Анна Данилова

Грех и немножко нежно

Посвящается моей маме

Все события, представленные в романе, вымышлены, и совпадения сюжета и жизни персонажей с реальными людьми — случайность.

1. Кира

Казалось бы, еще совсем недавно она слышала ленивые насмешки Иды, отпускаемые ею исключительно из желания как-то по-доброму повлиять на нее, на свою подругу Киру, стоящую посреди большой кухни и мокрой тряпкой тщательно протирающую липкую баночку со свежим персиковым вареньем:

— Что, снова к своему краеведу пошла, да? Вареньице понесешь? Пирог наверняка испекла, да? С яблоками? А… Со сливами, ну что ж, тоже ничего… И что будет после того, как он его съест? Думаешь, женится на тебе с разбегу? Съест и ляжет переваривать на диван перед телевизором. Все! Думаю, что он о тебе даже и не вспомнит!

Ида стряхнула пепел с сигареты в пепельницу, поправила свои мягкие блестящие каштановые локоны.

Кухня была залита солнцем, в распахнутое окно заглядывала ветка американского клена и покачивалась, словно соглашаясь с каждым произнесенным Идой словом.

Кира же, растрепанная, с кое-как заколотыми прядями вьющихся русых волос, в белой шелковой блузке, застегнутой на мелкие круглые жемчужные пуговицы, и черной шерстяной юбке продолжала протирать маленькую пузатую баночку с персиковым вареньем, но уже истерично, нервно, протестуя против вмешательства подруги в свою личную жизнь.

— А что мне еще ему принести? — Ноздри Киры раздувались, она пыхтела и сопела как ребенок, хотя ей было уже тридцать два.

— Кирочка, да ты бы лучше пришла к нему и разделась, легла бы на кровать… Вот тогда, глядишь, твой Юрочка и обратил бы на тебя внимание. Уж не знаю, как бы там дальше все развивалось, но уж тогда бы он точно увидел в тебе женщину.

— Профурсетка ты, Идка! Глупости такие мне говоришь… Да что он подумает обо мне, если я разденусь? Скажет, что я…

— Думаю, он оценит твою красивую грудь, которую ты постоянно прячешь, наглухо застегиваясь… Ты же даже и не пробовала носить декольте! Думаю, он увидит твои стройные ножки, которые ты скрываешь под длинными юбками и уродуешь «балетками» без каблуков, вместо того чтобы встать на тоненькие шпильки… Уверена, что он не забудет твои дивные плечи, твою прекрасную кожу… И очки надо сменить, куда это — роговая оправа — грубятина, жуть!!! А еще лучше — купи себе линзы!

Кира, уже привыкшая к подобным разговорам, быстро успокоилась и принялась нарезать на куски пирог с творогом и укладывать его в пластиковый контейнер.

— С изюмом? — спросила Ида, вставая и потягиваясь. — Дай-ка сюда кусочек!

Она стянула с противня большой кусок пирога и надкусила.

— Пирог — супер! Просто объеденье…

Это было тихое августовское утро, за окном заливались птицы, небо словно подернуто золотистой дымкой, день наливался зноем, и все вокруг дышало ленью.

И кто бы мог подумать, что в скором времени Кира вернется к себе домой бледная как смерть, кинется в угол темной прихожей и замрет, прислушиваясь к своему дыханию и биению сердца, которое, как ей тогда казалось, может остановиться в любую минуту. А потом как полоумная примется носиться по квартире, не зная, с чего начать уничтожать следы крови, которой будут выпачканы ее белые «балетки», рукава белой шелковой блузки и даже щека!

Квартира заполнится запахом хлорки, мыла, духов, которые она выльет на себя из желания вытравить запах смерти.

— Фу, ну и «ароматы» у тебя тут! — возмутилась забежавшая «на пять минут» подружка (она же и соседка дверь в дверь) Ида Зийбель в шесть вечера. — Хоть всех святых выноси!

Она выглядела по-вечернему нарядно, в черном платье с открытой спиной, с уложенными волосами, в меру подкрашенная, вся какая-то праздничная, в прекрасном расположении духа, какое всегда предшествует свиданию с мужчиной. И если прежде, видя Иду в такие моменты, Кира всегда радовалась ее приходу и даже пыталась представить себе какие-то детали свидания (улыбку почему-то синеглазого мужчины, ресторан, залитую розовым светом ночника постель с полуобнаженными мужчиной и женщиной), то в тот вечер ей захотелось даже заскулить от досады и отчаяния, поскольку она просто не знала, как себя вести с подругой, какую скроить мину.

Лгать было не в ее привычках и не соответствовало ее принципам. Рассказывать правду она тем более не могла. Оставалось одно — замолчать все, что произошло. Но как себя при этом вести, о чем говорить? Делать вид, что ничего вообще не случилось, ей вряд ли удастся.

— Так чего так хлоркой-то воняет? — Ида вошла в кухню, достала сигарету и закурила. Задав вопрос, она явно не надеялась получить ответ.

— Генеральную уборку затеяла, — придушенным голосом сказала Кира, зачем-то доставая из холодильника капусту. — Духи опрокинула… Вот поэтому такие запахи…

— Ну, тогда рассказывай, подружка, как прошло свидание? Он оценил твой пирог, варенье?

— Ты же знаешь, Ида, он при мне никогда не ест. Мы просто поговорили… ни о чем… как всегда… Он сказал, что очень спешит, что у него какая-то комиссия в музее, и мы с ним вышли из квартиры. Он пошел в одну сторону, я — в другую. А еще я подумала, что ты, наверное, права, и он никогда меня не полюбит, — Кира специально принялась развивать эту больную для нее тему, в надежде что хотя бы она будет звучать естественно и ей не придется фальшивить.

— Этих мужчин никогда не поймешь, особенно таких тихих и опасных «ботаников», как твой Юрий Михайлович. Мне кажется, что он вообще какой-то недоделанный и у него в штанах вместо члена какой-нибудь древний свиток. А еще, ты не обижайся, конечно, но у него какой-то грязноватый вид, несвежая рубашка, сальные волосы, да и взгляд какой-то грязненький…

— Хватит, Ида! Просто он другой, вот и все! — воскликнула она с жаром. — Он — ученый, историк, у него голова занята его работой, наукой…

— …и забита пылью! — весело расхохоталась Ида. — Говорю же, не обижайся! Но мне действительно кажется, что ты могла бы найти себе более подходящую кандидатуру в мужья или в любовники…

— Любовники… — вспыхнула Кира. — Вот снова ты об этом. Он — не такой!

— Ты же ничего о нем не знаешь, совсем ничего!

— Почему же? Знаю. Он не женат, ведет очень скромный образ жизни, много читает, изучает древние книги, постоянно наводит порядок в нашем музее, все что-то подклеивает, подшивает, рассортировывает, подписывает, систематизирует… Я просто хочу сказать, что он старается для потомков, чтобы они знали о нашем городе и крае как можно больше! Если не он, то кто расскажет им о том, что было до нас и с нами? Ты вот, к примеру, не знаешь, что он готовит сейчас новую экспозицию, где будет представлен сегодняшний день… Это безумно интересно! Вот как один из залов нашего музея оформлен в виде комнаты девятнадцатого века, со старинной мебелью, утварью, а в стеклянных шкафах демонстрируется одежда того времени, так будет и с современным вариантом. Поскольку музей существует на те крохи, что ему отпускает государство, и этих денег едва хватает на поддержание помещения, охрану и зарплату двум работникам — Юрию Михайловичу и Елизавете Вальтеровне, смотрительнице, которая является одновременно и уборщицей, то Юрию Михайловичу пришлось для создания своей новой экспозиции самому собирать всю мебель, посуду, бытовую технику, одежду…

— Знаю-знаю, ты же помогала ему, отдала свою старую куртку, резиновые сапоги, сломанный миксер…

— Да, ну и что такого? Может быть, через сто лет эти предметы на самом деле будут интересны нашим потомкам…

— Ох и скучная же ты, Кирка…

— Может, я и скучная, но где-то в глубине души ты понимаешь меня, — с надеждой проговорила она, заглядывая в красивые глаза подруги.

— Знаешь, иногда мне кажется, что мы с тобой потому и дружим, что такие разные… Может, я и говорю тебе какие-то обидные вещи, но любя… А еще… ты как будто отрезвляешь меня… не знаю, как выразить… Сдерживаешь, что ли… и не даешь мне окончательно провалиться в пропасть… — сказала она неожиданно даже для себя искренне. — Так что не парься, я тебя очень люблю. Просто не хочу, чтобы ты вышла замуж за этого страшненького Юрия Михайловича. К тому же он не обращает на тебя никакого внимания! У тебя гордость-то есть? В нашем городе полно молодежи, тебе всего-то тридцать…

— Тридцать два.

— Да какая разница! Мы с тобой ровесницы, да только у меня вон сколько мужиков, а у тебя не было ни одного!

Кира почувствовала, как горячая волна накрыла ее с головой. Что она знала, Ида, о ее мужчинах? Вернее, о ее единственном мужчине, который сделал из нее женщину в физиологическом смысле этого слова, растревожил сердце и душу, а теперь вот делает вид, что они едва знакомы?!

Это было на Новый год, на праздничном вечере, который устраивала администрация Зульштата своим жителям. Один из самых крупных городов бывшей республики немцев, Поволжья, потерявший, однако, практически весь свой немецкий колорит, а заодно и трепетное отношение к своему католическому собору, Зульштат под руководством советской власти превратил его в городской клуб, где и проводились общегородские мероприятия. Новогодний бал в стенах бывшего католического собора с высоким сводчатым потолком проходил торжественно, с нарядно украшенными стенами и елкой, накрытыми столиками и концертом. Только самые ленивые жители отказывались принять участие в этом празднике и встречали Новый год у себя дома. Весь же цвет города, его «аристократическая, интеллигентная» верхушка (чиновники, учителя, руководители предприятий и бизнесмены) заранее раскупали билеты. К празднику дамы шили новые наряды, мужчины покупали костюмы, в столовой администрации готовили закуски, а в городской кондитерской пекли торты и пирожные. Вот на таком балу и встретились Кира Бирман и Юрий Михайлович Ланг, потомки старинных немецких семей, проживавших в Зульштате, случайно оказавшиеся за одним столиком. Столик был рассчитан на четверых, однако два места пустовали. Получалось, что Новый год они встретили вдвоем, чокнулись бокалами, улыбнулись друг другу под громкую музыку и какой-то искусственный голос ведущего вечера.

Кира и сама не поняла, как это вышло, что она не рассчитала с алкоголем, пила шампанское, как лимонад, скромно закусывая красной рыбкой, тортом и осторожно поглядывая на одинокого, скучающего вида соседа, лихо опрокидывавшего в себя водку из маленькой рюмочки, после чего проснулась в чужой темной квартире ранним утром, голая, с больной головой… Собирала по полу трусы, теплые рейтузы, а бархатное длинное платье винного цвета вообще нашла в прихожей, на полке с обувью…

Бежала по фиолетовым сумеркам до своего дома так быстро, что ноги не успели замерзнуть. Где оставила сапоги? Где, кому подарила девственность, так и не поняла… Это позже, случайно, проходя мимо краеведческого музея, увидела, как мужчина, в квартире которого она проснулась и имени которого не знала, входит в парадную дверь. Проследив за ним до его кабинета, она узнала, что он является директором музея и что зовут его, как следовало из надписи на табличке, Юрий Михайлович Ланг.

Увидев Киру в дверях своего кабинета, Юрий Михайлович сначала долго вглядывался в нее, пытаясь, видимо, вспомнить, где же он видел эту женщину в кроликовой шубе и нахлобученном на голову капюшоне, но на всякий случай кивнул головой и спросил, что ей нужно.

— Да вот, зашла в ваш музей… первый раз, — соврала Кира, посещавшая музей еще будучи школьницей младших классов.

Она ждала от него хотя бы какого-нибудь проявления ласки, теплого слова, но Ланг пожал плечами и отправил ее к смотрительнице Елизавете Вальтеровне, мол, она вам все покажет и расскажет. И углубился в чтение какой-то книги.

Он ее так и не вспомнил!

Музей она в тот раз обошла весь под стрекотанье смотрительницы, высокой сухой старушенции, талантливого экскурсовода. А через пару дней снова пришла в музей, постучалась к Лангу. Вошла, села напротив него и, глядя ему прямо в глаза, спросила: «Где сапоги?»

Он смотрел на нее поверх своих очков некоторое время, потом глаза его стали расширяться, а на носу выступили капли испарины.

— Так это вы? — шепотом произнес он, доставая носовой платок и промокая им свое круглое розовое лицо.

— Да, это я. С Новый годом, Юрий Михайлович, — с легким упреком произнесла Кира и склонила голову набок в ожидании ответа и нормальной уже реакции мужчины на визит любовницы.

— Сапоги у меня, я нашел их под кроватью и готов вернуть, когда вам будет угодно. Вы уж извините, что я вас не узнал… Сам не знаю, почему все так случилось… Выпил лишнего… Закусок было много, и я не думал, что меня так развезет… Да я вообще думал, что вы мне приснились!

— Вообще-то меня зовут Кира.

— Очень приятно, Кира.

— Если удобно, я могу прийти к вам сегодня вечером за сапогами, — храбро предложила она, в душе желая попытаться продолжить отношения.

— Нет-нет, не стоит себя утруждать… — Он часто и мелко замахал руками, словно загребая снег. — Вы приходите завтра в это же время, утром, сюда, и я верну вам ваши сапоги… постойте, но как же вы тогда дошли до дому?

— Выпила воды, разбавила винные пары… — улыбнулась она, — и добежала… как пьяная была…

Но даже ее улыбка не повлияла на температуру их отношений.

— Вы извините, но я сейчас очень занят…

Кира целый день действительно ходила как пьяная, представляя себе их новое свидание. Она знала из книг и рассказов своей подруги Иды, что мужчины в большинстве своем существа в себе неуверенные, нерешительные, и что их «нужно брать». Кире хотелось нормальных отношений, мужа, детей, и она решила действовать.

Для начала испекла пирог с замороженной вишней, завернула в новое кухонное полотенце с вышивкой и положила в сумочку.

Вымылась, уложила феном волосы, надела новую белую блузку, черную юбку из дорогой английской шерсти (мама надевала ее всего-то пару раз, незадолго до смерти), черные итальянские колготки, ботинки на меху, набросила шубку и побежала к Лангу.

Он встретил ее в домашних широких штанах с отвисшими коленями, шлепанцах на босу ногу и просторной полосатой рубашке. Увидев Киру, Ланг нахмурился.

— Проходите, — наконец сказал он, впуская ее к себе.

Если бы Кира могла читать мысли, то прочла бы его сильнейшее нежелание видеть ее и вспоминать все то, что произошло тогда между ними в новогоднюю ночь. Животный инстинкт, один на двоих, сыграл с ними злую шутку, позволив сблизиться телесно, но отнюдь не духовно. И виной тому стал, конечно, алкоголь, с которым ни Ланг, ни Кира не умели обращаться и не знали своей меры. Ланг не собирался нести ответственность за произошедшее, к тому же он и не понял, что лишил девушку девственности. Да он вообще почти ничего не помнил. И вот теперь она здесь, пришла, и они оба не знают, что сказать и как вести себя.

Кира же, пройдя в квартиру, осмотрелась и отметила, что квартира запущена, что ее невозможно привести в порядок без ремонта и что, если Ланг только пожелает связать с ней свою жизнь, она готова здесь потрудиться. Кира мысленно уже и побелила потолок, и поклеила обои, сменила линолеум на ламинат, купила новые занавески и диван в гостиную.

— Вот, пирог, — сказала она, очнувшись от своих грез, разворачивая вышитое полотенце. — С вишней.

В тот первый вечер они пили чай, Ланг рассказывал Кире о своей работе, сетовал на то, что государство совершенно не занимается музеями, что практически не финансирует. Во время разговора он почти не смотрел на свою гостью и пирог тоже почему-то не ел. Он съест его сразу же после ее ухода, но она об этом никогда не узнает.

Права была Ида, конечно, Кира навязывается Лангу. Но кто знает, может быть, именно так и нужно действовать с подобными людьми, чтобы он привык к ней и перестал бояться. Может, когда-нибудь он осмелеет и пригласит ее в кино или в театр в областном центре. Кира считала, что ему нужно просто дать время.

— …И дом в деревне продала, и машину отцовскую, и акции Газпрома, и дачу… И все деньги ему отдала, представляешь? — заливалась Ида, продолжая какую-то свою мысль, которую Кира давно уже упустила. — Все деньги ему отдала, а он возьми да и брось ее!

— Как… бросил? — Кира надеялась, что главное из разговора она все же поймет.

— Да вот так! Взял денежки и сбежал с ее подругой! Вот так. Они поехали в Москву, и больше уже Нина его не видела. А ведь я ее предупреждала, что нельзя вот так распахиваться перед мужчиной, даже если ты его и любишь… Ладно в душу, в постель свою впустила, но кошелек-то чего открыла? Кому она теперь без денег, с проблемами нужна?

— Ида, а у тебя как дела? Ты замуж не собираешься?

— Кира, ты заболела, что ли? Это когда я хотела замуж? Ну уж нет, дудки! Но если я почувствую, что мужчина действительно любит и готов подарить мне, скажем, дом или машину, словом, пожертвовать для меня что-то материальное, крупное, то это будет означать его серьезные чувства ко мне. И вот тогда, поверь мне, Кирочка, я буду самой милой и преданной женой на свете. Я буду варить своему любимому суп и жарить котлеты, рожу ему детей и стану во всем его поддерживать… А пока я этого не почувствую, буду тянуть с мужиков деньги, вот так-то.

— Но разве то, чем ты занимаешься, не является… проституцией?

— Глупая! Это называется любовь… Только другая, понимаешь? Я позволяю мужчине любить себя и проверяю его чувства…

Кира закрыла глаза и снова увидела кровь на бетонном полу, лицо мертвой девушки, маленькое колечко с рубином на безымянном пальце, кружевную блузку с расплывшимся пятном в области груди, серую шелковую юбку…

И голос ее, звонкий, высокий: «Убери от меня свои руки, гадкий, вонючий, противный урод!!! Меня сейчас вырвет от тебя!»

Они снова поговорили с Идой о невозможности заставить мужчину полюбить себя, затем всегда уверенная в себе Ида как-то по-щенячьи ласково потерлась щекой о щеку своей милой и невезучей подружки Киры и ушла к себе, даже не подозревая, что буквально через несколько минут Кира, умывшись, чтобы остудить разгоряченное фантазиями лицо, бросится вон из дома и побежит, побежит, напрямую, по темным зеленым дворам притихшего Зульштата навстречу своей судьбе…

2. Маша

Каникулы в унылом, пыльном и жарком июльском Зульштате, куда Маша Тропинина отправилась по настоянию своей матери, чтобы навестить тетю Люду, а заодно помочь ей варить варенье и компоты на зиму, буквально за несколько минут потеряли свою непривлекательность и приобрели глубокий и даже авантюрный смысл.

После домашней вишневки, расположившись на веранде, в прохладе ароматного от ночных фиалок сада, перезревшая и одинокая тетя Люда, урожденная Роут, поделилась с племянницей своими мечтами о вдовце-соседе Владимире Иоффе. Человек он очень порядочный, хозяйственный, держит два кафе в центре, а дети его еще два года тому назад уехали на постоянное жительство в Германию, поэтому вряд ли станут препятствовать их браку. Призналась, что два раза он ночевал у нее, что оказался мужчиной сильным и нежным и что она вообще счастлива. Сказала пару слов о его внезапно умершей жене Соне, «сгоревшей» от воспаления легких после грозы, во время которой она оказалась на одном из волжских островов и замерзла, ожидая лодку. Мысль плавно перетекла в траурное русло — вспомнились пышные похороны Сони Иоффе, Зульштатское кладбище, пока что еще сохранившее очертания чисто немецких захоронений, и, наконец, в ночи, ставшей уже не такой романтичной, как во время разговора о любви, а приобретшей зловещую окраску, прозвучало роскошное слово «склеп».

— …так что наша с твоей мамой бабушка, а твоя прабабушка, Марта Краушенбах, похоронена как раз там… Да только никто не знает, где именно.

— Постой… — Маша вынырнула из полудремы, в которую погрузилась после вишневки и сладкого пирога, — как это — никто не знает? Ты же сама сказала — в семейном склепе. Это ведь не иголка, а целый склеп!

Она изобразила руками полукруг, каким и должен был быть по форме в ее представлении каменный склеп.

— Знаю только, что он на немецком кладбище и что должен находиться где-то в самом его центре, в хорошем месте, понимаешь? Да только много времени прошло, в Зульштате уже давно русская кровь практически вытеснила немецкую, а потому и кладбище словно уменьшилось в размере, обросло новыми, русскими, могилами за столько-то лет!

— А когда она умерла? Ну, моя прабабка Марта?

— В 1957 году. Вот как родила твою бабушку, Катрин, нашу маму, так родами и умерла. Ее отец Петр не выдержал такого удара, говорят, он очень уж любил свою единственную дочку, и тоже умер. Но незадолго до смерти спрятал все свое золото (а он был богатым человеком, держал когда-то две мельницы, три пекарни и одну кофейню) в склепе, по слухам, как раз под каменным гробом Марты…

— Жуть! — проснулась окончательно Маша и тряхнула головой. — Зачем ему было прятать золото под гробом?

— Не знаю… может, он чувствовал, что скоро умрет, а потому решил забрать все с собой, чтобы никому не досталось его богатство. Он же к тому времени уже был один, его жена тоже умерла… Он потерял смысл жизни после смерти дочери, поэтому все так и случилось.

— Но если ты мне об этом рассказываешь, значит, и тебе тоже кто-то это рассказал?

— Я думала, что твоя мама тебе уже давно рассказала.

— Ой, ты что, не знаешь мою маму? Она не верит в подобные вещи, а потому даже внимания на это не обратила… Так кто тебе рассказал?

— Твоя бабушка, кто же еще?!

— Но моя бабушка, слава богу, жива и здорова и тоже ничего такого не рассказывала… Ты случайно не придумала все это?

Тетя Люда улыбнулась, посмотрела на Машу долгим загадочным взглядом, после чего куда-то ушла и вернулась уже с альбомом в фиолетовом плюшевом переплете. Между твердых пожелтевших страниц с приклеенными фотоснимками лежали свободно несколько фотографий, которые Людмила с каким-то особым любовным чувством разложила на скатерти. Это были очень старые черно-белые снимки, но на редкость четкие, качественные. На них были изображены мужчины, женщины, мельница, пекарня…

— Вот, смотри, это как раз Марта Краушенбах, ты, кстати говоря, очень на нее похожа, такая же красавица. Говорят, она была брюнеткой с голубыми глазами, и все мужчины нашего города были в нее влюблены. Но она, конечно, любила только своего Гюнтера…

— Так, постой… Что-то я не совсем въехала… Ты сказала, что отец Марты, ну, мой прапрадед, мельник и пекарь Петр Краушенбах, после смерти своей единственной дочери Марты остался совсем один и не хотел, чтобы его богатство досталось чужим людям, так?

— Так…

— Но Марта умерла родами, значит, она была замужем. Ее муж что, тоже умер? Что, они все поумирали?

— Нет, Гюнтер еще долго жил, и его фамилия была другая… Дай-ка вспомню… Нет, мысль крутится, но поймать ее не могу…

— Но тогда и Марта тоже носила другую фамилию.

— Понимаешь, она недолго носила фамилию мужа, как раз девять месяцев, что была беременна… Поэтому в памяти людей она так и осталась Мартой Краушенбах. К тому же она и замуж-то вышла поздно, когда ей было уже тридцать.

— А почему ее отец Петр решил спрятать золото от своего зятя?

— Правильный вопрос… Насколько я поняла, он возненавидел своего зятя за смерть дочери, он решил, что всему виной ее беременность, кажется, мать этого Гюнтера тоже умерла родами… Короче, мы с тобой уже в такие дебри забрались…

— Ну и главный вопрос: почему Петр решил, что его жизнь не имеет смысла, ведь у него же родилась внучка, Катрин?!

— Знаешь, как иногда бывает… Когда роженица умирает, то человек, который ее любил, сваливает всю вину на родившегося ребенка… Но в нашем случае, если даже дед твоей бабушки Катрин, Петр Краушенбах, и задурковал после смерти своей дочери, то уж ее отец, Гюнтер, делал для нее все, что мог. Когда-то его семье принадлежал большой дом…

— И где он сейчас?

— Там сейчас инфекционная больница…

— Фу! Это же наше родовое гнездо!

— Что поделать, советская власть все отобрала…

— А что, если вернуть? Сейчас же это можно сделать…

— А тебе это надо? Думаешь, это так легко сделать? Нужны деньги, много денег… А уж сколько документов — пропасть!

— Но в принципе-то возможно?

— Да говорят, один псих решил вернуть себе Кремль, считая себя прямым и чуть ли не единственным потомком Рюриковичей! Зачем тебе эта инфекционная больница, пропитанная этой самой инфекцией и забитая больными? Да будь у меня вот лично деньги, я бы построила, быть может, копию этого особняка, провела бы туда новые трубы, сделала отопление… Причем строила бы прямо на берегу Волги, рядом с дедовскими развалинами мельницы… Там такая красота!

— А это что такое? — Маша поднесла к глазам небольшой затемненный снимок, на котором были изображены кусты, камни…

— Да вот как раз это вроде бы и есть склеп, — сказала Людмила, откровенно зевая, поднимаясь и принимаясь убирать со стола.

— Какой же это склеп, когда здесь одни кусты?

— А ты приглядись повнимательнее…

— Да я вижу — тут нет никакого склепа! Камни…

— Ты не смотри на эти камни, ты смотри в середину этих кустов, там должен быть вход в склеп. Кто-то из нашей семьи фотографировал. Ты включи свет и рассмотри все хорошенько! А камни эти — они как ориентир. Это разрушенный памятник какого-то доктора, кажется гинеколога, там и буквы есть… «Ch… i… hs». Вот по этому памятнику и надо искать склеп. Да только я тоже, как и все из нашей семьи, не верю в клад. Какое золото? Все, что было накоплено семьей Краушенбах, полетело прахом, когда началась война и нам, немцам, приказали оставить город… Что неправильно это, что в сердце России живут немцы. Предполагалось даже, что фашисты были связаны с нашими немцами, которые якобы вели подрывную деятельность… что сюда уже начали поступать какие-то средства… Что город заполнился шпионами, врагами народа и все такое… Словом, в сорок первом году автономия немцев была ликвидирована, их переселили в Казахстан, в Сибирь… Подогнали баржу и приказали немцам в двадцать четыре часа покинуть город… Все было сделано очень быстро. После того как люди ушли, множество домов оставались пустыми, по улицам ходил голодный скот… Даже кастрюли с супом в этих опустошенных домах стояли еще горячие, когда хозяева были вынуждены взойти на баржу… Думаю, это время было самым тяжелым для наших людей, и кто знал тогда, как надолго они покидали свои дома… потом многие, конечно, вернулись, после пятьдесят пятого года, а кто-то сгинул в Сибири…

— Ну вот… Начали за здравие, кончили за упокой, — сказала Маша. — Вроде мы с тобой не так много выпили, а от разговоров о мужиках скатились до политики… Честно говоря, меня этот вопрос совсем не интересует. В то время вообще было много несправедливого, на то она и война…

— В твоей крови мало немецкого, быть может, от этого такое отношение? — задумчиво проговорила Людмила. — А для меня эта тема всегда была больной.

— Меня волнуют другие темы… — окончательно потеряв интерес к разговору, сказала Маша.

— И какие же, если не секрет?

Впервые, быть может, за все время их общения, растянувшееся на годы, между ними пробежал холодный сквозняк, который отрезвил их на минуту, дав почувствовать, что они совершенно чужие люди, хоть и родные по крови.

— Люда, у меня родители разводятся, ты разве не знаешь?

3. Золотой тоннель: прокурор

Константин Самойлов, молодой мужчина в черной майке и черных джинсах, остановился посреди комнаты и задумался. Так много предстояло сделать, и все дела такие тяжелые, невыносимые, наполненные тоской и безысходностью, что ему вдруг захотелось исчезнуть. Но не умереть, а именно исчезнуть на время, чтобы кто-то невидимый и сильный взял его за шиворот и поднял надо всей этой траурной круговертью, и держал так, в подвешенном состоянии, до тех пор, пока все не утрясется, пока не снимут с зеркал черную материю…

— Костя, ты чего остановился?

К нему подошла его сестра Рита, шатенка с черной лентой в волосах, в черном платье и черных чулках (и это в жару!).

— Уф… Жарко… просто мозги плавятся… — очнулся Константин. — Хоть бы у них там, в морге, с электричеством перебоев не было, как мне рассказывал один мой знакомый…

— Вот о чем ты думаешь! А ты не думай, все будет в порядке.

— Да у меня же вообще вся жизнь в полном порядке.

— Главное, держи себя в руках. Ты не должен выдать себя, свои чувства. Ведь ты любил ее, любил?

— Рита, прошу тебя…

— Ладно-ладно… просто завтра похороны, соберутся люди, и ты должен будешь вести себя очень сдержанно… Ну да, жаль, конечно, что умерла совсем молодая женщина, но она была тебе не жена, а лишь сестра жены… Ты понял?

— Тебе легко так говорить, а Лена для меня была… Я даже дышать без нее не мог, я постоянно думал о ней, считал часы, минуты до наших свиданий, да я просто… не знаю, как сказать… Она была для меня всем!

— Тогда почему не развелся с Эммой?

— Боялся…

— Чего боялся-то?

— Того и боялся… что произошло… понимаешь, отношения так накалились, знаешь, словно в воздухе замерло электрическое облако, готовое вот-вот разрядиться и сжечь все вокруг…

— Думаешь, Эмма вас подозревала?

— Я не знаю. Она же молчит. Она постоянно молчит. Думаю, что это ее молчание сослужит ей нехорошую службу и ей дадут максимальный срок.

— Да уж, судьи этого не любят, когда молчат…

Неделю тому назад жена Константина, двадцатипятилетняя Эмма Самойлова, вернувшись из Геленджика домой раньше на два дня, застала мужа в их спальне в постели с ее родной девятнадцатилетней сестрой Еленой Багаевой и зарезала ее кухонным ножом, после чего сама рухнула без чувств.

Очнувшись, хотела тотчас вызвать полицию, да Константин не разрешил, вызвал сестру Риту — обсудить создавшееся положение.

— Вы что, идиоты совсем?! — заорала на них Рита, увидев залитую кровью постель и мертвую Елену с ножом в животе. — Уроды! А ты, Эмма, что ты наделала? Она же была твоей сестрой! Она мертвая, ты понимаешь?

И она наотмашь ударила и без того находящуюся на грани помешательства Эмму по щеке.

Эмма, как приехала с моря в белых шортах и красной майке, загорелая, отдохнувшая, красивая, так и стояла теперь рядом с бездыханным телом сестры, но только забрызганная ее кровью и очень бледная.

— Я бы и тебя, скотину, убила, если бы не потеряла сознание, — прошипела она, косясь в сторону мужа. — Как вы могли? Ты — мой муж, она — моя сестра… два ножа предательства забили мне в спину, это ничего? А я только один! Верни мой телефон, я сама вызову полицию и во всем признаюсь и все расскажу!

— Не давай ей телефон, — жестко приказала Рита. — Она и сама не ведает, что творит… Сейчас ее повяжут и упекут лет на восемь. Может, она и дура, да только жена твоя. К тому же это ты, кобель, во всем виноват. Вот и думай теперь, как ее спасать. Адвоката я ей найду, если понадобится. Но я все же предлагаю спрятать труп…

Эмма истерично хохотнула, заламывая руки.

— Прямо криминальное кино! К чему такие сложности? Куда, на свалку мою распутную сестрицу отвезете? На помойку? — Она уже ревела в голос, слезы капали на красную майку. — Да? Да это тебя, гад, надо туда… Ты же всю мою жизнь разрушил… всю…

Пока Константин с сестрой решали, куда спрятать труп, Эмма достала из сумочки Риты ее телефон, заперлась в ванной комнате и позвонила в полицию, сказала, что она убила свою сестру и назвала адрес, после чего телефон отключила, пошла на кухню, где продолжался спор о том, в какой район парка ночью отвезти тело Елены, и налила себе холодной воды.

— Пить хочется, — сказала она и принялась жадно, большими глотками, пить.

… — Может, заплатить кому, чтобы дело развалили? Мало ли кто признаéтся в убийстве… Люди часто берут чужую вину на себя… Да она вообще не в себе! Вот положить бы ее в психушку на время, где ей поставили бы правильный диагноз, ты понимаешь, да? На ноже-то отпечатков никаких нет, слава богу, мы успели стереть… Может, это и не она была, а кто-то вошел в квартиру да и пырнул ножом…

— Рита, они же знают, что у нас с ней был секс… экспертиза показала. Все бесполезно.

— А тебе Эмму не жалко? Ты вообще представляешь себе, что ее ждет в тюрьме? Она же нежная, как цветок… Я всегда завидовала ее коже, она тонкая, мягкая… У нее на туалетном столике пятьдесят баночек с кремом стоит! И что теперь с ней станет? Ее сомнут и растопчут… А то и изнасилуют. Тебе на самом деле ее не жалко?

— Она хотя бы живая… А вот Лены больше нет. Ладно… Пусть все идет, как идет… Я устал и смертельно хочу спать. Я вообще забыл, когда спал последний раз. Ты платье привезла?

— Да, вот…

Рита достала из пакета платье розового цвета, короткое, с белым атласным пояском.

— Думаю, это подойдет…

Константин взялся за голову, за волосы и сжал, чтобы почувствовать другую боль, не ту, что изматывала душу, а вполне реальную, физическую. И даже взвыл.

Это розовое платье вызвало в нем столько воспоминаний! Когда он видел кого-нибудь в толпе в платье такого же оттенка, у него сердце начинало колотиться бешено, словно в предвкушении встречи с Леной. Сейчас, когда произошло это несчастье — когда на носу были похороны Лены и все ждали суда над Эммой, для которой прокурор непременно попросит максимальный срок, Рита не могла, конечно, не запустить свои коготки в его прошлое, не могла не задать ему кучу вопросов, связанных с его романом с Леной.

— Как давно это у вас? Что это на тебя нашло? Да что в ней особенного? Как ты мог? Зачем ты привел ее к себе домой? Почему раньше не ушел от Эммы? Неужели нельзя было найти себе любовницу где-нибудь в другом месте?..

Вот откуда у старших сестер право поучать, критиковать, вмешиваться в твою жизнь, требовать объяснений?

— Я любил ее… если тебе это слово хоть о чем-нибудь говорит…

Вот только почему, подумал он, слово «любовь» в контексте обрушившихся на него событий воспринимается сейчас как нечто пошлое, несерьезное, как попытка оправдать свою похоть и желание причинить боль жене?

— Вот, еще туфли, белые. Почти новые. — Рита достала из того же пакета с изображением огромной блестящей клубники на зеленом фоне туфли-лодочки с золотым бантиком. — Думаю, что будет нормально. Вот только не знаю, колготы надевать или нет?

— Рита, прошу тебя, уволь от таких подробностей!!! Мне и так дурно!

— Но это не я, а ты все затеял, это по твоей вине мы сейчас собираем одежду для твоей мертвой любовницы, — грубовато, ледяным тоном обрезала его сестра. — Так что давай, друг, не истери и возвращайся в реальный мир… Сегодня к вечеру я должна все это привезти в морг, и там оденут ее и загримируют. Заметь, все это устроила я, то есть похороны. И нам нужно будет только позвонить еще раз в кафе и уточнить, все ли там готово к завтрашним поминкам.

— Еще одно слово, и я убью тебя, — сказал Константин.

— Тебе нож прямо сейчас принести? Ладно… Итак. С одеждой и обувью закончили. Колготы и белье я найду у Эммы в шкафу. Теперь давай собираться к Эмме. Ты приготовил ей все по списку?

— Да там такой список… Прокладки, трусы, кремы… Я не могу всем этим заниматься. Можно подумать, она не в СИЗО, а снова в Геленджик собирается.

— Свинья, вот ты кто. Мало того, что ты прямиком отправляешь свою жену в ад. Вернее, она уже там. Так еще и отказываешься собрать ей в СИЗО посылку с вещами! Да ты настоящий урод! Возьми себя в руки, будь мужиком! Ну нет Лены, так позаботься, насколько это, конечно, возможно, о своей жене!

— Жена… Убийца — вот она кто!

— А кто сделал ее убийцей? Ты вообще хотя бы на мгновение представь себе, каково ей сейчас. Еще недавно у нее имелась семья, были любимый муж, любимая сестра, и вдруг в одночасье все исчезло… Самые близкие люди оказались предателями, жестокими и циничными…

— Послушай, ты мне сестра или?..

— Я сестра, поэтому и вожусь тут с тобой, объясняю простые вещи, которые до тебя не доходят. Собери, приготовь все, что просила Эмма.

— Я не могу, не могу! — заорал, потеряв всякое терпение, Константин, швырнул на стол список и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

— Идиот, — заключила Рита, села за стол и принялась спокойно изучать список, составленный несчастной Эммой в изоляторе.

Да, сама Эмма молчала, признавшись в убийстве и не посчитав нужным что-то добавлять или как-то оправдать себя, но вот ее записка, этот длинный список вещей, которые, по ее мнению, были ей просто необходимы в камере предварительного заключения, просто кричал о ее желании жить. Милые ее сердцу вещицы, любимая помада, прозрачные чулки, духи, флорентийское ландышевое мыло, кремы, вышитые носовые платочки… Понимая, что она, быть может, никогда их не увидит, она, выводя эти слова на бумаге, словно держала эти сокровища в своих руках.

…Слеза капнула на мятый несвежий листок. Рита перекрестилась. Дурак Костя, совсем раскис, расслабился. И это тогда, когда он должен собраться и действовать. Добиваться свидания с женой, просить у нее прощения, подбодрить ее известием о нанятом им адвокате. Запутался в двух женщинах.

Нет, она никогда его не поймет. Хорошо, ты влюбился в Лену, свою свояченицу, так почему же не признаться в этом жене, не сказать, что хочешь развода? Зачем прыгать из койки в койку? Он сказал, что не рассказывал Эмме о своей связи с ее сестрой из страха, что она, Эмма, сотворит что-то с Леной. Выходит, он хорошо знал свою жену, раз предполагал такое. Или же лжет сейчас, чтобы оправдать свою нерешительность, трусость или скрыть желание обладать сразу двумя женщинами.

Рита не спеша, сосредоточенно, открывала шкафы, выдвигала ящики в поисках итальянского мыла и чулок, прокладок и духов, складывая все это на стол, чтобы потом уложить в сумку. Зеленое махровое полотенце, черные эластичные лосины, розовая туника, вязаные носки…

Дверь открылась, и она увидела Костю. Он тяжело вздохнул, сел в кресло напротив нее.

— Ты, наверное, права, — сказал он. — Ей сейчас там очень тяжело… Неужели ей дадут восемь лет?

— Дадут, если мы ей не поможем.

— Но должны же они учесть ее добровольное признание… — неуверенно произнес он.

— Мы должны выйти на прокурора, Петрова. У тебя есть знакомые, которые могли бы с ним встретиться и поговорить?

— О чем?

— Ты, Костя, ребенок, что ли?

— Взятку дать? Но это же не судья.

— Да зачем же нам доводить дело до суда? Петров многое может. Если постарается, то и дело развалит. Представит все так, словно Эмма твоя не в себе была, когда признавалась в убийстве…

— Рита, тебе не кажется, что мы ходим по кругу? Ты уже говорила об этом, и я ответил тебе, что обратного хода событий быть уже не может, поскольку в деле есть заключение экспертов, свидетельствующее о том, что Лена была со мной незадолго до своей смерти…

— Но убить Лену мог кто-то другой, ее парень, к примеру, который застал девушку в постели с тобой, приревновал и зарезал…

— Ты несешь полную чушь…

— Но попытаться-то можно!

— Рита, что ты такое говоришь? Я понимаю еще — обратиться к следователю. Вот он точно может развалить дело… Во всяком случае, я так думаю. Но прокурор… Почему именно прокурор?

— А ты посмотри, как живут Петров и следователь Вадим Липченко, и сразу все станет понятным. У Петрова не дом, а дворец! Как ты думаешь, можно так развернуться на прокурорскую зарплату?

— Да вообще-то у них немаленькая зарплата… К тому же у него жена крутая, она в Москве живет, у нее бизнес — магазины постельного белья. Спроси у кого хочешь в нашем городе. А Липченко живет один, он не женат, ну и, конечно, зарплата у него небольшая, это правда. Так, может, это ему как раз и надо дать?

— Я уже наводила справки — Липченко не продается. Потому у него иногда денег даже на сигареты нет… Ну вот, я все собрала. — Рита уложила в сумку последний сверток и застегнула молнию. — Уж не знаю, позволят ли ей все это взять… Нет, еду-то разрешат, там нет ничего такого, но разные там штучки… Не знаю. Костя, тебе правда ее не жалко?

— Я запутался, Рита… Совсем. Мне хочется, чтобы все поскорее закончилось и меня оставили в покое. Я сразу уеду куда-нибудь отдохнуть, развеяться… Иначе… иначе у меня голова лопнет…

И словно в подтверждение его слов раздался резкий и короткий хлопок. Рита даже подскочила на месте.

— Что это?

— Не знаю… Что-то упало внизу. Может, крысы в подвале?

4. Ланг

Его кабинет засиял веселым солнечным светом, когда в дверях появилась она. Высокая молоденькая брюнетка с лисьим взглядом синих глаз и полуулыбкой на пухлых губах. И он сразу понял, что теперь его жизнь разделится на две части, первая — до встречи с ней, вторая — после. Он и сам не мог понять, откуда вдруг взялось это знание? Быть может, за ними кто-то наблюдает сверху, с высоты звезд, и контролирует, чтобы линия жизни не промахнулась мимо предначертанной каждому судьбы?

— Это вы здесь самый главный? — спросила она, с каждой секундой становясь ему все ближе и родней. Откуда, откуда вдруг это чувство?

Юрий Михайлович Ланг с пылающими щеками поднялся со своего места и улыбнулся. Подумал, как же хорошо, что он сменил зубную пасту, купил себе дорогую, крепко пахнущую мятой. Да и рубашка на нем чистая, и брюки новые, летние…

Господи, что за чушь лезет в голову?!

Он был очарован незнакомой девушкой, вплывшей, как облако, к нему в тихий и унылый кабинет посреди жаркого дня. Как мираж.

— Да, я тут самый главный, — улыбнулся он, разглядывая ее. — Хотите посмотреть наш музей?

Он сразу понял, что она не местная, залетная птичка, райская.

— И да и нет, — напустила туману девушка. — Хотела бы просто найти такого человека, с которым можно было бы поговорить о прошлом города, о его жителях, о немцах…

— О, тогда это точно ко мне! — обрадовался он. — Я знаю про здешних немцев вообще все! Вы ищете родственников?

Он задавал вопросы, но ему хотелось самому догадаться, что же привело эту современную, одетую в шорты и майку девушку в краеведческий музей.

— Понимаете, я хотела бы сделать фоторепортаж местного немецкого кладбища… Дело в том, что я учусь на факультете журналистики нашего университета, и у меня есть летнее задание… Словом, я должна написать очерк о немецком кладбище Зульштата… У меня есть список немецких фамилий, присланных мне из Германии людьми, которые ищут свои корни… Теперь понятно? — И, не дав Лангу перебить себя, она быстро продолжила: — Работа предстоит интересная, но и опасная, поскольку я очень боюсь бывать на кладбищах… Но если мне удастся разыскать семейные склепы некоторых фамилий да еще и познакомиться с оставшимися в живых родственниками этих людей, то мою работу опубликуют в известном немецком журнале… Ну, это уже вам неинтересно…

— Почему же, очень даже интересно! И я с радостью вам помогу, чем смогу! Вы можете дать мне прямо сейчас ваш список, и я поработаю над ним, подниму архивы, быть может, найду интересующие вас документы, да и лично познакомлю с нашими немцами, их в городе много!

— Отлично! Правда, сейчас у меня с собой этого списка нет, я пришла сюда как бы в разведку… Вы до какого часа работаете?

— Сегодня до пяти.

— Хорошо, тогда я приду после обеда, и мы с вами еще поговорим, да?

Девушка исчезла так быстро и неожиданно, что Юрий еще несколько минут смотрел на дверь, за которой та скрылась, спрашивая, не приснилась ли она ему.

Он снова испытал то сладостное чувство возбуждения, которое посещало его по нескольку раз в день, то напряжение, которое, всякий раз суля наслаждение, заканчивалось унылой и стыдной болью, и он вздохнул.

Его мужская энергия искала выхода, не отпуская его ни днем, ни ночью. И даже тихие музейные стены и вид дремлющей на своем месте неизменной смотрительницы Елизаветы Вальтеровны не заглушали в нем острого желания обладания женщиной.

Он думал о женщинах постоянно, чем бы ни занимался, что бы ни читал или ни смотрел. Глядя на одетую и застегнутую на все пуговицы женщину, он представлял себе ее голой, со всеми подробностями ее анатомического строения, со всеми складочками, округлостями, пышностями и влажностями. Мысленно он давно уже обладал практически всеми молодыми особами Зульштата, но вот реально познакомиться с женщиной и хотя бы взять ее за руку, не говоря уже о поцелуе, он не мог. Вот не мог и все. Робел страшно, болезненно. Он так глубоко увяз в своих невысказанных сексуальных желаниях, утонул в душном болоте своей неудовлетворенности, что иногда ему казалось, что его ненашедшая выхода и протухшая мужская энергия набухает и изливается гноем из крупных блестящих нарывов на лице и спине. Быть может, поэтому он несколько раз в день принимал душ, смывая свою физическую и моральную грязь, осознавая себя отвратительным типом, погрязшим в низменных инстинктах. И вот с таким грузом, ненавидя себя, он всеми силами старался полностью погрузиться в работу, сведя к минимуму общение с представительницами слабого пола и лишь издали подсматривая за ними, любуясь их совершенством и страдая от их недосягаемости.

С появлением в его жизни Интернета, он стал живо интересоваться психологической стороной своей проблемы и пришел к выводу, что помочь ему в его беде может только он сам. Что он никогда в жизни не решится рассказать о себе никакому психологу или сексологу, а потому никогда не услышит и профессиональных советов, как же ему жить дальше. Значит, надо работать над собой самому и внушить себе мысль, что женщины — существа такие же реальные и обыкновенные, как и он, разве что иначе устроенные, и что нужно научиться с ними разговаривать, чтобы хотя бы узнать их получше.

Безусловно, в свои сорок пять у него имелся опыт общения с женщинами, но весьма скромный и опять-таки стыдный. Родная тетя Эльза соблазнила его, когда он был еще мальчиком четырнадцати лет. Он запомнил только темную ночную комнату, запах красного вина, горький аромат хризантем, льющийся в распахнутое окно деревенского дома, куда он приехал вместе с родителями на свадьбу одного из родственников, да тяжесть горячего женского тела… Да, еще запах помады и чего-то животного, соленого, непонятного, словно это была кровь…

Были еще какие-то короткие и стыдные встречи с женщинами, случайные и с вином.

Быть может, именно запах и действие вина спровоцировали его в новогоднюю ночь на поступок, к которому он так пока еще и не выработал своего отношения.

С ним за одним столиком оказалась очень милая, скромная и тихая женщина по имени Кира. Очень аккуратная прическа из русых локонов, румянец во всю щеку, блестящие глаза, маленький носик… Вечернее платье ее, бархатное, красивого темно-красного цвета, в области груди просто-таки распирало от упругих (он чувствовал это!) форм! Чудесная молодая женщина лет тридцати, и совершенно одна, без кавалера!

Он смотрел на нее, можно даже сказать любовался ею, они вместе, чокнувшись бокалами с шампанским, проводили старый год, потом встретили новый, и он совершенно не помнил, как привел ее к себе домой и уложил в койку. Память просто отшибло.

Утром же он проснулся один, но ясно отдавая себе отчет, что ночь он провел с женщиной. Доказательством тому было множество мелких оставленных впопыхах этой женщиной предметов (шпильки, бутоньерка из красных бархатных цветов, помада, две скомканные влажные салфетки, на подушке — длинный русый волос, а под кроватью — зимние, с меховой опушкой, сапоги с натекшей лужей талого снега на паркете!) и некоторые детали интимного свойства.

Однако никогда в жизни он не испытывал большей гордости, чем когда обнаружил на простынях бурое пятно крови. Конечно, происхождение этого пятна могло быть самым разным, но Юрий придумал для себя, что оно появилось вследствие дефлорации им его русоволосой кроткой гостьи. То есть что это он, Юрий Ланг, сделал из этой тихой мышки настоящую женщину. Напоил, привел к себе и сделал это. Как настоящий мужик.

Ему так понравилось воспринимать себя именно таким, не вполне серьезным и даже безответственным мужчиной, что, когда его наполовину фантазийная женщина вдруг предстала перед ним, материализовалась в кабинете и спросила, где сапоги, он так растерялся, что уже сейчас не помнил, что вообще нес! Она тоже, видимо, разволновалась, говорила что-то о винных парах, призналась, что бежала домой после этой безумной ночи босиком… Он сказал, что готов вернуть сапоги, когда ей будет угодно. А потом зачем-то сказал, что очень занят. Он хотел, чтобы она ушла. Вот взяла и ушла! Чтобы вернулась в его фантазии, позолоченные победным блеском, а не превращалась на его глазах в такое же запуганное, как и он сам, затравленное жизнью существо…

Да, именно это чувство, будто бы он увидел свое отражение, погасило в нем все то, что прежде распаляло его воображение, когда он вспоминал Новый год.

Уж лучше бы она была распутной девкой, шлюхой, разбитной и веселой девахой, вот тогда он бы с ней скорее нашел общий язык. Но вечером к нему пришла очень тихая и аккуратная, застегнутая на все пуговицы барышня с пирогами или с чем там еще… Она потом часто будет заходить к нему «на минутку» с кулинарными гостинцами, а он даже съесть их при ней не сможет, словно ему стыдно. Но и отказаться от пирогов или варенья он тоже не мог, не хотел причинять ей боль. Ведь человек старался, может быть, даже мечтал о нем.

И еще одно обстоятельство сильно мешало ему — все женщины, которых он вожделел, были реальными, причем местными. А это подразумевало при любом его провале или унижении перед ними (в чем он нисколько не сомневался, поскольку всегда был неуверен в себе) распространение слухов о нем по всему Зульштату. Что он будет делать тогда, уедет? Или будет сидеть в своем музее, вообще не высовываясь? У него и без того жизнь скучная и безрадостная, а тут еще такое…

Ладно, получилось (он это хорошо помнил) в новогоднюю ночь, но где гарантия, что получится и в другой раз? Да пусть даже и с Кирой?!

С другой стороны, у нее на лбу было написано: хочу за тебя замуж, Юра. Что ж, желание понятное, да только какой из него муж? Он вообще не понимает, как это — жить вдвоем. Спать в одной постели, есть вместе, разговаривать, целоваться, решать какие-то хозяйственные вопросы, договариваться о покупках… Брак иногда представлялся ему раем с необузданным сексом и праздником чревоугодия, но чаще всего — какой-то путаной, бессмысленной круговертью с суетой, выяснением отношений, недомолвками.

Однако иногда, представив себе, что он идет по парку за руку с малышом, своей маленькой копией, его охватывало такое теплое и светлое чувство, что даже слезу пробивало.

Ему было жаль Киру, но это чувство охватывало его всегда лишь после ее ухода, когда в комнате оставался слабый запах ее розовых духов, а на столе лежал сверток с пирогами, котлетами или вареньем, а ее самой уже не было. Он ее словно выдавливал из квартиры, сославшись то на занятость (откуда бы ей взяться, этой занятости, когда он от безделья уже не знает, чем себя занять!), то на нездоровье, то на усталость. Он — самый настоящий хам, неблагодарная скотина, свинья, и нет ему за это прощенья!

А может, он так вел себя, зная, что Кира никогда никуда от него не денется?

…Маша, как звали приезжую брюнеточку, заглянула в музей в три часа. На этот раз на ней были черные брючки и черная майка. На голове — красивый красный ободок с красным цветком.

— Салют! — поприветствовала она Ланга так, как если бы они были хорошо и крепко знакомы. — Ну что? Вы готовы?

— В смысле? Куда? — он поднялся и почувствовал, как кожа на его черепе вспотела и теперь неприятно покалывала.

— Как куда? На кладбище, конечно! Я вон во все темное переоделась. Будем ходить между могилами, искать склепы…

Несколько секунд Юрий Михайлович не мог проговорить ни слова. Кладбище. Что ж, вполне романтично для девушки с красным романтичным цветком на голове!

Что делать? Сослаться на занятость и перенести встречу на другой день? Но от этой Маши не так-то просто будет отделаться. Прет как танк.

Она же вдруг подошла к нему совсем близко и положила свою лапку к нему на грудь, улыбнулась широко, ласково так, мол, ну пойдемте, пожалуйста. Разве что не потерлась щекой о его щеку. Вот что бы он тогда сделал?

— Ну хорошо… — ответил кто-то внутри него, кто-то ненасытный и распутный, живущий своей, отдельной от Ланга жизнью и просто обожавший таких вот сладеньких девушек с тонкой талией, стройными бедрами и маленькой высокой грудью.

— Заметано! — Маша легонько хлопнула его по плечу.

…Кладбище заросло густыми сиреневыми кустами, дубами и издали казалось большой разросшейся рощицей на окраине города. Ланг, чувствуя близость молодого женского тела, с трудом выполнял свои обязанности экскурсовода. Войдя на кладбище с центрального входа с массивными литыми воротами, за которыми открывалась небольшая овальная площадь, он принялся рассказывать о самых помпезных, известных и дорогих захоронениях, но, наблюдая за выражением лица Маши, вскоре понял, что ее эта тема не интересует, что она стреляет взглядом то в одну, то в другую сторону, явно ища немецкие памятники и фамильные склепы… Однако ей придется разочароваться, поскольку старое немецкое кладбище заросло кустами, деревьями и травой и склепов практически не видно, их нужно еще поискать.

— Вот она, немецкая часть кладбища, — сказал Ланг чуть ли не извиняющимся голосом, показывая руками поросшие, заброшенные могилки.

Одна бровь Маши взлетела наверх в недоумении или недоверии.

— Да, вот так…

— А где же склепы?

— Пойдемте, покажу несколько…

Он привел ее к одному склепу, представлявшему собой окаймленную ровным рядом кирпичей полукруглую нору в земле, густо заросшую бурьяном. Словно земля в этом месте открыла рот с обломками некогда ровных зубов, и чернота внутри этого овала смотрелась просто зловеще. Взгляд невольно принимался шарить по поверхности земли вокруг этого рта в поисках глаз, наблюдающих за всем происходящим на кладбище.

— А вот и один из склепов.

— Мрак, пфф… — Маша фыркнула. — Ничего себе! А где же таблички, с помощью которых я бы, к примеру, смогла найти нужный мне склеп?

— Так вас интересует все-таки какой-то определенный склеп? — улыбнулся Ланг, и без того подозревавший, что легенду о журналистском расследовании девушка придумала. — Клад, что ли, ищешь?

Он с ходу перешел на «ты».

— Какой еще клад?! Да разве в этом богом забытом месте могут быть клады?

— Здесь клады ищут сколько я себя помню! — воскликнул Ланг. — Думаю, что и у тебя есть тоже какая-нибудь история, связанная с кладом ли, наследственными сокровищами, припрятанными твоими родственниками или родственниками твоих знакомых… Обычное дело.

— Но почему вы так решили?

— Да потому что — здесь реально можно найти клад! И находили уже, и именно в склепах. Думаю, что ты либо опоздала, либо тебе на самом деле предстоит найти сундук с золотом. Ты не думай, я не подкалываю тебя, это все вполне возможно. Немцы — народ серьезный, трудолюбивый, а потому и зажиточный, особенно много богатых немцев было до войны, так что у тебя есть шанс… Конечно, фамилию ты мне не скажешь, это страшная тайна, но главное, я думаю, ты из меня вытянула — я привел тебя на кладбище. Я прав?

Лицо Маши стало розовым.

— Ужасно не люблю, когда мне врут, — сказал Ланг. — Ну что, теперь я тебе не нужен?

И, не дожидаясь ответа, он развернулся и направился в сторону центральной аллеи кладбища.

— Постойте! — окликнула она его. — Куда вы уходите! Вы что же, думаете, что мне здесь не страшно?

— Просто не хочу мешать тебе искать клад…

— Да какой клад?! Нет никакого клада. Просто я хотела найти наш фамильный склеп… — она замолчала, все же не решаясь произнести фамилию своих немецких предков.

Ланг вернулся к ней.

— Но если ты действительно принадлежишь к одной из старинных немецких фамилий, то твои бабушка или дедушка наверняка проинформировали тебя о том, где может находиться склеп. Выходит, что ты ищешь чужой склеп.

— Да это вообще не ваше дело! — вспыхнула она. — Хотя… С другой стороны, конечно, вы мне нужны, вы же краевед!

— Назови фамилию.

— Давайте поступим следующим образом… — она оживилась, подошла вплотную к Лангу, словно боясь, что ее услышат покойники в могилах, поскольку рядом не было ни единой живой души. — Вы покажете мне все записи, документы, фотографии, имеющие отношение к старинным немецким фамилиям, семьям, а я вам за то, что вы предоставите весь этот материал, заплачу.

— Хорошо. И сколько же ты можешь мне заплатить?

— Ну… не знаю… Сто долларов или лучше евро. Устроит?

— Нет, не устроит. Ты поужинаешь со мной. У меня. Идет?

— Поужинать с вами, у вас? Ничего себе… Ну ладно… Хорошо…

Лангу казалось, что это не он, что все, что происходит сейчас на кладбище, — его очередной сон, фантазия, что такого просто не может быть! Он не понимал, как смог осмелиться говорить с этой девушкой таким тоном, словно он настоящий ловелас, бабник, мужик, коллекционер женщин, не знающий у них отказа! Слово за слово, и он превратился в главного героя его же собственной игры в соблазнителя. Вероятно, все это стало возможным в тот момент, когда он почувствовал ее слабину, когда понял, что нужен ей, что она приехала в Зульштат исключительно для того, чтобы разнюхать что-то о кладе (или тому подобном), а потому, пока не получит своего, не успокоится и не уедет. И это невозможно без его участия!

А может, просто наступил тот самый момент, тот пик его мужских желаний, когда с него сухой шелухой сползли все страхи и неуверенность в своих силах, уступив место древнему и мощному инстинкту, когда он понял, что именно эта молодая особа сделает его по-настоящему счастливым?

— Сегодня в восемь, — сказал он, расплываясь в улыбке, но чувствуя, однако, как начинают холодить спину и затылок привычные ему мелкие страхи. — Ты шампанское любишь?

5. Золотой тоннель: Жорж

— Ты настоящее животное, Жорж!

Худенькая черноволосая девушка еще некоторое время полежала на крышке рояля, глядя в отсыревший и покрытый черными пятнами плесени сводчатый потолок, затем опустила юбку и спрыгнула на пол.

Невысокого роста, полноватый мужчина средних лет невыразительной внешности стоял рядом с роялем и застегивал брюки. Он тяжело дышал, по его лицу с желтоватыми угрями катился пот.

— Все мы немного животные, — ответил он хрипловатым голосом. — Одевайся и уходи скорее, ко мне жена должна прийти…

— Интересно, и чего это Светке делать здесь, у тебя на работе? — гримасничая, поднимая с пола голубые трусики и надевая их, спросила девушка. Ее звали Лена, она жила по соседству с Жоржем и была дочерью подруги жены.

Небольшая комната за сценой служила гримерной самодеятельным артистам и была заставлена старинными гардеробами со сценическими костюмами, декорациями, пыльными музыкальными инструментами, потертыми туалетными столиками с потускневшими зеркалами, в углу стоял старый немецкий рояль. Директор городского клуба Зульштата Жорж Маковский помимо своей основной деятельности как организатора праздников, конкурсов художественной самодеятельности, культурно-массовых мероприятий и прочих развлечений жителей активно снабжал молодежь травкой, таблетками и другими сомнительными удовольствиями самого широкого спектра действия. Находясь в родственных отношениях с представителем правоохранительных органов, отвечающих в городе за борьбу с наркотиками, Жорж проворачивал свои делишки, честно делясь с нужными людьми, и жил себе спокойно, сыто, разве что не ел с золотых тарелок. А вскоре он пристрастился к довольно опасному удовольствию: принуждал девушек к интимной близости в качестве платы за таблетки или травку. Когда же ему и это наскучило, он после полового акта требовал еще и денег за дозу, получая наслаждение теперь уже от унижения женщины.

— А тебе-то что? Вот, держи и помалкивай, — Жорж достал из кармана и сунул во влажную теплую ладошку девушки две розовые таблетки.

— А чего так грубо-то? — девушка поморщилась. — Правильно говорят: после совокупления каждый зверь печален.

— Дура ты, Ленка. Беги домой, пока тебя никто не видел.

— Через черный ход?

— Зачем дурацкие вопросы задавать? Ты что, первый раз здесь, что ли? Конечно!

Лена, пригладив на голове кудряшки, засеменила к выходу, однако тотчас была задержана тихим окликом Жоржа:

— А деньги?

— Какие еще деньги? — у нее округлились глаза.

— За таблетки, дорогуша.

— Так я же того… как бы расплатилась… — лицо Лены пошло красными пятнами. — Ты чего, Жорж, совсем охренел?

— Деньги, говорю. Иначе больше ничего не получишь.

— Ты что, спятил? С Ольги Горюновой, значит, денег не берешь, а с меня — берешь? Ты уж определись, Жорж: натура или деньги. Где это видано, чтобы двойную плату брать?

— Ты поменьше болтай, просто заплати и иди себе. — Он наблюдал за ней, и волна какого-то странного приторного чувства власти над этой потаскушкой охватывала его, придавая ему сил.

— Да нет у меня денег!

— А чего тогда пришла? Думаешь, что твои услуги стоят так же, как две таблетки дури? Ты что, подруга, берега попутала?

— Сам ты попутал! Ничего я тебе не должна! Да ты посмотри на себя в зеркало! Урод уродом, глядя на тебя, блевать хочется!

Зарвавшаяся тварь, считавшая себя чуть ли не членом семьи из-за дружеских отношений своей матери со Светланой, женой Жоржа, а потому решившая, что ей все позволено и все сойдет с рук, через мгновение уже лежала, раскинув руки и ноги, на полу с залитым кровью лицом. Жорж потом долго не мог вспомнить, как же это произошло — тяжелая пыльная валторна, которую он метнул в нее, просто пригвоздила ее к полу, разбив голову.

Лена умерла мгновенно. Пол под ее затылком начал темнеть, черные кудри, гордость и краса девушки, напитывались кровью, на тусклом медном боку валторны появился красный блик…

Жорж испытал странное чувство, словно в этот самый миг, когда он осознал, что убил Лену, хрупкое стекло его сознания будто кто-то очень услужливый и добрый протер мягкой тряпочкой, отчего тотчас появилась ясность и яркость происходящего и, главное, наметилась определенная, точная цель. Да что там цель, смысл жизни. Огромная и страшная, холодящая душу проблема затмила все вокруг, и надо было действовать четко, умно и очень быстро, чтобы замести следы преступления, чтобы труп Лены исчез.

С одной стороны, Жорж испугался так, что у него заболел живот и первым порывом было броситься в туалет. С другой — его словно расколдовали и превратили в прежнего, нормального, без болезненных удовольствий, которые раздули его и превратили в липкий сладкий шар, Жору Маковского.

За окном был теплый августовский день, нежно-голубое небо сияло за высокими окнами старого католического храма, превращенного в клуб, солнце освещало пыльную гримерную с перепуганным насмерть директором и трупом девятнадцатилетней Лены Тимохиной.

Клуб оживал лишь вечером, когда начинали свою работу музыкальные кружки, когда на сцене начинались репетиции городского хора ветеранов или народного оркестра, когда в клуб валом валили скучающие пенсионеры, пытавшиеся пробудить в себе крепко уснувшие таланты, или молодняк, который под видом любопытствующих проникал в гримерную, чтобы купить у Жоржа дозу «удовольствия».

Сейчас же Жорж был в клубе один. Совершенно один…

Жорж пришел в себя, сосредоточился, подошел к старому резному гардеробу, открыл одну створку, отодвинул рукой театральное тряпье на плечиках и вошел внутрь, чихнул, вдохнув нафталинового духу. Нащупав в темноте ручку потайной двери, он открыл ее, и тотчас зажмурился от яркого солнечного света. Шагнув в это солнечное облако, он оглянулся.

Сразу за гримерной находилась крохотная комнатка, два на два метра, с большим окном, в которой стояли в ряд три сейфа с «дурью» и деньгами. Комната была без дверей и прежде являлась частью гримерной. Кто и когда отделил ее кирпичной стеной, можно было только догадываться. Скорее всего, эта перепланировка была произведена бывшим директором клуба, Вячеславом Фоминым, талантливым музыкантом, сколотившим свой вокально-инструментальный ансамбль «Волга-Стар», под музыку которого танцевала, влюблялась и размножалась молодежь семидесятых. Фомин спился и повесился молодым, его дочери только исполнилось восемь лет. Жена сразу же вышла замуж за своего дальнего родственника и укатила в Германию. Получалось, в городе не осталось никого, кто бы знал о существовании этой тайной комнаты. Именно это обстоятельство и побудило Жоржа сделать ее своим «золотым» кабинетом, своей сокровищницей.

Старый хозяин оставил в сейфах запасы спиртного и сигарет. Денег или драгоценностей не было.

Жорж вернулся в гримерную, завернул голову Лены в сорванное с вешалки платье и перенес труп в кабинет. Положил в угол. Ночью он найдет способ, как вынести его и закопать где-нибудь в лесу. Сейчас же ему нужно отмыть полы в гримерной, почистить валторну… Едва он привел место преступления в относительный порядок, в дверь постучали.

— Кто там? — сорвалось с языка Жоржа.

— Что за вопрос? — послышался высокий женский голос. — Это я, твоя жена, Света!

6. Кира

Вечером Кира подошла к дому, в котором жил Ланг. В сумерках окна дома светились леденцово-желтым, розовым, оранжевым светом. Она нашла желтые окна Ланга, дождалась, когда за занавесками появится его силуэт, и лишь после этого вошла в подъезд.

Если днем в нем было темно, прохладно и пахло кошками, то сейчас на каждом этаже горела лампочка, и кошачья вонь заглушалась запахами жареной капусты и крепким укропно-чесночным духом, как если бы где-то консервировали помидоры, огурцы.

Труп девушки ей не привиделся, поскольку Кира днем реально отстирывала пятна с одежды, замывала свои балетки. Но сейчас она была уверена — трупа в подъезде нет. Его просто не могло быть, потому что наступил вечер, все жильцы вернулись после работы домой и уже обнаружили труп. Или…

Вынести его Юрий Михайлович не смог бы — рискованно, да и машины у него нет. Значит, втащил в квартиру и спрятал, чтобы вынести ночью.

Или же он затащил его на чердак.

Кира поднялась на площадку перед дверью в квартиру Ланга. Вот здесь, упираясь ногами в порог, и лежал труп девушки.

Она позвонила. Долгое время было тихо, потом раздались какие-то неопределенные звуки. И снова все стихло. Кира позвонила еще раз, потом приблизилась вплотную к двери и прошептала в замочную скважину:

— Юрий Михайлович, это я, Кира.

Дверь почти сразу же распахнулась. Она увидела Юрия, одетого словно для выхода из дома. Чистый, опрятный, в белой рубашке, обутый в светлые ботинки.

— А… Это вы… — он насупился и замолчал, явно думая о чем-то своем.

— Юрий Михайлович, давайте поговорим.

— Не самое удачное время вы выбрали для разговора… — сказал он и поджал губы.

— Вы так и будете держать меня на пороге?

— Ну… хорошо… — он нехотя впустил Киру в квартиру, и она сама проворно заперлась за все замки. Посмотрела ему прямо в глаза. — Где она?

— Кто?

— Эта девушка… мертвая… Я видела сегодня. Она лежала прямо на вашем пороге. А до этого вы с ней ругались. Она оскорбила вас, я все слышала. Это вы ее… убили?

Последнее слово она произнесла шепотом.

— Вы что такое несете? — он перешел на шелестящий фальцет.

— Тсс… Только не вздумайте убивать меня. Моя близкая подруга знает, где я.

— Да вы не в своем уме! Уходите!

— Я не уйду, пока вы не ответите мне, куда ее дели. Если же она где-то здесь, в вашей квартире…

С этими словами Кира бросилась осматривать всю квартиру, Ланг следовал, молча, пыхтя, за ней, как паровоз.

Труп девушки она обнаружила под кухонным столом, покрытым новой, сильно пахнущей клеенкой, концы которой свисали почти до пола.

— Сильно воняет… — сказала она, приоткрыв клеенчатый «занавес» и разглядывая покойницу.

— Это не она пахнет, это клеенка, так воняет поливинилхлорид, — находясь на пике волнения, зачем-то пояснил Ланг. Его просто колотило.

— Юрий Михайлович, так за что вы убили эту девушку? За оскорбления? И кто она вам?

— Я ее не убивал… — дрогнувшим голосом ответил Ланг, сел за стол и заплакал. — Ее кто-то застрелил. У нее огнестрельная рана в груди.

— Да, я видела. Но прежде она была у вас, и вы с ней ругались. Она оскорбляла вас, я же слышала. Она обвиняла вас, говорила, что вы импотент, что приставали к ней… Это правда?

— Послушайте, я повторяю еще раз: я ее не убивал. Да, мы с ней разругались. Это верно. Но я к ней не приставал. Это не то, что вы подумали… Все очень сложно… Мы поругались, она вышла от меня, потом я услышал звук… такой… как это сказать… Как если бросить монету с силой в жестяное ведро… Короткий металлический звук. Пистолет, я предполагаю… Кто-то знал, что она у меня, подкараулил и убил ее, тем самым подставив меня.

— Она была вашей любовницей, ведь так?

— Это вышло случайно.

— У вас была с ней связь… сегодня? Была, можете не отвечать, я же все слышала…

— Вы что же это, подслушивали?

— Я приходила к вам утром, вы как раз ругались… У вас и дверь была не до конца закрыта… Она сказала, что вы противны ей, что она жалеет, что это произошло, что она чувствует себя грязной… — она намеренно озвучивала самые болезненные для него слова, готовя Ланга к самому главному, к своей цели.

— Прекратите! Что вам нужно от меня?

— Сначала объясните мне, что вас связывало. Кто она такая?

— Приезжая. У нее здесь тетка живет. Она искала семейный склеп. Прилипла ко мне, вцепилась мертвой хваткой, попросила меня найти сведения о семье, о склепе…

— И что? Вы помогли ей? Нашли склеп?

— Да не знаю я уже ничего… Она мне ничего не рассказывала… Я обманул ее… Мне не нужны были от нее деньги, я хотел, чтобы она была со мной… Вот так… — его дрожащие руки едва касались клеенки. — Я нехорошо с ней поступил, потому что все это несерьезно… Все эти склепы, истории о кладах… Бред!

— Как вы ее обманули?

— Это вообще неважно…

— Почему вы не вызвали полицию?

— Потому что я не идиот. Она была со мной утром… вы же сами все слышали… Я подумал, что в ее организме остались мои биологические следы… Кира, не смотрите на меня так… Уж так случилось, что мы с вами стали близкими людьми… Думаю, что я должен извиниться перед вами за Новый год… Получается, что я изнасиловал вас.

— Глупости! — Кира почувствовала приятное волнение, что было совершенно несвоевременно и даже противоестественно в данной ситуации. — Еще неизвестно, кто кого изнасиловал. Тоже мне, насильник нашелся…

— Но если проведут экспертизу, то найдут мои следы в ее теле… Я же не дурак, фильмы смотрю, книжки читаю… Да и убили ее прямо у моей двери. Меня посадят, если я вызову полицию и расскажу всю правду. Я не отмоюсь. Это будет позор на весь город. Как после этого жить? Гнить в тюрьме за чужое убийство?

— И что вы решили?

— Мне надо избавиться от трупа.

Кира приблизилась к Лангу, обошла его сзади и положила ему руки на плечи. Мягко коснулась губами волос на его затылке. От них пахло мужской туалетной водой — горьковато-сладкий аромат.

— Юрий Михайлович, я готова помочь вам, но при одном условии.

Он закрыл глаза. Напрягся.

— Если все закончится благополучно, вы женитесь на мне?

— Зачем вам я? И что значит, «закончится благополучно»? Где гарантии, что меня оставят в покое, даже если мы спрячем труп на Марсе? Ее могли видеть входящей в подъезд…

— А вы просто дайте честное слово — и все.

— Вам нужна свадьба или… Я что-то совсем уже ничего не понимаю…

— Я хочу, чтобы вы были моим мужем. Я буду заботиться о вас, кормить вас, стирать ваши рубашки, я сделаю в вашей квартире ремонт!

— Да вы же меня совсем не знаете!

— Так вы согласны? Если да, то я помогу вам спрятать труп и буду молчать. Я стану вам самым близким другом!

— А вы не обманете меня? — спросил Ланг, тихонько завывая. Конечно, в этот момент Кира видела перед собой совершенно раздавленного страхами, запутавшегося человека, даже уже не дающего себе труд скрывать эту свою слабость от нее, от женщины.

— Я буду любить вас.

— Хорошо. Я женюсь на вас, — прошептал он тихо, как если бы давал страшную клятву.

— Прямо сейчас.

— Как это?

— Ну… так, что я теперь всегда уже буду с вами, словно мы поженились. Дело же не в печати.

— А вы странная.

— Вы согласны?

— Хорошо. И что мы теперь будем делать?

— Дождемся, когда все в доме заснут, я подгоню отцовскую старую машину, мы погрузим тело и отвезем на Графское озеро. Вот и весь план.

— И вы реально можете его осуществить?

— Юрий Михайлович, у нас маленький город… Ночью вы не увидите на дорогах ни одного полицейского. Да и вообще — все свои! Обещаю, что все закончится самым наилучшим образом. Главное ведь, что вы не убивали!

— Поверьте мне, я на самом деле никого не убивал… Конечно, если вы слышали, какими словами она меня… унижала… Я бы мог ее, скажем, ударить, это да, хотя… Признаюсь, я ни разу в жизни никого и пальцем не тронул… Просто мог бы инстинктивно, чтобы поставить ее на место, дать ей, например, пощечину… Но убить, да еще и застрелить! У меня и оружия-то нет.

— Я верю вам, Юрий Михайлович.

Она чувствовала, как наполняется силами. Машина ее отца стояла в гараже и была на ходу, это она отлично знала, да только водила она крайне неуверенно. Вот разве что ночью, когда улицы пустые… Тем более что отец и учил ее вождению ночью.

Теперь — труп. Труп они постараются уложить между сиденьями, передними и задними, девушка худенькая, должно все получиться. Сверху она уложит картонные коробки, которых полным-полно в гараже. Словом, так замаскирует тело, что, даже если их остановят, его не заметят.

Удивительным было и отсутствие страха. Она совершенно ничего не боялась. Быть может, она чувствовала себя такой уверенной потому, что это не она убила девушку, да и Ланг тоже, по всей видимости, ее не убивал, а потому она как бы собиралась сделать доброе дело, помогая ему выпутаться из опасной истории. Он был прав, стоило ему позвонить в полицию, как его сразу же задержали бы. А если бы еще узнали, что незадолго до смерти девушка с ним переспала, так он точно не выпутался бы. Бедный Ланг. Похоже, он был влюблен в эту молодую особу. Он сказал, что обманул ее. Кира предположила, что этот обман мог быть связан с той информацией, которую он подкидывал небольшими порциями девушке в обмен на любовь. Быть может, выдавал ей копии архивных документов, которые не имели никакого отношения к той фамилии, которая ее интересовала. Да мало ли чего можно было придумать, чтобы напустить туману, чтобы привязать ее к себе хотя бы на время…

— Так я пошла? — она ободряюще улыбнулась Лангу, собираясь за машиной.

— Хорошо, я буду вас ждать. — Он судорожным движением ребенка, которого собираются оставить одного, схватился за ее запястье.

Кира бежала, летела по городу, мысленно начиная супружескую жизнь. Перед ней проплывали картины ее уже сегодняшнего прекрасного будущего, определенного, наполненного новым смыслом. Конечно, она понимала, что те чувства, которые она испытывает к Лангу, лишены приторного романтического флера, каким подернуты миллионы любовных романов и историй, зато она уже не одна, у нее есть муж! Она нисколько не сомневалась, что Ланг сдержит свое слово и женится на ней. Конечно, с ее стороны это было давление или даже шантаж, но иначе разве бы он женился на ней? Да ни за что! А вот сейчас, когда он испугался, смертельно испугался, он увидит в ней свою спасительницу, друга, и сделает для нее все, что она ни попросит.

Кира понимала, что она всегда будет напоминать ему о пережитом им кошмаре, связанном с убийством этой девушки. Однако и эти неприятные воспоминания рано или поздно выветрятся. Вероятно, все было бы иначе, и призрак убитой девушки преследовал бы его всю жизнь, если бы он на самом деле ее убил. А поскольку его просто подставили, то ему и беспокоиться как будто бы не о чем. Разве что о том, что он в последние часы ее жизни, находясь с ней в близости, проявил себя не лучшим образом. Но и эту беду она от него отведет, даст ему почувствовать, что он сильный мужчина. Она постарается.

Необычайный прилив сил позволил Кире в короткий срок добраться до отцовского гаража, вывезти машину и приехать к дому Ланга.

Совсем стемнело, единственный фонарь освещал небольшое пространство двора и ближайшие деревья. Однако круг света не касался теневой полоски, примыкавшей непосредственно к дому, то есть два крыльца двух подъездов были в полной темноте. А это означало, что тело можно вынести незаметно, прижавшись к стене дома. Затем, повернув за угол, где стоит машина, можно будет уже совершенно спокойно уложить туда труп, завалить его пустыми картонными коробками, которые она предусмотрительно взяла с собой, и все, дело сделано!

Ланга она нашла белым и мокрым, находящимся в полуобморочном состоянии.

— Юра, соберитесь, — сказала она, поглаживая его ладонями по плечам и глядя ему в глаза. — Я одна ее не дотащу.

Она нашла нужные слова, чтобы убедить его в том, что на улице темно и никого нет, что даже если предположить, кто-то из жильцов дома не спит, то все равно они физически не смогут увидеть то, что происходит прямо возле стены дома.

— Главное, держаться в тени, понимаете?

— Мне как будто страшный сон снится… — прошептал он, косясь на кухонный стол, под которым лежал труп.

Уговаривая Ланга, как ребенка перед кабинетом стоматолога, Кира заставила его вытянуть тело за ноги из-под стола…

Дальше все происходило так, как она и задумала. И вскоре они уже сидели в машине, Ланг рядом с ней, а сзади, прикрытый коробками, лежал труп девушки Маши.

Город был оранжевым от света уличных фонарей и, к счастью, совершенно пустынным и даже каким-то нереальным, призрачным в этой своей тихой пустоте. Такие города, подумала Кира, люди видят в своих спокойных снах.

— У меня есть два сюрприза, если их, конечно, можно так назвать, — сказала она, когда машина подъехала к берегу черного, в лунных бликах, Графского озера, расположенного в двух километрах от Зульштата.

Кира вышла из машины, достала из кармана куртки фонарик, открыла багажник машины и посветила внутрь.

— Сидите и не выходите из машины! — шепотом прикрикнула она, видя, что Ланг уже заносит ноги над травой. — Вот, это папины старые ботинки, надевайте, а я уже в его калошах… Думаю, вы просто не обратили внимания.

— На самом деле сюрприз… — сказал Ланг. Здесь, на озере, когда их уж точно никто не мог увидеть или услышать, он словно ожил. — Давайте сюда ваши ботинки! Скажу честно, я просто в восхищении…

И хотя он все еще продолжал дрожать, все равно чувствовалось, что ему стало намного легче.

— Мы что, бросим труп в воду? — спросил он, оглядываясь на черные бархатные кусты, росшие на берегу.

— Сюрприз номер два — камень, вот, видите, в багажнике… Хотя, с другой стороны, может, не стоит так поступать с ней… Пусть уж ее найдут да и похоронят по-человечески? — Эта мысль пришла Кире только что и очень понравилась. Она показалась ей человечной, насколько вообще можно было думать об этом в создавшейся сложной и двусмысленной ситуации.

— Да, вы правы… В сущности, она была неплохой девушкой. Не преступница какая… И мне ее жаль. А с другой стороны, она была, конечно, злая… Хоть и не принято говорить о покойниках плохо. Но вы сами тому свидетель — она так оскорбляла меня… А что я ей сделал? Она же сама ко мне пришла… Да, согласен, я решил воспользоваться ее доступностью, но она, повторяю, сама мне все это предложила. Она была испорченная и сама уже не знала, чего хотела. Я же не насиловал ее.

— Ладно, бог с ней… Честно говоря, мне все это неприятно слушать.

— Ох да, извините меня, пожалуйста. Итак. Что мы решим?

Как же согрело ее душу это «мы решим». Захотелось обнять Ланга и поцеловать.

— Думаю, ее надо оставить прямо здесь, рядом с кустами… Это место облюбовали местные рыбаки, вы знаете. Вот рано утром ее и обнаружат. Вызовут полицию, и начнется расследование… Одно дело, если бы это вы вызвали полицию, вы, хозяин квартиры, возле которой ее убили, и другое дело, если ее найдут у озера…

— Кира… А следы протекторов вашей машины… Как в этом случае поступим? Место преступления будет оцеплено… Непременно сделают слепок…

— Машина моего отца стоит на приколе, им просто не с чем будет сравнить этот след… Да и вообще, я не боюсь. Честно. Я тут ни при чем, я даже не была с ней знакома! Сейчас вернемся в город, я поставлю машину в гараж, и мы вернемся домой пешком. Все! История эта для нас будет закончена.

Они вытащили труп из машины, перенесли поближе к кустам, уложили коробки на заднее сиденье и поехали в город. Добрались до гаража, Кира поставила машину на место, и они пешком, узкими улочками, добрели до дома Ланга.

Она нервничала, боясь, что Ланг вот сейчас, когда они приблизятся к его дому, скажет ей: «Спасибо вам, Кирочка, спокойной ночи», — или что-нибудь в этом роде.

Но ничего подобного не произошло. Они поднялись к нему, и Ланг сам, собственноручно запер двери на все замки.

— Что, чайку? — спросил он.

— А покрепче ничего нет?

— Есть, конечно! Виски устроит?

Кира подумала, что виски он покупал наверняка для Маши. Хотя откуда ей знать, какие напитки он вообще предпочитает.

— Еще есть коньяк, водка…

— А закуска есть?

— Если честно, то нет… Вчера купил на базаре помидоры, перец…

— А яйца есть?

— Этого добра у меня много, я покупаю у соседки, она из деревни от матери привозит деревенские, такие хорошие…

— Тогда, если вы не против, я приготовлю яичницу и салат. Посидим, поужинаем.

— Я рад… Господи, как же хорошо, что вы, Кира, ко мне пришли. Я бы погорел, точно погорел. Меня посадили бы. Ведь многие видели, как она ко мне приходит. Как можно не заметить такую девушку, входящую в наш подъезд… Остается надеяться, что меня потревожат сейчас исключительно как свидетеля. И я расскажу им все, как есть. Про склеп, про то, что она хотела побольше узнать о своей семье…

— Думаю, вам не о чем беспокоиться. Уж у вас, Юрий Михайлович…

— Можно просто Юра, — его взгляд потеплел. — Да и вообще, надо бы перейти на «ты», если уж мы решили пожениться…

Вот теперь его лицо стало красным.

— Хорошо… — она улыбнулась. — Значит, ты не передумал?

— Что? Жениться на вас… на тебе? Да нет, конечно… Я ужасно рад, что ты сейчас здесь. Нет, ты не подумай, я все понимаю, что происходит… Да и ты тоже понимаешь. Страх… Он такой… опасный, что ли. Но когда ты рядом, мне не страшно. Я ужасно рад, повторяю, что ты здесь. К тому же мы не чужие. Сама понимаешь, о чем я. Да и не только в этом дело. Ты сколько раз приходила ко мне… Признаюсь, я вел себя по отношению к тебе не очень-то… Но это не со зла…

Она слушала его, уже разбивая яйца на сковороду с шипящим маслом.

— Просто я никак не мог представить себе брак. Брак… Такое слово… Вот просто не мог представить себе, что рядом со мной еще кто-то живет. Нет, я не к тому, что боюсь женщин или что-нибудь такое… Нет! Женщины приходят, но потом уходят, это все понятно. Но чтобы жить тут, у меня… Как спать с женщиной? Может, будет тесно и я нечаянно ее толкну коленом или локтем… Вот такие глупости лезли в голову, когда я смотрел на тебя и представлял себя твоим мужем.

— Так ты все-таки представлял меня здесь, у тебя? — от счастья ей хотелось заплакать. Или же она просто перенервничала. В любом случае тут, на просторной кухне Ланга, она чувствовала себя спокойно.

— Конечно, представлял. Ту еду, что ты приносила, я потом съедал, и мне казалось тогда, что это просто немыслимо, невозможно, чтобы мне вот так каждый день кто-нибудь готовил такие вкусности… Что это какой-то незаслуженный разврат.

— Значит, ты не жалеешь…

— Нет-нет… Ты ведь уже, наверное, поняла, что со мной не просто. Может, только таким вот странным, шоковым способом меня и можно было заставить жениться… И пусть тебя не смущает это слово «заставить». Это в хорошем смысле. Вот детей тоже заставляют выпить лекарство, и тоже в хорошем смысле. Для их же блага. Словом, я воспринимаю создавшуюся ситуацию именно так! И я рад, нет, честно, рад, что ты здесь, со мной…

Он достал из холодильника бутылку водки и разлил по рюмкам.

— Пока ты готовишь, может, выпьем? Для храбрости. Ну и для того, чтобы мне окончательно расслабиться. А потом, когда накроешь на стол, выпьем уже за нас.

Она с удовольствием выпила с ним.

Ай да Юрий Михайлович! Его было просто не узнать. Получается, что она на самом деле его практически не знала! А что, если он милый, приятный в общении? Это с виду он такой сухой и даже колючий, а может, когда расслабится, когда привыкнет к ней или вообще полюбит, то у них сложится прекрасная семья?

Кира разложила полыхающую жаром яичницу по тарелкам, поставила салатницу, полную помидоров и красного сладкого перца в центр стола, попросила Ланга нарезать хлеб. Чем не семейный ужин?

Позже, глубокой ночью, когда они оба, уставшие от свалившихся на них событий и впечатлений, легли наконец спать, Ланг, охваченный не свойственным ему порывом обрести покой и умиротворение, прижавшись к женскому телу, закрыл глаза и замер, прислушиваясь к своим ощущениям. Кира была теплая, мягкая и большая. Как мама.

И он впервые за многие годы почувствовал себя совершенно защищенным.

7. Маша

«1957 год. Вот как родила твою бабушку, Катрин, нашу маму, так родами и умерла. Ее отец Петр не выдержал такого удара, говорят, он очень уж любил свою единственную дочку, и тоже умер. Но незадолго до смерти спрятал все свое золото (а он был богатым человеком, держал когда-то две мельницы, три пекарни и одну кофейню) в склепе, по слухам как раз под каменным гробом Марты…»

Музейный человечек был таким противным, что Маша сразу же окрестила его про себя Циннобером. А уж мнения о себе был высоченного. Музейная крыса. Уродец. И вот с ним ей предстояло поговорить о семье Краушенбахов, о Марте, похороненной в родовом склепе, под гробом которой ее отец закопал золото, причем таким образом построить свой разговор, чтобы не особо и раскрываться. Кто знает, может, он успеет раньше ее воспользоваться ее историей, сам сможет разыскать клад и украсть его!

Зульштат — город небольшой, а потому и найти что-то в его архивах, по мнению Маши, было не так-то сложно. И помочь ей в поисках нужного склепа мог, конечно, только человек сведущий, вот такой вот Циннобер.

Строго придерживаясь принципа никогда не готовиться к важному разговору, а полностью положиться на судьбу, на случай, Маша наговорила ему что-то о своем желании узнать больше о своей семье, найти семейный склеп, и теперь, когда она вывалила все это ему на голову, ей оставалось только ждать, когда же этот Циннобер приведет ее к склепу Краушенбахов.

Оказалось, что Циннобер не так-то прост, больше того, он положил на нее глаз! Ей бы расхохотаться ему в лицо, когда он пригласил ее к себе поужинать, но тогда можно было бы испортить все дело. Поэтому она сдержалась, хотя и выразила свое недовольство в тот момент, когда он предложил ей в обмен на информацию ужин в его доме. Да что он может ей сделать, этот уродец? Изнасиловать? Вряд ли. Слишком хлипкий какой-то, несерьезный. Ну, поужинает она с ним, выпьет. В крайнем случае даст себя поцеловать. Не такая уж высокая плата за возможность увидеть семейный склеп, набитый золотом, своими глазами.

Маше и до этого приходилось иметь дело с разными мужчинами. Чаще всего она делала это по своей воле, то есть руководствуясь своим желанием. Иногда ее склоняли к этому, когда она бывала в сильном подпитии или под кайфом. Реже она отдавалась мужчинам, когда ей было что-то нужно от них. Список этих нужных любовников был небольшим и состоял в основном из преподавателей университета, где она училась на филфаке, да друзей ее отца, делавших ей дорогие подарки и помогавших в каких-то ее делах, проблемах. Такой легкости в отношениях с мужчинами ее научила одна подруга, крайне неразборчивая особа, для которой секс являлся необходимостью, без чего она просто жить не могла. Маша попала под ее влияние лет в пятнадцать и научилась у нее помимо всего прочего главному — оправданию своих грязноватых поступков и связей.

Подругу звали Марина Валеева, она тоже училась на филфаке, но только, в отличие от Маши, она считала себя личностью творческой, неординарной. Она писала неплохие стихи, новеллы, рисовала картины, расписывала акрилом стены, путешествовала автостопом по России и Европе, словом, жила так, как ей хотелось, получая от жизни максимум удовольствия.

Взяла Маша от Марины и еще одно ее свойство, которое на самом деле сильно помогало ей в жизни: скрытность, умение держать язык за зубами. Парадокс. Зная все, казалось бы, о Марине, то, что было на поверхности, что она видела своими глазами, Маша, однако, не знала, чем жила и дышала Марина в глубине души. Мужчины, картины и стихи — все это было на поверхности. А вот что питало Марину, где она черпала свои силы и желания, энергию и жизнелюбие, все это оставалось скрытым от посторонних глаз.

Вот и Маша молчала. Быть может, поэтому, изнемогая подчас от желания кому-то выговориться, с кем-то посоветоваться, Маша сдерживалась и, таким образом, не давала возможности другим людям узнать о ее слабостях и наклонностях.

А слабости были, и Маша стыдилась их. К примеру, в отношениях с мужчинами ее возбуждали элементы насилия. Или же, что было самым сокровенным и стыдным, ей нравились обыкновенные, некрасивые, неинтересные мужчины. Из толпы. На время, на час или два. И вот как раз таким мужчиной был Циннобер. Никакой. Вот таких мужчин можно было унижать, смешивая с грязью, не боясь мести или отпора. Она сразу почувствовала это, как только поняла, что он запал на нее.

Знала Маша и то, что в глазах окружающих она девушка серьезная, чистая, практически невинная. Так же думали о ней и ее родители, которых не особо-то и занимала дочка, поскольку они постоянно были заняты своими проблемами, точнее, своими отношениями. Посещение родительских собраний было для ее матери единственной связью с внешним миром дочери, и на этих собраниях Машу Тропинину всегда хвалили и ставили в пример другим ученикам.

Шли годы, Маша росла, взрослела и с каждым годом все отчетливее понимала, что все наладилось бы в их семье и отношения родителей потеплели бы, если бы в доме прибавилось денег. Безденежье убивало все ценное, чем жили раньше супруги Тропинины. Мир менялся вокруг них, менялось благосостояние их друзей и родственников. Кто-то сильно поднялся наверх, а кто-то продолжал считать копейки.

Марина Валеева неожиданно для всех вышла замуж за богатого бизнесмена и укатила на Мальорку, на его виллу. И общалась теперь с Машей только по скайпу. Она сильно изменилась, ушли нервозность, осторожные взгляды, и с экрана на Машу смотрело совершенно счастливое существо с округлившимся животиком, меньше всего похожее на маленькую распутницу с километровым списком любовников.

И вот теперь, когда беременная Марина поедала на Мальорке скатов да плавала в бассейне, Машу отправили в захолустный Зульштат варить варенье в обществе скучнейшей тетки. Разве так она провела бы каникулы, будь у нее деньги? Да она прямиком отправилась бы к Маринке в гости, уж они бы там развернулись…

История Марты Краушенбах, рассказанная теткой, вызвала в Маше живой интерес, больше того, она, девушка трезвомыслящая, предположила, что под гробом прабабки вполне могло быть спрятано золото. А почему бы и нет? Если бы этого не было на самом деле, то откуда взяться этой легенде? Многие люди находят клады, руководствуясь такими вот странными и кажущимися нереальными историями. А уж ей, самой судьбой закинутой в Зульштат, грех было не воспользоваться обстоятельствами. Да и музей как-то быстро нашелся, и Юрий Михайлович Ланг, для которого история немецких семей Зульштата — все равно что развернутая книга, которую нужно просто полистать.

Безусловно, Маша, как и всякая другая девушка на ее месте, любила производить впечатление на мужчин, пусть даже и таких, как Ланг, своей молодостью, красотой, обаянием. Она видела, какими глазами он на нее смотрел, а потому как-то сразу успокоилась. Предположила, что уж с ним-то она всегда сумеет договориться. Если не за деньги, так за пять минут близости с ним. И он, охваченный пламенем, возомнивший себя ее любовником, подведет ее прямо к семейному склепу Краушенбахов. Потом она от него избавится, как умеет избавляться только она — грубо, резко, оттолкнет его от себя так сильно, что он будет вспоминать ее как страшный сон. Найдет припасенные для подобных случаев гадкие и грязненькие слова, которые ранят его мужское самолюбие. Затем, воспользовавшись полученной от него информацией, заберет клад, да и уедет подальше от этого богом забытого городка…

Вот такой был простой план.

И он сработал. Сразу же. Ланг привел ее на кладбище, где находились руины старинных склепов, и ей важно было там повести себя таким образом, чтобы он не понял, насколько серьезно она относится к происходящему и как внимательно рассматривает поросшую бурьяном площадку в поисках надгробия или памятника (разрушенного, конечно) доктору, в имени которого, если судить по фотографии, которую ей показала тетка, имеются буквы «Ch… i… hs».

Важно было, разыгрывая сцену страшного разочарования этим участком немецкого кладбища, не выдать себя очень уж внимательными взглядами и ни в коем случае не проронить слово «доктор». Хотя именно это слово, облаченное в вопрос, мысленно адресованный Лангу «А вы не знаете имя и фамилию доктора-гинеколога, где встречались бы буквы…», вертелось на ее языке.

Возможно, она и переигрывала, прогуливаясь с недовольным видом рядом со склепами, однако своего добилась: Ланг назначил цену своей работе.

Что ж, ужин так ужин!

И вот в назначенный вечерний час она вошла в его убогий дом, провонявший гнилыми досками, прогретой старой крышей в птичьем помете, кошачьей мочой, плесенью, старыми тряпками, рыбой и прочими гадкими запахами и варевом из квартир. Запах старого дома, неистребимый ничем, даже ароматами запеченной курицы и свежего огуречного салата, составляющими ужин одинокого директора краеведческого музея.

— Машенька, как же я рад, что вы пришли! — воскликнул Ланг, наряженный в чистую рубашку, серые брюки и домашние шлепанцы. От его тщательно причесанных волос пахло шампунем.

На самом деле, подумала Маша, он мог бы воскликнуть: я и не надеялся, что вы придете!

Понятное дело, что он растерялся, увидев ее в пышной зеленой короткой юбке, белой кружевной блузке и в сандалиях веселого оранжевого цвета. Маша нарочно оделась таким образом, чтобы лишний раз подчеркнуть разницу в возрасте.

— Вы, Маша, просто прелестница… Проходите, пожалуйста… Вы курицу любите?

— И курицу, и утку, и гуся, — улыбнулась она ему одними губами.

— Хорошо, намек понял! — подрагивая от волнения, сказал Ланг. — Вот, пожалуйста, сюда…

В комнате был накрыт стол. На старой зеленой бархатной скатерти были расставлены салатницы с закусками, а в самом центре стояло блюдо с еще горячей, источающей аромат чеснока запеченной курицей.

Рядом стояли графинчик с красным вином, хрустальные рюмки. Дяденька постарался произвести впечатление и устроил все наилучшим образом.

Они выпили, закусили. Ланг рассказывал об истории города тихо, монотонно, как если бы где-то работало радио. Маша догадалась, что он вооружился этой темой, чтобы не растеряться окончательно, поскольку эта тема была для него беспроигрышной. Все лучше, чем молчать.

Маша же, со своей стороны, делая вид, что слушает его внимательно, с аппетитом поела, выпила и теперь мучительно боролась со сном.

— Юрий Михайлович, — наконец решилась заговорить она о том, ради чего, собственно, и пришла сюда. — Вы приготовили для меня материал?

— Какой материал? — он склонил голову набок и пристально взглянул на нее. Его губы жирно блестели, и он промокнул их салфеткой. — Вы же, Машенька, не назвали мне нужную фамилию.

Она подумала, что вот сейчас он снова перескочит с вежливого «вы» на демократичное и грубоватое в его устах «ты». И не ошиблась.

— Так кто тебя интересует, красавица?

— Мой прадед был известным на весь город гинекологом, но я знаю лишь несколько букв в его имени и фамилии.

Она решила идти вот таким, более-менее безопасным, путем. Если он назовет ей фамилию этого гинеколога, да еще и покажет его могилу, надгробие, то уж по семейной фотографии она легко разыщет нужный склеп. Пусть даже он основательно зарос травой и кустами.

— И какие же это буквы?

Маша достала из сумочки ручку и написала на салфетке: «Ch… i… hs». Протянула ее Лангу.

— Вот.

Ланг вдруг улыбнулся, без ехидства, а как-то светло так, лучезарно, по-доброму.

— Да что же ты раньше не сказала?! Я бы тебе там же, на кладбище, все и показал.

— Вы знаете, о ком идет речь?

— Конечно! Надо же, ты — праправнучка самого Кристиана Ульрихса?! Просто замечательно!

— Да? И что же здесь замечательного?

— Да то, что я до сих пор не могу найти ни одного из потомков этого человека. А Ульрихс был, говорят, потрясающим доктором. При всей энциклопедичности знаний, говорят, что он, ученый человек, умел останавливать маточные кровотечения каким-то особым травяным настоем, что было важно в то время, когда многие роженицы умирали именно от кровопотери.

— А при чем здесь энциклопедичность знаний?

— Я в том плане, что в вопросе кровотечений он действовал как повивальная бабка… Видимо, травы действительно многое могут… Но это я так, к слову сказал. И ты, получается, ищешь его могилу?

— Ну… да… — нерешительно проговорила Маша. — Ну, или склеп…

— Да не было у Ульрихса никакого склепа, у него, насколько мне известно, было очень красивое мраморное надгробие, да только мрамор этот украли, давно. Но я попробую его найти, у меня есть схема кладбища…

— Схема? А вы не могли бы мне сделать копию этой схемы, и тогда бы я уже оставила вас в покое?

— Да, конечно, сделаю. Без проблем!

С этими словами Ланг встал со своего места, подошел к Маше, наклонился и осторожно, словно боясь оплеухи, как подумалось Маше, поцеловал ее куда-то в нос, в щеку… И замер в ожидании ее реакции. Маша подняла руки и обхватила ими голову невысокого Ланга, как бы давая понять, что она не против…

…В ванной комнате она сполоснула рот от зубной пасты, умылась. Зеркало показало ей ее отражение: румяную, с повлажневшими кудряшками на лбу деваху с блестящими глазами, с очень нехорошим взглядом.

Девушка с таким взглядом может спровоцировать любого, даже самого скромного и нерешительного, мужчину на дерзкие поступки. Другое дело, что эти поступки не имеют ничего общего с такими отношениями, существующими между мужчиной и женщиной, как любовь, страсть.

Она не раз задавала себе вопрос, как можно, физически занимаясь одним и тем же, выражать чистую, просто-таки неземную любовь друг к другу и просто удовлетворять свои низменные инстинкты. Где та тонкая грань, которая проходит между похотью и высокой любовью? Вероятно, думала Маша, эта грань существует, да только понять ее можно, лишь влюбившись по-настоящему. Пока что Маша пребывала в полном неведении относительно этих чувств, получая вполне определенное удовольствие от мужчин, однако не заморачиваясь на их счет и не ожидая от них ничего серьезного.

— Ты не останешься? — спросил ее Ланг уже в дверях.

— Нет, вы же знаете, я живу у тети… Она купила персики, завтра будем варить компот… И мне поручено вынимать косточки, — сказала она тоном пай-девочки.

— Тетя, персики… Все слова, которые ты произносишь, вкусные, — сказал Ланг.

Он выглядел счастливым и уставшим.

— Вы покажете мне завтра то, о чем мы говорили?

— Да-да… приходи, как только освободишься, и я провожу тебя на кладбище.

— А вот ваши слова заставляют содрогаться от ужаса… — засмеялась Маша. — Хорошо, до завтра.

Она легко запрыгала по ступеням лестницы, выбежала на свежий воздух.

Было темно, и именно эта темнота словно известила Машу о том, что день закончился и пора отдыхать.

Про персики она выдумала, чтобы мотив ее отказа звучал красиво. Хотя персики действительно были куплены и компот сварен. Да только вчера. И трехлитровые банки со сладкими персиками благополучно спущены в погреб.

Те же персики, что не подошли для компота, слишком мягкие, дожидались Машу в холодильнике. Она представляла себе, как, вернувшись домой, достанет их и съест, холодные, душистые, прекрасные. Еще выпьет молока. Не жизнь, а рай.

Дом оказался заперт, под крыльцом ей был оставлен ключ, а в кухне на столе лежала записка от тети: «Я по соседству… Ужин в сковородке. Персики в холодильнике, съешь обязательно, а то пропадут».

В сковородке Маша нашла еще теплые отбивные, а на столе под салфеткой — остатки пирога с яблоками.

Маша достала персики. Устроилась на диване перед телевизором. Дом тетки был большим, уютным. Подумалось: зачем ей этот вдовец, Владимир Иоффе. Жила бы себе спокойно одна…

Маша так и уснула — с персиком в руке…

8. Петров

Валерий Николаевич Петров стоял под душем, чувствуя, как с него стекает теплая вода, и ощущал приятную усталость. Вода тугими струями массировала тело, билась о голубоватые стенки душевой кабины. Да, права была Настя, эта душевая кабина, конечно, роскошь, но кто сказал, что роскошные вещи должны принадлежать только тем, кто зарабатывает деньги нечестным трудом?

Он выключил воду, открыл кабину, ступил на мозаичный голубой пол и завернулся в большое банное полотенце. Вышел из ванной комнаты, прошел, ступая мокрыми босыми ногами по блестящему паркету, до спальни. Настя еще оставалась в постели. Она лежала, слегка прикрывшись простыней, и улыбалась ему усталой и счастливой улыбкой.

Он знал, что говорили о них в городе. Жена, мол, живет в Москве, а он — в Зульштате. Намекали, что там, в столице, она ведет самостоятельный образ жизни и приезжает к нему домой для «галочки». Что она давно уже не любит его, что у нее есть другой, другие…

Поговаривали и о том, что он, прокурор города, взятки берет. И что дом его, в который Настя вложила миллионы, заработанные ею упорным трудом, построен на взяточные, грязные деньги.

— Плюнь и разотри, — любила повторять Настя мужу, когда он высказывал ей свои опасения, что его примут за взяточника. — Ты-то знаешь, что взяток не берешь, а это главное. К тому же, если бы у нас был более скромный дом, все равно сказали бы, что ты взяточник и что это в Зульштате у тебя ничего нет, зато ты купил виллу на Женевском озере или квартиру в Париже. Во всяком случае, в Москве — точно. Для людей ты всегда будешь раздражающим элементом, они боятся тебя, ведь ты — прокурор!

— Ты тоже меня боишься?

— Да, очень.

Настя — веселая, какая-то не стареющая и потрясающе красивая женщина, жена. Точной копией подрастала и его единственная дочь, Лиля. Лиля поступала в консерваторию, готовилась к экзаменам, в доме слышались звуки рояля, и все Петровы ходили по дому чуть ли не на цыпочках.

И даже приезд Насти, которая одним своим появлением внесла в дом праздник, не должен был отвлечь Лилю от занятий.

Зато, пока она упорно повторяла сонаты и прелюдии или что-то читала в своей комнате, ее родители проводили время в объятиях друг друга.

— У меня такое чувство, будто мы что-то украли, — сказал Валерий, срывая с себя полотенце и бросаясь на жену.

— Мы с тобой просто отдыхаем… Соскучились, вот и не вылезаем из постели…

— Перед Лилькой как-то неудобно, она же все понимает…

— Вот именно — понимает. Так что расслабься… Завтра ты отправишься на работу и будешь вершить судьбы людей. Перед твоими глазами снова начнут мелькать лица преступников, моральных уродов…

— Да, ты права… Хоть и маленький у нас город, но преступлений хватает.

— Ни слова о драконах! — Настя закрыла ему рот своей теплой душистой ладонью. — Как же хорошо дома… здесь, с тобой… В Москве — совершенно другая жизнь. В другом темпе.

Я живу на работе, в магазинах, дома появляюсь только поздно вечером, когда темно. Москву знаю уже довольно хорошо. Ты же помнишь, как я боялась движения на улицах, все опасалась, что москвичи раздавят меня своими машинами… Но ничего… Научилась водить.

— Может, мне тоже все бросить и переехать в Москву?

— Если бы… Ты не представляешь себе, какая бы у тебя началась жизнь! Совершенно другая! Москва — это масштаб, это такая гигантская махина, что, живя в ней, просто дух захватывает…

— И кем бы я там работал?

— Мы бы вместе работали, у нас же свой бизнес! Вот уж кого-кого, а тебя этот вопрос вообще не должен волновать. Взял бы на себя всю документацию. Ты не представляешь себе, как мне трудно все одной вывозить. А доверить кому-то вести свою бухгалтерию я не могу. Такого человека просто не существует. Если ты не согласишься, возьму к себе Лилю… Переведем ее в московскую консерваторию, а в свободное время будет мне помогать. Понимаю, она будет сильно загружена, а что делать? Зато все наши деньги целы будут.

— Лилю — в Москву? А меня оставите здесь одного?

— Но ты же сам не хочешь…

Он вздохнул. Подобные разговоры велись давно и как-то вяло. Возвращаться в Зульштат из Москвы, где у жены налаженный бизнес, большая квартира, было глупо, он это понимал. Но и он тоже не был готов бросить свою прокурорскую службу, чтобы «продавать наволочки и подушки» в столице. Ситуация была сложная и усугублялась с каждым годом.

Но что ему нравилось, так это поведение жены. Она вела себя совершенно спокойно, уверенно, и он был уверен, что все сплетни, которыми обрастало их семейство, не имеют под собой ничего серьезного. И если он приедет в Москву неожиданно, нагрянет без предупреждения, как снег на голову, то найдет Настю либо в каком-нибудь из своих магазинов оформляющей витрину, либо работающей над документами, либо ужинающей в полном одиночестве в квартире, перед телевизором.

А еще ему было немного стыдно за свои мысли относительно их как бы случайно сложившейся формулы крепкого брака. Получалось, что, редко видясь, супруги начинали испытывать друг к другу более нежные чувства, они скучали, и смыслом жизни стали их встречи. Конечно, правильность этой формулы была сомнительная, зато как приятно было думать об этом и считать свои отношения чуть ли не идеальными!

— Что Макс? Когда приедет? — спросила Настя.

— Да уже скоро… Думаю, где-то через полчаса…

— Господи, а чего же я лежу?! Все-таки брат твой из Питера приезжает, а у меня ничего не готово!

— Как это не готово? А шашлык кто замариновал?

— Ты, кто же еще?!

— Салат приготовишь, водочку из холодильника достанем — и все!

— А ты не знаешь, зачем он едет? Просто так?

— Ну и вопросы ты мне задаешь. Сама же говоришь — брат! Соскучился, вот и едет.

— Тогда почему один, без Ларисы?

— Может, она занята…

— А что если они разводятся и он хочет поговорить с тобой, посоветоваться?

— Посоветую жить на два города, как мы с тобой, — грустно усмехнулся Валерий. — Глядишь, и помирятся. Хотя что это мы с тобой их уже рассорили?! Вот приедет Макс и все расскажет. Но мне почему-то кажется, что у него просто отпуск и он решил провести его здесь, с нами… Все-таки у нас почти Швейцария… Река, озера, леса… Курортное место.

— Ладно. Я встаю.

Настя встала, оделась и вышла из спальни. Понимая, что при встрече братья непременно поднимут вопрос о том, почему Настя живет в Москве и как долго это будет продолжаться, она решила, что должна сделать для семьи хотя бы малое — продемонстрировать родственнику, какая она хозяйка. Что у них все хорошо, благополучно и что она продолжает оставаться хорошей женой.

Но Макс не будет сидеть дома, он непременно пойдет по знакомым, родственникам, и те обязательно заговорят о ее проживании в Москве. Потом кто-нибудь, у кого развяжется пьяный язык, будет полоскать имя Валеры, начнут говорить о взятках, о том, что дом прокурора в последнее время всех раздражает, что у честного человека просто не может быть такого роскошного дома.

Хотя если разобраться, то сам дом, его фундамент, сохранился еще со времен Екатерины Второй! Конечно, обживая этот разрушенный кирпичный немецкий особняк еще будучи молодым прокурором с юной беременной женой (Петровы купили дом с городских торгов, за бесценок), они и представить не могли, что лет через десять у них появится возможность не только подлатать крышу и почистить побуревшую кирпичную кладку, но и превратить его в маленький замок! И все это получилось исключительно благодаря характеру Насти, напористому, решительному, с долей здорового авантюризма.

Когда она, экономист по образованию, поняла, что в Зульштате ей карьеру не сделать, не те масштабы и возможности, Настя решила ехать в Москву и начинать свое дело. Пусть маленькое, но свое и в Москве, где живут миллионы людей. Она долго думала, чем бы ей заняться, и желание создать свой бизнес было так велико, что она всю свою энергию направила на поиски беспроигрышной идеи. Дружба с одним скорняком-евреем Григорием Самуиловичем, живущим по соседству с квартирой ее родителей в областном центре, и долгие беседы с ним натолкнули на мысль заняться продажей товара, который никогда бы не испортился, не вышел из моды, а если бы и залежался, то все равно рано или поздно был бы продан, даже через несколько лет. Размышляя на эту тему, Настя зашла в магазин постельного белья, чтобы купить в подарок матери скатерть или полотенце, и была поражена красотой и качеством итальянского белья. Вот тогда-то она и приняла решение заняться домашним текстилем. Рассказала об этом Григорию Самуиловичу, и тот, одобрив идею и поддержав ее, дал взаймы денег. Валера, занятой, а потому не давший себе труда глубоко вникнуть в идею ее поездки в Москву, отпустил ее с легкостью, благо Лиля была уже большая девочка, подросток, и могла вполне обходиться сама. Она к тому времени умела готовить, управляться со стиральной машинкой и пылесосом. Но, главное, она осознанно поддержала желание матери заняться семейным бизнесом. Время от времени в Зульштат приезжала бабушка Лили, мать Насти, помогала как могла. Готовила, пекла пироги, делала генеральную уборку, проверяла дневник внучки, тетрадки и просто проводила с ней много времени. И никогда никаких конфликтов в семье не было. Петровы жили на редкость спокойно и благополучно.

Между тем Настя арендовала на одном из московских рынков палатку, где продавала скатерти, полотенца, фартуки, продукцию российских текстильщиков, потом выкупила ее и арендовала еще две на других рынках… Дело пошло, товар быстро раскупался. И когда скопилась сумма, необходимая для аренды уже магазина и покупки товара, Настя начала действовать. Нашла бригаду строителей, которые подремонтировали помещение, освежили его, закупила стеллажи, демонстрационные кровати, подготовила магазин и отправилась в Италию за товаром, предварительно созвонившись с проживающей там одной русской дамой, бизнесом которой являлось сопровождение русских торговцев по оптовым складам в Римини. Там она выбрала товар, оплатила его перевозку до Москвы и вернулась оттуда налегке, с одной сумочкой. В ожидании посылок сильно нервничала, сидя в маленькой съемной квартире в Крылатском. От переживаний на ее шее появились «нервные» лишаи! Однако товар пришел вовремя, без потерь, и Настя открыла свой первый маленький магазин итальянского белья…

— Макс приехал! — в кухню заглянул Валерий. — Ты не слышишь, такси подъехало!

— Задумалась… — сказала Настя, снимая фартук. — Иду!

Макс совсем не походил на своего родного брата. Валерий был высоким стройным черноглазым брюнетом с вытянутым лицом, крупным носом и толстыми губами, вылитый отец. А Макс был похож на мать — полноватый блондин с розовыми щеками и голубыми глазами. Он всегда производил впечатление успешного человека. Движения его были плавными, голос — спокойным.

Вот и сейчас он, выйдя из машины, остановился перед кованой калиткой и улыбнулся, оценивая ее красоту. Вид у него был умиротворенный, довольный, словно он в душе гордился успехами брата.

— Привет, буржуи! — он помахал рукой брату и Насте. — Я поражен. Потрясен. Я в восторге!

— Привет, Макс, — Валерий сжал его в своих объятиях.

Настя не могла слышать, как Валерий спросил брата:

— Надеюсь, все хорошо?

— Супер, — так же тихо ответил Макс.

— Привет, Макс, — Настя подошла к нему, и они обнялись.

— Настя, ты шикарно выглядишь! — Макс отстранился, чтобы получше разглядеть ее. — Я рад за вас, ребята! Честно!

— Проходи, Макс!

Разговаривали в столовой.

— Шашлык вечером, а сейчас вот закусите немного… Колбаска, сырок… Салатики… — Настя, накрыв на стол, решила оставить братьев одних. Пусть поговорят.

— Я не спрашиваю у тебя, как дела, — иронично улыбнулся Макс, когда они остались вдвоем, — и так вижу, что все в порядке. И, повторяю, очень рад за тебя.

— Макс… У тебя что-то случилось? — Валерий все-таки почувствовал исходящую от брата волну страха. — Ты ведь не просто так приехал…

— Да, брат. Не просто так. У меня проблемы. Крупные. — Лицо Макса изменилось, уголки губ опустились. Словно лицо его, на время надевшее маску счастья и покоя, устало от обмана и вернуло свое естественное выражение. — Бизнес мой отжали еще зимой. Лариса ушла от меня к другому месяц тому назад. А дочь связалась с каким-то типом, и они вместе укатили в Индию! Молодые идиоты! Я остался совсем один, с долгами, перестал спать…

— А долги-то откуда?

— Это не мои долги, Ларисины. У нее мать долго болела, мы назанимали у знакомых, друзей, кредит взяли… Но теща моя все равно умерла, а долги остались.

— Крупные долги?

— Большую часть я отдал, осталось немного.

— Тебе деньги нужны?

— Денег я от тебя не возьму… У меня к тебе есть предложение. Деловое.

— Слушаю…

Макс встал, взял дорожную сумку, с которой приехал, достал оттуда сверток.

— Вот, смотри…

И положил на стол браслет. Невероятной красоты.

— Что это? Откуда это у тебя? — Валерий едва коснулся браслета рукой.

Золотой, усыпанный драгоценными камнями, а в центре — под толщей прозрачного камня — портрет царя.

— Александр I? Ты что, ограбил Алмазный фонд?

— Почти, — грустно усмехнулся Макс. — Это копия царского браслета. Но если на настоящем браслете портрет Александра накрыт плоским брильянтом, то здесь — циркон.

— Копия, говоришь? Но даже если и так, то все равно этот браслет стоит огромных денег… Камни-то, как я понял, настоящие!

— Да, настоящие. В свое время, это было больше пяти лет тому назад, я купил его за огромные деньги, вложился. Взял кредит, чтобы купить у своего знакомого маслозавод, и так случилось, что тот внезапно умер, и его жена продала мне завод за полцены. Грубо говоря — повезло! И завод купил, и деньги остались. А тут подогнали этот браслет за сто тысяч долларов. Я ничего не сказал тогда Ларке, знал, что она меня не поддержит, ну и сам отправился к оценщику, он сказал, что браслет стоит примерно сто пятьдесят — сто восемьдесят тысяч баксов. Я подумал, да и купил за стошку… Хотел подарить его Ларке… Ну а потом отношения у нас разладились, я начал ее подозревать… Неважно. Короче, сейчас, когда у меня уже ничего нет, я решил продать его хотя бы за тридцатку.

Макс никогда не был авантюристом или мошенником. Он был честным порядочным человеком, а потому сомневаться в том, что этот браслет на самом деле стоит дорого, не приходилось. Да если бы у Макса не было этого браслета, Валерий все равно помог бы брату, и Настя бы его поддержала. Тридцать-пятьдесят тысяч долларов они бы ему дали. Он знал Макса, и если бы тот принял помощь, то взял бы эти деньги взаймы и непременно бы вернул. А тут — браслет. Если Лиля поступит в консерваторию (а она точно поступит, никто в этом не сомневался), то они с Настей сделали бы ей такой роскошный подарок! Понятное дело, что она никогда бы его не надела, это не в ее стиле, зато у нее появилась бы первая дорогая вещь, которая придала бы ей уверенности. Жизнь длинная, мало ли что может случиться.

— Как срочно тебе нужны деньги?

— Ты что, купишь его у меня? — Глаза Макса мгновенно увлажнились. — Серьезно?

— Ну да.

— Когда твоя Настя поедет в Москву?

— В смысле?

— Она бы могла показать браслет московским ювелирам, чтобы его оценили… Чтобы ты знал, что покупаешь действительно дорогую, ценную вещь.

— Но ты ведь его уже оценивал.

Макс глубоко, судорожно вздохнул.

— Я, честно говоря, не особенно-то надеялся.

— Макс, брат, да я бы тебе и так дал денег. Без проблем. Ты вообще что собираешься делать?

— Раздам все долги сначала. После… Я же тебе сказал, что в свое время купил маслозавод у вдовы моего приятеля. Так вот, она оставила себе «Жиркомбинат», но человек она неопытный, вижу, как ее обманывают, попросту грабят те, кто называет себя ее друзьями… Она обратилась ко мне за помощью. Предложила мне должность директора, и я сразу согласился. Так что уверен, что и у меня скоро будет все хорошо. Может быть, даже женюсь на ней. Она хорошая женщина.

— Отлично. Давай, действуй… Что же касается денег, то Настя должна заказать их в банке, то есть это дело двух дней. Подождешь?

— Ты еще спрашиваешь!

Братья обнялись. Макс вложил браслет в ладонь Валерия.

— Бери. Спрячь хорошенько. Но сначала Насте покажи. Ты уверен, что она поддержит тебя?

— Не сомневаюсь. Тем более мы и сами думали, что подарить дочери.

— Кстати, а где Лиля-то?

— Если она не играет, значит, что-то учит в своей комнате. Скоро увидишь ее и не узнаешь… Она так повзрослела за последний год…

Внезапно раздался какой-то непонятный звук, похожий на сухой шелест где-то в утробе дома, легкий удар, который отозвался эхом внизу. Валерий замер, прислушиваясь.

— Знаешь, этот дом такой странный… Ведь он же очень старый, и нам с Настей иногда кажется, что он живет какой-то своей жизнью.

— Привидения?

— Не исключаю. Что мы вообще знаем о таких вещах? Ничего! Да уже то, что люди так много говорят о привидениях, пишут и снимают фильмы, говорит о том, что в этом что-то есть.

— Да ты мистик, Валера! Ты как вообще живешь-то, я не имею в виду материальную сторону, здесь все понятно… — Макс обвел взглядом гостиную, обставленную дорогой мебелью, увешанную картинами в массивных рамах. — Я имею в виду все в целом. Твоя работа… Трудно? Мне всегда представлялось, что прокуроры только и делают, что следят за тем, чтобы закон не нарушали, а еще наказывают, наказывают… Вот такое у меня наивное, детское представление о твоей профессии.

— Ну что, правильно… Так оно и есть.

— И ты всегда действуешь по закону? Тебе никогда не бывает жаль тех людей, которые нарушили закон по незнанию или случайно… Ну, ты понимаешь, о чем я.

— Я тоже человек, и все понимаю. Ты даже не представляешь себе, насколько сейчас задел за живое… Тут у нас в Зульштате история одна приключилась, драма самая настоящая. Одна моя знакомая… Словом, она нравилась мне, да и до сих пор нравится, ее Эмма зовут. По мужу — Самойлова. Она убила свою сестру. История, говорю, жуткая! Эмма вернулась с юга раньше времени и застала своего мужа с родной сестрой. Понятное дело, что испытала шок, взяла нож и ударила сестру в живот. Потом сама позвонила в полицию и во всем призналась. Я уверен, что она не соображала, что творила… или, наоборот, очень хорошо соображала и решила, что только так сможет уравновесить то зло, что они, самые близкие люди, причинили ей. Вот так…

— Знаешь, я очень хорошо ее понимаю. У меня у самого руки чесались, когда я узнал, что Лариса моя сошлась с другим… Я столько раз убивал ее мысленно!..

— Мысленно… Это понятно. Но не думаю, что ты решился бы на убийство.

— Просто я не застал ее, вот в чем разница. А если бы пришел домой и увидел ее в постели, голую, с голым волосатым мужиком, возможно, я бы убил обоих. Это я сейчас так спокойно обо всем говорю, а тогда я был сам не свой, ну, когда вся эта история с Лариской началась…

— Да понятно все.

— И что ты теперь будешь делать? Ты, я так понял, должен ее обвинять на суде.

— Да, должен. И я не знаю, как это сделать. Боюсь, что, как только увижу ее, так…

— Ты что, влюблен в нее, что ли?

— Говорю же, она мне нравилась. Не знаю, как тебе объяснить.

— Она красивая?

— Очень.

— Тогда и не надо ничего объяснять. Настя — это жена, а Эмма…

— Мечта, пожалуй. О таких, как она, пишут романы, слагают стихи… Что-то есть в ней такое… сильное… женское… А еще, она какая-то настоящая, что ли. И даже это убийство ей идет, представляешь, до чего я договорился… Ладно, пора сворачивать этот разговор, а то Настя услышит… Я Настю больше жизни люблю, она — родной мне человек. Надеюсь, что и она испытывает ко мне такие же нежные чувства…

— Она живет в Москве…

— Макс, не надо… Я знаю, что ты можешь сказать. Нет, нет и еще раз — нет! Я верю ей. Мы — семья, и у нее там, в Москве, никого нет.

— А если есть? Тоже какая-нибудь мечта?

— Нет. Говорю же, я уверен в этом. Я знаю, стоит тебе сейчас пойти по знакомым, как все в один голос будут рассказывать разные небылицы о нашей семье. Что я взяточник, что Настя изменяет мне. Если ты мне брат, не слушай никого и вообще постарайся пресекать подобные разговоры. Я рассказал тебе все как есть… Тьфу ты… Да что такое?

Где-то поблизости раздались глухие быстрые шаги.

— У вас подвал есть?

— Конечно! Огромный подвал. Там сухо, чисто, плитка везде… Винный погреб, ну и всякие соления.

— Так может, там Настя? За огурцами, к примеру, спустилась, — улыбнулся Макс. — А ты испугался.

— Да ничего я не испугался. Просто странные какие-то звуки. Да и огурцов пока еще нет. Разве что грибы… Да, ты прав, скорее всего, она спускалась в подвал за солеными песочниками.

— Песочники… Пища богов! Как же я по ним соскучился! Вы все у Нины Георгиевны их покупаете?

Макс имел в виду их старую учительницу, уже давно пенсионерку.

— Ну да. Только она одна сейчас во всем городе собирает этих малышей, и ее засол — лучший. За ее грибами приезжают даже москвичи, которые у нас тут рыбачат летом.

Братья Петровы выросли в Зульштате, жили на берегу Волги, в частном доме в двух шагах от речного вокзала. После окончания школы переехали в областной центр, снимали там комнату, пока учились в университете. Валерий учился на юриста, Максим — на экономиста. Вскоре отец умер, и мать вышла замуж за зубного врача Варфоломеева, с которым они потом вместе переехали в Питер, где ему по наследству досталась квартира. Позже к ним переехал Максим, к тому времени закончивший университет, да и остался там, женился на Ларисе.

Валерий, вернувшись после завершения образования в Зульштат, женился на Насте, и они какое-то время еще жили в старом родительском доме. И только когда Валерий стал прокурором, они с беременной Настей купили этот старый особняк в центре города.

Песочники — это отдельная тема… С детства Валерий и Максим рыбачили, в семье была моторная лодка, и они часто с родителями отправлялись на острова за рыбой или грибами-песочниками. Мать солила грибы большими банками и потом дорого продавала на базаре. Это был их семейный бизнес. Потом, когда она уехала в Петербург и дом опустел, братья продали старенькую лодку соседу, и все детские радости, связанные с поездками по Волге, пикники, рыбалка, остались далеко в прошлом… Но соленые песочники всегда были любимой закуской, и когда Максим приезжал в Зульштат к брату, первое, чем его угощали Валерий с Настей, были песочники.

В дверь постучали, это была Настя.

— Песочники? — спросил, расплываясь в улыбке Макс, видя, как Настя ставит на стол большую тарелку, полную блестящих, ароматных, посыпанных свежим лучком песочников. — Я же тебе говорил, что это Настя шумит в погребе, а ты заладил: привидения…

9. Маша

Утром следующего дня Маша, выпив чашку кофе, отправилась в музей к Лангу и вышла оттуда спустя четверть часа с драгоценной копией схемы немецкого кладбища, где бледными буквами было обозначено надгробие доктора Ульрихса. Ну вот и все! Сейчас она разыщет эти мраморные обломки, сравнит картинку реального кладбища с фотографией склепа Краушенбахов, разыщет его непременно, проникнет в него… Так. И что дальше? Так же темнота! Да и страшновато будет.

По дороге на кладбище Маша зашла в хозяйственный магазин и купила два фонарика с запасом батареек. Мало ли! Еще веревку, небольшую садовую лопату, если вдруг придется копать. Времени-то сколько прошло, в склеп могла набиться земля, мусор. Да и сдвинуть гроб (а он наверняка каменный) с места, чтобы добраться до клада, невозможно без лопаты или других инструментов.

Бодрая, можно сказать в прекрасном расположении духа, Маша отправилась в самую унылую часть города как в парк аттракционов.

О Ланге она старалась не думать. Старый неприятный тип. Она уже получила от него все, что нужно, и больше они уже никогда не увидятся.

На исследование немецкого кладбища, которое она нашла с трудом, поскольку не очень хорошо запомнила дорогу, по которой они возвращались с кладбища с Лангом, ушел почти час. Ей повезло, она находила могилы с хорошо сохранившимися табличками с обозначениями фамилий, что давало возможность следовать по схеме. Вот только след от могилы доктора был какой-то невразумительный. Ни таблички, ничего, только белый выщербленный мраморный камень — и все. Зато по схеме выходило, что это действительно захоронение Ульрихса, поскольку с четырех сторон оно было окружено могилами с четко сохранившимися табличками. И тут ошибки быть не могло. Точно этот памятник украли. Сперли мрамор, может, распилили и сделали столешницу для кухонного стола или просто притащили домой да и оставили, не понимая, зачем им в хозяйстве мрамор… Уроды, что еще сказать.

За куском потускневшего и грязного белого мрамора росли густые кусты сирени. Сейчас они смотрелись отвратительно — припорошенные пылью, как пудрой, с высохшими коричневыми венчиками семян вместо прелестных весенних лиловых или белых соцветий.

Маша раздвинула ветки сирени и вдруг увидела аккуратную кирпичную кладку, по форме напоминающую будку суфлера. Такое кирпичное полукружие с чернотой внутри. Она посветила фонариком, поскольку, несмотря на яркий солнечный день, рассмотреть внутренность склепа (а это был точно склеп!) было невозможно, и увидела две каменные ступени, идущие вниз. Склеп доктора Ульрихса! А почему бы не исследовать и его? А уж потом разыскать склеп Марты, тем более что он, если верить фотографии, находился где-то совсем рядом, и его поиски она оставила как бы «на десерт», мол, куда он денется-то?

Под сиреневым кустом было душно, пыльно и полно опавшей бурой сухой листвы. Сильно пригибаясь, Маша подлезла под ветки и просунула голову в пространство над ступенями, после чего сделала один шаг вниз, затем неуверенно, в полной темноте опустилась на вторую ступень, а третья оказалась неожиданно глубоко, уходила куда-то сантиметров на восемьдесят, если не на целый метр, в полную темень. Над головой ее как раз нависла кирпичная овальная кладка. Маша спускалась в склеп. И вот в какой-то момент она оказалась на твердой каменной площадке напротив прямоугольного отверстия — входа в темное помещение. Посветив фонариком, она увидела присыпанный опавшими листьями каменный пол, а вдоль стен — пыльные каменные гробы.

Где-то наверху послышались голоса. Кто-то разговаривал совсем близко от склепа, голоса были женские, спокойные. Но потом они стихли, и Маша начала исследовать каменную комнату склепа. Ногой, обутой в кроссовку, она несколько раз шаркнула по сухим листьям и почувствовала что-то скрытое от глаз. Тогда она присела и небольшой лопаткой принялась счищать мусор. И увидела металлическую кованую решетку в узорах из листьев. Подцепив решетку лопаткой, она с трудом сдвинула ее в сторону, посветила фонариком и увидела прямоугольное отверстие в полу.

А что если Ланг ошибся и это могила ее прабабки Марты? Или ошибся тот, кто составлял карту захоронений.

Страха не было совсем. Маша как бы даже не осознавала, что находится в склепе, а не в каком-нибудь подвале жилого дома.

Она взяла маленький камушек и бросила вниз, в освещенный фонариком лаз — звук удара камня о дно склепа раздался почти мгновенно, значит, не так уж и глубоко.

Все сухо, и где-то внизу видны ступени. Спустившись наполовину, как можно не продолжить исследование склепа? И Маша спрыгнула вниз. Повернулась и увидела с правой стороны тоннель. Настоящий, в человеческий рост тоннель, уходящий далеко в темноту!

Маша почувствовала, как волосы на ее голове зашевелились, да и вся она покрылась мурашками. Она вдруг вспомнила, как кто-то рассказывал ей или говорил в ее присутствии о том, что под Зульштатом существует целый подземный город и что во время войны фашисты планировали его использовать как склады с оружием, боеприпасами, продуктами, водой и топливом. И что русские, узнав об этом, срочно выселили всех коренных немцев, чтобы не допустить этого. Однако никто никогда не видел этих тоннелей, лабиринтов, ходов, пещер. Если бы они существовали на самом деле, всегда думала Маша, то об этом давно бы уже напечатали в газетах, да и в Интернете можно было бы найти информацию.

Но вот он, тоннель. Лабиринт. Называй как хочешь. И это не сон!

Маша сделала несколько шагов вперед. Аккуратно вырытый тоннель, обложенный красно-коричневым кирпичом. Сверху он сводчатый, приблизительно два метра высотой. То есть по нему можно передвигаться вполне свободно, не боясь удариться о потолок.

Тишина давила на уши. В тоннеле было прохладно и не душно, словно существовала вентиляция.

Маша прибавила ходу, чиркая по сводам и стенам тоннеля светом фонарика. Потом побежала…

И остановилась резко только тогда, когда увидела, что тоннель раздваивается: налево и направо. Понимая, что ей надо как-то возвращаться обратно на кладбище, она решила оставить метку на стене. Острием лопатки нацарапала стрелу на стене, ведущей направо, и двинулась, теперь уже более спокойно, дальше.

Она была потрясена, насколько длинным оказался тоннель. Это сколько же людей работало здесь, роя эти ходы, выкладывая стены кирпичом. Кто-то очень богатый вложил сюда свои средства. Баснословно богатый. Может, государство? Может, этот тоннель прорыли еще во времена Екатерины Второй? Наверняка.

Но почему, почему же до сих пор никто не обнаружил его? Как такое могло случиться? Ведь если люди, пусть даже один человек рассказал об этом, выдал страшную тайну, то информация должна была распространиться на весь город. Это же не какая-нибудь могила или склеп. Это тоннель, вырытый на многие километры!

И теперь она, Маша, расскажет об этом миру. Представит как открытие, как археологическую находку! Жаль вот только, что не нашла она ни одного клада, ничего такого, что имело бы материальную ценность. А это значит, что деньгами здесь и не пахнет. Больше того, если она окажется в центре внимания прессы, то ей уже не удастся продолжить поиски склепа прабабки Марты. Получается, что до поры до времени она должна молчать.

На пути ей встретились еще несколько ответвлений. И везде она помечала направление, в котором двигалась, стрелками. Она устала, ей было уже тяжело дышать, а тоннель как будто поднимался в гору. К поверхности земли. Вот интересно, и где она сейчас окажется? В каком месте города? Здесь, под землей, ориентироваться было трудновато, однако она была уверена, что находится где-то в центре Зульштата.

Если тоннель ведет наверх, рассуждала она, чувствуя, что слабеет, то где-то он и заканчивается, иначе какой смысл было копать в этом направлении. Система подземных тоннелей была кем-то тщательнейшим образом спланирована и имела какие-то стратегические задачи. Соединялись, возможно, заводы, предприятия, может, административные здания.

Тоннель повернул направо, и Маша оказалась в небольшом квадратном помещении, исчерченном лучами света, исходящего откуда-то сверху! Она задрала голову и зажмурилась. Когда глаза привыкли к этим ярким лучам, она сумела разглядеть деревянный потолок, к которому вели, на правой стене, три крутые каменные ступени, упиравшиеся в прорезанный в досках люк — вход, выход. Имелась даже небольшая металлическая ручка.

Маша поднялась по ступеням и уперлась головой в доски, коснулась ручки и надавила вверх. Деревянная крышка легко поддалась, и Маша забралась на последнюю, верхнюю ступень, высунула голову и увидела низкое помещение, напоминавшее полуподвал. И вот там-то и находилось небольшое грязное полукруглое оконце, пропускавшее свет. Маша быстро вылезла, отряхнулась, подошла к окну, но увидела лишь траву да кусты. Трудно было понять, где она находится.

Она осмотрелась и увидела приставленную к стене деревянную лестницу, упиравшуюся в металлический люк. Сверху доносились какие-то странные звуки, определить характер которых было трудно.

Она поднялась по лестнице, уперлась ладонью в люк, он оказался довольно тяжелым. Собрав все свои силы, она снова надавила на него, и ей удалось его приподнять. И снова яркий свет ударил в глаза. Она зажмурилась, из глаз брызнули слезы. Переведя дыхание, снова открыла глаза и увидела прямо перед собой ножку рояля! Звуки, ритмичные, как удары чего-то мягкого о корпус рояля, чье-то сопение и движущаяся тень на вытертом розоватом паркете — все это свидетельствовало, что в комнате кто-то есть и что Маше нужно быть предельно осторожной.

Раздался гулкий, утробный звук, как если бы ударили по корпусу рояля, потом послышались медленные шаги. Маша не могла рисковать и поднимать крышку люка выше, а потому, ничего не видя, поскольку люди находились на противоположной стороне люка, за крышкой, вся обратилась в слух.

— Ты настоящее животное, Жорж! — послышался высокий женский голос откуда-то сверху, словно женщина находилась на крышке рояля!

— Все мы немного животные, — ответил ей мужчина хрипловатым голосом. — Одевайся и уходи скорее, ко мне жена должна прийти…

Маша от удивления чуть не отпустила крышку…

10. Золотой тоннель: особняк графини

Вера Каплер стянула с рук резиновые перчатки, сняла с себя длинный черный в пятнах масляной краски фартук и отошла подальше от своей незаконченной картины. Это были плоды граната на бордовом шелке. Самые разные оттенки красного, бордового, розового, и каждое зернышко блестит — матово, роскошно.

— Удались, — сказала Вера, любуясь собственным творением. — Ну просто удались…

Она осталась довольна результатом многочасовой работы, которую начала глубокой ночью, и решила сделать перерыв вот только что, в половине девятого утра.

— Сережа, я уже иду!

— Да, Верочка! — отозвался с кухни ее муж Сергей Манвайлер. Супруги носили разные фамилии. Вера оставила свою, поскольку в их роду и отец, и бабушка были известными в городе художниками, а потому решено было сохранить фамилию. Тем более что и Вера тоже стала художницей. Сергей же, немец по происхождению, был адвокатом и носил не менее звучную и также доставшуюся ему «по наследству» от отца и деда известную фамилию юристов — Манвайлер.

Сергей считался одним из самых лучших адвокатов в Саратове. Он был успешен, много работал, и все деньги вкладывал в свое детище — расположенный в самом центре Зульштата, его родного города, «графский особняк». Это было красивое, построенное в стиле ампир здание, превращенное во время революции в склад. Еще мальчишкой Сергей играл там с друзьями и мечтал, что, когда вырастет, заработает много денег и выкупит его, поселится в нем. Однако жизнь забросила его в областной центр, и детская мечта приобрела налет нереальности. Но приехав как-то в Зульштат в отпуск с женой и расположившись на местном пляже, на Волге, расстелив на песке газету с копченым лещом, он совершенно случайно (провидение!) прочел объявление о предстоящих (в ближайший понедельник) торгах в Зульштате. Среди короткого списка продаваемых государственных объектов был «графский особняк», обозначенный как «Склады Мейера». Уверенный в том, что особняк наверняка уже присмотрел кто-то из администрации города и что эти торги — лишь необходимый юридический акт, перед тем как его присвоят за копейки, Сергей тем не менее принял участие в торгах и был удивлен тем, что никто его и не собирался покупать. Вероятно, всех смущала цена восстановления здания, реконструкция и реставрация. Так случайно он выкупил свою «мечту» за сущие гроши, и потом в течение нескольких лет вкладывал в него все свои деньги.

Вера относилась к этому совершенно спокойно — тема денег в последнее время (точнее, с тех пор, как ее картины стали с успехом продаваться за границей) не интересовала ее. Больше того, она была даже рада, что все свое свободное время Сергей проводит либо с ней, либо в Зульштате, контролируя ремонтные работы.

Она была очень удивлена, когда в один прекрасный день Сергей объявил ей, что ремонт в особняке закончен и что он собирается превратить его в место проведения свадеб и других торжественных мероприятий. Что в главном «бальном» зале будут проводиться бракосочетания, а в остальных помещениях расположатся рестораны и зимний сад.

— А я-то думала, что ты просто реализуешь свою детскую мечту, — сказала она, потрясенная тем обстоятельством, что муж вложился в этот дом как в бизнес. — Что ж, поздравляю тебя! Вот уж не предполагала, что это твое увлечение будет еще и приносить доход!

Сергей не прогадал: все брачующиеся пары в Зульштате теперь регистрировали брак в «графском особняке». Ресторан «Манвайлер» стал модным, хоть и дорогим, в нем было престижно проводить разного рода мероприятия и праздники. Раз в месяц Сергей отчитывался перед женой в заработанных им суммах, и это при том, что он продолжал активно работать адвокатом. Работы было так много, что Сергей просто разрывался на два города. И нередко стал оставаться ночевать в «Манвайлере», на третьем этаже, где находились его собственные апартаменты. Веру вытащить в Зульштат было очень трудно, она всегда была занята, писала картины, встречалась с художниками, часто ездила в Германию, где жил основной покупатель ее работ Питер Вольф. Словом, она имела смутное представление о том, как выглядит ресторан ее мужа и чем он вообще занимается. Она доверяла ему абсолютно и жила спокойной и наполненной смыслом и любовью к мужу жизнью. Ее лучшая подруга Ольга, одинокая молодая женщина, много времени проводящая в квартире Веры и Сергея, завидовала ей страшно, по-черному, и находила особое удовольствие в наблюдении за жизнью своих друзей. Кроме того, она никогда не упускала случая приблизиться к Сергею, поговорить с ним, сходить куда-нибудь вдвоем, когда Вера была занята, пройтись с ним под ручку по улице, зайти поужинать в ресторан. Она делала все, чтобы вызвать ревность в Вере, но та была непробиваема, она жила в своем ярком и красивом мире, где были ее картины, красавец-муж, где кофе пили из фарфора японского, а ели — из лиможского и где не было места недоверию, обману, ревности, изменам, разочарованию, предательству, всему тому, чего в свое время пришлось наглотаться брошенной и бесталанной Ольге.

Соблазнить Сергея, довести его, что называется, до греха Ольга так и не решилась. Побоялась, что Вера все-таки проснется, увидит очевидные вещи да и вышвырнет ее из своей квартиры и из своей жизни. И кто тогда будет подкидывать ей деньжат, кто будет в прямом смысле кормить ее?

Она чуть ли не со слезами на глазах смотрела, как Сергей нежен и предупредителен с женой, как дарит ей охапки цветов, драгоценности, как провожает и встречает ее в аэропорту или на вокзале, как варит ей кофе по утрам или готовит ужин! Иногда, когда зависть накрывала ее с головой, ей хотелось убить Веру. Вот просто подойти и зарезать ее. Кухонным ножом. Вонзить ей прямо в сердце. Чтобы уже наверняка. Чтобы прекратились эти ночные вдохновения художницы, шелест евровых купюр, газетные статьи о Вере, звуки любви, доносящиеся из спальни супругов… А вот Сергея она бы взяла и съела. Без остатка. Проглотила бы.

…Сергей поставил перед женой чашку с кофе, подлил молока.

— Устала? — спросил он ее, нежно проводя ладонью по ее волосам. Сейчас они были слегка растрепаны, но все равно Вера была прекрасна. Глаза ее сияли, на губах застыла улыбка.

— Мне нравится такая усталость. Я называю это счастьем.

— Знаю. Ты вообще молодец. Я видел твой новый альбом, компьютерную верстку. Да и в ютьюбе уже появились твои мастер-классы.

— Это пираты. Украли. Вообще-то, если ты помнишь, мы продаем мои мастер-классы. Но, с другой стороны, я же тоже видела эти пиратские выкладки… Много людей просматривают эти ролики, значит, это им нравится…

— Если бы у меня было время, — сказал с улыбкой Сергей, намазывая масло на булочку, — то я и сам бы занимался по Интернету живописью. Но у меня так много работы… Суды, клиенты, консультации, ресторан…

— А мне кажется, что ты и так живешь полной жизнью. И тоже, как и я, счастлив, — ответила Вера. В редкие минуты, когда они бывали вместе, она, глядя на него, вдруг остро понимала свою везучесть, ведь с ней рядом живет такой чудесный человек, такой заботливый и нежный муж. И ей становилось не по себе оттого, что она так много времени проводит без него. — Ты не сердишься на меня, что я вечно торчу в своей мастерской? Я еще не надоела тебе со своими красками и запахом скипидара? Ты не разлюбил меня?

— Вера, что ты такое говоришь?!

— Да ладно… Это я так… От полноты чувств, понимаешь? Боюсь все потерять, расплескать… Мне иногда кажется, что я просто переполнена счастьем, что так нельзя, так не бывает.

— Бывает. К тому же твое счастье построено на колоссальном труде, так чего же ты мучаешь себя угрызениями совести?

— Мои картины — это да. Но ты… Как же мне повезло с тобой.

— А мне — с тобой. Хочешь еще джема?

— Сережа… Скажи мне, что бы ты сделал, если бы, к примеру, я тебе изменила?

— Ничего.

— Как это? Почему?

— Да потому, что я уверен в тебе, а поэтому даже сам вопрос считаю несерьезным… Ты же просто так спрашиваешь?

— Да. Просто так.

— Зачем ревновать? Если не веришь человеку, зачем с ним жить? Вот ты меня ревнуешь?

— Как сказать… К твоему Зульштату ревную, — засмеялась Вера, счастливая оттого, что она, в отличие от своих подруг, ревнует мужа не к женщинам, а к городу, да и то в шутку!

— А я думал, что ты ревнуешь меня к своей подруге Оле.

— Вот уж глупости! Оля — свой человек. И я ей полностью доверяю.

Сергей усмехнулся про себя. Подумал, что Вера точно близорука и ничего не видит. Свой человек! Она разве что еще не разделась догола перед ним, эта Оля. Постоянно оказывает ему знаки внимания, напрашивается с ним всякий раз, когда он собирается выйти из дома, в те моменты, когда Вера сильно занята. Липнет, чего уж там! Охотница на чужих мужей. Лживая потаскушка.

— Ты бы гнала ее в шею, — сказал он, и эти слова прозвучали настолько неожиданно в это спокойное, полное умиротворения и неги утро, что Вера даже тряхнула головой, проверяя, не померещилось ли ей это.

— Как ты сказал: гнать в шею? Я не ослышалась?

— Вера, ты не понимаешь… Ты — творческий человек, ты живешь в своем мире, и это неплохо… Но позволь мне позаботиться о тебе, о твоей элементарной безопасности. Оля — пиявка. Она тянет из тебя деньги, твое время, внимание, ничего не отдавая взамен. Думаю, что она присваивает твои вещи, украшения, во всяком случае, я видел кое-что на ней из твоего гардероба. К примеру, шелковый платок, оранжевый с бирюзой. И твои сережки из янтаря, такие, крупные… С паучками.

— Не может быть… Ты это серьезно?

— Конечно! Она практически живет у нас.

— Но она помогает мне по хозяйству.

— Так верни Любовь Петровну, которую ты, кстати говоря, уволила, послушав совета Оли.

— Наверное, Любовь Петровна обиделась на меня.

— Ничего, я с ней поговорю. Думаю, что она и так все поняла.

— Что именно?

— Что ты попала под влияние своей подруги. Повторяю, гони ее в шею. Откажи от дома.

— Но как я это мотивирую?

— Если хочешь, я сам с ней поговорю.

— А это удобно? Она не поверит тебе.

— Тогда наберись мужества и сама скажи ей, чтобы она больше не приходила. Ты пойми, время от времени надо совершать какие-то неприятные, но необходимые поступки. К примеру, ставить на место наглецов. Так и скажи ей, что знаешь, что она ворует… Скорее всего, она будет валяться у тебя в ногах и просить прощения. Скажет, что не могла удержаться, что платок очень красивый, что она взяла на время, на свидание или что-нибудь… Словом, не верь ей. Скажи резко, что не желаешь ее больше видеть в доме — и все! Уверен, после того, как она уйдет из твоей жизни, ты и сама вздохнешь с облегчением. Тебе не надо будет отвлекаться на нее, выслушивать ее истории, кормить, тратить на нее деньги. А я позвоню Любови Петровне и попрошу ее вернуться. Договорились?

— Даже не знаю… Так все неожиданно. Но платок действительно пропал…

— Проверь свой гардероб, я не удивлюсь, если она украла твое белье…

Вера посмотрела на мужа внимательно. Видно было, что она колеблется, хочет что-то сказать.

— Что? Что ты хочешь мне сказать?

— Она приставала к тебе? У вас с ней что-то было? Ты поэтому хочешь избавиться от нее?

— Только слепой не заметил бы, как она липнет ко мне. А мне это неприятно, понимаешь! Словно у нас в доме завелась какая-то зараза. Как будто мы живем в коммунальной квартире, где нельзя пройтись голым до ванной комнаты или заняться любовью в гостиной… Я постоянно чувствую следящую за мной пару глаз, чужих глаз.

Он сказал ей то, что собирался сказать давно. Разве что не озвучил главное — столь пристальное внимание к своей особе становилось для Сергея опасным. Похоже, Ольга влюбилась в него, а это означало, что она, нигде не работающая, одинокая дама, располагающая вагоном времени, могла свободно перемещаться в пространстве, следя за ним. Надо было действовать, сделать так, чтобы отвадить эту назойливую Олю от дома, от семьи, причем постараться, чтобы Вера сама порвала с ней. Вот тут-то как раз и вспомнился этот платок, в котором Сергей на самом деле встретил Олю в центре города, прогуливающуюся в одиночестве и глазеющую по сторонам. И про сережки он сказал чистую правду. Мало того, что Оля поселилась в их доме, так еще и подворовывала!

— Спасибо тебе, Сережа, — сказала Вера, и Сергей увидел, что она плачет.

— Ты чего?

— Так все это неприятно… Я душу ей открыла, в дом впустила… Я на самом деле давала ей денег, делала подарки… И мне было приятно это делать. Разве могла я предположить, что пригрела змею на груди?! Господи, как же мне не хочется с ней обо всем этом говорить… У меня настроение испортилось, я и работать теперь не смогу, все буду репетировать наш с ней разговор…

— Вера, если тебе это так тяжело, я сам могу встретиться с ней и поговорить. Позвоню, назначу встречу и все популярно объясню. Больше того, я могу пригрозить ей как воровке…

— Она сейчас придет. Она ночевала у своей мамы, а утром, сказала, вернется домой… Она так и сказала «домой». Как же это все гадко!

Раздался звонок.

— Хорошо, что ты еще не дала ей ключи от нашей квартиры, — сказал Сергей.

— Дала… — прошептала, глотая слезы, Вера. — У нее есть ключи. Говорю же, я доверяла ей предельно…

— Хорошо, я все понял. Ты иди в свою мастерскую, подожди там, а я с ней поговорю…

И Сергей пошел открывать дверь.

11. Ланг. Кира

— Я думаю, что рыбаки уже нашли труп, — сказал Ланг, тяжко вздыхая. Глядя на то, как ловко Кира накрывает на стол к завтраку, подумал, что он был настоящим идиотом, когда пренебрегал этой девушкой. И как бы все было хорошо и правильно, если бы не случилось того, что случилось. Если бы не появилась в городе эта Маша. Ланг рано или поздно все равно бы потеплел душой к Кире, оценил бы по достоинству ее пироги и варенье да и оставил бы ее на ночь. Потом снова и снова. Глядишь, и влюбился бы в нее по-настоящему, как в приятную женщину, хорошего человека и отменную хозяйку. Нет, полез туда, куда ему вход был запрещен. Студентка! Злобная, шипящая тварь, змея, которая так и норовила его укусить. Ему было стыдно признаться Кире в том, что он был даже рад, что Машу убили. Конечно, если бы он произнес эти слова вслух, то они прозвучали бы отвратительно, и Кира увидела бы в нем настоящего монстра, а то бы и вообще посчитала его убийцей… Зато из его жизни навсегда исчез человек, способный одним словом причинить ему боль, унизить. Вероятно, нашелся в окружении Маши еще один оскорбленный и униженный мужчина (хотя, может, и женщина), который оказался намного сильнее Ланга, решительнее, и пристрелил ее. Избавился от нее, как от заразы.

— Я тоже думаю, что нашли, — отозвалась Кира, ставя перед ним на стол тарелку с оладьями. — Да ты не переживай. На тебя никто не подумает. Мы с тобой уже говорили об этом.

— Послушай, ты теперь мне вроде как жена…

— Почему «вроде как»?

— Ну хорошо, извини. Жена. Так вот, значит, ты близкий мне человек и должна понимать, что я не декорация какая, а живой, реальный мужчина со своими проблемами и слабостями. А потому я стараюсь вести себя естественно, понимаешь? О чем болит, то и рассказываю.

— Ты боишься… — с пониманием закивала Кира. — Конечно. Но я же с тобой.

— И что?

— Во-первых, я могу обеспечить тебе алиби на весь вчерашний день. Скажу, что ты был у меня. Во-вторых, когда к тебе придут и начнут допрашивать…

— Как допрашивать?! — Ланг даже вскочил со своего места. — Что ты такое говоришь?

— Я говорю правду. Полгорода видело, как вы вместе с Машей ходили на кладбище, как она приходила к тебе в музей, думаю, что твои соседи подтвердят, что она бывала у тебя дома. Поэтому будет вполне логично предположить, что рано или поздно следователь окажется здесь, у тебя, и начнет задавать вопросы. Вот к ним ты должен быть готов.

— И как я должен буду себя вести?

— Обыкновенно.

— То есть?

— Говорить правду. Все, кроме того факта, что ты увидел ее труп возле своей двери. Расскажешь, все, как было. Что она приехала специально в Зульштат, чтобы разыскать могилу своего родственника, доктора-гинеколога. Что попросила у тебя схему немецкого кладбища. Говорю же, расскажешь всю правду. Конечно, ты должен будешь сильно удивиться, когда тебе скажут о том, что Машу убили. Ты должен выглядеть потрясенным! Здесь надо будет сыграть. Но этот неприятный момент продлится буквально несколько секунд, после чего ты снова вернешься к своему правдивому рассказу о Маше. Расскажешь, если спросят, конечно, о кладбище… Словом, повторяю, веди себя естественно и рассказывай все, как было.

— А про нашу с ней связь?

— А вот этого не надо. К счастью, у тебя в городе хорошая репутация, а потому никто и не станет предполагать, что между вами были отношения.

— Но она же была со мной незадолго до смерти… Экспертиза покажет, что она была с мужчиной.

— Да мало ли с кем она была?! Не станут же привлекать к экспертизе всех мужчин города, с которыми она встречалась или просто была знакома! А вот с тобой, запомни, она была просто знакома.

Ему было с ней хорошо. Она успокаивала его так, что он готов был поверить каждому ее слову. Действительно, ну кто может подумать, что между красавицей Машей и скучным музейщиком Лангом была близость? Да никто! Абсолютно. Другое дело, где взять внутренние силы, чтобы не переживать, чтобы продолжать жить нормальной жизнью и по возможности радоваться?

Вот оладьи. Они восхитительные, пышные, вкуснейшие! А как она умеет заваривать чай! Чудесный завтрак, и вообще все так красиво накрыто, словно он завтракает не у себя на кухне, а у Киры! И когда только она успела привести все в порядок?

Он смотрел на нее, на то, как она двигается, и его охватывало приятное чувство, вплоть до мурашек на голове. Четкие и в то же время плавные движения, решительные, уверенные и очень женственные.

И хотя в это утро он ну никак не был расположен к ласкам, он был бы счастлив, если бы Кира просто присела с ним на диван, обняла бы его, погладила по голове, как маленького. Стыдно, ужасно стыдно было даже думать об этом, но он так хотел, а потому, когда она подошла к нему, взяла за руку и легонько так потянула за собой в комнату и усадила на диван, у него голова закружилась от удовольствия.

— Ну все, все… Успокойся, — она нежно провела ладонью по его голове, щеке, коснулась уха. — Ничего не бойся. Мы же с тобой обо всем договорились. Ты умный, ты все сделаешь правильно. Я тебе так скажу, Юра. Даже если это ты ее пристрелил, я все равно буду на твоей стороне, понял?

…Когда раздался звонок в дверь, он спал. Сладко спал, пригревшись на плече у Киры.

— Пришли? — спросил он сквозь сон, не поднимая головы. — Да? Это они?

— Я открою.

Кира мягко высвободилась из одеяла и рук Ланга, привела себя в порядок и пошла открывать.

Ланг замер, сердце его, как ему показалось, остановилось. Что сейчас будет? Арест?

Из прихожей доносились голоса — Киры и еще один, мужской. Потом послышались шаги, и в комнату вошел высокий худой мужчина в джинсах и серой рубашке. Лицо серьезное, сосредоточенное.

— Юрий Михайлович Ланг? — спросил он, как показалось Лангу надменно.

— Да, это я, — собравшись с последними силами, проговорил вспотевший Ланг.

— Я следователь, моя фамилия Липченко. Вадим Борисович Липченко. У меня к вам несколько вопросов.

Кира за спиной следователя делала Лангу знаки: скрестила руки на груди и прикрыла глаза, что должно было означать «ничего не бойся, веди себя спокойно».

— Следователь? — переспросил Ланг. Он старался держаться естественно. И в самом деле, чего это понадобилось здесь следователю? — Конечно, проходите.

Он предложил Липченко сесть в кресло, сам сел напротив.

— Кирочка… — он растерянно смотрел на нее, потом жестом указал ей на стул, рядом. — Надеюсь, моя жена нам не помешает?

Глаза Киры округлились. Улыбка ее вышла кривоватой, удивленной. Но видно было, что ей это приятно.

— Лучше будет, если мы поговорим вдвоем, — сказал Липченко, и Кира моментально удалилась. Из-под Ланга словно выбили табуретку.

— Вы знакомы с Марией Тропининой?

— Тропинина… Что-то не припомню… А кто это?

— Студентка из Саратова. Она бывала в вашем музее. Так, во всяком случае, нам рассказала ее тетя. Маша интересовалась немецким кладбищем.

— Ах, Маша! Понимаете, я просто не знал ее фамилию! Да, конечно, знаю! Неужели ей удалось что-то найти?

— Что найти? Что вы имеете в виду?

— Ну как же… — Ланг улыбнулся нервно, ему даже показалось, что рот отказывался растягиваться, и он улыбнулся чуть ли не зубами. — Маша, я думаю, искала клад, да только скрывала это. Но как можно скрыть то, что лежит на поверхности?

— А поподробнее?

— Она искала определенное захоронение, могилу своего родственника, доктора Ульрихса, и попросила меня дать ей копию плана немецкого кладбища.

— И вы ей дали?

— Не сразу, но дал. Честно говоря, я отнесся к ней вообще несерьезно. Просто потому, что за те годы, что я работаю в нашем музее, таких кладоискателей была тьма! И все — не местные, а залетные, как я всегда говорю… Из Саратова, а то и из столицы… Немцы. Дальние родственники тех, кто проживал в Зульштате когда-то. И все уверены, что наше немецкое кладбище просто набито золотом. Что ж, пусть ищут. Во время таких поисков постепенно приводятся в порядок фамильные склепы, могилы… Обычное дело. И что Маша, неужели нашла клад?

Липченко посмотрел на него с какой-то брезгливой миной.

— Машу убили, — сказал он тихо, и Ланг почувствовал, как его кожа отреагировала на это известие, все волоски встали дыбом. Эта убийственная в прямом смысле слова фраза из уст следователя прозвучала действительно новостью, словно Ланг услышал о смерти Маши впервые. Ему и играть-то ничего не пришлось.

— Как… убили… Кто? За что? — он с недоверием посмотрел на следователя. — Она же совсем девчонка…

— Когда вы видели Машу в последний раз?

— Вчера видел! Она показала мне фотографию одного склепа…

— Что за склеп? Расскажите подробнее.

— Да у нее полно было всяких фотографий склепов. Она искала могилу своего родственника доктора Ульрихса, и я показал ей на плане, где его искать. Предполагаю, что она его, вернее, ее, могилу, нашла, да только засомневалась, что это именно его могила…

— Почему засомневалась?

— Она показала мне, говорю же, фотографию, где его могила была с памятником, мраморным, красивым. Я ей объясняю — мрамор украли, унесли… Словом, мы с ней беседовали о склепах и кладбище.

— Можно ли предположить, что Маша все-таки нашла клад и ее за это убили? Украли клад и убили?

— Ну… Не знаю. Как-то все просто. Нет, я слышал, конечно, что клады находились, я даже знаю людей, которым повезло и они действительно находили зарытые монеты и драгоценности. И все это на немецком кладбище. Как правило, такие клады находят в склепах состоятельных людей. Но доктор Ульрихс был простым гинекологом, простым в смысле богатства. Он не был богат. У него были золотые руки, об этом свидетельствуют сохранившиеся записи, письма, существует даже роман, он вышел в Америке, автор — один из потомков доктора, который по дневнику Ульрихса написал художественное произведение. Ульрихс — это вообще легенда. Но очень сомневаюсь, чтобы кто-то из его семьи закопал в его могиле клад. Я не верю в это и постоянно твердил Маше.

— Но ее убили, а она искала клад, — настаивал на своей версии Липченко, и Ланг, в какой-то момент осмелев, даже повысил на него голос:

— Да что вы привязались к этой теме?! Говорю же — нет и не было там никакого клада! Чушь собачья! Вам надо убийцу искать, а не клады…

Липченко внимательно посмотрел на него.

— Вы много времени проводили с Машей?

— Не знаю… нет…

— Может, она рассказывала вам о своем парне или о чем-нибудь еще, о том, что ей угрожают, к примеру…

— Да кто ей мог угрожать? И про парня мне тоже ничего не известно. Хотя девушка она была видная, я бы даже сказал, красивая. Наверняка она с кем-нибудь встречалась. Но не здесь.

— Почему вы так уверены в этом?

— Да потому что она постоянно торчала на кладбище, рылась в склепах… Если бы у нее кто-то был, то ей бы помогали, понимаете? А ведь она допоздна, дотемна могла расчищать могилы, таблички с надписями…

— Я уж не знаю, почему вас так разозлило, что я заострил свое внимание на кладе, но вы подумайте сами. Молодая девушка, красивая, и вместо того чтобы проводить свои каникулы где-нибудь на море или за границей, она приехала к тетке в Зульштат и все время проводила на кладбище.

— Ну… вообще-то да… Вы уж извините, что я так… Просто у меня в голове не укладывается, что ее нет в живых… У меня такое чувство, будто мне снится сон… Значит, вы полагаете, что ее убили из-за клада? То есть что она его все-таки нашла?

— Ее тетя тоже говорила о том, что Маша искала клад. Ну что ж, спасибо за информацию, Юрий Михайлович. Вы нам очень помогли.

Липченко что-то пометил в своем блокноте.

— Ульрихс, так?

— Да, если вы о докторе.

— Что ж, если вы что-нибудь вспомните, что помогло бы нам понять мотив убийства, пожалуйста, позвоните мне. Вот моя визитка.

Когда за Липченко закрылась дверь, Ланг еще некоторое время стоял без движения, осмысливая случившееся.

Тихо ступая, сзади подошла Кира, положила ему руки на плечи.

— Ну что? Все в порядке?

— Кажется, да… — прошептал Ланг, словно боясь спугнуть обретенный покой.

— А я что говорила?

— Ты слышала весь наш разговор?

— Безусловно. Все до единого слова. Могу сказать одно: ты держался безукоризненно. Вел себя совершенно естественно. И даже то, что ты слегка нагрубил ему, сыграло в плюс.

— Выходит, я артист? — Ланг криво улыбнулся. Однако его на самом деле отпустило. Он наконец глубоко, с облегчением, вздохнул.

— Кира… Ты представить себе не можешь, как же я благодарен тебе за все… Я очень, очень сожалею, что все то время, что мы с тобой знакомы, я пренебрегал тобой. Я благодарен судьбе за то, что ты есть у меня. Правда.

Он как-то неуклюже повернулся к ней, обнял и уткнулся лбом ей в полную грудь.

Кира, счастливая, принялась расстегивать халат…

12. Нина. Юля

— Ты бы поела… Вот колбаса, помидоры… Я и чай заварила. Нина, возьми себя в руки!

В комнате садовой времянки, которую снимали две студентки медицинского училища Зульштата, было все голубым от сумерек. Нина, закутанная в теплую кофту худенькая девушка с высокими скулами и черными глазами, сидела у окна, уставившись в притихший сад, и курила. Полненькая Юля, с рыжеватыми, коротко подстриженными кудрявыми волосами, подвинула подруге тарелку с колбасой, хлеб и принялась резать помидоры.

— Ты вообще-то понимаешь, что будет, если его все-таки найдут? Молчать-то он точно не станет.

— Я понимаю, никто на его месте не молчал бы. Но пусть докажет, что это сделали мы.

— Да там полно наших следов!

— Правильно! Там же склад, овощехранилище, мы все там бывали, перебирали картошку, наводили порядок, поэтому там полно наших следов. Куда ни кинь — везде наследили. Все училище, все наши девчонки! Вот только у нас имеется и старый топчан, тот, на котором Валюшу нашу насиловали.

— Он скажет, что все было по согласию.

— Да? У нее свадьба на носу, она берегла себя для Круля, а эта синеглазая скотина Майстренко изнасиловал ее!

— А ты-то сама в это веришь?

— Нина, что ты такое говоришь? Да Валюша наша — сама невинность! Ты что же думаешь, она сама позволила ему лишить себя девственности, а потом еще сама же себе разбила губу, рассекла лоб, да?

— Но как-то она оказалась там, на складе.

— Нина, она же все нам рассказала. Майстренко сказал ей, что Антонина Петровна позвала ее на склад, нужно было взять банку с топленым маслом. Сколько раз нас посылали на этот склад, вспомни сама!

— Ладно, Юля… Разве ты не понимаешь, что я хочу успокоить себя? Что задаю вопросы, которые нам потом могут задавать уже в другом месте.

— Скажи, тебе его жалко?

— Нет. Я ненавижу его. Он гад. Всегда пользовался своей красотой, смеялся над нами. А сколько наших девчонок испортил? И всегда ему все сходило с рук.

— Мы сами виноваты. Никто из нас не обращался в полицию.

— Обратишься тут, когда у него наша Ольга Михайловна в любовницах ходит, а у нее — связи. Его бы все равно отмазали, а такое громкое дело, как изнасилование, в маленьком провинциальном городе — это приговор. Кому из парней потом захочется иметь дело с такой девушкой… Весь город будет знать, что ее изнасиловали, толпой, всем городом повалят в суд, как в театр, поглазеть на жертву. Потом суд решит, что она сама во всем виновата, заклеймят ее позором. Думаю, мы все правильно сделали.

— Он сколько уже там?

— Три дня. Подумаешь! Вода есть, хлеб ему относили.

— Ты видела, как он выглядит? Грязный, злой… Что если цепь порвется, что тогда? Он как дикий зверь выберется наружу и разорвет всех нас.

— Значит, надо прекратить кормежку. Пусть подыхает.

— Ты видела Ольгу Михайловну? Ходит как пришибленная, глаза заплаканные. Ищет своего любовничка и не подозревает, что он в овощехранилище лежит, на цепи.

— Что-то ты совсем раскисла… Если что, будем отвечать все вместе. Сколько нас было, семеро? Вот все и ответим. Но только перед этим Валюша заявит на него, она обещала.

— Обычно такие заседания проходят за закрытыми дверями.

Три дня тому назад Валя Передреева, студентка медицинского училища Зульштата, постучалась к Нине и Юле во времянку в пять утра. Полуголая, с разбитой губой и раной на голове, она стояла на пороге и тряслась крупной дрожью. Сказала, что очнулась в овощехранилище, где студенты проходили практику, приводили все в порядок, мыли, красили, и последнее, что она помнит, это бутылка минеральной воды, которую ей протянул Олег Майстренко, водитель в училище, местный донжуан. Парень крутил любовь с директором училища Ольгой Михайловной Вальтер и вообще не пропускал ни одной юбки. Судя по всему, Валя была изнасилована, да только ничего не помнила.

Подозрение сразу пало на Майстренко. Валя призналась, что он домогался ее, прохода ей не давал, раздобыл номер ее мобильника и названивал, назначал встречи. Синеглазый брюнет, красивый парень, ему бы сниматься в кино, играть первые роли, а он крутил баранку училищного автобуса да портил местных девчонок. Никто не знает, сколько девушек забеременело от него. Все молчали, страдали, рожали, делали аборты… И никто, говорят, не мог перед ним устоять.

И Нина, и Юля в свое время тоже встречались с Олегом и были брошены им. Вроде все студентки ненавидели его за то, что он делал, как поступал с ними, и в то же время практически никто не отказывал ему в свидании. Получался какой-то заколдованный круг.

Многих он брал силой, да только рассказывалось об этом в узком кругу подруг, и никто на самом деле не обращался в полицию с заявлением об изнасиловании. Вероятно, по той причине, что на свидание девушка шла по доброй воле, а уж что происходило дальше — никто не знает.

Но случай с Валей Передреевой — отдельная история. Она с Олегом не встречалась, когда он ей звонил, не отвечала ему. И все решили, что он дал ей выпить минеральной воды, куда добавил снотворное.

Вечером подружки, семеро, собрались во времянке у Нины и Юли, принесли водочку, закуску, выпили и под настроение разработали план мести Майстренко. Решили заманить его в то же овощехранилище, расположенное в подвальном помещении столовой училища, выпороть и посадить на цепь. Нашли несколько старых ржавых собачьих цепей, собрали, кто где мог, разнокалиберные замки.

Одна из девчонок, смелая и разбитная Таня Юшкевич, позвонила ему и сказала, что у нее есть для него записка от Вали Передреевой. Назначила ему встречу на складе, и Олег, вероятно заинтригованный, пришел. В белой батистовой рубашке с короткими рукавами, голубых джинсах… Высокий, стройный, красивый — просто неотразимый.

— Девчонки, я сама ему чуть не отдалась там, на топчане… — призналась позже Таня. — Он как посмотрел на меня своими синими глазами, так я и поплыла…

Таня пришла с недопитой бутылкой лимонного спрайта, что с горьковатым хинином, куда спьяну сыпанула десять таблеток фенобарбитала. К счастью, местный казанова сделал лишь несколько глотков смертельного напитка, иначе дело приняло бы совершенно другой, криминальный, оборот. А так он просто уснул, правда, очень крепко, что позволило девушкам надеть на него собачьи цепи, буквально обмотав ими запястья и ноги и закрепив их при помощи замков. Пороть его передумали, да и вообще, увидев спящего на холодном полу подвала Майстренко, «палачи» растерялись. Им показалось, что уже сам факт того, что парня заковали в цепи, унизили, вполне достаточен для наказания. Однако важно было увидеть его реакцию при пробуждении. Как он себя поведет? Что скажет? Будет ли молить о пощаде, попросит его развязать или, наоборот, примется ругаться, оскорблять их, материться, орать, угрожать?

Они ждали долго, потом вернулись во времянку и продолжили пить. Пили мало, но пьянели быстро — закусывать не было настроения, да и аппетита. Все поняли, что влипли, и как выходить из положения, уже и не знали. Любая реакция Олега представлялась им опасной. Ведь рано или поздно его придется отпустить и что будет тогда? Он не станет молчать. Вариантов его реакции было не так уж и мало. Первый: расскажет директрисе, и тогда придется прогнозировать уже ее реакцию. Второй вариант: тихая и опасная месть девушкам. Третий: шантаж и вымогательство. Хотя вряд ли веселый и уверенный в себе Олег может шантажировать, требовать денег за свое унижение. При всех его отрицательных качествах Олег был человеком щедрым и с деньгами обращался с завидной легкостью, попросту сорил ими. Возможно, это происходило оттого, что они не были заработаны им в поте лица, а доставались ему от богатых женщин. Но получая деньги от одной женщины, он делился ими с другими своими пассиями — покупал подарки, водил в ресторан, устраивал пикники. Соблазнив девушку, быстро к ней остывал и искал себе новое развлечение.

— Он — психически больной, — говорили о нем брошенные им девушки. — Это ненормально — так часто менять партнерш.

— Так что будем делать-то?

— Нина, ты, главное, не паникуй. Что-нибудь придумаем.

— Мы дуры, ты это понимаешь? Олег же сразу понял, что мы пьяные. Он и в суде скажет, что мы были пьяные, когда заковывали его в цепи.

— А кто ему поверит?

— Но он же реально сейчас находится в цепях, к тому же, может, уже и подхватил воспаление легких. Там же холодный каменный пол, сыро…

— Хватит его жалеть. Подумай о Валюше. Какими глазами она посмотрит теперь на Круля, что ему скажет? Семейство богатое, брак — просто золотой. Что будет, когда Круль расскажет своей матери о том, что Валя была не девственницей?

— Знаешь, ты глупости говоришь… Кто сейчас смотрит на эту девственность. В каком веке живем? Если Круль любит ее, то вообще не обратит на это внимания.

— Да ничего-то ты не знаешь… Она же не давала ему, сказала, что невинна, понимаешь? Получится, что она его обманула? Что мучила парня два года, пока они встречались. Он ведь не каменный, мужик как-никак, ему, поди, хотелось, а он терпел, все мечтал, как в брачную ночь они будут… всякому парню это приятно. А уж такому, как Володя Круль, — и подавно. И тут вдруг выяснится, что она не девственница… К тому же ты видела, у нее засосы на шее, а на бедрах кровоподтеки, синяки… Видать, сильно припекло Олежика, набросился на нее, когда понял, что она уснула и с ней можно делать все, что хочется. Как она это объяснит?

— В темноте будут, скажет, что стесняется… А в самый ответственный момент, ну, ты понимаешь, она вскрикнет, как будто ей больно, и все! А уж кровь-то найти и вообще не проблема. Возьмет курицу, заколет, сольет кровь в пузырек — вот и всё! Сколько девушек так спасли свою честь. Но все равно, это дикость…

— Мы не должны его отпускать. И никому не разрешим это сделать. Предлагаю сегодня встретиться здесь же, у нас, и поговорить. Думаю, что все напуганы и не знают, что делать, как выпутываться.

— Точно… и все наверняка ждут от нас какого-то решения.

— Вот и объявим им… скажем, что нельзя его выпускать. Иначе все сядем.

— Ты что, хочешь его убить?

— Он сам умрет… Замерзнет, заболеет и умрет. И кормить надо прекращать.

— Ниночка, какая ты кровожадная!

— Не хочу в тюрьму. И еще… Это мы с тобой всех завели, понимаешь? И девчонки, когда их в полиции прижмут, молчать не станут, все свалят на нас. И это мы с тобой сядем. Мы, да еще Танюша. И все это — из-за Майстренко! Вот и подумай сейчас, пока мы еще трезвые…

— Ох, трезвые… Ты прямо скажешь! Как будто мы пьяницы какие-то…

— Не пьяницы, но если бы не водка, может, и не было бы ничего…

— Конечно! И Валюша бы не пришла, да? Вся в синяках, по ногам кровь…

— Ладно. Бог с ней, с водкой… Я дело говорю, подумай, Юля.

— Может, ты и права, конечно, и девчонки не станут молчать, все свалят на нас, когда жареным запахнет, но вряд ли они согласятся оставить его подыхать в подвале…

— А мы им вообще ничего не скажем.

— Как это?

— Да очень просто. Дадим ему воды снова с фенобарбиталом…

— Танька с нами?

— Да!

— И?

— Он уснет, мы его вытащим и перевезем в какое-нибудь другое место, где он и… того, помрет… Вот и все! А еще лучше дать ему лошадиную дозу, пусть Танька у своей бабки побольше этих таблеток возьмет.

— А девчонкам что скажем?

— А ничего не будем говорить. Они сами придут и увидят, что его там нет…

Во времянку постучали. Обе девушки вздрогнули.

— Танюха, — решила Нина и открыла дверь.

Перед ними стояла высокая красивая девушка в красной юбке и белой блузке. Незнакомая. Нигде раньше они ее не видели, даже на дискотеке. Не местная?

— Нина? Юля? — безошибочно определила девушка, кивнув по очереди на подруг.

— Да… — Нина и Юля переглянулись. И Юля, которая еще сомневалась в правильности решения Нины, вдруг отчетливо поняла, насколько та была права, когда решила вообще избавиться от Майстренко. Если уж при виде незнакомой девчонки ее бросило в пот, то что будет, если их станут допрашивать в полиции?

— Мне надо с вами поговорить.

— О чем? — Жестко спросила Нина, и по ее каменному лицу Юля поняла, что Нину надо слушаться, что у нее характер, что только она одна способна решить проблему, связанную с пленением Майстренко.

— Я сестра Вали. Я все знаю. Она мне все рассказала. Но мне нужны подробности. Все, в деталях.

— В смысле? — нахмурилась Нина.

— Да ты проходи, — сказала Юля, пропуская девушку в дом. — Садись.

— Она не хочет обращаться в полицию, потому что дура, потому что свадьба и все такое… Я решила действовать сама. Возможно, вы тоже меня не поддержите, но этого парня, Олега, надо наказать по всей строгости закона, понимаете? То, что вы с ним сделали, — это ерунда. Это обозлит его еще больше, понимаете? Сколько искалеченных судеб… Сколько абортов, незаконнорожденных детей?! Да и у вас тоже будут неприятности.

— Зачем она вам все это рассказала? — удивилась Нина. — Вот дура! Я ей сейчас позвоню…

— Не вздумай! — девушка взмахнула руками, возмущаясь. — Ни в коем случае! Сделаем все официально… Во-первых, надо найти хорошего адвоката, это я беру на себя. Да и денег попрошу у родителей, мать мне точно даст… Сначала расскажем все адвокату, и он посоветует, как лучше поступить. Причем адвокат должен быть не местный, а из Саратова, независимый, понимаете? Я сама найду его и обо всем расскажу. Но мне нужны детали. Расскажите все, что вам известно об Олеге, о том, что произошло с Валей… Она мне, честно говоря, толком ничего не объяснила, все ревела… Кстати говоря, у нее еще есть время все исправить.

— Что исправить? — Нина с недоверием посмотрела на девушку.

— У меня есть визитка одного гинеколога, который сможет ее зашить. Это обыкновенная платная и законная операция. И будет Валя как новенькая. Я намекнула ей, а она снова в слезы… Я оставлю вам визитку, но позже. Сначала расскажите мне все, что знаете.

Нина оглянулась на Юлю. Та слегка пожала плечами.

— Да о Майстренко можно рассказывать часами… — сказала Нина. — Я согласна — его должны наказать так, чтобы ему неповадно было.

— Вот и я о том же! — воскликнула девушка. — В тюрьме ему будет ох как несладко!

— Значит, так, — Нина собралась. — Три дня тому назад к нам сюда постучали, это была Валя…

13. Золотой тоннель: Жорж

Когда ближе к вечеру Маковский заставил себя войти через шкаф в свою святая святых — комнату с сейфами, ему до последнего мгновения казалось, что труп Лены — это плод болезненной, подогретой алкоголем фантазии. Плотно поужинав и крепко выпив, он порой видел во сне и не такое… Вся его жизнь, разные события и декорации, на фоне которых они происходили, искажались предельно, расплывались, переносились в другую реальность. Знакомые городские пейзажи он видел в географической плоскости одного и того же, принадлежащего миру фантазий и сновидений, города с пустынными улицами и несуществующими в реальности домами. Возможно, эти дома и переулки, которые образовывались в его подсознании, существовали многие столетия назад и проступили бледными размытыми акварельными пятнами в его снах, словно напоминая о себе и о тех жителях, которые давно уже умерли и призраки которых можно было увидеть в окнах призрачных же домов, полупрозрачных, фантастических, однако с налетом провинциальности. Снились ему какие-то мертвые старухи, лежащие в странных позах где-то под лестницами, и страх сковывал его, когда он понимал, что этих старух убил он, Жорж Маковский. Откуда взялись эти старухи, он не понимал, поскольку в реальной жизни ни с одной из них он не был знаком и уж, конечно же, никого не убивал.

А вот эту девушку, которую он знал, можно сказать, с пеленок, поскольку она была дочерью их соседки, он убил. Точнее, прибил. Валторной. Случайно. Так может, спрашивал он себя, это несчастный случай? Может, стоило тогда ему сразу же, как только он понял, что она мертва, позвонить Артему Степанову, однокласснику и корешу, полицейскому, и рассказать, что на Лену свалилась валторна? С полки? Полок по периметру костюмерной предостаточно. И на них на самом деле лежат старые музыкальные инструменты. Отпечатки своих пальцев он бы предусмотрительно стер с этого тяжелого и ни в чем не повинного духового инструмента.

Но даже если представить, что он так и сделал, сразу позвал Артема, то одним почти дружеским разговором одноклассников это вряд ли бы обошлось. Обозначился бы следователь, который непременно сунул бы нос во всю эту историю, стал бы допытываться, что делала Лена в кабинете директора клуба, зачем приходила, какие отношения ее связывали с Жоржем. Непременно назначили бы экспертизу, в результате которой выяснилось бы, что перед смертью девочка имела половой контакт. Ну-ка, поди сюда, Жорж, давай-ка свою сперму, проверим, не ты ли поимел ее перед тем, как грохнуть валторной. И что тогда будет? Жоржа посадят, и это при том, что девочка сама приходила к нему и легла на крышку рояля, задрав юбчонку. Больше того, девочка была вообще охоча до удовольствий и приходила к Жоржу вовсе не за тем, чтобы отдаться ему, а чтобы заплатить за другое, более острое удовольствие… Жоржа тряхнут, проведут обыск, найдут потайную комнату с сейфами…

Уф… Страшно было даже подумать о том, какой разразится скандал! Света его сразу же бросит, однозначно. Больше того, сделает все, чтобы его поскорее закрыли. И будет себе спокойно жить в большом доме да при банковских счетах, которые достанутся ей. И две машины, и драгоценности, и все, все… Еще квартиры, земля, торговые площади на Саратовском рынке…

Ну уж нет, дорогуша. Никто меня не закроет, решил Жорж, ныряя в душную темень шкафа и выныривая в секретной комнате.

Ну и что, что труп все еще здесь? Кто об этом знает? Никто. А кому известно, что Лена приходила к нему? Тоже никому. Не видел он ее — и все.

Другое дело — куда спрятать труп. Самое верное — переместить поближе к ее дому, а лучше всего — прямо во двор. Так ее скорее найдут, заведут уголовное дело… А Жорж здесь при чем? Да ни при чем! У него своя жизнь, у нее, у малолетки, — своя. Пусть копаются в ее связях, любовниках, друзьях-подружках, может, найдут в ее комнате какие-нибудь таблетки или травку… Пусть ее подружки и расскажут, чем она занималась и с кем… Хотя… А что если она рассказывала кому-нибудь про Жоржа? Как она там сказала?..

«С… Ольги Горюновой, значит, денег не берешь, а с меня — берешь? Ты уж определись, Жорж: натура или деньги. Где это видано, чтобы двойную плату брать…»

Оля Горюнова. Красивая девочка. Трахается со всем городом. Лицо — непроницаемое, всегда смотрит тебе не в глаза, а куда-то сквозь, мимо, далеко… Странное лицо, ничего не выражает. Как маска. С ней делай что хочешь, она и бровью не поведет. Но сложена прекрасно, а какие ноги… А кожа! Глаза, как у лани… Оля никому ничего не скажет. Не такая она. Конечно, на вопрос может ответить, кивнув головой или усмехнувшись. И они наверняка общались с Леной, иначе откуда Ленка узнала о Жорже и о том, как можно у него без денег добыть таблетки. Но если даже и так, то все равно, узнав о смерти подруги, Ольга уж точно никому ничего не скажет. Ей еще жить в этом городе. Где она еще купит удовольствие?

Странное дело, думая об Ольге, Жорж почувствовал возбуждение. Идиот! Вместо того чтобы думать о том, куда деть труп Лены, продумывать все детали, он загорелся увидеть Ольгу во что бы то ни стало.

Может, это реакция такая на стресс, подумал он, набирая ее номер.

— Оля?

В трубке зевнули.

— Это я, Жорж.

— Придешь?

— Я сплю.

— Я тебе две таблетки дам.

— Вечером, попозже.

В трубке выматерился мужской голос. Потом послышались короткие гудки. Эта дрянь была не одна.

Жорж достал из кармана платок, промокнул им лицо. Что ж, пусть так. Даже если представить, что каша заварится и будут всех опрашивать, и Олю тоже, то она скажет, что он звонил ей в день смерти Лены. Да пусть даже она и признается, что была его любовницей. Значит, он звонил ей, чтобы пригласить к себе в кабинет. То есть он, как мужчина, был готов доставить ей и себе удовольствие, а это что значит? Только то, что он в момент, когда звонил ей, находился в прекрасном расположении духа, был спокоен. Разве так ведет себя убийца?

Рассуждая таким образом, Жорж стоял и смотрел на Лену. Кожа ее лоснилась, словно ее смазали тонким слоем жира. Как же отвратительна смерть.

Он глубоко дышал, дожидаясь, когда его возбуждение уляжется, когда он успокоится.

Итак. Как и когда ему вытащить тело Лены?

Ночью, когда же еще?

Мысли снова повернули к событиям того часа, когда он понял, что валторна убила девочку.

Его жена, Светлана, может обеспечить ему отличное алиби! Она пришла вскоре после того, как Лена перестала дышать.

Пришла и сказала, что в магазин Третьяковых привезли две норковые шубы. Одна — стриженая, светлая, такая, как ей нравится. Она попросила денег и сказала, что хочет, чтобы они вместе туда поехали, чтобы Жорж посмотрел, как шуба на ней сидит. Понятное дело, что она давно уже ее примерила, и теперь просто заигрывала с ним, делая вид, что ей важно его мнение. Света не такая женщина, чтобы сомневаться в себе.

И Жорж сразу же пошел, вернее, поехал вместе с ней в магазин к Третьяковым, где они и купили шубу. Потом заехали в кафе «Волга», пообедали там окрошкой и кебабом, после чего Жорж отвез жену домой, а сам поехал к своему другу, Егорову, обсудить покупку участка под строительство закрытого бассейна…

Целая куча народа видела его вскоре после убийства.

Жорж не верил, что экспертиза может установить точное время смерти. Это невозможно. Поэтому ему нечего переживать. Да и мотива убивать ее у него нет. Абсолютно. Она — дочка соседки, подружки Светы.

Жорж вдруг подумал о том, что ему совершенно не жалко девочку. Совсем. Или, быть может, он не осознал, что ее больше нет в живых. Может, он поймет это, лишь когда увидит ее в гробу?

Его аж передернуло.

Теперь запах. До ночи в клубе успеет побывать тьма народу. А что если трупный запах просочится в костюмерную? Мало ли кто к нему может заглянуть вечером, ближе к ночи?

Жорж вернулся в свой кабинет, подошел к роялю, заглянул под него. Он знал, что под роялем находится люк, ведущий в большой подвал. Одно время Жорж прятал там купленный на рынке в областном центре пистолет. Что если Лену опустить туда до ночи? А потом, часа в два или три, он вернется в клуб, вытащит ее, перенесет в машину да и отвезет домой? Положит на скамейку перед калиткой?

Он мысленно уже избавился от трупа, как вдруг вспомнил про темное пятно на месте, где лежала голова Лены. Хоть Жорж и отмыл кровь, отдраил, но пятно все равно осталось. Все-таки старый паркет. Это не линолеум и не кафель.

Порывшись в шкафу, он нашел небольшой коврик и постелил на пол, прикрыв пятно.

Ну вот и все! Какое убийство? Какая Лена? Он все будет отрицать до последнего.

Что-то внутри подсказывало, что ему ничего не грозит. Ни мотива, ни улик — ничего.

Он достал из бара виски, плеснул себе в стакан. Достал из морозилки огромного новенького лимонно-желтого холодильника «Розенлев» (которым он ужасно гордился и считал, что его расцветка настраивает на позитив) ванночку со льдом и вытряхнул из нее в виски несколько кубиков. Сел в свое обитое фиолетовым бархатом «честерфилдское» кресло (тоже его исполненная мечта) и сделал большой глоток. Ну вот, жизнь снова радует его и наполняет новыми планами. Он так увлекся своими воображаемыми действиями по избавлению от трупа, что, когда он, наконец, от него «избавился», ему стало как будто даже скучно!

Он уснул в кресле, окончательно расслабленный и почти счастливый. Проснулся от стука в дверь. Наступил вечер, и в клуб повалили все, кому не лень. Он стал наполняться голосами, звуками музыки, смехом, скрипом отворяемых дверей, суетой, шумом… Обычный рабочий вечер. Кому-то открыть актовый зал, распорядиться насчет уборки территории, проконтролировать ремонт уличной эстрады, починить замок в помещении театрального кружка, расплатиться с механиками-«киношниками», братьями Караваевыми, поддерживающими жизнь в кинозале, проверить счета бухгалтерии, продать дурь, переброситься парой слов со знакомыми и друзьями… Еще ему привезли целый ящик копченых лещей, без которых он вообще не представлял себе летнего вечера (на террасе собственного дома в компании холодного пива и Светки, такой же любительницы копченой рыбы). Жизнь продолжалась, и никому и в голову не могло бы прийти, что всегда веселый душка Жорж несколько часов тому назад убил валторной девочку Лену. А перед этим совершил с ней половой акт.

Однако хоть вечер и был обыкновенным, но тянулся он неимоверно долго. Поэтому, когда Жорж наконец вернулся домой и жена накрыла ему ужин на террасе, он почувствовал страшную усталость, словно он прожил не один день, а месяц без сна, ворочая тяжелые камни. Получалось, что где-то внутри него страх и тревога сжигали всю его душевную и физическую энергию. А еще он впервые в жизни отказался от холодного пива с копчеными лещами.

Он сидел на террасе, курил, смотрел на темный сад и думал о том, что ему предстоит делать ночью. И при мысли, что ему придется снова дотрагиваться до остывшего и твердого, словно деревянного, тела Лены, его тошнило.

14. Маша

— И где ты пропадаешь, я не пойму? Кавалера себе, что ли, завела? — слегка нахмурив брови, тут же расплылась в улыбке тетя Люда. — Я тебя совсем не вижу!

— Да так… Гуляю, на пляже загораю.

— На пляже? Тогда почему такая белая?

— А меня загар не берет, у меня кожа такая…

— У тебя хорошая кожа, береги ее… Правильно, что в тенечке загораешь… Солнце, оно вредное, сама знаешь. Ну ладно, Машенька, я пошла. Окрошка в холодильнике, там же найдешь сметану, сырники…

— Послушай, так ты что, можно сказать, замуж вышла?

— Официально, конечно, еще нет, но… — Людмила была явно смущена вопросом. И видно было, что ей хочется скорее уйти, чтобы не отвечать на этот и остальные подобные вопросы, связанные с ее личной жизнью.

— Ладно, не тушуйся. Я все понимаю. А еще — спасибо тебе за все.

— Да за что?

— Ты хоть и влюблена, но находишь время, чтобы приготовить мне, чтобы поговорить со мной… Мне это приятно.

— И все-таки: где ты все это время была? Если бы ты была на пляже, то хотя бы нос твой порозовел… не было тебя ни на каком пляже. Скажи, ты тоже влюблена?

— Можно сказать и так…

— И кто он? Я знаю эту семью?

— Я клад ищу, — вдруг сказала она. — На кладбище.

— Клад? — Удивилась Людмила. — Тот самый?

— Ну да, а что? Очень даже интересное занятие.

— И что, разыскала ты тот склеп, который я тебе показала?

— Думаю, что да. Просто на кладбище повадились еще и другие люди, которые следят за мной, вот я и путаю их, делаю вид, что собираюсь копать совсем в другом месте…

— А что там копать-то, если это склеп? Его что, так сильно засыпало землей?

— Конечно, засыпало!

Маша и сама не знала, зачем рассказывала все это тетке, зачем врала. Просто не хотелось, чтобы она думала, что у нее появился парень. Вот тогда точно начнутся вопросы, кто он, из какой семьи и все такое. Нет, лучше уж приврать про склеп, чем это.

— Маша, ты реально надеешься найти клад?

— Конечно.

— Но если ты была в склепе, то что там видела?..

— Каменные гробы. Их не так-то легко сдвинуть с места. А помощников найти — проблема. Вернее, помощники в этом деле не нужны. А вдруг под гробом я клад найду, и что тогда делать с этими помощниками, понимаешь?

— И что же делать?

— Я позвонила своему парню, он сейчас у родственников в Питере гостит, вот как приедет, так мы с ним это дельце и провернем. А пока я осматриваю другие склепы, у меня и план есть кладбища… Ты не представляешь себе, как много там всего интересного…

— Да уж, кладбище — это, конечно, место для таких молоденьких и красивых девушек, как ты, Маша.

— Вот интересно, а что ты скажешь, если мы все-таки найдем клад?

— Порадуюсь за тебя. Уж не знаю, что мог спрятать наш предок в склепе, но наверняка что-то ценное. Может, золото и драгоценности, а может, старинные монеты…

— Скажи еще — фамильный рецепт булочек! — возмутилась Маша. — Да конечно, золото!

— Ну, раз ты так уверена, ищи, желаю тебе удачи. Только прошу тебя, будь осторожна. Все-таки я отвечаю перед твоей матерью. Мы тут с ней как-то разговаривали по телефону… Да, у них там действительно сложная обстановка. Не знаю, чего делят. Столько лет прожили вместе…

— Это их дела, — отмахнулась Маша, желающая поскорее свернуть разговор и отправить тетку к своему любовнику.

— Ну хорошо. Я пойду…

— Да-да, конечно!

Тетка ушла. Маша расположилась за столом в гостиной. Полистав свой блокнот, нашла нужную страницу с начерченным ею планом подземного хода Зульштата. Никто не знает и не догадывается, сколько часов провела она под землей, изучая тоннели, развилки, повороты, выходы на поверхность. Если первый раз она была неподготовлена и отправилась в путешествие лишь с фонариком, то потом она уже спускалась под землю с запасом еды, воды, прихватив перочинный нож, веревку и прочие необходимые мелочи.

Маша перевернула страницу и на чистом листе написала большими буквами: «Золотой тоннель». И первый пункт: «Жорж и мертвая девушка».

После того как она приподняла крышку люка под роялем в костюмерной городского клуба, где развлекался с девушкой Жорж Маковский, она некоторое время просидела в подвальной комнате, соображая, что ей делать — выходить ли наружу после того, как комната опустеет, или же возвращаться на кладбище и выбираться через склеп. Чувствуя определенную неловкость оттого, что ей слышно все, абсолютно все, что происходит наверху, она сначала старалась не вникать в смысл их нестройной беседы, полной каких-то упреков. Однако зацепившись за произнесенное девушкой слово «деньги», повторявшееся несколько раз («А деньги?», «Какие еще деньги?», «За таблетки, дорогуша» и «Так я же того… как бы расплатилась…»), она вдруг разобралась в происходящей сцене между любовниками, и перед ней раскрылась тайна Жоржа Маковского, городского массовика-затейника, разбогатевшего на якобы торговле польскими платьями в маленьком магазинчике на рынке, где заправляла его жена Светлана. Таблетки! Дурь! И эта девочка, «расплатившись» с ним своим молодым телом, возмутилась, когда Жорж потребовал от нее еще и деньги! Вот хамло! Зажрался!

Обладая этой тайной, Маша замерла, представив себе, что будет, если она заявится к нему как-нибудь вечерком или, наоборот, утречком, когда в клубе будет тихо и пусто, вот как сейчас, и потребует от него несколько тысяч баксов за ее молчание. Шантаж, а почему бы и нет? Шантаж — древний, как мир. Сколько людей обогатилось за счет шантажа! Конечно, это риск, но представить себе Жоржа Маковского, этого паяца, шута с рыхлым телом и поросячьими глазками, целящегося в нее из пистолета («Больше ты от меня ничего не получишь!»), она ну никак не могла.

Конечно, она припугнет его и потребует денег.

Улыбаясь этому своему моментально созревшему планчику, как пощипать Жоржа, и представляя себе его рожу, когда она расскажет ему о том, что в курсе его страшной тайны, Маша развеселилась. И только услышав раздавшийся сверху удар, стук об пол чего-то довольно тяжелого, словно на пол упал большой таз или бак для белья, она пришла в себя. Этот звук наслоился на человеческий стон ли, вскрик, вздох… После этого в костюмерной стало очень тихо. Сгорая от любопытства, Маша снова взобралась по ступеням наверх и чуть приподняла крышку. В нескольких шагах от рояля лежала валторна, за ней — распростертая на полу девушка, под головой которой медленно расплывалась кровь.

«Ни… себе», — вырвалось у не склонной к мату Маши.

Вот как, значит, закончился кажущийся несерьезным спор Жоржа с молоденькой потаскушкой и наркоманкой?! Что же это он, выходит, швырнул в нее валторной, чтобы заткнулась? В сердцах — мол, закрой рот!

Маша снова тихонько, но очень грубо выругалась. И подумала о том, что такие вот сильнейшие эмоции можно, пожалуй, выразить лишь площадным матом.

Еще через некоторое время Маша поняла, что девушка умерла. Что Маковский убил ее валторной. Это чувствовалось по его поведению: он щупал пульс, ползал перед ней на коленях и матерился, шепча истерично: «Не умирай, дура!» Потом он сел на пол и схватился за живот. «Схватишься тут, — усмехнулась про себя Маша, следящая за ним в узкую щель крышки люка. — Беги, беги, урод, в сортир!»

Безусловно, девушка была мертва. И Жорж потратил довольно много времени, чтобы привести место преступления в относительный порядок. Ведро с водой, хлорка, тряпка, щетка… Вот только непонятно, куда он дел труп. Судя по передвижению его ног (Маше были видны лишь его ноги), да по тому, куда двинулись вместе с ним цепляющиеся за стулья ноги девушки, он спрятал ее в шкафу!

Маша с трудом сдержалась, чтобы не чихнуть — так воняло хлоркой.

Едва Жорж убрался более-менее, как в дверь постучали. Кто-то пришел…

Наконец комната опустела. Маша вылезла из подвала, проползла, сдерживая чих, под роялем, встала во весь рост и вздохнула. Колоссально! Вот это номер! Да уж, теперь Жоржу Маковскому не поздоровится!

Маша подошла к шкафу и открыла его.

Несколько секунд смотрела на старое театральное тряпье, многослойно развешенное на плечиках. Она не понимала, куда делся труп. Ну не приснилось же ей все это?! Нет! Вон и валторна на полке стоит… Убийца. Не так давно один ее золотистый бок отражал кровь несчастной девушки.

Маша просунула руку в глубь шкафа, где-то там все равно должно быть тело, даже присела, чтобы пошарить внизу, в куче хлама. Но нет, трупа не было!

Тогда, осмелев, Маша нырнула туда с головой и посветила себе фонариком. Ну конечно! Дверца!

Невероятно! Кому рассказать — никто не поверит!

Через минуту Маша уже приоткрывала дверь в потайную комнату, где на полу и нашла труп девушки.

Чтобы не закричать, Маша прикрыла рот рукой.

15. Золотой тоннель: прокурор

— Что-то ты сегодня поздно… Где был?

Рита, сестра Константина Самойлова, встретила брата в дверях его квартиры, одетая по-домашнему, но по-прежнему с черной лентой на голове. Электрический свет лампы играл в ее волосах цвета меди.

— Ритка, ты допрашиваешь меня как жена… Эмма никогда так меня не встречала, в смысле, не задавала лишних вопросов.

— Меня сейчас меньше всего интересует, как она тебя встречала. Ты сделал так, как я тебе сказала?

— Я пытался… Но у меня нет таких знакомых, которые были бы на дружеской ноге с Петровым. Не могу же я прийти к нему домой и сказать: товарищ прокурор, помогите моей жене выйти на свободу, а я за это дам вам денег.

— Дурак.

— Ты погоди… У меня есть для тебя новость…

— Ладно, давай проходи, я ужин приготовила.

Константин и сам удивлялся себе. Как случилось, что он вот уже несколько минут сдерживался, чтобы не выдать эту новость с порога. Его просто распирало! Вел себя на самом деле так, словно ему и нечего было сказать сестре. А ведь то, что он сейчас ей расскажет, — настоящая бомба! Вот Ритка удивится!

— Картошка, селедка, водка… Классика! — сказала сестра, расставляя на столе тарелки.

Был вечер, солнце сделало оранжевым все вокруг. Даже картошка была оранжевой.

Константин подумал: как же странно устроен мозг. Вместо того чтобы начать говорить, он думает об этой вечерней оранжевости.

— Давай помянем Леночку, — предложила Рита.

Выпили не чокаясь.

— Рассказывай, — Рита усмехнулась одними глазами.

— Сегодня меня нашла одна особа… Я ее не знаю. Но она откуда-то знает и меня, и Эмму, и Петрова… Словом, она в курсе нашей истории.

Рита перестала есть. Отодвинула от себя тарелку.

— Так, продолжай…

— Она сказала очень странную вещь, которая просто не выходит у меня из головы… Что якобы прокурор и Эмма… как бы это сказать… любовники…

— Чего? Глупость какая!

— Ну, может, не любовники, но она выразилась примерно так: «Петров неравнодушен к вашей жене Эмме. И хочет ей помочь». Но для того чтобы ее отпустили, вот просто отпустили, понимаешь, да, нужен миллион. И что она, эта девушка, ее зовут, кстати, Василиса, готова передать эти деньги Петрову, а тот уже, в свою очередь, распределит их между теми, кто организует развал дела.

— Василиса… Редкое имя. В Зульштате нет Василис, это я точно знаю.

— Она в курсе нашего дела, говорю же тебе.

— То, что она знает, неудивительно — о том, что Эмма убила свою сестру, знает весь Зульштат.

— Вообще-то да… Я так понял, что она — близкая знакомая Петрова.

— А что если она мошенница?

— А ты хотела бы, чтобы нам еще и расписку дали, когда мы будем давать взятку? Взятка, моя дорогая сестрица, это всегда риск.

— И на чем вы остановились?

— Я сказал, что мне нужно подумать.

— А она?

— Она сказала, что готова нам помогать, но если у нас нет денег, то и разговор будет коротким… Знаешь, она вела себя так уверенно…

— Все мошенники себя так ведут. Это профессиональное.

— И что теперь делать?

— Познакомь меня с ней.

— Легко.

— Она оставила тебе номер своего телефона?

— Нет. Она назначила мне стрелку возле входа в городской парк. В половине девятого.

— То есть через полтора часа?

— Ну да. Предупредила меня, конечно, чтобы я не болтал и все такое…

— Так. Давай сначала. Эта Василиса предложила тебе развалить дело за миллион рублей, так? Безо всяких гарантий.

— Ну, она сказала, что положительный результат гарантирован.

— Что ж, надо пробовать. Я с тобой пойду на встречу, а там видно будет. Давай ешь, потом чаю выпьем после селедки-то и пойдем…

В восемь вышли из дома. Смеркалось. Улицы опустели, даже деревья на бульваре как будто уснули, затихли. Ни ветерка, только редкие капли несмелого дождя.

Шли мимо старых особняков, магазинчиков, рыночной площади, стадиона.

— Деньги-то соберем, но где гарантия, что Эмму выпустят? Господи, и за что нам такое? — бормотала себе под нос озадаченная Рита. Так уж повелось в их семье, что все важные решения принимались именно Ритой, а не Константином. А это значит, что и ответственность тоже несла она. — У меня в банке есть четыреста… У Татьяны можно занять тысяч двести, у вас с Эммой, я думаю, тоже найдется тысяч триста…

— Триста шестьдесят, — согласился с ней Константин. В отличие от сестры, он был почти уверен в положительном исходе дела, и с деньгами был готов расстаться легко. Лишь бы эта ужасная история поскорее закончилась и Эмма вернулась домой. Ему было важно, чтобы она простила его за измену и чтобы жизнь вернулась в свое спокойное русло. Семейная жизнь для него заключалась в тихих вечерах за ужином, телевизором и сладким сном в обнимку с Эммой. Сейчас, когда он пережил такой стресс из-за своей любви к Елене и ее смерти, когда понял, как ошибся, желая прожить параллельно сразу две жизни с двумя женщинами, ему хотелось одного — все забыть и вернуться к прежней жизни.

— Да, мы соберем миллион… В крайнем случае, займу еще у одного человечка, он мне точно не откажет… — задумчиво проговорила Рита, случайно приоткрыв дверь в свою тайную, скрытую от посторонних, личную жизнь.

Зажглись фонари, осветили чугунную решетку парка, ворота. Они были распахнуты, рядом с круглой розовой клумбой, разбитой как раз напротив входа в парк, стояла высокая девушка в джинсах и голубом свитере. Вокруг — ни души. Хорошее место выбрала, подумала Рита, уверенно приближаясь к ней.

— Добрый вечер, — сказала Рита, разглядывая девушку. Совершенно незнакомое лицо. Красивая, уверенная в себе, спокойная.

— У меня мало времени, к тому же нас могут увидеть, — сказала девушка. — Вы принесли деньги?

— Куда так спешить? — спросила Рита, начиная волноваться. Она всегда волновалась, когда ей приходилось расставаться с крупными деньгами.

— Можете и не спешить. Дело ваше. Просто я уже начала действовать. Подумала, что негоже молодой женщине, к тому же невиновной, по моему глубокому убеждению, гнить в тюрьме. Но если вы другого мнения, то нам с вами не о чем и разговаривать.

— Постойте… Что же вы так… резко… Мы видим вас первый раз…

— Да, — поддакнул Константин, которому хотелось поскорее все решить и вернуться домой. После селедки ему хотелось пить, а в холодильнике у него было припасено пиво.

— Ваша жена, Константин, совершила преступление в состоянии аффекта, вы это понимаете? И, конечно же, вы можете пойти по другому пути… То есть допустить, чтобы дело передали в суд, и уповать на адвоката, который и будет доказывать это самое состояние аффекта. Но убийство есть убийство. И я не думаю, что адвокат, какой бы хороший ни был, сможет добиться того, чтобы ее отпустили прямо в зале суда. Она убила родную сестру, молодую девушку. Возможно, адвокат попытается представить Эмму как психически больную женщину, это тоже вариант… Но не думаю, что этот вариант обойдется вам дешевле… Нужно будет договариваться с врачами-психиатрами, с целой комиссией… Опять же, адвокат. Ну и судье надо будет отвалить немало…

— Хорошо, мы согласны, — сказал Константин и сам удивился своей решительности.

— Да, мы принесем вам деньги, — к его удивлению, сестра поддержала его.

— Отлично. Завтра в это же время, только с другой стороны парка, тоже у ворот, — сказала Василиса.

— Скажите, я могла вас где-то видеть? — спросила Рита.

— Возможно… Я — родственница Петрова.

— Так значит, вы от Петрова… Что ж, это неплохо… Костя, дай нам поговорить… — она бросила на него строгий взгляд, и Константин отошел и медленно побрел вдоль парковой ограды.

— Вы же его сестра, Рита, так? — спросила Василиса.

— Да…

— О чем вы хотели поговорить?

— Это правда, что Петров неравнодушен к Эмме? Они что, любовники?

— Ни в коем случае. Но Валера откуда-то знает Эмму, сочувствует ей. Быть может, она из его прошлого, понимаете? И он очень хочет ей помочь. Но действовать он должен не один, а с Липченко…

— Со следователем? Но всем же известно, что он взяток не берет! — шепотом воскликнула Рита. — Или?

— Или, — сухо ответила Василиса. — Все мы люди, все мы человеки.

— Ясно… Что ж, пусть будет так… Но мне ваше лицо откуда-то знакомо.

— Я бываю здесь, у брата…

— Валерий Петров — ваш брат?

— Послушайте, вы задаете много вопросов.

— Все-все. Я поняла.

— Вот и славно. Значит, завтра, как договаривались…

Василиса развернулась и быстрым шагом направилась по аллее в глубь пустынного и густо заросшего парка.

Рита догнала брата.

— Уф… Не знаю… Это все рискованно, но что поделать? Других вариантов я пока не вижу. Она — родственница Петрова… Знаешь, о чем я сейчас подумала?

— О чем? — вздохнул Константин, прибавляя ходу.

— О том, что эта Василиса наверняка приезжает сюда, в Зульштат, для таких вот делишек… Брат звонит ей, и она приезжает. Встречается с нужными людьми, договаривается о деньгах. Вот откуда у него деньги, понятно? Взяточник он, твой Петров. Его дом — как бельмо на глазу города. И не стыдно… Да, вот что еще! Петров на самом деле неравнодушен к Эмме… И это очень даже хорошо!

Константин вдруг остановился, и Рита чуть не налетела на него.

— В смысле? Почему хорошо?!

— Да потому, голова твоя садовая, что это — твой козырь. Ты же хочешь с ней помириться, ну, когда ее отпустят?

— Допустим.

— Ты вроде как виноват перед ней, она же вас застала в постели с Леной… Если она будет предъявлять к тебе претензии или вообще настаивать на разводе, ты и скажи ей, что знаешь о ней и Петрове…

— А… Ты в этом смысле. Ладно, посмотрим… пошли быстрее… Темно, холодно… И вообще — как-то жутковато… Город как вымер…

16. Ида Зийбель. Манвайлер

Ида Зийбель позвонила в дверь квартиры Киры и была очень обрадована, когда услышала звуки шагов. Дверь распахнулась, и она бросилась подруге на шею.

— Кира, куда же ты пропала?! Прихожу к тебе, звоню, ты не отвечаешь. Звоню по телефону — вне доступа сети! Что с тобой? Ба, да ты вся светишься!

Кира на самом деле выглядела свежо, и глаза ее блестели влажно. Словно ее окунули в счастье и еще не успели отряхнуть.

— А что, заметно? — Кира сморщила носик, заигрывая с подругой.

— Конечно! Ты даже как будто выше стала, стройнее! Или… похудела? Чем это ты занималась все эти дни? Где ты была? Давай-ка рассказывай!

— Я с Юрой, — Кира счастливо вздохнула. — Послушай, мне некогда сейчас, я только зашла за вещами…

Ида была потрясена. Впервые ее не пустили на кухню, не позволили выкурить сигарету и от души поглумиться над любовью наивной Киры к музейному чучелу Лангу. Однако она была искренне рада за подругу, но ей хотелось рассказа, подробностей, истории! Как все прошло? С чего началось? Когда все это случилось? Ида была просто переполнена вопросами.

— Идочка, дорогая, потом, все потом… Я хочу приготовить Юре гороховый суп с копченостями… Вот, приходила за корейкой, у меня была в морозилке, еще ребрышки…

— Значит, ты живешь у него?

— Да.

Кира уже обувалась, явно выпроваживая подругу.

— Извини, Ида, правда, мне некогда… Он сейчас доклеивает обои в комнате, а я к тому моменту, когда он закончит работу, должна сварить суп…

— Ты счастлива?

— Да.

Такие короткие «ответы» скрывали в себе целую бездну очаровательных и пикантных подробностей соединения Киры и Ланга. Это было просто невероятно, Ида никак не могла прийти в себя. Она всегда была уверена, что этот роман не состоится, что Кира вхолостую тратит время и деньги, готовя для Ланга, да и душевные силы. И тут вдруг вот он, результат — налицо!

— Мы поженились, — вдруг сказала, притормозив, Кира, не выдержала и обняла подругу. — А теперь пусти, мне некогда… Я позвоню тебе сама и все, все расскажу! Господи, Ида, как же хорошо от тебя пахнет… Как от конфеты! И платье у тебя волшебное… Ты в нем такая красивая…

Ида, пятясь, вышла из квартиры, они вместе с Кирой почти выбежали на улицу. Вернее, бежала Кира, а Ида просто старалась не отставать.

На перекрестке улиц они расстались, помахав друг другу, и Ида осталась одна.

Поведение Киры, до сих пор казавшееся Иде ошибочным и даже глупым, ведь она откровенно преследовала Ланга, домогалась его, заваливая пирогами, и кто бы мог подумать, что она добьется своего? Что они поженятся?! Конечно, официально они еще не успели пожениться, это ясно. Но тот факт, что Ланг, этот сухарь, позволил ей остаться у него, больше того, она теперь у него варит суп, а он сам клеит обои, говорит о многом. Во всяком случае, о серьезности его намерений. Каким бы скучным, неинтересным, неперспективным он ни казался, но уж несерьезным его назвать было нельзя. Ланг — это скала, в представлении Иды. Он долго держался, и вот наконец рухнул, уступил, позволил практически окольцевать себя, сделать несвободным и зависимым от женщины. И если это так, значит, надолго. Значит, он все решил, взвесил.

Получалось, что если не действовать, то ничего само в руки не упадет. Разве что любовники, которым от Иды нужен лишь секс… И вот теперь Иде захотелось большего, чтобы ее воспринимали серьезно, как женщину, с которой можно прожить жизнь.

Ей и раньше приходилось разговаривать на эту тему с Кирой, и всякий раз, когда они спорили, душой и сердцем она понимала, что Кира в своем желании построить семью права, да только страх остаться одной после всей той веселой жизни, которую Ида проживала в маленьком Зульштате, где тебя все знают, не позволял ей вслух согласиться с подругой.

Ей нравилось заводить, возбуждать мужчин, каждый раз уверяясь в своей женской силе, нравилось, что ей оказывают знаки внимания, звонят, назначают встречи, дарят подарки. А как все будет, если в нее влюбится кто-то по-настоящему и предложит брак? Исчезнет прелесть новизны и праздника, все то, что так любила и ценила Ида. Исчезнет роскошь встреч, с цветами и духами, поездками на море. Все будет как у всех. Квартирка, работа, щи по будням и жареная курица по воскресеньям, грязные носки под креслом, да и партнер ей скоро наскучит… А тут еще дети пойдут, будут бегать по дому с поросячьим визгом… Сопливые носы, вонючие памперсы, бессонные ночи… И что потом? Брррр…

Вот если бы любовь, настоящая любовь, но без брака, такая, чтобы кровь бурлила в жилах при виде любимого.

Ида даже Кире боялась признаться, что влюблена, и уже давно. Вот с этим мужчиной она бы точно согласилась жить в любых условиях, даже на Северном полюсе… Но он был недосягаем. Женатый, холеный, богатый, таинственный… К тому же красив как бог. Вот как к нему подойти? Он местный, наверняка ее знает или, во всяком случае, о ней знает. О ней весь город знает. Дурная репутация, это понятно. Но, с другой стороны, он мог бы, к примеру, заинтересоваться ею как женщиной. Она красива и нравится мужчинам. Правда, он не живет здесь, бывает лишь наездами. Он обосновался в большом городе. Но, с другой стороны, он очень любит Зульштат и несколько лет потратил на то, чтобы восстановить знаменитый «графский особняк», или, как его еще называют, «склады Мейера». Очень красивое здание, превращенное адвокатом и предпринимателем Сергеем Манвайлером в место проведения свадеб и торжественных мероприятий.

Конечно, уж если он и задумает изменить своей жене, известной художнице Вере Каплер, то найдет себе городскую красотку и поведет ее не в зульштатский трактир с жареной рыбой и даже не в свой ресторан «Манвайлер» с живыми розами на столиках, а куда-нибудь на Волжские острова… Это другой уровень, недосягаемый, и Ида, если не хочет закончить свои дни неврастеничкой, вообще не должна думать о нем и о своем месте в обществе провинциального Зульштата. Она — местная достопримечательность, и только здесь, в этом городке, ее место. И это правильно.

Ида не заметила, как приблизилась к светящемуся яркими огнями «Манвайлеру». Весь первый этаж, где протекала ночная жизнь состоятельных горожан, которые, расположившись на пухлых бархатных диванчиках и стульях за столиками, поедали косуль и зайцев и пили дорогие напитки, принадлежал ресторану. Окна второго этажа были темные. А вот на третьем этаже, где находились личные апартаменты хозяев, горело одно окно. Темно-красная плотная штора едва пропускала свет. Значит, Манвайлер здесь.

Все в городе знали, что его жена появляется тут крайне редко. Она живет своей жизнью, много времени проводит за границей. Но никто никогда не подвергал сомнению надежность этого брака. Считалось, что Сергей и Вера — прекрасная пара и идеально подходят друг другу.

Ида знала, что стоит ей сейчас войти в ресторан, как она увидит знакомых мужчин, и кто-нибудь непременно позовет ее к своему столику. И что всем будет ясно, зачем она пришла, и что им всем, взрослым и не обремененным какими-либо обязательствами людям, друг от друга нужно.

Но знала она и то, что, войдя в ресторан через стеклянную дверь, она может и не свернуть к задрапированной малиновым бархатом арке, ведущей в ресторан, а пройти несколько метров вперед и подняться по широкой лестнице наверх. Минуя второй этаж на третий… Она без труда нашла бы комнату с горящим окном. Постучала бы в дверь.

Вариантов, с кем и в каком виде она застала бы Сергея Манвайлера, могло быть несколько. Самый реальный — он сидит за письменным столом и работает с документами. Все-таки он серьезный человек и у него очень много дел. Может, готовится к суду, выстраивая защиту очередному клиенту. Может, просматривает бухгалтерские документы своего ресторана. Может, просто отдыхает перед телевизором… Или же он с женщиной. И если так, то Ида это сразу поймет. Вот постучит сейчас в дверь и, не дожидаясь ответа, войдет (если не заперто, конечно) …Независимо от того, что увидит, извинится и скажет, что ошиблась дверью, да что в голову придет… И если поймет, что он с женщиной, значит, он такой же, как и все мужчины, и это обстоятельство, возможно, распахнет эту самую дверь для нее уже пошире…

Кто знает, что он за человек и чем дышит? Может, он окажется таким галантным кавалером, что пригласит ее поужинать с ним или выпить. Возможно даже, что он о ней ничего и не знает, а потому воспримет ее как обычную женщину, без шлейфа дурной славы в ее любовных похождениях.

Она поднялась по лестнице, мягко ступая по ковровой дорожке, медными пластинами привинченной к ступеням, оказалась в длинном коридоре, тускло освещенном экономными потолочными лампочками, и остановилась перед массивной высокой дверью, за которой должен был находиться он.

Постучала.

— Войдите! — услышала она приглушенный мужской голос.

Она открыла дверь, и в тот же миг поняла, что совершает страшную глупость. Что она ему сейчас скажет? Дух авантюризма, который пригнал ее сюда, как теплый ветер гонит в спину вечно странствующих романтиков, улетучился, уступив место растерянности и осознанию ошибочности поступка.

— Добрый вечер… — сказала она, медленно проникая в полумрак большой, залитой красноватым светом комнаты. Манвайлер действительно сидел за большим письменным столом, перед ним лежали бумаги и книги. — Ой, извините…

Расшифровки этого извинения она так и не придумала. Просто сделала шаг назад, собираясь уже уйти, как вдруг Сергей, легко поднявшись с кресла, подошел к ней и остановился, склонив голову набок, рассматривая ее.

Легкая улыбка осветила его красивое лицо.

— Ида Зийбель. Собственной персоной. Не может быть… — он покачал головой. — Уж не знаю, как вы здесь оказались, красавица вы моя, но я вас теперь не отпущу!

Он отошел в сторону, приглашая Иду войти.

Она несмело приблизилась к нему.

— Вы что, знаете меня?

— Конечно. Вы — одна из самых красивых женщин, каких я когда-либо видел. Я говорю правду! Не иронизирую! Проходите, проходите…

Он взял ее за руку и подвел к столу, слегка надавил на плечо и усадил в кресло, с которого недавно встал.

— Вина?

Она неопределенно покачала головой. Что он задумал, этот Манвайлер? Она ждала подвоха, находилась в предчувствии психологического удара, даже оскорбления! Зачем она согласилась войти к нему? Она же его совершенно не знает!

— Ида, вы даже представить себе не можете, как я рад, что вы, как птичка, залетели ко мне на огонек! Вот честно, сам бы я точно не посмел к вам подойти. Вы всегда окружены мужским вниманием, редко когда вас можно увидеть одну, вот как сейчас. Вас хватятся, если вы немного побудете здесь, со мной?

Она смотрела на него в упор, все еще не зная, как себя вести, расслабиться ли, наслаждаясь обществом этого прекрасного мужчины, или же уйти, убежать, чтобы не дать ему возможности обидеть себя.

— Вас ждут внизу, да?

— Нет, — наконец проговорила она. — А что, если я пришла сюда к… вам?..

Он, прикрыв глаза, улыбнулся.

— Вот и славно!

17. Золотой тоннель: Жорж

Она по себе знала: когда страшно, нужно сделать все возможное, чтобы избавиться от страха, убрать со своего пути все, что является его причиной. Если бы кто-то из ее близких, мать, к примеру (не дай бог, конечно!), попал в такую передрягу, как Эмма Самойлова, она сделала бы все, чтобы только не допустить дело до суда, не говоря уже о тюрьме. Никто не застрахован от подобного. Человеческая жизнь состоит из страстей. Вот и отец с матерью постоянно ругаются, разводятся и сходятся, и кто знает, может, у кого-то из них и есть где-то другая жизнь. У отца, к примеру, может быть любовница, которую он тщательно скрывает. А что если и у матери тоже есть любовник? Когда один из супругов возвращается из долгой поездки домой раньше времени, да еще без предупреждения, есть риск заглянуть в тайную жизнь своей половины. Эти истории древние и очень опасные. Это только в анекдотах все выглядит как-то легко и весело. А в жизни все гораздо трагичнее. Измена — это, как ни крути, предательство. А предательство несет в себе разочарование, душевное опустошение, лишает порой смысла все существование человека. Особенно если он влюблен, любит и растворен в любимом человеке. Эмоциональная зависимость — это почти тюрьма, это страшно.

Так думала Маша, с легкостью отправляясь на встречу с Константином Самойловым, чтобы предложить помощь его жене. Убийство Эммой Самойловой своей родной сестры потрясло город. Все об этом знали и говорили. Жалели и Эмму, в сердцах зарезавшую близкого человека, сестру Лену, и саму Лену, расплатившуюся за свое предательство самым дорогим — жизнью. Но все, как один, винили Константина. Эту историю в подробностях Маша узнала от своей тетки.

— Константин — ничтожество! — говорила Людмила, полыхая ненавистью к мужчине, из-за которого разрушилась жизнь весьма достойной, по ее мнению, Эммы и прервалась жизнь ее сестры. — Он вообще ничего собой не представляет. У него и мозгов-то нет. За него все всегда решала сначала сестра Рита, это мозговой центр семьи, ну а потом Эмма. Он деньги не умеет зарабатывать, лентяй страшный, и ему просто повезло, что он встретил Эмму и она влюбилась в него. Я не понимаю, как можно было крутить роман со свояченицей?! Ладно, Ленка, она совсем молодая еще была, дурочка, ей было просто приятно мужское внимание. Может, первый раз у них это вообще произошло случайно, под влиянием алкоголя, к примеру, а потом, когда Лена пришла в себя, было уже поздно, да и Костик этот мог после шантажировать ее, мол, не согласишься спать со мной, все сестрице твоей расскажу. Разные ситуации бывают.

Людмила часто говорила на эту тему, рассуждала… Маша же, слушая ее, улыбалась другому: фантастическое везение позволило ей проникнуть в дом прокурора Петрова и услышать версию этой истории с его подачи!

Блуждая как-то днем по «золотому» тоннелю под Зульштатом, она набрела на глубокий заброшенный подвал, соединенный с винным погребом Петровых, подвал, о котором хозяева явно не знали, иначе бы освоили и это большое подземное пространство!

Проникнув в винный погреб, заставленный бочками и бутылями с вином, и освоившись, Маша поднялась по каменной лестнице наверх, приблизилась к массивной деревянной двери, приоткрыла ее и увидела большой холл первого этажа, далее просматривались кухня и столовая, места, где хозяева бывали чаще всего и где, если постараться, можно услышать их разговоры.

Спрятавшись за кадкой с пышной пальмой в человеческий рост, украшавшей холл, Маша услышала беседу братьев Петровых — Макса и Валерия. Она узнала о драматической ситуации, в которую попал Макс, связанной с безденежьем и разводом. Потом, напрягая слух и стараясь даже не дышать, она услышала рассказ Макса о дорогом браслете, который он привез, надеясь продать его и тем самым решить свои проблемы. Богатенький прокурор с легкостью согласился выручить братца, купив у него браслет стоимостью сто пятьдесят тысяч баксов, за тридцатку! Причем сказал, что он и так дал бы взаймы ему тысяч тридцат-пятьдесят, и Настя бы, жена, согласилась. Из чего Маша сделала вывод, что для семьи Петровых это не деньги! Вот и как после этого верить в то, что он не взяточник?!

Договорились, что Настя закажет нужную сумму в банке и через пару дней даст брату.

Маша так хорошо представила себе, как Петров-прокурор вручает Максу тридцать тысяч долларов, что в голове ее созрел план. А что если эти деньги представить как взятку? Все можно подстроить таким образом, чтобы в тот день, когда Настя вернется из банка с деньгами и отдаст их мужу, в дом прокурора пришли бы взволнованные родственники зависящего от Петрова подследственного. Именно взволнованные, плохо соображающие, находящиеся в отчаянии и думающие только о том, как помочь своему близкому человеку. Один их визит, записанный, к примеру, Машей на видео, и их дурная просьба о содействии в освобождении родственника за денежное вознаграждение (которое они готовы выложить, причем сумма должна быть озвучена именно в тридцать тысяч долларов, совпадающая с суммой денег, находящихся в доме прокурора) будет ударом по репутации обвинителя. Петров, если его правильно развести, сделает все, чтобы только не поднимать шум. Он, профессионал, поймет, что доказательств его вины как взяточника нет и что он с легкостью докажет обратное, тем более что деньги эти взяты в банке, чему есть подтверждение. Но в этом деле есть одна немаловажная деталь, за которую Маша бы зацепилась: отношение Петрова, не как прокурора, а просто как человека и мужчины, к Эмме Самойловой. Его симпатия к ней.

По сути, именно этот момент и сыграл в деле решающую роль. Она хорошо слышала, как преподнес он это дело своему брату.

«Тут у нас в Зульштате история одна приключилась, драма самая настоящая. Одна моя знакомая… Словом, она нравилась мне, да и до сих пор нравится, ее Эмма зовут. По мужу — Самойлова. Она убила свою сестру. История, говорю, жуткая! Эмма вернулась с юга раньше времени и застала своего мужа с родной сестрой. Понятное дело, что испытала шок, взяла нож и ударила сестру в живот. Потом сама позвонила в полицию и во всем призналась. Я уверен, что она не соображала, что творила… или, наоборот, — очень хорошо соображала и решила, что только так сможет уравновесить то зло, что они, самые близкие люди, причинили ей. Вот так…»

Убив сестру, Эмма «уравновесила» зло! Вот она, формула, в которую облек преступление прокурор! Он этими словами словно оправдывал ее! Это его отношение к убийству!

Разрабатывая свой план в отношении Петрова и Самойлова, Маша откровенно развлекалась, чувствуя несерьезность того, что она решила сделать. Она играла с огнем, уверенная в своей полной безнаказанности. Это у них будут проблемы, у алчного прокурора и предателя-мужа, это они потеряют окончательно сон и будут думать, как выбраться из этой грязной и кровавой истории. А Маша… Никто не знает, кто она такая. Она незнакома с этими людьми. Поимев с двух сторон деньги, она может просто исчезнуть или спрятаться. Если не у тетки, чтобы ее не подставлять, то в тоннеле! Дела-то назревают нехилые! Тоннель на самом деле обещает быть золотым!

Жорж Маковский тоже заплатит сполна за торговлю наркотиками и убийство! Ну надо же, как повезло: он убил свою любовницу! Но он не знает еще, что его ждет, еще не вечер, как говорится…

Маша была уверена, что он вернется в клуб ночью, чтобы вывезти тело. Заберется в свою хитрую комнату, где оставил труп, а девочки-то нет… От страха наложит в штаны!

У Маши от всех этих событий кружилась голова!

Главное, все хорошенько продумать!

Отправляясь на встречу с братом и сестрой Самойловыми, она, конечно же, волновалась. Но представив себе, что она играет роль, что она просто актриса, которой нужно сыграть мошенницу, она надела на себя маску самоуверенной негодяйки и убедительным тоном объяснила им, что если они ее послушаются и согласятся дать взятку прокурору, то дело будет в шляпе!

Ее лихорадило, когда она вела переговоры, когда разыгрывала двух доверчивых болванов, разводила на деньги, но эта лихорадка была приятная, она заставляла ее кровь бурлить, почти кипеть, и это свое состояние она потом никогда не забудет, ей захочется испытать его снова и снова… «…убийство есть убийство. И я не думаю, что адвокат, какой бы хороший ни был, сможет добиться того, чтобы ее отпустили прямо в зале суда», — говорила она твердо, объясняя, что ни один адвокат не сможет устроить дела лучше, чем прокурор в компании со следователем. Она сделала следователя Липченко взяточником и, чего уж мелочиться, намекнула Самойловым, что она — сестра прокурора Петрова!

Симпатию же Петрова к задержанной Эмме Самойловой вообще представила как роман!

Разговор получился коротким и очень продуктивным. Договорились встретиться через сутки, для передачи денег. «Завтра в это же время, только с другой стороны парка, тоже у ворот», — сказала Маша тоном деловой и уверенной в себе (придуманной ею же) Василисы.

Вернувшись домой, она поужинала, поставила будильник на одиннадцать часов вечера и прилегла на диван перед телевизором — отдохнуть, прийти в себя и морально подготовиться к еще одной встрече, которая, она в этом почти не сомневалась, должна будет состояться глубокой ночью.

Уснуть не удалось. Маша ворочалась на диване, то укрываясь пледом, чувствуя озноб, то срывала его с себя, обливаясь потом. Это нервы, решила она. Куда же без них-то.

Тетка, похоже, вообще переселилась к своему любовничку, и ей уж точно не было никакого дела до племянницы. Родители звонили редко, занятые своими делами. Наверняка снова играют в молчанку. Они всегда так. Разругаются в пух и прах и молчат целыми днями, время от времени напоминая друг другу о состоянии ссоры хлопаньем дверей, швыряньем предметов, громкими вздохами. Разбежались бы уже давно да и начали бы новую жизнь. Вот только ни у одного из них, похоже, нет пассии с отдельной жилплощадью, вот и маются под одной крышей, ненавидя друг друга.

С тяжелой головной болью, нисколько не отдохнувшая, наоборот, утомленная мыслями и изнуряющей бессонницей, Маша, надев темный свитер тетки, джинсы и спрятав волосы под бейсболку, вышла из дома.

Ей надо было пройти метров пятьсот до улицы, ведущей к машиностроительному заводу, к клубу.

Сейчас, ночью, его очертания приобрели какой-то мистический характер, словно в эти часы, когда весь город спал, городской клуб превращался снова в католический собор, убежище призраков тех горожан, что жили здесь когда-то. И в полночь двери собора распахнутся и на городскую площадь хлынет толпа оживленно переговаривающихся между собой прихожан, одетых в старомодные костюмы, платья. Возможно, среди них и красавица Марта Краушенбах…

Интересно, узнала бы Маша свою прабабку в толпе призраков? Скорее всего, Марта сама бы увидела ее своими волшебными глазами, нашла ее, спрятавшуюся за кустами сирени, что густо растут позади собора, взяла бы ее за руку и, склонившись к ней, прошептала бы на ухо:

— Моя дорогая Мария! Золото, которое ты ищешь, находится в изголовье моего гроба… Оно — твое!

Но двери собора не распахнулись, зато внизу, у самой травы, загорелось тусклым оранжевым светом полукруглое оконце. Маша подошла ближе к собору и увидела припаркованный у черного входа черный джип Жоржа Маковского. Значит, она все точно рассчитала. И он приехал совсем недавно. Вошел в клуб и, чтобы не привлекать внимания случайных прохожих, которые могли бы появиться в этот поздний час, горящими окнами костюмерной, двигался в темноте к заветному шкафу, куда и нырнул как в омут… И только оказавшись в своей секретной комнате, где оставил труп Лены Тимохиной, осмелился включить свет. Уж это полукруглое оконце в траве точно никто бы не заметил.

Тихо ступая по мягкой густой траве, Маша приблизилась к горящему окну, присела и заглянула в него. Ну точно, Жорж Маковский ошарашенно стоял посредине комнаты. Оно и понятно: трупа-то в комнате не было. А это могло означать только одно: кто-то еще узнал о нем и забрал труп. Предположить, что Лена Тимохина воскресла, выбралась из клуба и вернулась домой, было невозможно.

Жорж стоял, ловя ртом воздух, скованный страхом разоблачения, и пытался осознать ситуацию. Наступило время действовать.

Маша наклонилась еще ниже и постучала в окно.

Жорж вздрогнул и издал странный звук — смесь рыка и всхлипа. Словно все его органы чувств испугались, а горло судорожно сократилось.

Маша показала ему жестом, чтобы он открыл оконце. С выпученными глазами он смотрел на девушку, рот его открывался все больше и больше. И тут до нее дошло: он мог увидеть в ней мертвую Лену Тимохину! Отлично! Пусть еще от страха в штаны наложит, вот это будет эффектно, действенно, тогда он уж точно пойдет на все ее условия, лишь бы только эта история для него благополучно закончилась.

Прошло минуты две, пока до него не дошло, что в окно стучит реальный человек, а не призрак убитой им Лены. С трудом передвигаясь на непослушных ногах, он приблизился к окну, всматриваясь в белеющее за стеклом лицо. Увидев Машу, он нахмурился, вероятно соображая, кто это. Мысль его, скованная страхом, рисовала совершенно другие портреты известных ему людей, которые могли проникнуть в его тайну: клубные работники, кружковцы… Но увидеть смазливую физиономию незнакомой девчонки он никак не ожидал.

Он открыл окно. Маша в свое время, производя манипуляции с мертвым телом, утащив его вниз, проверила, сможет ли Маковский его легко, без труда открыть. Сможет. Шпингалеты были подвижны.

— Добрый вечер! — улыбнулась ему Маша.

— Ты кто? — спросил Жорж.

— Меня зовут Василиса. Я видела, как вы убивали Лену Тимохину.

И тут Жорж сделал движение, которое напугало Машу. Он стал хватать руками воздух, пока она не поняла, что он пытается проверить, реальна ли она, не призрак ли это в окне. Но стукнув костяшками пальцев по раме, затем по стеклу окна и еще больше приблизившись к нему, Жорж, почти носом коснувшись носа Маши, вдруг отпрянул от нее и замотал головой. Убедился, что она не призрак.

— Т-т-ты к-к-кто?.. — он отчаянно заикался.

— Говорю же, меня зовут Василиса. Вы же приехали сюда за телом, а его нет. Это потому, что я спрятала его.

Он молча смотрел на Машу, соображая, следует ли ему поддерживать этот разговор про тело, тем самым выдавая себя, или же продолжать делать вид, что он ничего не понимает. Хотя, с другой стороны, как же не понимать, если эта девица притащилась сюда ночью да еще безошибочно определила окно его секретной комнаты — значит, точно знала, где он спрятал тело.

— Она была вашей любовницей, расплачивалась своим телом за таблетки… А потом вы потребовали с нее еще и деньги, она возмутилась, и тогда вы метнули в нее…

Здесь она сделала многозначительную паузу, наслаждаясь моментом. Одно слово — и Маковский отдаст ей все свои деньги.

— …швырнули в нее валторной!

Плечи Жоржа опустились, он отошел от окна и присел на стул.

— И где она?

— В надежном месте.

— Как ты узнала?

— Во всяком случае, не Лена мне рассказала, это точно. Она, к сожалению, теперь никому ничего не расскажет. Зато за нее это сделает ее тело. Тела покойников хранят в себе очень много информации. Очень. И для вас сейчас самое главное, чтобы Лену не нашли. Я так полагаю.

— Что ты хочешь? — спросил Жорж устало. Он был бледным, по щекам катился пот.

— Всю наличность, что есть у тебя здесь. И все таблетки.

Маша достала из кармана сложенную в несколько раз прочную сумку из тонкой синтетической ткани, которая маленьким красным парашютом раскрылась в полете и приземлилась на пол.

— Где тело? — повторил свой вопрос Жорж.

— Ты получишь его завтра.

— Тварь… — прошипел он. — А где гарантии?

— Гарантия только одна: если ты не выполнишь моих условий, то завтра утром окажешься в следственном изоляторе, куда попадешь по моей инициативе. Но не как убийца, а как насильник и убийца. Повторяю, тело Лены хранит в себе твой биологический материал, Маковский. Я же выступлю свидетелем.

Он был окончательно сбит с толку. Он не понимал, как она может быть свидетелем, ведь в тот момент, когда они развлекались с Леной, лежащей на крышке рояля, в комнате никого больше не было!

— У меня и видео имеется! — решила она его добить.

— Хорошо, я дам тебе сейчас деньги. И что потом? Тебя это остановит? Может, и после того, как я отдам тебе все свои деньги, ты потребуешь от меня отдать тебе дом, машины…

— Я исчезну.

— Где гарант… Уф… — он поджал губы.

— Вам придется поверить мне на слово. Маковский, давайте, действуйте. Время идет. Как вы понимаете, я — лишь курьер в данном случае. Человек, который все это устроил, находится в двух шагах от вас…

Жорж резко повернулся, думая, что за его спиной стоит этот самый человек.

— …он ждет меня…

Маковский принялся открывать сейфы и укладывать в красную сумку пачки денег, таблетки… Когда сумка наполнилась, он завязал ручки и протянул Маше в окно.

— Что теперь? Я должен спрятать тело. Где оно?

— Я дам вам знать, — сказала Маша и бросилась прочь от окна, в темноту сиреневых зарослей, оттуда, отряхиваясь от пыли, выбежала на улицу и, стараясь не попадать в круги света фонарей, прижимаясь к заборам, домам, тянущимся вдоль дороги, сбавив ход, двинулась в сторону теткиного дома.

18. Олег Майстренко

У него еще оставались силы на то, чтобы, в случае если с него снимут цепи, наброситься на этих пьяных тварей и удушить их. Он копил силы, желание сдавить их цыплячьи шеи, да так, чтобы они хрустнули в его пальцах, стало смыслом жизни. Он убьет, уничтожит их, всех этих пахнущих дешевыми духами шлюх, возомнивших себя медсестрами, а теперь еще судьями и палачами. Кого-то удушит, кого-то зарежет, вонзив острый нож поглубже в солнечное сплетение, чтобы наверняка…

Его мутило, было нехорошо. Да еще эта предательская слабость.

Как они посмели посадить его на цепь?

Олег Майстренко уже и не помнил, сколько времени провел в подвале, прикованный цепями, голодный, обессилевший. И чем дольше он там находился, тем меньше оставалось надежды на то, что его освободят. На какой-то момент представив себя на месте этих дур, Нинки и Юльки, он решил, что им вообще нет никакого смысла освобождать его. Они же не могут не понимать, что он не станет молчать. И что посадит их. Оля поможет. Она сделает все, чтобы им дали максимальный срок. И адвоката найдет, и денег… Вот только как дать ей знать, что он здесь? Никак.

От задыхался от злости, он, Олег Майстренко, известная в городе личность, красивый парень, перед которым не могла устоять ни одна женщина, сейчас был унижен предельно. Унижен, раздавлен и бессилен что-либо предпринять. А еще он был напуган, потому что понимал, что у этих тварей нет иного выхода, как только убить его. Убить сами они его не смогут, разве что подсыпят в еду отраву, но, скорее всего, никто на это не решится, они просто оставят его здесь умирать голодной смертью…

Он догадывался, что находится в одном из помещений подземного овощехранилища, места, куда редко спускается кто-либо из руководства. Работники овощехранилища имеют свой вход, который никак не связан в территорией, принадлежащей медучилищу.

Этот огромный подвал, занимавший практически такую же площадь, что и территория училища, в свое время обнаружила Ольга, его близкая подруга. Ольга Михайловна Вальтер, директор медицинского училища, будучи женщиной сообразительной и предприимчивой, сразу же решила извлечь из этой находки выгоду. Обширные прохладные и сухие помещения могли превратиться в гигантские овощехранилища и сдаваться в аренду местным фермерам, а также корейцам, выращивающим в этом районе лук. Заручившись поддержкой мэра города, Ольга привела подвалы в порядок и пригласила нужных людей осмотреть потенциальные склады. Умеренная арендная плата и близость к автомагистрали, ведущей в областной центр, привлекли фермеров, и вскоре в кассу училища (а также в личный карман Ольги) потекли деньги. Овощей было много, фермеры — все знакомые — предложили Ольге какую-то часть использовать в студенческой столовой. Потом Ольга стала отдавать (с разрешения фермеров) подгнившие овощи одной свиноферме. Владелец свинофермы, в свою очередь, согласился за это поставлять столовой свинину по оптовой цене, а также арендовал небольшое подвальное помещение в овощехранилище под мясные консервы.

Поначалу в столовой обедали лишь студентки медучилища, потом стали приходить учащиеся музыкального училища, техникума, затем эту дешевую столовую открыли для себя рабочие столярного цеха, рыбной коптильни… Ольга расширила столовую: с разрешения городских властей сделала пристройку, выкупив участок земли, прилегающий к территории медучилища и принадлежащий городской санэпидстанции. Учитывая личную дружбу начальника санэпидстанции с Ольгой, такое соседство оказалось полезным двум сторонам — столовую редко проверяли, и вообще она находилась в городе на особом положении.

Олег предполагал, что девчонки, возомнившие себя судьями и поставившие своей целью наказать насильника Вали Передреевой, напоили его снотворным и заперли в одном из подвалов, принадлежащих училищу, а потому работники основного овощехранилища здесь появиться не могли. Ольге тоже не могло прийти в голову, что Олег заперт в подвале, а потому она наверняка думает, что он бросил ее, связался с другой женщиной. Несмотря на сложные отношения, которые связывали их, они оставались близкими людьми и по-своему страдали от взаимных измен. Ольга тоже позволяла себе кратковременные романы, могла уехать, не предупредив, в Москву или Питер, а то и вовсе улететь за границу. Но вот сейчас, думал Олег, она не на шутку встревожена, ведь Олега никто не видел несколько дней, его телефон не отвечает… Ольга или злится, или плачет, или то и другое.

Еда, которую приносили его мучительницы, здесь, в этих холодных стенах, пропитывалась специфичным запахом и приобретала неприятный вкус. Он понимал, что есть надо, иначе совсем обессилеет, и заставлял себя проталкивать в горло хлеб, вареные яйца, огурцы. Воду пил будто отраву: он страшно боялся, что эти «оторвы», пока он будет в отключке, надругаются над его мужским достоинством.

Всякий раз, когда он слышал шум приближающихся шагов, ему было страшно, что наступил его последний час. Что девки снова будут пьяные, а потому храбрые и отчаянные… Может, протрезвев, они и будут переживать из-за того, что натворили, да обратного хода для них он и сам уже не видел.

— Эй, ты кто? — услышал он голос и открыл глаза. И сразу же закрыл — слепящий свет вызвал резкую боль в глазах. Свет погас.

— Что вы здесь делаете? — услышал он снова женский голос, но не узнал, кому он принадлежит.

Мысль, что пришло спасение, заставила его подняться с пола и сесть, прислонившись к холодной стене. Он закашлялся. Свет фонарика мазнул по его лицу.

— Меня похитили и держат тут, — сказал он и вдруг от жалости к себе заплакал.

— Вы кто? И за что вас так?

Голос был молодой, девчоночий.

— Меня зовут Олег Майстренко. Пожалуйста, расскажите обо мне директору медучилища Ольге Михайловне Вальтер, пусть она поможет мне… Она все для меня сделает.

— Давайте я сама вас отпущу, — предложила девушка. Она положила фонарик на землю таким образом, чтобы свет лишь слегка затронул ее лицо. Олег впервые видел ее. Значит, не местная.

— Вы не сможете. Они посадили меня на собачьи цепи и замки. Думаете, я не пробовал? А вы-то что здесь делаете?

— Меня тоже похитили и тоже держали в подвале, — сказала девушка, но Олег не поверил ей. — Рассказывайте, за что вас сюда.

— Я встретился с одной девушкой, Валей Передреевой, она была не против… А у нее свадьба на носу… Ее подруги Нина и Юля решили, что я Валю изнасиловал, они напоили меня снотворным, принесли сюда и посадили на цепи. Они были пьяные, ничего не соображали, дурочки… А потом, думаю, когда протрезвели и поняли, что натворили, испугались и теперь не знают, что делать.

— Хорошо. Я подумаю, как вам помочь. Вы, главное, не отчаивайтесь. Да, еще… Ольга Михайловна… Она кто вам?

— Почти жена, — сказал он и снова закашлялся. — Она все сделает для меня. Скажите ей, где вы меня нашли, и пусть она этих дур не трогает… Но только они должны уйти из училища. Иначе — суд.

— Да, я поняла.

И она исчезла. В подвале еще какое-то время пахло духами.

Она вернулась через несколько часов, которые Олег пытался спать. Но сна не было, снова разболелась голова, замучил кашель.

— Привет, Майстренко.

— Привет! — он резко поднялся и почувствовал головокружение и тошноту. — Как я рад, что ты пришла.

— Сейчас ты скажешь вот сюда, в телефон, все то, что хочешь сообщить Ольге Михайловне, — сказала она.

— Так ты что, еще не видела ее?

— Ее нет в городе. Но боюсь, что она не поверит мне. Да и выгляжу я не лучше твоего…

Он, как ни силился, не мог разглядеть ее лица. Но понимал, что она лжет, будто ее тоже держали где-то здесь, в подвале. Уж слишком свежим был запах духов, да и голос был как у нормального человека, а не у обессилевшей девушки, которую долго держали взаперти.

— Хорошо, я готов.

— Говори.

Она включила диктофон. И Олег начал говорить. Ничего не зная об этой девушке-«спасительнице» и вполне допуская, что она подослана сюда Ниной или Юлей, он, сообщая Ольге о себе, не произнес их имен или фамилий. Он просто просил, чтобы она освободила его из подвала.

— Отлично, — она выключила диктофон. — Жди.

— Постой! Тебя как зовут-то?

— Василиса.

— Как ты оказалась в подвале?

Но она ничего ему не ответила. Просто исчезла.

И вдруг, когда шаги ее стихли где-то далеко, он подумал, что ее и не было вовсе, что она — галлюцинация! И от этих мыслей его бросило в жар…

19. Ольга Вальтер

Ольга Вальтер, молодая женщина в белом элегантном костюме и розовых туфлях на высоких каблучках, вышла из черного «Мерседеса» и, кивнув водителю, направилась к дверям старого морга, расположенного в самом конце больничных построек.

В коридоре ее встретил высокий худой старик в очках и белом халате — патологоанатом Федор Евгеньевич Сурков. Она сразу поняла, что этот халат, чистый и почти новый, он надел специально к ее приезду. Два года тому назад она помогла его внучке Ларисе поступить в медучилище, и теперь старик чувствует себя обязанной ей.

— Проходите, Ольга Михайловна, вот сюда.

Сурков привел ее в помещение, где на столе лежало тело, прикрытое простыней. Сколько раз она видела подобную сцену в кино, а тут — вживую, все реально и страшно.

— Вы готовы? — спросил он.

— Да, вполне.

Он поднял простыню, и Ольга увидела обнаженную мертвую девушку с синеватым лицом. Заостренный нос, прикрытые глаза с полосками белков между веками. Жутко.

Ольга кивнула головой и быстро вышла из морга, не удосужившись даже попрощаться с Сурковым.

— Это она? — спросил ее в машине Олег Майстренко.

— Да. Это она. Поехали!

— Куда изволите?

— К Сереже Манвайлеру. В отдельный кабинет. Хочу напиться.

— Как я тебя понимаю, зайка.

Да, это была она, та самая девка, которая заявилась как-то утром к ней в кабинет и включила диктофон своего телефона.

«Оля, это я, Олег, — раздался родной голос, и от услышанного кабинет поплыл перед глазами, она едва не лишилась чувств! — Меня держат в нашем подвале, на цепях. Вытащи меня отсюда, прошу. Эта девушка покажет тебе, где я. Она ни при чем. Она помогает мне».

Это сообщение было настолько удивительным, ошеломительным, что она не сразу сообразила, как нужно действовать.

— А вы кто, собственно? — включила она свой надменный и снисходительный тон.

— Вы бы тон сбавили. Как-никак я принесла вам хорошую новость. Кажется, вы давно ищете этого парня…

— А как вы оказались в нашем подвале?

— Снова неправильный вопрос задаете. Какая вам разница, как я там оказалась. Важно другое — ваш парень может подхватить там воспаление легких, его нужно срочно вытаскивать.

— Так пойдемте скорее, вы мне покажете, где он…

— Для начала определимся. Ваш парень, Олег, изнасиловал девушку, и она намерена подать на него в суд. При хорошем адвокате, я имею в виду адвоката девушки…

— Кто она?! — стиснув кулачки, вскричала Ольга, близкая к истерике. Снова он вляпался в историю. Хлебом не корми, подавай ему молодую девку! С ума совсем сходит! Знает, что рано или поздно ей обо всем доложат, доброжелателей полно, целый город! И все равно продолжает волочиться за каждой юбкой. Наверняка новенькая, только что поступившая абитуриентка, а теперь студентка. Длинноногая, с пухлой молочной спелости грудью и наивными глазами! Очередная дура, возомнившая себя возлюбленной Майстренко! Изнасиловал! Да вранье все это! — Олег не мог никого изнасиловать. — Она едва проговорила, не разжимая челюстей. — Они сами ему на шею вешаются.

— Мне все равно, что вы об этом думаете. Поскольку я оказалась в теме и располагаю некоторой информацией, а также лично знакома с жертвой, так ее назовем, то предлагаю вам, Ольга Михайловна, помочь своему любовнику, спасти его!

— Да что вы себе позволяете? Кто вы вообще такая? Вымогательница? Мошенница? Да я сейчас позвоню в полицию и вас быстро приведут в чувство… Начальник полиции Зульштата — мой хороший знакомый!

— А мне плевать, — тихо произнесла девушка, и Ольга впервые почувствовала, что она сильнее ее. И что это ее дерзкое поведение имеет под собой нечто такое, что может действительно утопить Олега.

— Эта история с подвалом… Она как-то связана с изнасилованием?

— Разумеется. Если бы я не оказалась там случайно, то ваш Олег бы просто-напросто погиб…

— Да кто она, черт возьми?!

— Олег вам скоро сам все расскажет. Итак. Наши условия: миллион рублей, и девушка будет молчать, не напишет заявление.

— А гарантии?

— Вы дура?

— В смысле? Как вы со мной разговариваете? Я спрашиваю вас, где гарантии, что я отдам вам миллион и дело не будет возбуждено?

— Могу гарантировать вам лишь одно: в тюрьме вашего Олега будут насиловать по нескольку раз в день в течение нескольких лет. Как вам такие гарантии?

— А если вы все это придумали и Олег не в подвале, а… я не знаю где… Словом, почему я должна вам верить?

— А он вам сам все расскажет.

— Так вы проводите меня к нему?

— Разумеется. Сегодня вечером, в семь часов, приносите деньги на пляж, знаете, там есть такой стенд с дурацким рисунком… В это время пляж будет пустой.

— Миллион рублей… Хорошо.

— В случае если вы решите обратиться в полицию и расскажете обо мне, то я с удовольствием дам свидетельские показания относительно изнасилования… И все те, кому не безразлична судьба бедной девушки, которую лишили невинности накануне свадьбы, сделают все возможное, чтобы Олег сел.

— Валя… Это он Валюшу… Вот скотина!

— Фонарик с собой захватите.

Тот день Ольга не забудет никогда. Она, спускаясь в подвал за девицей, назвавшейся Василисой, до последнего момента не верила в то, что увидит там Олега. Слишком уж неправдоподобно было все услышанное ею. Подвал… Как он там мог оказаться? А что там делала эта девица? И кто она вообще такая? Она никогда ее прежде не видела. Может, она родственница или знакомая кого-то из фермеров? Но тогда почему же она так уверенно вела ее к входу в училищный подвал, а не в овощехранилище с отдельным входом? Если Олег на самом деле изнасиловал Валюшу Передрееву, то ее жених, Круль, точно не оставит это дело безнаказанным… Может, Василиса его родственница? Много вопросов, и среди них главный: что на самом деле случилось с Олегом?!

— Олег! — позвала она, шаря лучом фонарика по стенам подвала. Она так нервничала, что не очень хорошо ориентировалась, сколько помещений они прошли и где в конечном итоге оказались.

— Оля! — услышала она и чуть не уронила фонарь. — Оля, я здесь!

Наконец она увидела его. Какой-то почерневший, похудевший, в грязной одежде, лежащий на каких-то тряпках, а на шее — на самом деле цепи! Ржавые цепи, на которых держат собак!

Она подбежала к нему и тотчас отпрянула — запах, исходивший от парня, которого она любила, был такой, что ее затошнило.

— Ты как тут оказался? Кто тебя сюда притащил, надел цепи?

Она не сразу поняла, что Василисы рядом нет. Вероятно, она исчезла сразу же, как только привела Ольгу к Олегу.

— Я сейчас попрошу своего брата, чтобы он снял с тебя цепи. Он будет молчать. А потом ты расскажешь мне все-все, понял? Всю правду. Будешь мне врать — тебе же хуже будет, сядешь!

Ближе к вечеру, когда чистый и накормленный Олег лежал на ее кровати в спальне, она дала ему возможность выговориться.

— Значит, Нина и Юля. Понятно. И про Валю тоже все понятно. Получается, что эта Василиса в курсе, и не врет, когда угрожает посадить тебя. Как ты думаешь, каким образом она появилась в подвале?

— Сначала я тоже не мог понять, но теперь-то ясно — ее подослали эти твари.

— Правильно мыслишь. Думаю, она на самом деле родственница Валюши, скорее всего приехала в Зульштат из города. Она борзая, Олег. За словом в карман не лезет и точно знает, чего хочет. А хочет она одного — получить с тебя деньги. Поскольку ты у нас нищий — значит платить придется мне.

— Думаешь, все так серьезно?

— Послушай, ты, казанова, ты не знал разве, что изнасилование — это всегда серьезно. Просто до сих пор никто из тех, с кем ты переспал, не догадался развести тебя на бабки, но сейчас речь идет о невесте Круля, понимаешь? А это еще серьезнее, чем ты можешь себе представить. Образовалась команда, соображаешь? Появятся свидетели, которые подтвердят даже то, чего и не было. Уверена, им помогает опытный адвокат из города.

— А что если попросить взяться за мое дело Манвайлера?

— Значит, Манвайлер, говоришь? И что он может сделать, если Передреева успела сразу после того, что ты с ней сделал, обратиться к врачу, прошла экспертизу? Если заведут дело, то в нем сразу же появится и бутылка с отпечатками твоих пальцев, та самая бутылка с минеральной водой, куда ты подсыпал снотворное, чтобы усыпить Валю и трахнуть ее! Это улики, понимаешь? Но главная улика — это твоя сперма, скотина ты такая! Манвайлер… Да даже если мы к нему и обратимся, то нам это дело обойдется гораздо дороже… Кроме адвокатского гонорара мне придется выложить кругленькую сумму судье!

— Оля, прости меня… — Олег закашлялся.

— Сейчас приедет Юрий Петрович, осмотрит тебя, и если окажется, что у тебя воспаление легких, сразу же положим тебя в больницу.

— Ты заплатишь этой Василисе?

— А что делать?

— Но мы же ее совсем не знаем!

— Зато она хорошо знает Валю, Нину и Юлю. Олег, я заплачу ей, но если ты пообещаешь мне кое-что…

— Что? Я все сделаю для тебя.

— Ты перестанешь позорить меня.

— Да. Хорошо.

— Ты понял, что я имею в виду?

— Оля, но ты же сама хотела, чтобы мы оставались свободными.

— Да. А сейчас не хочу. Ты женишься на мне и переедешь в мой дом. И больше — никаких девок!

— Хорошо, я согласен…

— Надеюсь, это и твое желание? Или ты просто боишься тюрьмы и готов пообещать мне сейчас все, что угодно, лишь бы я решила твою проблему и отмазала тебя?

Конечно, он был напуган. Ольга же, пока еще с трудом представляя себя в роли жены Олега, парня, репутация которого была известна всему городу, вдруг поняла, что никогда не бросит его. И это при том, что на роль мужа она планировала совершенно другого человека, директора местного маслозавода Андрея Николаевича Сазонова, с которым ее связывали тоже довольно нежные и крепкие отношения. Быть женой состоятельного Сазонова и одновременно любовницей Олега — таким она представляла себе свое будущее. И вот теперь сама, по своей воле, поддавшись эмоциям и не желая делить Олега с другими женщинами, сделала ему предложение! Как это случилось? Сработал инстинкт собственницы или ей просто стало его жалко?

— Оля, я люблю тебя, — сказал Олег, и эти слова ее обожгли, царапнули по сердцу, словно эта фраза эхом отдалась в стенах общежития медучилища, где он проводил время со студентками, да и по всему городу, где он успел «пометить» свою территорию.

В назначенное время Ольга пришла с деньгами и вручила их Василисе. Чувствовала, что совершает ошибку, понимала, что ее могут обмануть, но страх потерять Олега оказался сильнее, да и с миллионом расстаться было почему-то совсем легко.

Конечно, можно было бы встретиться с этими девицами — Ниной, Юлей, Валей и Татьяной Юшкевич — и пригрозить им уголовным делом, а то и тюрьмой, все-таки живого человека на цепь посадили… Но что-то подсказывало ей, что лучше не связываться с ними. Однако и в училище их оставлять нельзя. Уж об этом она позаботится.

Василису она больше не видела. Да и Олега никто не вызывал, не тревожил. Может, на самом деле они избежали большой беды, заплатив этой девице. Свадьбу с Валюшей Передреевой Круль тоже не отменил, Ольга знала, что в ресторане Манвайлера готовились к торжеству, закупали продукты, цветы для оформления зала. Так что жизнь потихоньку налаживалась.

Олег вообще не выходил из дома. Много спал и был как никогда нежен с ней. Они начали планировать свою свадьбу.

Один вопрос оставался открытым — Андрюша Сазонов. Он звонил ей, был настойчив, просил о свидании. А она не была готова встретиться с ним, чтобы поставить точку в их отношениях. И чем больше она оттягивала встречу, тем сильнее чувствовала свою вину. Тем более что с Андреем до этого случая с Олегом у нее было все серьезно, и она, как могла, убеждала его в том, что между нею и Олегом ничего нет, что их роман — результат провинциальных слухов. И вот сейчас она выбирает себе платье на свадьбу с Олегом. Как она потом посмотрит Андрею в глаза?

Когда на берегу Графского озера рыбаки обнаружили труп девушки, в маленьком Зульштате скрыть этот факт было просто невозможно. И если поначалу, пока его не опознали, Ольга никак не связывала его с Олегом и Василисой, то потом, когда стало известно, что убита племянница Людмилы Роут, Маша Тропинина, студентка, приехавшая к ней погостить из областного центра, Ольга задумалась. Людмилу она хорошо знала, а потому решила, что не будет лишним зайти к ней, чтобы выразить свои соболезнования, а заодно, если удастся, увидеть фотографию племянницы.

Дверь ей открыла сама Людмила. В черной косынке, лицо опухло от слез. Обнимая Людмилу, Ольга увидела на столе фотографию в рамке, но ее племянница была там совсем девчонкой, с бантами! Трудно было понять, похожа ли она на Василису.

— Сейчас ее мать приедет, Берта, что я ей скажу? Что не уберегла? — причитала Людмила.

— Люда, да при чем здесь ты? Ее же убили! Застрелили!

Она начала задавать Людмиле вопросы, много самых разных вопросов, делая вид, что она стремится ей помочь вычислить убийцу, на самом же деле пытаясь понять, была ли Маша-Василиса связана со студентками медучилища — Ниной, Юлей, Валей и Таней Юшкевич — или нет. Из полученных ответов следовало, что Маша ни с кем из местных-то и не общалась, что в основном сидела дома, иногда, правда, ходила к Лангу в музей, интересовалась семейным склепом. Другими словами, на танцы с девчонками не ходила. Но тогда где же она познакомилась с ними? Как узнала о Вале? И вообще, Маша ли это?

Примерно сутки ее занимал этот вопрос, они с Олегом много рассуждали на эту тему, пока не пришли к выводу, что надо бы увидеть покойницу, может это вовсе и не Василиса. Мало ли кто приезжает в Зульштат, может, это вовсе и не Маша Тропинина.

Ольга нашла номер телефона патологоанатома Суркова Федора Евгеньевича, своего знакомого, позвонила ему и попросила разрешения приехать в морг, опознать одну свою знакомую девушку, Машу Тропинину.

— Я все-таки думаю, что это не она, — стыдясь нелепости своего объяснения, сказала она Суркову. — Может, это какая-то ошибка?

— Ее опознала родная тетя, — сказал Сурков. — Но вы, безусловно, можете приехать. Я вас встречу, Ольга Михайловна.

— Представляю, как он удивился, — сказала она Олегу уже в машине, когда они направлялись в морг.

— Да забей! — отмахнулся Олег. — Увидишь ее и сама все поймешь.

— Но если она на самом деле окажется Василисой, получается, что племянница Людмилы — мошенница! Как ты думаешь, нужно будет рассказать ей обо всем этом?

— Оля, ты что, дура? — возмутился Олег. — Что ты собираешься ей рассказать? Про меня и Валю?

— Да, ты прав…

Но ее кольнула эта фраза. Прежде Олег не позволял себе по отношению к ней грубостей. А тут назвал дурой! Да так легко, словно говорил это каждый день. А что будет, когда они поженятся?

…У Манвайлера они заняли кабинку и заказали водки, селедки и черного хлеба. Ольга выпила подряд две полные рюмки.

— Ты пойми, — говорила она, глядя куда-то в пространство, мимо Олега, с аппетитом поедающего селедку с луком, — ее застрелили! Не просто ударили чем-то там или удушили… Застрелили. Думаю, что это было преднамеренное убийство! Ее убили за что-то, понимаешь?!

— За все хорошее, — кивнул головой Олег. — Тварь она. Может, еще кого на бабки кинула, вот ее и грохнули.

— Но откуда ей стало известно о Вале?

— Оля, прошу тебя, да забей ты на все это! Не вороши!

— Надо было спросить Людмилу, приходила ли к ним в гости Валя Передреева, к примеру. Или, может, Людмила дружит с Крулями…

— Да говорю же тебе — забей! — вдруг заорал на нее Олег, и его рот с жирными губами показался ей отвратительным. Вся его красота, привлекательность вмиг исчезли, и она увидела перед собой надменную физиономию совершенно чужого ей человека, возомнившего себя чуть ли не ее хозяином. Он менялся просто на глазах! От прежнего Олега, нежного, ласкового и готового ей угодить, ничего не осталось. Она вдруг вспомнила их утренний разговор о покупке «БМВ», Олег сказал, что всю ночь искал на автомобильных сайтах нужную модель, приценивался. Он мысленно уже владел не только Ольгой, ее домом, теперь собирался раскрутить ее на дорогую машину!

Не произнеся больше ни слова, она вышла из-за стола, покинула душную кабинку, пропитанную запахом водки и селедки, выбралась на свежий воздух и достала телефон.

— Андрюша? Это я… Буду у тебя через четверть часа.

20. Вера Каплер. Манвайлер

Дверь распахнулась, и Вера увидела перед собой огромный букет полевых цветов.

— Сережа, спасибо! — Она зарылась лицом в букет. — Ромашки, клевер, васильки, цикорий, душица… Боже, красота-то какая!

Сергей Манвайлер склонился над женой и нежно поцеловал ее в щеку.

— Ты знаешь, чем меня порадовать… Знаешь, такое чувство, — говорила Вера уже из глубины квартиры, куда ушла с цветами, — будто Зульштат — другая планета, тихая, спокойная, поросшая вот такими дивными цветами.

— Обыкновенный маленький город, — отвечал ей Сергей, разуваясь и ставя свои ботинки аккуратно на коврик. — Просто ты чахнешь в городе, заработалась совсем. Сколько раз я тебе говорил: поедем вместе! И отдохнула бы, и посмотрела, как у меня там все… Сейчас вот готовимся к свадьбе местного бизнесмена Володи Круля. Привезли из питомника японские розы, знаешь, мелкие такие, розовые, роскошные. Будем украшать ими зал. Даже перила будут украшены розами. Красота необыкновенная!

— Ты же знаешь, меня твоя ресторанная жизнь не интересует. Хотя я понимаю, что для тебя твой ресторан — это как для меня мои картины. И я рада, что у тебя все получилось, что ты отреставрировал этот особняк, что он стал модным…

— Если бы не Саша, вряд ли бы у меня получилось…

— Это ты про своего администратора?

— Ты так и продолжаешь называть его администратором, между тем как он — художник-декоратор, дизайнер, стилист и вообще моя правая рука!

— Да ладно-ладно, пусть будет стилистом и декоратором! — Вера вернулась уже с вазой, в которой стоял букет. — Отнесу к себе в мастерскую, ты не против?

— Вера!

— Хорошо. Давай, Сережа, переодевайся, мой руки, сейчас буду тебя кормить.

— Вообще-то я не голодный.

— У меня салат и рыба.

— Хорошо, так и быть, пообедаем вместе. Но только быстро. У меня сегодня суд. Ждем вынесения приговора. Но уверен, что он будет оправдательным. Ты знаешь это дело, я работал над ним полтора года. Подставили человека по полной… Хорошо, что свидетели нашлись.

— Что же ты не спросишь меня, Сережа, о визите Михаеля?

— Да я и так уверен, что он купил у тебя «Девочку в синем берете».

— Да, правильно! И заплатил мне четыре тысячи. А я работала над портретом всего два дня!

После обеда Сергей уехал в суд, Вера прибралась на кухне, достала сигарету, села возле окна и закурила. Все складывалось так хорошо, что стало даже тревожно. Вера собралась было проанализировать, что же такое, пока еще неясное и вместе с тем знакомое и неприятное саднит ее душу, как зазвучала мелодия флейты — ожил ее телефон. На дисплее появился портрет ее мамы: яркой блондинки в белой летней шляпе.

— Да, мама, слушаю.

Мама сказала, что стоит за дверью.

— Мама!

Вера открыла дверь и впустила мать. Лиза Каплер, пенсионерка, домохозяйка и бездельница, жена известного в областном центре архитектора, на этот раз была без шляпы, с аккуратно завитыми кудряшками на голове и ярко-красными губами. Зеленый, цвета весенней травки, брючный костюм делал ее значительно моложе своих пятидесяти восьми лет.

— Мама, что за фокусы?! — улыбаясь, спросила Вера, обнимая мать.

— Но ты же сама просила предупреждать тебя звонком о моем приходе, вот я и позвонила! — суетливо продвигаясь по квартире, сказала Лиза, машинально взбивая тонкими пальцами пышную гриву. — Но если честно, то я просто-напросто не успела тебя предупредить о своем визите, дорогая. У меня к тебе есть разговор и, думаю, он тебе не очень-то понравится.

— Что случилось, мама? — нахмурилась Вера, и ее недавнее предчувствие беды вызвало даже слабую желудочную боль. — Что-нибудь с папой?

— Бог с тобой, детка! — замахала руками Лиза, с шумом устраиваясь в кухне за столом и придвигая к себе графин с вишневым компотом. — Где у тебя стаканы? Так вот. Нет, с твоим отцом все хорошо. Аппетит отменный, спит крепко, прописался на даче, в город его калачом не заманишь… А мне еще лучше, спокойнее. Ты вот молодая и не поймешь меня, а я тебе так скажу: иногда хочется, чтобы в твоей постели никого, кроме тебя, не было.

Она залпом выпила стакан компота, промокнула губы салфеткой и уселась поудобнее, готовясь к разговору. Внимательно посмотрела на Веру.

— Послушай, деточка, ты хотя бы изредка интересуешься, чем твой благоверный занимается в Зульштате? В своем дворце?

— Ма…

— Ответь мне, Вера!

— Ты и сама все прекрасно знаешь. У него ресторан, бизнес… Да, я интересуюсь, что он там делает, но можно сказать, что он сам мне все рассказывает. Сейчас, к примеру, ресторан готовится к свадьбе бизнесмена Круля… Понятное дело, что Сережа контролирует процесс, хотя у него целый штат работников, начиная от посудомойки и заканчивая шеф-поваром, которого он переманил из города в Зульштат, подыскав ему хороший дом с садом.

— Твой Манвайлер изменяет тебе, деточка, — сказала Лиза, и с нее вмиг слетела вся суетливость, кураж и ирония. Вера увидела перед собой расстроенную, с повлажневшими глазами маму.

— Мам, может, хватит? Вот сколько мы с Сережей живем, столько ты и подозреваешь его в неверности. Не понимаю, зачем тебе это надо?

— Ты не поняла меня. Если раньше я тебя как бы предупреждала, просто намекала, чтобы ты была повнимательнее к своему мужу, чтобы контролировала его, проверяла, то теперь мне приходится говорить тебе о его измене как о свершившемся факте.

— И кто на этот раз?

— Ты какая-то несерьезная, Вера, честное слово! Ты что, совсем не дорожишь своим браком? Тебе все равно, с кем встречается твой муж? Ты не боишься его потерять?

— Мама, прошу тебя, не начинай все сначала…

— Мне позвонила моя двоюродная сестра…

— Тетя Саша. Знаю. Она звонит тебе довольно часто, по нескольку раз в день. Что на этот раз?

— Вчера вечером Саша была в ресторане твоего мужа, они отмечали юбилей одной приятельницы… Надо сказать, что им все понравилось, все гости отметили хорошую кухню ресторана, обслуживание, словом, все было на уровне. Так вот. Курить в ресторане запрещено, и мы с приятельницей вышли покурить на открытую веранду. Там столики специально для курящих, под зонтами… Так вот, мы с Розой заговорились о том о сем, стемнело… Видим, подходит к ресторану одна девица. Я ее не сразу узнала… А Роза пнула меня в бок и говорит: это же Ида Зийбель, дочка Греты, медсестры из гинекологии. Я смотрю, и точно — Ида! Ты не представляешь себе, какая она стала… Высокая, эффектная, с большой грудью и тонкой талией! Ну просто итальянская актриса! Глазищи огромные, губы красивые, полные… Я не мужик, но честно скажу, чуть башку себе не свернула, глядя на нее. Подумала, что у такой девушки должен быть потрясающий муж. Да-да, я сразу же почему-то подумала, что она замужем. А подружка моя, Розка-то, и говорит, что не замужем Ида и никогда не была. И что она вообще — местная знаменитость. Шлюха она, вот! Спит с богатыми мужиками, на курорты с ними ездит. Словом, стыд и позор для матери. Зато подружку себе нашла — скромную тихоню Киру, ты ее все равно не знаешь, да это и не важно…

— Мама, зачем ты рассказываешь мне про какую-то Иду?

— Так она наверх поднялась, к Сереже…

— Не поняла…

— Ну, я проследила за ней, вернее, мы с Розой проследили: она не пошла в зал, а поднялась к Сереже, наверх.

— Так, может, у нее дело какое было к нему?

— Ну подумай сама — какое дело может быть у шлюхи, да еще такой красавицы, к твоему мужу ночью? Или ты думаешь, она поднялась к нему, чтобы попроситься к нему бухгалтером? Или посудомойкой?

— Мало ли какой вопрос у нее мог быть к нему?

— А ты спроси!

— И… и когда она от него вышла?

— Честно скажу — минут через двадцать. Я бы могла, конечно, преувеличить и сказать, что через полтора часа, это для того, чтобы ты уже пришла в себя, очнулась и посмотрела на своего Манвайлера другими глазами, чтобы установила за ним слежку, наконец! Но она действительно была у него недолго… Но даже двадцати минут, моя дорогая, вполне хватило бы на то, чтобы обслужить твоего муженька!

— Мама, прекрати! Что он тебе сделал такого, мой Сережа?

— Да я же вижу, как ты его любишь, как боготворишь его, а он на самом деле ведет параллельную жизнь, он изменяет тебе, Вера, а у меня сердце разрывается, когда я думаю об этом. Ты — ангел, ты талантище, я хочу, чтобы тебя ценили! А твой Сергей все больше и больше времени проводит в Зульштате, развлекаясь с местными шлюхами!

— Но и я тоже часто отсутствую, почти каждый месяц бываю в Германии, и Сережа еще ни разу меня не упрекнул! У нас, да, ты права, есть и своя жизнь, так сказать, личное пространство, и ничего плохого в этом нет!

— Твое личное пространство — это твои холсты и кисти. Это не в счет! Ты деньги зарабатываешь для семьи!

— И Сережа тоже зарабатывает.

— А ты видишь эти деньги? Он дает их тебе?

— Ну… Они в банке… Да и не нужны мне его деньги!

— Послушай, моя дорогая, в его ресторане одно пирожное с земляникой стоит пятьсот рублей! Я не говорю уже о его адвокатских гонорарах! Он богатый, твой Манвайлер, да только все его денежки проходят мимо тебя! Почему бы ему не открыть счет на твое имя и время от времени переводить туда деньги? Ну и что, что ты много зарабатываешь. Он — твой муж и обязан содержать тебя. Пусть купит тебе квартиру, но только так, чтобы она после развода осталась именно твоей, а не была нажитой собственностью…

— Мама, прошу тебя, не надо…

— А что плохого я тебе посоветовала? Он даст мне деньги, я куплю квартиру и подарю ее тебе. И вот при этих условиях квартира после развода останется твоей.

— И как я скажу об этом Сереже? Как?

— Открытым текстом. Если хочешь, я тебе помогу, срежиссирую ваш разговор. Ты пойми, я твоя мать и хочу тебе только добра. Когда-нибудь у вас появятся дети, и в случае если твой муж схлестнется с такой вот Идой и, потеряв окончательно голову от страсти, подарит ей свой ресторан, да-да, не удивляйся, мужчины зачастую думают отнюдь не головой! Так вот, тогда и ты, и ребенок останетесь голыми, нищими!

— Мама, прошу тебя, не усложняй…

— Да ты совсем ничего не хочешь слышать и знать! Я тебе дело говорю — позаботься о себе и о ваших детях!

— Мама, какие дети, у нас не может быть детей! — вскричала Вера, и лицо ее при этом исказилось от боли. — Никогда!

Лиза отпрянула от нее и посмотрела на дочь с недоверием.

— Ты что, моя дорогая? Как это? Ты что — бесплодна? Или… Или это твой обожаемый муж — урод?

— Ты ничего не знаешь, да и не нужно тебе знать… Не важно, кто из нас бесплоден…

— Значит, это он, — утвердительно закивала головой Лиза. — И ты мне, своей матери, ничего не сказала за все те годы, что находишься с ним в браке? Но почему? Что я такого тебе сделала, что ты не доверяешь мне? И почему ты решила, что вопрос о твоих детях касается только тебя? А я? Думаешь, я не хочу внуков? Да я сплю и вижу, как нянчусь с твоими детишками… Вера, разводись с Сережей. Я заклинаю тебя! Мало того, что он плохой муж, нисколько не заботится о тебе, так по его вине ты никогда не станешь матерью! Это просто недопустимо. Ты — известная художница, у тебя есть деньги… Ты должна оставить наследников, ты должна родить хотя бы пару детей, таких же прекрасных и талантливых, как ты сама. Не обкрадывай себя. Дети — это большое счастье…

— Мама, прошу тебя, — взмолилась Вера. — Говорю же — ты ничего не знаешь! Почему ты решила, что это Сережа бесплоден?

— Да потому что ты — совершенно здорова! Во всяком случае, до тех пор, пока ты не вышла за Манвайлера замуж, у тебя было все в порядке. Не забывай, что твой гинеколог — моя хорошая приятельница, и я знала, что отдаю замуж абсолютно здоровую дочь!

Вера мечтала только об одном — чтобы мать поскорее ушла. Ей стал невыносим этот разговор. Сначала мать внушала, что Сергей изменяет ей, а теперь решила забраться в ее личную жизнь, в ее постель и навести там порядок.

Рассказать ей всю правду о своих отношениях с мужем означало признаться в многолетнем обмане, и тогда мама, оскорбленная в своих самых искренних чувствах к Вере, отвернется от нее. Обидится так, как может обижаться только она. Прекратит звонить, не придет, но что самое главное — она будет так сильно переживать, что это может отразиться на ее здоровье. И, конечно, она непременно расскажет обо всем отцу…

К тому же, рассказывая матери правду, без прикрас, она не сможет подобрать нужные слова, и вся эта история получится некрасивой, дурно пахнущей, неправдоподобной и крайне унизительной для всей семьи Каплер.

Задолго до замужества Вера знала от Сергея, что тот болен, что физически не может быть с женщиной. Что, когда он служил в армии, участвовал в одной драке, в результате которой ему нанесли ранение ножом в пах. Была сложная операция, благодаря которой он выжил. Однако восстановить мужские функции не удалось. Признавшись Вере в своей проблеме, Сергей попросил ее хорошенько подумать, прежде чем выходить за него замуж. Но романтически настроенная Вера, к тому же девственница, смутно представлявшая себе отношения мужчины и женщины, сказала Сергею, в которого была влюблена и нежность отношений с которым ограничивалась сладкими поцелуями, что она готова отказаться от секса ради любви. Она пообещала ему, что никогда не расскажет о его беде никому, что сохранит это в тайне, и никогда, конечно же, не упрекнет его в мужской несостоятельности. Более опытный и взрослый Сергей в ответ на ее готовность принести себя в жертву вполне серьезно предложил ей выход из положения — со временем завести себе постоянного полового партнера. Понятное дело, что Вера была шокирована таким предложением, с ней вообще сделалась истерика, и Сергей ее с трудом успокоил. Вопрос был как бы закрыт. Но оказалось — до поры до времени. Они поженились, и несколько лет прожили, испытывая друг к другу нежную дружбу. Сергей Манвайлер был чрезвычайно заботлив и внимателен к молодой жене, старался ей во всем угодить и всячески поддерживал ее стремление развиваться как художнице. Его поддержка поначалу носила чисто психологический характер, но благодаря ей Вера стала более уверенной в себе, оставила работу в художественной школе, где работала после окончания художественного училища, и занялась творчеством. Сергей оборудовал помещение в самом центре города под мастерскую (ему повезло, часть этажа старого дома была подарена ему в качестве гонорара за проделанную работу одним из его проблемных клиентов), щедро оплачивал начинающей художнице покупку холстов, кистей и красок, организовал ее участие в нескольких местных выставках. Вера страшно волновалась перед первой выставкой, понимая, что только продажа холстов станет мерилом ее востребованности, оценкой ее таланта. К счастью, в один день было продано пять ее натюрмортов, что сразу же окупило множество расходов, связанных с подготовкой к выставке. У нее появились почитатели. Поначалу это были подруги и знакомые, родственники, соседи, которые покупали ее картины, стремясь поддержать Веру. Позже у нее купили десять картин перекупщики из Москвы, а потом, через три года, в ее жизни появился Питер Вольф, немецкий коммерсант, любитель живописи, хороший знакомый одного из клиентов Сергея. Поначалу мужчины встречались в деловой обстановке, потом Сергей, узнав из разговора, что Вольф интересуется живописью местных художников, показал ему несколько буклетов с репродукциями картин Веры, чем вызвал живой интерес к ее творчеству. Вольф попросил его познакомить с женой, так состоялось знакомство Веры с Питером, переросшее впоследствии в теплую дружбу. Вот тогда-то Вера и поняла, что имел в виду ее муж, когда предложил ей, замужней женщине, завести себе постоянного любовника. Больше того, она заподозрила Сергея в том, что ее знакомство с Вольфом срежиссировано самим Манвайлером, что он сам как бы выбрал ей партнера, а потому с какой-то легкостью, словно с разрешения мужа, впустила Вольфа к себе в постель.

Быть может, поэтому большинство картин, написанных ею в тот период, были особенно хороши и наполнены яркими красками и просто дышали любовью.

Вера в объятиях симпатичного крупного блондина Питера расцвела как женщина и как живописец. Она и сама не могла понять, откуда в ней столько жизненных сил и солнца в душе.

Она стала часто, с одобрения мужа, конечно, ездить в Европу с Питером, продавала свои картины и подумывала о покупке дома в пригороде Дрездена.

Однако случалось и такое, особенно в осеннее, грустное время, когда она испытывала жгучий стыд за свою измену Сергею, и в такие моменты ей казалось, что никакого одобрения, и тем более благословения, на ее роман с Вольфом она от мужа не получала и что все это придумала себе сама, чтобы оправдать свое желание быть с Питером.

Но и разорвать свои отношения с любовником у нее не было сил. Быть может, поэтому, когда в жизни Сергея появилась эта идея отреставрировать «графский особняк», что требовало частых поездок в Зульштат, она даже обрадовалась. Это означало, что жизнь ее мужа, лишенная плотских утех, будет заполнена чем-то другим, но интересным, тем, что приносит ему радость и удовлетворение.

Конечно, как бы нежно ни относились супруги друг к другу, вероятно, от близких людей, мамы, например, не ускользало нечто такое, чего не видела сама Вера. Может, если бы между Верой и Сергеем существовали супружеские отношения, размышляла Вера, то и взгляды, которыми они обменивались, были бы другими. Хотя, скорее всего, Вера все это себе придумала, и маму могли насторожить более очевидные вещи — постоянные поездки Манвайлера в Зульштат и, конечно же, отсутствие у них детей.

Разговоры мамы о тайных любовницах Сергея велись постоянно. Кого только утомленная ожиданием внуков теща ему не приписывала — и коллег по работе, и какую-то балерину, и продавщицу из соседней булочной, где Сергей каждый день покупал свои любимые кексы.

Сейчас вот какая-то Ида, красавица и шлюха.

Но как объяснить матери, что у Сергея не может быть любовниц по определению? Что он в этом плане инвалид?

Быть может, женщины и пытались привлечь его внимание и даже вешались ему на шею, да только проку-то от этого? Может, и пьяная Ида, положив глаз на богатого мужика, решила попытать счастья и поднялась к нему под каким-нибудь предлогом, чтобы уже потом, на месте, предложить себя?

С одной стороны, ей очень хотелось бы поделиться с матерью, рассказать всю правду о своей жизни, с другой — мать хоть и современная женщина, но осудила бы ее любовную связь с Питером и стала бы настаивать на разводе с Сергеем и браке с холостым и богатым Питером Вольфом. И, что самое ужасное, она могла бы спровоцировать на откровенный разговор Сергея, высказать ему все в лицо и вообще устроить скандал, защищая интересы дочери. И вот тогда бы начался настоящий хаос, и как бы повел себя в этой ситуации Сергей, можно только догадываться. Одно дело — ее измена с мужчиной, которого он сам (вполне возможно) подобрал ей, чтобы она не угасла как женщина, с другой — ее предательство, связанное с раскрытием его интимной тайны. Нет, этого он уж точно не простил бы. А если учитывать, что Сережа на самом деле в последнее время много времени проводит в Зульштате и отдаляется от нее, то кто знает, может, и для него развод станет необходимостью.

Вера же развода не хотела. Ее вполне устраивала ее жизнь, и она не хотела перемен.

— Хорошо, мама, я непременно все проверю, поеду в Зульштат.

— Я с тобой!

— А ты поедешь к папе на дачу и проверишь, не завел ли он там роман с вашей соседкой, — с серьезной миной пошутила она. — Как ее зовут? Галя, кажется?

До самого вечера она размышляла над словами матери, спрашивала себя, готова ли она поехать в Зульштат с проверкой и что ей это даст. Задавала себе вопрос, зачем Ида поднималась к нему ночью, чего хотела… И так успела накрутить себя всеми этими подозрениями, что, когда в передней раздался звон ключей (Сергей вернулся), она вышла к нему с озабоченным лицом и заплаканными глазами:

— Сережа, скажи, что делала в твоем кабинете Ида Зийбель… ночью… в течение двадцати минут?

21. Золотой тоннель: прокурор

— Я к Лиле, — сказала девушка за воротами, где она вот уже пять минут упорно давила на кнопку звонка.

Петров был дома один. Это был тот самый редкий выходной день, когда все домашние ушли по своим делам, даже Макс отправился навестить родственников, и в доме стало тихо. Не слышны были голоса Лили и Насти, отдыхал наверху рояль, и только птицы за окном никак не хотели угомониться.

Валерий расположился на диване, подложил под голову две маленькие подушки, укрылся пледом и закрыл глаза. Что может быть слаще дневного воскресного сна на удобном диване?

Он уснул, и ему снился Липченко, пробирающийся к нему на цыпочках по коридору из сплетенных гигантских питонов, лоснящиеся тела которых наводили ужас, — как вдруг эти непрекращающиеся звонки.

Он открыл глаза. Сердце колотилось так, как если бы за окном прозвучали выстрелы. И чувство тревоги заставило его проснуться окончательно. Он выглянул в окно и увидел высокую девушку в красном сарафане.

— Лили дома нет, — сказал он, зевая. — Извините…

— Вообще-то я к вам, — сказала девушка, понизив голос. — Меня зовут Василиса, и у меня к вам дело. Это касается Липченко. У меня есть информация, что его заказали. Но я не могу говорить об этом здесь…

Змеи. Вот к чему ему приснились змеи. К беде. Да и сам Липченко только что приснился. Надо же! А еще говорят, что не бывает вещих снов.

— Хорошо, проходите.

Вот сейчас он точно был рад, что дома никого нет. А то начались бы расспросы.

Он провел девушку к себе в кабинет, и едва она расположилась в кресле напротив его стола, как в комнату вошли двое — мужчина и женщина.

Кровь ударила в голову Петрова, он на какой-то миг почувствовал слабость во всем теле, а в горле образовался ком, мешающий ему говорить.

Он узнал их, этих людей, и понял, что ему подстроили ловушку. Это были брат и сестра Самойловы, Константин и Рита. Константин — муж Эммы Самойловой, арестованной за убийство своей сестры Елены.

— Валерий Николаевич… — начал Константин, но продолжить не смог, лицо его пошло красными пятнами, и сестра его, Рита, бросив на него полный презрения взгляд, решила взять инициативу в свои руки.

— Валерий Николаевич, пожалуйста, отпустите Эмму. Пока это еще в вашей власти. Мы готовы вам заплатить. Столько, сколько вы нам и сказали — тридцать тысяч долларов. Вот!

На стол положили сверток.

Петров встал и, прокашлявшись, указал незваным посетителям на дверь.

— Вон! — прохрипел он, все еще не веря в реальность происходящего. Кто эта девица в красном сарафане? Это она не захлопнула, даже не прикрыла за собой двери, оставила их открытыми, чтобы эти люди могли пройти к нему в дом. К прокурору! — Во-о-он!

И швырнул сверток в распахнутое окно.

Девушка в сарафане сделала знак рукой, и Самойловы вышли. Словно их и не было.

— Ты чего стоишь? Пошла вон! — он попытался схватить девушку за плечи, чтобы вытолкнуть из кабинета, но она вывернулась, отбежала к двери и теперь смотрела на него, дразня его кривой ухмылкой.

— Вот теперь-то вы точно отпустите Эмму, вашу любовницу, — сказала она.

— Что-о-о? Любовницу? Какую еще любовницу?

— Сейчас вернутся ваши дочка и жена, и я расскажу им о вашей связи с Эммой Самойловой. Потом расскажу о том, как вы только что получили взятку от мужа Эммы и пообещали освободить ее…

Он схватил телефон, чтобы позвонить Липченко, но он выскользнул из его дрожащих рук. Он и сам не ожидал от себя такой беспомощности, такой слабости — и душевной, и физической. Почему он так растерялся? Быть может, потому, что вся эта грубая постановка произошло в его доме? Эти люди пришли и осквернили его дом, и теперь эта гадина в красном сарафане угрожает рассказать Насте о том, что он был в любовной связи с Эммой. Не было никакой связи! Разве что его мечты… Но ведь никто не знал, никто… Разве что… Макс… Ну конечно, он же вчера рассказал Максу об истории, которая приключилась с Эммой, что она убила свою сестру, которую застала со своим мужем. Еще он сказал, что Эмма ему нравится как женщина…

Что-то мешало ему сосредоточиться, что засело в голове как заноза. Слово, всего одно слово… Вот: «тридцать тысяч»! Они сказали, что принесли ему столько денег, сколько он им как будто бы сказал — тридцать тысяч долларов! Когда сказал? Кому сказал? Что за бред? И почему именно эта сумма, в точности совпадающая с той, что лежала сейчас у него в сейфе? Это были деньги, которыми он собирался расплатиться с Максом за браслет!

Неужели все это подстроил Макс? Ну конечно, Макс, кто же еще?

Это был очень больной удар.

Эта девица, она наверняка работает с ним в паре. Любовница его. Как же они разыграли его!

— Ты кто? — спросил он девушку. — Ты с Максом? Где он? Пусть придет и сам все расскажет… Если ему нужны деньги, я готов дать… Зачем было так поступать со мной?

Он приблизился к окну и увидел, как по улице быстрым шагом двигается парочка Самойловых. Зачем они приходили?

На траве под окном лежал сверток.

Петров соображал. Если эта девица от Макса, то в свертке не может быть озвученных Самойловыми денег — тридцати тысяч долларов, потому что Валерий ему их еще не отдал. Значит, в пакете — «кукла», просто сверток без денег. И что это значит? Не Макс? Но тогда кто?

— Никто ничего не узнает, ни о вашем романе с Эммой, ни о том, что ее муж с сестрой приносили вам взятку, если вы сейчас откроете сейф и отдадите мне браслет и тридцать тысяч долларов.

— Ты от кого? — спросил он и тотчас пожалел об этом.

Зато очень хорошо представил себе, что вот сейчас вернутся Настя с Лилей, а эта девица будет еще здесь. Она очень опасна. От нее прямо-таки исходит опасность. Она смотрит так, словно ничего не боится. Словно знает так много, что чувствует себя в такой ситуации в совершенной безопасности. Может ли это означать, что эту подставу организовал кто-то сильный, неуязвимый, кто-то из его заклятых врагов, тех, с кем он не пожелал играть в опасные игры, связанные со взятками? Сколько человек выходило на него с просьбой закрыть дело, изменить меру наказания или статью? Не счесть. Многие из тех, кому он отказал, были люди богатые и влиятельные. Это они, кто-то из них все это и устроил. И эта девица лишь пешка… Она исчезнет из города так же неожиданно, как и появилась.

— Где гарантии, что вы исчезнете и о визите этих Самойловых никто не узнает?

— Наши гарантии будут там же, где и ваши в отношении Эммы. Сделайте так, чтобы дело закрыли, не доводите его до суда. Найдите человека, который возьмет всю вину за убийство на себя. Вы знаете, как это делается.

— Да ничего я не знаю!!! — вскричал Валерий в сердцах. — Я никогда в жизни не занимался ничем подобным! Я не беру взятки!

— И не берите. Просто отдайте мне деньги и пообещайте, что отпустите Эмму.

— Но это не в моей власти, идет следствие…

Она просила невозможное. То, как она вела разговор, навело его на мысль, что человек, который ею руководит, дилетант и глупец! И что, скорее всего, все это затеяно и подстроено человеком, которому не безразлична судьба Эммы.

А что он может для нее сделать? Найти человека, который сядет вместо нее? Да, такой человек есть. Он за деньги сядет… Это его бизнес. Вот только где его искать? Липченко знает…

Петров, думая только о том, чтобы эта девица в красном сарафане поскорее покинула его дом, открыл сейф, достал браслет, деньги, что принесла из банка Настя, и протянул вымогательнице.

Так, стоп… Он пока еще крепко держал браслет.

— Ты откуда знаешь про браслет?

Может, все-таки это Макс? Но эти деньги и так предназначались ему!

— Не важно.

Она попыталась выдернуть футляр из его ослабевшей руки, но он вдруг словно опомнился и сунул его обратно в сейф. Несколько секунд они стояли друг напротив друга, она с деньгами в руке, он — с желанием выхватить их у нее.

— Ладно, браслет можете оставить себе… — девица улыбнулась так широко, что обнажились два ряда белоснежных зубов. — Подарите своей Лилечке!

Тысяча вопросов к ней, к этой особе, способной привести его к заказчику этого дерзкого спектакля, повисли в воздухе — яркое пятно сарафана растворилось, как едкий красный дым. Она исчезла.

Бред! Что это было?!

По дому гулял сквозняк — все двери были распахнуты.

Никогда в жизни Валерий Петров не был так омерзителен сам себе. Как он мог допустить, чтобы к нему в дом, который он так тщательно оберегал от человеческой грязи — сплетен, наветов, кривотолков, — вошли трое мошенников и угрозами выманили у него крупную сумму денег.

Как могло случиться, что посторонние люди узнали о том, что в сейфе лежит драгоценный браслет, который он собирался подарить Лиле? Или что Настя взяла в банке и принесла домой тридцать тысяч долларов? И, главное, что где-то глубоко в душе он спрятал сильнейшее желание помочь Эмме, женщине, которая ему так нравилась, что мысленно он уже много раз был с ней.

Макс, кто еще мог рассказать кому-то об Эмме и всем остальном.

Но это же Макс, его брат, родной человек, не способный на подлость. Или?.. Или град несчастий, обрушившийся на него, превратил его в другого человека, сделал настоящим злодеем?

Еще он был сбит с толку этим визитом Самойловых. Как могли они заявиться к нему домой с просьбой освободить Эмму? Они вроде бы вполне адекватные люди. Так могли поступить только те, кому кто-то пообещал помощь с его стороны, кто ввел их в заблуждение относительно его возможностей и даже озвучил сумму взятки! Они же так и сказали: «…Мы готовы вам заплатить. Столько, сколько вы нам и сказали, — тридцать тысяч долларов…». Интересно, где, когда и в каком сне он им это сказал?

А что если все это произошло под воздействием мощного гипноза? Быть может, эта девушка загипнотизировала его и он сам рассказал ей о браслете и обо всем остальном? И даже показал сейф, где все это было спрятано? Но если эту гипнотизершу интересовали только деньги и браслет, почему же она не взяла их сразу же, пока он находился в ее власти, зачем надо было приводить в дом Самойловых?

Чертовщина какая-то!

Да, так сказала и Настя, когда, вернувшись домой с рынка, выслушала его подробный рассказ о визите мошенницы.

Он запер кабинет, усадил ее перед собой и рассказал все, не касаясь лишь темы его тайной влюбленности в Эмму Самойлову.

— В это трудно поверить, Валера…

Он видел, что и она не может найти слов, чтобы объяснить происшедшее.

— Но на Макса я бы не подумала. Это невозможно, — твердым тоном произнесла она. — Он не такой. К тому же, как ты правильно заметил, эти деньги и так предназначались ему.

Очень скоро вернулся и Макс, Петров позвал его в кабинет и тоже ему все рассказал. Ему было важно увидеть его реакцию на случившееся.

Макс сидел, скрестив руки на груди, и молчал. Переваривал услышанное. Потом сказал:

— У меня только одно объяснение: тебя прослушивают, брат.

— Как это? Кто?

— Тебе лучше знать. Где-то здесь, в доме, понатыкано «жучков»… И нас слушали, поэтому знают и про браслет, и про деньги…

— Макс, я отдал этой девице все деньги…

— Да бог с ними, с деньгами, — отмахнулась Настя, нахмурившись. — Кто-то копает под тебя, Валера. И не гнушается никакими методами, даже такими вот грязными, отвратительными, идиотскими, я бы даже сказала! Поехали со мной в Москву, правда! Кто-то, возможно, метит на твое место. Или же — мстит.

— Настя права.

— Да не боюсь я никого! Я в жизни не брал взяток! Я чист перед законом! Просто не надо было строить этот дом, он у всех — как бельмо на глазу! — закричал он. — Я же постоянно чувствую на себе эти взгляды… Да в городе уверены, что вся эта роскошь, все это… куплено на взятки! Надо было скромнее жить, понимаешь, скромнее!

— Но я-то зарабатываю деньги честным путем, — тихо заметила Настя, и по щекам ее покатились слезы.

— Послушайте, люди, вы дали себя ограбить, но не дайте этим мерзавцам еще и вас поссорить! Раз деньги украли, значит, это какой-то знак… Значит, они не должны были достаться мне, — сказал Макс. — В сущности, не такие уж у меня и серьезные проблемы, чтобы из-за меня вы здесь перессорились…

— Да ты тут вообще ни при чем, — сказала Настя. — Ладно, Валера, не переживай. Деньги у нас есть, я снова закажу в банке… Предлагаю обо всем забыть. А сейчас все на кухню — обедать.

— Позвоню Липченко, — сказал Валерий. — Пусть с нами пообедает. Заодно расскажу ему обо всем и попрошу проверить дом на «жучки»…

— Позвони, конечно, — сказала Настя. — Макс… Валера… Все хорошо! Мойте руки.

22. Кира. Ланг

В половине десятого вечера в квартиру Ланга позвонили.

Юрий Михайлович, на коленях которого лежала голова Киры, в полудреме слушающей фильм, который смотрел ее новоиспеченный супруг, вздрогнул.

Вечерний отдых в гостиной на диване был грубо прерван.

— Это за мной пришли, — прошептал Ланг, бледнея. Это было заметно даже в оранжевом свете старого торшера.

— Это не за тобой, уверяю тебя. Ты не убийца, а потому прекрати бояться звонков. Пойду. Открою.

Кира одернула халат, поправила волосы и направилась в прихожую.

— Кто там? — услышал Ланг ее голос и напрягся.

Когда же раздался звук отпираемой двери, его затрясло.

В комнату вошли две женщины. Одну он знал довольно хорошо, это была Людмила Роут, местная портниха, а вот другую он видел первый раз. Обе женщины выглядели уставшими, с помятыми лицами и опухшими глазами.

— Юрий Михайлович, вы уж извините за столь поздний визит… — сказала Людмила, и Ланг, успокоившийся, что пришли не из прокуратуры или полиции, расплылся в улыбке.

— Да что вы! Очень рад вам!

Он понятия не имел, чем мог заинтересовать этих женщин, что они пришли к нему домой, да еще так поздно.

— Проходите, пожалуйста, Люда! — сказала Кира, и Ланг понял, что она тоже знакома с Людмилой. — Что-нибудь случилось?

Кира предложила гостьям сесть за стол, включила верхний свет.

— Конечно, случилось… А вы разве не слышали? Моя племянница Маша… Ее убили… А это моя сестра, Берта, мать Машеньки…

Ланг и Кира застыли в тех позах, в которых были. То, что Маша была племянницей Людмилы Роут, было для них новостью. Особенно удивлен и, можно даже сказать, потрясен был сам Ланг.

Больше того, он вдруг понял, зачем они пришли именно к нему и именно в этот час.

— Примите наши соболезнования, — сказала Кира, все еще не придя в себя от услышанного. — Вы не будете возражать, если я поставлю чайник?

Она ушла на кухню. Ланг внимательно посмотрел на женщину, которую представили как мать Машеньки. Такая же красавица, высокая, худенькая, черноволосая, с большими темно-синими глазами. Маша была просто копией матери. Вот только тонкая седая прядь в густых черных волосах… Быть может, эта седина пробилась за одну страшную ночь, после того, как она узнала о смерти дочери?

— Юрий Михайлович… — начала Людмила, но Ланг перебил ее.

— Можно просто Юра.

— Юра, я знаю, что Маша встречалась с вами…

— В смысле? — вспыхнул он, и тут же пожалел об этой своей реакции, которой, по сути, чуть не выдал себя!

— Я знаю, что Машенька искала клад, ее интересовал наш семейный склеп на немецком кладбище. Вернее, я знаю, что она его даже нашла…

— Клад? — вскричал Ланг и снова испытал жгучий стыд за свое неумение сдерживать эмоции.

— Да нет, конечно, — не обратив внимания на его поведение, продолжила Людмила. — Склеп нашла. Думаю, что не обошлось без вашей помощи…

— Ну да… Она действительно приходила ко мне в музей, попросила помочь ей, и я показал ей склеп доктора Ульрихса, но это и все! Больше мы с Машей не встречались. Вы же понимаете, в этом деле, я имею в виду клад, свидетели не нужны. Дело весьма деликатное.

— Постойте, какой еще Ульрихс? — подала тихий голос Берта, оглянувшись на сестру. — Люда, что ты ей наговорила? Почему она искала склеп гинеколога?

— Да ничего я ей такого не говорила, — прошептала, краснея, Людмила Роут. — Она искала наш семейный склеп, Краушенбахов!

Ланг окончательно расслабился. Он единственный теперь понимал, что произошло.

— Вы хотите что-то сказать? — спросила Людмила. — Юра?

— Вероятно, ваша племянница искала семейный склеп Краушенбахов по единственному сохранившемуся до наших дней ориентиру — памятнику доктору-гинекологу Ульрихсу, так?

— Точно! — оживилась Людмила. — Это я рассказала Маше о разрушенном памятнике доктора, который находится совсем рядом с нашим склепом. И что, она его нашла? Наш склеп? Она вам что-нибудь рассказывала?

— Она представилась как потомок семьи Ульрихсов, дорогие мои дамы, — сказал Ланг, уязвленный тем, что Маша его обманывала с самого начала. — Надеюсь, вы понимаете, зачем она это сделала?

— Чтобы ты, милый, не понял, каким именно склепом она интересуется, — сказала Кира, водружая на стол тяжелый поднос с фарфоровым чайником и чашками. — Девушка клад искала. Вот и ввела тебя в заблуждение, чтобы ты не пошел следом за ней! Зачем ей свидетели?

— Да, Маша наверняка так бы и поступила, — вздохнула Берта, но никто не понял, то ли она извиняется за свою дочь, которая обманула Ланга, то ли гордится ею.

— Вы хотели у меня узнать что-то о склепе или кладе, так? Рассказываю. Я сам лично привел Машу на кладбище и показал ей, основываясь на имеющемся в моем распоряжении плане захоронений, то, что осталось от могилы доктора Ульрихса. После чего сразу же ушел. Кладоискателей в нашем городе не так уж и мало, и время от времени кто-то из потомков старинных немецких фамилий на самом деле находит какие-то интересные вещицы в склепах, даже клады. Я пожелал Маше удачи и, повторяю, ушел.

— Значит, почти все время она проводила на кладбище одна? — спросила Берта. — Но что она там делала?

— Я же говорила тебе, — волнуясь, сказала Людмила, — что Маша нашла наш родовой склеп, и все дело уперлось в поиски помощника.

— Ну да… — вздохнула Берта и пояснила Лангу: — Маша сказала Людмиле, что не знает, к кому обратиться, чтобы ей помогли сдвинуть каменную плиту на могиле нашей прабабки, вроде именно там должен был находиться клад… Но мы с сестрой никогда в это не верили, считали это полной чушью.

— И? — Кира разлила чай по чашкам и придвинула к сестрам вазочку с конфетами. — Что было потом? Что рассказала вам Маша?

— Мы с сестрой предполагаем, — сказала Людмила, — что Маша нашла клад и что тот, кто помог ей сдвинуть плиту, кому она доверилась, мог убить ее…

— Постойте… — Ланг даже привстал со своего места. — Вы думаете, что это я убил Машу?

— Нет-нет, что вы… — замахала руками Берта, — ни в коем случае! Просто Людмила сказала, что вы общались с Машей, вот мы и подумали, может, вы видели кого-нибудь с ней, молодого человека, к примеру? Понимаете, это должен быть мужчина.

— Она всегда была одна… — Ланг уже вспотел от волнения, — когда она приходила ко мне и когда я провожал ее на кладбище, она была одна. Скажу честно, я бы удивился, если бы она была с кем-то… Вы же понимаете.

— Понятно… Что ж, вы уж извините, что мы вас потревожили…

— Людмила, скажите, а вы сами-то были после убийства Маши на кладбище, вы видели этот склеп? — спросила Кира.

— Да, мы были, вместе с нашими мужьями… Спустились в склеп, но ничего не нашли. Сдвинули каменную плиту, но там было пусто. Да и вообще, этот склеп… Выгребная яма!

— Вы потому пришли ко мне, что там ничего не нашли? Вы действительно полагали, что я знаю о кладе?

— Юра, не будь таким мнительным… Просто люди хотят узнать о жизни Маши, о ее последних днях как можно больше. Она же умерла не естественной смертью, ее убили, а это означает, что была какая-то причина. Учитывая, что она занималась поисками клада, вполне резонно предположить, что она его все-таки нашла, но кто-то решил забрать его у нее, а Машу убить… — Кира облекла все события и предположения в стройную форму, как это умела делать только она, и все как-то сразу прояснилось, а Ланг успокоился. — Вы пейте чай, куда торопиться? Домой вернуться всегда успеете. Быть может, вам нужна какая-то помощь?

— Нет, Кирочка, спасибо большое, — сказала Людмила. — У нас уже полный дом родственников, да и соседи помогают… Готовимся к похоронам. Правда, хоронить Машу будут в областном центре, а здесь только простятся с телом, да и повезут его домой…

— Да… Грустная история, — сказала Кира. — А что говорит следователь?

— Расследует, — ответила Берта. — Опрашивает всех в городе, встречается с самыми разными людьми, которые могли видеть Машу. Но она, вероятно, крепко вцепилась в эту историю со склепом — ни с кем практически не встречалась, не разговаривала, на танцы не ходила, никому не звонила. Нашли ее телефон там же, на озере, выпал из кармана… Так вот…

Ланг закрыл глаза, холодея от страха.

— …там всего несколько звонков — вам, Юрий Михайлович, мне да Людмиле… Даже отцу не звонила, так увлечена была.

— Д-д-да, она звонила мне, расспрашивала о склепах…

— Может, варенье открыть? — спросила Кира.

— Ой, нет, спасибо. Нам пора. Еще раз извините нас… Юра, Кира, если услышите что-нибудь, что может иметь отношение к Маше, пожалуйста, сообщите. Убийца на свободе…

Когда за ними закрылась дверь, Ланг тревожно посмотрел на Киру:

— Я скотина, Кира, и не достоин тебя.

Она взглянула на него так, как может смотреть человек, испытывающий ту же боль, что и он.

— Юра, прошу тебя, не надо…

— Ты же сама все отлично понимаешь, Кира. Как понимала и эта бедная девочка. Я только сейчас понял, что ее нет. Что она была — и нет, и ее больше никогда не будет. И ее красивые синие глаза закрылись навсегда. И все это, возможно, произошло по моей вине. Это я дал ей схему кладбища, где вообще не было могилы Ульрихса.

— Как это?

— Говорю же, я обманул ее! В том месте, где находился его мраморный памятник, я прилепил клочок бумаги и сделал ксерокопию этого искаженного плана кладбища. Без памятника. И крестиком пометил склеп семьи Шмеер. Понимаешь?

— Это для того, чтобы она подольше не нашла «свой» склеп и продолжала приходить к тебе за помощью?

— Ну да.

— А получилось так, что она, возможно, нашла клад в чужом склепе?

— Уж не знаю, что она там нашла, говорю, я в эти байки не верю, но, возможно, ее пребывание на кладбище оказалось связанным с ее знакомством с убийцей. Может, пока она там возилась с этим склепом, расчищала его от мусора или даже копала, мимо проходил человек, который и стал виновником ее смерти.

— Да глупость!

— Что ты скажешь, если Липченко, следователь, а он мужик неглупый, попросит у меня карту кладбища и поймет, что я обманул Машу, что скрыл от нее склеп гинеколога. Думаешь, он не спросит меня, зачем мне это понадобилось?

— Скажешь, что ты по ошибке дал ей другую карту. У тебя сколько подобных карт?

— Штук шесть, и целая пачка копий.

— Забудь и не думай об этом.

— Но он может найти памятник Ульрихсу, и что тогда?

— Да ничего, Юра! Человеку свойственно ошибаться!

— Да, это бы прокатило, если бы ее не убили! А так получается, что я намеренно скрыл от нее местонахождение семейного склепа…

— Если ты не забыл, могила гинеколога интересовала ее меньше всего! Это не ты, а она обманула тебя! И клад должен был находиться в склепе Краушенбахов! А она туда так и не попала…

Ланг не мог не заметить блеск в глазах Киры.

Они оба подумали об одном и том же.

— …но на улице ночь, — Кира словно закончила вслух его мысль.

Он был потрясен!

— У меня есть мощный фонарь… Одевайся потеплее, милая. На улице сыро…

23. Валюша Круль

— Девочки, как же я рада, что вы пришли! — воскликнула Валюша Передреева, когда ее мама ушла, оставив наконец подружек одних.

Валя лежала на диване уже часа три, с тех самых пор, как вернулась из города, где ей была проделана операция по восстановлению девственности. Маме она сказала, что ей нездоровится, болит голова, и в доме Передреевых установилась прочная тишина. Единственная дочка приболела, а это означало, что надо убавить звук работающего телевизора да и ходить по дому осторожно, не топать и не шуметь.

Валю родители любили безумно, и готовы были ради нее сделать все. Тем более сейчас, когда семья готовилась к свадьбе. Володя Круль был идеальным женихом и, как надеялись Передреевы, станет нежным и заботливым супругом для их дочери. Все в городе говорили о предстоящей свадьбе. Были разосланы приглашения важным людям из администрации Зульштата, собирались приехать и родственники из Германии. Свадьба предполагалась пышная и богатая, как и должно было быть, когда объединялись два состоятельных семейства. Отец Вали владел мясокомбинатом и сетью мясных магазинов в области. Мама была домохозяйкой и всю свою жизнь посвятила мужу и дочери.

Нина и Юля бросились к Вале, обняли ее так, словно подруги не виделись целую вечность.

— Так что сказал врач?

— Девчонки, вы не поверите, но девственность не была нарушена! — зашептала, возбужденно блестя глазами, Валя.

Она не умела лгать, но обстоятельства требовали, чтобы она скрыла правду от своих болтливых подруг.

…Пару дней тому назад ее на улице остановила девушка, сказала, что есть разговор о Круле. В «Чайной», что на окраине города, куда они приехали на такси, девушка представилась сестрой Олега Майстренко.

Валя так перепугалась, что вцепилась пальцами в скатерть, чуть не опрокинув стаканчик с салфетками.

— Вы сказали, что хотите поговорить о Володе.

— Я специально так сказала, чтобы привезти тебя сюда, — сказала девушка. — Меня зовут Василиса. И я не хочу, чтобы мой брат сел из-за тебя в тюрьму.

После того как Олег ее изнасиловал, Валя ходила в тонком белом свитере с высоким воротником, чтобы скрыть кровоподтеки на шее. Свое же отсутствие дома она объяснила родителям ночевкой у Нины с Юлей.

Оставалась одна проблема — чтобы до свадьбы зажили или хотя бы побледнели следы его пальцев на внутренней стороне бедер. Чтобы Володя в брачную ночь ничего не заметил.

Понятное дело, что писать заявление об изнасиловании она не собиралась — себе дороже. Тогда уж точно не будет ни свадьбы, ни вообще жизни. Но находясь в истеричном состоянии после пережитого, она поддержала желание подруг отомстить Майстренко. Это потом, когда Олега уже бросили в подвал и привязали цепями, она поняла, что ошиблась, что история эта грозит выйти из-под контроля. Но машина мести была уже запущена, и как выбраться из этой ситуации, уже не знал никто.

— Откуда вы узнали? — спросила Валя сестру Майстренко. — Он сам вам сказал?

Она нарочно так сказала, чтобы проверить, знает ли Василиса о том, что ее братец сейчас находится в подвале.

— Все зашло слишком далеко… Говорю открытым текстом. Никто не заинтересован в том, чтобы эта история получила огласку. У тебя на носу свадьба, так?

— Так.

— Твои подруги решили за тебя отомстить и заперли Олега в подвале, где он чуть не умер от голода и переохлаждения. Твоим подругам светит немалый срок.

Валя почувствовала, как на темечке ее зашевелились волосы. Ей стало страшно. Она вдруг представила себе заголовок местной газеты — «Невеста Круля была изнасилована водителем. Месть подруг могла закончиться для насильника трагично!» — и ей стало дурно.

— Что я должна сделать? Я уже сказала, что не собираюсь писать заявление… Как я могу помочь девочкам? Нанять адвоката и заплатить? Что? Мне нужно, чтобы в городе никто ничего не узнал.

— Олег пострадал, ему требуется длительное лечение, а это стоит денег.

— Вы хотите сказать, что я должна еще и заплатить? Олегу? Разве не достаточно того, что я не обращусь в полицию?

— Если тебе наплевать на своих подруг, то — пожалуйста, считай, что я тебе ничего не говорила. Уж как-нибудь, с помощью Ольги, ты знаешь, о ком я, мы поставим Олега на ноги. Но в отличие от тебя он-то свое заточение безнаказанным не оставит… Он подаст на твоих подруг в суд, я же сказала!

— Значит, я не пишу заявление, а он — напишет? Что за бред?

— Да ты и так бы ничего не написала. Из-за свадьбы.

— А вы дрянь, Василиса, — вырвалось у Вали, и глаза ее быстро наполнились слезами. — Оставьте их в покое!

— Десять тысяч долларов — и никакого дела о похищении человека не будет. А я за это дам тебе адрес одного знакомого гинеколога, который сделает тебе операцию по восстановлению девственности. Я и оплачу тебе ее. И тогда все останутся довольны. Володя Круль получит свою невесту целой и невредимой. Олег поправит на твои деньги свое здоровье. А твои подружки ограничатся тем, что заберут свои документы из медучилища и вернутся к себе домой, в свои деревни. Если же ты не согласишься заплатить, то твоих подруг посадят. Но пока будет идти следствие (а они не будут молчать!), весь город узнает о том, за что вы посадили моего брата на цепь! И тогда твой брак развалится! И Круль бросит тебя.

Понимая, что другого выхода нет, Валя сняла со своего банковского счета нужную сумму и вечером того же дня в той же «Чайной» вручила Василисе деньги в обмен на адрес и телефон гинеколога Тенгиза Папавы.

— Он предупрежден и ждет тебя. Скажешь, что от Василисы. Да, и вот что еще. Очень важно. Подружкам своим не рассказывай, что сделали операцию. Скажешь, если спросят, что была на приеме у гинеколога, что ездила в город и выяснилось, что девственность нарушена не была! Да-да, и такое бывает… И про меня тоже никому ничего не говори. Вообще обо мне забудь. Да и Олегу постарайся на глаза не попадаться. Он парень эмоциональный…

— Да сволочь он, ваш Олег! — не выдержала Валя.

— Нечего было жопой вилять перед ним, понятно? — грубо ответила ей Василиса.

Папаве Валя позвонила, договорилась на десять утра.

Поздно вечером позвонила Нина, спросила: «Как ты?» Вот тогда-то Валя и сказала, что утром едет в город, к гинекологу, «провериться»… На ее вопрос, как они сами, есть ли новости об Олеге, Нина ответила, что это не телефонный разговор, что она перезвонит.

Ночью Валя почти не спала, переживала, перерыла Интернет в поисках материала о гименопластике. Выяснила, что делают операцию под местной анестезией, что длится она в среднем пятнадцать минут и что вообще это обыкновенная процедура и ее не стоит бояться.

Вот так, настроившись, она рано утром, еще затемно, на своей машине отправилась в Саратов, нашла клинику, кабинет Тенгиза Папавы, который, услышав пароль «от Василисы», сделал ей операцию, не взяв с нее ни копейки.

Родителям же она сказала, что ездила в город к знакомому стоматологу, чтобы поставить пломбу.

Вернувшись домой, она почувствовала себя неважно, разболелись живот, голова, поднялась температура. Хотелось одного — полежать. Мама заварила ей чаю, заставила ее съесть омлет.

Сказать, что Валя почувствовала себя героем — это ничего не сказать! Она была уверена, что спасла своих подруг от тюрьмы! Еще она понимала, что Олег давно уже дома или у своей любовницы Ольги Михайловны, а может, уже и в больнице, где его лечат. Девчонки, наверное, сейчас трясутся в ожидании, когда за ними придут, арестуют… Они понятия не имеют, что об их судьбе уже побеспокоились…

Валя решила немного отдохнуть, поспать, а потом позвонить им и пригласить к себе домой, поговорить и успокоить.

И тут они сами приехали! Глазищи сияют! Значит, им что-то известно. Вот только что? Она решила это выяснить во время разговора. Сами все расскажут. Но первое, о чем они спросили почему-то, это результат ее поездки к гинекологу.

— Значит, не было изнасилования? — покачала с недоверием головой Юля. — Это невозможно… Он тебя так хватал… Повсюду синяки…

— Не смог, — с сознанием дела сказала Нина. — Не получилось у него, вот и все! Перенервничал мужик! Ну и слава богу! Это же отлично! Теперь бы все синяки сошли с тела — и все, можно выходить замуж! Но время еще есть.

— Девочки, а вы ничего не хотите мне рассказать? — спросила Валя шепотом. — Как Олег? Что с ним?

— Да мы для этого и пришли к тебе! Как будто ты не знаешь! Все! Олег на свободе, заявлять на нас не будет… И все благодаря твоей сестре! Валя, да расслабься ты!

— Сестре?

— Ну да, Василисе!

Валю при упоминании этого имени бросило в жар.

— Мы и не знали, что у тебя есть двоюродная сестра…

— Да? И что же произошло?

Нина и Юля переглянулись.

— Она что, тебе ничего не сказала? Но этого не может быть!

— Смотря что вы имеете в виду, — Валя выуживала информацию порциями.

— Ну как же… — Нина вдруг запнулась, в этот момент она поняла, что в жизни Валентины наступают черные дни. Что теперь, когда их с Юлей судьбы определены и им уже ничто не угрожает, и что самое страшное, что им пришлось пережить, это уход из училища, Вале еще только предстоит испытание. — Она пришла к нам, представилась твоей сестрой, сказала, что Олега надо наказать, что она решила действовать самостоятельно, что найдет хорошего юриста и заплатит ему, лишь бы Майстренко посадили…

— Как это?.. — Валя побледнела. — Во-первых, у меня нет двоюродной сестры Василисы. Во-вторых, даже если бы моя настоящая двоюродная сестра (ее зовут Катя, и ей всего шестнадцать лет!) и решила как-то мне помочь, то уж точно не стала бы заваривать эту кашу с заявлением и наказанием Майстренко у меня за спиной! Просто не посмела бы! Да как вообще можно затевать что-либо без моего согласия, да еще и накануне моей свадьбы?! И?.. И что она еще вам сказала?

— Она сказала, что посоветует тебе сделать операцию по восстановлению девственности… — проговорила Юля. — Боже мой, какой кошмар! Что она вообще такое сказала?! С одной стороны, она настаивала на возбуждении уголовного дела, хотела, чтобы Олега посадили, с другой — восстановление девственности… Взаимоисключающие темы! Если будет расследование, то об этом узнает весь город! И твой Круль узнает…

— Что, что она еще сказала? Чего она хотела?

— Да ничего… Она задавала нам вопросы, расспрашивала все о тебе, об Олеге…

— Понятно. Эта девица, Василиса, — мошенница. И к вам она приходила за информацией! С вас-то взять нечего, поэтому ее цель была — я! Или, я не удивлюсь, Ольга Михайловна!

И Валя рассказала подругам о своей встрече с Василисой, о десяти тысячах долларов, умолчав, однако, об операции.

— Получается, что нам она представилась твоей сестрой, а тебе — сестрой Олега. С тебя поимела десять тысяч баксов, и с Ольги наверняка тоже стрясла, пообещав не заводить дело против Олега…

— Кто она такая?

— Думаю, она каким-то образом узнала об Олеге, о том, что он в подвале, и решила сыграть на этом, запутав нас всех… — нервно захихикала Валя. — В одном она оказалась права. Деньги, мои деньги, разрешили все наши проблемы! Олега же в подвале нет?

— Нет! — одновременно ответили Нина с Юлей.

— Ольга вам хоть слово сказала?

— Да, она пришла к нам и заставила нас написать заявление… Принесла наши документы…

— Ну точно, ее тоже эта тварь развела на бабки… — Валя сжала кулачки. — Все на свободе, все счастливы, точка поставлена…

— Десять тысяч баксов — это, конечно, большая сумма, зато мы на свободе… Ты уж извини, подружка, но у нас таких денег нет, чтобы с тобой рассчитаться… Тем более что ты-то вообще ни в чем не виновата, это мы сами устроили… месть… — сказала Нина. — Может, и нехорошо так говорить, но все как-то обошлось…

Валя вздохнула, тряхнула головой. И правда, бог с ними, с деньгами! Главное, что свадьба не сорвалась, что никто в городе не узнает об изнасиловании, главное — Володя, и Олег не станет мстить девчонкам…

«Кто же она такая, эта Василиса?»

Вечером, после ужина, когда родители смотрели телевизор в гостиной, Валя незаметно вошла в кабинет отца, выдвинула ящик письменного стола, достала пистолет.

«Если вдруг что случится, — как-то раз сказал отец после того, как напали на дом знакомого фермера, находящийся на окраине города, — знайте, что здесь лежит пистолет. Он заряжен! Меня целыми днями дома нет, да и в городе часто остаюсь… Мало ли…»

Валя опустила пистолет в карман халата.

Пистолет был очень тяжелый, оттягивал карман.

«Где же тебя искать, Василиса?» — эта мысль не давала ей покоя.

Тенгиз Папава знает.

Она взяла телефон и позвонила ему.

— Добрый вечер. Это я, Валентина. От Василисы… У меня температура, может, осложнения какие после операции. Я приеду к вам завтра утром…

24. Ида

Ида вернулась домой поздно ночью. Бросила взгляд на дверь квартиры Киры и в который уже раз пожалела, что она здесь больше не живет. Что теперь не с кем поговорить по душам, некому рассказать о том, что происходит в ее жизни. Кира умела слушать, о чем бы ни говорила ей Ида, какие бы откровенно стыдные истории о себе ни рассказывала, она знала, что Кира никогда не осудит, что всегда будет на ее стороне. Конечно, почти все истории были похожи одна на другую: мужчины, мужчины… Но сегодняшнее свидание с Манвайлером было не похоже ни на одно другое.

Сергей Манвайлер — мужчина ее мечты, красавец, переполненный тайнами, человек, которого она боготворила и одновременно побаивалась, встретил ее так, словно они были знакомы давно. Казалось даже, он нисколько не удивился, увидев ее перед собой.

Восхитился. Начал говорить комплименты прямо с порога! Он, оказывается, слышал о ней, видел ее и вообще держал, что называется, в поле зрения.

Комната, куда она попала, была очень странной, служила одновременно кабинетом, спальней и гостиной. В малиновом полумраке Ида сумела разглядеть массивный письменный стол, кресла, журнальный столик с хрустальным графином на нем, в нише — укрытая темнотой кровать под красным бархатным балдахином… Все кругом наполнено роскошью, великолепием, вкусом к изящному. На стенах висят картины старых мастеров.

— Вот вы и залетели ко мне, как птичка в клетку. Но птичка дорогая, экзотическая. Откуда вы вообще взялись, Ида? В Зульштате так мало красивых женщин…

Она подумала тогда, что, если бы какой-нибудь другой мужчина расточал ей такие комплименты, она сочла бы их пошлыми и просто расхохоталась в лицо. Она-то сама все про себя знала, а потому понимала, что мужчина поливает ее медом красивых слов исключительно с целью уложить ее в постель.

А стихи? Кто до Манвайлера читал ей стихи? Да еще какие! Она потом нашла их в Интернете, узнала, кто автор… Искала по одной запавшей в душу фразе: «…Как осужденный, права я лишен Тебя при всех открыто узнавать…»

Он усадил ее в кресло, налил вина, сам сел на подлокотник и, касаясь губами ее шеи, зашептал ей на ухо:

«Признаюсь я, что двое мы с тобой,

Хотя в любви мы существо одно.

Я не хочу, чтоб мой порок любой

На честь твою ложился как пятно…»

За эти слова, за это отношение к себе, она готова была жить в этой комнате вечно, лишь бы быть рядом с ним, с этим странным мужчиной, влюбленным в нее (несомненно!) и одновременно держащим ее на расстоянии.

«Пусть нас в любви одна связует нить,

Но в жизни горечь разная у нас.

Она любовь не может изменить,

Но у любви крадет за часом час»…

Она закрыла глаза в ожидании поцелуя. И в тот миг, когда он провел своей рукой по ее щеке, губам, она вдруг поняла, что любовь действительно существует и что это она сейчас заставляет ее сердце биться сильнее, а душа ее наполняется радостью жизни.

«…Как осужденный, права я лишен

Тебя при всех открыто узнавать,

И ты принять не можешь мой поклон,

Чтоб не легла на честь твою печать.

Ну что ж, пускай!.. Я так тебя люблю.

Что весь я твой и честь твою делю!»

Ида выучила этот шекспировский сонет наизусть. И произнося отдельные фразы вслух, покрывалась мурашками счастья, вспоминая волшебные минуты, проведенные с Сергеем в его комнате.

Кто знает, как и чем закончилось бы это неожиданное, случившееся благодаря ее храбрости и одновременно отчаянию свидание, если бы тогда вдруг не прозвучал такой современный и грубый телефонный звонок, положивший конец тому, что еще и не успело начаться?

Очнувшись, словно придя в себя от наваждения, Сергей, взяв трубку и послушав, сказал кому-то сквозь зубы:

— Я тебе перезвоню.

И все. Все закончилось. Сергей встал, прошелся по комнате, а потом и вовсе включил верхний свет. Сел напротив нее.

— Ида, не думаю, что я имею право задерживать вас здесь, вероятно, вы заглянули ко мне по счастливой для меня ошибке, и мне очень жаль, что все так, как есть… Однако, учитывая то обстоятельство, что время сейчас трудное, а вы, я знаю, не замужем и сами зарабатываете себе на жизнь…

Ида почувствовала, что краснеет. Что он собирается ей предложить? Уж не принял ли он ее за проститутку?

Она ощутила, как щеки ее начинают покалывать от прилившей к ним крови.

— …не могли бы вы оказать мне одну услугу? За вознаграждение, само собой разумеется.

Она подняла на него взгляд. Манвайлер был спокоен. Может, он собирается предложить ей работу?

— Заранее прошу меня простить, если мое предложение покажется вам непристойным… На мой же взгляд, в нем нет ничего такого…

— Сергей, в чем дело? — Ида тоже как будто протрезвела, пришла в себя, теперь и ее голос звучал, как обычно, звонко, дерзко и иронично. Она всегда так разговаривала с мужчинами. — Надеюсь, вы не собираетесь меня оскорбить?

— Боже упаси, Идочка! Да вы, я вижу, напуганы! Речь идет о свадебном торте! Вы слышали, наверное, что в моем ресторане идет подготовка к свадебному торжеству моего хорошего друга, Володи Круля…

— Но я не кондитер! — удивилась Ида.

— Вы не дослушали меня, Идочка… Праздничный торт-сюрприз! Девушка из торта! Теперь понимаете? Я сейчас как раз ищу красивую девушку, которая в нужный момент эффектно бы появилась из торта! В роли ангела, например.

— Вы шутите, Сергей?

— Пятьдесят тысяч рублей — хорошая цена. Я готов заплатить вам прямо сейчас.

…Ида не помнила, как оказалась на улице. Прохладный ночной ветер остужал щеки. Рассказать кому — не поверят, скажут, что она все придумала. А это жестокая правда. Вместо свидания с красавцем-мужчиной — деловое предложение, да еще какое! Так унизить ее…

Домой она почти бежала, не чувствуя ног, несмотря на высокие каблуки!

Дома после душа легла и закрыла глаза. В голове ее все смешалось, она никак не могла понять, что же все-таки произошло. Уж лучше бы он ее изнасиловал или, во всяком случае, начал бы к ней приставать, целовать. Это было бы естественно, учитывая, что она сама первая к нему пришла.

И зачем тогда было читать ей стихи? Намекать на то, что она ему нравится, что он влюблен в нее… «Признаюсь я, что двое мы с тобой, Хотя в любви мы существо одно…»

Он мог бы сразу, едва увидев ее, предложить ей работу. Зачем ему было касаться рукой ее лица? Неужели лишь для того, чтобы подчеркнуть ее красоту?

А что если он на самом деле к ней неравнодушен и не смеет сказать ей об этом, но чтобы как-то удержать ее подле себя, привязать к себе хотя бы на время, он придумал этот праздничный торт? Может, ничего такого у него в планах и не было, и эта мысль пришла к нему, когда он разглядывал ее в полумраке своей комнаты? Так бы она просто ушла и все. А вот если бы она согласилась принять его предложение, то они встретились бы еще несколько раз…

Какая же она дура, что вспылила и ушла. И какая досада, что Кира теперь живет у Ланга и не с кем поговорить, некому рассказать о Манвайлере!

Она была уже в ночной рубашке, когда в дверь квартиры позвонили. Набросив халат, она пошла открывать. Посмотрела в глазок, увидела одного из своих любовников — владельца санатория «Лесной» Егора Федорова.

— Открой, я знаю, что ты дома.

Он сказал это тихо, но как-то властно, и голос у него при этом был грубым, хриплым, он словно прорычал.

— Быстро! Ну?!

— Егор, ты что, с ума сошел? Ты зачем пришел ко мне домой? У нас был уговор!

— Открывай немедленно! Тебя едут арестовывать! Одевайся и выходи!

Она распахнула дверь. Егор был пьян и бледен. Он оперся рукой о косяк, поддерживая свое большое тяжелое тело, словно ему было трудно стоять, и при этом тяжело дышал.

— Что случилось?

— Ты дура, что ли? Быстро надела куртку и пошли со мной, машина внизу.

— Ты с водителем?

— Да какой на хрен водитель?! Я что, не довезу тебя сам до «Лесного»? Всего-то пять километров! Быстро, расскажу все по дороге!

Она поверила ему. Егор был человеком серьезным и очень осторожным. Женатый, семейный, он, однако, вот уже три года встречался с Идой тайно, и не в своем санатории, где для этого были, казалось бы, все условия, а в небольшом домике, о котором мало кто знал и который был куплен в самый разгар их романа специально для свиданий. Дом раньше принадлежал другу Егора, который продал его перед тем, как уехать жить в Германию, и находился на высоком берегу Волги, в очень тихом и живописном месте. Егор предложил оформить дом на Иду, но она не захотела. Этот подарок должен был бы привязать ее к Егору, а ей хотелось оставаться свободной. Поэтому дом записали на брата Егора, человека верного и преданного ему, к тому же занимавшего должность директора санатория.

Ида поняла, что случилось что-то ужасное, раз он сам приехал за ней. Да еще и ночью.

Надев джинсы, свитер и куртку, прихватив документы и деньги, Ида выбежала из квартиры и последовала за Егором, то и дело подгоняющим ее: «Быстрее, быстрее!»

Они сели в машину и покатили к объездной дороге, к лесу, откуда можно было добраться до санатория более коротким путем.

— Ты была сегодня у Манвайлера? — спросил Егор, не отрывая взгляда от освещенной фарами лесной дороги.

— Да… — Она поняла, что лгать в той ситуации, в которой она сейчас находилась, было бы глупо. И поспешно добавила: — Он предложил мне работу. Ты что, в ресторане был?

— Да, я видел, как ты вошла в ресторан, я как раз стоял возле окна, ждал одного человека, который сильно опаздывал… Смотрю — ты. Я вернулся за столик, уверенный, что увижу тебя, когда ты пройдешь в зал… Нет, я понимал, конечно, что ты ко мне не подойдешь… Но прошло время, а ты не появилась. Тогда я вышел, спросил у хостес, не видела ли она тебя…

— Кого-кого спросил? Не поняла.

— Хостес, Таня Курбатова.

— Администратор?

— Манвайлер просит называть ее на европейский манер — хостес… — раздраженно пояснил он.

— Может, ты объяснишь, что происходит и зачем ты мне рассказываешь о какой-то там хостес? Ты что, везешь меня в лес, убивать?

— Дура! Сашка Баэр убит. И есть свидетели, которые утверждают, что видели тебя, когда ты поднималась по лестнице наверх.

— Как убит…

— Вот я и подумал, может, ты знаешь, как он убит?

Машина резко затормозила. Егор повернулся к Иде, включил свет, освещая ее перепуганное лицо.

— У него кабинет наверху.

— Наверху? Я была на третьем этаже, у Манвайлера, мы разговаривали с ним о работе…

— У Сашки на втором этаже студия, мастерская… Словом, он там работал и иногда ночевал!

— И?..

— Тебя ищут, Ида.

— Да расскажи подробнее. Что случилось? Как и когда его убили? А где в это время был Манвайлер? Кто обнаружил труп?

— Приехал один человек на серебристом «Мерседесе», номера московские, какой-то важный гость, Таня сказала, что он спросил Сашку. Она поднялась к нему, чтобы сказать ему об этом, открыла дверь и увидела его на полу, в крови… Его зарезали. В боку торчит нож, красивый такой, японский… У Манвайлера такие ножи на кухне, повар заказал их прямо из Японии. Острейшие ножи.

— А почему меня-то ищут? Когда это случилось?

— Где-то в половине первого.

— Так я была уже дома!

— Я верю тебе. Приехала полиция, прибыл прокурор Петров, следователь Липченко, они все поднялись наверх… Ресторан закрыли, начали всех допрашивать. Мне удалось уйти через кухню, сам не знаю, как получилось… Уже на улице я позвонил Тане, спросил, как дела, она сказала, что ты была наверху и что она рассказала об этом Липченко… Вот я и рванул к тебе. Так что у тебя было с Баэром?

— Ничего!

— Значит, ты была, говоришь, у Сергея? Он сам тебя пригласил или ты по своей инициативе решила в посудомойки податься?

— Сама пришла… — Она прикусила губу. — Он всегда нравился мне… Настроение было такое… не знаю как тебе сказать, но врать не буду. Просто поднялась к нему и все.

— Ну и шлюха же ты. — Егор отвернулся от нее. — Мужиков тебе мало…

Он явно собрался сказать ей еще что-то оскорбительное, она почувствовала это и прикрыла ему рот своей ладонью:

— Не надо, Егор. Тем более что ничего не было.

— А он не удивился твоему визиту?

— Удивился. Но, думаю, все понял. Был вежливым… Стихи читал. Потом вдруг предложил мне поработать на свадьбе Круля девушкой из торта.

— Чего-чего?

Ида объяснила.

— И пообещал мне за это пятьдесят тысяч рублей.

Егор присвистнул.

— Нехило, я тебе скажу. И что ты — согласилась?

— Я повела себя как полная дура. Ушла, хлопнув дверью, типа обиделась. А потом, уже дома, решила, что он просто хотел мне дать заработать…

— Пятьдесят тысяч рублей? Ты не ошиблась, девочка? Такие деньги за такую работу не предлагают…

— Говорю как есть. А ты что, думал, что это я прирезала Сашу? За что? Да мы с ним практически не знакомы! А что Сергей? Как он?

— Я его не видел. Может, и меня сейчас ищут. Свидетелей-то полный ресторан, все скажут, что я был и исчез. Как Танька сказала, что тобой заинтересовались, так я сразу к тебе… Ладно, поехали.

Он включил фары, яркий сноп света прорезал розоватые ровные стволы сосен. Ида открыла окно, вдохнула свежий прохладный воздух.

— Ну и ночка выдалась… — сказала она, доставая сигарету.

25. Петров. Липченко

— Проходи, Вадим. Все мои спят… Макс уехал, мы его утром еще проводили.

Уже под утро, после нескольких часов следственной работы в ресторане «Манвайлер», где произошло убийство Александра Баэра, прокурор Валерий Петров пригласил своего друга следователя Вадима Липченко к себе домой, поужинать, поговорить. Слишком уж много произошло за последние дни, было что обсудить.

По дому старались идти бесшумно, чтобы не разбудить Настю и Лилю. Зашли на кухню, плотно закрыли за собой дверь, включили свет.

— Знаешь, глядя на твою кухню, мне тоже хочется семью, чтобы ужин, чтобы дети, чтобы любимая жена…

— Так женись! Какие вопросы? Ладно, садись…

Валерий поставил на стол водку, достал банку с солеными огурцами. На кухню заглянула, кутаясь в теплый халат, заспанная Настя.

— Привет! — сказала она. — Ужинаем или уже завтракаем? Время половина четвертого утра.

— Да мы замерзли, устали… голодные, — сказал Петров. — Ты уж извини, что разбудили. Старались не шуметь.

— Валера, может, супа горячего, куриного?

— Мы не против, да, Вадим?

Вадим устало улыбнулся.

— Я только у вас и ем домашнюю еду, — признался он.

Настя разогрела суп, разлила по тарелкам, поставила на стол сковородку с горячими котлетами и ушла спать.

— Все тихо? — спросил Валерий, когда они остались вдвоем. Визит неизвестной девушки в красном сарафане и все события, с ним сопряженные, не давали ему покоя.

— Тихо, — понимая его с полуслова, кивнул головой Липченко.

— Самойловы никак не проявились?

— Говорю же — все тихо. Но история очень странная. Чтобы вот так, средь бела дня в дом к прокурору пришли родственники арестованной, со свертком якобы с деньгами, с какой-то мошенницей, и потребовали ее освобождения… Бред! Если бы эту историю мне рассказал кто-то другой, а не ты, Петров, ни за что не поверил бы.

— Считаешь, что я смалодушничал, испугался и повел себя как идиот?

— Ты меня уже об этом спрашивал. Нет, я так не думаю. Мы не знаем, откуда ветер дует, кто все это придумал, но тебе сейчас такая шумиха ни к чему, это правда. И, согласись, все это сделано очень грубо. Я бы даже сказал — по-дилетантски.

— Но сработало же!

— Да уж…

— Что делать с Эммой? Может, это не она убила свою сестру? Может, кто-то другой? Хотя… Что я такое говорю? Мало того, что отпечатки ее пальцев на ноже, так еще и ее признание! Но мне на самом деле женщину очень жаль.

— Даже мне не сказал, что она нравится тебе… — улыбнулся Вадим. — И где ты ее увидел-то? Откуда знаешь?

— Да я ее каждый день видел, на улице. Не знаю, как тебе объяснить… Настя — это жена, понимаешь, близкий и родной человек, а Эмма — просто мечта, очень красивая женщина. И мне на самом деле не хочется, чтобы ты довел дело до суда, чтобы ее посадили. Вот мы сейчас с тобой сидим в тепле и комфорте, а ее ждет тюрьма… Скажи, что мы можем для нее сделать?

— Сам знаешь. Твое здоровье! — Липченко чокнулся с Петровым и выпил водки. Захрустел соленым огурцом.

— Неужели Ерохина нашел?

— Нашел. Завтра мы с ним встречаемся в лесу, на нефтебазе. Там можно будет спокойно все обсудить.

— И он действительно за деньги отсидит срок за Эмму? Не представляю себе, как это реально можно сделать…

— Да все ты представляешь. Брось, Валера. Ты все правильно делаешь. Твоя Эмма — не преступник по большому счету. Если бы со мной такая история приключилась, не знаю, как я бы себя повел. Или ты, к примеру, свою Настю с Максом застал. С Максом, с братом твоим…

— Макс… Я и так его чуть не заподозрил в подлости и предательстве… Едва с ума не сошел, когда услышал от этой девицы про Эмму. Я же только Максу о ней рассказывал, а он мне браслет дал… Понимаешь, такое впечатление, будто в комнате, пока мы с ним говорили, еще кто-то был и все слышал… Я не хотел думать на Макса, но как-то само думалось.

— Ты не уходи от темы… Как бы ты поступил, если бы Настю свою застал с Максом?

— Может, я сам бы тогда застрелился… Честное слово. Или сердце бы мое разорвалось, я не смог бы это принять, осмыслить… После такого предательства теряется смысл жизни, и все остальные годы ты будешь ждать удара в спину…

— Вот и я о том же.

— Ты мне скажи, как Ерохин объяснит в своем признании мотив убийства?

— Скажет, что встречался с Леной, что они были любовниками, потом узнал о ее измене, проследил за ней, вошел в квартиру, увидел ее с Самойловым и зарезал, все! Но это я так, схематично, что в голову пришло. Понятное дело, что я все хорошо продумаю, объясню ему. Поработаю над этим, не переживай. А ты денежки готовь… Если хочешь свою красавицу спасти — плати Ерохину. Сидеть за других — его профессия.

Петров почувствовал неловкость за этот разговор. Получается, что он сам, своими руками толкал Липченко на должностное преступление. На подкуп человека, не имеющего вообще никакого отношения к убийству сестры Эммы. Хотя если посмотреть на это дело с другой стороны, то он спасает, возможно от смерти, молодую женщину, находящуюся сейчас на грани нервного срыва, на той тонкой грани, с которой можно легко слететь в пропасть и уже больше никогда не подняться.

— Ну что, товарищ прокурор, теперь поговорим о нашем общем деле? Что-то в нашем городе стало как-то неспокойно… Зульштат — и убийства. Сначала Маша Тропинина, гостившая у тетки. Теперь вот Саша Баэр. Какие страсти кипят… Что он мог такого сделать, что его убили? Я сегодня опросил многих посетителей ресторана — никто ничего не видел…

— …кроме Курбатовой. Она видела, как наверх, предположительно часа за два до убийства, поднялась Ида Зийбель.

— Мои люди поехали к ней домой, но ее там не оказалось.

— Ида Зийбель, — задумался Петров. — Вряд ли ее могло что-то связывать с Сашей. Во-первых, он совсем мальчик, во‑вторых, небогат, несолиден, так скажем. Иду интересуют состоятельные взрослые мужики, думаю, что она заходила все-таки к Манвайлеру. Но к убийству она не имеет никакого отношения. Я в этом просто уверен.

— Допросить-то ее нужно! Если она была наверху, то могла видеть, кто заходил или, наоборот, выходил от Баэра. Или что-то слышала. А Манвайлер… Тоже темная лошадка. Вот до сих пор не могу понять, зачем ему нужно было открывать ресторан здесь, когда он живет в Саратове? Что за блажь — потратить кучу бабок на восстановление этого особняка! Хотя, с другой стороны, может, он все как раз правильно и делает в отличие от нас. Была у человека мечта восстановить графский особняк, открыть здесь ресторан, и он это сделал. Везде успел, и адвокат, говорят, блестящий, и ресторатор тоже…

— Но экономист плохой. Сравни выручку самого захудалого саратовского ресторана с нашим Зульштатом? У нас маленький город, народу мало…

— Ты видел, что с ним творилось, с Сергеем? Он просто убит. Ведь этот ресторан они оформляли вместе с Баэром, Саша все продумал — архитектуру, дизайн, даже потолки лепные сам, говорят, собственноручно делал. И светильники тоже заказывали по его эскизам. Талантливый молодой человек был. Тоже, говорят, жениться собирался.

— За что его могли убить? Не представляю… Столько времени мы сегодня с тобой потратили в ресторане, стольких людей опросили, а результат — ноль.

— Послушай, Вадим… Маша Тропинина. Ты же знаешь, когда обнаружили ее труп, меня в городе не было, я был в Подлесном, там в погребе одного заброшенного дома…

— Знаю, там нашли труп местного алкаша, Зименкова… Так он же себе, кажется, шею сломал, когда залез в подвал, наверняка искал чем поживиться…

— Я не об этом. Просто меня не было на месте преступления.

— Ее нашли на берегу Графского озера. Застрелили из пистолета «макаров». Пуля попала прямо в сердце, стреляли с близкого расстояния. Но убийство произошло где-то в другом месте, поскольку рядом с трупом не было ни следа крови… Мы предполагаем, что ее привезли на озеро. Хотели, скорее всего, утопить труп, да кто-то, видимо, помешал… Или убийца передумал.

— Что показала экспертиза?

— Молодая, здоровая, не курила и не пила, наркотиками не увлекалась. В желудке ее нашли яблочный пирог, груши и вишневое вино. Мы выяснили, что ужинала она дома, тетка ее предъявила и остатки пирога, и вишневую наливку в буфете.

Экспертиза показала, что незадолго до смерти Тропинина имела половой акт с мужчиной. Но вот с кем она встречалась, кто это мог быть — мы пока не выяснили.

— Значит, все-таки мужчина…

— Да она девка красивая! Брюнетка, белая кожа, стройная… Валера, ты чего так на меня смотришь?

— Вообще-то ты сейчас описал ту девицу в красном сарафане, кстати говоря, она назвалась Василисой, но это, понятно, придуманное имя…

— Маша Тропинина — твоя мошенница?

— Не знаю, я же ее не видел!

— Завтра я покажу тебе снимки… Удивляюсь, как это мы раньше не подумали об этом? Хотя я знаю. Людмила Роут — достойнейшая женщина! Да мне бы и в голову не пришло связать ее имя с преступницей, нагревшей тебя на такие бабки! И очень хочется думать, что это все-таки не она.

— Но ты же сам говорил мне, что она, со слов ее тетки, искала клад в склепах.

— Ну да… Да мало ли кто ищет клады? Это не преступление.

— Да… ты прав… Просто мне сейчас повсюду будет мерещиться эта Василиса. Ладно… Завтра я посмотрю ее фотографии, полистаю материалы дела. А теперь спать… Завтра будет тяжелый день…

— Да, и мне пора…

— Да нет, я не к тому… Ты же знаешь, здесь есть комната в полном твоем распоряжении, дом-то огромный! Я сказал Насте, чтобы не меняла каждый раз постель, там же никто, кроме тебя, не спит. Макс жил в другой комнате… Поспи, отдохни. Утром Настя покормит нас завтраком.

— Валера, и все-таки… кто мог подслушать ваш разговор? «Жучков» — то в доме нет, это железно, мои люди все проверили.

— Ну, не знаю… Не Лиля же подслушала и устроила весь этот цирк…

— Нет! Я не это имел в виду. И на Макса твоего тоже не думаю, потому что это полный бред. Но кто-то же знал о браслете, деньгах и о твоей симпатии к Эмме Самойловой!

— Да я и сам уже голову сломал.

— Ладно, я пошел… Устал…

— Тебя проводить?

— Нет, я знаю, куда идти.

Когда шаги Вадима стихли, Валерий подошел к окну. Сиреневый туман плыл по улице Зульштата, окутывая пышные кроны деревьев, крыши домов. Близился рассвет. Скоро люди начнут просыпаться в своих постелях, в домах запахнет кофе, кто-то отправится на работу, а кто-то останется дома — заниматься детьми, варить варенье, полоть грядки…

А он, прокурор города Валерий Петров, сгорал от стыда за свою слабость, трусость, страх перед мошенниками. Он, Валерий Петров, человек, который ни разу в жизни не преступил закон, никогда не брал взяток и, самое главное, был чист перед собой и перед своей семьей. Как могло случиться, что взял и отдал мошеннице, просто девчонке, кучу денег? Причем деньги были Настины, она заработала их сама, в Москве. Настя все-таки удивительная женщина. Так спокойно отнестись к потере тридцати тысяч долларов! Она же еще его и успокоила и поддержала, мол, ты правильно все сделал, Валера, что деньги отдал…

Что вообще произошло и происходит? И кто его враг, кто устроил весь этот спектакль? И снова вопрос. Который просто не давал ему покоя, который лишил сна: кто мог знать о его неравнодушном отношении к Эмме Самойловой? И о браслете?

Может, Липченко? Это же его люди проверили дом на наличие подслушивающих устройств. Сколько раз он ночевал здесь? Много раз. Ему и комнату выделили, по-свойски, по-дружески…

От этой мысли Петрову стало еще тяжелее на душе.

Он согрел себе чаю, выпил чашку и пошел спать.

Однако буквально через несколько минут ему позвонили и сообщили, что свора бездомных собак разбудила под утро Марину Ивановну Тимохину, два дня тому назад обратившуюся в полицию с заявлением о пропаже своей дочери. Женщина вышла на улицу и обнаружила прямо у ворот труп Лены.

— Вот и поспали, — пробормотал он и пошел будить Липченко.

26. Маша

Надо было поскорее уезжать из этого благословенного города дураков. Василиса с ее красными блузками и сарафанами должна исчезнуть, раствориться бесследно.

Чтобы не подставить тетку, нужно, во‑первых, изменить свою внешность, во‑вторых, вызвать такси не к ее дому, а, скажем, к зданию администрации. Пусть те, кто рано или поздно займется ее поисками, думают и гадают, кто она такая, где жила, у кого. А она спокойно вернется домой, в большой город с большими возможностями.

Она так и сделает, вот только навестит сегодня одного господина, тряхнет его как следует…

Уж этот точно заплатит. Ему-то огласка может вообще разрушить всю его жизнь, не говоря о бизнесе. При мысли о встрече с Манвайлером Маша даже потерла руки, предвкушая удовольствие. Работы на полчаса — прийти к нему завтра утром в его роскошный ресторан и забрать деньги, тем более что все оговорено. Он и спорить не стал. Улыбнулся в ответ на ее предложение, нервно так кивнул головой, мол, да, конечно, сказал, что ему нужны сутки, чтобы собрать двадцать тысяч евро. А что, денег у него много, если что — у женушки своей, художницы известной, займет. Так что это дело, можно сказать, в шляпе!

Ну и перед самым уже отъездом нужно будет попрощаться с Лангом, высказать ему в лицо все, что она о нем думает. Надо же, решил ее обмануть! И думал, что она ничего не заметит… Скотина!

…Закрыв за теткой дверь на ключ и два засова, поздно вечером Маша расположилась на диване, куда высыпала все добытые ею невероятным, фантастическим способом деньги.

Та легкость, с которой она действовала, была сестрой дерзости, которую она взрастила в себе, живя рядом с родителями-неудачниками. Желание поскорее оторваться от них и зажить своей, свободной, жизнью, полной интересных событий и приобретений, — было ее целью.

Она отлично понимала, что делает и что ей может быть за это. Но разве случайно она оказалась под землей, провалилась, по сути, в тоннель, прорезавший недра Зульштата! Кто-то там, наверху, словно руководил ею, толкал в спину и приводил ее, блуждающую по тускло освещенным фонариком коридорам, к домам, в которых жили или работали ее будущие жертвы. Кто знает, может, много лет назад подземные пути соединяли дома и судьбы людей, каким-то таинственным образом связанные между собой. Возможно, это было политическое сообщество или религиозное, а может, горожане Зульштата вырыли этот тоннель в страхе перед инопланетянами?

От этих мыслей просто захватывало дух!

Было во всем этом и кое-что мистическое, ирреальное, потустороннее. Пусть и замешанное на человеческой лжи и эгоизме. Взять хотя бы Ланга…

…Она тряхнула головой. О Ланге — отдельный разговор.

Сейчас — деньги. Итак…

27. Жорж

Перепуганный насмерть Жорж, не обнаружив труп девушки в своей секретной комнате, находясь в шоковом состоянии оттого, что его тайна, грозящая тюрьмой, раскрыта, отдал ей все, что находилось в сейфе.

Маша выложила из пакета «клубную» выручку, пересчитала. Получилось двадцать три тысячи долларов, девять тысяч евро и семьдесят тысяч рублей! Плюс огромное количество разноцветных таблеток!

Открыв свою тетрадку, она записала «Гонорар Жоржа» и напротив — общую сумму. «Нехило».

И улыбнулась при мысли, как же он, наверное, удивился, когда на следующее утро после такой вот безумной страшной ночи разоблачения и лишения всего своего «честно нажитого» богатства, после встречи с бесшабашной девчонкой, дочкой или племянницей самого дьявола, он обнаружил дурно пахнущий труп своей жертвы на том же месте, где и потерял. Вот интересно, что он с ним будет делать? Закопает где-нибудь в лесу или привезет под окна ее дома? Подкинет родным?

28. Рита и Костя Самойловы. Петров

Два ослика печальных плюс один перепуганный насмерть прокурор.

Костя и Рита отдали, не торгуясь, один миллион рублей плюс согласились участвовать в спектакле, разыгранном в доме прокурора Петрова.

Работа грубая, сопряженная с большим риском, учитывая, что Маша понятия не имела, как отреагирует прокурор на появление в его доме странной троицы. Она руководствовалась лишь тем, что, проникнув по тоннелю в дом прокурора и подслушав разговор Петрова со своим братом Максом, оказалась посвященной сразу в две его тайны: влюбленность в Эмму и покупка у Макса дорогого браслета. Кроме того, подслушивая разговоры в семье, она узнала, что Петров в общем-то, добрейшей души человек и, скорее всего, не хапуга, однако обеспокоен тем, что в городе его считают взяточником из-за бьющего в глаза дорогого дома! Эта информация тоже оказалась полезной.

Итак, понимая, что Петров будет шокирован ее появлением и обескуражен, больше того, травмирован собственными подозрениями о причастности ко всей этой опасной игре Макса, она надеялась на благополучный исход дела. В крайнем случае она бы просто сбежала (главное — оставить все двери и ворота открытыми)! А уж как выпутывались бы из этой истории Самойловы, ее вообще не интересовало. Тем более что существовала все же большая вероятность того, что Петров сделает все возможное, чтобы Эмме Самойловой попросить минимальный срок, а то и вовсе придумает какой-нибудь сложный ход, в результате которого ее отпустят.

Теперь браслет. Дорогой, роскошный. Ну и бог с ним, с браслетом, она и не надеялась, что он так просто расстанется с ним. Хорошо, что он отдал ей деньги!

Она записала общую сумму, вырученную ею за это дельце: миллион рублей плюс тридцать тысяч долларов.

29. Ольга Михайловна. Валя

Сколько же грязи в одном маленьком городке?!

Местный половой разбойник, для которого изнасиловать девушку означает в очередной раз самоутвердиться. Моральный урод. Насколько красив внешне, настолько испорчен, развратен и подл внутри. Опоил девственницу, усыпил и изнасиловал, да еще накануне ее свадьбы. Это ли не подлость? И никто бы не узнал, как решили ему отомстить ее отчаянные подружки, если бы она в одно прекрасное утро из тоннеля не выбралась в подвал медицинского училища, где и увидела прикованного цепями Олега Майстренко! Расспросив его, она вышла на девчонок — Нину и Юлю, поговорила с ними, узнала все, что ей нужно было о жертве насилия — Вале Передреевой, о самом Олеге и его нежной и прочной привязанности к Ольге Вальтер, и полная картина событий и фактов подсказала ей, как действовать дальше, на какие психологические рычаги давить.

Когда речь идет о преступлении, преступнику надо обещать избавление от наказания.

Все было элементарно. Ольга готова была заплатить за то, чтобы Олега не обвинили в изнасиловании.

С девчонок, упрятавших Олега в подвал, было взять нечего. А вот с Вали, единственной дочери состоятельного папаши да еще напуганной предстоящей свадьбой (девственности-то она лишилась), можно было содрать прилично. А в качестве компенсации Валя получила знакомство с очаровательным Тенгизом, гинекологом, хорошим знакомым Маши, который благодаря Машиному денежному переводу восстановил Валюше девственность.

И все остались в выигрыше!

Олег Майстренко выбрался на свободу.

Ольга Вальтер получила своего любовника.

Девочки-студентки избежали суда и тюрьмы, заплатив за свое преступление лишь уходом из училища.

Валя снова стала девственницей, успокоилась и теперь готовится к свадьбе (Круль же получит высококачественную невесту).

А Маша получила свои «комиссионные». «Гонорар Майстренко» составил миллион рублей от Вальтер плюс десять тысяч долларов от Валюши. Очень даже неплохо!

…Маша собрала все деньги в стопки, перетянула тонкими цветными резинками, сложила в свою спортивную сумку, застегнула ее на молнию, вышла с ней во двор. Красивый фонарь освещал палисадник, скамейку со столиком, часть сада и вход в сарай. Маша толкнула дверь сарая, вошла туда, включила свет. На полках блестели еще чистенькие, наполненные свежим вареньем и компотом баночки. Красота! Это зимой они покроются слоем пыли, мышиным пометом…

Маша прошла в глубь сарая, где над крышкой входа в погреб на стене был вбит толстый металлический крюк. Вот на него-то она и повесила сумку за ручки. Сверху на сумку пристроила старые мужские куртки, полностью скрыв ее. В этом темном углу уж точно никто не станет искать деньги. Да и кто? Когда? Завтра утром она сходит к Манвайлеру, потом к Лангу, и все — можно заказывать такси!

Она вернулась в дом. Включила телевизор.

Как хорошо, что ее здесь, в Зульштате, практически никто не знает в лицо. Вот что значит хорошо шифроваться. Зачем общаться со случайными людьми? Ни мамины соседки, никто толком ее не видел. Начались бы расспросы, куда она уходит, с кем общается. Не завела ли себе подружек, кавалера?

Хотя… Возможно, кто-то ее и запомнил. Именно из соседей…

А может, прямо сейчас уехать? Выйти на площадь, ну и что, что ночь? Вызвать такси и вернуться домой? Пока не поздно, пока никто из тех, кто ее мог видеть и помнить именно как племянницу Людмилы, не связал ее с теми событиями, инициатором которых она стала?!

Чувство опасности и страх обрушились на нее неожиданно и с опозданием, и все содеянное ею, все ее чудовищные по своей нелепости, подлости и цинизму действия последних дней пребывания в Зульштате заставили ее сердце биться так, как если бы ее только что приговорили к казни.

Словно в кинотеатре, где она смотрела веселую комедию, повеяло смертью, и все вокруг, включая зрителей и комических персонажей на экране, приобрело зловещий вид и смысл. Леденящий душу страх застыл на их лицах, тучами заволокло киношное небо, а зрители и вовсе бросились врассыпную из зала, боясь надвигающейся катастрофы…

На подкашивающихся ногах она подошла к кухонному буфету и достала графин с вишневой наливкой. Налила полную рюмку и залпом выпила. Затем еще одну. Закусила яблочным пирогом и грушей. Через некоторое время вишневая наливка ударила в голову, расслабила колени и на какое-то время сделала все вокруг розовато-вишневым, нестрашным.

Она позвонила Лангу и договорилась с ним о завтрашнем свидании.

Утром Маша проснулась, приняла душ, выпила чашку кофе, надела белую кружевную блузку, серую шелковую юбку и вышла из дома.

Сергей Манвайлер принял ее в своем кабинете на третьем этаже собственного ресторана.

— Вот, все, как договаривались — двадцать тысяч евро, — он достал деньги, большим пальцем правой руки согнул толстую пачку банкнот и виртуозно — фррр! — пролистал, демонстрируя их внешнюю подлинность.

Лицо при этом у него было печальным, с оттенком презрения и брезгливости.

— Я могу рассчитывать на ваше молчание? — спросил все с той же неприятной миной Манвайлер у Маши.

— Безусловно, — ответила она, стараясь своим лицом скопировать эту его отвратительную рожу. Жалко, подумала она, что его не видят сейчас все те, кто считают его красавцем. Любого стошнило бы от этого мерзкого, противного лица!

Она вышла из ресторана на улицу, на свежий воздух и глубоко вздохнула. Ну вот, кажется, и все!

Она стояла в самом центре города, неподалеку от городского клуба и здания администрации, на прохладном еще утреннем асфальте и словно чувствовала под собой подземные пустоты тоннеля, поистине золотого тоннеля, так сильно изменившего ее жизнь. Кто знает, может через год, а то и раньше она вернется сюда и снова спустится в тоннель, многие коридоры ведь еще не исследованы. И наверняка один из маршрутов тех, кто был автором этих подземных ходов, обрывался под зданием администрации, которое раньше называлось иначе, но всегда было вместилищем представителей городского правления. Тайны этих людей наверняка посерьезнее тех тайн, которые она расколола как орешки, шутя, играя, этим летом.

Оставалось только распрощаться с Лангом, Циннобером.

При мысли, что, только увидев ее на пороге, он посмотрит на нее определенным взглядом, возьмет за руку и потянет за собой, она возбудилась.

Суетливый, вечно потеющий и неуверенный в себе Ланг был в постели ее рабом и выполнял все ее желания. Она была уверена, что в другой своей жизни он весьма скромен и, возможно, вообще не способен на активные действия. Но с Машей он становится безумным, беспринципным, подчиняющимся исключительно природным инстинктам и Маше. Находясь в его неуютной, по-мужски неприбранной и захламленной квартире, на непростиранных простынях, Маша отдавалась Цинноберу с какой-то болезненной страстью, вбирая в себя все то специфическое, грязноватое, дурно пахнущее, связанное со своим пребыванием в жилище любовника, что при других обстоятельствах вызывало бы в ней протест и брезгливость. Поэтому, удовлетворив свою похоть и словно проснувшись рядом с этим «пыльным музейщиком», единственным желанием Маши было поскорее убежать отсюда, вон на свежий воздух, в цветущие поля, на речной простор, чтобы очистить легкие от духоты и грязи. А еще хотелось ударить Циннобера. Вот прямо взять и ударить, наотмашь по его распаренной и довольной физиономии, чтобы закрылись его залитые маслом похоти глаза! И наговорить ему такого, чтобы он напрочь забыл о полученном удовольствии, чтобы испортить, отравить ему послевкусие любви.

Прижимая к себе большую красивую белую сумку и вдыхая запах цветущих роз, растущих на клумбах вдоль бульвара, по которому шел ее путь к дому Ланга, Маша почувствовала себя невероятно счастливой. У нее были деньги. Много денег! Но о том, как она их потратит, она подумает потом, когда вернется домой и спокойно, в своей комнате, по которой уже соскучилась, где так много переживала по поводу семейных неурядиц, домашних скандалов родителей, разложит деньги по конвертам и решит, что ей делать дальше, как жить. Одно она знала точно — на Мальорку к беременной Маринке она точно выберется.

Ланг ждал ее. Он открыл ей дверь, и она увидела, что мужчина весь дрожит. То ли от страха, то ли от охватившего его желания…

Позже, когда она вышла из ванной комнаты, где приводила себя в порядок, Ланг протянул ей маленькую бархатную коробочку небесно-голубого цвета.

— Это тебе, — сказал он в страшном волнении.

— Что это? — Маша открыла и увидела перстенек с рубином. — Вот это да! Неожиданно!

Взяла перстень, надела на палец, полюбовалась им.

— Послушай, Юра, а ты ничего не хочешь мне сказать? — Она, не глядя, положила коробочку на полку.

Они разговаривали уже в прихожей. Она собиралась уходить. Но перед уходом она должна сделать то, что задумала. Иначе — никак.

— Что сказать? — Он улыбнулся одними губами, глаза же его оставались испуганными, как у человека, только что совершившего преступление. — Я люблю тебя. Ты — прекрасная.

— Юра, ты зачем подделал схему кладбища? — спросила она его ледяным тоном. — Зачем направил меня в другую сторону кладбища? Чтобы я никогда не нашла нужный мне склеп доктора?

Он опустил глаза, просто не выдержал ее тяжелого взгляда. Потом прокашлялся, прочищая горло.

— Да, да, это правда… Я виноват перед тобой. Но сделал это не для того, чтобы обмануть тебя… Просто я понимаю, что во всех твоих поисках нет смысла… Нет здесь никаких кладов. Кладбище давным-давно перерыто.

— Ты решил просто посмеяться надо мной?

— Дело не в этом… Я очень, очень хорошо к тебе отношусь, просто мне хотелось… хотелось, чтобы ты поняла, что это не тот склеп и чтобы пришла ко мне еще раз, а потом еще и еще… Хотел тебя почаще видеть, вот и все!

— А может, ты хотел, чтобы я вычистила все склепы в этом чертовом кладбище? Чтобы собирала мусор и сжигала его, да? А ты бы сидел в своем вонючем музейном кабинете и потирал руки, ожидая моего возвращения?

— Пожалуйста, Машенька… Что с тобой? Успокойся… ты сама на себя не похожа…

— Ты, мерзкий тип, считал, что я буду с тобой спать из-за какой-то там карты?

— Но ты же… ты же сама хотела… Я тебя не принуждал… — растерялся он. — Пожалуйста, не надо кричать, очень тебя прошу… Успокойся. Ведь хорошо все было. Тебе же понравилось, я знаю.

— Замолчи! Ты вообще понимаешь, кто ты, а кто — я?! Колечко подарил…

— Я от всей души… Маша, дорогая, да что с тобой?

— Ты думаешь, что обманул меня, а на самом деле это я обманула тебя… А ты… ты…

Она вдруг почувствовала, что не может остановиться. Она выкрикивала, как выплевывала, какие-то оскорбления в его адрес, словно кто-то вселился в нее и теперь негодовал оттого, что она позволила себе быть с этим старым и некрасивым мужчиной. И когда он потянулся к ней, желая, очевидно, обнять и успокоить, прижать к себе, поцеловать, она закричала, топая ногами и чувствуя, как ее тело содрогается от отвращения:

— Убери от меня свои руки, гадкий, вонючий, противный урод! Меня сейчас вырвет от тебя!..

Потом она резко развернулась, открыла дверь, выскочила на лестничную площадку, но, вспомнив, что забыла сумку, вернулась, схватила ее с вешалки и, даже не взглянув на Ланга, снова выбежала в подъезд.

— Какая же ты тварь… — Вдруг услышала она, резко повернулась, чтобы ответить ему. И тут же раздался выстрел — в груди ее что-то разорвалось…

Последнее, что она успела увидеть, были веером развернутые лестничные пролеты, сотни, тысячи… в розоватой дымке…

30. Петров. Липченко

— Это она, — Петров закрыл за собой дверь кабинета следователя Липченко. — Я был сейчас в морге. Успел, потому что с минуты на минуту ее тело должны забрать родственники.

— Маша Тропинина — твоя Василиса? — спросил Липченко.

— Да, Василиса.

Валерий опустился на стул. Достал пачку сигарет, закурил.

— Но это не я убил ее, ты веришь мне?

— Валера, ты что — спятил? Да мне и в голову бы такое не пришло!

— Но ее убили. Застрелили. И знаешь, о чем это говорит?

— Предполагаю, что она здорово насолила кому-то, перешла дорогу. Вот как тебе!

— Точно! Именно это я и предположил. Может, это был тот мужчина, с которым у нее был секс перед смертью, да только где его искать? И вообще… Надо бы хорошенько порасспросить Людмилу… Ну не может быть такого, чтобы она вообще ничего не знала! Маша жила в ее доме много дней! После нее могли остаться какие-нибудь записные книжки, мои деньги, наконец! И все это находится в доме Людмилы Роут! Если после смерти племянницы она все это нашла, то, скорее всего, затаится как мышка и рта не раскроет.

— Уверен. Но все равно, если Маша — это и есть Василиса…

— Да говорю же — это она!

— …надо встретиться с Самойловыми и поговорить с ними. Пусть они расскажут, где и при каких обстоятельствах познакомились с ней, что она им пообещала. Может, они знают о ней больше, чем ее родная тетка.

— Хорошо, я прямо сейчас к ним и поеду. Но сначала навещу Эмму.

— Эмму? Ты серьезно?

— Да. Поговорю с ней… Успокою. Скажу, что помогу ей.

— Ну, тогда у меня есть для тебя хорошая новость…

Вадим достал из ящика письменного стола папку, открыл ее и протянул Валерию лист, густо исписанный.

— Ерохин? — спросил осторожно Петров.

— Да. Признание.

— Проворненько. И сколько он хочет?

Вадим написал на клочке бумаги сумму, и брови Петрова взлетели. Он присвистнул.

— Ну ладно… Я найду эти деньги.

— Вот скажи мне, пожалуйста, зачем тебе все это? Даже если предположить, что Эмма выйдет на свободу, что потом? Ты, как и прежде, будешь видеть ее лишь на улице, случайно?

И тут Липченко увидел то, что, конечно же, не должен был увидеть. Глаза Валерия наполнились слезами. Он, прокурор, человек с сильным характером, во всяком случае, его все таким считают, и вдруг эта слабость! От догадки на Вадима повеяло холодом…

— Настя?

Петров ответил слабым кивком головы. И прикрыл глаза.

— Ничего себе… В Москве? — Вадим вдруг сразу понял, что в семье друга случилось нечто такое, с чем он не может совладать один. И что ему очень, очень больно. — У нее другая жизнь в Москве?

— Да, — стиснув зубы, произнес Петров. — Как я не хотел в это верить?! Мне все кругом говорили об этом, а я считал, что люди просто завидуют. И мне, представь себе, нравился наш семейный образ жизни: Настя там, а я — здесь. Я скучал по ней, ждал ее, готовился, мы с Лилей ее ждали. Были звонки, переговоры по скайпу… Она всегда была такой близкой, родной, моим человеком, женой…

— А как ты узнал? Сорока на хвосте принесла? Кто-то рассказал, что видел ее с кем-то?

— Нет, все гораздо хуже.

— Неужели сама рассказала?

— Ну уж нет. Настя на такое не способна. Думаю, что она так и продолжала бы жить двойной жизнью.

— Валера!

— Я просто нечаянно услышал ее телефонный разговор с мужиком. Она говорила тихо, думала, что я на кухне, а я вернулся за носовым платком наверх в спальню… Подошел к двери… Уж лучше бы я не возвращался…

Она объясняла ему, что не собирается ничего рассказывать мне, что ей это не нужно, что ее устраивает такая жизнь. Больше того, она сказала, что любит меня, но и его тоже любит, но это другая любовь… Потом, я так понял, мужик начал упрекать ее в том, что она спит со мной, представляешь? А она, дурочка, оправдывалась, говорила, что между нами уже давно ничего нет… Мне ее в какой-то момент даже жалко стало…

— А может, ты что-то перепутал, как-то по-своему, однобоко расшифровал ее слова? Ты же слышал лишь одну сторону.

— Нет, я все правильно понял. Она сказала ему, что предложила мне переехать в Москву, но что я, как она и ожидала, не согласился. Так что, говорит, все будет по-прежнему. А в конце она сказала ему: целую тебя нежно-нежно… Она точно так же прощается со мной по телефону.

— И что ты намерен делать?

— Я хочу увидеть Эмму. Хочу коснуться ее руки, волос… Хочу найти такие слова, которые успокоят ее…

— А что если она по-прежнему любит своего мужа?

— Да мне все равно… Она будет моей…

— Да… не знаю, что и сказать…

— Ладно, — встрепенулся Петров, доставая новую сигарету. — Что там по Саше Баэру?

— Ида исчезла. Ее нигде нет. И мне это не нравится. Убежден, что это не она убила, но то, что она что-то увидела, — наверняка. Я разговаривал с одним ее знакомым, он очень хорошо ее знает, они встречались несколько лет… Так вот, он сказал мне, что у Иды есть одно свойство — она не любит ночевать в чужих домах. И что где бы и с кем она ни проводила время, даже если очень поздно, она едет домой. У нее в блокноте есть номера телефонов всех такси города, всех тех, кто подрабатывает извозом, а потому при любых обстоятельствах, даже когда у нее нет денег, к примеру, знакомые таксисты всегда доставят ее домой.

— И?..

— Если она не ночевала дома и вообще там давно не появлялась, значит, не может. Боится или ее держат взаперти… Не знаю…

— А я вот знаю, что она неделями жила в одном доме… у своего возлюбленного.

— А ты откуда знаешь?

— Я вообще много чего знаю. Да и бывал я там, в том доме. Обстоятельства так сложились, что мы возвращались с другом с охоты. И у нас сломался джип, и мы застряли в лесу. Пошел дождь… Телефоны не ловят… Мертвая зона какая-то. Ночь. И тут мимо нас едет машина со знакомыми номерами… Словом, это был как раз хозяин этого лесного дома. Он приютил нас, накормил… И зайца нам испекла и подала своими красивыми холеными ручками Ида Зийбель! Он взял с нас слово, что мы никому не скажем об этом доме.

Я все это рассказал к тому, что Ида вполне может находиться у кого-то в гостях. И необязательно, что с ней что-то случилось.

Не думаю, что у следствия на данном этапе должно быть всего одно направление. Что говорит Манвайлер?

— Ему стало плохо с сердцем сегодня утром, за ним приехала жена и увезла его в больницу…

— Нож так и не нашли?

— Нет.

— А что говорят родственники Саши Баэра? Девушка?

— Работаем, — ответил Липченко. — Минут через пять как раз должна прийти его девушка, Надя Васильева. Знаешь ее?

— Да, видел как-то… Это дочка фермера Генки Васильева. Что ж, не буду мешать тебе. — Петров поднялся, погасил сигарету в пепельнице. — За Ерохина отдельное спасибо. С меня причитается.

Он был уже у двери, когда Вадим сказал:

— Валера… ты того… держись… я насчет Насти…

Петров, не поворачивая головы, поднял руку кверху — «пока!». И вышел из кабинета.

31. Кира и Ланг

— Вот, сюда свети, видишь? Стрелки на стенах… Вот туда и нужно идти… — Голос Киры гулко отдавался в стенах тоннеля. — Не представляю себе, куда мы придем на этот раз…

— Но что она здесь делала?

— Как что? Клад искала, конечно! Думаю, она его нашла, да только в это время была не одна, а с кем-то, и этот «кто-то» ее и застрелил. А чтобы не подумали на него, он пристрелил ее на твоей лестничной площадке, чтобы тебя подставить. Все просто.

Ланг и Кира, одетые в спортивные костюмы, с рюкзаками за спиной, продвигались по тоннелю. Теперь, когда Маши нет, есть только один человек, который может знать про этот невероятный тоннель — убийца Маши. Но он, естественно, будет молчать. А вот они — Ланг и Кира — станут теми самыми людьми, которые как бы открыли подземный лабиринт!

— О тебе напишут все газеты, у тебя будут брать интервью… — говорила, улыбаясь в полумраке, Кира, представляя себя рядом с Юрием в тот момент, когда он будет находиться в свете прожекторов на телевидении.

— Вот уж чего бы мне меньше всего хотелось, так это оказаться мишенью для репортеров. Не люблю я эту братию. Вечно понапишут неизвестно чего… — проворчал Ланг, еще не определившись, нужна ему эта известность или нет.

— Юра, как ты не понимаешь, история с обнаружением тоннеля поможет тебе в твоей карьере…

— Кира, ты сама веришь в то, о чем говоришь? Я и так уже директор музея. Выше, как говорится, некуда. Да только что мне это дает? Зарплата мизерная… Слушай, что-то я проголодался. Мы сколько уже идем… Давай свои бутерброды, а я термос с кофе достану.

Расположившись в свете мощного фонаря, привалившись к стене тоннеля, Кира и Ланг перекусили бутербродами с колбасой, запили их кофе и двинулись дальше.

Примерно через полчаса тоннель оборвался на крутом подъеме.

— Интересненько… — Ланг почесал затылок. — И куда это мы пришли?

Он посветил впереди себя и увидел закрытый люк.

— Кира, ты оставайся здесь и не шевелись, а я пойду. Посмотрю, что там…

— Я с тобой, — тоном капризного ребенка сказала Кира.

— Хорошо, пойдем, только тихо…

Она улыбнулась. Чувствуя себя лидером в семье, она все делала для того, чтобы внешне все выглядело наоборот, и всячески старалась подчеркнуть, что главный у них — Ланг.

— Как скажешь.

Она не верила, что они найдут клад или что-либо интересное в тоннеле. Тем более что тут уже побывала Маша.

Направив ее по ложному пути, подделав схему кладбища, Ланг тем самым проторил ей дорожку прямехонько к сокровищам. Вот в этом Кира не сомневалась. Поэтому, перед тем как проникнуть в семейный склеп Краушенбахов, где, возможно, находится клад пекаря, они решили сначала продублировать Машин маршрут и забрались в «склеп доктора Ульрихса», на самом деле принадлежащий какому-то неизвестному Лангу «Эриху Криммелу», как значилось в настоящей схеме кладбища. И там обнаружили вход в подземелье! В том месте, откуда начинался тоннель, на земле они увидели россыпь электрических батареек, сломанный фонарик, веревку, обертки от шоколада, банановую кожуру, гнилые яблоки, пакет, раздавленную губную помаду… Все это указывало на то, что здесь побывала Маша. Кто еще?

…Подобравшись к самому верху, Ланг в полной тишине сдвинул крышку, которая очень легко поддалась, и, стоя на самой последней ступеньке, высунул голову, даже не подозревая, что в точности повторял путь Маши.

Он увидел небольшое помещение с тусклым арочным окошком, за нижней частью стекла которого вроде бы колыхалась от ветра трава.

Трудно было понять, где они находятся, в какой части города. Откуда-то сверху доносились звуки передвигаемой мебели, шарканье ног, глухие тяжелые шаги, раздавались мужские голоса.

— Ну, что, поднимемся? Не боишься? — спросил он шепотом у Киры, чувствуя, как сохнут от волнения его горло и губы.

— Конечно! Иначе чего мы сюда пришли-то?!

— Там, — Ланг поднял указательный палец кверху, — кто-то есть.

— Я слышу.

— Сейчас я приподниму крышку, а ты подбирайся сюда, поближе, посмотрим, кто там… Если что, скажем, что заблудились, извинимся…

Ланг поднял крышку и увидел, что находится под черным роялем.

Кира приблизилась вплотную к Лангу, дышала ему прямо в ухо. Странное дело, но ему это было даже приятно!

— …куда тащить-то? — раздался мужской хрипловатый голос.

— Ты, Толик, идиот конченый… — ответил Толику высокий, но тоже мужской голос, показавшийся Лангу знакомым.

— Не знаю, что на меня нашло… просто остановиться не мог… В голове помутнело, не мог больше смотреть на его физиономию и уж тем более слушать тот бред, что он нес… Украли у него, видите ли, все бабки и дурь! Конечно, так я и поверил, что кто-то вломился сюда, открыл сейф, вернее, два сейфа! Да продал он все! Просто захотел чувак денег, вот и все! Тоже, лохов нашел!

— Но ты его убил, Толя…

Ланг обмер. Он все-таки узнал этот голос. Он принадлежал начальнику городского отдела культуры Зульштата Пономареву Николаю Петровичу.

— Ну, убил, и что теперь? Ночью решу вопрос. Вынесу его да закопаю, делов-то!

— Ты вообще представляешь, что теперь будет? — шипел Пономарев, которого ни Ланг, ни Кира, крепко прижавшаяся к нему, видеть пока не могли.

— Пономарев… — едва дыша, прошептала Кира на ухо Лангу. Тот кивнул головой. — Они убили кого-то, Юра…

— Мы в клубе, у Жоржа, — прошептал Ланг и приложил указательный палец к своим губам. Кира кивнула.

— Что будет? Пропал человек — и все!

— Жоржа в городе каждая собака знает! Куда ты его зароешь?

— Лесов кругом полно! Утопить можно, в речке или на озере… Камень на шею и — бульк!

— Ты скотина, Толик, животное! Пока он был жив, мог еще что-то рассказать, а сейчас это просто труп, понимаешь? Ты лупил его, словно это огромная боксерская груша! Он и так бы нам все рассказал…

— Валить надо, Коля.

— А его куда деть?

— В подвал. Здесь подвал есть.

Ланг и Кира не помнили, как снова оказались в подземелье. Подвал, о котором шла речь, и был тем самым помещением, где они только что находились.

— Так, может, они знают и о тоннеле? — отряхиваясь, сказала Кира.

Над их головами раздавались звуки, голоса, и вот, когда все стихло и они услышали, как стукнула крышка люка, Ланг приподнял крышку выхода в подвал и увидел прямо перед собой окровавленное лицо Жоржа Маковского с вытекшим глазом и порванной ноздрей сломанного носа…

Спустя два часа новоиспеченные супруги, сидя в ванне с горячей водой, друг напротив друга, пили шампанское и строили планы.

— …Да я ему только намекну, что знаю, кто убил Жоржа, он сам выложит мне столько, сколько я потребую… — говорил распаренный, с побелевшим кончиком носа Ланг, облизывая запотевший хрустальный бокал.

— С Пономарева можно взять тысяч двадцать евро, у него есть, — с сознанием дела вторила преданная ему Кира. — Видел, на каком «Мерседесе» ездит?! А Толик этот, как мне кажется, служит в полиции… Что-то голос знакомый… Вот его лучше не трогать…

— Что, страшно? — захихикал Ланг.

— Страшно.

— Теперь поняла, за что пристрелили Машу?

— Понимаю…

— Да ничего ты, женщина, не понимаешь! — усмехнулся Ланг. — Она не то что клад нашла, она нашла куда больше… Она нашла людей, которые и есть настоящие сокровища! Она узнала их тайны и шантажировала… понятно? Вот как мы сейчас собираемся с тобой… И это мы прошлись только по одному тоннелю, а ты видела, сколько там разных ответвлений? Перекрестков?

— Ремонт сделаем… — мечтательно закатив глаза к заплесневевшему потолку ванной комнаты, сказала Кира.

— Дура ты, Кира, дом купим! Неси шампанское!

32. Лиза Каплер, Вера, Сергей

— Сережа? Ты?

Лиза Каплер в длинном шелковом халате изумрудного цвета несколько секунд стояла с раскрытым ртом, держа в пальцах зажженную сигарету, все еще не веря своим глазам. Чтобы вот так, средь бела дня, без звонка, без предупреждения и без видимой причины к ней заявился ее зять, в это действительно было трудно поверить. Особенно учитывая их сложные отношения.

— Я пройду, Лиза?

Он называл ее по имени — Лиза, как она сама того желала.

— Ну проходи. Надеюсь, с Верочкой все в порядке?

— Да, с ней все в порядке.

Она сделала в воздухе широкий жест, приглашая его войти в гостиную.

— Выпить хочешь?

— Да, хочу.

— Что ж, уже кое-что… Виски?

— Водка холодная найдется?

— А селедки не хочется?

— Хочется.

— Ну ладно… Я как раз вчера купила норвежскую сельдь… Подожди немного… я приготовлю…

Она быстро накрыла на стол, сказалась привычка. На кухонном столе появились запотевшая бутылка водки, хрустальные рюмки, блюдо с аккуратно нарезанными кусочками сельди с луком, вареными яйцами и черным хлебом.

Сергей Манвайлер достал пистолет и положил на стол.

— Лиза, прошу, убейте меня. Я сам не смог… — сказал он и тотчас опрокинул в себя рюмку водки.

— Ты …нулся? — матом, неожиданно даже для себя, выругалась Лиза. — Заболел? Что случилось? У тебя рак? Ну, говори же! Или все же… Вера? Что с ней?

— С ней все хорошо. Она пошла в аптеку за лекарствами для меня.

— Сергей, я слушаю! Что это за спектакль с пистолетом?!

— Я пришел сюда, потому что знаю — ты ненавидишь меня больше всех на свете!

— Ну, может, я и действительно ненавижу тебя за то, что ты превратил жизнь моей дочери в настоящий ад, но не до такой же степени, чтобы стрелять в тебя! Может, ты мне все-таки объяснишь, что случилось?

— О каком аде идет речь?

— Да она всегда одна, совсем одна! У вас нет семьи, детей… Ты внушил ей мысль, что она великая художница, и она — рада стараться! Между тем основным предназначением женщины является материнство!

— Я — гей.

Он замер, наблюдая за ее реакцией. Потом взглядом указал на пистолет.

Лиза расширенными от ужаса глазами смотрела на своего зятя. Ее мозг отказывался воспринимать его слова.

— Много лет я жил с одним молодым человеком. И любил его без памяти. Но мне для моей карьеры и для того, чтобы скрыть этот факт, нужен был крепкий брак. Я выбрал красавицу Верочку.

— Какая же ты скотина… Педераст…

— Я предупредил ее, что у меня была травма и я не могу исполнять супружеские обязанности. Я обманул ее, но Вера так меня любила, что согласилась выйти за меня, несмотря на это так называемое увечье.

Лиза открыла рот, чтобы произнести слово, которое она никогда прежде не произносила, но не успела.

— Я познакомил ее с Питером, зная, что он влюблен в нее. Они любовники вот уже несколько лет!

— Какая же ты мразь… — По щекам Лизы потекли слезы. Она схватила рюмку, плеснула себе водки и выпила до дна.

— Нас все это устраивало. Я зарабатывал деньги, предлагал ей их, но она к тому времени уже научилась зарабатывать сама… И тогда я все свои деньги начал тратить сначала на ресторан в Зульштате, вы знаете… А потом — на Сашу. На моего Сашу. Больше того, неделю тому назад я подарил ему «Манвайлер».

— Что? — прошептала, давясь слезами Лиза. — Ты, педераст, подарил другому педерасту свой ресторан? Или я что-то не так поняла?

— А до этого я купил ему квартиру в областном центре, в новом доме. И машину. И перстень с брильянтом, старинный… И арендовал ему мастерскую площадью в двести метров и сроком на пятнадцать лет! Вот куда уходили все мои деньги…

Он взял пистолет и вложил в руку тещи.

— Теперь-то вы понимаете, что я недостоин жить? Вам надо только нажать на спусковой крючок!

И вдруг она улыбнулась, показывая ряд белоснежных искусственных зубов. Истерично расхохоталась.

— Ты все это придумал… Зачем тебе все это, Сереженька?

— Несколько дней тому назад ночью, когда мы были с Сашей в спальне, в постели, дверь отворилась, и на пороге появилась женщина.

— О боже, Вера?

— Нет, не Вера. А совершенно чужой человек, даже не женщина, а совсем молоденькая девушка. Я никогда ее прежде не видел. Ресторан был закрыт. Все двери заперты. Я тщательно следил за тем, чтобы нас с Сашей никто не увидел… И я до сих пор не знаю, как она проникла в дом, в мой ресторан и уж тем более в мою спальню… Но она увидела нас. И потребовала денег за свое молчание. И я дал ей деньги.

Лиза теперь уже слушала молча, глотая информацию как крепкий алкоголь.

Сергей выпил еще водки.

— Она пришла ко мне вчера утром, как мы и договаривались, и я дал ей двадцать тысяч евро.

— Сволочь, — сказала сухо Лиза, достала сигарету и судорожными движениями раскурила ее.

— Но шантаж — это обоюдоострая вещь. Жаль, что она этого не понимала. Я не мог допустить, чтобы про нас с Сашей стало известно кому бы то ни было. Особенно Вере. Я пошел следом за этой девицей и пристрелил ее прямо в подъезде дома, куда она зашла… Ну и забрал свои деньги, конечно.

— И?.. — теперь уже Лиза выглядела заинтригованной. — Тебя ищут?

— Не думаю. Во всяком случае, в связи с этой историей. Но есть и другая. Саша сразу после того, как я отписал ему свой ресторан, бросил меня. У него появился новый друг. Из Москвы. Мне эти твари предложили исчезнуть из Зульштата.

— Говорю же — педерасты… — в голосе Лизы прозвучали сочувствующие нотки.

— Я зарезал его. Сашу. Прошлой ночью. Потом поднялся к себе, и тут ко мне пришла еще одна женщина…

— Ты снишься мне, что ли, Сережа? — слабая улыбка заиграла на бледных губах Лизы. — Так не бывает.

— Бывает. Женщину зовут Ида. Роскошная баба, просто шампанское!

Лиза ухмыльнулась. Вот теперь и она была в теме! Ида Зийбель, как же! История из первых рук!

— Она пришла, по всей вероятности, чтобы выразить мне свою симпатию… Это было поздно вечером… Она и сама не поняла, что обеспечила мне алиби. И поначалу я даже обрадовался, я сделал все, чтобы задержать ее в своей комнате подольше… Но сейчас, когда все кончено и я понимаю, что все это уже не имеет никакого смысла, что мне не отмыться…

— Что было дальше? Ты вызвал полицию? Ведь в твоем ресторане — труп! Тебя ищут?

— Все знали, что Саша — мой друг, а поэтому его смерть — удар для меня. Я разыграл сердечный приступ, позвонил Вере, и она приехала за мной и привезла меня домой. Она очень настаивала на том, чтобы вызвать «Скорую», но я сказал ей, что меня отпустило, что все в порядке… Она пошла в аптеку, как я уже сказал, а сам я приехал сюда, к вам… Вот, пожалуйста, пристрелите меня.

Лиза встала, прошлась по кухне, после чего взяла полотенце, смочила его слегка водой и тщательно протерла пистолет. Потом открыла буфет, достала большую жестяную банку из-под рождественского немецкого кекса, открыла ее и сунула в фасоль, которой та была наполнена, пистолет. После чего отряхнула руки — дело сделано.

— Уйти из жизни, Сережа, — это трусость. А ты поживи. Поживи, пострадай. Я понимаю, с Верочкой у тебя не получилось, ты — другой. Но она любит тебя! А для меня самым важным в жизни является счастье моей дочери. Ее жизнь рухнет, если ты умрешь. Она будет страдать. Я не могу этого допустить. Поэтому возвращайся сейчас домой, к Верочке, и скажи ей, что ты любишь ее. Что не хочешь больше так много времени проводить в Зульштате, что ты продал ресторан и теперь все свое свободное время будешь рядом с ней. А еще… еще позволь ей забеременеть от Питера. Ты готов растить и воспитывать их ребенка?

Манвайлер опустился перед тещей на колени и поцеловал ей руку.

Она дала ему легкий подзатыльник.

— Сколько стоит твой ресторан? Может, я сама выкуплю его у наследников твоего умершего и такого неблагодарного друга, предателя, по сути… Педераста! Превращу особняк в гостиницу, к примеру… Словом, мне надо посоветоваться с Мишей. Хватит ему уже полоть грядки на даче да рыбу удить, пора заняться серьезным делом…

33. Тени Зульштата

Поезд мчался в ночи, и стук колес отдавался в сердцах двух девчонок, Нины и Юли, уговоривших на двоих бутылку водки. Лунный свет замер на салфетке с раскрошенным вареным яйцом, куриными косточками, пластиковыми мятыми стаканчиками и пустыми звенящими стаканами из-под чая с кружочками размокшего лимона на дне… В купе их было двое, и никто не мешал им «оторваться по полной». Случайно подслушанный разговор двух незнакомых женщин на рынке Зульштата, набранное в поисковой строчке Яндекса название «Московская государственная академия ветеринарной медицины и биотехнологии имени К. И. Скрябина», недолгий разговор — и вот они уже в поезде, в вагоне, лежат, пьяненькие, под простынями и мечтают о жизни в столице.

«А чего, я животных люблю…» «Какая разница, где учиться и кого лечить, животных или людей, главное — Москва!»

* * *

Светлана Маковская, вернувшись с поминок от Тимохиных, налила себе чаю. Сколько можно звонить Жоржу? Пятьдесят раз, наверное, набрала! Не отвечает. Вот где он? Всегда дома ночевал. В клубе его нет — там ни одного светящегося окна. Да и клуб заперт. Всем друзьям позвонила — никто его не видел.

Тогда она позвонила Вадиму Липченко, своему однокласснику.

— Вадик, это я, Света Маковская. У меня муж пропал, Жорж. Как уехал утром на работу, так и с концами… Подождать до утра? Ну хорошо… Послушай, а может, ты приедешь к нам? Что-то мне как-то страшно. Да и настроение отвратительное. Сам понимаешь, только от Тимохиных вернулась. Приезжай. У меня вино есть, грузинское, мне сестра привезла… Я уж не говорю о баре Жоржа, там вообще — виски, ром… У меня баранина есть тушеная с картошкой, посидим, подождем, пока мой вернется… Я тебе фотки покажу…

* * *

Марина Тимохина поставила последнюю стопку вытертых насухо тарелок в буфет, вернулась в комнату, протерла стол. В доме их оставалось двое — она и ее сосед, Ефим. Он сидел за столом и курил.

— Фима, ты бы шел уже, а? Спасибо тебе, конечно, за помощь, если бы не ты, не знаю, как бы справилась со всем, как бы пережила все…

— Да я ничего и не делал, — отозвался Ефим, тихий коренастый мужчина в черной рубашке и черных джинсах. В прошлом году от него ушла жена, сбежала с его родным братом в Хвалынск и уже родила ему сына. — Ты бы отдохнула, что ли… Марина…

Она подошла к нему, он усадил ее к себе на колени, поцеловал в шею. Вздохнул.

— Леночку не вернешь… Но надо нам как-то все это пережить…

— А я вот никак не могу успокоиться. Кто и за что? Что она такого могла сделать, что ее так сильно ударили?

— Может, несчастный случай? Что говорят эксперты? Липченко?

— Да ничего не говорит твой Липченко! Работаем, говорит, вот и все его слова! Лену убили, Сашку Баэра зарезали, дочку Люды Роут застрелили! Что творится в нашем прежде тихом и спокойном Зульштате? Как будто кто-то сглазил наш город… Какая-то черная сила поселилась здесь…

— Все будет хорошо, вот увидишь… Говорю же — надо просто пережить… — Ефим крепко обнял Марину. — Я с тобой…

* * *

Рита сидела на диване и вязала свитер. Константин рядом пил пиво из банки.

— Нашел из-за чего расстраиваться! Подумаешь, отказалась от свидания с тобой! Главное, ты сделал для нее все, что мог!

Константин ухмыльнулся.

— От свидания… Если бы только это! Ее выпустили, а она сразу же укатила к своей тетке в Оренбург! Хоть бы спасибо сказала, что мы с тобой подсуетились, деньги нашли, заплатили кому надо…

— Ты слишком много от нее хочешь. Из-за тебя она столько пережила, из-за того, что ты пошлый кобель! Вот! И вообще, ты мне теперь деньги должен, понятно?

— Деньги? Да где же я тебе их возьму?

— А мне плевать! Эмма — твоя жена, так почему я должна платить свои деньги, чтобы ее освободили?

— А никто и не просил… Ты сама предложила…

— Знаешь, что я тебе скажу! Пошел ты к черту!

Рита вскочила с дивана, уложила свое вязанье в сумку.

— Пойду-ка я домой. Ты, братец, тварь неблагодарная! Я тебе во всем помогала, все для тебя делала, а ты… ты… Короче. Не звони больше и не приходи ко мне. У меня есть свой дом, наконец. Хватит тебя опекать. Живи как хочешь, ешь дешевые пельмени, валяй дурака, трахайся с кем хочешь… Меня это уже не волнует. Я свою миссию выполнила, помогла Эмме, а теперь мне пора… У меня своя жизнь есть.

— Ты чего? — удивился Константин. — Ну, выплачу я тебе твой миллион… Заработаю и отдам.

Но Рита уже его не слышала. Хлопнув дверью, она быстро спускалась по лестнице. От обиды хотелось плакать.

По дороге домой она зашла в магазин и купила себе килограмм шоколадных конфет и торт. Потом позвонила одинокой подруге-учительнице и пригласила к себе на чай.

Вечерняя прохлада остужала пылающие щеки. Рита быстрым шагом шла по ярко освещенному бульвару Зульштата и впервые за долгие недели вдруг почувствовала себя счастливой. И было чему радоваться — Эмму-то освободили! Конечно, вряд ли в этом деле сыграл какую-то роль ее миллион, да и девица та, Василиса, была, скорее всего, мошенница. Но бог есть, раз нашелся настоящий убийца Лены, пришел в полицию и сознался в совершенном преступлении. Другое дело, зачем Эмме было покрывать его? Этот вопрос оставался открытым…

* * *

— Ты жалеешь, что мы сделали это? — спросил Володя Круль, нежно целуя свою невесту. — Никто ничего не узнает… Свадьба совсем скоро… Не думаешь же ты, что я брошу тебя… Все будет замечательно, не переживай… Я понимаю, для каждой девушки это событие, но ведь тебе же не было больно? Валя, ты чего, плачешь? Почему? Ладно, можешь не отвечать… Хочешь, мы сменим простыни? А по мне лучше будет, если все-таки моя мать увидит кровь… Да, я понимаю, все это предрассудки и условность, но человеческая жизнь сплошь состоит из условностей. Главное, что я знаю: ты только моя. И я тебя люблю… Ладно, спи…

Он поцеловал ее и укрыл одеялом.

* * *

Ольга Вальтер вышла из машины. На самой окраине Зульштата светился окнами небольшой рыбный ресторан немца Коха. Жареная рыба с картошкой — фирменное блюдо хозяина.

Полчаса тому назад Ольге позвонила ее знакомая и сказала, что Олег, пьяный, сидит у Коха и обжимается с какой-то женщиной.

Ольга распахнула дверь. Конечно, в столь поздний час у Коха позволено курить, поэтому здесь дым столбом, мужики за столами пьют пиво, закусывая жареными лещами, громко разговаривают.

Она увидела Олега в дальнем углу. Он сидел с отсутствующим видом, на его коленях сидела какая-то незнакомая женщина, грудастая, в зеленом платье, и теребила его за щеки.

Ольгу затрясло. Она быстро вернулась в машину, приехала домой, достала из шкафа простыню, положила туда все вещи Олега, пригласительные открытки на свадьбу, обувь Олега, связала все это в узел, вынесла за ворота, облила бензином и подожгла.

Долго стояла и смотрела на полыхающий огонь…

Потом вернулась в дом, сложила в дорожную сумку несколько свитеров, пижаму, теплые носки, поскольку ее трясло от холода и нервов, бросила туда же ноутбук, коробку с печеньем и позвонила Сазонову.

— Андрюша, ты приедешь за мной? Да? Хорошо… — по щекам ее покатились слезы. — Я жду тебя…

Она достала печенье и захрустела им… «Ну вот и все»…

* * *

Свет костра освещал лица сидящих в саду людей. На столе стояло большое блюдо с шампурами, на тарелках остывал шашлык.

— Валера, да расслабься ты… Я же сказала, что никому ничего не скажу, — сказала Ида, кутаясь в шаль. — А ты, Эмма, ешь мясо… Совсем исхудала в СИЗО…

Эмма, маленькая, худенькая, сидела, прижавшись к Петрову, и пила вино. Из дома вышел Егор Федоров, в его руках была тарелка, полная винограда.

— Вот, дамы, угощайтесь!

— Садись, Егор, у нас все есть, — сказала Ида, постукивая ладонью по сиденью стула рядом с собой. — Иди ко мне. Отдохни. Все поняли, какой ты хороший хозяин. И баньку организовал, и шашлык, и столько всего привез!

— Да, Егор, спасибо, — Валерий прижал к себе крепче Эмму. — Здесь у тебя — просто рай!

— Да брось… Обыкновенный деревенский дом! — улыбнулся Егор. — Не знаю, как вы, а я очень переживал за Иду… Липченко, конечно, неплохой парень, и с ним можно договориться, но я же не был уверен, что она ни при чем… Я вообще сначала подумал, что это она зарезала Баэра, да, ты знаешь, Ида, я тебе говорил об этом… Подумал, что он приставал к тебе или еще чего…

— Ты спятил, Егор? Ничего такого ты не думал! — нахмурилась Ида. — Ревновал ко всем, это правда…

— Если бы не Волков, мы бы ничего и не узнали об этом москвиче… — сказал Петров.

— Нотариус? — переспросила Ида. — Вот уж действительно, не расскажи он о том, что Саша собирался продать этому москвичу ресторан, никто бы и не связал его приезд с Баэром. Я только понять не могу, когда «Манвайлер» стал принадлежать Саше?

— Сергей продал ему на прошлой неделе, вернее, оформил, как дарение, конечно, чтобы платить меньше налогов. Думаю, что на этом настояла Вера, его жена. Все-таки жить на два города — не лучшая формула семейного счастья, — сказал Петров. — Уж можете мне поверить, на себе испытал… Но у меня есть сведения, что мать Саши Баэра согласилась перепродать этот ресторан родителям Веры… Ладно, поживем — увидим. В любом случае он попадет в хорошие руки, я нисколько не сомневаюсь.

— Вот вы все про ресторан… А я так и не поняла, за что этот москвич зарезал Сашу, — сказала Ида. — Что вы все темните!

— Да дело не в ресторане, — тихо произнес Егор. — И не в том, что этот москвич хотел отжать ресторан у Саши… Эта версия — для толпы, для жителей Зульштата, чтобы не травмировать Сашину мать. Саша — гей, и этот москвич — его партнер. Он приревновал его к кому-то и зарезал. Все. Голубые разборки, так сказать.

— А… — Ида прикусила губу. — Эмма, а ты чего все молчишь?

— Слушаю… — растерянно ответила Эмма. — Все в себя никак не приду… Как сон… Здесь действительно райское место.

— Костик-то твой, наверное, ищет тебя, да?

— Нет, не думаю. Я же была дома, приезжала за вещами, сказала, что уезжаю к тетке в Оренбург…

— И что твой муж? — ухмыльнулась Ида. — Обрадовался тебе?

— Да я даже и не обратила внимания…

— Да он не мужик у тебя, так… лошара… Ты уж извини… Валера, а что там по убийству Лены Тимохиной? Никого не нашли?

— Пока никого… Хотя есть одна свидетельница, которая считает, что Лена была любовницей Жоржа Маковского…

— Жоржик наш тоже исчез, между прочим! — воскликнула Ида. — Может, это он ударил ее? В порыве страсти?

Она захохотала.

— Ида, тебе уже хватит… — Егор обнял ее, забирая стаканчик с вином. — Хватит.

— А эта… племянница Людмилы? Маша? Ее-то за что убили?

— Она клад нашла, — сказал Петров. — В своем родовом склепе.

— А вы откуда знаете? — спросил Егор.

— Липченко сам нашел склеп Краушенбахов, они с помощником залезли туда и увидели, что плита каменного гроба, где предположительно находились останки Марты Краушенбах, сдвинута… Они пригласили эксперта, и он подтвердил, что плиту сдвинули уже в наше время, совсем недавно! Вот такая история.

— Значит, тот, кто помогал этой Маше искать клад, ее и убил… — протянула разочарованно Ида. — Жаль девочку…

— Ида, пойдем спать… — Егор взял ее за руку. — Пойдем, дорогая…

Когда Эмма и Валерий остались одни, Эмма допила вино и сказала:

— Как тебе удалось найти этого человека… который взял вину на себя? Ты же знаешь, что это я убила Лену…

— Нашел. Ты не думай больше об этом.

— И что мне теперь делать? Как жить?

— Довериться мне — и все.

— Но почему ты помогаешь мне?

— Я хочу быть с тобой… Я люблю тебя.

— Но так не бывает…

— Иди сюда ко мне, ты совсем замерзла…

Они разговаривали еще долго и так тихо, что их голоса легко заглушал шелест ивовой листвы и шуршанье камыша на берегу…

— …хорошо… да… Как сон…

* * *

Вера Каплер вышла из ванной комнаты потрясенная. Ее предположения оказались правильными — тест показал, что она беременна.

Она взяла телефон. Кому звонить первому? Питеру? Маме? Или все-таки Манвайлеру?

— Сережа… привет, это я… Ты где? Когда будешь дома? Да? Уже едешь? Что? А… Да так, ничего… Вернее, когда будешь в супермаркете, купи черного хлеба и творога…

По телефону такие вещи не сообщают. Разве что — маме?

— Ма? Привет рестораторам! Как погода в Зульштате? Тепло?.. Ясно… Чего звоню? Просто так… соскучилась… Как папа? Понятно…

Вера достала бутылку шампанского, фужеры, села за стол и стала ждать мужа.

* * *

Людмила и Берта выбирали себе духи в магазине «дьюти фри» в аэропорту Домодедово.

— Ты бы ущипнула меня, что ли… — сказала Людмила. — Знаешь, мне все кажется, что мы не успеем сесть на самолет, что случится что-то такое… Что нас схватят, арестуют…

— Это нервы, — сказала Берта. — За что, интересно, нас могут арестовать?

— Да ни за что…

За последние две недели перед вылетом в Берлин Людмила Роут рассталась со своим соседом и женихом Владимиром Иоффе, Берта же развелась, наконец, официально со своим мужем Тропининым.

Сумка, полная денег, которую они обнаружили сразу после похорон в сарае Людмилы, сумка, доставшаяся им в наследство от погибшей Маши, позволила им обрести свободу и претворить в жизнь свою мечту переехать жить в Германию.

Как-то вечером, крепко выпив по поводу такой находки, сестры Роут решили испытать судьбу и поздним вечером, расхрабрившись, вооружились фонарями и коньяком, отправились на кладбище — искать сокровища своего предка-пекаря. Склеп нашли быстро, воспользовавшись найденной в сумке же картой кладбища.

— Ой, господи, да я вспомнила, где он находится! — воскликнула, ткнув пальцем в карту, Людмила. — Мы же были там с отцом!

Ни темень, ни могилы, ни кресты, ни зловещий шум кладбищенской листвы не помешали им осуществить задуманное. Не чувствуя боли, царапаясь об острые кусты и траву, они расчистили проход в склеп и вползли туда на четвереньках, увидели в свете фонаря каменный гроб, навалились на каменную плиту и сдвинули ее! И обнаружили металлический ящичек, открыв который, увидели настоящие драгоценности! Золотые монеты, жемчуг, перстни с бриллиантами и изумрудами…

Решили не торопиться. Продать сокровища всегда успеют. И деньги Машины тратить не стали, решили отправиться в Берлин на разведку, все узнать о возможном переезде и, если получится, подыскать себе дом где-нибудь в Баварии…

Приехали в Москву, добрались до аэропорта Домодедово и теперь дожидались своего рейса в Берлин.

— Господи, как же хорошо без мужиков-то! Свобода! — Людмила брызнула на руку духи из флакона-пробника, понюхала. — Неплохо… Так что теперь никакого Иоффе, ни его кроликов, ни планов по приобретению коз, ни пчел, ни бройлеров, ничего… Свобода и спокойная жизнь!

— Знаешь, я читала недавно интервью с одной 109-летней дамой из Шотландии. — Берта положила в корзинку коробочки с пудрой и духами, и обе сестры направились к кассе. — Так вот, она поделилась своим секретом долгожительства: теплая овсянка по утрам и минимум мужчин!

— Золотые слова!

Content

Анна Данилова
Грех и немножко нежно

1. Кира

2. Маша

3. Золотой тоннель: прокурор

4. Ланг

5. Золотой тоннель: Жорж

6. Кира

7. Маша

8. Петров

9. Маша

10. Золотой тоннель: особняк графини

11. Ланг. Кира

12. Нина. Юля

13. Золотой тоннель: Жорж

14. Маша

15. Золотой тоннель: прокурор

16. Ида Зийбель. Манвайлер

17. Золотой тоннель: Жорж

18. Олег Майстренко

19. Ольга Вальтер

20. Вера Каплер. Манвайлер

21. Золотой тоннель: прокурор

22. Кира. Ланг

23. Валюша Круль

24. Ида

25. Петров. Липченко

26. Маша

27. Жорж

28. Рита и Костя Самойловы. Петров

29. Ольга Михайловна. Валя

30. Петров. Липченко

31. Кира и Ланг

32. Лиза Каплер, Вера, Сергей

33. Тени Зульштата