чего недостойного, чтобы стать Глендой Грейсон.

Глава XVII

1

— Шикса!

Когда она впервые услышала это слово, адресовалось оно не ей, а тете Леле, младшей сестре матери. Голде тогда было лет семь-восемь, тете Леле — двадцать шесть или двадцать семь.

Назвали ее так не без повода: тем утром Лела не соблюла обычаев: в Шабат[33] занялась повседневными делами. Пока мужчины молились в синагоге, она обнаружила, что в доме еды в обрез, а к обеду ждали четырех гостей. Лела вышла на улицу, не забыв покрыть голову шарфом, как и положено скромной еврейской девушке. Прошагала восемь кварталов до магазина на Восемьдесят седьмой улицы в Озон-Парк, принадлежавшего гою. И купила все необходимое. В Шабат она прикоснулась к деньгам! Кто-то ее увидел, кто-то сообщил рабби Мордекаю Грауштейну.

— Шикса!

То прегрешение не было для Лелы первым. Она и раньше нарушала традиции. Особенно же возмущалась семья тем, что в двадцать шесть или двадцать семь лет Лела еще не стала женой и матерью.

И в дальнейшем она пошла по кривой дорожке. В двадцать восемь лет вышла замуж за молодого человека из Нью-Джерси и уехала с ним. Он был членом реформаторской общины. И троих своих сыновей они воспитали в лоне реформированного иудаизма. Рабби Грауштейн запретил жене не только навещать племянников, но даже упоминать в разговоре имя сестры. Она навещала их, и он скорее всего это подозревал, но муж и жена более не касались этого вопроса, избегая открытой конфронтации. Оба притворялись, будто его указание выполняется.

Если бы Голда Грауштейн, теперь Гленда Грейсон, не знала, что рабби Мордекай Грауштейн любит ее, она бы его боялась. Ростом он был повыше многих, широкоплечий, огромный, бородатый, всегда в длинном черном лапсердаке, наглухо застегнутой белой рубашке. Галстуков он не признавал. На улицу выходил в черной, надвинутой на лоб шляпе. В Бруклине его уважали. Многие почитали за святого. Люди приходили в его дом, чтобы испить из колодца его мудрости и учености. Чтобы послушать его толкование священных книг. Чтобы узнать его мнение о пугающих известиях, поступающих из Центральной Европы.

Естественно, слушала его и Голда, и однажды он изрек, что закон запрещает зажигать огонь в Шабат, а потому в этот день ни одна рука не должна касаться выключателей. Ибо их поворот вызывает появление огня внутри электрической лампочки, пояснил он. Таким образом, свет можно включать до Шабат, а выключать, естественно, после. Студент иешивы[34] попытался отстоять иное мнение, но рабби цитатами из священных книг без труда доказал студенту его неправоту.

Тогда студент спросил, дозволительно ли разрешать слуге-гою включать и выключать свет в Шабат. Рабби на мгновение задумался и постановил, что дозволительно.

Голда научилась читать и писать на иврите и идиш. В отличие от братьев, от нее этого не требовалось, и ее усилия не остались незамеченными: рабби выделял Голду среди дочерей. Научилась она и многому другому: говорить тихо, держаться скромно, в нужный час зажигать в Шабат свечи, молиться, держать отдельно посуду для мяса и для молока, никогда не мыть ее вместе.

Она всегда знала, во всяком случае другого в ее памяти не осталось, что она и ее семья очень похожи на большинство соседских семей и резко отличаются от остальных. Мужчины, приходившие к отцу, одевались точно так же, как он. Бородатые, с покрытыми головами, если не в шляпах, то в ермолках. И женщины одевались одинаково, очень скромно, и обязательно прикрывали волосы, выходя на улицу. За покупками они ходили в определенные магазины, где продавалось все им необходимое. Они разделяли особое знание, они подчинялись законам и традициям, нерушимым и непреодолимым.

И все-таки с ранних лет она знала, что не все живут так, как ее семья. Уже в детстве ей довелось узнать, что некоторые люди ненавидят ее народ. Как-то раз ее девятилетний брат Элиху пришел из школы весь в крови. Его подловили какие-то ребята и избили.

— Irlanders, — пробурчал ее отец. — Italianers. Katholisch. Sturmabteilungers[35].

Больше такого не повторялось, но иной раз Голда слышала их крики: «Еврейчик! Кайк!» Она понимала, почему эти мальчишки ненавидят ее брата. Они завидовали ему, ибо Элиху был куда как умнее и его ждало куда более светлое будущее. Он мог стать рабби, как его отец, или торговцем ювелирными изделиями, как ее дядя Исаак. Им же открывалась дорога на заводские конвейеры или в грязные ямы авторемонтных мастерских.

При условии, что там найдется для них работа. Великая депрессия, практически не затронувшая их семью, этих ребят ввергла в нищету. Зависть лежала в основе их ненависти. Те, кого Бог не любит, ненавидят тех, к кому Он благоволит. Так было всегда, на протяжении всей истории человечества, объяснял ее отец.

2

В семь лет Голда впервые попала на уличный праздник, впервые увидела танцующих людей. Танцующих! Их тела, особенно ноги, двигались в такт музыке, они смеялись, радостно кричали. Сначала танцевали мужчины, потом женщины. Голда не могла оторвать от них глаз. Она попыталась повторять движения танцующих. Мать одернула девочку, когда та стала копировать мужской танец. Когда же танцевали женщины, она не стала мешать дочери.

Голда могла танцевать. И с первого раза она поняла, что есть нечто более волнующее, чем сам танец: внимание окружающих. Ибо люди, стоявшие рядом, отвернулись от женщин, чтобы посмотреть, как танцует маленькая Голда. Она тут же отреагировала: заулыбалась, округлила глаза, — и увидела, что людям это нравится.

Танцы — не преступление. Разумеется, танцевать надо, соблюдая приличия, скромно, но почему нельзя получать от них удовольствие, наслаждаться ими? Ни в каком законе, сказал ее отец, не сказано, что людям запрещено наслаждаться любимым делом. И действительно, он не стал возражать, когда мать записала Голду в танцевальный класс, где та начала изучать основы балетного искусства. Сложности возникли лишь с одним: он находил пачки нескромными и настаивал на том, что она должна танцевать в юбке до колен. Но он никогда не бывал в танцевальном классе. Только предполагал, что она надевает пачку. И уж представить себе не мог, что она танцует в трико.

Из-за этих споров насчет одежды, в которой она должна танцевать, Голда впервые засомневалась, а так ли хорошо отличаться от других. Только ей, единственной из всех девочек, родители предложили приходить в класс не так, как положено. Если б она это сделала, над ней наверняка стали бы смеяться и она испытала бы унижение. Она не хотела быть другой. Не хотела выделяться среди окружающих ее людей.

Она задумалась, почему отец носит столь необычную одежду, почему она должна выходить из дома с покрытой головой, почему они столь ревностно разделяют мясо и молоко, почему ее семья и семьи соседей так не похожи на людей, которых она видела в автобусе, когда ехала на занятия или с занятий. Она рискнула спросить мать, не отца, и ей сказали, что они повинуются закону и следуют традициям, установленным Богом.

Бог хочет, чтобы мы так вели себя, Бог говорит нам, что нам делать. (Они никогда не нарушали закона, запрещающего произносить имя Божье, а потому для Голды Бог всегда был Богом.) И желание Бога определяло все.

В танцевальный класс она ездила с девочкой, которая говорила, что верит в Бога, но верит по-другому.

— Почему, — как-то раз спросила девочку Голда, — Бог говорит тебе делать одно, а нам — другое?

Девочка пожала плечами:

— Пути Господни неисповедимы, нам не понять Его замыслов. Все мы Божьи дети. Будь благословенно имя Его.

К четырнадцати годам вера Голды — этим, естественно, она ни с кем не делилась — заметно пошатнулась.

3

В пятнадцать лет Голду познакомили с молодым человеком, которого рабби Грауштейн прочил ей в мужья. Звали его Натан. Он учился в иешиве, готовясь также стать рабби. Ему было восемнадцать.

Худенький Натан робел в присутствии рабби Мордекая Грауштейна и к его дочери выказывал подчеркнутое уважение. Ростом он был на дюйм выше Голды. Ей не нравились его алые пухлые губы. Не нравились пейсы, не нравились островки волос на щеках и подбородке, которые, по ее мнению, он мог бы и сбривать до тех пор, пока не сможет отрастить настоящую бороду. Не нравились и маленькие круглые очки в серебряной оправе. Ходил он в длинном черном лапсердаке, белой, застегнутой на все пуговицы рубашке, без галстука, в надвинутой на лоб черной шляпе, точь-в-точь как ее отец. А более всего ей не нравилась его обезоруживающая искренность.

Он побывал в их доме четыре раза, прежде чем заговорил с ней. И первой же фразой расставил точки над «i».

— Наши отцы выбрали нас друг для друга.

— Возможно, — бесстрастно ответила она. — Но до этого еще далеко.

— Да, — кивнул Натан. — Мне надо закончить учебу.

Ни мать, ни отец не видели ее первого выступления. Шесть месяцев она готовила номер с миссис Шапиро, учительницей танцев. Ее мать об этом не знала, а если и знала, то ничего не говорила рабби Грауштейну.

Концерт состоялся в зале при синагоге в Хэмпстеде, на Лонг-Айленде. Когда Голда упомянула, что концерт будет в синагоге, отец нахмурился, но не спросил, с каких это пор синагоги стали строить с концертным залом. Для семьи Грауштейнов Хэмпстед находился в далеком далеке, куда просто так не доберешься, но их заверили, что юных танцоров доставят туда на автобусе и привезут обратно к девяти вечера. Так оно и произошло, только вернулись они не ровно в девять, а на сорок шесть минут позже.

Родители Голды на концерте не присутствовали. Ей уже исполнилось шестнадцать. Фигура у нее уже оформилась. Кто-то выступал с современными танцами, кто-то — с балетными номерами. Голда Грауштейн вышла на сцену в ярко-красном трико с блестками, красном же цилиндре и с тросточкой. Она танцевала, пела, дважды обратилась к зрителям с короткими репликами, по собственной инициативе, без согласования с миссис Шапиро. Она улыбалась. Строила гримасы. Округляла глаза. Ее веселье заразило весь зал. Аплодировали ей стоя и трижды вызывали на сцену.

— Я буду танцовщицей. Я буду эстрадной артисткой, — сказала она матери тем же вечером.

— Твой отец выбрал тебе мужа.

— Не нужен мне такой муж, — отрезала Голда.

Тогда ее первый раз назвали шиксой. Рабби Грауштейн отказался платить за ее обучение.

Миссис Шапиро продолжала учить ее бесплатно. Отец не давал Голде денег на автобус. Она ходила на занятия пешком, пока миссис Шапиро не узнала об этом и не дала ей денег на проезд.

Наоми Шапиро в двадцатых и начале тридцатых годов танцевала на Бродвее. Без особого успеха. А когда начала прибавлять в весе, с ней перестали подписывать контракты.

— Они разобьют тебе сердце, дорогая, — говорила она Голде. — Ты должна подумать. Крепко подумать.

Голде было семнадцать.

— А что мне остается? Выходить замуж за эту бледную, прыщавую немощь?

— Я могу устроить тебя на просмотр. Ты увидишь, с кем тебе придется конкурировать. Тогда все и решишь.

4

Еще до просмотра Голда потеряла невинность. Точнее, не потеряла, а избавилась от нее, уже перестав считать ее достоинством. С невинностью Голда рассталась в темном репетиционном зале студии миссис Шапиро. Помог ей в этом танцор, на два года старше ее, мускулистый, красивый юноша, полная противоположность Натану.

Тут она впервые крупно ошиблась в вопросах любви. Она просто не понимала, как мужчина мог сделать с ней такое не любя. Она не ждала романтической любви, о которой слагали песни, она слышала их на пластинках и по радио, но не мог же он не питать к ней никаких чувств. Разве возможна страсть без чувств?

Оказалось, что возможна. Этот милый еврейский мальчик всадил в нее свой толстый конец, доставив боль и наслаждение, а потом смотрел сквозь нее, не выделяя среди других, не желая иметь с ней никаких дел.

Неделей позже миссис Шапиро повезла Голду на первый просмотр. Разумеется, ее ждал сюрприз. Как выяснилось, она одна из тысяч, а может, из десятков тысяч девушек, обожающих танцы и желающих танцевать в кордебалете бродвейских шоу. И на просмотр она попала лишь потому, что кто-то решил оказать услугу или вернуть должок Наоми Шапиро.

Ее завернули. Они стояли под дождем перед театром и ловили такси, чтобы доехать до станции подземки, Голда в депрессии, с шарфом на голове, в слишком коротком плаще, выглядывающей из-под него юбке, туфлях, давно вышедших из моды, когда к ним подошел мужчина.

— Привет, Наоми, — поздоровался он. — Разочарована?

— Я-то нет. Я ее предупреждала. А вот Голда — да. Голда Грауштейн, познакомься с Эрни Левином.

Голда посмотрела на мужчину. Лет пятидесяти. В шляпе и черном дождевике. Ниже ее ростом. И лицо какое-то сморщенное. Зато улыбка приятная.

— Рад познакомиться с вами, мисс Грауштейн. Прежде всего вам надо сменить имя. Потом… Вы хасидка? Потом выбросьте шарф, выщипайте брови, подстригитесь и научитесь пользоваться косметикой.

— Эрни — агент, — пояснила миссис Шапиро без энтузиазма в голосе.

— Я был в зале. И видел вас на сцене. Я смогу найти вам работу, детка. Этим летом она может поработать в отелях в горах Катскилл, Наоми. А следующей осенью подумаем насчет Бродвея. О кордебалете забудь, Голда, — он уже перешел на ты. — Ты запоминаешься. Таких в кордебалет не берут. Там все должны быть на одно лицо. Да и потом, разве это работа? Сколько тебе лет?

За этим последовал семейный скандал.

— Ничего такого ты не сделаешь. До конца лета ты выйдешь замуж за Натана и станешь ему достойной женой.

— Нет, папа. Я не выйду замуж за Натана. Я не хочу выходить за него замуж. Я не люблю его.

— Он добропорядочный молодой человек. Он будет рабби. Ты — женой рабби. Каждая девушка мечтает стать женой рабби. Ты будешь делить с ним почет и уважение. Вопрос решен, Голда. Я обещал тебя ему. Я не хочу слышать никаких возражений.

— Возможно, я не очень разбираюсь в законах, папа. Но ты не можешь заставить меня выйти замуж за Натана. Более того, мне уже семнадцать, и скоро исполнится восемнадцать. Я могу уйти из твоего дома.

— Шикса!!!

5

Она работала все лето, последнее мирное лето, в двух отелях. Опять не обошлось без неприятного сюрприза: вечером она выступала на сцене, а вот за ленчем превращалась в обычную официантку. Эрни посоветовал ей не дергаться, поскольку другого пути в шоу-бизнес не было. Он сказал, что она только набирается опыта. И добавил, что у нее есть возможность выступать с сольными номерами, петь, танцевать, шутить со сцены, короче, овладевать секретами жанра.

В каждом концерте роль звезды отводилась комику, за лето их сменилось пять, а она работала на подхвате вместе с другими певцами и танцорами. Но Левин говорил правду: всякий раз у нее был маленький, но свой номер, где она могла показать все, на что способна.

Она выступала в разных костюмах, иной раз в цилиндре, иногда с тростью. Левин советовал ей внимательно следить за зрителями, отмечать, как и на что они реагируют. Очень важно, неустанно твердил он, наладить контакт с аудиторией. Она не просто должна предлагать им номер. Это не товар, выложенный на прилавок, который можно купить, а можно и оставить на месте. Она обязательно должна понравиться зрителям, а если они не реагируют должным образом, значит, в номере надо что-то менять, причем не на следующем Концерте, а тотчас же, немедленно. И самая ужасная ошибка, добавлял он, — презирать зрителей, которым ты не понравилась, игнорировать их. Покупатель, подчеркивал Левин, всегда прав.

Она писала матери, что живет в общежитии для официанток. Что ест кошерную пищу. Кое о чем она не писала. Что более не покрывает голову, выходя на улицу. Что отдалась одному из комиков. Что вновь неправильно истолковала намерения мужчины и, влюбившись, вызвала у него только раздражение.

В Нью-Йорк она вернулась беременной. Эрни Левин поселил ее в квартире еще с одной своей протеже и устроил ей аборт. Причем нашел не какого-то шарлатана, а хирурга-гинеколога из Уайт-Плейнса[36]. Женщину, компетентного специалиста и в то же время жалостливую. Но при всем ее мастерстве операция была болезненной, а Голда чувствовала, что совершила смертный грех.

— У тебя есть выбор, дитя мое, — объяснил ей Эрни. — Ты можешь вернуться домой, в семью, поскольку тебе и твоему ребенку нужны поддержка и крыша над головой. Или ты должна прервать беременность. У меня есть для тебя работа. Я могу устроить тебя в ночные клубы. Избави Бог, чтобы я уговаривал молодую женщину сделать аборт, но я хочу знать, чего ты хочешь.

— Ничего я не хочу, — всхлипнула Голда.

— Я считаю себя обязанным дать тебе совет. Не отдавайся сразу молодым людям. Ты очень наивна. Мужчинам нельзя доверять.

Доктор сделала ей операцию и прочитала лекцию о способах предохранения от беременности.

Эрни привез ее на просмотр в маленький клуб в Нижнем Манхаттане. Владельцу сказали, что ей двадцать один год. Как выяснилось, он хотел чуть-чуть танца, немного песен и побольше шуток, лучше бы скабрезных. Естественно, того же он ждал и от песен. И никаких бюстгальтеров под трико. Публике это нравилось.

В своем кабинете Эрни репетировал с ней шутки-миниатюры. Какие-то он купил, другие украл. Некоторые были и скабрезными.

Голда использовала все, и публике они понравились. Эрни добился для нее разрешения исполнять некоторые песни с пластинок звезд. Исполняя их, она не раз срывала овацию. Деньги доставались там нелегко. Клуб открывался в девять вечера, а закрывался в три утра. Она выступала четыре раза. Но владелец трижды возобновлял с ней контракт, так что она отработала там целый месяц.

В последний вечер кто-то из публики крикнул: «Эй, Голда! Где мы увидим тебя в следующий раз?»

— В «Желтом теленке», — ответила она.

Эрни уже обо всем договорился.

— Тогда, до встречи! — прокричал мужчина.

6

Клубы извещали о новых шоу, публикуя маленькие рекламные объявления в бульварных газетах, и к зиме многие из них обещали выступления зажигательной и остроумной танцовщицы Голды Грауштейн.

Она шлифовала свой номер. Публика в клубах была куда требовательнее, чем в отелях в Катскилл. Ошибок здесь не прощали. В ней видели не девчушку, старающуюся повеселить посетителей, но участницу шоу, за просмотр которого они выложили хорошие деньги. Они жаждали грубоватого юмора с намеками на секс. Иногда одних намеков им не хватало, они хотели слышать солдатские шутки. Голда многого не умела, и Эрни Левин стал ее учителем. Он начал покупать для нее шутки. Молодой писатель-сатирик продавал их по десять долларов за штуку. Голде все это не нравилось. Он стремилась на сцену, чтобы танцевать и петь. Но приходилось думать о том, как заработать на жизнь.

И восемнадцатилетняя Голда зарабатывала на жизнь. Ей дозволили бывать в родном доме в Бруклине, но ничего там не есть и не оставаться на ночь. Отец уходил до ее появления. Он заявил, что она обесчестила семейное имя, и дал ей знать, что не будет возражать, если она возьмет псевдоним.

Эрни Левин дал ей такой же совет. В итоге… она стала Глендой Грейсон.

Глава XVIII

1

— Эрни… О, Эрни, Эрни! — Гленда плакала над покойником, лежащим в деревянном гробу. Эрни Левин. На углу Сорок восьмой улицы и Бродвея он пошатнулся и рухнул на тротуар. Его знаменитый котелок выкатился на мостовую, и проезжающий автомобиль расплющил его. Эрни спешил заключить очередной договор. Как всегда, спешил. Сердце его остановилось. Просто остановилось. Было ему пятьдесят пять лет.

— Что же я буду без него делать? — задала Гленда риторический вопрос.

Джиб Дуган обнял ее за талию:

— Ирландцы знают прекрасное лекарство.

— Какое?

— Крепко напиться.

— Я бы с удовольствием напилась, но вечером мне выступать. Как и тебе.

За два года во многом благодаря Эрни она прошла немалый путь. И сейчас выступала в клубе «Динго» в Бронксе. Труппа состояла из оркестра, шести танцоров кордебалета, комика и Гленды Грейсон. Ее имя набирали на афише самыми крупными буквами.

Зрителям она нравилась. Гленда танцевала. Усаживалась на пианино, клала ногу на ногу и пела. Реплики превратились в монологи. В одном речь шла об отношении семьи к ее новой профессии…

— Эй, вы помните коронную фразу Джека Бенни? Его отец хотел, чтобы он стал рабби, а не комиком. И при этом добавлял: «В любом случае не меняй своего имени, Бенджамин». А что сказал мне мой отец, рабби? «Голда, ради благополучия семьи… измени имя! Пожалуйста!»

Джиб Дуган был одним из трех танцоров-мужчин. Это означало, что для Бродвея у него не хватало мастерства. Высокий, мускулистый, симпатичный парень, и, по определению Голды, «висело у него, как у коня». Он ее удовлетворял. Она говорила себе, что научилась пускать парня под юбку, не допуская никого, тем более гоя, в голову. Однако Голда признавала, что расстроится, если Джиб бросит ее…

— Стаканчик-другой не повредят, — уговаривал ее Джиб. — Пошли. Эрни был отличный малый, но…

— Никаких стаканчиков, Джиб. У нас работа. — Она в последний раз посмотрела на тело своего наставника. — Эрни… Как же мне без него находить работу?

В тот вечер, как обычно, она дважды выходила на сцену, а когда они приехали в ее квартиру в Бруклине, Голда вновь расплакалась. Выступление выжало ее как лимон, и, пока она мылась под душем, Джиб налил ей виски, добавил льда и передал стакан за занавеску. Она выпила виски как воду, не выходя из-под душа, и немного успокоилась.

Потом, завернувшись в полотенце, уселась на диван в гостиной. Джиб добавил виски в пустой стакан, бросил два кубика льда.

— Эрни, — всхлипнула Голда.

— Хватит об Эрни, Гленда. Жизнь продолжается. Я думаю, без него тебе хуже не будет.

— Перестань. Что мне теперь делать?

— Выметаться из Нью-Йорка, крошка. Тут ты больше ничего не добьешься. Смотри сама. Времена меняются. Отели теперь не терпят шума. Им нужна девушка, которая играет на пианино и поет, но все тихо, не мешая бизнесменам, беседующим за столиками. Клубы. С каждым годом их становится все меньше. Те, что выживают, отдают предпочтение стриптизу. Ты хочешь работать со стриптизершами? Хочешь раздеваться на сцене?

— Так где же выход?

— Надо уезжать. В Майами. Техас. Лос-Анджелес. Лас-Вегас.

Гленда отпила виски.

— Да, конечно. Мне предложили записать пластинку.

— Нет, — отрезал он.

— Что значит «нет»?

— Твоей репутации это не поможет. Ты сделала себе имя, выступая в клубах. Ты…

Она положила руку на его «агрегат».

— Не давай мне советов. Сейчас мне от тебя нужно другое.

— Конечно. Через минуту. Но дело серьезное, Голда. Тебе нужен новый агент. Слушай, давай я кое-кому позвоню. Знакомые у меня есть. Может, я тебе что-нибудь и найду.

2

— Может, это Божья воля, — вздохнула ее мать.

— Божья?.. Эрни был мне другом.

— Это ты так думала. А как насчет этого shegetz[37], с которым ты сейчас встречаешься. Он тоже твой друг? Католик?

— Он мой друг.

Они сидели в гостиной дома, где жила ее семья, в четверг, во второй половине дня. Рабби Мордекай Грауштейн, как обычно, отсутствовал. Гленда смотрела на вышитые салфеточки на стульях. Раньше они казались ей абсолютно естественными, без них нельзя было обойтись. Теперь же они словно пришли из далекого прошлого. Приехала она на такси, с непокрытой головой, даже не взяла с собой шарф, чтобы покрыть ее. В тот год в моду вошли короткие юбки, женщины, как истинные патриотки, экономили материю, и юбка Гленды оголяла колени. В своем доме она чувствовала себя чужой.

— Еще не поздно все переменить, Голда, — говорила ее мать. — Всегда надо надеяться, оставляя отчаяние про запас.

— О чем ты, мама?

— Ты не вышла замуж за Натана. А следовало бы. Он умный, образованный молодой рабби, который со временем встанет вровень с твоим отцом. И женился он на девушке, которая уважает его. Но есть и другой человек. Он поздно начал учиться, но зато теперь его не оторвешь от книг. Он богат! Его отец умер и оставил ему двести тысяч долларов. С такими деньгами он смог оставить бизнес и посвятить себя изучению священных книг. Ему нужна верная жена. Твой отец уверен, что ты сможешь расположить его к себе.

— У меня нет ни малейшего желания располагать его к себе.

Ее мать опустила голову.

— Мы пытаемся спасти тебя, Голда. Даже твой отец, который не желает тебя видеть, постоянно молится о твоем спасении.

— И какой он хочет меня видеть? — холодно спросила Голда.

— Сделай хоть что-нибудь для своей матери. Ответь мне на вопрос… Ты счастлива?

Голда глубоко вдохнула:

— Не могу сказать, что я счастлива. Но не могу назвать себя и несчастной. Дело в том…

— Тогда, если ты не хочешь завоевать уважение этого молодого человека, вот о чем я тебя попрошу. Ты помнишь миссис Грюнвальд… Семью Грюнвальд? У них была кулинария на…

— Я их помню, мама.

— Сын миссис Грюнвальд, Саул, врач. Он помогает людям, которые несчастливы. Сходи к нему, Голда. Он психоаналитик.

3

— С тобой это сделали до того, как ты мог этому воспрепятствовать, — говорила Гленда доктору Саулу Грюнвальду, держа в руке его обвисший пенис. — Я предпочитаю необрезанные. Как у Джиба.

— А чем они лучше? — спросил психоаналитик с нотками негодования в голосе.

— Зачем мне что-то тебе говорить, если изменить ты ничего не сможешь, — усмехнулась Гленда. — Крайнюю плоть заново не пришьешь. А вот если бы тебе предоставили выбор, я бы советовала не делать обрезание.

— Ты любишь этого shegetz?

— Вот что я тебе скажу. Я никогда не полюблю человека, который использует в своей речи такие слова, как shegetz. Или ниггер. Или кайк.

Тридцатипятилетний доктор Саул Грюнвальд совсем облысел. У него были карие навыкате глаза. Серьезность не покидала его, даже когда он забирался на Гленду.

— Извини. Со старыми привычками трудно расстаться.

— Очень даже легко, — возразила Гленда.

Доктор Грюнвальд, одевавшийся по ходу их разговора, нахмурился и оглядел комнату.

— Вернемся к исходному вопросу. Счастлива ты или нет?

— Сейчас — да. Потому что ты меня качественно оттрахал. А вот что будет со мной в полночь?

— На это рассчитывать не стоит.

— То есть спасение надо искать в психоанализе? За который я плачу?

— Голда, ты рабыня собственных чувств. Ты обиделась на отца…

— Мне было на что обижаться. Это я точно знаю.

— На твоем месте я бы бросил этого гоя и попытался наладить отношения с отцом.

— Кто говорит твоими устами? Фрейд или Моисей? Ты также советуешь мне выйти замуж за будущего рабби и сосредоточиться на домашнем хозяйстве и воспитании детей?

— Если б ты была счастлива, то не пришла бы ко мне. Тот, кто доволен собой и своей жизнью, не обращается к психоаналитику. Я знаю, тебя послала ко мне мать. Но ты бы не пошла, если б не чувствовала, что тебе нужна помощь.

— Наладить отношения с отцом… Такое возможно только на его условиях.

— А чего ты хочешь, Голда? Чего ты хочешь больше всего на свете?

— Контракт на пять недель в первоклассном клубе вне Нью-Йорка.

4

В декабре тысяча девятьсот сорок второго года, когда Гленде только исполнилось двадцать лет, она впервые вышла на сцену стрип-клуба в Майами. Джиб Дуган, несмотря на все его пренебрежение к стриптизу, провел все переговоры и убедил ее подписать контракт. За каждую из двух недель ей полагалось пятьсот долларов, куда больше, чем она получала в Нью-Йорке.

И Мела Шмидта, владельца клуба, Джиб убедил в том, что он не прогадает, пригласив Голду, поскольку еврейский юмор особо оценят как евреи, приезжающие в Майами в декабре, несмотря на сложности военного времени, так и солдаты, находящиеся в отпуске или получившие увольнительную.

Мистер Шмидт в принципе согласился с Джибом, но настоял на том, что Гленда должна выступать в костюме, примятом в клубе, то есть практически без оного. И в контракте появился пункт о том, что она будет выходить на сцену в «сокращенном костюме, в каких работают другие артистки в «Casa Pantera»[38]. Джиб, кстати, согласился с ним, что на полураздетую певицу-танцовщицу-комика зрители будут слетаться, как мухи на мед. Шмидт пошел даже на то, чтобы дать в газетах рекламное объявление о выступлениях Гленды Грейсон в его клубе.

До Флориды они добирались на поезде, причем большую часть пути простояли. Гленда никогда не уезжала дальше Катскилл, а потому, как зачарованная, смотрела в окно. Хотя она и знала, куда едет, летняя жара в декабре поразила ее. В Майами они прибыли рано утром, устроились в отеле, немного поспали, а уж потом отправились в клуб.

«Casa Pantera» представлял собой квадратное здание из бетона на Бискайском бульваре. Рекламный щит обещал грудастых брюнеток, фантастических блондинок, потрясающих женщин, которых нигде больше не увидишь.

В вестибюле их встретили фотографии стриптизерш: Эвы Эден, Чести Бун, Расти Бивер и Хоуп Даймонд. Их наряд составляли полоска ткани на груди и миниатюрный матерчатый фиговый листок между ног. Гленда ахнула. Она и представить себе не могла, что «сокращенный костюм», о котором говорилось в договоре, будет сокращен до такой степени.

Джиб отослал Шмидту фотографию Гленды в трико и ажурных чулочках. На ее афише значилось: «Прямо из Нью-Йорка и Катскилл! Зажигательные танцы, фантастические песни, сногсшибательные шутки Гленды Грейсон! Если вы не видели Гленду Грейсон, вы не видели ничего!»

Обычно она выступала в трико. Иногда в грации, с подвязками. Когда они прибыли в клуб, Гленда поняла, что костюма у нее нет. Впервые в жизни она не подготовилась к выступлению.

В кабинете Мела Шмидта она созналась, что у нее нет «сокращенного» костюма и надо что-то придумать.

— Это пустяки, — отмахнулся Шмидт. — Длинные черные чулки, черный пояс, черные мини-трусики. Это всегда смотрится. Выглядит сексуально, Пойми, наши девушки снимают с себя ровно столько, сколько разрешено полицией. К примеру, трусики должны закрывать волосы полностью, их нельзя стягивать и показывать зрителям, что у тебя под ними. Но обнажать грудь можно, так что к концу выступления тебе придется скинуть бюстгальтер. Иначе тебя освистают.

Он вызвал стриптизершу Чести Бун, женщину лет тридцати пяти с отличной фигурой, и попросил, ее помочь Гленде. Чести сказала, что знает маленький магазинчик в центре города, где есть все необходимое. И она готова сходить туда с Глендой.

— Сходи, пожалуйста, — кивнул Шмидт. — И покажи все, что ей нужно.

В тот вечер в гримерной Гленда глотала слезы, натягивая ажурные чулки и прикрепляя их к черному поясу. Маленький треугольник черного шелка прикрывал ее лобок. С помощью бритвы и ножниц она избавилась от волос, которые вылезали из-под шелка. Она надела два бюстгальтера. Один обычный, черный. Второй — из прозрачного черного материала. А поверх — черную, отделанную широкой тесьмой жилетку.

В магазине мужской одежды она приобрела черную мягкую шляпу с широкими полями, которую надвинула на лоб, чтобы лицо оставалось в тени.

— Да, вот это я называю класс, — воскликнул Мел Шмидт, заглянувший в гримерную за несколько минут до ее выхода на сцену. — Ты знаешь, как подать себя. Это чувствуется.

После его ухода Гленда привалилась к двери и закрыла глаза.

— У меня нет другого выхода, не так ли? — прошептала она Джибу. — Без тысячи баксов, которые должен заплатить нам Мел, мы не сможем добраться до Нью-Йорка.

— Не трусь, детка, — широко улыбнулся Джиб. — Ты даже не представляешь себе, какая ты красотка. Да они от тебя глаз не оторвут.

— Я же голая! Голая!

Представление начиналось в девять вечера. Артистов представлял сам владелец клуба. Не слишком остроумно, зато быстро. Четыре стриптизерши, Гленда, еще одна стриптизерша. Музыку обеспечивали гитарист, пианист и барабанщик.

Первые полчаса на сцене превратились в пытку. Зрителям она понравилась, но не прошло и пяти минут, как они начали орать: «Раздевайся! Раздевайся!» Она скинула жилетку, за что ее наградили криками и свистом. Потом они успокоились и выслушали ее песни и шутки. Но ей приходилось делать паузы, чтобы снять с себя что-то еще. Ее это раздражало, а мысль о том, что в конце концов ей придется обнажить перед всеми грудь, просто нагоняла ужас. Так что выступала она без обычного подъема.

Но зрители, похоже, этого не замечали. А после монолога об отце: «Голда! Ради благополучия семьи… Измени имя! Пожалуйста!» — некоторые аплодировали ей стоя. Она не догадывалась, что из-за ее наготы фраза эта приобретала особую пикантность.

И все равно они требовали, чтобы она сняла обычный бюстгальтер, потом прозрачный бюстгальтер. Она и сняла, в самый последний момент, но шквал аплодисментов заставил ее выйти на сцену, и кланялась она с голой грудью.

В полуночном представлении она приберегла фразу об изменении имени для финала, а от аплодисментов едва не рухнул потолок.

Мелу она понравилась. Он предложил ей контракт еще на четыре недели, и она проработала в клубе весь январь.

Наконец пришло время прощаться.

— Позволь дать тебе совет, — сказал ей Мел, когда они в последний раз обедали в «Casa Pantera». — Зрители на тебя идут. У тебя есть класс. И все же сразу видно, что ты из Нью-Йорка. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю. Тебе бы изменить репертуар. Если ты это сделаешь, на следующий год я готов принять тебя еще на шесть недель.

Когда она приехала во Флориду с новой программой, «Casa Pantera» не потянула ее расценок. В 1943 году она работала в загородном клубе около Кадмена, штат Нью-Джерси, в клубах Ньюарка, Филадельфии, Бостона. Из Бостона поехала в Рейли, Северная Каролина, оттуда — в Ковингтон, Кентукки, где шесть недель, в первый и последний раз за свою карьеру, в конце представления стягивала трусики и представала перед зрителями абсолютно голой. Из Ковингтона она отправилась в Чикаго, где ее творческая судьба круто переменилась.

В чикагском клубе она работала с джаз-оркестром. В легкой блузке или бюстгальтере из прозрачного темного материала. Этот наряд не скрывал ее грудь, но разоблачаться ей не приходилось. И матерчатый фиговый листок заменили прозрачные черные трусики с непроницаемой для света вставкой в промежности. Чулки и пояс только подчеркивали стройность ее ног. Ослепительная белизна ее кожи в сочетании с черным смотрелась особенно эффектно. Как и светлые волосы, выбивающиеся из-под черной шляпы.

Постепенно она уходила от «нью-йоркского» стиля. Он поняла, что имел в виду Мел Шмидт. Собственно, и выразился он более чем прямолинейно. Кроме как в Нью-Йорке, зрители, собиравшиеся на выступления Гленды Грейсон, не хотели слышать еврейский юмор. Из уст комиков-мужчин — пожалуйста, комиков-женщин — пусть будет, но уж совсем он неуместен в исполнении полураздетой певицы-танцовщицы.

Она начала экспериментировать с выпивкой. Как скажется на ее выступлении стаканчик-другой-третий? Выяснилось, что спиртное ничуть не мешает, по крайней мере, ей так казалось.

Джиб ее фотографировал. Она отказалась позировать голой до пояса, так что на черно-белых, восемь на десять дюймов, фотографиях желающие могли любоваться ею в самом скромном наряде: непрозрачных бюстгальтере и трусиках. Иногда ее имя упоминалось в газетах. Джиб собирал эти вырезки и рассылал их вместе с фотографиями потенциальным работодателям.

В Чикаго в сорок пятом году она отказалась от короткой черной жилетки, заменив его удлиненным, в мелкую полоску, пиджаком. Теперь зрители могли видеть ее грудь, лишь когда она расстегивала пуговицы пиджака, если не надевала бюстгальтера. Обозреватель одной из чикагских газет написал: «Очаровательная, интересная молодая артистка, которой совсем не обязательно раздеваться, чтобы завоевать любовь зрителей. Возвращайся к нам, Гленда Грейсон».

С тех пор она больше не выставляла грудь напоказ. Более того, решила, что костюм, состоящий из пояса, чулочков и шляпы безнадежно устарел и вел в тупик.

— Своей грудью ты заработала много денег, крошка, — спорил с ней Джиб. — Может, напрасно ты решила ее спрятать? Как бы тебе не пришлось вновь возвращаться в Катскилл, днем обслуживать клиентов за столиками, а вечером получать пять процентов от заработанного. Этому парню из «Casa Pantera» не зря нравился черный пояс. В сочетании с твоей кожей — это фантастика.

Двадцатого сентября сорок шестого года в ее гримерную постучались. Она впустила незнакомого мужчину, который не замедлил представиться:

— Меня зовут Сэм Стайн. Вот моя визитная карточка.

Она прочитала:

СЭМЮЭЛЬ Л. СТАЙН

Агенство талантов.

Лос-Анджелес. Нью-Йорк. Лондон.

На следующий день они встретились за ленчем. Пошел с ней и Джиб Дуган.

Лысый толстячок с крохотным личиком сразу взял быка за рога.

— Я могу организовать вам выступления в Далласе. С руководством клуба все обговорено. Три недели. По тысяче долларов. Потом Хьюстон. Далее Новый Орлеан. К концу турне можно будет говорить о Лос-Анджелесе. А если подработать вашу программу, я смогу открыть перед вами двери любого клуба.

— Да что там подрабатывать? — возмутился Джиб.

— Прежде всего, мы должны ее одеть, — ответил Сэм Стайн. — С таким талантом девушке не обязательно бегать по сцене полуголой. Это во-первых.

— Что еще? — спросила Гленда.

— Очень уж беззубые у вас шуточки. Нет в них изюминки. Да, зрителям они нравятся, но, я думаю, вы способны на большее. Больно уж все на поверхности, как в голливудских фильмах. В вашей биографический справке написано, что вы работали в клубах Нью-Йорка. С таким багажом вас бы там не пустили на порог.

— У меня есть и другие миниатюры, — ответила Гленда.

— Давайте послушаем. Мы можем подняться в мой «люкс»?

— С таким «товаром» у нее возникнут сложности с контрактами, — пробурчал Джиб.

— Вы ее агент?

— Официально, нет. Но я помогаю ей в переговорах с владельцами клубов.

— Тогда предоставьте мне заботу о контрактах.

Двумя месяцами позже, в Далласе, Гленда вышла на сцену в обтягивающем белом платье с блестками. Она произнесла несколько новых острот. Спела песни из мюзиклов «Сумасшедшая девчонка», «Порги и Бесс», «Крошки в объятиях», «Веселый корабль». И наконец, из «Все проходит».

Потом, бросив микрофон пианисту, который ловко поймал его, рывком скинула белое платье и швырнула его на рояль, оставшись в переливающемся ярко-алом трико, в котором и станцевала под музыку из фильма «На цыпочках». После чего, вскочив на стул, произнесла длинный монолог, использовав фразу: «Голда, ради благополучия семьи, измени имя! Пожалуйста!» Закончила она песней из «Все проходит».

Сэм Стайн приобрел для нее все необходимые разрешения. Купил ей пластинки, чтобы она послушала, как исполняют эти песни звезды. Зрителям она понравилась. Администрация в нее просто влюбилась. Но на следующее утро Сэм пригласил ее к себе в номер, и они принялись за работу. Он убрал одну песню и заменил ее другой. Он вычеркивал репризы и предлагал более интересные.

Он изменил ее костюм. Теперь под белое платье она надевала простое черное трико и черные прозрачные чулки на кроваво-красных подвязках. Верхняя часть ног при этом оставалась голой. И контраст между белоснежной кожей и черным материалом костюма создавал потрясающий эффект. Вернул Сэм и черную шляпу. Гленда брала ее с рояля и надевала на белокурые локоны.

Владельцы клуба с радостью продлили бы ее контракт еще на три недели, но ее уже ждали в Хьюстоне. Три недели спустя, как и обещал Сэм, они перебрались в Новый Орлеан.

— Осталась еще одна проблема, Гленда. — Они сидели за ленчем в лучшем ресторане Нового Орлеана. Сэм показывал на бутылку.

— Я же нервничаю, Сэм.

— Естественно, нервничаешь. Как же ты можешь не нервничать. А когда ты перестанешь нервничать? Став звездой номер один? Нет. Могу тебе сказать, что нервничать ты будешь всегда. Такую уж ты выбрала профессию.

— В Хьюстоне в последнюю среду ты была не в форме, — добавил Джиб. — Мягко говоря, не в форме.

— Заткнись! — рявкнула она на Джиба. — Что мне, по-твоему, делать? Бросить пить?

Сэм покачал головой:

— Сначала уменьшить дозу. Чуть-чуть после выступления, чтобы сбросить напряжение, прийти в себя. Чуть-чуть за ленчем. Но уж никак…

— Ясно, — прервала его Гленда. — Будь умницей, Голда, чтобы мы могли заработать на тебе денежки.

5

— Сэм…

— Да, Гленда.

— Помоги мне, Сэм. Ты единственный оставшийся у меня друг. Джиб ушел. Мало того… Он украл мою шляпу, приносящую мне счастье.

Сэм отвез ее домой.

— Итак, рабби Грауштейн, — обратился он к ее отцу, — вы святой человек. Мудрее Бога. Г-м-м.

— Вы shegetz, — ответствовал рабби.

Сэм пожал плечами.

— Тогда вы klutz[39]. Все мы далеки от совершенства.

— Я чту Закон. — Рабби стоял как скала.

— Это Закон повелел вам выгнать дочь из дому? — полюбопытствовал Сэм. — Почему дочь должна чтить отца, если отец не уважает дочь? Голда — милая молодая женщина. Если вас знают только в Бруклине, то ее — во всей Америке. А скоро будут знать во всем мире.

— И что в этом хорошего? — спросил рабби Грауштейн. — К чему эта известность?

— Я бы хотел, чтобы у меня была такая дочь!

Гленда застенчиво улыбнулась:

— Ты для этого слишком молод, Сэм.

Рабби Мордекай Грауштейн сурово глянул на дочь. Своей улыбкой, своей шуткой она свела на нет значение этого разговора, унизила его самого.

Он встал.

— Уриеля Акосту[40] заставили лечь у порога амстердамской синагоги, — напомнила отцу Гленда, — и все прихожане переступали через него, входя в нее. Если ты думаешь, что сможешь сделать такое и со мной, ты и есть klutz, как назвал тебя Сэм.

Глава XIX

1

На какое-то время Бат отвлекся от съемок первого шоу Гленды Грейсон, чтобы слетать в Нортгемптон, штат Массачусетс, на выпускную церемонию Джо-Энн.

Там он впервые встретился с Моникой Корд. Она приехала в Нортгемптон в компании известного карикатуриста Билла Толлера. Его политические карикатуры публиковались более чем в сотне газет. Как и Норман Рокуэлл, он иногда рисовал себя, рекламируя собственный образ: широкоплечий, грузный мужчина в свитере курит трубку и с раздражением смотрит на пустой лист бумаги. В жизни он выглядел лучше, чем на картинке. Он действительно курил трубку, которую держал в кармане, сидя рядом с Моникой на торжественной церемонии в честь окончания колледжа.

Предчувствуя, что Моника привезет с собой Билла Толлера, и не желая в одиночку общаться с бывшей женой и ее спутником, Джонас захватил с собой Энджи. Как обычно, она собрала богатый урожай восхищенных взглядов.

Бат позвонил в Вашингтон Тони Максим и пригласил ее в Нортгемптон. Отцу Тони нравилась. Джо-Энн тоже, полагал он. Если бы он появился в Нортгемптоне с Глендой Грейсон, встреча с родственниками могла закончиться скандалом. Кроме того, он не хотел окончательно рвать с Тони и, приглашая ее на столь важное семейное событие, искупал вину за события прошлые, куда он тоже мог бы пригласить Тони, но не пригласил. Таким образом Бат полагал, что сделал правильный выбор.

Это, однако, не уберегло его от шпильки Джонаса:

— Ага. Возвращение в родную гавань. С чего бы это?

— Моногамия — не в традициях Кордов, — ответствовал Бат.

Уик-энд не улучшил их отношений. Монику сын Джонаса интересовал только с одной стороны: неужели он действительно готовит телешоу, звездой которого будет Гленда Грейсон? Как редактор журнала, она хотела знать его мотивы. Впрочем, как и причину смеха Джонаса. И не пыталась скрыть своего любопытства.

Билл Толлер чувствовал себя лишним и медленно наливался желчью. В поисках человека, который мог бы поговорить с ним, он остановил свой выбор на Тони. Она действительно поговорила с ним о политике и хоть как-то отвлекла его от грустных мыслей.

Присутствие Энджи злило Монику. Джонас радовался тому, что его экс-жена злится. Энджи все это забавляло.

2

Джонас пригласил Бата в свой «люкс» в половине седьмого утра. До торжественной церемонии. Одного.

— Мы с тобой позавтракаем дважды. — Джонас пригласил сына за стол, заставленный тарелками с яйцами, ветчиной, булочками, фруктами. С кофейником соседствовала неизменная бутылка бербона, к которой Джонас постоянно прикладывался. — Остальные подтянутся к восьми.

Бат кивнул. Он отметил, что Энджи не вышла из спальни.

— Ты привез с собой первоклассную девушку. — Джонас отпил бербона. — Тони, мне кажется, эталон как в том, что я имею в виду, так и в том, что из нас двоих знаешь только ты.

— Такие встречаются нечасто, — признал Бат.

— Так почему ты не женишься на ней?

— Во-первых, это не твое дело. А во-вторых, она не уверена, что хочет выходить замуж за сына Джонаса Корда.

— Я ей не нравлюсь?

— Нет, ты-то ей нравишься. Но она в раздумье, а нужен ли ей муж, жизнь которого определяет отец.

— Я определяю твою жизнь? Мне-то казалось, что ты достаточно ясно заявил о своей независимости. Слушай, ты хочешь выйти из семейного бизнеса? Вернуться к адвокатской практике? Почему нет? Вроде бы у тебя получалось.

Бат кивнул:

— Я уже думал об этом.

— Вот только о чем не забудь. Ты довольно быстро свыкся с образом жизни Джонаса Корда, и тебе, похоже, это только пошло на пользу. Не говоря уже о неограниченных расходных счетах, смог бы молодой адвокат трахать известную эстрадную звезду, не говоря уже о девушке, на которой…

— Я не давал Тони никаких обязательств. Как и она мне.

— Вот это и плохо. В конце концов… Ладно, хватит об этом. Это телешоу. Никому оно не нужно. Спонсоров нет. Так?

— Еще не знаю.

— А когда будешь знать?

— Я этим занимаюсь.

— Однако на данный момент спонсора у тебя нет. Может, причина в том, что ты не знаешь, как сделать удачное телешоу? Я вбухал больше миллиона…

— В сорок пятом году ты вбухал семнадцать миллионов в Тихий океан, неподалеку от Сан-Диего. Причина в том, что ты не знал, как строить самолеты?

На мгновение лицо Джонаса налилось кровью. Потом он улыбнулся:

— Послушай, я хочу, чтобы каждый твой проект завершался успешно. Или ты обо мне другого мнения?

Бат замялся:

— Ты думаешь, легко быть сыном Джонаса Корда?

— Нет. Не забывай, я был… сыном старика. Может, теперь я иначе воспринимаю своего отца. Быть отцом Джонаса Корда тоже нелегко.

— Да уж. Все хорошее требует немалых усилий.

Джонас допил бербон.

— Правильно. Но послушай меня. Ты говоришь, Гленда не охотится за мужем. Пока вроде бы нет. Но все-таки будь осторожен.

— А может, просто прислать ее к тебе?

3

За завтраком, да и в течение всего уик-энда, Бат уделял максимум внимания сестре. Собрались-то все ради нее, да как-то забыли об этом, занятые выяснением отношений друг с другом. Он наблюдал, как она пьет. Вроде бы должна радоваться, а радости в ней не чувствовалось, вот она и наливалась виски.

— Где ты собираешься жить после получения диплома? — спросил он Джо-Энн.

— У Моники, в Нью-Йорке.

— Воспользуйся нашей квартирой в «Уолдорф Тауэрс». Отец там бывает максимум раз в две недели, а я и того реже.

— Я слышала, ты арендовал виллу на побережье в Калифорнии. Можно мне пожить там? Обещаю быть паинькой.

Бат искоса глянул на Тони.

— А ты умеешь хранить тайну? Тебе придется быть паинькой. Я там живу не один.

4

Гленде понравилась вилла, хотя пляж она терпеть не могла. Ее белоснежная кожа не загорала. На солнце она краснела и слезала лохмотьями. Да и не хотела она загорать. Белая кожа была ее отличительным знаком. Когда солнце находилось в зените, она даже уходила с крытой веранды. В доме, однако, она носила бикини, зная, что Бату это нравится.

В воскресенье вечером они сидели на веранде, в слабеющем багрянце заката: солнце уже закатилось за горизонт. Пили виски, закусывали крекерами с сыром.

Бат повернулся к Гленде:

— Завтра мне нужно лететь в Лас-Вегас.

— Опять?

— Это моя работа, знаешь ли. «Семь путешествий».

— У тебя есть и другая работа. Ты продюсер нашего шоу. Сэм никак не может его продать. Нам придется кое-что переснять.

— Я президент «Корд хотелз». Мы купили землю к югу от Фламинго-роуд. Завтра прилетает мой отец. У нас встреча с архитектором.

— Второй отель Корда, — промурлыкала Гленда. — Как вы его назовете?

— Авиакомпания у нас «Интерконтинентал», так мы его и назовем, «Интерконтинентал».

— Плюс ваш отель на Кубе.

— Не совсем так. Мы арендуем казино и концертный зал у «Флоресты». К отелю мы не имеем ни малейшего отношения.

— Бат… — Она смотрела на океан, потом резко тряхнула головой, но фразы не закончила.

— В чем дело, крошка?

Гленда повернулась к нему:

— Бат. Будь осторожен. В Лас-Вегасе есть очень крутые парни.

— Этим мне тоже придется заняться. Наш Чандлер очень уж близко сошелся с этими крутыми парнями.

— Почему ты его не уволишь?

— Мы загружаем его работой, чтобы у него оставалось меньше времени на всякие пакости. Если же развязать ему руки, хлопот не оберешься.

5

Они услышали звук открывающейся двери и голос Джо-Энн, очень уж веселый. Язык у нее заплетался.

— Где все? На веранде?

Гленда накинула махровый халат. Бат повернулся и постучал в стеклянную дверь, давая знать, что они действительно на веранде.

Джо-Энн пришла не одна. С Беном Парришем. Бат уже жалел, что познакомил сестру с Парришем. Он и представить себе не мог, что она так быстро влюбится в этого человека. Знакомил-то он ее из чисто практических соображений: Парриш хорошо знал Лос-Анджелес и Голливуд и мог показать Джо-Энн много интересного. Он рассчитывал, что Бен познакомит ее со знаменитостями, поможет хорошо отдохнуть.

Гленда пришла в ужас, как только узнала о том, что он сделал.

— Господи, Бат! Ты не знаешь этого человека. Это же голливудский жеребец.

— Я думал, он агент. Так мы и познакомились. Он старался заинтересовать меня в одном шоу. Надо отметить, я заинтересовался.

— Это лишь одна сторона медали. У него самый длинный шланг в Калифорнии. Девушки готовы на все ради того, чтобы просто взглянуть на него.

— А ты его видела?

Гленда заулыбалась:

— Нет, дорогой, не видела. Но слышала предостаточно.

Не следовало сбрасывать со счетов и обаяние Парриша. С первого взгляда чувствовалось, что это настоящий мужчина: мощные плечи, крупная голова, высокий рост. Светло-синие глаза на загорелом лице. Лишь на год или два старше Бата, он только начал седеть, однако явно ускорил процесс с помощью химии. И теперь щеголял густой белоснежной шевелюрой. Открытое лицо располагало к себе. Не могло возникнуть и мысли, что такой человек способен на ложь.

Бен и Джо-Энн ездили на коктейли. Радушные хозяева по случаю хорошей погоды принимали гостей в бассейне. Джо-Энн была в белом махровом халате и черном бикини, Бен — в бордовых плавках и белой тенниске. Джо-Энн уже прилично набралась.

Как только они вышли на веранду, Бен раскурил две сигареты, для себя и Джо-Энн. В доме они не курили: Бат терпеть не мог сигаретного дыма.

Все понимали, что Бен останется на ночь. Собственно, он и оставался несколько ночей кряду.

— Мы хотели заказать обед. Составите нам компанию? — спросил Бат.

— При одном условии. Плачу я, — ответил Бен. — Какую предпочитаете кухню? Мексиканскую? Китайскую?

— Кит-тайск-ю. — Слова давались Джо-Энн с трудом. — И обяз-зат-тельно с жар-реными тар-раканами.

— Разумеется, с жареными тараканами, — кивнул Бен. — Как насчет шампанского?

— От него мен-ня п-пучит. Лучше б-бы об-бычно-го б-белого вина.

Бен кивнул:

— Будет исполнено. Пойду позвоню.

— И-я с т-тобой.

— Ты лучше сядь, — остановил ее Бат. — Нам надо поговорить.

Бен на мгновение нахмурился: ему не понравилось, что Бат командует Джо-Энн, но он повернулся и ушел в дом. Гленда поднялась и последовала за ним.

— Маленькая сестричка, ты пьяна. Я не твой отец, но…

— Хорошо. Хоть с этим все ясно. Здесь моего отца нет. И не пытайся вести себя так, будто ты мой отец.

Она потянулась к бутылке шотландского, но Бат отодвинул ее.

— Наш отец не так уж и плох. Может, беда в том, что тебе не с кем сравнивать.

Она отвернулась от Бата, уставилась на океан.

— Когда я знакомил тебя с Беном, я не предполагал, что ты будешь с ним спать.

— Ты должен ценить его. Ты вот отнял у меня бутылку. А вчера вечером он отвесил мне оплеуху и выплеснул все, что было в стакане, в туалет.

— Отвесил оплеуху? Здесь? В этом доме? Вчера вечером?

Она кивнула, посмотрела на Бата:

— Я сама на это нарывалась.

— Что-то я в этом сомневаюсь.

— Не вмешивайся, старший брат. Он ударил меня, потому что я ему небезразлична.

— Или он так говорит.

Джо-Энн покачала головой:

— Он этого не говорил. Но почему? Какая ему разница, напьюсь я или нет? Если только…

— Ты думаешь, остальным ты безразлична?

— Невада любил меня. Полагаю, ты тоже любишь, по-своему. А вот Джонас? Моника? — Она покачала головой.

— Рано ты начала жалеть себя. Тебе двадцать один год, наш отец определил тебе щедрое пособие…

— Щедрое? Неужели?

— Оно такое же, как мое жалование. До цента.

— Скажи мне, старший брат, согласился бы ты получать пособие от Джонаса? Он назначил тебя вице-президентом «Корд хотелз», потом президентом. Ты должен отрабатывать свои деньги. А иначе ты бы их взял?

Бат долго смотрел на нее:

— Хорошо, я бы не взял.

— А вот я должна брать. Он не назначит меня президентом чего бы то ни было. И мне приходится брать от него милостыню.

— Он щедр и любит тебя.

— Вот тут ты ошибаешься. И в первом и во втором. По-моему, он не способен ни на щедрость, ни на любовь.

— Ты не права. Но… Ты хочешь работать? Об этом речь?

— Я хочу, чтобы кто-нибудь наконец-то понял, что я могу работать.

— Я посмотрю, что можно сделать. А теперь вернемся к Бену Парришу…

— Зачем ты познакомил меня с ним? — спросила Джо-Энн.

— Я думал…

— Если я выйду за него замуж, ты и Джонас можете катиться к чертовой матери.

6

Тремя часами позже Гленда и Бат лежали в постели. Ее неналаченные волосы мягко стелились по его плечу. Умиротворенная, она уже засыпала.

— Джо-Энн… и Бен Парриш. Не могу в это поверить.

— В ней говорило шотландское, — ответил Бат. — Едва ли она серьезно думает о том, чтобы выйти за него замуж.

— Она выпила еще. Вина и виски. Да и он крепко набрался к тому времени, как они отправились спать.

— Будем надеяться, что они не пойдут купаться на рассвете. А то ведь могут и утонуть.

— Утром вода слишком холодная. — Гленда улыбнулась. — Как только она дойдет ему до яиц, он тут же выскочит на берег.

Когда спальня погружалась в темноту, Бат обычно раздвигал штору. И с постели они могли любоваться океаном, звездами в ясном небе, в отсвете которых накатывали на берег волны.

Гленда вздохнула:

— Как прекрасен океан. Но я, помнится, очень его боялась. В девятнадцать лет я жила в квартире еще с одной девушкой на Девятнадцатой улице, в Бенсон-херсте. Тогда я работала в клубах, приезжала домой поздно ночью, и рядом плескался океан. А там… Кто мог это знать? На глубине пятидесяти или шестидесяти футов, в миле от берега, могла притаиться нацистская подлодка. Может, целая стая. Вооруженные люди… которые хотели тебя убить. Наверное, я и тогда понимала, что это нереально. Но нацисты находились не так уж и далеко. А для еврейки…

Бат прервал ее поцелуем.

— Дорогая… если нацисты сойдут на берег… в ночном столике есть пистолет.

Она вновь вздохнула.

— Так ты защитишь Голду? — спросила она голоском маленькой девочки. Бат провел рукой по ее шелковистым волосам, опять поцеловал в губы.

— Разумеется, я не дам тебя в обиду.

— М-м-м. Ты не хочешь звать меня Голдой, не так ли?

— Для меня ты Гленда.

— Голда Грауштейн. И Голда Грауштейн любит Бата Корда. А значит, жди неприятностей. Голда Грауштейн, дочь рабби Мордекая Грауштейна, полюбила сына Джонаса Корда, внука Джонаса Корда. Любовь не приносила мне ничего, кроме… неудач. Я всегда оставалась с разбитым сердцем. Раньше мне не хотелось говорить тебе об этом, из страха, что ты уйдешь.

— Голда…

— Нет. Ты должен называть меня по-другому. И не Гленда. Я буду для тебя кем-то еще. Зови меня Кристи! Можно ли предложить более христианское имя?

— Кто просит тебя быть христианкой?

— Но…

— Нет, Голда. Будь такой, какая ты есть. Иного я не прошу. Я же не стараюсь казаться другим, хотя многим это не нравится. Голда… Голда… Слушай, я люблю тебя, Голда. Ты любишь меня… Иди-ка сюда… К черту Кристи!

7

Спонсорство и эфирное время стали главными проблемами для «Шоу Гленды Грейсон». «Корд продакшнс» отсняла пилотную передачу на съемочных площадках «Корд студиоз» в марте 1955 года. В основу сценария легли те принципы, которые изложил Бат Джонасу Корду, когда впервые рассказал о своем намерении взяться за телешоу.

Сценарий… Идет репетиция «Шоу Гленды Грейсон» в бродвейской студии. Предполагалось пригласить на передачу Дэнни Кэя, но за три дня до выхода в эфир он попадает в больницу с острым приступом аппендицита. О возникших трудностях Гленды узнает Либрейс, аккомпаниатор ночного клуба, в котором выступает Гленда, и бросается на помощь. Дома Гленду ждут новые неприятности. Ее дочь Тесс, которую сыграла Маргит Литтл, в отчаянии: ее партнер по танцу сообщил, что отец посадил его под домашний арест, потому что он сшиб бампер на отцовском автомобиле. Звонок Гленды рассерженному папаше ничего не дает. Гленда находит лишь один способ успокоить Тесс: реализует мечту девушки — выступить в «Шоу Гленды Грейсон». Тесс исполняет танец под музыку Либрейса, а под занавес передачи танцует вместе с Глендой. Партнер Тесс звонит ей, чтобы сказать, что его отец видел ее по телевизору и проникся мыслью о том, как будет хорошо, если его сын составит компанию звезде экрана.

— Прямо-таки стандартный набор клише, — прокомментировал передачу Джонас. — Вероятно, успех нам обеспечен.

Гленда снялась в своем фирменном костюме: черные чулки, черная, с кружевами, грация, черная шляпа. В последний раз использовала она и свою коронную фразу: «Смени имя, Голда. Пожалуйста!» Фраза уже изрядно затерлась, и больше произносить ее она не собиралась.

Сэм Стайн повез пленку в Нью-Йорк и показал десятку перспективных спонсоров. Передача понравилась, но… Сочетание комедии положений и эстрадного шоу — смелая идея, да только понравится ли она зрителям? И Гленда Грейсон… Воспримет ли ее средний телезритель («Вы же понимаете, это будут смотреть в гостиной»). А ее костюм больше похож на нижнее белье. Никто еще не появлялся на телеэкране в грации и чулках. И Маргит Литтл в трико… А по одной из ее фраз можно понять, что она со своим партнером в интимных отношениях. И у Гленды несколько двусмысленных реплик. Слишком много шоу ставится в Нью-Йорке. Будут ли люди покупать холодильник, рекомендуемый Глендой Грейсон? Не очень-то они покупают те, что рекомендует Софи Такер. Американские домохозяйки не отождествляют себя с Глендой Грейсон.

И так далее.

Без спонсора передача не могла рассчитывать на выделение эфирного времени. Ни одна из телекомпаний не могла пойти на такой риск. Когда Бат возвратился в Калифорнию из Нортгемптона, Сэм все еще не нашел спонсора.

8

Джонас взял со стола бутылку бербона, он и Бат сидели в кабинете отца на заводе «Корд эксплозивз», налил себе стакан, передал бутылку и пустой стакан сыну. Бат плеснул в него самую малость: в отличие от отца и деда, он бербон не любил.

— Мы можем дать задний ход, списать убытки и забыть об этом. — Джонас пролистывал бумаги, которые принес Бат. — Я терял и больше на пустых затеях.

— Это не пустая затея, — возразил Бат.

— Все зависит от того, что понимать под пустой затеей. Если пустой называть затею, которая должна приносить деньги, но не приносит, то иначе этот проект не назовешь. Есть, конечно, и другая сторона. Идея слишком хороша для рынка, рынок просто ее не оценил. Не знаю, Бат. Возможно, ты дал маху. Ты вот спишь со звездой шоу. Не повлияло ли это обстоятельство на твое суждение?

— Ни в коем разе.

— Хорошо. Я верю тебе на слово. Пусть не влияет и в дальнейшем.

— Либрейс давно варится в шоу-бизнесе и прекрасно в нем разбирается. Он тоже считает, что идея хорошая.

— Да, но ему платят за участие в шоу. Он ничего не вкладывает, только получает.

— Дэнни Кэй разрешил упомянуть его имя в первой передаче. И дал согласие на участие в одной из последующих, если, конечно, они будут.

— Еще один человек, который не вложил ни цента, — буркнул Джонас. — Так что ты собираешься делать?

Бат покачал головой.

— Понятия не имею, — признался он.

— Ясно. А я вот имею. Твой старик, который вбухал семнадцать миллионов в Тихий океан, как ты мне вежливо напомнил, поможет тебе.

— Я не могу просить тебя и дальше вкладывать деньги в этот проект.

— Не можешь? Черта с два! Если ты веришь в успех, ты можешь просить больше денет. Если не веришь, то и мне верить нечего. Так что ты на это скажешь?

Бат посмотрел на отца:

— В успех-то я верю. Но я не знаю, что мы можем сделать. Я…

— Я знаю, что нам делать, — оборвал его Джонас.

9

Эй-би-си показала передачу ««Корд телевижн» представляет: «Шоу Гленды Грейсон»» в августе 1955 года, в то самое время, которое осенью отдавало эстрадным программам.

Отклики поступили самые положительные:

«Зажигательное шоу мисс Грейсон разительно отличается от пресных телевизионных эстрадных передач…» «Нью-Йорк таймс».

«Молодые артисты, ведомые Глендой Грейсон, сделали все, чтобы подарить зрителям час веселья…» «Ньюсуик».

«Никуда не деться так называемым «комедиям положений» от набивших оскомину штампов, но «Шоу Гленды Грейсон» совершило невозможное. Эстрадные врезки в ее шоу меняют характер передачи. Телевизионная эстрада уже не будет прежней. Слащавость уходит, уступая место утонченности. Теперь нам есть на что надеяться…»

Вторая передача, с Дэнни Кэем, показанная двумя неделями позже, собрала двадцать два процента национальной телеаудитории.

Какая-то церковь в Миссисипи опубликовала «заявление протеста», обвинив Гленду Грейсон в подрыве моральных устоев. «Что подумают молодые люди, увидев эту женщину, скачущую на экране в одежде, которую приличные женщины носят под одеждой»? В нескольких газетах заявление обсмеяли, привлекая все большее внимание к передаче.

Третье шоу показали в ноябре. Еще два — весной пятьдесят шестого года. О фантастическом успехе говорить не приходилось, но передача не провалилась. Телекомпания решила найти для нее постоянное место.

На сезон пятьдесят шестого — пятьдесят седьмого годов «Шоу Гленды Грейсон» отвели час эфирного времени, с девяти вечера каждую вторую среду. Компания «Америкен моторс» выразила желание стать вторым спонсором, так что из названия передачи исчезли слова «Корд телевижн» представляет». Осталось лишь «Шоу Гленды Грейсон».

10

Зимой солнце вставало поздно, поэтому в спальне еще царил полумрак, когда зазвонил телефон. Гленда тоже проснулась и смотрела в потолок. Трубку взял Бат.

Звонила Энджи из квартиры в «Уолдорф Тауэрс».

— Твоего отца увезли в больницу. Не знаю, то ли у него удар, то ли сердечный приступ, но он был без сознания, и за ним прислали бригаду реаниматоров. Я уезжаю в больницу. Джо-Энн найти не смогла. Постарайся разыскать ее, Бат. И я думаю, что тебе надо лететь в Нью-Йорк.

Джо-Энн Бат нашел без труда, постучав в дверь ее спальни. Еще через полтора часа брат и сестра летели в Нью-Йорк.

Джонаса поместили в кардиологическое отделение Колумбийской пресвитерианской больницы. Бату и Джо-Энн разрешили провести в палате пять минут, но Джонас лежал, не открывая глаз. Энджи они нашли в комнате ожидания. Она сказала, что кардиолог готов поговорить с ними, и позвонила ему по телефону. Они договорились встретиться в кафетерии.

— Он выкарабкается, — уверенно пообещал доктор, — но у него обширный инфаркт. И работать, как прежде, он уже не сможет. Придется ему сбавить обороты.

Бат улыбнулся:

— Неужели вы думаете, что такое возможно?

Энджи покачала головой:

— Он продиктовал для тебя письмо. После того, как появились боли в сердце и я вызвала «скорую». Я нашла в больнице пишущую машинку и отпечатала письмо. Оно не подписано, но здесь указано все, что он от тебя хочет. Думаю, ты его не подведешь.

Бат прочитал:

«Похоже, какое-то время я буду поправляться после гриппа. На этот период тебе придется взять на себя дополнительную нагрузку. Поэтому твое жалование увеличивается до 125000 долларов. Возьми их со счета «Корд эксплозивз».

Я передаю тебе право принимать решения по всем возникающим вопросам. Уделяй особое внимание «Корд пластикс» и «Корд эксплозивз». Это куда более надежные источники капитала, чем авиалинии, отели или телешоу.

Тебе может понадобиться помощь. Попытайся уговорить своего приятеля Дэвида Эмори уйти из фирмы и стать нашим штатным юристом, если, конечно, ты этого хочешь. Очень важно работать в паре с адвокатом, которому ты доверяешь.

Учитывая, что на тебя ляжет руководство всеми направлениями семейного бизнеса, рекомендую перебраться в Нью-Йорк. Настоятельно прошу приехать одному. Ты понимаешь, что я имею в виду.

Представь мне полный отчет о проделанной работе, как только я смогу выслушать тебя».

Читая письмо, Бат низко наклонил голову, чтобы никто не видел выступивших у него на глазах слез.

11

Только два дня спустя Джонас окончательно пришел в себя. Улыбнулся Джо-Энн и Энджи, поблагодарил за их заботу, потом попросил оставить их с Батом наедине. Он хотел поговорить с сыном о делах.

Бат опустился на стул у кровати.

— Жаль, что все так вышло. Доктор говорит, что ты поправишься.

— Не будем об этом, лучше послушай меня. Наклонись, я не могу кричать. А теперь слушай внимательно. Моррис Чандлер общается с парнями, общаться с которыми ему бы не следовало. С Карло Вулкано, Пьетро Джибеллино, Джоном Стефано.

— Откуда ты это знаешь?

— Когда я жил на пятом этаже, Чандлер подключил меня к своей личной телефонной системе. Я не доверял ему, а потому дал команду моим людям прослушивать его разговоры. Его телефоны связаны с коммутатором в Сан-Диего, так что фэбээровцы, пасущие этих парней, не догадываются, что говорят они с отелем в Лас-Вегасе. Разумеется, они пользуются не настоящими именами, а кодовыми. Чандлера они зовут Мори. Так его называл Невада, поэтому-то я и знаю, что это он.

— И что, по-твоему, они замыслили?

— Они хотят заблокировать строительство «Интерконтинентал Вегас». Им не нужна конкуренция. Они хотят использовать казино, как привыкли, а мы им мешаем.

— И что они могут сделать?

— Затянуть получение нами разрешения на строительство. Организовать забастовки. Кто знает? На насилие, полагаю, они не пойдут. Ты носишь с собой пистолет?

Бат покачал головой.

— Я носил, время от времени, много лет. Предлагаю тебе подумать об этом.

Глава XX

1

Пошла вторая неделя после инфаркта Джонаса, когда Соня прилетела в Нью-Йорк. Бат встретил ее в аэропорту Кеннеди и отвез в квартиру в «Уолдорф Тауэрс». На следующий день она навестила Джонаса в Колумбийской пресвитерианской больнице.

Бат предложил подвезти ее, но она настояла на том, что доберется сама, на такси. Соня также хотела пройтись по магазинам, поэтому они договорились встретиться на ленче в ресторане «Двадцать один» в четверть второго. Водитель такси, пуэрториканец, проникся к ней симпатией, когда она заговорила с ним по-испански, и посоветовал убрать кольцо с бриллиантом и браслет с изумрудами в сумочку. Она поблагодарила и последовала его рекомендациям. Он, разумеется, и подумать не мог, что платиновый пояс верности, украшенный драгоценными камнями, который она носила на себе, стоил больше кольца, браслета и его автомобиля вместе взятых.

Джонас обрадовался ее приходу. Он уже мог сидеть, привалившись спиной к подушкам. Заметно похудел, а вот цвет лица улучшился. Может, потому, что впервые после катастрофы «Центуриона» и последовавшей тогда госпитализации он за целых двенадцать дней не выпил ни капли спиртного.

А едва не состоявшаяся встреча со смертью настроила Джонаса на лирический лад.

— Ты даже представить не можешь, как я тебе благодарен за то, что ты воспитала мне такого сына. Настоящего мужчину. Я, как видишь, сейчас ни на что не годен. Бат для меня — подарок судьбы. Кому еще я мог бы довериться?

— У тебя верные и компетентные сотрудники, — возразила Соня.

— Они — не Корды. — По тону чувствовалось, что этим все сказано.

— А вот он — Корд. Я это вижу.

— Но, Соня… Он не похож на меня. Почему он на меня не похож?

— Потому что вы оба — единое целое, — резко ответила она. — И каждый должен это видеть.

— Господи, я предложил ему весь мир! Я дал ему… — Он осекся, пожал плечами.

Соня кивнула, но комментировать не стала. Она пыталась забыть ту боль, что принес ей этот человек. Его образы запечатлелись в ее памяти. Поначалу молодого, двадцати одного года, жеребца, с которым она отправилась в Европу: красивого, сильного, лучащегося оптимизмом и энергией. А потом зрелого, уверенного в себе, умудренного опытом промышленника, которого она встретила четыре года тому назад. Сейчас ему пятьдесят один, максимум пятьдесят два. Для инфаркта рановато. И он, несомненно, это знал. Он-то планировал еще лет двадцать активной работы, а вот теперь придется менять планы.

— Я хочу попросить тебя об одной услуге.

— Говори.

— Твой дядя Фульхенсио знает меня. По рекомендации Бата я вложил деньги в гаванское казино. Я поверил человеку, которого тоже знает твой дядя, пообещавшему, что там будет вестись честная игра.

— Мейеру Лански, — уточнила Соня.

— Ты знаешь… Хорошо… Так вот, я думаю, что никто не останется внакладе, ни Фульхенсио, ни Бат, ни я, если твой дядя благожелательно рассмотрит просьбу Мейера Лански о выдаче лицензии на открытие в Гаване отеля-казино. Он, естественно, готов выполнить все формальности.

— Под формальностями понимаются взятки, которые он должен заплатить моему дяде.

— Так уж у них принято, — пожал плечами Джонас.

— Ты заработаешь на этом деньги? — спросила Соня.

— Решение принимать Бату.

— Ты дозволяешь Бату принимать решения? Это что-то новое, не так ли?

В какой уж раз Джонас пожал плечами.

— А что еще мне остается? По крайней мере, он умен. Он — Корд… и, разумеется, Батиста.

— Хочешь совет?

— Почему нет?

— Вложи чуть больше души в отношения с сыном. В будущем это принесет куда большую прибыль, чем любая из твоих инвестиций.

— Я вкладываю. Я разрешил ему снимать телешоу. Я вложил туда деньги, которым нашлось бы применение в других местах. Нам повезет, если мы хотя бы окупим расходы.

— Я говорю не о деньгах, Джонас. Вкладывание денег — это вся твоя жизнь. Это ты делать умеешь, пожалуй, умеешь лучше всех. Вот что ты не вкладываешь, так это душу. Ты любишь сына?

— Конечно, люблю.

— Тогда почему ты не скажешь ему об этом?

— Но и он никогда не говорил ничего такого… — Он замолчал, и Соне показалось, что сейчас у него случится второй инфаркт. — …Мне…

Соня встревожилась:

— Джонас?

— Это нелегко. Мой отец умер, так и не сказав, что он любил меня. И от меня он не услышал этих слов. Он умер, и мы никогда… не сказали… об этом друг другу. Это была ошибка, Соня, чудовищная ошибка. Мой Бог, неужели я повторяю ее?

— У тебя есть гордость, Джонас. Как и у Бата. Как жаль, что вы так в этом схожи.

2

Соня удивила Бата, заказав в ресторане бифштекс из вымоченного в вине мяса.

— Они знают, как его приготовить, — пояснила она сыну.

— Значит, ты бывала здесь раньше?

— С чего ты решил, что в Нью-Йорке я впервые? — улыбнулась Соня.

Разумеется, она бывала в Нью-Йорке. Он должен был об этом помнить. Она ездила и в Европу, причем не только с его отцом. Побывала на Кубе и чуть ли не во всех странах Латинской Америки. Две комнаты в гасиенде около Кордовы она украсила произведениями искусства доколумбовой эпохи, привезенными из Перу. В ее спальне место привычного распятия занимали картина Пикассо и «мобиль» Колдера[41]. Она уже не была той юной невинной девушкой, какой ее встретил его отец. Впрочем, не была она и той спокойной, уступчивой женщиной, какой он запомнил ее с детства. Бат мог по праву ею гордиться.

И в пятьдесят лет Соня сохранила удивительную красоту, привлекая взгляды сидящих за соседними столами мужчин. Его отец умел выбирать женщин, прекрасных в юности и неподвластных возрасту. Надо прямо сказать, Моника Бату не нравилась, но он понимал, почему Джонас дважды женился на ней. А последняя из них, Энджи, ни в чем не уступала тем двум женщинам его отца, которых он знал лично.

На закуску Соня заказала черную икру и «Столичную», такую холодную, что вязкостью она могла сравниться с ликером. Бат никогда не пил русскую водку, но повторил ее заказ и нашел, что «Столичная» пьется на удивление хорошо.

— Твой отец сказал мне, что у тебя роман с Глендой Грейсон.

— Это так.

— Она старше тебя.

— Она удивительная женщина. Но жизнь жестоко с ней обошлась.

Соня покачала головой:

— Из-за этого в женщин не влюбляются.

— Она такая ранимая, такая славная.

— И что? — Тут Соня улыбнулась. — Я думала, ты собираешься жениться на той девчушке из Флориды.

— Она думает только о карьере.

— А Гленда Грейсон не думает? Если ты решишь жениться на ней, а я надеюсь, до этого не дойдет, она бросит сцену и станет домохозяйкой?

— Мы еще не подошли к этой стадии, — ответил Бат.

Она оглядела зал, словно хотела убедиться, что никто не прислушивается к их разговору.

— Я должна тебе кое-что сказать. Сколько денег ты и твой отец вложили в Кубу?

Перед тем как ответить, Бат тоже огляделся. Слегка наклонился к матери:

— Чуть больше миллиона долларов. В казино при «Флоресте».

— А этот отель, что строит Мейер Лански? Там ваших денег нет?

— Пока нет. Лански финансирует строительство через других людей. Но он хочет, чтобы мы выкупили долю одного из партнеров. Наше участие придаст проекту респектабельность.

— Твой отец просил меня связаться с дядей Фульхенсио и попросить его выдать Лански все необходимые лицензии и разрешения.

— Это не помешает, — кивнул Бат. — У Лански прекрасные отношения с дядей Фульхенсио, но твое участие никак не повредит.

Соня отпила ледяной водки:

— Я полечу в Мексику через Гавану. И вот что я тебе скажу. Я замолвлю словечко за вашего друга Лански. Но вам настоятельно рекомендую больше не вкладывать деньги в Кубу.

— Почему?

— Вы их потеряете.

Бат почесал подбородок:

— Ты воспринимаешь…

Она кивнула:

— Кубинское государство — карточный домик. Через год Фульхенсио скинут. Если ему повезет, он останется в живых и переберется в другую страну. Он не слишком умен. Чересчур много ворует. На первый взгляд, Куба процветает. Это не так. В нескольких милях от роскошных отелей-казино люди живут в ужасающей нищете. Мятежники в горах набирают силу. Их становится все больше. И они получают оружие от Советского Союза, А власть нашего дяди… — Она пожала плечами. — Его уже скидывали. Скорее всего, это повторится, и в самом ближайшем будущем.

— Мейер Лански вложил в свой отель все деньги, до последнего цента.

— Он их потеряет.

— Новой власти, кто бы ни встал у руля, отели-казино понадобятся ничуть не меньше, чем прежней, — возразил Бат. — А сами по себе они работать не будут.

— Англичане думали, что Египет не сможет обеспечить работу Суэцкого канала. И потом, те, кто придут к власти, просто закроют все эти казино. В горах сидят коммунисты. Туризм и игорный бизнес им ни к чему.

— Ты нарисовала мрачную картину.

— Потому что ситуация очень мрачная.

Они помолчали.

— Расскажи мне о твоем отце, — попросила Соня.

Бат вздохнул:

— Не знаю, что и сказать. Он может быть безжалостным, эгоистичным тираном, отметающим все мои предложения. А на следующий день может дать мне новую должность и увеличить жалование. Видишь ли… он чертовски умен. Мало-помалу он втянул меня в свою орбиту. Это игра. Когда дело подходит к критической черте, переступив которую я могу послать его к черту, он идет на уступки. И я увязаю все глубже. А чем дольше я остаюсь, тем труднее мне порвать с ним.

— Ты чувствуешь, что это родной тебе человек?

— Э… Он… Он настоящий мужчина. Не знаю, понимаешь ли ты, что я хочу этим сказать.

— А как по-твоему, по отношению к тебе есть у него отцовские чувства?

Бат пожал плечами, кивнул:

— Да. Я уверен, что есть. Но знаешь почему? Он боится. Не смерти, боязнь смерти у него не больше, чем у любого человека. Нет, Джонас боится, что все, им построенное, перейдет в руки чужаков, как только он отойдет в мир иной. Он считает себя королем и хочет, чтобы его королевство пережило его. Но при условии, что на трон сядет его сын.

— Ты думаешь, этим все и объясняется?

— Не знаю.

— Ты, возможно, прав. Но я бы на твоем месте над этим задумалась. У вас есть одна общая черта. Ты тоже очень щедр, но не в чувствах. Себя ты никому не отдаешь. Ты боишься открыть душу. Вероятно, это фамильная черта Кордов. Она уже передалась тебе по наследству. Чтобы обзавестись ею, тебе не пришлось ждать смерти Джонаса.

3

Приглашения на открытие отеля Мейера Лански «Ривьера» получили и Джонас и Бат. Джонас еще недостаточно оправился от инфаркта, чтобы лететь из Нью-Йорка в Гавану, но Бат прибыл из Лос-Анджелеса в сопровождении Гленды, объяснив любопытным репортерам, а через них и Тони, что его звезда, возможно, захочет выступить в «Ривьере» между телевизионными сезонами.

«Ривьера» поражала великолепием даже на фоне других новехоньких отелей. Построили ее в виде изогнутой буквы Y, и из каждого номера открывался вид на море. И внутри дизайнеры потрудились на славу, найдя удачное сочетание роскоши и отменного вкуса. Рядом с отелем сверкал золотой купол казино.

Мейер Лански лично встретил Бата и Гленду. Проводил их в «люкс», отдал два билета на праздничное шоу в Копа-Рум, сказал, что им зарезервированы места за его столиком.

Они оделись к обеду: Бат — в строгий костюм, Гленда — в черное платье с золотыми блестками. Из своего «люкса» они вышли пораньше, чтобы ознакомиться с достопримечательностями отеля. Бата особенно интересовало казино. То, что он увидел, ему понравилось. Мужчин пускали только в галстуках и пиджаках. Половина были в смокингах. Тишина большого зала нарушалась только голосами крупье и дилеров. Чувствовалось, что игра идет по-крупному.

Из казино Бат и Гленда вышли наружу, вдохнуть ароматного тропического воздуха, теплого и тяжелого от влаги. Из расположенного неподалеку ночного клуба до «Ривьеры» долетали звуки зажигательной латиноамериканской мелодии. Внезапно музыку заглушил одиночный выстрел, затем на него наложилась автоматная очередь. Стрельба длилась не более десяти секунд, и вновь зазвучала музыка.

— Что это было? — спросила Гленда.

— Полиция, — пожал плечами Бат. — Похоже, они нервничают и палят по каждой тени.

Они проследовали в Копа-Рум. Мейер Лански уже сидел за столиком. Он представил Гленду и Бата сидящему рядом с ним мужчине, Винсенту Эло, который предпочитал, чтобы его звали Синеглазый Джимми. Бат знал, что Синеглазый Джимми один из совладельцев «Ривьеры». Хотя и не тот, чью долю предлагал Кордам Мейер Лански.

Лански твердо верил, что хорошее казино должно иметь хорошую кухню. Официально он числился директором, курирующим все вопросы, связанные с питанием. И, хотя пост этот был не более чем прикрытием, Лански проявлял живейший интерес к кухне, приготовлению блюд и обслуживанию гостей в ресторанах, барах, номерах.

Прибыл президент Фульхенсио Батиста. По пути к своему столику приветственно помахал рукой Мейеру Лански, но, увидев Бата, поспешил к нему.

— Sbrino! Jonas Enrique Raul! Bienvenidos![42]

— Puedo presentar a la Senorita Glenda Grayson[43].

— Es una muchacha bonita[44],— Батиста улыбнулся. — Es esta su hija[45]?

Гленда не поняла ни слова, на ее лице отражалось недоумение.

— Очень рад нашей встрече, мисс Грейсон, — Батиста перешел на английский. — Ваше имя мне хорошо знакомо. В Гаване мы смотрим американское телевидение. Знаете, Мейер, я бы посоветовал вам организовать выступление мисс Грейсон в «Ривьере».

— Я собирался сегодня же поговорить с ней об этом, — ответил Лански.

На открытие отеля Лански пригласил Джинджер Роджерс.

Он рассказал о достигнутой договоренности с Эбботтом и Костелло. Шли переговоры и с другими звездами. Так что он, Лански, будет счастлив, если мисс Грейсон сможет выкроить время для выступлений в «Ривьере».

По окончании шоу Гленда сказала Лански, что, возвратившись в Штаты, первым делом попросит своего агента связаться с ним. Ни в одном ночном клубе она не видела такой хорошей сцены.

4

Лански сиял, как медный таз, провожая Бата и Гленду из концертного зала в их «люкс». Официанты катили за ними тележки с шампанским, икрой, салатом из лобстеров, кофе, крекерами. С ними пошел также Синеглазый Джимми, который и не пытался скрыть своего восхищения Глендой.

— Видите? — сказал Лански Бату. — Вот так и должно работать казино.

Бат кивнул:

— И вы хотите, чтобы мы вложили сюда деньги, не так ли?

Лански заулыбался:

— Только в том случае, если убедитесь, что они принесут немалую прибыль. Я прошу вас инвестировать, а не выбрасывать деньги на краткосрочные спекуляции.

— Мейер… — обратился к нему Бат. — Давайте выйдем на балкон. Я хочу с вами поговорить.

С балкона, с высоты двадцатого этажа, им открылся прекрасный вид на Флоридский пролив («Можно увидеть Америку», — прокомментировал Лански) и часть Гаваны. Город сиял огнями. Президент Батиста пригласил на Кубу весь мир. Здесь их ждал нескончаемый праздник: честная игра в казино, роскошные отели, великолепные шоу, превосходная еда, молоденькие, но многоопытные проститутки, музыка, танцы, всевозможные развлечения. (В некоем салоне мужчина по прозвищу Гигант выкладывал в ряд двенадцать серебряных долларов, а затем накрывал их все своим членом.) Чувствовалось, что ночная жизнь в самом разгаре. Улицы, запруженные автомобилями, музыка, наполняющая теплый, пропитанный тропическими ароматами воздух, смех.

— Мейер…

И тут издалека донеслась автоматная очередь.

— Вы знаете, что это, Мейер?

— Полиция. Они слишком часто нажимают на спусковой крючок, хотя стреляют почти всегда в воздух.

Бат покачал головой:

— Нет, это отзвук войны. Гражданской войны. Мятежники окопались в горах. И скоро они спустятся вниз.

Лански отвернулся от Бата. Оглядел город.

— Батиста об этом позаботится. Если он введет в дело армию…

— Армия уже в деле, но она не может разделаться с мятежниками.

Лански глубоко вдохнул:

— Вы хотите сказать, что не будете вкладывать сюда деньги.

— Более того, я советую вам спасти то, что еще возможно, и выйти из игры.

— Да вы сумасшедший. Все, что у меня есть, вложено в «Ривьеру». Вы же все видели сами! Лучший в мире отель-казино… Самый лучший!

— Мейер, я знаю, что могу вам доверять. Вы, наверное, догадываетесь, какие у меня источники информации. Я настоятельно советую вам продать свою долю.

Лански покачал головой:

— Нет, нет. Я профессиональный игрок. Я, конечно, знал, что негоже ставить все на одну карту, но я это сделал. И теперь не имею права сомневаться в своей правоте. Я уверен, что вы ошибаетесь.

— Мне бы тоже этого хотелось.

— Вы испортили мне вечер, — печально вздохнул Лански.

5

Как только Мейер Лански и Синеглазый Джимми откланялись, Бат погасил в гостиной свет и раздвинул портьеры. Теперь комнату освещали зависшая над океаном луна да оранжевое зарево города. Освещали отлично, при желании можно было и читать.

Он стоял и смотрел на океан, когда почувствовал прижавшуюся к нему сзади Гленду. Протянул руку, коснулся ее, не удивился, обнаружив, что она уже разделась. Когда же Бат повернулся, она, улыбаясь, протянула ему два куска грубой пеньковой веревки.

— Где ты их взяла? — рассмеялся Бат.

— Привезла с собой.

— Хорошо. Повернись.

Она повернулась, завела руки за спину. Одним куском он связал ей запястья. Вторым, пропустив под грудью, накрепко прихватил руки к телу. Гленда прошла в спальню, села на кровать.

— Быстрее, — прошептала она.

Он и так раздевался. Идея принадлежала Гленде. Поначалу Бат не хотел связывать ее, тем более по-настоящему, с узлами, чтобы она не могла развязаться, но Гленда настояла на своем. И ему пришлось признать, что веревка действовала возбуждающе на них обоих.

Со связанными руками она не могла лечь на спину. И они совокуплялись в позе, которая нравилась ей больше всего: она садилась на Бата, выписывая бедрами неистовый танец. Ей это нравилось, как со связанными руками, так и без всякой веревки. В таком положении конец Бата проникал глубже всего, а движением бедер она могла заставить его коснуться самых чувствительных мест. Дважды она теряла равновесие и начинала валиться набок. Он этого ожидал, поскольку такое нередко случалось и раньше, и руками удерживал от падения. Всякий раз она смеялась.

Она закрыла глаза, губы ее изогнулись в довольной улыбке. Движения бедер убыстрялись. Она ахала и постанывала, и он знал, что она достигла вершины блаженства. За первым оргазмом последовали второй и третий.

— Хочешь кончить, дорогой? — прошептала она.

— С удовольствием.

Для устойчивости он сжал руками ее бедра, и она ответила еще более энергичными движениями, загоняя его член все глубже и глубже. Пока сперма мощным потоком не вырвалась из него.

Гленда перелезла через Бата, встала, вернулась в гостиную. Бат, блаженствуя, остался в постели. Гленда локтем откатила сдвижную стеклянную дверь, вышла на балкон, уставилась на океан. В уверенности, что никто ее не видит, в чем Бат очень сомневался. Возможно, она тоже подумала о нескромных взорах, потому что метнулась обратно в комнату.

— Бат?

— Что, крошка? — спросил он с кровати.

Она подошла к двери в спальню.

— Что с нами будет?

— О чем ты?

— Боже ты мой, неужели я должна говорить тебе…

— Я тебя не понимаю, Гленда. — Он скатился с кровати и шагнул к ней, чтобы развязать веревки.

Она повернулась и опять вышла на балкон.

— Будущего у нас нет? По большому счету. — Она смотрела на залитый лунным светом океан. — Я хочу сказать, ничего постоянного. Мы трахаемся. Хорошо трахаемся. Но это все. Так? Мы говорим, что любим друг друга, но…

— Гленда.

— Ты же не хочешь, чтобы я родила тебе ребенка?

— Ты беременна?

— Нет. Я не беременна. И не собираюсь беременеть. Я не могу такого позволить. Не нужен мне незаконнорожденный ребенок.

— Моя мать родила такого.

— О, извини, Бат. Зачем я только это сказала? Извини. Но…

Он начал развязывать веревки.

— Суть в том, что у нас нет будущего. И главная причина в том, что твой отец…

— Мой отец здесь ни при чем.

— Неужели? Твой отец не любит меня. Да, я дойная денежная корова, но он не хочет, чтобы его сын женился на такой, как я.

— Мой отец не контролирует мою личную жизнь!

— Еще как контролирует…

6

Их разбудил запах сигарного дыма. Бат проснулся первым, но прежде чем он произнес хоть слово, открыла глаза и Гленда. Сигарный дым. Его засосало через систему кондиционирования. Нет. Дым свежий, пахучий. Кто-то курил в их номере!

Более того, в спальне. Сначала Бат разглядел красный кончик сигары. Потом силуэт мужчины.

Бат практически никогда не видел ночных кошмаров. А те, что видел, не баловали сюжетами. В одном он бежал по Людендорфскому мосту, и пуля ударяла ему в грудь. Во втором просыпался, чтобы обнаружить уставившегося на него незваного гостя. Сейчас на него и смотрели, только не во сне, а в реальной жизни.

Постепенно глаза Бата привыкли к темноте. Мужчина сидел на стуле лицом к кровати. Бородатый. В белой рубашке с отложным воротником, темных брюках. С широкого пояса свисала кобура с автоматическим пистолетом. Сидел он расслабившись, словно у себя дома. Задумчиво курил огромную сигару.

— Можете не волноваться, сеньор, сеньорита. Я пришел не для того, чтобы причинить вам вред. — По-английски он говорил с легким испанским акцентом.

— Тогда почему вы здесь? — спросил Бат на испанском и сел. — Кто вы?

— Никто, сеньор. В этом-то все и дело. Поэтому я здесь.

— Что-то я не очень вас понимаю.

— Вы — сеньор Джонас Энрике Рауль Корд-и-Батиста. Эта сеньорита — Гленда Грейсон, знаменитая американская телезвезда. Корд-и-Батиста. Вы внучатый племянник нашего диктатору. Вы приехали в Гавану, чтобы на основе собранной здесь информации дать вашему отцу совет, вкладывать вашей семье дополнительные средства в Кубу и режим Батисты или нет.

— Вам многое известно.

Мужчина кивнул:

— Мы просто обязаны знать если не все, то многое. Войны только так и выигрываются.

— Но…

Мужчина поднял руку:

— Цель моего визита — продемонстрировать вам, сколь непрочен режим Батисты. Вы знаете, что мы похитили знаменитого американского автогонщика?

— Да.

— И отпустили его целым и невредимым. Сделали мы это лишь для того, чтобы показать всему миру, что продажный режим не может защитить приезжающих на Кубу американцев.

— Так нас похищают?

— Нет, нет. Мы просто хотим, чтобы вы знали, что хваленая секретная полиция Батисты не гарантирует вашей безопасности даже в «люксе» отеля «Ривьера». Нам нет нужды причинять вам вред, тем более убивать. Но вы сами видите, что я мог это сделать.

— Так вы… рекомендуете отказаться от инвестиций в этот отель. — В голосе Бата не слышалось вопроса.

— Таково мое предложение, сеньор Корд. Если вы вложите деньги, лично вам хуже не станет. А вот деньги вы потеряете.

— Допустим, вы захватите власть в этой стране. Этот отель может приносить немалую прибыль. И вы…

— Батиста попытался превратить Кубу в бордель для всего Западного полушария. — Мужчина возвысил голос. — Преступников любого ранга встречают в Гаване с распростертыми объятиями. Попирается достоинство страны и ее народа. Мы восстановим нашу честь, даже ценой денег, которые могут принести такие вот отели.

— Вы — марксисты, — кивнул Бат.

— Наша борьба — это борьба народа.

— Что ж… вы сказали все, что хотели. Чего нам теперь ждать?

Мужчина поднялся. Пожал плечами.

— Вы правы. Я ухожу. Я… Вы имеете полное право позвонить в службу безопасности отеля. Как только я выйду за дверь. Меня они не поймают. Пусть это станет дополнительным штрихом к тому, что я вам говорил.

Бат покачал головой:

— Интересный вы человек, сеньор…

— Гевара, — ответил мужчина. — Эрнесто Гевара. Хотя больше меня знают как Че Гевару.

Глава XXI

1

Выписавшись из больницы, Джонас обосновался в своей квартире в «Уолдорф Тауэрс». Через две недели вызвал самолет «Интерконтинентал» и улетел на ранчо в Неваду. Провел там неделю, после чего перебрался на пятый этаж отеля «Семь путешествий». Энджи все время находилась рядом с ним.

Когда прибыл Бат, Джонас сидел в гостиной, обложившись папками с документами. Компанию ему составляли Клинт Макклинток и Билл Шоу. Шоу, бывший пилот-испытатель ВВС США, доставил его в Лас-Вегас из Невады. И теперь держал «бичбарон» наготове, на случай, если Джонас захочет куда-либо полететь.

— Ты хорошо выглядишь. — Бат улыбнулся отцу. — Похоже, быстро идешь на поправку.

Джонас был в темно-синей рубашке и брюках цвета хаки.

— Я снова немного выпиваю. Чуть-чуть трахаюсь. Они хотят держать меня на коротком поводке. — Он покачал головой. — Советуют бросить работу.

— Я думаю, в этом они перегибают палку.

— Ладно, присаживайся. Что ты сказал Лански?

— Я отказался. Моя мать переговорила с президентом, чтобы помочь Лански получить все лицензии. Я не уверен, что ее участие сыграло какую-то роль, но лицензии Лански получил. А вот на дополнительные инвестиции на Кубе я не пошел. Мать полагает, что режим ее дяди падет, и мои впечатления от увиденного в Гаване говорят о том же.

— Лански пытался дозвониться до меня, и я понял, что ты ответил отказом на его предложение.

— Он хочет, чтобы ты решил иначе.

— Это уж точно. Ты, возможно, отказался от очень прибыльного дела, мой мальчик. Но перечеркивать твое решение и менять его на прямо противоположное я не собираюсь.

— Почему нет, если ты считаешь, что я неправ?

Джонас пропустил этот вопрос мимо ушей.

— Перейдем к главному. Мне понравились эскизы отеля «Интерконтинентал Вегас». Но я считаю, что галерея с автоматами расположена неудачно. На автоматах играет мелкая рыбешка. Незачем им ходить по казино и глазеть на сидящих за столами. Размести галерею снаружи, чтобы играющие даже не заходили в отель. И еще. По плану в галерее есть окна. Никаких окон быть не должно, ни в казино, ни в галерее. Игроки должны забывать о времени, нечего им знать, день на дворе или ночь.

— Хорошо, — кивнул Бат.

— Я тут просматриваю документы. Ты, я вижу, пока не перестраиваешь мою империю. Я-то побаивался, что, вернувшись, не найду своего имени в шапке на фирменном бланке.

— Никуда оно не делось.

— Ты действительно думаешь, что мы должны прекратить производство телевизоров?

— Я приводил свои доводы.

— Да. Что ж, деваться мне некуда. Ладно. Перестраивай. Теперь это твоя работа. Но сделай все так, чтобы мы не выглядели побежденными. Кроме того, ты полагаешь, что мы должны прекратить строить самолеты.

— Ты пилот. Стал бы ты летать на «Корд-50»?

— Хороший легкий самолет. Для подготовки летчиков.

— Для этого годится и «пайпер». И «Сессна-150». И «бич». Посмотри на объемы продаж.

— Что ты от меня хочешь? Закрыть и «Интерконтинентал»?

— Нет, конечно. «Интерконтинентал» вполне конкурентоспособна. Она удерживает свой сегмент рынка, имеет свои маршруты. Эта компания — наша гордость. Со временем мы, возможно, захотим ее продать. Если мы это сделаем, то получим немалую сумму или акции одной из ведущих авиастроительных фирм.

— Да зачем вообще ее продавать? Останется у меня что-нибудь или мы распродадим все?

— С авиалиниями происходит то же самое, что и с производством автомобилей, — ответил Бат. — Тенденция такова, что на рынке остается все меньше компаний. Выживают лишь наиболее мощные. Но до кризиса еще далеко. Пока места хватает всем.

— Согласен. Закрывай «Корд ти-ви», закрывай «Корд эйрлайнс». Но постепенно, не разом. Мы же не хотим, чтобы все выглядело так, будто мы отказываемся от борьбы или нас выпирают. Что еще?

— Я думаю, мы должны слить «Корд эксплозивз» и «Корд пластикс». Сфера деятельности у них одна: продукты химии. Какой смысл держать на жаловании двойное число менеджеров, бухгалтеров, юристов и так далее.

— Будь я проклят, если ты не говоришь мне, что я не очень-то эффективно управлялся со своим хозяйством.

— Я тебе ничего не говорю, — возразил Бат. — Тебе виднее, с чем ты управлялся эффективно, а с чем — нет. У меня есть еще одно предложение. «Корд эксплозивз». Мне представляется, что слова «взрывчатые вещества» в названии материнской компании скорее недостаток, чем преимущество. Кое у кого это вызывает отрицательную реакцию. Я считаю, компанию надо переименовать в «Корд эксплозивз дивижн», а всю группу наших предприятий назвать «Корд энтерпрайзез». В названия «Корд продакшнс» и «Корд хотелз» также добавится слово «дивижн», и эти компании станут отделениями «Корд энтерпрайзез».

— Ты еще не взялся за структурную перестройку, но серьезно об этом думаешь, — резюмировал Джонас.

— Кроме того, я бы рекомендовал называть «Корд энтерпрайзез» КЭ и разработать соответствующий логотип. Ты же знаешь, General Electric у нас GE, International Business Vachines — IBM, Trans World Airlines — TWA, примеров этому предостаточно.

— Мой отец переворачивается в гробу.

— Будь он жив, он бы сделал то же самое.

— Будь он жив, он коротал бы дни в доме для престарелых.

— Изменения не такие уж значимые. И никак не угрожают твоему контролю.

— Хорошо, хорошо. Проводи их. Я назначаю тебя вице-президентом и членом совета директоров этой КЭ, которая будет, как ты говоришь, материнской компанией. Жду от тебя частых и подробных отчетов. Я собираюсь остаться здесь и взять на себя руководство «Корд хотелз». А также приглядеть за строительством «Интерконтинентал Вегас». И прижать к ногтю Чандлера. Этот сукин сын становится очень уж самостоятельным.

— Он попал в плохую компанию.

— Это заметно. Слушай, твой друг-адвокат, Эмори, войдет в нашу команду? Для проведения всех этих изменений нам нужен юрист, разбирающийся в корпоративном законодательстве.

— А Фил Уоллейс?

— Фил Уоллейс — мой личный адвокат, хотя он и вел дела компании. Дэйв Эмори станет главным юристом «Корд энтерпрайзез». Если ты думаешь, что он справится.

— Я знаю, что справится.

— С этим решено. Хорошо, что он живет в Нью-Йорке. Там он понадобится нам больше всего. Зачем ты брал в Гавану нашу телезвезду? Она так хорошо трахается?

— Я и она…

— Да, да. Но она будет слишком много знать, все время находясь рядом с тобой. Я не хочу, чтобы она была в курсе наших дел. По собственному опыту знаю: нельзя смешивать бизнес и секс. Согласен?

— А если я скажу, что могу жениться на ней?

— Я подумаю, что ты тронулся умом. — Голос Джонаса переполняло презрение. — Как и твоя сестра. Она говорит, что может выйти замуж за этого говнюка Парриша. Я пытался убедить ее полежать в клинике для алкоголиков, но она и слышать об этом не хочет. Черт! Не могу же я следить за всем. Если у тебя хватает мозгов для бизнеса, пользуйся ими и в личной жизни.

— Джо-Энн нужна работа. Она больше не хочет жить на пособие. Она должна нести за что-то ответственность… видеть перед собой какую-то цель. Я бы хотел взять ее в «Корд продакшнс». В отдел рекламы или пресс-бюро.

— Нет, — отрезал Джонас. — Никакой работы, если она выйдет за Парриша, Никакой работы, пока она не пролечится.

Бат пожал плечами:

— Ты босс.

Джонас отвернулся от Бата, посмотрел в окно.

— Не вздумай жениться на этой сучке. Ты просил меня не лезть в твою личную жизнь, но если человек не может разобраться со своей личной жизнью, как можно полностью доверять ему в бизнесе. Или ты будешь утверждать, что без памяти влюблен в Гленду Грейсон?

— Ты спрашивал, хорошо ли она трахается. Я тебе скажу, трахается она потрясающе.

— А теперь послушай меня. В свое время я переспал со многими женщинами. Но детей мне родили две из них, только две. И позволь мне сказать, я могу гордиться обеими. Твоя мать — прекрасная женщина. Моника тоже, пусть и по-своему. А вот если ты женишься на Гленде Грейсон, если она станет матерью твоего ребенка, рано или поздно наступит момент, когда ты будешь стыдиться ее, тебе будет неприятно представлять ей своих деловых партнеров и близких друзей. Она же была стриптизершей, Бат! Она вульгарна!

— Хорошо, хорошо. Ты высказался.

— И потом, разве ты сможешь столь жестоко обойтись с этой умной, очаровательной девчушкой из Вашингтона? Для чего у тебя голова, Бат?

2

— Ты знаешь, что он мне сказал? «Ты босс». Я только что назначил этого мальчишку вице-президентом главной компании, а стоит ему с чем-то не согласиться, как он пожимает плечами и говорит: «Ты босс».

— Почему тебя это задевает? — спросила Энджи.

Джонасу рекомендовали отдыхать после ленча не меньше часа. Доктор объяснил, что это значит: раздеться и лечь в постель. Обычно к Джонасу присоединялась Энджи. Она отвлекала его от мыслей о бизнесе, но и лишала положенного ему отдыха. Вот и теперь она лежала рядом, осторожно массируя его пенис и мошонку, надеясь, что он расслабится и, возможно, даже уснет.

— Не знаю, — тон голоса помягчел. — Черт, я… я не думал, что он так окрысится на меня, если я что-то решу по-своему. Бог мой, я согласился на все серьезные изменения, которые он наметил, а когда я сказал нет по какому-то пустяку, он надулся и заявил, что я босс. Разумеется, я босс. А кто же еще, черт побери!

— Может, причина в том, что вопрос этот личный? Речь шла о его сестре.

— Я хочу, чтобы мальчик добился успеха. Хочу, чтобы в надлежащий момент он перехватил у меня бразды правления. Но момент этот еще не наступил.

— И сколь велик должен быть успех, которого он должен добиться? — спросила Энджи.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я собираюсь определить величину его успеха. Большой, но не столь большой, как твой. Так?

Джонас долго молчал.

— Ты у меня, как Бат. Слишком умна.

3

— Меня предупреждали. Мне говорили, что я стану его мальчиком на побегушках, — жаловался Бат Гленде.

— Чертовски хорошо оплачиваемым мальчиком на побегушках, — уточнила Гленда.

Они лежали в постели в доме на побережье.

— Я как собачка на поводке. На определенном расстоянии вроде бы бегаю свободно. А потом он дергает за поводок. Кстати, я более не твой продюсер. Сегодня он сказал мне об этом.

— Не ты? А кто же?

— Еще не знаю. Даже не знаю, кто будет выбирать, он или я. Общее руководство пока оставлено за мной, но текущие вопросы будет решать кто-то другой. Мне придется проводить большую часть времени в Нью-Йорке.

— Другими словами, мы уже не будем так часто видеться.

— Я буду прилетать в Лос-Анджелес. А ты — в Нью-Йорк.

— Когда идут съемки, такое невозможно.

— Значит, прилетать буду я. Часто. Но быть вместе каждый день мы не сможем.

— Каждую ночь, — поправила она его. — Так тебе больше не нужен этот дом. Я могу…

— Разумеется, нужен. Нам нужен.

— Значит, старик своего добился.

— О чем ты?

— Ты должен ехать в Нью-Йорк. Я — оставаться в Калифорнии. Он все устроил с тем, чтобы развести нас в разные стороны.

— Я сам себе хозяин, — пробурчал Бат.

— Естественно, — фыркнула Гленда.

4

«Уолл-стрит джорнэл» опубликовала статью о реорганизации предприятий, объединенных, как писали многие газеты, в Империю Корда:

«КЭ — НОВАЯ ИМПЕРИЯ КОРДА

На Джонаса Э. Р. Корда, сына Джонаса Корда II, возложена ответственность за кардинальную перестройку предприятий Корда. Пока тридцатидвухлетний Джонас Корд III только готовится стать во главе Империи Корда, продолжив семейную традицию, не вызывает сомнений, что рычаги власти остаются в руках его пятидесятитрехлетнего отца, сохранившего за собой посты председателя совета директоров и исполнительного директора компании, которая получила новое название — «Корд энтерпрайзез», или КЭ, и владеющего контрольным пакетом акций».

Тони Максим, политический репортер «Вашингтон пост», хотя и не занималась вопросами бизнеса, тем не менее откликнулась на реорганизацию компаний Корда своей заметкой:

«Третий Джонас Корд — Джонас Энрике Рауль Корд-и-Батиста — стопроцентный американец. Незаконнорожденный сын своего отца, он родился и провел детство в Мексике. Образование, однако, получил в Соединенных Штатах: в Военной академии Калвера, в Гарварде и Юридической школе Гарварда. Учеба прерывалась службой в армии Соединенных Штатов. За храбрость и мужество, проявленные в боях с нацистами, он награжден крестом «За выдающиеся заслуги» и двумя медалями «Пурпурное сердце».

Продолжая семейные традиции, он, как и его дед и отец, по праву считается дамским угодником. Его часто видят в компании телезвезды Гленды Грейсон. Недавно он ездил с ней на Кубу, где инспектировал казино, в которое вложены деньги Кордов, и встречался с дядей своей матери, кубинским диктатором Фульхенсио Батистой».

Когда Тони приехала в Нью-Йорк, Бат показал ей телекс, полученный от отца:

«Я ПОЛАГАЛ, ЭТА ДЕВУШКА НАШ ДРУГ. ОНА СЛИШКОМ МНОГО ЗНАЕТ И СЛИШКОМ МНОГО ГОВОРИТ. ПОМНИ МОЙ СОВЕТ НАСЧЕТ ТОГО, ЧТО МОЖНО ГОВОРИТЬ ЖЕНЩИНАМ О СВОИХ ДЕЛАХ».

Она сидела напротив его стола в Крайслер-билдинг. Рабочее пространство стола увеличивали два бюро со сдвижными крышками. Обычно на столе Бата царил беспорядок, но при необходимости он мог скинуть все бумаги в бюро и закрыть их крышками. В углу стоял телетайп, по которому отец присылал Бату свои вопросы или жалобы. Сейчас аппарат что-то выстукивал. Бат вроде бы этого и не замечал. А когда телетайп замолчал, не поднялся, чтобы взглянуть на очередное послание.

Тони стала еще прекраснее. В тридцать один год она не прибавила ни унции, возможно даже чуть похудела. А высокая грудь под белым шелком блузы так и манила к себе. Он так давно не ласкал ее тело. Даже от мысли об этом у Бата перехватило дыхание.

— У меня не было намерения обижать твоего отца, — улыбнулась Тони.

— После инфаркта он стал очень сварливым, — ответил Бат. — Доктор предупреждал меня, что такое возможно.

— Сказалось близкое общение со смертью.

— Не совсем. Причина в изменении кровоснабжения мозга.

— Я забежала к тебе не для того, чтобы говорить о твоем отце, — сменила тему Тони. — Сегодня я беру интервью у мэра и подумала, не пообедать ли нам вместе.

— Отличная мысль. — Бат перевернул страничку календаря. — Я отменю пару встреч.

— Прекрасно. Где мы встретимся?

— А где ты остановилась?

— В «Алгонкине».

— Там хороший ресторан. Но… слушай, а почему ты остановилась в отеле? Ты же знаешь, что у меня квартира в «Уолдорф Тауэрс».

— А как отреагирует Гленда, узнав, что я ночую у тебя?

— Это не ее дело.

— Совершенно верно… Да и мне нет дела до того, что ты спал с ней. Я хочу сказать, мы видимся раз в несколько месяцев и нельзя же требовать от тебя, чтобы ты воздерживался все это время. Естественно, нельзя требовать того же и от меня.

— Теперь я перебрался в Нью-Йорк, и мы можем видеться гораздо чаще.

Тони кивнула:

— Я за. Ты мне все еще небезразличен, знаешь ли.

— Ты мне тоже. Мы…

— Давай не углубляться в дискуссию. Я переселяюсь в твою квартиру. Когда ты там будешь?

Бат открыл ящик одного из бюро, достал ключ, протянул Тони.

— Приходи, как только освободишься. Если меня еще не будет, обживайся сама. Ключ оставь у себя. В Нью-Йорке тебе больше не придется останавливаться в отеле.

5

Все было, как и всегда. В ночи, проведенные вместе после долгой разлуки, они совсем не спали. Обессиленный, он скатывался с нее, чтобы под ее игривыми пальчиками прийти в себя и продолжить прерванное. Она ничего ему не запрещала. Он позволял ей все. Дважды они шли в ванную и вместе принимали душ, смывая пот и сперму. Потом возвращались в спальню, расправляли простыни и вновь отдавались друг другу.

В четыре часа утра зазвонил телефон. Бат не сразу взял трубку, зная, что этого номера в справочнике нет, а срочных звонков он не ждал.

— Боже ты мой, — недовольно пробормотала Тони.

— Это отец, — прошептал Бат. — Звонит из Лас-Вегаса.

— Тебе не звонила твоя сестра? — спросил Бата Джонас.

— Нет. С чего ей звонить?

— Ты никогда не догадаешься, где она сейчас! — В голосе Джонаса звенела тревога.

— Так где? — подчеркнуто спокойно спросил Бат.

— В тюрьме, черт побери!

— Где? И за что?

— В Лос-Анджелесе. Управление автомобилем в пьяном виде. Она попала в аварию, слава Богу, никого не задавила, но ее отвезли в участок и проверили кровь на содержание алкоголя. И выяснили, что выпила она слишком много, чтобы садиться за руль.

— Что мне делать?

— Не знаю. Отправляйся туда и попытайся ей помочь.

— Я позвоню тебе из Лос-Анджелеса.

6

Джо-Энн с пылающим лицом и распухшими от слез веками сидела за проволочной перегородкой. В серой униформе Сибил Брэнд инститьют, женской тюрьмы округа Лос-Анджелес.

— Ты проведешь здесь всего три дня, — успокаивал ее Бат. — Это минимальное наказание для тех, кто управляет машиной, выпив лишнее, избежать которого невозможно. Не горюй… Четверг, пятница, суббота.

— Это так унизительно, — всхлипнула Джо-Энн.

— Мы внесли залог, и теперь ты можешь садиться за руль, хотя водительское удостоверение возвращено тебе условно, с испытательным годовым сроком. Ты даже не знаешь, как тебе повезло. Ты могла бы разбиться насмерть. Или кого-нибудь задавить.

— Может, мне и следовало отправиться на тот свет.

— Не болтай ерунды.

— Ты говорил с Беном? — спросила Джо-Энн.

— Да.

— Он не пришел навестить меня.

— Это невозможно. Тебе разрешено видеться только с членами семьи и адвокатами. Больше ни с кем. Мы могли бы пробить ему разрешение на свидание с тобой, но ты выйдешь на свободу до того, как мы получим его.

— Все равно я не хочу, чтобы он увидел меня здесь.

— А теперь послушай меня. Я договорился с «Сансет-хиллз клиник». После освобождения я сразу отвезу тебя туда.

— Больница для алкоголиков! — в отчаянии воскликнула Джо-Энн. — Я… не хочу туда. Там такая же тюрьма.

— Если ты откажешься от лечения, отец срежет тебе пособие.

Джо-Энн зарыдала:

— Проклятое пособие! Всегда это проклятое пособие! Я должна делать все, что он говорит, чего бы это ни касалось, чтобы получать это проклятое пособие! И ты должен делать все, что он говорит, чтобы не остаться без этой чертовой работы. Ты думаешь, что не зависишь от него? Независимости у тебя не больше, чем у меня, большой брат. Нет среди нас независимых от Джонаса. И сколько я там пробуду?

— К концу месяца они определятся с курсом лечения.

Она шумно выдохнула:

— Ты пьешь. Он пьет. Почему же я должна отправляться к психам из-за того, что я тоже пью?

— Мне нет нужды это объяснять. Ты и сама все знаешь.

— А что изменится после того, как я выйду из клиники?

— Когда ты выйдешь оттуда, я возьму тебя на работу в «Корд продакшнс».

— Он тебе не разрешит.

— Я все равно возьму тебя на работу, понравится ему это или нет.

7

Гленда села на кровать в номере мотеля «Золотые вечера», который снял Бен Парриш. Съемочную площадку она покинула лишь полчаса тому назад и еще не успела отдышаться и смыть пот.

— Так дай мне посмотреть на твой знаменитый «агрегат».

Бен тут же расстегнул ширинку и вывалил свое хозяйство.

— О-ля-ля! — воскликнула Гленда. — Самый большой в Калифорнии, так?

Бен улыбнулся, не собираясь убирать своего красавца в штаны.

— Слушай, в Калифорнии такого конкурса не проводилось, так что полной уверенности у меня нет. Может, ты видела и побольше.

— Вроде бы нет. А ты им гордишься, не так ли?

Парриш сжал член, от чего он еще больше вытянулся, потолстел, под кожей набухли синие вены. Приподнял ладонью свободной руки.

— Девушки просят меня показать им моего молодца, даже если не хотят проверить, каков он в деле.

— И ты показываешь?

— Иногда.

Гленда начала раздеваться.

— Очень уж он здоровый.

Бен последовал ее примеру.

— Чего он не любит, так это безработицы.

— А твоя подружка заперта в психушке.

— Она просила разрешить мне навестить ее. Ей отказали, поскольку наши отношения не зарегистрированы официально. Она, конечно, рассердилась, но уже подписала бумагу, согласившись пройти курс лечения, так что выйти оттуда не может. О ней заботится Бат. А вот о тебе, похоже, нет.

— Он позвонил, когда прилетел в Лос-Анджелес, но не смог уделить мне ни часа.

Они разделись догола. Гленда села на кровать, Бен встал перед ней. Она протянула руку, коснулась его огромного члена, затем кивком предложила сесть рядом. Бен сел, начал ласкать ее груди.

— Мы хорошо проведем время, — проворковала Гленда. — Корды нам не нужны. Мы развлечемся и без них.

— Ты чертовски права. Отлично развлечемся. Корды использовали нас, и не только в постели.

— Только те женщины могут говорить, что их оттрахали, которые переспали с тобой. — Она сжала член Бена, чтобы убедиться, что он готов к работе. — Приступим. Пусть мне завидуют все женщины Калифорнии.

Он поцеловал Гленду в шею, пробежался руками по ее телу. Кивнул:

— Хорошо.

Гленда откинулась на спину, широко развела ноги. Он завис над ней, начал вводить своего гиганта, пока Гленда не застонала. Он чуть подался назад, а потом легкими толчками продолжил путь вглубь. Гленда постанывала и повизгивала, но он не успокоился, пока их животы не соприкоснулись. Он не позволял себе резких движений. Не мог позволить. И быстро кончил. Как раз к тому моменту, когда она поняла, что больше не выдержит.

— Мой Бог, Бен! — Рука Гленды нырнула между ее ног. Тело ее блестело от пота. — Как я и сказала, только после тебя женщина может утверждать, что ее оттрахали.

Бен вновь поцеловал ее в шею. Вспомнил свои слова о том, что их обоих использовали.

— Вот о чем я думаю, крошка. Ты — «Корд продакшнс». Твое шоу — их единственный успех. Когда придет срок возобновлять контракт, ты должна заставить их раскошелиться.

— Такая мысль приходила мне в голову. — Гленда лениво потянулась.

— Конечно, когда эта передача только становилась на ноги, никто не мог сказать, чем все закончится. Но сейчас ты на вершине. Однако успех в шоу-бизнесе недолговечен. Мне незачем объяснять тебе эту азбучную истину. Так что, пока есть такая возможность, надо бороться за каждый цент.

Глава XXII

1

Аэродром в Аризоне, к югу от Лас-Вегаса, на котором в 1951 году приземлился Джонас, скрываясь от судебных исполнителей, функционировал в том же режиме. И где-то около полудня его посадочной полосы коснулись колеса высокоскоростного частного самолета.

Первым по трапу сошел Карло Вулкано, капо семьи Вулкано, которая контролировала восточный сектор Кливленда. С морщинистым лицом, седоволосый, среднего роста, он казался чуть ли не карликом, потому что ходил ссутулившись и наклонив вперед голову. Ремню он предпочитал подтяжки, а в левой руке держал носовой платок, которым постоянно вытирал нос, его замучил насморк.

За ним последовал Джон Стефано, правая рука дона Козенцы из Детройта. Смуглолицый, темноволосый пятидесятилетний мужчина с бегающими карими глазками. Он чуть задержался в салоне, раскуривая сигару.

Встречал их Моррис Чандлер. Едва прибывшие спустились на бетон взлетно-посадочной полосы, он направился к ним. Джимми Хоффа, улыбаясь во весь рот, обогнал его и первым пожал руку Вулкано.

Вчетвером мужчины проследовали в частный клуб у дальнего конца полосы. Сели за один из столиков, покрытый красно-белой клетчатой скатертью. Стефано вновь раскурил потухшую было сигару от пламени свечи, вставленной в горлышко бутылки из-под кьянти.

— Неплохое местечко. — Вулкано оглядел обеденный зал. — А это все шлюхи?

— Естественно, — ответил Чандлер.

— Это хорошо.

— Укромное местечко, — не без сарказма бросил Стефано. — Ты надеешься, что Корд не узнает о нашей встрече, так?

— Так.

— А что он делает, нанимает частных детективов? — полюбопытствовал Стефано.

— Ему это не нужно. У него своя служба безопасности. Мало что укрывается от его внимания.

— Да… жаль, конечно, Дэйва Бека, — обратился Вулкано к Хоффе. — К сожалению, он из тех людей, что не прислушиваются к добрым советам.

— Он вообще никого не слушал, — покивал Хоффа. — Адвокаты не уверены, что от апелляций будет какой-то прок. Боюсь, он умрет за решеткой. — Хоффа тяжело вздохнул. — Он никого не слушал.

— С этим ясно. И теперь профсоюз тимстеров должен возглавить ты, — продолжил Вулкано. — Есть проблемы?

Хоффа пожал плечами:

— Какие проблемы?

— Не нужна тебе помощь?

— Едва ли найдется человек, который будет отказываться от предлагаемой помощи. Но я думаю, все пройдет гладко.

— По-моему, мы прилетели сюда, чтобы поговорить о чем-то другом, — вмешался Стефано.

— О Кордах, — уточнил Хоффа. — Я хочу убить этого сукиного сына, так что помогите мне в этом!

Карло Вулкано наклонился над столом к Хоффе.

— Мы же деловые люди, друг мой. Убийства сильно вредят бизнесу. Если хочешь работать с нами, оставь свои антипатии при себе и выбрось из головы все эти мысли об убийствах.

Хоффа широко улыбнулся:

— Это всего лишь оборот речи, дон Карло.

Вулкано кивнул:

— Мы, конечно, не можем говорить от лица всех, — он повернулся к Чандлеру, — но многие наши компаньоны полагают, что усиление Кордов в Лас-Вегасе не в наших интересах.

— Проще говоря, доходы от отелей для нас не существенны, — добавил Стефано. — А вот казино нам необходимы. Для отмывания денег и других целей.

— На Кубу рассчитывать не приходится, — внес свою лепту в дискуссию и Чандлер. — Мейеру Лански не удалось убедить Кордов сделать инвестиции в «Ривьеру», хотя я думал, что они не смогут устоять перед столь выгодным предложением. Остается лишь предположить, что Корды располагают более полной информацией, чем Лански.

— И откуда ей взяться? — спросил Вулкано.

— Мать Бата — племянница Батисты. Может, она сообщила сыну что-то очень важное.

— Такое возможно, — согласился Стефано.

— Важно выработать основной и запасной варианты действий, — заметил Вулкано. — Для меня это непреложное правило. Чтобы в случае неудачи с основным вариантом не остаться у разбитого корыта. — Он любил поговорить и привык к тому, чтобы ему внимали. — Эти Корды угрожают нашим интересам. Что нам с ними делать?

— Жаль, что мы не можем прибегнуть к самому испытанному способу, — вздохнул Чандлер.

— Забудь об этом, — покачал головой Вулкано. — Вопрос в том, чем мы их можем прижать?

— Дочь Джонаса Корда сейчас в калифорнийской клинике, — начал Чандлер. — Лечится от алкоголизма. Ранее она сошлась с неким Бенджамином Парришем, известным в Голливуде бабником. Незаконнорожденный сын Джонаса, Джонас Третий, его еще зовут Бат, спит с Глендой Грейсон. Джонас Второй держит при себе Анджелу Уайэтт. Она ему и секретарь и любовница. В свое время отбывала срок в федеральной тюрьме. — Чандлер пожал плечами. — Возможно, нам удастся использовать эту информацию.

— Мы можем организовать забастовки, — вмешался Хоффа. — Они не смогут построить «Интерконтинентал Вегас» без…

— Давай держать эту идею про запас, Джимми, — оборвал его Вулкано. — Возможно, лучше поискать решение в том, что сообщил нам Моррис. Зачем переть напролом, если можно добиться своего более тонкими методами.

— Любые методы хороши, если дают нужный результат, дон Карло. — Хоффа не оставил без внимания словечко, любимое доном. — Пойдем по пути, предложенному Мори, а мою идею будем держать про запас.

— Не называй меня Мори, — холодно бросил Чандлер.

Хоффа ухмыльнулся:

— Не волнуйся, приятель. Я знаю, какие у тебя связи. Как бы мы ни называли тебя.

— Господа, мы пришли к соглашению. — Вулкано надоели эти препирательства. — И прежде чем мы вновь залезем в этот паршивый самолетик, я хочу съесть хороший бифштекс, выпить бутылку доброго вина и насладиться ласками одной из этих славных девчушек, что косятся на нас и ждут приглашения подсесть к нашему столику.

2

— Я же сказал нет, черт побери. Я говорил тебе, что не хочу, чтобы Джо-Энн работала у нас.

— До тех пор, пока она не пролечится, — уточнил Бат. — Она пролечилась. Я уговорил ее лечь в клинику, и она провела там больше месяца.

— И почему ты думаешь, что теперь она не возьмется за старое? — спросил Джонас.

— Может и взяться, если не протянуть ей руку помощи.

— Сначала тебе следовало обговорить это со мной.

— Неужели вице-президент не может без согласования с тобой взять на работу сотрудницу пресс-центра?

— Это не деловой вопрос. Семейный.

— Ты говоришь мне, чтобы я не совал нос в семейные дела?

— Она моя дочь!

— Она моя сестра.

— Наполовину.

Бат кивнул:

— И что? Разве этого мало?

Джонас поднялся, подошел к окну. Он уже освоил маленький трюк Морриса Чандлера: посмотреть в телескоп, успокаивая нервы и выигрывая время.

Разве этого мало? Что это за вопрос? К сожалению, ответ не составлял для него тайны. Он понимал, на что намекает сын. И чего от него ждут? Извинений? Он просто сменил тему.

— У меня есть для тебя новости. — Джонас вернулся к дивану, на котором сидел. — Твоя телезвезда трахается на твоей вилле на побережье.

— Откуда ты знаешь?

— Я должен все знать. И ты тоже. Она работает на нас. А потому мои люди приглядывают за ней. А твои нет? Ты не знал, что она трахается в твоем доме?

— Ну… это ее личное дело.

— Нет. Это не ее дело. Это твое дело. Наше дело. Она работает на нас. Она — наше достояние. Кроме того, я думал, что она чем-то обязана тебе.

Бат покачал головой:

— Ладно. Мне, собственно, без разницы, трахается она или нет, но…

— Отгадай, кто с ней спит?

— Кто?

— Дружок Джо-Энн. Бен Парриш.

— Парриш! Это же надо! Каков сукин сын!

— Совершенно верно. Парень, который трахал Джо-Энн, теперь трахает Гленду Грейсон. Вот и подумай, в каком свете он выставил тебя.

— Сукин сын, — повторил Бат.

— Я не удивлюсь, если нас ждут и другие сюрпризы. У Парриша репутация скользкого типа. Он постарается заполучить ее контракт.

— И что мы можем сделать? — спросил Бат.

— Я уже принял необходимые меры, — ответил Джонас.

3

Административный корпус «Корд продакшнс» находился на территории студии Корда в Западном Голливуде. Джо-Энн отвели маленький кабинет с видом на автостоянку. Артур Моусон, назначенный продюсером «Шоу Гленды Грейсон», привык лично встречаться с прессой, по, получив соответствующие указания младшего мистера Корда, переложил все контакты на Джо-Энн. Так что теперь она разговаривала с репортерами по телефону и отвечала на письма фэнов.

Интервью Гленды Грейсон и личной перепиской звезды занимался ее агент Сэм Стайн и его пресс-бюро. Аналогичные службы были у приглашенных на шоу знаменитостей. Так что Джо-Энн оставались лишь вопросы, связанные с деятельностью компании. Работа не требовала особых усилий, но Джо-Энн искала возможность придать своей должности более высокий статус и тем самым принимать более активное участие в делах «Корд продакшнс».

Удавалось ей это или нет, но в душе Джо-Энн воцарилось спокойствие. Впервые после окончания колледжа у нее появился повод подниматься рано утром, принимать душ, краситься, одеваться. В клинике она похудела. По рекомендации врачей играла в теннис и плавала, а на завтрак, обед и ужин получала еду, калорийность которой тщательно дозировалась.

Она по-прежнему жаловала шотландское, но теперь уже знала свою дозу и могла вовремя остановиться. «Если ты можешь остановиться, когда это надобно, значит, ты не алкоголик», — говорила она. Джо-Энн не собиралась сосать апельсиновый сок, когда все пили спиртное. Слишком это было унизительно. Не хотела она идти и к «Анонимным алкоголикам», хотя в клинике ей настоятельно рекомендовали наладить тесные отношения с этой общественной организацией. Она сходила на одно собрание, после чего пришла к выводу, что АА — та же секта.

Отец не видел ее после выхода из клиники, но к двадцати трем годам она придумала для себя новый образ. Полностью сменила гардероб, отдав предпочтение одежде, оптически удлиняющей фигуру, коротко подстриглась, завила волосы. В тот день она пришла на работу в кремовой юбке и обтягивающем небесно-голубом свитере. Бюстгальтер высоко поднимал ее грудь. Бену нравился этот наряд, поэтому она часто надевала его, особенно если знала, что днем они увидятся.

Зазвонил телефон. Секретарь сообщила, что с Джо-Энн хочет поговорить молодая женщина, не условившаяся заранее о встрече. Некая Синтия Роулз, представившаяся репортером из «Очерков Голливуда». Приход репортера порадовал Джо-Энн, и она попросила секретаря послать женщину к ней.

Синтия Роулз жевала резинку и носила очки, а принадлежность к репортерской гильдии удостоверяла карандашом, заткнутым в волосы над правым ухом, и блокнотом для стенографирования в левой руке.

Она протянула Джо-Энн визитную карточку.

— Вы знаете нашу газету? — спросила она.

Джо-Энн кивнула. Это малоформатное издание продавалось во всех супермаркетах.

— Видела. Но не читаю регулярно.

Если Синтия Роулз и уловила нотки пренебрежения в голосе Джо-Энн, то не подала вида.

— Мы хотели бы проверить полученный нами материал. Поверите ли, но мы проверяем поступающие в редакцию сведения куда тщательнее, чем другие газеты. Мы просто не можем позволить себе дать ложную информацию.

— Я понимаю.

— Я… пыталась связаться с мистером Стайном, но он не хочет со мной разговаривать. В факсе речь идет о Гленде Грейсон. Вы понимаете, о вашей звезде.

— Почему вы решили, что я скажу вам то, чего не хочет сказать Сэм Стайн?

— Может, и не скажете. Но я считаю, что должна показать вам эту заметку до ее публикации. — Синтия Роулз протянула Джо-Энн два листа с отпечатанным текстом. — Если вы скажете, что не все соответствует действительности, мы продолжим проверку.

Джо-Энн просмотрела текст.

«…Мило, мило, мило! Все более тесные отношения устанавливаются между телезвездой Глендой Грейсон и голливудским плейбоем Бенджамином Парришем, известным также как агент и продюсер.

Более никаких «перепихиваний» в мотелях для стриптизерши давно минувших дней и ее нового кавалера. В эти дни она принимает своего Бенни в доме на побережье, который ранее делила с богатеньким Джонасом — «Батом» — Кордом.

Насколько нам известно, мистер Корд не возражает. Как и его знаменитый отец, Джонас Корд II, «Бат» не кладет яйца в одну корзину. Моногамия не числится среди семейных традиций Кордов.

Наши источники информации в данном случае не вызывают ни малейших сомнений…»

— Я сожалею, что пришлось использовать вашу фамилию. — Синтия Роулз вздохнула. — Полагаю, для вас это не сюрприз, не так ли?

Джо-Энн ответила ледяным взглядом.

— Я хочу знать, кто вам все это сообщил.

— Вы же понимаете, что мы не можем разглашать фамилии наших информаторов.

— Еще как можете. У вас есть два варианта, мисс Роулз. Я думаю, вы понимаете, чем чреваты подобные игры с Кордами. Если мой отец не сможет взыскать с вас штраф в суде, он просто купит вашу газетенку. Такое уже случалось, знаете ли. И никакие крики о свободе печати не помогут. Мой отец не закроет газету. Просто переименует «Очерки Голливуда» в «Сельские новости». Что вы знаете о коровах, мисс Роулз?

Поначалу Синтия Роулз решила сыграть бесстрашного репортера. Пожала плечами и усмехнулась. Но бравада длилась недолго.

— А второй вариант?

— Вы называете мне фамилию вашего информатора, и я, возможно, окажу вам содействие. Ваша заметка далеко не полна. А с моей помощью вы сможете много чего добавить.

Пока Синтия размышляла, Джо-Энн мысленно похвалила себя. Именно так всегда и действовали Корды. А Бена Парриша она разнесет в пух и прах… В том, что написанное — правда, она не сомневалась.

— Мисс… мисс Корд, я…

— Кто вам все это рассказал?

— Мисс Корд… Я попала между молотом и наковальней.

Джо-Энн вскинула голову:

— Вы к этому привыкнете, мисс Роулз, повзрослев еще на несколько лет. Вам еще повезло. У вас есть выбор. В большинстве случаев у людей его нет.

— Все гораздо сложнее. Информатор позвонил моему редактору. Тот записал разговор на пленку, как и любой другой. Дал мне ее прослушать. Наверное, вы не поверите мне, если я скажу, кто ему звонил.

— А вы рискните.

— Мисс Корд… Это был ваш отец.

Такого Джо-Энн не ожидала. Лицо ее залил румянец.

— Мой отец… Вы думаете, звонил мой отец?

— Вы это отрицаете?

Джо-Энн задумалась, потом покачала головой. Что тут отрицать. Этим звонком отец мог решить не одну проблему.

— Нет, не отрицаю. Более того, могу подтвердить, что все, что он сказал, — чистая правда. И могу кое-что добавить. У Бена Парриша есть определенная… репутация. Я уверена, вы знаете, о чем я говорю.

— Насчет того, что у него висит, как у коня?

— Ему позавидуют многие жеребцы. Вас интересует, откуда мне это известно?

— Я боюсь спросить, — призналась Синтия Роулз.

— Полагаю, вы обо всем догадались. Я рада, что вы заглянули ко мне. Я подозревала, что у кого-то развязался язык, но не знала, у кого именно.

— Но ваш отец был в курсе всего. Как вы могли не знать того, что известно ему?

— У Джонаса Корда есть способы узнать то, что его интересует. Мне он ничего не сказал. Хотел, чтобы я прочитала об этом в газете.

— А как он отреагирует, прочитав появившиеся в заметке дополнения?

— Из-за этого он не станет покупать вашу газету.

— Благодарю вас, мисс Корд. Я рада нашей встрече.

4

Он сказал ей, что любит ее. Она ему поверила.

Джо-Энн встретилась с Беном за ленчем, в публичном месте, где ни он, ни она не могли устроить скандал. Скандал, однако, случился. Люди таращились на них. Некоторые смеялись. Если судить по внешнему виду, посетители ресторана не относились к тем, кто мог знать о существовании таких газетенок, как «Очерки Голливуда». И тем не менее они поглядывали на Бена Парриша и Джо-Энн Корд и узнавали в них героев статьи, напечатанной на первой полосе еженедельника.

Статью иллюстрировали фотографии. Гленды Грейсон, та самая, что рассылал в свое время Джиб Дуган, в черной шляпе и черных же трусиках и бюстгальтере. Джо-Энн, сделанная в ту ночь, когда ее задержали и в наручниках доставили в полицейский участок Лос-Анджелеса, Бена, у бассейна, с нависающим над плавками животом, с сигаретой в одной руке и полупустым стаканом в другой.

Девушка-репортер оказалась более умной и вредной, чем могла предположить Джо-Энн. Если в конце интервью в ее вопросах и появились нотки сочувствия, то в статью они не попали. Ни для одного из героев у нее не нашлось доброго слова. Гленду Грейсон она назвала «бывшей стриптизершей», Бена — «голливудским плейбоем», Джо-Энн — «богатенькой шлюшкой». А всех вместе — «сладострастным трио». В «Очерках Голливуда» слово «сладострастный» относилось к разряду наиболее употребительных.

— Я тебе верила. — Джо-Энн старалась не повышать голоса. Шотландского она уже выпила больше нормы, но еще держала себя в руках. — Какая же я дура. Я себя просто ненавижу. Конечно, Кордам можно простить многое, но только не глупость.

— Бат сказал Гленде, что женится на ней, — и Бен говорил на пониженных тонах. — Потом уехал в Нью-Йорк и начал находить предлоги для того, чтобы не проводить с ней уик-энды. Она узнала, что он вновь видится с Тони, более того, Тони, приезжая в Нью-Йорк, живет в его квартире в «Уолдорф Тауэрс». Гленда расстроилась. Я тоже был в печали. А ты сидела в тюрьме!

— Да. Изумительное место для кратковременного отпуска. Рекомендую. Почище клиники для алкоголиков. И твоя соседка по камере ничем не лучше тебя. Моя сидела за то же прегрешение, что и я. Так что не смотрела на меня сверху вниз.

— Мы с тобой одного поля ягода, ты и я, — покивал Бен.

— Ты предлагаешь, чтобы я все простила и забыла?

— У нас много общего. Наши вкусы совпадают. Мы…

— А что ты говоришь Гленде? — полюбопытствовала Джо-Энн.

— Ничего. Она не отвечает на мои звонки. И съехала с виллы, знаешь ли. Сэм Стайн в ярости. А твой отец, полагаю, злится еще больше.

Джо-Энн улыбнулась и покачала головой.

— Отнюдь. — Она решила не говорить ему, с чьей подачи еженедельник напечатал эту статью. — Но я знаю, как разъярить его.

— Слушай, он не из тех, с кем можно шутить.

— А что он мне сделает? Лишит своего паршивого пособия? Заставит Бата уволить меня? Что ты там говорил… насчет того, что мы одного поля ягода? — Она подняла стакан, глотнула шотландского. — Так оно и есть. И я не позволю этому сукиному сыну распоряжаться моей жизнью. Я знаю, как найти управу на тебя, жеребец, найду и на него.

— «Консолидейтед» вдруг раздумала вести со мной дела, — вздохнул Бен.

— Естественно. Разве могло быть иначе? Чувствуется твердая рука Джонаса. Мы сможем дать ему пинка.

— Дорогая, он не из тех…

— Мы полетим в Рино. Сегодня вечером. Посмотрим, как ему это понравится.

5

Джонас мерил шагами гостиную своего «люкса» на пятом этаже «Семи путешествий» и говорил. Бат сидел на диване, вытянув ноги, и слушал. Его все больше беспокоило состояние отца. Тот уже полностью оправился после инфаркта, но тем не менее все больше времени проводил в отеле, практически нигде не показываясь. За последние десять месяцев он ни разу не побывал в Нью-Йорке и лишь дважды летал в Лос-Анджелес. Все вопросы он решал по телефону, используя все шесть номеров. Второй «люкс» он превратил в контору, где работали сотрудники. Там же непрерывно трещал телетайп, получая и отправляя послания. Листы желтой бумаги с наклеенной на них телетайпной лентой громоздились на длинном кофейном столике.

Несколько недель Джонас отращивал бороду, но сбрил ее, когда выяснилось, что она еще более седая, чем волосы. Он более не носил деловые костюмы, не жаловал и пиджаки. Предпочтение отдавалось брюкам цвета хаки, рубашкам с отложным воротничком, иногда свитерам.

— Разве человек может сосредоточиться на бизнесе, когда ему приходится сталкиваться с такой глупостью? — рявкнул Джонас.

Под глупостью подразумевалось бракосочетание Джо-Энн и Бена Парриша. Об этом сообщила «Лос-Анджелес таймс». Скорее всего, другой заметки, в еженедельнике «Очерки Голливуда», Джонас не видел. Редакция сопроводила ее фотографией новобрачных, идущих рука об руку по берегу, он — в плавках, она — в крошечном бикини, неподалеку от виллы Бата. Поскольку Гленда уехала оттуда, он отдал виллу Джо-Энн.

— И что мне теперь делать? — продолжал Джонас. — Ждать, пока мне сообщат о ее беременности?

— Такое случается, — кивнул Бат. — Люди живут, как им хочется. Мне не нравится Бен Парриш. Но мы должны с этим сжиться. Он — муж Джо-Энн. И Джо-Энн нельзя держать за безмозглую куклу. Я не знаю, о чем она думала, выходя замуж за этого человека. Но вышла, и с этим уже ничего не поделаешь.

— Она сделала это специально, чтобы досадить мне. И тебе.

— Ну… возможно. Почему нет?

— На чьей ты стороне? — набычился Джонас.

— А есть ли стороны? Так ли необходимо брать одну или другую сторону?

— Меня выставили, да и тебя тоже, в чертовски неприглядном свете.

— Не следовало тебе посылать статью в «Очерки Голливуда».

— Кто говорит, что я ее посылал?

— Ты будешь это отрицать?

Лицо Джонаса полыхнуло гневом.

— Не обязан я что-либо отрицать. По существу, мне пришлось пойти на это из-за тебя.

Бат пожал плечами:

— И что ты теперь предлагаешь?

— Я не хочу, чтобы она имела хоть малейшее отношение к нашим компаниям. Теперь она замужем за этим ничтожеством, и все, что узнает она, станет известно ему. В постели. Ты должен уволить ее.

— А чем, по-твоему, вызвано ее столь поспешное решение выйти замуж?

— Она хотела утереть мне нос.

Бат улыбнулся:

— И с чего у нее возникло такое желание?

— Догадайся сам, — рявкнул Джонас. — Ты знаешь, что Парриш готовил договор с «Консолидейтед». Я зажег перед ним красный свет. Дал знать Голдишу, что мне не нравятся его контакты с Бенджамином Парришем. И теперь я оказался в интересном положении. Этот сукин сын — мой зять.

— Я думаю, здесь мы все уладим. У меня проблема сложнее.

— Какая еще проблема?

— У нас только одна удачная передача. «Шоу Гленды Грейсон». Она дает прибыль, мы начали окупать инвестиции. Но теперь наша звезда очень расстроена.

— Ты ее трахал. Только глупая собака гадит в собственном доме.

— Тем не менее надо ее подбодрить.

— То есть повысить ей гонорар. И во сколько нам это обойдется?

Бат кивнул:

— Раз в принципе ты со мной согласен, конкретную цифру мы обговорим с ее агентом.

— Хочу дать тебе совет. — Джонас пристально посмотрел на Бата. — Гленде Грейсон тридцать семь лет, она уже выходит в тираж. Пусть твои парни поработают над Маргит Литтл. Текст получше, роль побольше. Выводи ее в звезды. И со временем мы предложим Гленде Грейсон катиться на все четыре стороны.

— Умные люди и думают одинаково, — улыбнулся Бат. — Извини за избитое выражение.

Джонас перестал ходить по комнате, сел.

— Хочу кое-что тебе показать. — Он снял телефонную трубку, трижды повернул диск. — Энджи, попроси привезти модель… — Он повернулся к Бату. — Нового отеля.

Вошла Энджи, за ней двое мужчин вкатили установленную на тележке модель нового отеля-казино.

— «Корд Интерконтинентал Вегас» — торжественно объявила Энджи.

Бат поднялся, подошел к модели. С того времени, как он принимал участие в обсуждении проекта, последний претерпел значительные изменения. Джонас существенно увеличил размеры отеля. И теперь его постройка требовала участка земли куда больших размеров, чем тот, что они приобрели.

— Нравится? — спросил Джонас.

— Фантастика… — Что еще он мог сказать. — Но он будет стоить огромных денег. — Бат подумал, что для его отца отель — новая игрушка, но, естественно, не высказался вслух.

— Шестнадцать этажей. — Джонас, похоже, не прочитал мыслей Бата. — Штаб-квартира компании разместится на последнем этаже, как и здесь, только на площади в четыре раза большей. Оборудование сцены обеспечит любые спецэффекты. Я связывался с парижским «Фоли Бержер». Если все пойдет, как задумано, наши представления в Лас-Вегасе будут абсолютно аналогичны тем, что показывают в «Фоли».

— Есть трудности? — спросил Бат.

— О да. Начинают проявляться. Возникают зацепки, которых вроде бы быть не должно. Да, едва ли все пойдет гладко. Трудностей нам не избежать.

Глава XIII

1

На Рождество Джонасу нравилось собирать дорогих ему людей на ранчо. Такое получалось не всегда. В год смерти Невады и на следующий год он никого не собирал. Не мог представить себе рождественский обед без Невады. Годом позже пригласил Джо-Энн. И привез Энджи. Бат счел необходимым уехать в Мексику. За столом они сидели вчетвером: Джонас и Джо-Энн, Энджи и Робер. Компании не получилось. Собственно, Джонас думал о том, чтобы пригласить и Монику, чтобы заполнить пустоту дома. Еще через год он вышел из больницы как раз к Рождеству, поэтому они встретили праздник в его квартире в «Уолдорф Тауэрс», те же четверо плюс Бат. На этот год гостей собиралось больше, но уже без Робера, который умер в августе.

Бата он пригласил с Тони. Попросил Джо-Энн приехать с Беном Парришем. Джонас уже смирился с тем, что изредка ему придется общаться с этим человеком. Как смирилась и Моника, которую он пригласил с ее дружком-карикатуристом Биллом Толлером, соблаговоли она привезти его с собой, или с любым другим кавалером, спавшим в ее постели в этом году.

После инфаркта Джонас не стал продлевать лицензию пилота. Он не поехал на медицинский осмотр, проводившийся раз в два года, поскольку сомневался, что пройдет его. Так что официально пилотом «бичкрафт бонанза», на котором они летели из Лас-Вегаса на ранчо, считался Билл Шоу, но самолет вел сидящий в кресле второго пилота Джонас. Он не потерял прежней хватки и радовался тому, сколь послушен его рукам самолет.

Сначала они приземлились на заводе «Корд эксплозивз», и Джонас прошел в кабинет, где умер его отец. Управляющий заводом этим кабинетом не пользовался. Он предназначался лишь для Кордов, если кто-то из них приезжал с инспекцией. Джонас прошелся по цехам, пожимая руки рабочим, в большинстве своем мексиканцам, трудившимся на этом высокоприбыльном предприятии Империи Кордов. Они давным-давно не видели его, да и Бат не жаловал их вниманием. Так что визит Джонаса благоприятно сказался на моральном климате в коллективе.

Билл Шоу занес багаж Джонаса в дом и улетел в Лос-Анджелес, чтобы провести Рождество в кругу семьи. Энджи хлопотала по дому: старалась украсить его так же, как это делал Робер, командовала на кухне. Хорошая девочка, подумал Джонас. Хочет, чтобы все было как можно лучше, но ей не сравниться с Робером, не сравниться с Невадой. И он понял, что ранчо надо продавать. Это Рождество станет здесь последним.

2

Джонас неприятно поразил Тони. Она не очень жаловала его, слишком велико было его влияние на Бата, но она и подумать не могла, что он так изменится. Она помнила слова Бата, сказанные пять лет тому назад, когда она впервые приехала сюда на Рождество: все будут жить по распорядку дня, устанавливаемому Джонасом, который сознательно, а может, и подсознательно, полагал себя владыкой. Пупом земли. Он им и оставался, но в других обстоятельствах. Вновь все роились вокруг него. Внимали каждому его слову. Но по иной причине: в нем видели умирающего льва. Хуже того, он, похоже, чувствовал то же самое и уже вошел в новую роль. Тони не могла с этим смириться. Ему же всего пятьдесят три года!

На Рождество 1952 года она физически ощущала бьющую из этих людей энергию. Теперь она видела другое: никто из них не любил Джонаса, и он не любил их. Тони это опечалило, она подумала, а вдруг они просто неспособны любить. Их связывали семейные узы, они могли грудью встать на защиту друг друга, но любовь их не связывала. Они оборонялись от всего мира, готовые нанести ответный удар по тому, кто вознамерился покуситься на кого-то из них. Они бросились бы на помощь друг другу, но не из любви, а чтобы сохранить в неприкосновенности границы империи.

Моника стояла у камина, болтая со своим дружком Биллом Толлером, которому не оставалось ничего другого, как сопроводить ее на ранчо и провести Рождество в кругу гостей Джонаса. Моника также не любила никого из Кордов, даже собственную дочь. Она знала, почему Джонас пригласил ее: чтобы она посмотрела, кого выбрала в мужья Джо-Энн. Джонас наказывал ее за проступок, совершенный в прошлом. И добился своего. Моника и не пыталась скрыть как антипатии к голливудскому плейбою, за которого вышла замуж ее дочь, так и безразличия к сыну Джонаса от другой женщины.

Тони не сочла за труд поинтересоваться прежней жизнью Бенджамина Парриша. И подобрала характеризующий его эпитет. Скользкий тип. Она ожидала, что он и будет выглядеть таким, так оно и вышло. Крупный мужчина, лет на десять старше Джо-Энн, по отношению к ней он вел себя скорее как заботливый папаша, а не как муж. А вот Джонасу и Бату выказывал почтение. Даже курил, лишь стоя у Камина, чтобы дым от его сигарет вытягивало в трубу.

Джо-Энн заматерела за те два года, что прошли после выпускной церемонии, где Тони видела ее в последний раз. Заматерела? Нет, скорее, преждевременно состарилась. В двадцать три года она выглядела на все тридцать пять: неумеренность в спиртном и сигаретах делали свое дело. В пятьдесят втором году на рождественской вечеринке она показалась Тони несчастной девочкой… на выпускной церемонии — циничной, озлобленной молодой женщиной… теперь же — потрепанной жизнью женщиной.

Да черт с ними, они все несли за это ответственность, возможно, за исключением Бата. Джонас многого ожидал от Джо-Энн и ясно дал ей понять, что она не оправдала его надежд. Моника не хотела замечать, что у нее есть дочь, которая выглядит чуть ли не старше матери. Мать и отец не испытывали гордости за свою дочь и не скрывали от нее своих чувств. Так разве она могла быть иной?

Тони также заметила, что Энджи целиком посвятила себя Джонасу, ни видя никого, кроме него. А Джонас, похоже, принимал ее обожание точно так же, как лояльность своих сотрудников. Им полагалось за это вознаграждение, но не более того. Впрочем, Энджи такой расклад вполне устраивал.

Бат. Разумеется, он интересовал Тони больше остальных. Она пристально наблюдала за происходящими в нем переменами. Он всегда был Кордом, это она понимала. Но лишь после встречи с Джонасом ей стало ясно, что некоторые черты его характера: нежелание останавливаться на достигнутом, умение находить пути к достижению поставленной цели, внутреннее спокойствие, уверенность в себе, эгоцентризм, — достались ему по наследству. Нынче же, под постоянным влиянием отца, он все более становился Кордом, а то, что было в нем от матери, сходило на нет. О Джонасе говорили, что он не терпел возражений, что становился безжалостным, если кто-то перебегал ему дорогу. Тони оставалось только гадать, не пошел ли Бат в отца и в этом.

У Бата начала развиваться дальнозоркость, и он носил в нагрудном кармане очки в роговой оправе, которые время от времени водружал на нос, становясь похожим на филина. В сравнении с отцом он с большим тщанием относился к своей одежде, и нью-йоркские портные подгоняли ему костюмы точно по фигуре. Время отнеслось к нему куда более милосердно, чем к Джо-Энн. Он разве что стал еще красивее.

Ему уже исполнилось тридцать два. Тони — тридцать один. Если они все-таки собрались бы пожениться и создать семью, то наступил самый подходящий момент. Но для этого требовалась решимость с обеих сторон. А вот она не знала, чего же ей хочется. Условие, поставленное им девять лет тому назад в Лексингтоне, оставалось в силе. Он хотел, чтобы его жена вела домашнее хозяйство и воспитывала детей. Он хотел, чтобы его жена стала частью его жизни. Он говорил, что во многом пересмотрел свои взгляды, но она опасалась, что это всего лишь слова.

Тони сказала, что в свое время согласится стать женой и домохозяйкой. Она сказала, что откажется от карьеры и посвятит двадцать лет воспитанию детей. И ни один встреченный ею мужчина не выдерживал конкуренции с Батом. Однако… Очень уж много в нем было от Джонаса. И становилось все больше.

3

Джо-Энн сидела на диване рядом с отцом и пила шотландское. Очень довольная собой. Оба ее родителя злились. А она вышла замуж за мужчину с самым большим «игрунчиком» в Калифорнии и ясно дала ему понять, что отныне «игрунчик» этот будет ублажать только ее, как сказано в Библии, потому что в противном случае она просто отрежет его. Она — Корд. И он должен зарубить это себе на носу. Джонасу, возможно, не нравилось, что она получила в наследство многие черты его характера, но она получила, а потому могла постоять за себя, к его несомненной досаде.

Он считал, сколько стаканов она выпила. Как и Моника. И Бат. Ну и черт с ними.

Она — Корд, и ей не нужны другие Корды. Она ничуть не хуже их, и она вышла замуж за человека, который может заработать на жизнь. Джонас хотел подмять под себя Бата, но едва ли у него возникало аналогичное желание в отношении мужа своей дочери. Да и потом, не всесилен же этот Джонас.

4

Тело Бата редко напоминало ему о раздробленных ребрах и разорванной плоти. Но иной раз рана, полученная на Людендорфском мосту, начинала ныть. Боль приходила в самое разное время, пронзая правый бок. Почувствовал он ее и в этот вечер. Виной тому, решил Бат, тяжелый чемодан, который он нес в правой руке, выходя из самолета, доставившего их с Тони на ранчо.

Бат подошел к камину, перекинулся несколькими ничего не значащими фразами с Биллом Толлером и Беном Парришем, наблюдая за остальными, чувствуя на себе их взгляды. Одет он был в твидовый серый пиджак, темно-серые брюки, белую рубашку с узким галстуком в мелкую полоску.

С отцом он в последнее время виделся часто, минимум раз в неделю, случалось, что заставал его не в лучшей форме, подавленным, даже испуганным. Бывало, Джонас доставал при нем из флакона таблетку нитроглицерина и отправлял в рот. Дела, впрочем, шли на поправку. Врачи говорили, что сердце у Джонаса уже не то. Что он должен поумерить активность. И Бат, наблюдая за отцом, отдавал себе отчет в том, что происходит: Джонас проверял себя. Он знал, что ему хочется, без чего он не сможет обойтись. Он знал, чем готов заплатить за возможность жить дальше. Ибо жизнь бессмысленна без бербона, бифштекса с кровью, секса и, что самое важное, без борьбы и победы над конкурентом.

— Знаешь что? — сказал он как-то Бату, когда они сидели вдвоем в «люксе» Джонаса на пятом этаже «Семи путешествий». — У меня встает не хуже, чем раньше. Кстати, Энджи делала мне минет, когда это произошло. Если бы врачи…

— А как бы чувствовала себя она, если бы ты…

— Я знаю, знаю, — оборвал его Джонас. — Мы об этом говорили. Я сказал, что не обиделся бы на нее. Разве можно найти более счастливую смерть!

Бат заулыбался:

— Ты неисправим.

Рассмеялся и Джонас:

— Ты абсолютно прав.

Отец дал ему право провести структурную перестройку, но, как и ожидал Бат, пристально следил за каждым его шагом и постоянно вмешивался. Зачастую его действия вызывали одобрения отца, но практически всегда Джонас вносил завершающий штрих, поправляя сына в мелочах.

К примеру.

— Ты едва не упустил лакомый кусочек. Хорошо, что я успел вмешаться.

— О чем ты говоришь? — спросил Бат.

— О «Корд эйркрафт».

— А в чем дело? Мы же договорились выйти из игры. Я получил восемь с половиной миллионов за заводское здание и вконец изношенное оборудование. Продал все чохом «Феникс эйркрафт». Чертовски удачная сделка. И это не только мое мнение. Мы вышли из авиастроительного бизнеса и получили восемь с половиной миллионов.

Джонас покачал головой:

— Ты ничего не понимаешь в самолетах. Знаешь, как я использовал эти миллионы?

— Боюсь даже спрашивать.

— Я купил двадцать пять процентов «Феникса».

— Но почему? Мы же решили больше не строить самолеты. Ты согласился…

— Я попросил парней из «Феникса» заглянуть ко мне и рассказать, какие у них планы. Я понял, что имею дело с гениальными авиаконструкторами. Они хотят построить маленький двухместный самолет, простой в управлении, с очень удачной компоновочной схемой. Этот самолет обязательно будет продаваться. Я предложил им их же восемь с половиной миллионов за двадцать пять процентов акций и место в совете директоров. Господи, как же они были счастливы!

— А нам чему радоваться? Мы вновь строим самолеты, которые приносили нам одни убытки, и…

— Бат! — оборвал его Джонас. — Разве ты не понимаешь, что это беспроигрышная сделка? Мы инвестировали в их самолет деньги, заплаченные нам за завод. Если их маленький самолетик принесет прибыль, мы получим немалую ее часть. Если нет, мы потеряем старую заводскую коробку да никому не нужные станки. Мимо таких сделок проходить нельзя. Имей это в виду.

Еще одна игрушка. Прихоть, которая стоит денег. А попробуй скажи об этом. Хлопот не оберешься.

Когда «Уолл-стрит джорнэл» и другие газеты написали о том, что заводы Корда прекращают выпуск телевизоров, их продажа разом сошла на нет. Магазины продавали имеющиеся на складе по бросовым ценам и не заказывали новых. Джонас разозлился и предположил, что кто-то сознательно допустил утечку информации. Семья понесла материальные потери, и Джонас винил в этом Бата.

— Кто-то нас подставил, Бат, — заявил он. — Из наших сотрудников. Надо бы тебе быть поосмотрительнее. Очень уж ты доверчив. Возьми кого-нибудь из тех, кто у нас в долгу, кому мы помогли в трудную минуту. Думаешь, это гарантирует нам его верность? Нет. Другой пример. Допустим, парень нас ненавидит. Так я скорее поверю тому, кого мы загнали в угол, чем спасенному нами.

5

Джонас сидел во главе стола, Бат — напротив. Кухарка поджарила большую индейку, и ее подали на стол на большом серебряном подносе. Тут же стояли тарелки, вазы, блюда с салатами, картофелем, помидорами, огурцами, сельдереем, редисом, оливками, горячими рогаликами. Бутылки с красным и белым вином и шампанским стояли на подставках и в ведерках со льдом.

Джонас оглядел праздничный стол, кивнул, как бы показывая, что он всем доволен. Постучал ложечкой по стакану.

— Позвольте сказать, что я очень рад видеть вас всех за этим столом. Я бы хотел, чтобы мы собирались чаще. Подумаем об этом заранее. В следующем году мы соберемся в Нью-Йорке.

Джонас не предложил произнести молитву, и никто другой не заикнулся об этом. Корды и их друзья принялись за еду.

Тони еще пять лет тому назад заметила, что Джонас, Моника и Джо-Энн, а тогда еще и Невада ели, как простые ковбои, работавшие на ранчо: наполняли тарелки едой, переправляли ее в рот, наполняли их вновь, словно спешили уложиться в перерыв на обед. Во время еды они практически не разговаривали, разве что хвалили то или иное блюдо («Вкусно, не так ли? Скажи Марте, что она молодец»). И причину не следовало искать в плохих манерах. Сказывалась их привычка не разбрасываться. Раз сел за стол — надо есть, а не отвлекаться на что-то иное.

В этом Бат отличался от них. Он никуда не торопился, смаковал каждый кусочек, не спеша пил вино. Так что Тони, Бат и Билл Толлер только вошли во вкус, когда Джонас, Джо-Энн и Моника уже поели и позволили унести свои тарелки.

— Что ж. — Джонас вновь оглядел сидящих. — Раз уж мы все здесь, я познакомлю вас с намеченными мною изменениями в руководстве наших семейных предприятий.

Уж кто-кто, а Джонас понимал, что о реорганизации можно объявлять где угодно, но только не за праздничным столом. Бат продолжал есть, словно знал, о чем скажет отец. Хотя на самом деле не имел об этом ни малейшего понятия.

— Я провел анализ нашей деятельности за этот год с учетом проведенных нами изменений, — продолжил Джонас. — В целом я доволен. Где-то нам прищемили палец, но в итоге год мы закончили хорошо. Бат предложил структурную перестройку, я согласился ее провести и теперь рад, что принял такое решение. Оценивая сделанное нами за пять последних лет, я вижу, что мы с Батом удачно дополняем друг друга. Что-то Бат делает лучше меня. Что-то я делаю лучше Бата. По этой причине я хочу продолжить реорганизацию, чтобы в полной мере реализовать наши способности.

Бат изредка поглядывал на отца, но основное внимание уделял еде.

А Джонас говорил и говорил:

— Лично я очень рад, что мы решили заняться отельным бизнесом. Скоро в Лас-Вегасе у нас будут два отеля-казино, и они будут приносить «Корд энтерпрайзез» львиную долю прибыли. Я оставляю за собой руководство «Корд хотелз». Бат рекомендовал нам заняться производством телепрограмм, и мы добились в этом неплохих результатов. В шоу-бизнесе я разбираюсь лучше, чем Бат. Все-таки снимал фильмы, и фирма «Корд студиоз» принадлежит нам лишь потому, что я ее основал. Я намерен полностью замкнуть на себя управление «Корд продакшнс», освободив Бата от ответственности за эту сферу нашей деятельности.

Тут уж стало ясно, что увлеченность Бата остатками обеда более чем напускная. Слушал-то он внимательно.

— Итак, я буду непосредственно заниматься отелями-казино и телепрограммами. Что же касается Бата… Он проявил себя прекрасным бизнесменом, менеджером, знатоком финансов. И с первого января он становится президентом и исполнительным директором «Корд энтерпрайзез». А также президентом и исполнительным директором «Корд эксплозивз», в состав которой входит «Корд пластикс», и «Интерконтинентал эйрлайнс». — Джонас выдержал паузу, улыбнулся. — Так как всего этого недостаточно, чтобы загрузить его на целый рабочий день, я даю ему еще одно поручение. Я создаю комитет совета директоров «Корд энтерпрайзез», комитет по изучению перспективных направлений бизнеса. Бат будет председателем комитета. Я — обычным членом, как и профессор Мойнихэн. А так как наш совет не столь уж велик, чтобы иметь еще и комитеты, я решил увеличить число его членов с пяти до семи. Наш генеральный юрисконсульт Дэвид Эмори будет директором и членом комитета Бата. Кроме того, я предложил место директора моему близкому другу Анджеле Уайэтт.

6

Камины были в двух Спальнях. Одну Джонас оставил за собой, вторую отдал Бату. Весь вечер падал снег. И от его белизны в тиши морозной ночи они начали мерзнуть, хотя температура в доме не изменилась ни на долю градуса. Джонас попросил Энджи посильнее разжечь камин, и она, уже раздевшись догола, бросила несколько поленьев на раскаленные угли.

— Поздравляю вас, мадам директор.

Она повернулась к нему. На ее лице играла улыбка.

— Спасибо тебе, Джонас. Я так тронута.

— Ты это заслужила. Заработала. И потом, ты и так знаешь, чем занимается совет директоров, поскольку стенографируешь каждое заседание. Только теперь у тебя будет право голоса.

— Я всегда буду голосовать, как ты скажешь, — заверила его Энджи.

Заулыбался и Джонас:

— Я на это надеюсь.

Он сидел на диване в длинном синем махровом халате. Потянулся за бутылкой бербона, плеснул в стакан.

— На сон грядущий.

— Маленький глоточек. — У нее вошло в привычку следить за тем, сколько он пьет, и она напомнила Джонасу, что он обещал врачам умерить свои аппетиты.

Глоточка не получилось. Джонас выпил все, что налил в стакан.

Когда полешки занялись, Энджи подошла к дивану, села рядом с Джонасом, сунула руку под халат, начала массировать его пенис.

— И чего я не поставил в доме «жучки»? — вздохнул Джонас. — Хотелось бы мне услышать, о чем они сейчас говорят. — После обеда все разошлись по своим комнатам. — Скорее всего, ни о чем они и не говорят. Они не настолько доверяют друг другу, чтобы делиться своими мыслями.

— Бат…

— Я не хочу, чтобы он знал, как он мне дорог. Если по правде, «жучок» мне нужен один. В его спальне. Я бы хотел знать, о чем они с Тони говорят наедине.

7

Пока Тони раздевалась, Бат занимался камином. Подкладывал дрова, раздувал угли.

— И что это все значит? — спросила она, когда Бат встал и снял пиджак.

— Я бы сказал так: много шума из ничего. Впрочем, не совсем так. Он дает мне новый красивый титул, но ни на йоту не ослабляет свою власть.

— Так это рождественский подарок? Я о титуле.

— Скорее всего, да. Он хочет, чтобы я работал с ним. Мог бы найти и другой способ привязать меня к себе.

— Какой же?

— Передать мне пакет акций КЭ. Пока у меня их десять штук. Как и у любого из директоров, за исключением судьи Джитлина, у которого их двести. Остальные принадлежат моему отцу. Что дает ему абсолютную власть над компанией. Абсолютную.

— Он не отдаст власть, пока он жив. Ты это знаешь. И не можешь ожидать от него ничего иного.

— Разумеется, нет. Но я бы чувствовал себя увереннее, если б мне принадлежало десять процентов акций.

Бат положил одежду на стул, сел на кровать рядом с Тони. Она притянула его к себе.

— Если б у тебя было даже сорок процентов акций, он все равно мог бы в любой момент уволить тебя.

— Совершенно верно.

— А почему он взял телепрограммы на себя? Это же ты придумал «Шоу Гленды Грейсон». И поставил «Корд продакшнс» на ноги.

— Я думаю, причин две. Во-первых, ему нравится блеск и мишура шоу-бизнеса. А вот такие занудные занятия, как производство пластмасс и взрывчатых веществ, всегда навевали на него скуку, хотя и приносили основную прибыль. Ему нравилась авиалиния. Нравилось строить самолеты и испытывать их. И нравилось снимать фильмы.

— Это одна причина. А вторая?

— Возглавляя «Корд продакшнс», я взял на работу Джо-Энн. Он собирается уволить ее. Он не хочет, чтобы она работала в наших компаниях.

— Он ее ненавидит?

— Нет, просто не доверяет. Ты можешь понять почему.

— А она справляется с работой? — спросила Тони.

— Вполне. Хватка у нее есть. Но он не позволит ей работать на него, и я думаю, что и Моника не возьмет ее к себе.

— Она же получила хорошее образование. Что мешает ей найти работу в другом месте, не у родителей?

— Она может вообще не работать. Пособия, которое выплачивает ей отец, вполне хватает на жизнь. Но она не желает жить на пособие. Ее это бесит.

— Бат…

— М-м-м-м?

— Ты не очень-то счастлив, так?

— Видишь ли, как-то непривычно узнавать о реорганизации компании за рождественским столом.

— Да, ты очень уж зажатый. У меня есть для тебя подарок. Ляг на спину и расслабься. — Тони прижалась щекой к животу Бата. — Попробуем вернуться в прошлое. Полагаю, процесс этот длительный.

Она открыла рот, обхватила губами его член. Полизала минуту-другую, потом чуть прихватила зубами крайнюю плоть. Повернула голову, поймала его взгляд. Улыбнулась. Напряжение покидало Бата. Тони прошлась языком по всей длине его детородного органа. Бат застонал от удовольствия. В эту ночь он более не думал об отце.

Глава XXIV

1

Подготовку телепрограмм Джонас взял под плотный контроль. Начал часто летать в Лос-Анджелес, останавливался в «люксе», закрепленном за Кордами круглый год, проводил целые дни на студии. Он не уволил Джо-Энн, как предполагал Бат. Приказал Артуру Моусону, продюсеру «Шоу Гленды Грейсон», регулярно сообщать, чем она занимается, но не уволил. Изредка он даже заглядывал в ее кабинет.

Иногда Энджи сопровождала его в этих поездках. Но обычно она оставалась в Лас-Вегасе.

День святого Патрика пришелся на понедельник. Джонас этот день не праздновал, но ему не хотелось сидеть одному в «люксе». В такой вечер более пристало пить с друзьями ирландское виски да есть тушеное мясо с капустой. Он нашел способ скрасить свое одиночество. Компанию ему составила Маргит Литтл.

Сидели они на диване, а на столике стояла бутылка «Олд башмиллз», два стакана, вазочка с крекерами, тарелка с сыром. Маргит пришла в своем обычном наряде: черном балетном трико и широкой юбке. С волосами, забранными в конский хвост. Она хмурилась, глядя на свой стакан с виски.

Джонас предпринял определенные усилия, дабы устроить себе такой вот вечер наедине с Маргит. Ей только исполнилось восемнадцать, когда Бат взял ее в «Шоу Гленды Грейсон», а сейчас она готовилась отметить свой двадцать второй день рождения. Выглядела же Маргит на шестнадцать лет, в каковом возрасте и пребывала Тесс, «дочь» Гленды Грейсон, с гибким худеньким телом танцовщицы и симпатичным, открытым, дышащим невинностью лицом. Джонасу не верилось, что Бат не попробовал эту девчушку, но тот клялся, что между ними ничего не было.

— Это же традиция, — Джонас говорил про ирландское виски.

Маргит дернула носиком.

— Очень уж крепко.

— Ну… один тост, а потом вы сможете выпить что-нибудь по своему вкусу… За вас, Маргит. За вашу карьеру.

— Спасибо, — откликнулась Маргит, пригубив виски.

— Может этот разговор остаться между нами? — спросил Джонас. — Понимаете, только между нами. Ни один из нас ни с кем не поделится тем, что услышит в ближайшие несколько минут.

— Может… — выдохнула девушка.

— Отлично, — кивнул Джонас. — Считаем наш разговор сугубо конфиденциальным. Так вот, я взял на себя руководство «Корд продакшнс» по одной простой причине: я считаю, что у моего сына кончились идеи. «Шоу Гленды Грейсон» имеет успех, даже приносит какие-то деньги, но от него начинает тянуть нафталином. Как и от самой Гленды. Да и ее финансовые условия становятся неприемлемыми.

— Мистер Корд…

— Джонас, — поправил он Маргит.

— О, сэр, я не могу!

— Пожалуйста. Когда вы называете меня мистер Корд или, что еще хуже, сэр, у меня возникает ощущение, что я уже глубокий старик. — Он накрыл ее руку своей. — Пожалуйста, Маргит.

Она кивнула:

— Джонас…

— Отлично. — Он ободряюще улыбнулся. — Так вот, в любом случае «Корд продакшнс» не может вечно ставить на одну лошадь. Как бы ни шли у нас дела с «Шоу Гленды Грейсон», мы должны готовить новые передачи. Догадываетесь, о чем я толкую?

Маргит покачала головой, но ее широко открывшиеся глаза показывали, что она догадалась, о чем сейчас пойдет речь.

— «Шоу Маргит Литтл». Продолжительностью в полчаса раз в неделю. Юмористическая передача с приглашением звезд. Не семейная ситуация, как в «Шоу Гленды Грейсон», а всякий раз что-то новое. Разумеется, с танцами. Я думаю, в начале вы станцуете одна, потом последует скетч, а в конце вы что-нибудь исполните дуэтом с гостем передачи. Готов поспорить, вы и поете, так?

— Ну… я беру уроки вокала.

— Отлично. «Шоу Маргит Литтл». Знаете, если я говорю, что начну готовить новую передачу, то так оно и будет. Я не привык бросать слова на ветер.

Маргит вновь приложилась к виски. Джонас же второй раз наполнил стакан.

— Нам, правда, придется решить одну маленькую проблему.

Она кивнула и задержала взгляд на его лице, ожидая, пока он скажет, что же это за проблема.

— Какой у вас контракт с Сэмом Стайном?

Маргит нахмурилась:

— Никакого. Он взял меня к себе, когда мне еще не было восемнадцати, и с тех пор помогает мне, но письменного соглашения у нас нет. Я хочу сказать, он приглядывал за мной, как любящий отец — за дочерью.

Джонас широко улыбнулся:

— Он не хотел, чтобы вы пришли ко мне одна, так?

— Не хотел.

— Держу пари, вы должны позвонить ему, когда вернетесь домой?

Она улыбнулась, кивнула.

— Хорошо. Мне нравится Сэм, но я не знаю, как он отреагирует на ваш уход из «Шоу Гленды Грейсон». Может возникнуть конфликт интересов. Вы меня понимаете? Он может решить, что без вас шоу Грейсон многое потеряет, а Гленда, в конце концов, его самая большая звезда.

— Я понимаю, что вы хотите сказать. Но не думаю, что Сэм встанет у меня на…

— Не встанет, но он может потерять Гленду. Я с ним поговорю. Мы вместе поговорим с ним. Если он кивнет, то и нам беспокоиться не о чем. Если он заупрямится, я думаю, вам придется найти другого агента.

— У вас есть кто-нибудь на примете?

По ее тону Джонас почувствовал, что она догадалась о его выборе. Несмотря на молодость, ума ей было не занимать. Восторг, вызванный предложением Джонаса, не лишил ее способности мыслить логично.

— Да, есть. Моя дочь замужем за Беном Парришем. Я не люблю этого человека и не доверяю ему. Но мы можем использовать его в роли фиктивного агента. Контракт мы напишем вдвоем, понравятся ему указанные в нем условия или нет. Вы можете попросить Сэма в частном порядке просмотреть контракт и поправить все, что он сочтет нужным. Или нанять для этого кого-то из голливудских адвокатов. Я думаю, контракт мы заключим на два года. Если ваше шоу провалится, вы вернетесь к Гленде Грейсон, с большим гонораром, и я позабочусь о том, чтобы вашу роль увеличили.

— Мистер… Джонас, я вам так благодарна.

Он снова накрыл ее руку своей. На этот раз крепко сжал ее.

— Можете вы кое-что для меня сделать? Если откажетесь, ничего страшного. Мое предложение останется в силе. Так вот, впервые увидев вас на экране телевизора, я подумал, а как это выглядело бы, танцуй вы голой? Вы покажете мне, Маргит?

Она вспыхнула, потом кивнула.

— Пластинок у меня сколько хочешь. — Джонас указал на стоящую в углу стереосистему. — Поставьте ту, что вам больше нравится.

Маргит быстро разделась, сперва стащив юбку через голову, затем сняв трико. Волос на лобке у нее не было. Заметив его изумленный взгляд, она прикрылась рукой.

— Нельзя допустить, чтобы волосы вылезали из-под трико. Поэтому я их сбрила.

Он кивнул:

— Фигурка у вас — прелесть.

Она подошла к стереопроигрывателю, просмотрела пластинки. Выбрала песню «Я влюблена в чудесного парня». Хорошую музыку дополнила хорошим танцем. Затем поставила на вертушку «Моложе весны». Станцевала второй раз.

Джонас млел от восторга. Она вернулась к дивану, вновь отпила ирландского виски.

Кожа ее поблескивала от пота. Стремления одеться она не выказала.

— Маргит, прекраснее вас я никого не видел, — искренне, признался Джонас.

— Полагаю, все будет так, как говорил мне Сэм, — ответила она.

2

— Слушаю тебя, Эдди.

Энджи сидела за столиком в кафетерии «Фламинго» напротив Эдди Лэтема, брата ее бывшего мужа Джерри. На семь лет моложе, ему только исполнился тридцать один год, выглядел он совсем как Джерри, хотя тому было лишь двадцать пять лет, когда его убили при высадке в Нормандии. Последний раз она видела Эдди четырнадцатилетним, незадолго до своего ареста.

— Мама умерла пару лет тому назад. Она всегда говорила, что мы не должны забывать друг друга.

— Может, оно и так, — кивнула Энджи. — Но поначалу она такого желания не испытывала. Я три месяца просидела в тюрьме на Манхаттане. Она побывала у меня лишь однажды. А за последующие тридцать девять месяцев пребывания за решеткой я получила от нее только два письма. Но мне жаль, что она умерла. Сколько ей было лет?

— Шестьдесят четыре. Но последние годы она жаловалась на сердце.

— Так что привело тебя ко мне?

— Я бы приехал раньше, если бы знал, где тебя найти. Я всегда полагал, что Джерри женился на самой красивой девушке в городе. После смерти Джерри я только и думал о том, что поеду в Западную Виргинию и встречу тебя при выходе из тюрьмы. Но знаешь, где я оказался в этот день? В Форт-Диксе, на плацу. Меня послали на Тихий океан, но война закончилась до того, как я успел выстрелить во врага. Я вернулся домой. Попытался найти тебя. Поверишь ли, нанял частного детектива. В Федеральном бюро управления тюрем мне дали твой последний адрес: Уайт-Плейнс. Куда ты уехала потом, они не знали. Я сдался. А пару месяцев тому назад увидел твою фотографию в газете: директор большой корпорации. Я сказал себе, эй, да это же Энджи! И при первой возможности прилетел в Вегас.

Энджи улыбнулась и покачала головой.

— Такая вот история. — Эдди оглядел бурлящий жизнью кафетерий. Похоже, он предпочел бы для этого разговора более спокойное местечко. — И куда ты отправилась в сорок пятом году?

— Я второй раз вышла замуж. За Уайэтта. Мы уехали в Калифорнию, потом прибыли сюда. С тех пор я здесь и живу.

— Ты, должно быть, в близких отношениях с Джонасом Кордом.

Энджи кивнула, вновь улыбнулась:

— Очень близких.

Эдди достал из кармана пачку «кэмел», зажигалку. Предложил Энджи сигарету, но та покачала головой. Джонас всегда курил мало, а после инфаркта бросил совсем. Она не курила в его присутствии, то есть тоже отказалась от сигарет. Эдди закурил, глубоко затянулся, выпустил дым через нос.

— Я так и думал. Сначала я появился слишком рано, теперь — слишком поздно.

— Ты, должно быть, женат.

— Был. Шесть лет. Двое детей. Они остались с ней.

— Я не могу поверить, что ты приехал в Вегас лишь для того, чтобы повидаться со мной. Не такой уж ты романтик. Что тебе нужно, Эдди?

Он посмотрел на чашечку с кофе, еще раз затянулся.

— Ты права, Энджи. Меня попросили поговорить с тобой.

3

Рыбный ресторан «Капитан Френк» располагался на Девятой авеню Кливленда. Из широких окон открывался великолепный вид на зеленые воды озера Эри. В тот весенний день ветер гнал волны на набережную и брызги, словно снежинки, взлетали к серому небу. Ресторан в Кливленде знали. Клиент мог рассчитывать как на вкусную еду, так и на отличное обслуживание.

Круглый столик на шестерых всегда оставляли для Карло Вулкано, и редкий день он не восседал за ним во время ленча. В его отсутствие столик пустовал. Никто, даже друзья Карло, не садился за него из страха, что он войдет в зал и увидит за столиком человека, общаться с которым в тот день не собирался. Люди подсаживались к столику Карло лишь по его личному приглашению, обычно вчетвером, впятером. Сегодня с ним сидел лишь один мужчина. Эдди Лэтем.

— Итак, твоя поездка не принесла результата.

Эдди покачал головой:

— Мне очень жаль, дон Карло. Я сделал все, что мог.

— Ты не предлагал жениться на ней?

— Я передал ей ваше обещание: вилла на побережье Бразилии. Сказал, что ей еще не поздно родить ребенка. Но… Она преданна этому человеку. Считает его своим благодетелем. Думаю, она любит его, дон Карло.

— Ты напомнил ей о брате?

— Она сказала, что мы должны смотреть правде в глаза. Джерри был мошенником. Так она его и назвала — мошенник. Она закрыла эту страницу своей жизни.

— Значит, ты у нее ничего не вызнал?

— Дон Карло… — Эдди вскинул руки. — Я сделал все, что мог.

— Ты говорил, что ее отсидка может выплыть наружу?

— Она сказала, что Корду все известно.

Карло Вулкано отвернулся от Эдди и долго смотрел на серо-зеленые волны.

— Газеты, заинтересовавшиеся ее назначением в совет директоров КЭ, без труда раскопают эту информацию. Вот я и думаю…

— Она все такая же красавица, — вставил Эдди.

— Тебе дали отличный шанс, Эдди. Если бы ты добился успеха, она стала бы твоей.

— Дон Карло, боюсь, она не из тех женщин, кто…

— Каких еще тех? В этом твоя беда, Эдди. Ты не понимаешь женщин. Бизнесмен относится к женщинам, как к обычному товару, будь то нефть, пшеница или свинина. Ты вот говоришь, что она прекрасна. Так они все красотки, для кого-то. Ты боялся ее, Эдди!

— Я сделал все, что мог, дон Карло. Да иначе и быть не могло. Я же выполнял ваше поручение.

— М-м-м-м… Мне говорили, что ты хороший мальчик. Мы думали, ты сможешь чего-то добиться, учитывая, что твой брат был ее мужем. Но… Иди, Эдди. Возвращайся в Нью-Йорк. Я тобой доволен.

Эдди Лэтем не знал, должен он целовать руку дона Карло или нет, но руки ему не предложили, а дон Карло Вулкано уже подзывал к столику других людей. Так что Эдди поспешил к двери.

4

«Шоу Гленды Грейсон» шло в прямом эфире, и после последнего номера звезда слетела со съемочной площадки вся в поту. Но в прекрасном настроении. Хотелось поскорее принять душ и чего-нибудь выпить.

Дэнни Кэй покинул съемочную площадку минутой раньше и теперь дожидался ее. Крепко обнял Гленду.

— Мы отлично сработались, а? — он рассмеялся. Такой же потный, довольный собой. Готовый вновь петь и танцевать.

— Пойдем ко мне, старина, пропустим по стаканчику. — Гленда увлекла Дэнни в свою гримерную.

— Так что? В этом сезоне осталось еще две передачи? — спросил он, шагая с ней рядом.

— Еще две, — подтвердила Гленда. — А потом новый контракт.

— Твой продюсер сидел в ложе. Мне он показался мрачным. Может этот человек хоть раз сказать, что все нормально?

— Джонас Корд всегда чем-то недоволен. — Она покачала головой. — С Батом еще можно договориться. С Кордом — нет. Завтра я получу служебную записку, в которой будет отмечено, что передача отличная, но тем-то и тем-то ее можно улучшить.

— Как спонсор, — хмыкнул Кэй.

Она распахнула дверь гримерной.

— Шотландского! — крикнула Гленда во весь голос. — И что-нибудь для Дэнни!

На диванчике сидел Сэм Стайн, дожидавшийся окончания съемок. Рядом с ним — симпатичный смуглолицый мужчина, которого она видела впервые. Он курил сигару, отвалившись на спинку дивана, положив ногу на ногу. Гленда понятия не имела, кто он такой, но его привел Сэм, а Сэму она полностью доверяла. Сидит человек, значит, так и надо.

В последние два года костюмершей у нее была Амелия, симпатичная худенькая негритянка лет сорока. Она уже приготовила Гленде высокий бокал с шотландским, содовой и льдом. Она протянула стакан звезде, а сама зашла ей за спину, чтобы расстегнуть молнию платья.

— Отличная передача, Гленда, — прокомментировал ее шоу Сэм Стайн. — Рейтинг…

— Дэнни всегда привлекает зрителей, — прервала его Гленда. — Налейте ему что-нибудь и дайте мокрое полотенце.

Амелия помогла Гленде выбраться из платья, и та осталась в одних белых нейлоновых трусиках и бюстгальтере. Залпом ополовинила стакан и ушла в душевую. Во время съемок ее белье насквозь пропитывалось потом, так что обычно она намыливалась в трусиках и бюстгальтере, а уж потом снимала их, прополаскивала и вешала на перекладину. От горячей воды стекло в двери запотело, так что сидящие в гримерной видели только ее силуэт.

— Ты еще не представил мне своего друга, Сэм, — крикнула Гленда.

— Это Джон Стефано. У него есть для нас интересные предложения.

— Он пишет миниатюры?

— Не совсем.

— Рада познакомиться с вами, Джон Стефано. Поздравьте Дэнни с отличным выступлением. Если он участвует в моем шоу, у нас все ладится, как никогда.

Стефано кивнул и улыбнулся Дэнни Кэю:

— Я много лет восхищаюсь вашим талантом.

— Благодарю, — чуть поклонился Кэй. — Сэм говорит, что вы не писатель-юморист. Впрочем, это и так видно. Позвольте спросить, чем вы занимаетесь, мистер Стефано?

— Инвестициями.

— Прекрасный бизнес. — Дэнни, однако, почувствовал, что ответ не располагает к продолжению темы, и перевел разговор на другое. — Надеюсь, шоу вам понравилось.

— О да, — кивнул Стефано.

Кэй отпил виски из стакана, который наполнил ему Сэм.

— Мне пора в мою гримерную.

— Не уходи, пока я не выйду и не поцелую тебя, — остановила его Гленда. — Давай полотенце, Амелия.

Амелия протянула ей полотенце, потом второе, наконец — цветастый шелковый халат. Затем взяла бутылку и добавила виски в стакан Гленды.

— Так ты говоришь, у мистера Стефано есть для нас интересные предложения? — обратилась Гленда к Сэму.

— Деловые предложения, — уточнил Сэм.

— Я пошел, — вмешался Дэнни Кэй. — О делах лучше говорить без посторонних.

Гленда обняла его и поцеловала в губы.

— Спасибо тебе, дорогой. Передай Сильвии мои наилучшие пожелания.

Затем Гленда повернулась к Амелии:

— И тебе спасибо. Иди пообедай.

Гленда села за туалетный столик, начала краситься. Сидела она спиной к Стайну и Джону Стефано, но могла видеть их отражения в зеркале.

— Так с чем вы пришли, парни?

— С разным, — ответил Сэм. — Для начала кое-какие новости. Сегодня утром Маргит сообщила мне, что теперь такой агент, как я, ей не нужен.

— Это еще что?..

— И знаешь, кто будет ее агентом? Бен Парриш. Понимаешь, что это означает?

— Означает это одно, — бросила Гленда. — Джонас Корд готов передать шоу Гленды Маргит Литтл.

— Нет. На это он не пойдет. «Корд продакшнс» зарабатывает деньги только на тебе. Я думаю, он хочет раскрутить ее, начав съемки «Шоу Маргит Литтл».

— Что ж, я думаю, ты не станешь винить девчушку, если она ухватит такой кусок, — усмехнулась Гленда. — Впрочем, она получит не только свою передачу, но и Джонаса, который обязательно полезет ей под юбку.

— Он туда уже залез, — уточнил Сэм.

— А Бен будет следующим.

— Я в этом сомневаюсь, — покачал головой Сэм. — Я думаю, Корды прожевали Бена Парриша и выплюнули. Они поставили крест на некоторых его сделках. Перед таким, как Бен, закрываются все двери, если становится известно, что Корды его не жалуют. Он делает лишь то, что они ему дозволяют. Он полностью зависит от них.

Гленда повернулась, и на ее губах заиграла улыбка.

— Бен — мелкая сошка, за исключением одного его органа. Спутавшись с Джо-Энн, он навлек на себя гнев семьи, которая может продать и купить его, не моргнув и глазом.

— Тут мы подходим ко второй причине нашего появления в твоей гримерной. Джон Стефано хочет предложить нам альтернативу телевизионному шоу.

— Позвольте заметить, я здесь для того, чтобы поговорить о возможных предложениях. — Стефано положил сигару в большую стеклянную пепельницу. — Уходя со съемочной площадки, вы сказали, что в рамках действующего контракта с «Корд продакшнс» вам осталось отработать еще в двух передачах. Мне представляется, что, ведя переговоры с Кордами, очень неплохо иметь запасной вариант.

— И что же это за вариант?

— Я мог бы организовать вам выступления в лучших клубах Соединенных Штатов, не говоря уже об одном из крупнейших концертных залов Гаваны. Вы сможете заработать больше денег, чем на телевидении, и вам не придется так выкладываться, поскольку целый год вы будете выступать с одной и той же программой.

— Как я раньше и выступала, — кивнула Гленда.

— Почему бы тебе не уйти с экранов на год? — вставил Сэм. — Многие будут предлагать тебе вернуться.

— Или не будут, — возразила Гленда. — У зрителей короткая память.

— Ты — звезда, — напомнил Сэм. — Они тебя не забудут.

— Мы вам в этом поможем, — добавил Стефано. — В газетах будут регулярно публиковаться статьи о ваших выступлениях. Возможно, мы создадим новую компанию, «Гленда Грейсон продакшнс», для подготовки нового телешоу. Предложим одной из национальных телекомпаний пробную передачу.

— И откуда на все это возьмутся деньги? — спросила Гленда.

— Мы их достанем, — коротко ответил Стефано.

— Наверное, мне не следует интересоваться конкретными источниками?

— Разве это что-то меняет? — спросил Стефано.

— Как по-твоему, Сэм?

Сэм Стайн покачал головой:

— Для меня разницы нет. Если дело выгорит, твоя популярность только возрастет, Гленда. И мы наконец-то отделаемся от этих Кордов.

— Тогда будем считать, что в принципе мы обо все договорились.

5

Колонку «Сплетница» вела Лорена Пастор. В свое время она играла маленькие роли в различных фильмах, но особый талант проявила в другом: умела убедить людей доверить ей самое сокровенное. Колонку ее перепечатывали шестьдесят восемь газет, почерпнуть из нее, исходя из названия, можно было главным образом сплетни, однако киношники хорошо знали, что упоминание в «Сплетнице» часто помогало вдохнуть новую жизнь в угасающую карьеру или раскрутить довольно-таки слабый фильм.

(«Не удивляйтесь, если услышите о разрыве Ла Кроуфорд и ее последнего ухажера, потому что накануне предпоследнего видели выходящим из ее дома в золотых лучах зари. Любовь, как все знают, после разлуки разгорается с особой силой».)

(«По городу ходят слухи о блестящей игре Дэна Амстронга в «Приговоренном». Фильм, о котором пока не говорят, похоже, станет сенсацией. Так что потом не забудьте, от кого вы о нем узнали».)

Лицо Лорены покрывала густая паутина морщин, разгладить которые не удавалось никакими лосьонами. А посему она могла привлечь внимание лишь избытком помады и туши, скрывая последние под вуалью, свисавшей со всех ее шляпок. Лорена постоянно улыбалась, размахивала руками, а ее танцующая походка больше подходила двадцатилетней девушке, чем семидесятилетней старушенции. Естественно, за глаза ее обычно называли старая карга или ведьма.

День она обычно начинала с ленча в «Браун Дерби» или в другом популярном ресторане, но в этот раз Лорену пригласил откушать с ним ее издатель, Уолтер Ричард Гамильтон-младший. К ленчу подали ее любимый напиток джин «Бифитер», ведерко с кубиками льда и половину лайма.

— У меня есть для вас интересный материал, Лорена.

— Будем надеяться, он соответствует действительности, Уолт. Вы же знаете мои правила: публиковать только то, что…

— Разумеется, Лорена. За это отец очень вас уважал. Как и я. Гарантирую, что эта история — чистая правда.

— Так рассказывайте!

— Хорошо. Вы знаете маленькую танцовщицу, что играет дочь в «Шоу Гленды Грейсон? Маргит Литтл? Так вот, она спит с Джонасом Кордом.

— О, дорогой мой! Так я тоже с ним спала, когда была на двадцать пять лет моложе. Сколько женщин в Америке…

— Лорена, я хочу, чтобы вы написали об этом. Не просто написали, а раздули эту историю.

Она подняла стакан с джином, льдом и соком лайма, поднесла ко рту, выпила.

— Разумеется, дорогой Уолт! Не забудьте только, что это суровый мужчина. Мы можем нарваться на судебный иск.

— Об этом позвольте волноваться мне.

— Вы босс, — пожала плечами Лорена.

— Суть в следующем. Агент девушки, Сэм Стайн, предупреждал Маргит, что ей не следует идти одной в номер Корда. Она пошла. Маргит должна была позвонить Сэму по возвращении домой. Она позвонила на следующий день. Сэм начал приглядывать за ней. Когда Корд в Лос-Анджелесе, она не ночует дома.

— Сэм просто злится. Вы же знаете, что Маргит Литтл ушла от него к другому агенту, Бену Парришу. Он, скорее всего, хочет…

— Это неважно, — оборвал ее Гамильтон. — Я хочу, чтобы вы об этом написали. Историю эту проиллюстрируем фотографиями. Больной старикан и молоденькая девушка. На это и сделаем упор: старый сластолюбец ухлестывает за юной красоткой.

— Джонас Корд — старый сластолюбец? — Она покачала головой. — Мне было сорок с небольшим. Ему около тридцати. Это был настоящий жеребец, Уолт!

— Напишите, как я вам говорю, Лорена, — твердо заявил Гамильтон. — Или я все напишу сам и вставлю в вашу колонку.

— Понятно, — вздохнула она.

— Ну вот и отлично. Допивайте ваш джин. Видите ли, ваш давнишний приятель Джонас Корд перешел дорогу людям, которые его не боятся.

Час спустя Гамильтон звонил в Детройт.

— Дело сделано, друг мой. Нет, не пришлось, она все напишет сама, в своей манере. Шестьдесят восемь газет, Джимми! Плюс другие, которые наверняка заинтересуются этой историей. В воскресенье тридцать пять газет, в понедельник — остальные. На следующей неделе чуть ли не вся Америка будет знать, что Джонас Корд трахает Маргит Литтл. Так что… Наша договоренность остается в силе? Местное отделение профсоюза подписывает контракт? Хорошо. Хорошо. Разумеется, я знаю, что это мелочевка по сравнению с тем, что вкладывает твой пенсионный фонд в новое шоу Гленды Грейсон. Но ты можешь понять мой интерес… Ясно. Ты держишь слово. Это мне известно. Я тоже. Жди воскресных газет.

Глава XXV

1

Джонас пересмотрел свое решение относительно бороды. Седина никуда не делась, но Джонас обратился не к брадобрею, а к парикмахеру-стилисту, и теперь тот приходил дважды в неделю, чтобы подровнять бороду и волосы. В качестве модели стилист выбрал бороду и прическу Авраама Линкольна на последней фотографии Брэйди. Только в отличие от Линкольна предложил Джонасу отрастить и усы.

А чтобы уж совсем не превращаться в представителя богемы, Джонас сменил мятые брюки цвета хаки и рубашки с отложным воротничком на строгий костюм, белую рубашку и галстук. Приглашенный в его номер портной сшил ему двенадцать однобортных деловых костюмов.

В апреле Джонас прилетел в Нью-Йорк. Но остановился не в «Уолдорф Тауэрс», чтобы не стеснять Бата. Отец и сын встретились во «Временах года».

— Я могу раздавить эту суку, — прорычал Джонас.

— Нет, не можешь, — возразил Бат. — Мы ей не нужны. Кроме того, за ней стоят деньги. Она может уйти от нас…

— И утереть нам нос, — вставил Джонас. — А как ты сможешь ее от этого удержать? Оттрахав ее? Боюсь, ничего не получится.

— Этот способ обычно не срабатывает, — заявил Бат. — У тебя вышло ничуть не лучше моего. Или ты думаешь, что, трахая Маргит Литтл, ты гарантируешь ее верность «Корд продакшнс»?

— Маргит…

— «Шоу Маргит Литтл» не заменит «Шоу Гленды Грейсон». — Теперь уже Бат оборвал его. — Ни в рейтинге, ни в доходах. Да, она талантлива, да, в ней есть шарм, и со временем ее шоу будут смотреть. Но на следующий сезон мы остались без главного блюда.

— Ты хочешь сказать, что я напортачил? — раздраженно спросил Джонас.

— Я ничего такого не говорил. Говоришь ты, значит, понимаешь, что такое возможно.

— Ты спал с нашей звездой, а потом бросил ее.

— А ты спишь с Маргит. — Бат нахмурился. — В этом-то и проблема. Ты начал трахать Маргит, потом объявил, что готовишь для нее новую программу, а когда Гленда попросила увеличить ее гонорар, ответил отказом. И как, по-твоему, она должна была отреагировать?

— Сын мой… — Джонас заулыбался. — Гленда ушла от нас не потому, что я сплю с Маргит или готовлю для нее новое шоу. Она ушла бы при любом раскладе. Через два дня после того, как мы прекратили переговоры, всего через два дня она объявила о своих выступлениях в ночных клубах. Все это она и Сэм Стайн не могли организовать в два дня. Программа выступления в клубах, да еще расписанная на целый год, требует основательной подготовки. Начиная с нами переговоры, они уже знали, что следующий сезон она будет выступать в клубах. Признай это, Бат. Эта сучка продалась.

Бат глубоко вдохнул.

— С Маргит у нас прокол. Как только пойдет слух, что ты с ней спишь, все только этим и будут объяснять появление нового шоу.

— Я еще в прошлом году предложил сделать больший упор на ее роль, предчувствуя, что Гленда нас кинет. Ты этого не сделал.

— Если ты помнишь, мне и без того хватало забот. Короче, если мы не объявим о шоу Маргит до того, как станет известно, что ты с ней спишь…

Он замолчал. Сенатор Джейкоб Джавитс вошел в зал, заметил Бата, направился к их столику. Бат представил сенатора отцу, трое мужчин поболтали о пустяках. Затем сенатор отбыл, а Джонас и Бат продолжили разговор.

— Дело не только в том, что мы уязвили самолюбие нашей звезды, — первым заговорил Джонас. — Сэм Стайн говорил с Ленни Хиршбергом о новом шоу Гленды Грейсон на сезон пятьдесят девятого года. Оно потребует немалых денег, и знаешь, кто их дает?

— Кто?

— Тимстеры. Пенсионный фонд центральных штатов. Джимми Хоффа.

— Да, и они строят отель в Вегасе.

— Ты знаешь, сколько денег в этом фонде? — спросил Джонас. — Миллиарды долларов.

— Но это трастовый фонд. Разве они могут вкладывать деньги в телевизионные передачи?

— Видишь ли, они весьма вольно трактуют инструкции, — ответил Джонас. — Этим грешил Дэйв Бек, недалеко ушел от него и Хоффа. Их инвестиции служат не только преумножению активов фонда. Они стремятся к власти. И блокируются с чертовски опасными личностями.

— Ты думаешь, они нашли Гленду Грейсон, а не она их?

Джонас кивнул:

— И мне нет нужды объяснять тебе почему. На строительной площадкой возникает все больше проблем. Они не хотят, чтобы в Лас-Вегасе появился второй наш отель.

— Забастовки?

— Нет. Они не хотят так сильно светиться. Задержки работ. Мы три дня готовили площадку под заливку бетона, а потом не смогли его залить, потому что одна из пяти бетономешалок не приехала. А сливать бетон с четырех, а потом отдельно с пятой нельзя: существенно уменьшится прочность. Водитель сказал, что у него сломался двигатель. Подозреваю, что он приложил руку к этой поломке.

— Возможно, это и так, — в голосе Бата слышались скептические нотки.

— Если бы на этом все и закончилось, у меня не возникло бы подозрений. Но на прошлой неделе со склада в Сан-Франциско исчезла партия крепежа, и стройка стояла до тех пор, пока мы не смогли заказать, купить и привезти крепеж из другого места. На складе заявили, что они случайно отправили крепеж куда-то еще. И так далее, и так далее. Слишком много совпадений. Мы все больше отстаем от графика. Ты понимаешь, во что это нам обходится.

Джонас поднялся, чтобы поклониться рыжеволосой женщине, спешившей через зал к их столику.

— Джонас, дор-ро-гой, — хриплым, прокуренным голосом выкрикнула она. — Наконец-то ты в городе! А это твой загадочный сын, который не бывает там, где бывают все, лишая меня удовольствия познакомиться с ним.

Джонас поцеловал женщине руку, представил ее Бату.

— Это Толлала Бэкхед, если ты еще не догадался.

— Опять ты герой сплетен, шалунишка. — Она покачала головой. — Слава Богу, эта чудовищная Лорена Пастор никогда не узнает про нас с тобой!

— А что она могла бы узнать? — Джонас улыбался и хмурился одновременно.

— Что мы с тобой никогда не спали! — Женщина рассмеялась. — Можно ли придумать что-то более скандальное? — Она повернулась к Бату. — Позвони мне, дор-ро-гой. Заходи в гости, поиграем в бридж. Ну… счастливо оставаться.

Она вернулась к своему столику, Джонас и Бат сели, оказавшись в центре внимания.

— Что бы ты ни делал, ни в коем случае не приходи к ней и не садись играть в бридж, — заметил Джонас.

— Почему?

— Она раздевается и играет в бридж голой. Не всегда, только под настроение. Причем как бы этого и не замечает. Продолжает играть, словно ничего не изменилось. Иногда это очень мешает, в зависимости от того, кто еще сидит за столом. Как-то она сделала это перед Дэвидом Сарноффом. Его, конечно, нелегко выбить из колеи, но он, похоже, ничего такого не ожидал. Начал кашлять, покраснел, я даже испугался, не хватит ли его удар.

— Она упомянула колонку Лорены Пастор. Как отреагировала Энджи? — спросил Бат.

— Энджи — реалистка. Если я не лезу в твою личную жизнь, ты не лезешь в мою, — ответил Джонас.

2

Энджи нравился черный «порше», подаренный ей Джонасом на Рождество 1952 года. В гараже отеля автомобиль содержали в образцовом порядке, и ей нравилась ездить на нем по проложенным в пустыне дорогам. Она разгонялась до ста двадцати пяти миль в час и чувствовала, что может еще увеличить скорость, сильнее нажимая на педаль газа. Однажды ее попыталась преследовать патрульная машина дорожной полиции штата Невада, но через несколько миль коп сдался. Он выжал все, что мог, из «форда» с форсированным двигателем, но расстояние между машинами все увеличивалось. Коп знал, с кем имеет дело, и хотел лишь предупредить Энджи, что не следует ездить так быстро. Поэтому он съехал на обочину и дождался, пока она вернется, а дождавшись, помигал ей фарами. Она игриво мигнула в ответ.

Обычно Энджи ездила одна, изредка — с Джонасом. В этот день справа от нее сидел Моррис Чандлер.

— Разве ты еще не поняла? — втолковывал он Энджи. — Ты не можешь доверять этому человеку. Ему вообще нельзя доверять.

— Он может спать с другой женщиной, если ему этого хочется. — Энджи смотрела прямо перед собой. — Он не обещал, что ни с кем не будет спать. Я не могу требовать от него этого.

— Он плохой человек, — гнул свое Чандлер. — Не то что Невада. Вот кто был мне настоящим другом. Он попросил меня приютить Джонаса, когда тот прятался от судебных исполнителей. А что из этого вышло? Вдруг выяснилось, что отель принадлежит ему, а я — его наемный работник. Как и ты. Только ты еще и спишь с ним.

— Я видела от него только добро, — не уступала Энджи.

— Да-да, Джонас дает, и Джонас берет. Все, что он тебе дал, он может и отобрать, когда пожелает. У тебя нет никаких гарантий, детка. Тебе, между прочим, уже под сорок. А его новой подружке чуть больше двадцати.

— Двадцать два, — сухо уточнила Энджи.

— И где ты будешь через десять лет?

— Куда ты клонишь, Моррис? Выкладывай.

— У меня есть друзья, которые могут многое для тебя сделать, Энджи.

— Кто они? И почему хотят что-то для меня делать?

— Кто они, совершенно неважно. Это такие люди, которые помнят добро. Шагни им навстречу, и они будут заботиться о тебе до конца твоих дней. Так, как они заботятся обо мне. Черт, в этом году мне исполняется семьдесят шесть. Если Джонас уволит меня, они мне помогут. Вот это и называют верностью.

— И какой же «шаг навстречу» от меня требуется? Что они имеют в виду?

— Им нужна информация, ничего больше. Может, копии каких-то документов.

— Другими словами, они хотят, чтобы я предала Джонаса.

— Этот негодяй предал тебя!

Энджи покачала головой:

— Нет. Не предал.

— Будь реалисткой, Энджи.

— На меня не рассчитывай, Моррис.

— Не торопись с ответом. Парни, о которых я говорю, знают, что такое верность, но не терпят, когда им отказывают. У них есть способы добиться желаемого.

— Полагаю, это угроза?

— Энджи, ну зачем такие слова! К тебе обратились с деловым предложением.

— Нет, Моррис.

Он вздохнул:

— Боже ты мой… Наверное, ты расскажешь Джонасу о нашем разговоре?

Энджи пожала плечами.

3

Доктор Максим стоял за штурвалом яхты «Максим III». Они возвращались домой, пробыв полдня в море. Рыбалка вышла неудачной, на всех они поймали одного тунца, но нисколько из-за этого не опечалились. Потому что отправлялись на рыбалку не за богатым уловом, а чтобы лучше познакомиться друг с другом.

Морскую прогулку организовала Моргана Максим. Влиятельная деятельница демократической партии, она стремилась лично познакомиться с другими влиятельными демократами, дабы судить о них по собственным впечатлениям, а не по газетным статьям. Загорелая, светловолосая, она сидела на корме и маленькими глотками пила джин с тоником.

Тони расположилась с ней рядом, в красной мужской рубашке и белых шортах.

Один из стульев занимал тот самый демократ, с которым Моргана хотела познакомиться поближе: сенатор Джон Кеннеди из Массачусетса. В белых тенниске и шортах, бейсболке, солнцезащитных очках, с сигарой во рту.

На национальном съезде демократической партии в 1956 году сенатор Кеннеди едва не увел пост вице-президента у карикатурного Истеса Кефовера, и многие полагали, что именно он станет кандидатом демократов на выборах шестидесятого года.

Джон Кеннеди произвел на Моргану самое благоприятное впечатление. Как, собственно, и говорила ей Тони. Последняя познакомилась с Джоном Кеннеди еще в начале пятьдесят третьего года, когда тот впервые прибыл на Капитолийский холм в ранге сенатора, победив на ноябрьских выборах. Тогда Тони еще работала у сенатора Холланда. Встречались они и после того, как она перешла в «Вашингтон пост». Она научилась имитировать его бостонско-гарвардский акцент, и однажды он услышал, как она говорит его голосом. С того момента они стали друзьями.

— Вам надо бы послушать, как Тони копирует меня, — сказал он доктору Максиму и Моргане, едва они поднялись на борт яхты. — Если мне надо будет выступить по радио, я могу послать ее, а себе устроить день отдыха.

Тунца поймал Джон. Потом они бросили его в воду.

— Какие у вас планы? — спросила Моргана Кеннеди.

Тот пожал плечами:

— Жизнь коротка. Искусство вечно. Кто знает?

4

Джон Кеннеди остался на Тони, хотя его блестящий от спермы член и выскользнул из «норки».

— Доктор Максим и Моргана не рассердятся, узнав, чем мы тут занимаемся? — спросил он.

— Моргана удивилась бы, если б мы этим не занялись. Она будет голосовать за тебя и организует поддержку других делегатов.

— А как насчет Джонаса Корда Третьего?

— Не задавай мне вопросов, тогда я не буду тебе лгать. Я же не спрашиваю тебя…

— Не спрашиваешь, и я это очень ценю, Тони.

В третий раз они оказались в одной постели, и вновь остались довольны друг другом. Возможно, еще и потому, что оба оценивали это роман одинаково: мимолетное увлечение, без далеко идущих планов на будущее. Джону нравились красивые, умные женщины, а Тони чувствовала, что придет день, когда она сможет оглянуться назад и с удовлетворением отметить, что она трахалась с одним из выдающихся политиков двадцатого столетия, может, даже с президентом.

Кроме всего прочего, каждый знал, что может доверять другому.

— Что я могу для тебя сделать, Тони? — спросил он.

— М-м-м-м, — потянулась она. — Ты и так сделал предостаточно.

Джон широко улыбнулся:

— Я о другом. Совсем о другом. Я хочу сказать…

— Джон… Я не из Массачусетса. Так что мне ничего не нужно.

— Ты же многое для меня сделала.

— Ты хочешь сказать, я делала то, что мне не нравилось, чтобы ублажить тебя? Перестань, Джон. Женщинам нравится эта игра: притворяться, что они терпеть этого не могут и идут на большие жертвы ради мужчины, изображать из себя мучениц. На самом деле это не так. Женщинам это нравится никак не меньше, чем мужчинам. По крайней мере, этой женщине.

— Рад это слышать.

Она игриво дернула его за ухо.

— Ты собираешься выйти замуж за Джонаса Корда Третьего? — спросил Джон.

— Я еще не решила, — ответила Тони.

— Его отец похож на моего. — Джон Кеннеди вздохнул. — Жизнь в такой семье интересна, но очень уж сурова. Нельзя ни на секунду расслабиться. Тебе в любой момент могут бросить вызов.

— Кстати о вызовах. Кордам предложено выметаться из Лас-Вегаса.

— Чувствуется рука мафии.

— Действуют они через Хоффу. Тимстеры мешают «Корд хотелз» строить «Интерконтинентал». Забастовок пока нет. Одни… случайности.

— Мой брат Бобби может этим заинтересоваться. Как и сенатор Макклеллан. Я переговорю с Бобби.

— Пожалуйста, переговори, Джон. Я буду тебе очень признательна. И пусть Бобби держит меня в курсе.

5

Бену Парришу нравилось ездить на «Порше-356», подаренном Джонасом Джо-Энн. Он любил быстрые машины. В таких можно было выключить музыку и слушать мурлыканье двигателя. А как она слушалась руля. Как проходила повороты. Легкое движение рук, и «порше» точно вписывается в любой поворот. При условии, что ты не слишком жмешь на педаль газа.

Именно из-за того, что Джо-Энн одолжила ему «порше», Бен решил возвращаться в Санта-Монику по Малхолланд-хайуэй и Топанга-Каньон-роуд. Ехал он со скоростью семьдесят миль в час, иногда разгоняясь до восьмидесяти, кое-где по необходимости снижая скорость ниже шестидесяти.

Думал он о жене. Она его уже ждала, приготовив «мартини» со льдом и себя. Скорее всего, «мартини» он получит на второе, когда лед уже растает.

Он рухнул в дерьмо, но поднялся, благоухая, словно роза. Он сможет выносить ее старика. Джонаса. Он сцепит зубы, дабы оставаться вежливым и почтительно ловить каждое слово Джонаса, он это сделает. Да, он будет у Джонаса мальчиком на побегушках. Что с того, если это приносит деньги. И статус. Не стоит забывать и о наследстве. Джо-Энн подвернулась очень кстати. И какая разница, почему она вышла за него замуж, из-за его длинного конца или чтобы досадить отцу. Жена она хорошая.

Она… Это еще что? Появившийся сзади автомобиль замигал фарами. Кто-то хотел обогнать его. Неужели? Что ж, он тоже умеет быстро ездить. Догоняла сидел за рулем «детройтской железяки», а ни один «плимут» или «додж» не мог обогнать «порше» как бы ни старался.

С другой стороны… Сейчас он не готов участвовать в гонках, на «порше» или без «порше». С обычной скоростью у него проблем нет, но он выпил слишком много водки, чтобы ехать быстрее. И к чему ему эти гонки? Пусть этот тип проезжает. Если у него есть мозги, он поймет, что ему уступили дорогу.

Бен притормозил и подал «порше» вправо. Второй автомобиль начал обходить его слева. «Плимут», ничего себе соперник выискался, но, вероятно, с форсированным двигателем, без глушителя. Бен искоса посмотрел на водителя. Какой-то чокнутый подросток?

Точно, чокнутый! Поравнявшись с «порше», водитель бросил «плимут» вправо. Бен с трудом удержал машину от столкновения с рельсом ограждения. Он вдавил в пол педаль газа, зная, что при необходимости оторвется от любого «плимута», даже с форсированным двигателем. Но набрать скорость «порше» не успел. «Плимут» вновь ударил справа, с куда большей силой. На этот раз уберечься от столкновения Бену не удалось. «Порше» впечатался в рельс ограждения. Заскрежетал металл, зазвенело разбитое стекло. Бена бросило вперед. Он почувствовал, как от удара об руль сломалась рука.

6

Джонас сидел у стола Картера, тридцатидвухлетнего помощника окружного прокурора. Молодой негр в очках даже затушил сигарету, когда заметил, что мистер Корд не курит. Такие люди нечасто заглядывали в его кабинет.

— Возможно, вы слышали мою фамилию? — спросил Джонас.

— Да, сэр. Разумеется, мистер Корд. Кто же вас не знает.

— Так вот, не подумайте, пожалуйста, что я пришел с тем, чтобы надавить на вас, используя свои связи. Причина не в этом. Вы будете делать только то, что и должны, и я не собираюсь предлагать вам заниматься чем-то еще. Я, однако, надеюсь, что вы не принимаете меня за человека, который способен выдвинуть нелепое предположение.

— Ну что вы, мистер Корд. Вся ваша жизнь свидетельствует об обратном.

— Так сколько алкоголя обнаружено в его крови?

— Семнадцать процентов.

— Управление автомобилем в пьяном виде.

— Да. По правилам дорожного движения предельная норма — пятнадцать процентов.

— Это серьезное нарушение?

— Я провел эксперимент на себе. Выпивал, измерял содержимое алкоголя в крови, чтобы определить, что означает тот или иной процент. Это очень помогает в ходе судебных разбирательств, — пояснил Картер. — Откровенно говоря, мистер Корд, с семнадцатью процентами алкоголя в крови я бы не смог найти свою машину, не говоря уж о том, чтобы вставить ключ в замок зажигания и тронуться с места.

Джонас кивнул:

— Значит, он надрался.

— Да, сэр. К сожалению, так оно и было.

— И все-таки алкоголь действует на людей по-разному, не правда ли? Я вот готов поспорить, что при этих семнадцати процентах алкоголя в крови смогу сесть за руль рядом с полицейским и сдать экзамен на получение водительского удостоверения.

Молодой помощник прокурора улыбнулся:

— Я в этом сомневаюсь, мистер Корд. Но к чему вы это упомянули?

— Когда человек каждый день выпивает столько водки, как Бен Парриш, а пьет он изо дня в день много лет, у него вырабатывается привыкание к алкоголю. Я не люблю этого сукиного сына, но я готов сесть к нему в машину после того, как он пропустит шесть стаканов. И говорю я об этом лишь потому, что, по моему твердому убеждению, причиной аварии послужило не спиртное.

— Я вас внимательно слушаю, мистер Корд.

— Я не собираюсь ставить под сомнение компетентность ваших следователей. Я знаю, что они честно делали то, что считали нужным. Но у меня есть свои следователи, и я думаю, что ваши упустили некоторые улики. Упустили, потому что заранее решили, в чем причина аварии, и обращали внимание лишь на то, что подтверждало их версию. А кроме того, они не знали, где искать, потому что не располагали информацией, имеющейся у меня.

Помощник прокурора потянулся за сигаретами, но быстро вытащил руку из кармана.

— Курите, курите, — поощрил его Джонас. — Я бросил по веской причине, но не хочу доставлять вам неудобства.

— Благодарю. — Картер закурил. — Так какие улики мы упустили?

— Автомобиль Бена Парриша изрядно помят с правой стороны, где он ударился о рельс ограждения, на что сделали упор ваши следователи. Но почему оказалась помятой и левая дверца? Наверное, это о чем-то говорит.

— Возможно, — согласился Картер. — И о чем же?

— Объяснение тут простое. В автомобиль Бена Парриша врезались справа, чтобы отбросить его на рельс ограждения. Большая вмятина в левой дверце находится на уровне бампера автомобиля. Чуть повыше — вмятина поменьше, со следами зеленой краски. Кто-то врезался в него.

— С какой целью?

— Чтобы убить Бена Парриша. Если бы рельс ограждения не выдержал, «порше» свалился бы в ущелье.

— Так какой же вы располагаете информацией?

— Я не зря спрашивал вас, похож ли я на человека, который высказывает нелепые предположения. Как вам, наверное, известно, Бен Парриш — мой зять. Между нами говоря, я от этого не в восторге, но приходиться мириться с тем, что есть. Я думаю, кто-то пытался убить его, чтобы достать меня. Я наступил на мозоль очень крутым парням.

— Хотелось бы услышать что-то более конкретное.

— Что ж… Как расценивать смятую дверцу на левой стороне «порше»? Если б он проломил рельс ограждения и свалился в ущелье, никто бы не обратил внимания на левую дверцу. Даже мои парни. Что в этом удивительного? Напился пьяным, не справился с управлением, машина покатилась по скальному склону. Но рельс ограждения спутал чьи-то планы.

Картер воспользовался сигаретой, чтобы выиграть несколько секунд для раздумий. Глубоко затянулся, тоненькой струйкой медленно выпустил изо рта дым.

— Что, по-вашему, я должен сделать, мистер Корд?

— То, что сочтете нужным. Пусть ваши следователи вновь осмотрят машину. Если они и вы сочтете, что это не просто несчастный случай, тогда аварию удастся объяснить не чрезмерным количеством выпитого, а другими причинами. Не так ли?

— Он нарушил закон, мистер Корд. Нельзя садиться за руль, перебрав спиртного.

— Разумеется. Но на происшедшее придется взглянуть под несколько иным углом, если его пытались убить. Вы со мной согласны?

— Вы предлагаете мне снять с мистера Парриша обвинение в управлении автомобилем в пьяном виде?

Джонас покачал головой:

— Ничего такого я не предлагаю. Не думайте, что я пытаюсь повлиять на ход следствия. Я лишь обращаю ваше внимание еще на одну улику: левую дверцу. Я выношу на ваш суд новую версию: кто-то пытался столкнуть Бена Парриша с дороги и убить его. Я надеюсь, вы согласитесь со мной, что тут надо покопаться. Может, за пьяным водителем стоит что-то более серьезное.

— Хорошо. Мы покопаемся.

7

Дэйв Эмори сидел у стола Бата в его кабинете в Крайслер-билдинг.

— Это война, Бат. В четырех городах: Детройте, Чикаго, Кливленде и Ньюарке — тимстеры отказываются пользоваться грузовыми терминалами «Интерконтинентал», заявляя, что они не соответствуют принятым стандартам и не обеспечивают требуемой безопасности.

— Привлеки независимые компании.

Дэйв покачал головой:

— Мы попытались обратиться к ним в Чикаго, решив, что это наиболее простой путь. Кто-то сбросил на их машины бетонные блоки, когда они проезжали под мостом. Так что теперь даже те компании, что не связаны с профсоюзом, не хотят иметь с нами дела.

— Что ж, Хоффа не единственный, кто умеет играть в эти игры, — мрачно заметил Бат.

— Будь осторожен, Бат. — Дэйв Эмори покачал головой. — Будь очень осторожен.

8

«Детройт фри пресс»: «Джей Фултон, вице-президент профсоюза водителей грузового транспорта, прошлой ночью получил серьезную травму. Когда его лимузин проезжал под мостом по Джеффрис-фриуэй, на него свалился бетонный блок, разбив ветровое стекло и перепугав водителя. В результате лимузин потерял управление, выехал на встречную полосу и угодил под колеса шестнадцатиколесного трейлера.

Сорокашестилетний Фултон является также одним из попечителей Пенсионного фонда центральных штатов. Сегодня утром он переведен из реанимационной палаты, но состояние его остается тяжелым. Раздробленные ребра вызвали перфорацию легкого. Фултон получил сотрясение мозга, у него сломана рука.

Президент тимстеров Джеймс Хоффа расценил это происшествие, как «трусливую попытку некоторых боссов[46] помешать профсоюзу в защите прав своих членов. Такие действия никогда не приводили к успеху».

9

«Детройт ньюс»: «Сотрудники, прибывшие поутру в штаб-квартиру профсоюза водителей грузового транспорта, уже при входе в здание почувствовали необычный запах.

Пахло дегтем, керосином, а может, и чем-то еще. Эту адскую смесь вылили в шестьдесят ящиков картотеки.

На одном из картотечных шкафов вандалы оставили коробку деревянных спичек, подчеркивая, что при желании они могли все сжечь. Одна секретарь, попросившая не упоминать ее имени, сообщила, что картотека и так полностью уничтожена.

«Кто сможет отделить одну бумагу от другой? — задала она риторический вопрос. — Кто сможет что-нибудь прочесть?»

Тимстеры всегда гордились своей службой безопасности. Чиновник, также пожелавший остаться неназванным, сказал, что, по его мнению, за уничтожение картотеки кому-то заплатили больше, чем за ее охрану.

«Если боссы могут сделать и такое, то чего они не могут?» — вопросил он».

10

— Бат… Это твоя работа?

Бат глубоко вдохнул, шумно выдохнул. Они лежали в постели. Раньше у Тони не возникало желания говорить в постели о делах. Почему теперь?

— Бат?..

— Что ты хочешь от меня услышать?

— Я просто хочу знать… Я спрашиваю тебя не как газетный репортер. В данный момент я всего лишь женщина, которая любит тебя.

Он вздохнул:

— Послушай, Джимми Хоффа — бандит. Неужели я должен позволить бандитам уничтожить мой бизнес?

— Ты бы убил его?

Бат покачал головой:

— Такой необходимости нет.

— Это не ответ. Убил бы? Смог бы убить?

— Нет.

Тони помолчала, не зная, верить ему или нет.

— А что думает твой отец?

Бат повернул голову к ней. Она лежала на спине, уставившись в потолок.

— У меня был приятель-католик, который пользовался презервативами, дабы его девушка не забеременела. Я спросил его, не противоречат ли такие действия законам церкви. Он ответил: «Папа всего не узнает».

— Значит, ты хочешь стать большим Джонасом, чем сам Джонас.

Бат потянулся к стакану, стоящему на ночном столике, отпил шотландского.

— Тони… Не пытайся оценивать то, что я делаю в бизнесе. Естественно, я хочу стать большим Джонасом, чем сам Джонас. И я им стану. Я уведу у него его империю. Когда он умрет. Или раньше.

— А что бы предпочел ты? — спросила Тони.

— Раньше, — ответил Бат.

Глава XXVI

1

Джонас сидел на диване в «люксе» на пятом этаже отеля «Семь путешествий» перед заваленным бумагами кофейным столиком. На нем же стояли два телефона. Других письменных столов Джонас теперь не признавал. Часы показывали десять вечера, так что в номере остались только он и Энджи. Джонас еще не снял синий блейзер и тщательно отглаженные брюки, которые носил весь день, а вот Энджи уже разделась догола. Как он и хотел. Джонас продолжал говорить по телефону с Батом, в Нью-Йорке уже была полночь, но его взгляд не отрывался от Энджи.

— Он исчез, — вводил он Бата в курс дела. — Исчез, как легендарный араб, который сворачивает свой шатер и растворяется в ночи. Полагаю, произошло это не без причины.

Говорил он о Моррисе Чандлере. Тот действительно как сквозь землю провалился. Из «люкса», который он занимал, испарились его вещи. В кабинете практически все лежало на месте, но Джонас полагал, что Чандлер снял копии со всех нужных ему документов. Никакой записки он не оставил. Так что Своим исчезновением Чандлер преподнес неприятный сюрприз.

— Что? Сейчас спрошу у Энджи. — Он оторвал трубку от уха. — Бат хочет знать, не найдется ли у нас какого-нибудь предмета с отпечатками пальцев Чандлера. Может, в его кабинете?

— Нам нет нужды искать их в его кабинете, — ответила Энджи. — Он оставил в нашем баре бутылку абсента. Из личных запасов. Ты же знаешь, эту гадость ему привозят из Гонконга. Кроме него, никто не касается этих бутылок. Разве что я, если наливаю ему рюмку.

— Энджи говорит, что мы можем послать тебе бутылку с отпечатками его пальцев. Я попрошу аккуратно запаковать бутылку, и курьер привезет тебе ее завтра утром… Да, ложись спать. Утром поговорим.

Энджи уже достала из бара бутылку с запрещенным к употреблению в Штатах напитком. Завернула ее в салфетку.

— Абсент… — пробормотал Джонас. — Вроде бы влияет на мозг. Удивительно, чего он так нравился Чандлеру.

— А зачем Бату отпечатки пальцев Чандлера? — спросила Энджи.

Она достала из бара другую бутылку, налила в два стакана бербон. Джонас уже привык к ее маленьким хитростям. Энджи знала, что после такого разговора ему захочется выпить, и наливала ему меньше, чем он отмерил бы себе сам.

— Он не сказал, а я не спросил. Но на месте Морриса Чандлера я бы почаще оглядывался. Бат нарисовал на него зуб.

— Чего ты так и не сделал, — рассмеялась Энджи.

2

Новое шоу Гленда открыла выступлением в отеле «Насьональ» в Гаване. Сэм Стайн попытался устроить ей «Ривьеру», но Мейер Лански ему отказал.

— У Кордов длинные руки, — жаловался Сэм.

Гленда сказала Сэму, что она устала от телевидения и хочет немного порезвиться, выступить в костюме, который она надевала раньше, побаловать зрителей солеными шуточками, с которыми ее и близко не подпустили бы к телекамере. Сэм сомневался, хорошо ли это, но она настояла на своем, сама написала текст и сценарий выступления.

— Это будет сенсация, — пообещала она Сэму.

В первой половине шоу она вернулась к фирменному костюму Гленды Грейсон, в котором выступала много лет: черное балетное трико, черные чулки, алые подвязки и черная шляпа. При этом верхняя часть ног оставалась открытой и черный костюм еще больше подчеркивал белизну кожи.

Станцевав и спев, Гленда уселась на высокий стул, сняла шляпу, тряхнула белокурыми волосами и вновь надела шляпу, уже на самую макушку.

— Господи, у меня такое чувство, будто я вернулась домой! — воскликнула она. — Кто-нибудь из вас представляет себе, какое занудство это телевизионное шоу? Первый из вас, кто крикнет: «И смотреть его такое же занудство», получит пинка под зад. Так или иначе, теперь я точно знаю, что мое призвание — выступать перед живыми зрителями. Эй, вы живые?! Вот и ладушки.

Зал зааплодировал.

— Телевидение считается семейным развлечением. Но семейную жизнь там знают исключительно по сценариям. Согласны? Телевизионный муженек чуть не падает в обморок от изумления, когда жена говорит, что она беременна. «Неужели? Неужели, дорогая? О, как прекрасно! Я не могу в это поверить!» А разве результат мог быть иным, если последние шесть месяцев он долбил женушку по три раза за ночь?

Ей ответил общий смех, который заглушили аплодисменты.

— Маргарет Мид, вы знаете, антрополог, пишет, что некоторые примитивные племена никак не связывают это самое дело и беременность. Но… Американцы-то в двадцатом столетии должны знать, что второе невозможно без первого. Телевидение. Боже ты мой!

Пока Гленда отдыхала, зрителей развлекали дрессированные шимпанзе.

На второе отделение она вышла в наряде из пятидесяти веревочек с нанизанными на них черными бусинами, закрывающими ее от шеи до щиколоток. Под этими бесчисленными бусинами на ней было прямое прозрачное черное платье. При движениях веревочки разлетались, и зрителям казалось, что под платьем у нее ничего нет. А под падающими на нее лучами прожекторов у зрителей создавалось впечатление что она выступает перед ними абсолютно голая. Шквал аплодисментов обрушился на сцену еще до того, как Гленда спела первую песню.

Во втором отделении она не танцевала. Не веселила зрителей миниатюрами. Лишь ходила по сцене и пела, а за ее спиной извивались четверо молодых мужчин в обтягивающих трико телесного цвета.

По окончании шоу зрители вызывали ее шесть раз.

— Я выступаю лучше, чем прежде! — потом кричала она в гримерной. — Мне тридцать восемь лет, а я выступаю лучше, чем прежде!

— На телевидении ты можешь поставить крест, — мрачно пробурчал Сэм. — Теперь путь туда тебе закрыт. Ни одна телекомпания и близко не подойдет к тебе. Слишком уж ты фривольна.

— Слишком уж я хороша!

— И это тоже. Но телевидение на такое не решится. Теперь там царствуют Билли Грэхем, Норман Винсент Пил и президент Эйзенхауэр, который думает, что Америка «богобоязненная страна». Когда Пресли появился в «Шоу Салливана», камеры не показывали его ниже пояса. А ты вышла на сцену голая. И чуть ли не ругалась со сцены. Неужели ты думаешь, что кто-то позволит тебе вытворять такое перед камерами?

— Да там никто об этом и не узнает, — отмахнулась Гленда. — За исключением людей, которые могут позволить себе цены клуба, а уж им-то я понравилась.

— Будем надеяться, что ты права. Но в сценарий все равно придется внести коррективы до того, как мы вернемся в Штаты.

3

— Ты должен понимать, что инициатива исходила не от меня, — втолковывал Джонас Бену Парришу. — Но мы обязаны принимать ответные меры. И твое дело позаботиться о том, чтобы Джо-Энн оказывала полное содействие тем парням, которых я к ней приставил. Пока все не образуется.

Бен кивнул. Его левая рука все еще была в гипсе. Вести машину он не мог. Джо-Энн доставила его в аэропорт Лос-Анджелеса, а Энджи привезла из аэропорта Лас-Вегаса в отель «Семь путешествий». Он прибыл в легком пиджаке в синюю и белую клетку, рубашке с отложным воротничком, серых брюках. В подавленном настроении.

Энджи протянула ему «мартини» с водкой.

— Ты занимаешься контактами с прессой? — перешел к делу Джонас. — У тебя есть связи? Ты можешь организовать публикацию кое-каких материалов?

— Да, сэр.

Джонас вспыхнул:

— Не называй меня «сэр». Или «мистер Корд» Или, не дай Бог, «папа». Моя дочь зовет меня по имени, и я жду от тебя того же. Далее… У меня есть фотографии. И магнитофонная запись. Не нужно быть гением, чтобы понять, как я хочу их использовать. Посмотри сам.

Инфракрасная вспышка проникла под смелый наряд Гленды Грейсон глубже, чем яркие лучи прожекторов. На шести фотографиях размером восемь на десять дюймов, что протянул Бену Джонас, весь наряд Гленды состоял из нанизанных на нитки бусинок, которые, развеваясь, оставляли ее абсолютно голой.

— Боже мой… — ахнул Бен.

— Это она, не так ли? — спросил Джонас. — Ты-то должен знать.

— Она, она. Что это на нее нашло?

— Спроси Энджи.

Энджи пожала плечами:

— А как по-твоему, что на нее нашло? Она думала, Корды ее использовали. Теперь-то ты видишь, к чему это привело.

— Послушай запись, — предложил Джонас.

Энджи нажала клавишу, и бобина с пленкой начала вращаться. Из динамиков раздался голос Гленды. «Итак, парень говорит: «У меня, что бита для бейсбола». А жена качает головой: «Нет. Скорее бита для софтбола[47]». «Старик предлагает молоденькой девчушке встретиться с ним. «Нет, — отказывается она. — Уж больно ты лысый». Он ей отвечает: «Не волосы же должны у меня вставать дыбом…»

Энджи выключила магнитофон.

— Анекдоты, как в тридцатых годах. — Джонас отпил бербона. — Говорят, она в свое время работала стриптизершей. Полагаю, так оно и было.

Бен кивнул:

— Вы хотите, чтобы эти материалы попали в прессу?

— Именно так.

— Хорошо, Джонас. Мне это под силу.

— Только будь осторожен, Бен. Породнившись с нашей семьей, ты вступил в армию, для которой война никогда не кончается.

4

— Черт побери! Черт побери!

Джимми Хоффа лупил кулаком по столу в ресторане клуба частного аэродрома. В зале они сидели втроем, Хоффа, Джон Стефано и Моррис Чандлер, так что взрыв эмоций Хоффы не привлек чьего-либо внимания. За исключением разве что проститутки, в одиночестве коротающей время у стойки.

— Ты же знал, что Корды мерзавцы, — заметил Чандлер.

— А я кто? Тоже не ангел. Или выдумаете, что у меня растут крылышки?

— Едва ли, — сухо ответил Стефано.

— Так почему я должен бояться этих мерзавцев? Клянусь Богом, я вырос на улице! И сам пробивался наверх. Мой папашка не оставил мне ни цента. Не мог оставить. Мне ничего не приносили на блюдечке с голубой каемкой. А вам?

Чандлер покачал головой:

— Я не съел и крошки хлеба, не заработанной собственными руками.

Настроение Хоффы круто переменилось. Он заулыбался:

— Работал ты не столько руками, сколько головой. Знаю я, чем ты занимался.

— Достаточно, парни, — вмешался Стефано. — Самолет только что приземлился. Возможно, прилетел тот человек, которого мы ждем. Сваливай, Мори. Я хочу сказать, тебе пора идти. Ты не должен его видеть.

Чандлер пожал плечами. Допил содержимое стакана и встал.

— Я уже ушел. Удачи вам.

Пять минут спустя в зал вошел мужчина, на лице которого читалась вселенская грусть.

— Это Мальдитеста. — Стефано кивнул в сторону двери. — Выбирай слова, когда будешь с ним говорить.

Никто, за исключением одного или двух донов, не знал настоящего имени Мальдитесты. На уличном жаргоне «вызвать головную боль» означало убийство выстрелом в голову. На итальянском словосочетание «головная боль» писалось как «mal di testa». Эти три слова и образовали псевдоним, закрепившийся за этим человеком после того, как он убил троих или четверых выстрелом в голову. В пятьдесят с небольшим лет Мальдитеста остался стройным, подтянутым, широкоплечим, а седина лишь тронула виски его густых волос. Из-под тяжелых век смотрели грустные карие глаза. Длинный плащ помялся, словно Мальдитеста просидел в нем от взлета до посадки. Войдя в ресторан, не снял он и коричневую шляпу.

По пути к столику, за которым сидели Стефано и Хоффа, он остановился у стойки, выслушал обратившуюся к нему проститутку. По ее улыбке Хоффа и Стефано поняли, что он согласился пообщаться с ней в удобное ему время.

Мужчины встали, чтобы пожать руку наемному убийце.

— Я рад, что вы здесь, — начал Хоффа. — Вы говорили с доном Карло?

— Не спрашивайте, с кем я говорил, — ответил Мальдитеста. — Я никому не скажу и о нашем разговоре.

Хоффа пронзил Мальдитесту суровым взглядом, но с тем же успехом он мог смотреть на дерево, реакции не последовало. Мальдитеста по праву считался одним из лучших профессионалов. За последние двадцать лет он убил восемнадцать мужчин и троих женщин. Про него говорили, что он никогда не промахивается. Более того, ни разу на него не падало подозрение. Его не арестовывали, даже не допрашивали. Стефано слышал о нем, но встретился с ним впервые. Джимми Хоффа даже не слышал.

— Это надо сделать быстро, не оставляя следов, — уточнил он.

Мальдитеста подозвал официантку.

— Мартини с «бифитером» и льдом. Скажите бармену, пусть добавит в мартини четверть чайной ложки вермута, только хорошего вермута. — Он посмотрел на Стефано. — Что тут обычно едят?

— Бифштекс.

Мальдитеста кивнул:

— С кровью. К нему хорошее красное вино. Самое лучшее, какое у вас есть. Сухое. Я бы предпочел бордо, а не бургундское.

— Возможно, вина у нас только калифорнийские, сэр, — предупредила официантка.

Мальдитеста недовольно дернул носом:

— Если это так, пусть бармен подойдет ко мне и скажет, что у него есть.

Хоффа затараторил, едва официантка отошла от столика:

— Будем мы говорить о деле или нет?

— Говорить нам не о чем, мистер Хоффа. Я всегда работаю одинаково. Вы называете имя и дату. Передаете мне деньги, задаток. Что произойдет потом, вас не касается.

Хоффа усмехнулся:

— А если этот парень умрет от тифа?

— Если к назначенной вами дате этого человека застрелит ревнивая жена, вы все равно выплатите мне оговоренную сумму, — холодно ответил Мальдитеста.

— Даже если вы не приложите к этому руку?

— Откуда вы будете знать, приложил я руку или нет? Есть много способов добиться желаемого.

— Как я свяжусь с вами? — спросил Хоффа.

— Никак. Вы не сможете этого сделать. Когда вы узнаете, что ваше поручение выполнено, вы просто передадите деньги дону Карло Вулкано.

— Где гарантии, что вы не удерете, взяв задаток? — спросил Хоффа.

Взгляд глаз под тяжелыми веками переместился на Джона Стефано.

— Джимми… — Стефано говорил так тихо, что Хоффа едва разбирал слова. — Никогда больше не говори такого этому человеку.

Хоффа на мгновение задумался, потом пожал плечами:

— Я не хотел вас обидеть. Но почему я должен сидеть здесь с брифкейсом, набитым деньгами, если основную сумму вы получите через дона Карло?

— Я всегда лично встречаюсь с заказчиками, — ответил Мальдитеста. — Я хочу знать, как они выглядят, на случай, что потом мне придется их разыскивать.

5

Энджи обняла плачущую и дрожащую блондинку.

— Не волнуйся, мы позаботимся о тебе. Все кончено. Мы тебя защитим.

Чуть позже они вылезли из черного «порше» и вошли в кабину лифта, который доставил их из подземного гаража на пятый этаж отеля «Семь путешествий», где дожидался Джонас.

— Этот негодяй избил ее, — пояснила Энджи, когда они вошли в гостиную.

Джонас, как обычно, сидел за кофейным столиком.

— Что? Он все узнал?

Энджи покачала головой:

— Нет. Просто у него такие привычки.

Джонас поднялся, шагнул к блондинке:

— Ей нужен врач?

— Нет, — блондинка покачала головой. Губы распухли, напоминая оладьи, и кровоточили, правый глаз затек, на левой скуле наливался синяк. — Доктор мне не нужен. Дайте мне выпить! Джина!

Джонас взял ее за руку и помог сесть на диван. Энджи прошла к бару.

— Ты его сфотографировала? — спросил Джонас.

Девушка кивнула:

— Думаю, да.

— Пленку уже проявляют, — добавила Энджи. — Мы скоро все узнаем.

— Мы и подумать не могли, что он тебя изобьет, — покачал головой Джонас. — Я полагал, что он обычный мужик. Как тебя зовут?

— Викки, — пробормотала девушка.

— Мы все тебе компенсируем, Викки, — продолжал Джонас. — Увеличим вознаграждение, поможем уехать из Вегаса, устроим тебя на новом месте. Может, найдем тебе хорошую работу, если ты больше не хочешь этим заниматься.

Викки кивнула:

— Не хочу. Второй раз на меня набрасываются с кулаками.

— Ты уверена, что доктор не нужен?

Девушка кивнула.

— Зубы на месте. А губы, глаз… Через пару недель будут, как новенькие. — Она схватила стакан, который принесла Энджи, и тремя большими глотками осушила его. — Так-то лучше. — Она отдала стакан Энджи.

— Ты можешь рассказать, что ты видела и слышала? — спросил Джонас.

— Ничего не слышала. Видела… Сначала вошли трое мужчин. Чандлер, Джимми Хоффа, третьего я видела раньше, запомнила по большим сигарам. Чандлер ушел до того, как появился четвертый… тот самый.

— Принеси фотографии, — попросил Джонас Энджи.

Энджи разложила на столике с полдюжины фотографий. Викки указала на Джона Стефано — мужчину с сигарой. А вот фотографии того, кто ее избил, не было.

Служба безопасности «Корд энтерпрайзез» нашла Чандлера через день после его исчезновения из отеля «Семь путешествий». И с тех пор следила за ним. Впрочем, он особо и не скрывался, что облегчало их задачу. До Джонаса дошел слух, что Чандлер станет управляющим новым отелем-казино, открытие которого намечалось на следующий год. И его поездка в аэропорт могла означать только одно: прибывала важная персона.

Не раз пользовавшийся услугами частного аэропорта, Джонас, естественно, знал о существовании закрытого клуба у взлетной полосы, служившего местом встреч для разных людей, прибывавших в Лас-Вегас с различными целями. Несколько месяцев тому назад ему удалось посадить на место бармена своего человека. Он-то и завербовал Викки, положив ей пятьсот долларов в месяц, вне зависимости от того, делала она что-то или нет. Агенты Джонаса установили в комнате Викки магнитофон и фотокамеру, включавшиеся нажатием кнопки у кровати девушки. Ранее пленки и фотографии Викки, как говорил Джонас, «развлекали, но не более того».

Бармен просил Викки обращать особое внимание на тех, кто появлялся в клубе с Моррисом Чандлером. Но впервые в ее сети угодила нужная рыбка, и теперь она могла рассчитывать на премию, сфотографировав и записав на пленку голос компаньона Чандлера.

— Он сказал что-нибудь интересное? — спросил Джонас.

Викки покачала головой:

— Вы можете послушать, но…

— Ты будешь спать в «люксе» миссис Уайэтт. Прими ванну, закажи обед. Как я и говорил, мы для тебя что-нибудь придумаем. Больше тебе не придется работать на аэродроме. Ты знаешь, кто я?

— Знаю… мистер Корд.

— Тогда ты должна знать, что я слов на ветер не бросаю. Если я пообещал позаботиться о тебе, значит, так и будет.

6

Через полчаса после того как Викки, которую чуть шатало от выпитого джина, ушла в «люкс» Энджи, из лаборатории принесли фотографии.

Оборудование у Викки стояло самое лучшее, и девушка знала, когда нажимать на кнопку. Она пользовалась пленкой шириной тридцать пять миллиметров, так что фотографии восемь на десять дюймов мускулистого, среднего возраста мужчины с внушительным «прибором» вышли очень четкие.

— Хотел бы я знать, кто он такой, — пробурчал Джонас. — Один комплект фотографий немедленно отправь Бату. Другой — лейтенанту Дрейгону из полиции Лос-Анджелеса, третий — детективу Бейкеру с Манхаттана. Покажи их Бену Парришу. Этот тип знает всех. Есть у тебя другие предложения?

— Бату надо послать два комплекта, — ответила Энджи. — Один он отправит Тони. Может, кто-то из «Вашингтон пост» узнает этого человека. Она, возможно…

— Дельная мысль, — кивнул Джонас. — Отправь Бату два комплекта.

Они послушали пленку. Удары, наносимые Викки, ее крики, плач, мольбы. Мужчина же, пока находился в комнате девушки, не произнес ни слова.

7

Лорена Пастор подняла вуаль и всмотрелась в бесстрастную физиономию Бена Парриша. Он счел необходимым улыбнуться одними губами, отпил «мартини» с водкой. Загипсованная левая рука по-прежнему не позволяла ему водить машину, так что в ресторан в Малибу его привезла Лорена.

— Не могу в это поверить, Бенджамин. — Она покачала головой. — Не могу поверить, что ты сдался и начал работать на Джонаса Корда.

— Я не работаю на него, Лорена. Но ты, я полагаю, знаешь, что этот Джонас умеет заставить людей делать то, что ему нужно. И потом, я все-таки женат на его дочери.

— Оба вы хороши. Она вышла за тебя, потому что хотела досадить отцу. А вот почему ты женился, я не имею ни малейшего понятия.

— Если она вышла за меня замуж, чтобы досадить отцу, то ее задумка не удалась, — отпарировал Бен. — Поначалу он злился, но теперь, похоже, ничего не имеет против.

Лорена и себе заказала «мартини» с водкой. Допила первый стакан и кивком предложила официанту принести второй.

— Ты говоришь, у тебя есть интересный материал. Не понимаю, почему ты обратился ко мне? Какой тебе резон снабжать меня информацией? Я должна знать правду, Бен. Тебя послал Джонас?

Парриш кивнул. Она улыбнулась, на мгновение закрыла глаза.

— У меня остались о нем самые лучшие воспоминания. Я как раз переходила из актрис в обозреватели. Процесс, как ты сам понимаешь, мучительный, и тут подвернулся он. Можешь себе представить, сколь приятно сорокалетней увядающей красотке заполучить молодого, симпатичного, богатого жеребца. Я с ним летала. Помнится, перепугалась до смерти.

— Напугать он может, это точно.

— Нас познакомил Невада Смит, — продолжала Лорена. — Тоже был отменный жеребец.

— Ты, похоже, никого не пропускала, не так ли, Лорена?

— В свое время, да. Не будь я столь стара и уродлива, я бы попыталась обворожить и тебя. По крайней мере, ты мог бы показать мне свое сокровище, о котором так много говорят.

— В машине по пути назад.

— Обещаешь? Дашь посмотреть и потрогать?

— Обещаю, — рассмеялся Парриш. — Посмотришь и потрогаешь.

Официант принес им по второму стакану. Она пригубила «мартини».

— Так что ты принес?

— Магнитофонную запись. И фотографии. Нового клубного шоу Гленды Грейсон, которое открылось в Гаване. Она выходит на сцену практически голой. А какие у нее монологи! Можно считать, что с телевидением она распрощалась навсегда.

— Ага. Теперь мне все понятно. Она разошлась с «Корд продакшнс». И теперь Джонас хочет показать ей, кто в доме хозяин.

— Она действительно работает в Гаване. Фотографии и запись сделаны во время выступления.

Лорена вздохнула:

— Боюсь, я ничем не смогу тебе помочь, Бен.

— Но почему?

— Не думаю, что Уолт это опубликует. Почему-то он настроен против Джонаса. Он хотел дать материал о Маргит Литтл. Более того, приказал использовать его. А вот этого он не напечатает. Не думаю, что он поможет Джонасу утопить Гленду Грейсон.

— Кажется, я знаю почему.

— Тогда ты знаешь больше меня. — Лорена вздохнула. — Отнеси фотографии и пленки Эдне. С ней у тебя проблем не будет.

— Но ее колонку не публикуют в шестидесяти восьми газетах.

— Их у нее сорок шесть. Тоже немало. А после первой публикации Уолту не останется ничего другого, как разрешить и мне проехаться по этому поводу. Покажи-ка фотографии.

Лорена Пастор открыла большой конверт из плотной бумаги, просмотрела фотографии Гленды Грейсон, выступающей на сцене гаванского клуба.

— На телевидение ее больше не пустят, — кивнула она. — А газеты, которые не напечатают эти фотографии, распишут во всех подробностях, что на них изображено. Если и монологи будут под стать фотографиям, хранители общественной морали впадут в истерику.

8

Бат привез в Лас-Вегас результаты фэбээровского исследования бутылки из-под абсента. Пока Джонас читал документ, добытый Тони, он наблюдал в телескоп за девушками на крыше другого отеля.

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ БЮРО РАССЛЕДОВАНИЙ

ВАШИНГТОН

ДЖ. ЭДГАР ГУВЕР, ДИРЕКТОР

Дактилоскопическая лаборатория Федерального бюро расследований провела необходимые исследования бутылки из-под вина, не имеющей этикетки, и установила следующее.

На бутылке обнаружены следы отпечатков пальцев четырех человек: двоих — плохо различимые, двоих — четкие. Состояние плохо различимых отпечатков пальцев не позволяет с уверенностью сказать, принадлежат ли они людям, отпечатки пальцев которых имеются в архиве ФБР. Установлено, что четкие отпечатки принадлежат известным Бюро индивидуумам:

1) Анджеле Бурнс Деймон Лэтем, родившейся в Йонкерсе, штат Нью-Йорк, 21 мая 1918 г. 11 марта 1941 г. она была арестована почтовыми инспекторами в Уайт-Плейнсе, штат Нью-Йорк, по обвинению в краже из почтовых ящиков. При обыске в ее квартире были обнаружены также поддельные банкноты. Ее признали виновной в краже из почтовых ящиков и приговорили к пяти годам тюремного заключения. 20 июня 1941 г. ее перевели в федеральную женскую тюрьму…»

Джонас перевернул страницу. Об Анджеле он и так все знал.

«2) Морису Коуэну, родившемуся в Нью-Йорке, штат Нью-Йорк, 26 апреля 1882 г. О Морисе Коуэне Бюро известно следующее:

а) 3 мая 1900 г. Морис Коуэн был арестован в Новом Орлеане, штат Луизиана, по обвинению в мошенничестве. Впоследствии судебный иск был отозван;

б) 8 августа 1900 г. Морис Коуэн был арестован в Новом Орлеане, штат Луизиана, по обвинению в мошенничестве. Суд приговорил Мориса Коуэна к году тюрьмы. 21 сентября 1900 г. Коуэна перевели в тюрьму штата Луизиана, из которой он вышел 21 сентября 1901 г.;

в) 17 марта 1903 г. Морис Коуэн был арестован в Хьюстоне, штат Техас, по обвинению в бродяжничестве. Приговорен к месяцу дорожных работ. Освобожден 18 апреля 1903 г.;

г) 4 июня 1927 г. Морис Коуэн был арестован в Детройте, штат Мичиган, по обвинению в пособничестве убийству. Обвинение снято за отсутствием улик. Освобожден из тюрьмы округа Уэйн 19 августа 1927 г.;

д) 23 января 1932 г. Морис Коуэн был арестован в округе Лукас по обвинению в нарушении национального «сухого закона» и законов штата Огайо, запрещающих торговлю спиртными напитками. Приговорен к трехлетнему тюремному заключению. Отбывал наказание в тюрьме штата Огайо с 27 февраля 1932 г. Освобожден досрочно 2 мая 1934 г.

Предположительно, Морис Коуэн был членом Пурпурной банды.

Более никакой информацией о криминальной деятельности Мориса Коуэна Бюро не располагает».

Джонас плотоядно улыбнулся:

— Так вот, значит, кто у нас Моррис Чандлер.

— Интересно, что бы мы выяснили, поинтересовавшись прошлым Невады Смита? — спросил Бат.

Лицо Джонаса потемнело.

— Нет! — крикнул он. — Даже не думай об этом. Не смей даже… Сукин сын! — Он схватил пузырек с таблетками, открутил крышку, вытряхнул на ладонь крохотную капсулу, отправил в рот и четверть минуты сидел, закрыв глаза.

— Могу я тебе помочь?

Джонас покачал головой:

— Таблетка поможет.

Бат смотрел на Джонаса. Сказать хотелось многое, но язык не слушался. Господи, как же трудно быть сыном такого…

— Слушай меня, — продолжил Джонас. — Не вздумай проверять Неваду. Это был удивительный человек.

— Лучше тебя? — Фраза эта вырвалась у Бата непроизвольно. Он-то хотел успокоить отца. — Я имею в виду…

— Да, — прервал его Джонас. — Лучше меня. Лучше старика, я про своего отца. В определенном смысле. Невада знал о жизни то, что никому не известно. Жаль, что вы не сошлись с ним ближе. Я… — Он тяжело вздохнул. — Итак… Чандлер — это Коуэн. Преступник-рецидивист. Боже ты мой!

Глава XXVII

1

Бат и Маргит Литтл сидели в уютном чешском ресторанчике в Беверли-Хиллз. На столике горели свечи. Они уже отобедали и теперь допивали вино. Рука Бата лежала на руке девушки.

— Маргит… — говорил он тихо, почти шепотом. — Возможно, мой вопрос не станет для тебя сюрпризом. Ты поедешь со мной в отель?

— Не думаю, что это здравая идея, Бат, — ответила она.

— Иной раз лучше всего подчиниться велению сердца, а не разума.

Маргит вздохнула:

— Для меня это не сюрприз. Я знала, что ты попросишь меня об этом, если я вновь соглашусь пообедать с тобой. Наверное, если бы я не хотела услышать этот вопрос, то не приняла бы твоего приглашения.

Вместе они обедали уже в четвертый раз. Из их разговоров за обеденным столиком Бат уяснил, что Маргит далеко не так наивна, как могло показаться с первого взгляда. Наоборот, ее отличали расчетливость и напористость, она знала, чего хотела и как этого добиться. Она знала, что молодость и талант — ее козыри. Она прекрасно держалась перед камерой. В перспективе она могла пойти гораздо дальше Гленды Грейсон, и последнее также не составляло для нее тайны.

— Если тебя не оскорбил мой вопрос, меня не оскорбит твой отказ, — улыбнулся Бат.

— Не оскорбил, я знала, что от этого вопроса мне никуда не деться. Его задают все, рано или поздно. Но я полагаю, что это лишнее.

— Почему?

— Твой отец. Он будет в ярости. Не так ли?

— Ну, во-первых, ему незачем знать об этом. А во-вторых, ты же не его собственность. Он говорил, что любит тебя? Предлагал выйти за него замуж?

Маргит покачала головой.

— Вот видишь…

Бат допил вино. Теперь уже Маргит накрыла его руку своей.

— Хорошо, Бат. — На ее губах заиграла кокетливая улыбка. — Полагаю, чем больше у девушки надежных друзей, тем для нее лучше.

2

Они совокупились на диване, а потом, когда им стало тесно, скатились на толстый ковер, где и кончили, Бат — в полном изнеможении, а Маргит — переполненная энергией. Она встала и в танце прошлась по комнате. Бат, как завороженный, не отрывал от нее глаз. Впервые он видел женщину, которая выбривала лобок. Маргит тряхнула головой, села на диван.

— Есть у тебя «Олд башмиллз»? — спросила она. Джонас приучил ее к ирландскому виски, и она всегда заказывала его перед обедом. — Хочется выпить.

— Я похотливый соблазнитель, — улыбнулся Бат. — Заранее заказал бутылку, надеясь, что смогу заманить тебя сюда.

Он налил виски в два стакана, добавил льда.

— За следующий сезон. — Он поднял стакан.

— За следующий сезон, — согласилась она.

— Он будет очень успешным для нас.

Маргит задумчиво посмотрела на него, потом кивнула.

— «Маргит шоу», — промурлыкал он.

Именно Бат предложил это название, опустив фамилию Маргит[48]. Бат сел на диван рядом с девушкой, положил руку на чисто выбритый лобок, начал поглаживать влажную ложбинку. Маргит чуть раздвинула ноги, откинулась на спинку дивана, удовлетворенно вздохнула.

3

Гримерная клуба «Океанский дом» в Майами-Бич не шла ни в какое сравнение с гримерной концертного зала отеля «Насьональ» в Гаване» или «Фламинго» в Лас-Вегасе. Гленда стояла под душем в тронутой ржавчиной стальной кабинке, отделенной от гримерной брезентовой занавеской. Амелия держала наготове большое махровое полотенце, понимая, что ее звезде придется вытираться и одеваться в присутствии двух мужчин.

Джон Стефано сидел на стуле (дивана в гримерной не было) и курил большую сигару. Сэм Стайн расположился на другом стуле.

— Дай мне что-нибудь выпить, Амелия! — крикнула Гленда. — Господи, дай же мне шотландского.

Амелия повесила полотенце на крючок, шагнула к туалетному столику, на котором ждала бутылка «Блэк энд Уайт».

Холодильник в гримерной также отсутствовал, поэтому не было и льда, но Амелия уже поняла, что главное для Гленды — виски, а не лед или содовая. Она плеснула виски в стакан для воды, подала в душевую и тут же получила его назад, уже пустой.

— Что привело тебя в Майами-Бич, Джон? — спросила Гленда.

— Ничего особенного.

Гленда выключила воду и отодвинула занавеску. На мгновение Стефано увидел ее голой, потом Амелия закутала Гленду в полотенце. Пока та вытиралась, Амелия старалась встать между Глендой и мужчинами. Протянула ей трусики, бюстгальтер из белого шелка, Гленда надела их и прошла в гримерную.

— Спасибо, Амелия.

Амелия знала, что это означает: более в ее присутствии нет необходимости и ей предлагается выйти за дверь.

— Говоришь, ничего особенного. — Гленда села у туалетного столика, вновь налила себе виски. — Это хорошо.

— Не будем дурить друг другу голову, — вмешался Сэм. — Джона расстроила статья Эдны Троттер.

— Неизбежное зло шоу-бизнеса, — пожала плечами Гленда. — Этим сплетницам рот не заткнешь.

— Фотографии. — Стефано покачал головой. — Не только фотографии, но и магнитофонная запись. Как такое могло случиться! Служба безопасности отеля имела четкие инструкции…

— Однако случилось, — прервала его Гленда. — Не по моей вине, и…

— Какая разница, чья тут вина, — насупился Стефано. — Тридцать, сорок газет напечатали эту гадость. Потом еще пятьдесят плюс журналы. Наши инвестиции в тебя под угрозой.

— Что ты хочешь этим сказать?

Ответ она получила от Сэма.

— Я предупреждал тебя, Гленда. Ты отрезала себе путь на телевидение.

— К черту телевидение, — бросила она. — Меня тошнит от этого говняного сюсюкания.

— Это еще не все, — вставил Стефано. — Тебя хотели видеть в лучших клубах этого полушария… потому что ты была телезвездой. А теперь… — Он вскинул руки. — Теперь ты еще одна артистка, которая поет, танцует и отпускает соленые шуточки.

— «Еще одна артистка», — повторила она. — Я — еще одна артистка? Гленда Грейсон — еще одна артистка?

Джон Стефано поднялся:

— Мы заключили сделку. Мы сказали, что тебе всегда будет, где выступать, и не отказываемся от своих слов. Мы тебя не бросаем. Ты будешь работать и дальше. Но на текущий момент самые большие залы более не проявляют к тебе интереса. Может, со временем ситуация изменится.

Стефано положил руку на обнаженное плечо Гленды.

— Как насчет обеда после второго шоу? — спросил он.

Гленда искоса глянула на Сэма, тот едва заметно кивнул.

— Хорошо. Почему нет?

— Тогда до встречи. — И Стефано вышел из гримерной.

— Сэм! Как же мы докатились до такого?

Сэм Стайн встал, подошел к ней:

— Я все равно ставлю на тебя. Но мы должны поработать над репертуаром.

Их взгляды встретились, в глазах Гленды стояли слезы.

— Только не говори, что мне пора изображать милую старушку, которая вышучивает своего мужа, детей и внуков да рассказывает о том, какие забавные приключения выпали на ее долю, когда она в последний раз пошла в супермаркет. Сэм, что же это такое? У нас все было хорошо, пока не появились эти Корды, а вслед за ними и эта чертова мафия…

— Не ассоциируй Стефано с мафией, — предупредил ее Сэм. — Лучше тебе этого не говорить.

— Который из Кордов подставил меня? — спросила она. — Кто передал эти фотографии и пленку Эдне Троттер?

— Я не знаю.

— Если бы я знала наверняка, что это Бат, я бы убила его. Клянусь Богом, убила бы!

4

Бат и Мейер Лански, оба в смокингах, переходили из одного зала отеля-казино «Ривьера» в другой. Едва ли Бат мог найти лучшего гида. Мейер по-прежнему утверждал, что он всего лишь менеджер, ведающий вопросами питания, но, судя по знакам почтения, выказываемым как сотрудниками, так и игроками, его место в управленческой иерархии отеля оценивалось несколько выше.

— Вы не играете, Бат, не так ли?

— За столами — нет.

— И не начинайте. — Лански покачал головой. — Посмотрите на этих людей. У нас идет честная игра, но некоторые из них сегодня вечером оставят здесь целые состояния. И знаете почему? Азартные игры для них, что наркотик.

— Играть можно и по-другому.

— Да. Я сам игрок. Как и вы. Как ваш отец. Риск будоражит кровь. Шагнуть чуть дальше, высунуться чуть больше. Вы позволите высказать личное мнение?

— Валяйте.

— Вы ведете себя глупо. Или вы думаете, что ваш отец не узнает, кто привез в Гавану Маргит Литтл?

— А кто ему скажет, Мейер?

— Только не я. Уверяю вас, я не скажу ни слова. Но пилот, стюард…

— Об этом я позаботился, — сухо ответил Бат.

— Вам кажется, что позаботились. Но признайтесь. Вам особо хотелось уложить ее в свою постель, потому что вы знали, что она — любовница…

— Она ему не принадлежит, — прервал Мейера Бат.

— Попробуйте сказать ему об этом. Только не говорите, что я вам помогаю.

— Если он узнает о нашей поездке, я скажу, что мы останавливались в «Насьонале».

Лански отвел Бата в свой обеденный кабинет с окнами, выходящими в концертный зал. За Маргит Бат намеревался подняться в номер через полчаса. Это время он хотел провести с Лански один на один.

— У меня есть к вам серьезный разговор.

Они сели за столик на четверых. Белая льняная скатерть, серебряные приборы, фарфоровая посуда. Все по высшему разряду.

Мейер Лански разлил в хрустальные стаканы «Чивас Регал». Закурил. Сигарету он старался держать под столом, чтобы дым не достигал ноздрей Бата.

— Я хочу оказать вам услугу и попросить вас помочь мне в одном деле, — продолжил Бат.

— Мне нравится ваш подход, — улыбнулся Лански.

— Благодарю. Вам не понравится то, что я сейчас скажу, но, пожалуйста, поверьте, я знаю, о чем говорю. Вы американец…

— Поляк, — поправил его Лански.

— Американец, — повторил Бат. — Как и мой отец. Но моя мать — кубинка. И я… Да, теперь я тоже американец. Но я знаю Латинскую Америку. И знаю Кубу.

— Вы намерены сказать мне, что эти… немытые с гор готовы войти в Гавану и захватить власть.

— Готовьте запасные позиции, Мейер. Вот что я хочу вам сказать. Они вам понадобятся.

— Я верю, что вы говорите от чистого сердца.

— Вы думаете, его племянница не знает, что к чему? — спросил Бат.

Лански пожал плечами:

— Так или иначе, запасных позиций у меня нет. Все мои деньги вложены в этот отель.

— Если возникнет такая необходимость, мы всегда возьмем вас на работу. По крайней мере, позаботьтесь о том, чтобы иметь возможность выбраться отсюда. Без стрельбы здесь не обойдется.

Лански кивнул:

— Спасибо за предупреждение. Так чем я могу вам помочь?

— Я хочу показать вам фотографии. Мне надо знать, кто этот человек. — Из внутреннего кармана пиджака Бат достал конверт, вынул из него несколько фотографий. — Знаете его?

Лански взял фотографии, нахмурился.

— Как вам удалось его сфотографировать?

— Подробностей не знаю. Этим занимался отец.

— Проститутка, — догадался Лански. — Его сфотографировала проститутка.

Бат кивнул:

— Вы знаете, кто он?

Лански вдавил окурок в пепельницу. Закрыл глаза.

— Знаю. Что вам о нем известно?

— Пару недель тому назад он встречался с Джимми Хоффой и Моррисом Чандлером. Чандлер, кстати, на самом деле Морис Коуэн.

— Совершенно верно. Мелкая сошка. Но… — Лански постучал пальцем по фотографиям. — Этот человек — не мелкая сошка.

— Вы его знаете?

— Я с ним встречался. Мне не нравится его занятие, и я бы не хотел, чтобы вы подумали, что он один из моих друзей.

— А чем он занимается, Мейер?

— Он — наемный убийца. Имени его я не знаю. Все зовут его Мальдитеста. Вы понимаете, что это означает?

Бат задумался, затем кивнул:

— Головная боль, на жаргоне — убить человека выстрелом в голову.

— Я поделюсь с вами информацией, которую с радостью заполучило бы ФБР. Только не подумайте, что я готов поручиться за свои слова. Это всего лишь слухи, но… Говорят, именно Мальдитеста убил Алберта Анастасиа. Теперь вы понимаете, что это за человек.

— С Анастасиа он расправился лихо, — кивнул Бат.

— Именно так. Вошел в парикмахерскую, разрядил револьвер в Анастасиа, бросил оружие на пол и вышел на улицу. Я уверен, что других его фотографий просто не существует. Держу пари, копы показывали парикмахерам тысячи фотографий. Но Мальдитесты на них не было. Его ни разу не арестовывали.

— Кто он? — спросил Бат. — Где скрывается?

— Кто он, я не знаю. В Америке максимум шесть человек знают его настоящее имя и как его найти.

— Допустим, вы захотели связаться с ним. Это возможно?

— Не хочу я с ним связываться.

— А если приспичит?

— Мне пришлось бы кое с кем поговорить. С Карло Гамбино. С Вулкано… Счастливчиком Лучано. Доны больше никого не хотят убивать, стараются обходиться без этого. Но если уж они решили, что человека надо убрать, они наверняка обратятся к Мальдитесте. Он берет немалые деньги, но и гарантирует результат. Они говорят, что он их ни разу не подвел. Возможно, так оно и есть.

— А может, секрет его успеха в том, что он не берется за заведомо невыполнимые задания? — предположил Бат.

— Возможно, вы правы.

— Раз он встречался с Хоффой и Чандлером, значит…

— Вы или ваш отец, — мрачно закончил Лански.

5

Бат сидел в гостиной «люкса» Джонаса на пятом этаже отеля «Семь путешествий». Догадываясь, что отец не в духе, он налил себе шотландского. Джонас уговаривал бутылку бербона.

— Как ты думаешь, скольких женщин ты должен оттрахать? — спросил Джонас. Как и предупреждала Маргит, он был в ярости. — Впрочем, мне это без разницы, но я думаю, ты мог бы держаться подальше от моих женщин!

— И кто же эти твои женщины? — холодно спросил Бат.

— Ты это отлично знаешь. Говорю тебе, только подойди к Энджи, и духу твоего здесь не будет. Я тебя уволю, лишу наследства, близко к себе не подпущу!

— Давай определимся. — Бат усмехнулся. — Энджи — твоя, Тони — моя, а насчет остальных… пусть победит сильнейший.

— Ты считаешь, что я должен соревноваться с тобой? — В голосе Джонаса слышалось негодование. Он покачал головой. — Нет, парень. Не выйдет. Если я говорю, что ты должен держаться от Маргит подальше, так оно и будет. Потому что я этого хочу!

— Не… рассчитывай… на это!

— О? Что ж, может, мы прямо сейчас и разойдемся. Я уж не знаю, что ты возомнил о себе.

— Я всего лишь твой сын, — пожал плечами Бат. — Ты отказался от Рины, когда отец велел тебе держаться от нее подальше? Вроде бы нет. Ему пришлось жениться на ней, чтобы…

— Не трогай моего отца! Ты о нем ничего не знаешь!

— Мне говорили, что я похож на вас обоих, — ответил Бат.

— Мой отец умер в двадцать пятом году. Кто мог рассказать тебе о моем отце? Только Невада, а у него не было случая поговорить с тобой.

— Он многое рассказал Джо-Энн, а она — мне.

Джонас пренебрежительно фыркнул:

— Ясно. Вы, значит, спелись. Сладкая парочка. Ладно. Черт с тобой.

Бат поднялся, прошел к бару. Вылил шотландское в раковину.

— Хорошо. Черт со мной. Вот только… Я выяснил, кто избил эту проститутку. Малоприятный тип. Никто не знает его настоящего имени, но все зовут его Мальдитеста. Это означает…

— Я знаю, что это означает. Наемный убийца.

— Совершенно верно. Наемный убийца. Самый опасный и удачливый из всех.

— И кого…

— Одного из нас. Может, обоих.

Джонас встал. Указал на место, где только что сидел Бат.

— Ради Бога, сядь. — Теперь он подошел к бару, наполнил стакан. — Слушай, ты мне не нравишься. А я — тебе. И я не знаю, сможем ли мы ужиться друг с другом. Но если вопрос поставлен ребром: застрелят кого-то из нас или нет, думаю, нам придется встать плечом к плечу, пока мы с этим не разберемся.

— Ничего другого просто не остается, — кивнул Бат.

6

Сенатор Джон Макклеллан занимал пост председателя Комиссии по расследованию злоупотреблений в области труда и капитала, известной больше как Комиссия Макклеллана. Он всецело доверял юрисконсульту комиссии Роберту Френсису Кеннеди и предоставлял молодому человеку неограниченную свободу в определении круга конфликтных ситуаций, принимаемых к рассмотрению комиссией. Сенатор знал, что особую антипатию у его любимчика вызывали тимстеры, но его это не слишком волновало, тимстеры традиционно голосовали за республиканцев. Короче, Бобби Кеннеди мертвой хваткой вцепился в тимстеров, и заседания комиссии в значительной степени благодаря участию в них Джимми Хоффы, широко освещались прессой. К вящему удовольствию сенатора.

Казалось бы, что могло быть общего между величественным старшим сенатором из Арканзаса, с громадным лысым черепом, в тяжелых роговых очках, и светловолосым молодым юристом из Массачусетса, так и не избавившимся от бостонского акцента. Однако они отлично сработались.

А во вспыльчивом, скорым на ответ Джимми Хоффе они нашли мальчика для битья. И когда тот являлся на заседания комиссии, пресса ловила каждое слово.

— Мистер Хоффа, в своих предыдущих показаниях вы охарактеризовали Пенсионный фонд центральных штатов как трастовый фонд, аккумулирующий деньги членов профсоюза и вкладывающий их в различные предприятия и ценные бумаги с тем, чтобы выплачивать пенсии членам профсоюза, уходящим на заслуженный отдых. Я не ошибся?

Для того чтобы сидеть, положив ногу на ногу, и при этом говорить в микрофон, Хоффе пришлось развернуть стул боком, и говорил он через плечо.

Хоффа улыбнулся и кивнул:

— Ни в коем разе, господин юрисконсульт. Вы же слышали мои показания.

— Да-да. И вы — один из попечителей фонда, не так ли, мистер Хоффа?

— Я об этом уже говорил.

— И куда фонд вкладывает свои деньги?

— Я говорил и об этом. Не хочу повторяться.

— Скажите, мистер Хоффа, фонд инвестирует средства в строительство отеля и казино в Лас-Вегасе, штат Невада?

— Да. Эти отели приносят немалую прибыль.

Глаза Бобби Кеннеди переместились с Хоффы на второй ряд стульев, поставленных для слушателей, где сидела Тони Максим. Их взгляды на мгновение встретились.

— Для того чтобы эти инвестиции приносили при быль, вы должны получить лицензию в Комитете азартных игр штата Невада, — продолжил Кеннеди. Это так?

Хоффа кивнул:

— Совершенно верно. С этим проблем не будет.

— Давайте разберемся, так ли это, мистер Хоффа. Вы уже подали заявку на получение лицензии, в которой перечислили управляющих и директоров компании, созданной для управления отелем-казино.

— Все акции будут принадлежать фонду. Прибыль будет выплачиваться в форме дивидендов. От этого выиграют все члены профсоюза.

— Выиграют, если вы получите лицензию.

— Мы ее получим. — Хоффа хищно улыбнулся.

— Это большой вопрос. Вы знакомы с пунктом пятьсот семьдесят один действующего законодательства штата Невада в части дополнения одна тысяча триста два?

— Я не пытаюсь запомнить все законы, господин юрисконсульт. Вам, возможно, это удается. Полагаю, это ваша работа, знать, сколько у нас законов и о чем говорит каждый из них. У меня хватает других забот.

— В этом дополнении, мистер Хоффа, указано, что лицензия на организацию казино не может быть выдана человеку с преступным прошлым и фирме, среди управляющих или директоров которой есть люди, отсидевшие в тюрьме. Вам это известно, не так ли?

— Что-то такое я слышал, господин юрисконсульт.

— Очень хорошо. И вас не заботит преступное прошлое одного из ваших управляющих?

Хоффа повернулся, наклонился к микрофону.

— Среди моих управляющих таких нет, мистер Кеннеди.

— Ой ли? А как насчет мистера Мориса Коуэна?

Хоффа заулыбался:

— Вы попали в «молоко», господин юрисконсульт. В нашей компании нет ни одного Коуэна.

Кеннеди открыл папку, что лежала перед ним на столе. Вновь посмотрел на Тони.

— Человек, который называет себя Моррисом Чандлером, в действительности Морис Коуэн. Перечень правонарушений мистера Коуэна представлен в нашу комиссию ФБР. Много лет тому назад он отсидел год в луизианской тюрьме за мошенничество. Еще два года провел в тюрьме Огайо за нарушение «сухого закона». Более того, он сидел и в Техасе за бродяжничество. ФБР полагает, что он был членом Пурпурной банды. Вы ни о чем этом не знали, когда назначали его на пост управляющего вашей компанией, мистер Хоффа?

— Не имел ни малейшего понятия. Если все это правда, в чем я очень сомневаюсь, я слышу об этом впервые.

Кеннеди закрыл папку:

— Полагаю, в Комитете азартных игр штата Невада вам укажут, что все это следовало выяснить до того, как вы наняли мистера Коуэна.

— Ладно, — кивнул Хоффа. — А теперь послушайте меня. «Корд хотелз» владеет в Вегасе отелем-казино и строит второй. Один из директоров компании — некая миссис Уайэтт. Можете проверить. Миссис Уайэтт сидела в тюрьме не «много лет тому назад», как мистер Чандлер, а в очень недалеком прошлом. И не за то, что продавала спиртное в период действия «сухого закона». Миссис Уайэтт отправили в тюрьму за кражу почтовых отправлений из ящиков. Ваши проверяльщики могут нарыть кое-что еще. При аресте у нее обнаружили поддельные купюры. Так кто у нас чистенький, мистер Кеннеди? У ваших друзей Кордов тоже рыльце в пушку!

7

Тони открыла дверь и пригласила Бата войти в ее вашингтонскую квартиру. Они пришли к выводу, что в создавшейся ситуации им не стоит встречаться в его отеле или идти вместе в ресторан.

— Мне очень жаль, Бат, — говорила она искренне. — Честное слово. Я и не подозревала, что ворошу осиное гнездо.

Бат бросил пальто на стул.

— Мой отец говорит, ну и черт с ними. Он даже рад, что все так вышло. Энджи подала заявление об уходе.

— Бедная Энджи…

— Она от этого только выиграла. Он женится на ней. На Рождество. На ранчо.

Тони опустилась на диван.

— Господи… А в прошлом году я думала, что до следующего Рождества он не дотянет.

— У него был хороший год. Он много работал, а тут еще эта драчка… Ему это только на пользу. Размеренная жизнь — не для него.

— Я удивлена, что он снова едет на ранчо.

— Джонас говорил, что хочет продать его. Наверное, тоже думал, что для него следующего Рождества не будет. А теперь рад, что не продал. Если у него есть дом, так это ранчо. Он собирает гостей. Мы тоже приглашены. Даже Моника.

— Я не уверена, что смогу поехать в этом году, Бат. Мои отец и мать…

— Тони, — прервал он ее, — ты должна поехать. Там будет моя мать. И мой отчим Вирхилио Эскаланте. Моя мать не видела тебя с той поры, как мы учились в Кембридже. Она хочет вновь встретиться с тобой. И потом… возможно, для меня это будет последнее Рождество на ранчо. Старик и я очень близки к полному разрыву.

— Я не могу в это поверить.

— Лучше поверь. Больше терпеть нет сил.

— Он пригласил Монику? — спросила Тони. — Собирается жениться на Энджи в присутствии… — Тони покачала головой. — Наверное, это его стиль. Король всегда прав.

— Думаю, дело не в этом, — заметил Бат. — Скорее, он собирает тех, кто ему дорог.

— На свою свадьбу.

— Совершенно верно. Это еще не все новости. Джо-Энн беременна.

— Счастливица. — В голосе Тони слышался не только сарказм, но и грусть.

8

Как обычно, после любовных ласк Тони надела трусики. Эта привычка Тони всегда забавляла Бата. С тех пор, как он впервые раздел ее двенадцать лет тому назад, она совсем не прибавила в весе. Кожа оставалась такой же упругой, и лишь морщинки около глаз показывали, что она уже не юная девушка.

Бат потянулся за трусами, потом улыбнулся и оставил их лежать на месте — Тони нравилось, когда он оставался голым. Бат за это время набрал несколько фунтов. Скорее потому, что с войны он вернулся в Гарвард очень уж тощим. За годы шрамы цветом чуть ли не слились с кожей. Тони, во всяком случае, их уже не замечала. Маленькие, уютные, теплые комнаты квартиры Тони в Джорджтауне располагали к тому, чтобы ходить по ним нагишом. А кроме того, Бат знал, что Тони не оставит его «молодца» в покое.

Они вернулись в гостиную. Тони пошевелила угли в облицованном мрамором камине. Бат налил в два бокала французского коньяка, они сели на диван.

— Бобби Кеннеди вцепился в Хоффу, как бульдог, — заметила Тони. — И помешать ему может только одно.

— Что же?

— Выборы шестидесятого года. Дик Никсон — большой друг Хоффы. Он застопорит расследование. А может, и оправдает Хоффу.

— Значит, твой приятель Кеннеди должен стать президентом. Тебе придется попотеть, чтобы убедить в этом Джонаса Корда.

Тони приникла лицом к животу Бата, взяла его член в руку, лизнула.

— На Рождество я поеду с тобой на ранчо. Но мне надо провести какое-то время во Флориде, до или после. Моргана настаивает на моем приезде.

— Зачем ты ей понадобилась?

— Ты же знаешь Моргану. Она всегда полагала, что в круг ее обязанностей входит и устройство моей личной жизни.

— И что она придумала на этот раз?

— Она говорила с кем-то из «Майами геральд». Возможно, я стану вашингтонским корреспондентом этой газеты. А может, и редактором отдела политики.

— То есть будешь жить во Флориде?

Она обхватила пенис Бата губами, прежде чем ответить.

— М-м-м-м.

— Тони…

— М-м-м?

— Надо ли мне напоминать, что я тебя люблю?

Она подняла голову:

— Я тоже люблю тебя. Все время старалась разлюбить. Ничего не получилось. А любить-то тебя нелегко, знаешь ли.

— Да уж, до идеала мне далеко.

Тони пробежалась языком по члену Бата, от мошонки до крайней плоти.

— Разговор принимает серьезный оборот, Бат.

— Я хочу жениться на тебе. Хочу, чтобы у нас был дом, дети.

— Это можно устроить. Ты сдашь приемный экзамен во флоридскую коллегию адвокатов. Мы сможем жить в Форт-Лодердейле, работать вместе. Тебе не нужен Джонас.

— Я нужен ему, — вздохнул Бат.

— Ты прав, — кивнула Тони. — От такой мысли все опускается.

Глава XXVIII

1

Джонас Корд и Анджела Уайэтт поженились на ранчо в канун Рождества. В семь вечера прибывший по этому поводу мировой судья расписал их в присутствии Бата и Тони, Джо-Энн и Бена, Сони и Вирхилио, Моники и Билла. Энджи разрезала свадебный пирог и скормила первый кусок Джонасу. На этот раз большой стол не накрывали, ограничившись фуршетом. Собирались группками, разговаривали.

Тони очень тронуло отношение Джонаса к Энджи: он гордился женой, хотел защитить от любых напастей. Джонас изменился еще больше. От инфаркта он совершенно оправился, но постоянно прислушивался к собственному организму. Он еще больше похудел. Стал экономным в движениях, даже в словах. Но ощущение исходящей от него силы осталось. Джонас по-прежнему притягивал к себе людей, уже не лев на покое, но лев, зализавший раны, готовый вновь броситься в бой.

По случаю свадьбы Энджи и Джонаса Тони и Бат решили не объявлять о своем решении пожениться. Публично они могли сообщить об этом и позже. Бат ввел в курс дела мать, Тони — отца и мачеху, остальные ничего не знали.

Джонас увидел, что Тони стоит одна у рождественской елки, разглядывая бумажные гирлянды, возможно, сравнивая их с бусами из кукурузных зерен, которыми украшали елку Невада и Робер. Он подошел, взял Тони за руку, сжал ее.

— Ты никогда не была такой красивой, как сегодня.

— Благодарю за комплимент, мистер Корд. И вы с каждой нашей встречей выглядите все лучше.

Джонас улыбнулся:

— Что мне в тебе нравится, так это умение сказать человеку приятное. Хорошо бы и Бату научиться этому у тебя. Но я серьезно. Ты ослепительно красива. И перестань называть меня мистер Корд. Чтобы ко мне так обращалась самая красивая женщина в доме, может, за исключением моей Энджи… я этого не потерплю.

— Джонас… Вы действительно так думаете? Самая красивая…

— Истинно так. И платье фантастическое.

— Его купил мне Бат, специально для сегодняшнего вечера.

— Мальчик делает успехи.

В спальне, перед тем как они вышли к свадебной церемонии, Бат распаковал платье цвета коралла с серебряной вышивкой. И Тони без ложной скромности признала, что платье красивое, а она в нем действительно ослепительна.

Бат в этот вечер не оставлял Тони без присмотра. Заметив, что она очень уж увлечена разговором с Джонасом, оставил Джо-Энн, Монику и Билла Толлера, взял со стола два стакана с шотландским и направился к ним.

— Я знаю, где Чандлер. — Он повернулся к Тони. — Извини. Пару слов о делах.

— Так что там с Чандлером? — Джонас и не пытался скрыть, что на Чандлера ему сегодня глубоко наплевать, но раз сын настаивает, он готов выслушать его.

— Он в Род-Айленде[49]. Так как азартные игры в Род-Айленде запрещены, лицензия на открытие казино там не требуется, поэтому преступное прошлое Чандлера не мешает ему управлять неким заведением. Занятное место. Туда приезжают не только из Бостона, но даже из Хартфорда, чтобы поиграть, а потом утешиться с проститутками.

— Значит, он остался на плаву.

— Можно сказать, что да, только из большого озера попал в маленький, затянутый ряской пруд.

К ним присоединилась Моника. Это Рождество не заставило Тони изменить уже сложившееся мнение: Моника — та еще сучка.

— Мне нравится твое платье. — Голос ее, однако, сочился пренебрежением. Те же слова, только чуть раньше, услышала от нее и Энджи. Сама Моника была в простеньком черном платье, выделяющемся разве что одним: глубоким декольте. — А где новобрачная, Джонас?

Энджи стояла у бара, наливая бербон для Джонаса. Подошла к нему, протянула стакан. Несомненно, что бы ни говорил Джонас Тони, Энджи — самая красивая женщина в доме.

— Я рада, что вы все смогли приехать сегодня. — Слова ее предназначались главным образом Монике.

— Я бы ни за какие деньги не пропустила это событие, — ответила та.

— Мы с Энджи отправляемся в свадебное путешествие в Париж и Лондон, — объявил Джонас.

— Я целую вечность не была в Париже, — вздохнула Моника.

Бат заметил, что его мать стоит у большого стола с едой, оглядываясь, вероятно, не зная, к кому подойти. Он взял Тони под руку и увлек к матери.

— Madré.— Бат протянул к ней руки.

Соня улыбнулась и пришла в раскрытые объятия.

— Бостон, — напомнила она Тони.

— Да, давно мы не виделись, — кивнула та. — Слишком давно.

— Ваше решение очень меня порадовало. Джонасу вы еще ничего не сказали, так?

Тони покачала головой:

— Еще нет.

Тони встретилась с Соней, когда сеньора Эскаланте приехала в Штаты, чтобы навестить Бата. Он еще учился в Гарварде. Тогда ей было за сорок, теперь она разменяла шестой десяток, но сохранила удивительную красоту. Чуть раньше Соня разговаривала с Джонасом. Как с добрым давним другом.

К ним подошли Джонас и Энджи.

— Я скоро стану дедушкой. — Джонас мотнул головой в сторону Джо-Энн.

— Поздравляю вас обоих, — ответила Соня.

Когда они летели в Неваду, Бат сказал Тони, что Джо-Энн проиграла борьбу с отцом. Выходила замуж, чтобы досадить Джонасу, а в итоге он полностью подчинил ее мужа своему влиянию, превратив в послушного песика «Хотела ли она забеременеть», — задал Бат риторический вопрос. И подвел печальный итог: «Не складываются у нас семейные отношения».

2

Практически те же слова услышала Джо-Энн от Моники, когда они стояли у окна, глядя в темноту, в этот год снег припозднился и не успел укутать землю к Рождеству.

— Он обожает своего ублюдка, — добавила Моника.

Джо-Энн пожала плечами:

— Для него это дар небес.

— Учти, что могут объявиться и новые, особенно после его смерти. Но ты — его единственный законный ребенок. Он не может лишить тебя наследства.

— Еще как может, — возразила Джо-Энн. — Я консультировалась у юристов. С помощью завещания. Если грамотно его составить, он может оставить все свое состояние Энджи, Бату или кому-то еще, было б желание.

— Ты хочешь сказать, что тебе придется просить милостыню у этого ублюдка.

— Ты не слишком наблюдательна.

— О чем ты? — спросила Моника.

— Напрасно ты думаешь, что он так уж любит Бата. Разве ты не видишь, какие напряженные у них отношения? Если б не эта свадьба, они бы вцепились друг другу в горло. Я полагаю, дело идет к полному разрыву.

Моника рассмеялась:

— Нам остается надеяться, что так оно и будет.

Джо-Энн покачала головой:

— Не уверена, что мне этого хочется.

3

— Всего лишь несколько минут. — Джонас увлек Бата в маленький кабинет. — Надолго я тебя не задержу.

Он закрыл дверь, задвинул засов.

— Вроде бы этот день должен быть для меня счастливым. — Он сел в обитое черной потрескавшейся кожей кресло. — И я не хочу, чтобы кто-нибудь видел, что это не так.

— А что тебя гложет? — полюбопытствовал Бат. — Ты только что женился на потрясающе красивой, абсолютно преданной тебе женщине.

Джонас пожал плечами.

— И четвертый квартал мы закончили неплохо, и спонсор готов купить новую развлекательную программу, звезду которой мы оба трахали. Так что… — Он шумно выдохнул. — Может, мне уехать в Европу не на две недели? Не лучше ли нам с Энджи пробыть там недель шесть? А то и шесть месяцев? К чему это приведет?

— Ты сойдешь с ума, вот к чему. Что за игру ты затеял?

— Вопрос в том, сможешь ли ты везти этот воз? Надеюсь, ты меня понимаешь? Не пройдешь ли мимо такой сделки, что я заключил с «Феникс эйркрафт»? Не начнешь ли съемки новой передачи, которую нам придется самим и спонсировать? Не внесешь ли ненужные изменения в «Маргит шоу»?

— Другими словами, буду ли я принимать решения после твоего отъезда?

— Не могу с тобой согласиться. Решения ты принимаешь уже давно. И Бог с тобой. Ты далеко не мальчик. А я устал. У меня новая красавица жена. А отмерено мне, скорее всего, не так уж много времени. Но я должен спешить домой уже через две недели, потому что не уверен, сможешь ли ты заменить меня на более долгий срок. Так что скажи мне правду. Как, по-твоему, сможешь?

Бат покраснел:

— Я считал, что мы должны работать в паре.

— Так мы и делали.

— Нет, — Бат покачал головой. — Я всего лишь мальчик на побегушках. И меня от этого тошнит.

— Ты никогда не был мальчиком на побегушках! — взревел Джонас. — Я могу нанимать мальчиков на побегушках за пятую часть твоего жалования. Я позволил тебе перестроить нашу компанию. Да кем ты себя считаешь, черт побери?

— Я тот, кем был бы ты, если б твой отец не умер молодым, — ответил Бат. — Сын, который может что-то предлагать, но упаси его Бог принимать самостоятельные решения.

— Сколько можно поминать моего отца? Давай лучше вернемся к тому, с чего мы начали. Допустим, я решу выйти на пенсию в пятьдесят пять. Ты готов взять на себя управление всей компанией?

— Я…

— Я не говорю, что ты не имеешь права на ошибку. Я тоже ошибался. Но ты можешь сказать мне, готов ли ты встать во главе КЭ и руководить ею без меня?

— А как ты думаешь? — спросил Бат.

— Какая разница, как я думаю? Главное, что думаешь ты.

— Ты ставишь меня…

— Правильно, — прервал его Джонас. — В этом вся соль. Я ставлю тебя между молотом и наковальней. Именно там изо дня в день и будет твое место, когда ты возглавишь КЭ. А еще тебе не помешает ум. И сила духа.

— Ума тебе не занимать, — осторожно заметил Бат. — Да и по силе духа мало кто сравнится с тобой.

Джонас пожал плечами:

— Я еще не ушел на пенсию. Так что без этого мне не обойтись.

Бат вскинул голову:

— Во мне есть все то, что и в тебе. Мне передалось все лучшее.

— Это понятно. Так ты готов?

Бат кивнул:

— Да. Думаю, что да. Я готов.

Лицо Джонаса закаменело.

— А я вот думаю, что нет. И твоя уверенность, что ты готов занять мое место, лучшее подтверждение моей правоты. Когда мой отец умер, я понимал, что мне еще рано вставать у руля. Но выбора у меня не было. Мне пришлось встать на его место. И не проходило и дня, чтобы я не жалел о том, что не могу обратиться к старику за советом. Ты не такой. Ты отвергаешь мою помощь. Тебе она, что кость в горле. Ты эгоист, Бат.

— Интересно, от кого мне достались эти гены? — фыркнул Бат.

Джонас потянулся за бутылкой бербона. Его рука дрожала, когда он наполнял стакан.

— Иди. Тони ждет не дождется, когда ты ей вставишь. Мы должны все уладить до того, как я и Энджи уедем в Европу. Займемся этим завтра. Рождество — не Рождество, дело не терпит отлагательств. Мы должны найти взаимоприемлемое решение. Или мы останемся отцом и сыном, или разойдемся навсегда.

4

Вскоре после полуночи Джонас увел новобрачную в спальню. Немногим позже ушли и Бат с Тони.

В теплой спальне Тони быстренько разделась, оставшись, как обычно, в трусиках. С собой они взяли бутылку французского коньяка. Тони налила им по капельке, а Бат подложил дров в камин. Они выпили коньяк, легли в постель. Только под одеялом Тони сняла трусики и положила их на столик у кровати. Столик у кровати Бата тоже не остался пустым, на него лег короткоствольный револьвер «смит-и-вессон».

— Неужели все так плохо? — спросила Тони.

— Нет. Обычная мера предосторожности.

— Так не хочется сейчас думать об этом.

И примерно с час они думали лишь друг о друге, после чего заснули.

Вернее, заснула Тони. А вот у Бата разнылась рана. Такое случалось очень редко. После того, как он носил тяжести в правой руке. Вот и теперь Бат лежал без сна, прислушиваясь к тупой боли в правом боку, где ныли поврежденные пулей мышцы.

Он выскользнул из кровати, налил себе коньяку. Сидя в кресле, наблюдал за искорками, вспыхивающими над багряно-красными углями. Он ничего не сказал Тони о последней стычке с отцом. И не собирался рассказывать, пока они не уедут отсюда. Форт-Лодердейл… Почему нет?

Старые раны… Они докучали и Дэйву Эмори. Ему пуля угодила в ногу. Это цена, которую ты платишь за то, что стал пехотинцем, говорил Дэйв. Он также говорил…

Может, ты и не зря платил эту цену. Бату вспомнились ночи в Бельгии, когда они чувствовали: что-то не так. Просто чувствовали, без всяких признаков опасности. Как-то ночью Бат тихонько вылез из одиночного окопа за две минуты до того, как немец, каким-то образом оказавшийся на их позициях, ударил кинжалом в то место, где недавно находился Бат. Немец умер, потому что у пехотинца развивается шестое чувство… Да. Тот краут не был пехотинцем.

Как в ту ночь… Бат ничего не слышал. Но что-то почувствовал. Что-то не так, как в ту ночь, когда немец ударил в пустоту окопа своим кинжалом.

Он не стал натягивать брюки, надевать халат. Схватил револьвер и выскользнул из спальни в одних трусах.

В доме все спали. Ни одной зажженной лампы. Красный отсвет углей в камине. Полная тишина. Но Бату потребовалась лишь минута, чтобы понять, что тревога охватила его не зря…

Открытая входная дверь.

5

Джонас сунул под язык таблетку нитроглицерина. Схватился за грудь.

Мужчина в коричневом пальто, в коричневой широкополой шляпе, держащий в руке автоматический пистолет с глушителем, нацеленный на Джонаса и Энджи, пожал плечами:

— Может, Бог потрудится за меня. Может, мне и не придется стрелять.

— Я предложу вам лучшую сделку, — прохрипел Джонас.

— Вы бы удивились, узнав, сколько людей обращались ко мне с таким предложением, — ответил Мальдитеста. — Согласившись, я бы подписал себе смертный приговор. — Он покачал головой. — Мы уже ударили по рукам, так что…

Энджи, совершенно голая, бросилась на Джонаса, закрывая его от выстрела. Она рыдала.

— И какой у вас уговор? — спросил Джонас. — Только я? Не она?

Мальдитеста вновь покачал головой:

— Только вы, мистер Корд. Даже не ваш сын.

— И вы сразу уйдете? Могу я вам верить?

— Мне заплачено за одного, — ответил наемный убийца. — Если им понадобится второй, они заплатят вновь. И… Я профессионал. Больно не будет. Если ваша дама подвинется. Все будет куда легче, чем боль от сердечного приступа. Оттолкните вашу даму, мистер Корд.

— Делай, что он говорит, — приказал Джонас.

— Нет! — выкрикнула Энджи.

— Вы бизнесмен, мистер Корд, — продолжал Мальдитеста. — И понимаете, что я не держу на вас зла. Это моя работа. Так я зарабатываю на жизнь. Человек должен делать то, что умеет. Я получил задание, мне за него заплатили. Вы можете это понять. Объясните и ей.

— Энджи… — прошептал Джонас. — Слезь с меня. Пусть он получит то, за чем пришел. Он прав.

Энджи мотнула головой и еще крепче прижалась к Джонасу.

— Раз уж другого выхода нет, придется убивать вас обоих, — вздохнул Мальдитеста.

6

— Черта с два…

Мальдитеста на мгновение застыл, потом оглянулся.

— Мистер Корд-младший, — пробурчал он. — С револьвером, нацеленным мне в спину. Что ж. Мой пистолет нацелен на вашего отца и его жену. Вы думаете, что успеете пришить меня до того, как я пришью одного из них? Или обоих. Даже с пулей в спине я смогу раз или два нажать на спусковой крючок. Патовая ситуация, не так ли?

Энджи скатилась с Джонаса и вскочила на ноги. Встала между ним и Мальдитестой.

— Не патовая. Теперь ты можешь убить только меня.

Джонас попытался выбраться из кровати.

— Нет! — воскликнул Бат. — Оставайся за ней. Ее он не застрелит.

— Вы так думаете? — спросил Мальдитеста у Бата. — А это еще кто? Да у нас тут целая толпа. Еще и ружье.

Тони обошла Бата, чтобы оказаться сбоку от Мальдитесты. В руках она держала подаренный Невадой винчестер.

— Итак, — пробормотал Мальдитеста, — вопрос в том, ценят ли здесь жизнь новой миссис Корд? Полагаю, вы — Тони Максим. — Он коротко глянул на Тони. — Ружье вам бы лучше опустить вниз. Не дай Бог, выстрелит. И тогда миссис Корд умрет. По крайней мере, одна. Так насколько важна ее жизнь для Кордов?

Дуло револьвера Бата, уперлось в спину Мальдитесты.

— А насколько важен твой спинной мозг? Вот ты ее убьешь, а я тебя — нет. Я прострелю тебе позвоночник. И остаток дней ты проведешь в невадской тюрьме. Ходить ты не сможешь, оправляться будешь под себя. Я не собираюсь убивать тебя, Мальдитеста. Только покалечу. Об этом ты не подумал?

Мальдитеста застонал, словно Бат уже прострелил его.

— Если я брошу пистолет, вы позволите мне уйти? Я выполнял свою работу, ничего более.

— Конечно. Работа есть работа.

Мальдитеста колебался еще с полминуты, прокручивая в голове возможные варианты, потом его пистолет упал на пол.

Бат схватил бутылку шампанского, стоявшую на столике, тяжелую, лишь наполовину пустую, поднял ее и со всего размаху ударил по голове Мальдитесты.

Тот упал на колени, затем распластался на полу.

— Мы… же… договорились.

— Я солгал, — ответил Бат, вновь замахиваясь бутылкой.

7

— И он солгал, — добавила Тони, вытаскивая револьвер из внутреннего кармана пальто Мальдитесты.

Джонас, тяжело дыша, сидел на кровати.

— Надо вызвать доктора. — Энджи, уже накинув шелковый халатик, направилась к телефону.

— Нет, — остановил ее Джонас. — Доктор не нужен. Обойдемся таблеткой. Она мне поможет. Нитроглицерин снимает боль.

— Боль — это следствие, — возразила Энджи. — А надо устранять причину. И мы должны вызвать…

— Мы обойдемся и без полиции, — оборвал ее Бат. Посмотрел на безжизненное тело Мальдитесты. — Кроме нас четверых об этом никто не знает.

— За исключением тех, кто его послал, — возразила Энджи.

— Уж они-то точно не обратятся в полицию, — усмехнулся Бат. — Я оттащу его в пустыню и похороню. Искать его тут никто не будет. Остальные спят. Других свидетелей нет.

— Я помогу, — вызвалась Энджи.

— Потом нам надо избавиться от его автомобиля, — добавил Бат. — Он наверняка добирался сюда не на своих двоих. Отгоним его миль на пятьдесят и бросим.

— Этим можно заняться и утром, — вставил Джонас.

8

Бат и Энджи волокли тело Мальдитесты. Тони несла инструмент: лопату и кирку. От холодного ветра их защищали джинсы, овчинные полушубки, сапоги, перчатки и шляпы.

Луна уже спускалась к горизонту. До кромешной тьмы оставалось не более получаса. Они прошли не меньше мили, прежде чем Бат остановился, взял у Тони кирку и начал разбивать мерзлую землю. К счастью, мороз схватил ее всего на несколько дюймов, так что могилу он вырыл быстро.

Тони склонилась над убитым, обшарила карманы. Но не нашла каких-либо документов, удостоверяющих личность.

Потом они скатили тело в яму. Бат засыпал ее землей, которую они плотно утоптали. Они еще не успели дойти до дома, как ветер занес безымянную могилу пылью и песком, так что они сами едва ли смогли бы отыскать ее.

9

Когда они вошли в дом, Джонас сидел в гостиной. Он бросил в камин несколько поленьев, которые теперь горели жарким пламенем.

— Я голоден, — пожаловался он. — И не смотрите на бутылку. Чуть-чуть мне можно. Врачи советуют. Бербон снимает напряжение… то самое, что вызывает боль.

— Я посмотрю, что осталось на кухне. — Энджи посмотрела на Бата с Тони. — Есть будете?

Они дружно покачали головами. Бат налил в два стакана шотландского.

— Что ж… — Джонас помолчал. — Я говорил, что нам надо разобраться… вот мы и разобрались.

Бат встал рядом с креслом отца, положил руку ему на плечо.

— И что же ты решил?

— Боюсь, я чего-то не понимаю, — подала голос Тони. — С чем вы разбираетесь?

Джонас посмотрел на нее. Она стояла у камина в джинсах и шерстяной рубашке.

— Прежде чем я что-то скажу, я хочу знать, какие у вас отношения с Батом.

— Мы собираемся пожениться, — ответил Бат. — И сказали бы тебе об этом до отъезда в Нью-Йорк.

Джонас улыбнулся, кивнул:

— Давно я не слышал таких хороших новостей. Сегодня… Энджи жертвовала жизнью, чтобы спасти меня. Я могу отплатить ей только одним: жить как можно дольше. Доктора говорят, что мне нельзя перенапрягаться. А как можно руководить такой корпорацией без перенапряжения?

Бат подошел к Тони, взял ее за руку.

— Ты вот считаешь себя мальчиком на побегушках, — продолжал Джонас. — Я никогда не отводил тебе такой роли. Признаю, приглядывал за тобой, чтобы в любой момент подстраховать. Больше этого не будет. Я уезжаю с Энджи в Европу. Не знаю, сколько мы там пробудем и когда вернемся. Может, через шесть месяцев. Не знаю. И по возвращении я не собираюсь лезть в дела Империи Кордов. — Он усмехнулся. — В то, что от нее останется.

Улыбнулся и Бат, покачав головой:

— Ты же никогда не успокоишься.

Джонас пожал плечами:

— Шанс у тебя есть. Этого ты и хотел, не так ли? Я думаю, ты еще к этому не готов, но… я-то побывал в куда более худшем положении.

— Отдайте ему еще один приказ, Джонас, — вмешалась Тони. — Заставьте его взять отпуск.

Джонас одарил Бата притворно грозным взглядом.

— Так оно и будет. Я все еще председатель совета директоров и приказываю тебе взять отпуск.

— Как только…

— Никаких «как только», черт побери! Мой старик оказался не таким уж незаменимым. Как и я. Да и ты тоже.

Бат вздохнул:

— Если дела…

— Бат, — прервал его Джонас. — Женись на Тони. Устройте себе настоящий медовый месяц. Настоящий, без телефонных разговоров. — Он помолчал. Чувствовалось, что слова даются ему нелегко. — Ты мой сын. Ты мне куда дороже, чем все эти компании, которые могут рассыпаться в мое отсутствие. Жаль, что я не говорил тебе этого раньше, но… видишь ли… — У него перехватило дыхание. — Я люблю тебя, сын, — взгляд его переместился на Тони. — И тебя тоже. И Энджи. Бат… Тебе приказывает не твой начальник. Тебя просит отец.

— Хорошо, — кивнул Бат. — И… надеюсь, ты понимаешь… Нет, с чего тебе это понимать? Я должен прямо об этом сказать. Я тоже люблю тебя.

Джонас заулыбался:

— Мы только что порушили семейную традицию Кордов.

Он смеялся с текущими по щекам слезами.

Эпилог

Джонас и Энджи вернулись из Европы как раз к открытию Фоли-Кабаре в отеле «Корд Интерконтинентал Вегас».

Рекламные щиты извещали об участии в шоу Мориса Шевалье, Гленды Грейсон и Маргит Литтл. Строилось шоу точно так же, как и в Фоли-Бержер, а постановкой руководил лично Поль Дерваль, владелец и управляющий парижского Фоли.

Никогда еще на одной сцене ночного клуба не появлялось одновременно так много девушек. Впервые в Америке их костюмы скорее открывали тело, чем прикрывали его. В одной из сцен девушки плавали в бассейне, вынесенном на сцену. В другой — катались на коньках по настоящему льду.

Маргит танцевала одна. Пусть и в трико, она казалась монахиней в сравнении с артистками кордебалета. Открытие ее телешоу намечалось на октябрь, и Бат не хотел подпортить ее карьеру на телевидении.

Шевалье, как обычно, появился в цилиндре и с тросточкой, немного потанцевал, но главным образом пел свои знаменитые песни, такие, как «Валентина», «C’est Magnifique»[50] и самый последний хит «Возблагодарим небеса за молоденьких девушек».

Гленда Грейсон в первом отделении вышла на освобожденную от декораций сцену в черном цилиндре, черной грации и черных чулках, оканчивающихся посередине бедра и оставляющих открытой белоснежную кожу верхней части ног. Держались чулки на красных подвязках. Она пела и смешила зрителей оригинальными миниатюрами, вновь вернувшись к любимой присказке: «Вы не поверите, но…» Вернула она в свой репертуар и коронную фразу: «Голда, смени фамилию. Пожалуйста!» Фраза эта всегда вызывала овацию. А у тех, кто знал Голду с давних пор, на глазах наворачивались слезы.

— Про кого-то из великих комиков говорили, что он может рассмешить человека, а в следующую минуту заставить его заплакать, — изрекла Джо-Энн, сидевшая за столиком с Батом и Тони, Джонасом и Энджи. После рождения дочери она впервые вышла в свет.

Второй раз Гленда появилась на сцене в самом конце второго отделения. В вертолете размером в три четверти от настоящего. Вертолет пролетел над столиками, разумеется подвешенный на длинном тросе, и приземлился на сцене, вызвав шквал аплодисментов.

Четверо молодых танцоров подняли Гленду на руки, а потом опустили на сцену. На ней был костюм, закрывший ей дорогу на телевидение: пятьдесят ниток черных бусин, спускающихся с плеч до пола. Только теперь под бусины она ничего не надела. Виртуозность осветителей, однако, не позволяла зрителям увидеть лишнее. Они понимали, что под бусинами ничего нет, но, как ни щурились, тела ее не видели. Когда Гленда двигалась, свет или тускнел, или изменял свой цвет. Осветители отрабатывали этот номер две недели.

Шевалье вышел на сцену в белом фраке и белом галстуке. Они с Глендой вместе пели песни, которые принесли им известность.

Стояли они на возвышении, а вокруг кружили танцоры. Девушки в головных уборах из перьев, в боа из перьев, с голыми грудью, животом, бедрами. Наряд танцоров состоял лишь из блестящих узеньких трусиков.

Музыка стала громче и заглушила пение. Вертолет вновь опустился на сцену. Шевалье подвел к нему Гленду. Четверо танцоров подошли, чтобы переправить ее в вертолет. В последний момент Гленда завела руки назад и расстегнула застежку на шее. Нитки с бусинами упали на пол. Танцоры подняли ее. Спиной к зрителям, абсолютно голую. Пока вертолет не исчез где-то под потолком, Гленде хлопали стоя.

Джонас улыбнулся Бату:

— Ты вновь сделал из нее звезду. А она затащит тебя к себе в постель.

Бат пожал плечами:

— Возможно.

— Я могу пообещать вам одно, — вмешалась Тони. — Трахаться они больше не будут.

Джо-Энн рассмеялась.

— Он же Корд, — напомнила она.

— Отец, я хочу поблагодарить тебя за то, что ты возобновил контракт с Полем Дервалем и Фоли.

— Прервав ради этого отпуск, — уточнил Джонас.

— Кстати, об отпуске. — Тони повернулась к мужу. — Когда ты собираешься отдохнуть? Когда мы уедем в отпуск?

— Трудно сказать.

— Ты стал незаменимым, сынок? — полюбопытствовал Джонас. — Неужели ты не учишься на ошибках других? Я-то думал, что ты возьмешь отпуск…

— Спокойнее… — Энджи взяла Джонаса за руку.

Джонас указал на Тони.

— …до того, как у нее вырастет живот, — докончил он свою мысль. — Я вот никогда не отдыхал в Акапулько. Почему бы вам не поехать туда, поплавать…

— Я не хочу плавать, — прервала его Тони. — Я хочу увидеть осенний Париж. Долго гулять по улицам. С большим животом такое невозможно.

— Отправляйся в отпуск, Бат! — рыкнул Джонас. — Немедленно!

— Я думал, ты мне больше не приказываешь, — мягко заметил Бат.

— Я тебе больше не босс, но по-прежнему отец! И требую, чтобы ты выполнял желания этой девушки!

— Ты хочешь остаться в Вегасе и в мое отсутствие взять руководство на себя?

Джонас покачал головой:

— В понедельник мы с Энджи летим в Гонолулу. Потом на Таити. Затем в Австралию и Новую Зеландию.

Бат, хмурясь, повернулся к Тони.

— Париж… На неделю?

— На две, — твердо заявила Тони.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Один из престижных районов Лос-Анджелеса. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Кварта — 0,95 л.

3

Bugs (англ.) — чокнутый, рехнувшийся.

4

Strip (англ.) — длинный, узкий кусок, полоса.

5

Устройства, зашифровывающие информацию (в данном случае звук человеческого голоса) на входе (в микрофоне) и расшифровывающие на выходе (в динамике).

6

Пренебрежительное прозвище евреев в Америке.

7

Настойка на полыни.

8

Гардинг, Уоррен (1865–1923) — 29-й президент США от Респ. партии (1921–1923).

9

Джонас — английский вариант библейского имени Иона.

10

Административный центр Уэстчестера, пригородного округа Нью-Йорка.

11

Слово «веревка» в английском языке может обозначаться как string (стринг), так и cord (корд), то есть Джонас подобрал себе фамилию-синоним.

12

Батиста-и-Сальдивар Рубен Фульхенсио (1901–1973), диктатор Кубы в 1934—44 и 1952—58 гг. В 1940—44 и 1954—58 гг. занимал пост президента страны.

13

Североамериканцев (исп.).

14

Кто говорит? (исп.).

15

Вилья Франсиско (настоящее имя Доротео Аранго, известен также под именем Панчо Вилья) — руководитель крестьянского восстания на севере Мексики в период Мексиканской революции 1910–1917 гг.)

16

Ах, Джонас, ты американец! Ты не англичанин! Ты говоришь по-американски! (фр.).

17

Видишь, какой он у меня, дорогой. А твой хорош? (фр.).

18

Да, очень хорош (фр.).

19

В самом деле? Покажи (фр.).

20

Пожалуйста. Достаточно хорош? (фр.).

21

Просто красавец (фр.).

22

Первое офицерское звание в военно-морском флоте США.

23

От библ. Иуда.

24

Пренебрежительное прозвище немцев.

25

Наружу! Наружу! Быстро! (нем.).

26

Французский кружок (фр.).

27

Что вы сказали? (исп.).

28

Жевательная резинка! Шоколад! (исп.).

29

Сапата, Эмилиано (1879–1919) — руководитель крестьянского движения в Мексиканской революции 1910–1917 гг.

30

Речь идет об одном из профсоюзных лидеров 30–60 гг., основателе профсоюза рабочих-автостроителей.

31

Среди прочего английское слово Bat означает дубина.

32

Разговорное название профсоюза водителей грузового транспорта. (International Brotherhood of Teamsters), одного из крупнейших в Америке.

33

Суббота (идиш).

34

Учебное заведение, готовящее священнослужителей.

35

Ирландцы. Итальянцы. Католики. Штурмовики (иск. нем.).

36

Административным центр одного из пригородов Нью-Йорка.

37

Никчемный человек, пустое место (идиш).

38

«Дом Пантеры» (um.).

39

Чурбан (идиш).

40

Акоста, да Коста (Acosta, da Costa) Уриель (ок. 1585–1640), голландский мыслитель-вольнодумец еврейского происхождения. За выступления против догм иудаизма, веры в бессмертие души подвергался преследованиям, покончил жизнь самоубийством.

41

Колдер, Александр (1898–1976), американский скульптор-абстракционист. Особо известен подвесными подвижными конструкциями («мобилями»), которые выполнял из металлических листов и проволоки.

42

Племянник! Джонас Энрике Рауль! Добро пожаловать! (исп.).

43

Позвольте представить вам синьориту Гленду Грейсон (исп.).

44

Какая красавица (исп.).

45

Она твоя протеже? (исп.).

46

Речь идет о бизнесменах.

47

Soft (англ.) — мягкий.

48

Логика Бата понятна. Слово «литтл» означает маленький, маленькое. То есть «Маргит Литтл шоу» воспринимается как «Маленькое шоу Маргит».

49

Штат на севере США.

50

Это великолепно (фр.).

Content

Гарольд Роббинс
Властелины удачи

Пролог

Глава I

1

2

Глава II

1

2

3

4

5

6

Глава III

1

2

3

4

5

6

Глава IV

1

2

3

4

5

6

Глава V

1

2

3

Глава VI

1

2

3

4

Глава VII

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава VIII

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава IX

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава X

1

2

3

4

Глава XI

1

2

3

4

5

6

7

Глава XII

1

2

3

4

5

Глава XIII

1

2

3

4

5

6

7

Глава XIV

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава XV

1

2

3

4

5

Глава XVI

1

2

3

4

5

6

7

Глава XVII

1

2

3

4

5

6

Глава XVIII

1

2

3

4

5

Глава XIX

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Глава XX

1

2

3

4

5

6

Глава XXI

1

2

3

4

5

6

7

Глава XXII

1

2

3

4

5

Глава XIII

1

2

3

4

5

6

7

Глава XXIV

1

2

3

4

5

Глава XXV

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава XXVI

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава XXVII

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава XXVIII

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Эпилог

Примечания