Жюльетта Бенцони

Чужой

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СТРОПТИВОЕ НАСЛЕДСТВО

Глава I

ЛОНДОНСКАЯ ТАМОЖНЯ

После порта Грэвсенд за штурвал «Элизабет» встал английский лоцман, и Гийом с трудом сдерживал себя. Ему хотелось выбросить за борт этого островитянина, осмелившегося командовать на правах хозяина на корабле, идущем под французским флагом. На корабле, принадлежащем ему, Тремэну, который вот уже почти полвека испытывал совершенно особую неприязнь к Англии и ко всему, что с ней связано.

Стоя за спиной лоцмана, он не спускал глаз с его рук, которые уверенно держали штурвал. Это были сильные руки, с квадратными пальцами, но необыкновенно чистые. Видно, лоцман очень заботился о своих рабочих инструментах.

Гийом услышал, как тот тихо сказал:

— У вас прекрасное судно, сэр! Оно очень тонко реагирует на руль. Одно удовольствие управлять им даже в такую погоду.

В его словах не чувствовалось никакой лести! Просто оценка специалиста, и на Тремэна это произвело впечатление.

— Я счастлив, что оно вам нравится! — пробормотал он. — А также оттого, что у вас очень острое зрение. Ведь ни зги не видно!

Действительно, густой туман окутывал все вокруг, скрывая почти полностью мачты и паруса брига. Берегов Темзы тоже почти не было видно, лишь иногда по урезу воды попадались почерневшие сваи, смутный силуэт барки, туманные очертания причала. Время от времени слышался звук рога, отвечавший с берега на сигналы корабля, едва слышный в наполненном сыростью воздухе.

Однако река продолжала жить. Слышались плеск весел, чьи-то голоса. Все формы расплывались в желтоватом тумане, но судно хоть и медленно, но уверенно продолжало свой путь.

— Мы привыкли, — объяснил лоцман. — Туманы здесь нередкое явление, и они длятся иногда долго. Отлив начнется, когда мы уже прибудем в порт. С отливом уйдет и туман. Вот почему корабли нуждаются в нас, особенно иностранные…

Тремэн ничего не ответил. Слова лоцмана пробудили в нем воспоминания о его родной Канаде. Перед его глазами снова встало широчайшее устье реки Святого Лаврентия. Его многочисленные опасности служили прекрасной защитой Квебеку. Это было и его гордостью. И надо же было так случиться, что два алчных предателя открыли врагу проходы по реке! Хоть сто лет пройдет с тех пор, но Тремэн не забудет никогда свое негодование, когда однажды июньским утром 1759 года вблизи острова Орлеан показались паруса кораблей адмирала Даррела, свидетельствуя о том, что секреты устья реки были раскрыты.

По сравнению с той королевой-рекой Темза казалась речушкой, которую могли бы легко пройти на «Элизабет» капитан Лекюйе или сам Гийом, и даже в непогоду. Здесь не было ни скрытых порогов, ни убийственных течений, ни дрейфующих льдов, а тем более китов. Может быть, песчаные мели? Гийому казалось, что вся эта история с лоцманом, которого ему навязали, есть лишь удобный способ, применяемый коварным Альбионом, для того чтобы внедрять своих шпионов на мирные гражданские суда.

Нужно было честно признаться, что его все раздражало в этой стране. Клочок бумаги, подписанный в Амьене всего несколько месяцев тому назад, позволял теперь посещать эту враждебную страну. Однако он ни за что не согласился бы даже приблизиться к ее обрывистым берегам, если бы не письмо, лежавшее теперь у него в кармане. Это был тяжелый груз былых воспоминаний и не столь давней боли. Эта боль была еще столь сильна, что заставила его, несмотря на клятву никогда не приезжать в Англию и ничего не иметь общего с этой страной, броситься на свой корабль, только что вернувшийся из Карибского бассейна, и срочно плыть в Лондон, боясь опоздать…

Письмо прислал сэр Кристофер Дойл, супруг Мари-Дус, ставший лордом Астуэлом, унаследовав этот титул. В нем говорилось: «Леди Мари, моя дражайшая супруга, доживает последние дни. И прежде чем покинуть этот мир, она желает увидеть вас. Я очень прошу вас выполнить ее последнюю просьбу. Поскольку договор, подписанный нашими правительствами, позволяет сделать это, приезжайте! Я поручился за вас. Вы можете сослаться на мое письмо, что облегчит вам дорогу к нам в Астуэл-Парк в Кембриджшире. Прошу вас, поспешите! Дни ее сочтены…»

От чего умирала Мари? Англичанин не писал об этом. Но горе, которое он испытал, узнав об этом, позволило ему понять ту глубину чувства, которое он все еще испытывал — несмотря на десятилетнюю разлуку, — и ту сумасшедшую страсть, которую он пережил в Париже накануне Террора.

С тех пор Гийом остепенился. В Индии, где он был еще подростком, он стал фаталистом и поэтому считал, что Мари куда-то очень далеко уехала, но обязательно когда-нибудь вернется к нему и их судьбы сольются. Он думал, что следует ждать, и горе уляжется. Ему даже не приходила в голову мысль, что Мари может смертельно заболеть: ведь она — его детские мечты, мужская страсть и все его надежды. Ведь она была его сказкой, а сказки бессмертны…

Гийом выехал сразу же. Ему было безразлично, что Ла-Манш во второй половине октября 1802 года был не самым прекрасным местом для морских прогулок. Если бы было нужно отправиться одному и в ореховой скорлупе, он бы это сделал. Он очень любил море и не боялся его ничуть. К тому же чем сильнее ветер, тем быстрее пойдет судно. А сейчас это было главное: он любил и считал, что стоит ему только оказаться у изголовья Мари, и она будет спасена. Она тоже знала это и поэтому звала его! Вот почему медленное продвижение среди густого тумана вверх по Темзе после вихря, подхватившего их у Гавра, раздражало его до крайности. Мокрые паруса едва ловили слабый ветер. Может, стоит спустить шлюпки и посадить людей на весла?

Но его мучения далеко не закончились. Когда они подошли к Дэптфорду, где строились самые лучшие корабли королевского флота, из тумана вынырнула лодка и причалила к борту «Элизабет»: еще один чиновник в синей форме с блестящими пуговицами потребовал, чтобы его подняли на борт. Он был из таможенной службы и заявил, что он должен досмотреть корабль.

— Ваши коллеги из Грэвсенда уже обшарили его сверху донизу, — проворчал, скрипя зубами, судовладелец. — И ничего предосудительного не нашли.

— Всегда можно что-то забыть, — заявил с чисто английским хладнокровием чиновник. — Даже самые аккуратные и бдительные могут что-то пропустить…

— Мои трюмы пусты. Я еду по вызову близкого человека, который умирает. Вы думаете, я стал бы терять время на погрузку?

— А вот и посмотрим. На корабле пахнет ромом!

— Корабль вернулся с Антильских островов десять дней тому назад. Постарайтесь поспешить. Я тороплюсь…

— А мы не требуем, чтобы вы остановились. Во всяком случае, я поеду с вами до таможни. Таково правило! Все прибывающие корабли должны бросить там якорь!

— Боже! — взбесился Тремэн. — Что за страна! Я был совершенно прав, когда дал клятву никогда не ступать на ее землю!

— Извольте дать мне ваш паспорт! Он будет передан в Службу по делам иностранцев, и его вам вернут, когда вы будете возвращаться…

Пальцы Тремэна сжали золотой набалдашник трости, а лицо приобрело кирпичный оттенок.

— Я не останусь в Лондоне. Как же в таком случае я буду передвигаться по вашей проклятой стране? Ведь меня схватит за воротник первый попавшийся полицейский!

Англичанин с большими зубами и холодными глазами взглянул на этого явно разъяренного иностранца, готового взорваться, и спокойно ответил:

— Успокойтесь, сэр! Вам выдадут временный паспорт… если, конечно, вы будете отвечать тем условиям…

— Каким условиям?

— Об этом вам скажут другие. С вашего позволения, я хочу начать досмотр!

— Поразвлекайтесь! — проворчал Тремэн. — Вы найдете много пустоты. Что же касается моего багажа, то он уже опечатан вашими коллегами из Грэвсенда. Там вам развлечься не придется…

В этот момент его отвлек лоцман:

— Посмотрите, сэр! Как я и говорил, туман становится менее плотным.

Это было правдой, и слава Богу, ибо корабль шел последнее время под непрерывные гудки. Движение по реке становилось все более напряженным, но уже можно было различить очертания судов. Вскоре показались верфи и по обе стороны реки доки и склады, которые король Георг III приказал построить в лондонском порту. Скоро придет конец живописным нагромождениям на берегу бочек, корзин, тюков и ящиков, всего того, что выгружалось из чрева кораблей, прибывающих с семи морей. Англия, вступавшая в индустриальную эпоху и претендовавшая на звание первого мирового рынка, вскоре спрячет подальше от глаз свои богатства.

Вдруг по левому борту появилась линия огней. Лоцман сразу же дал объяснение.

— Это наш Вестминстерский мост, — гордо сказал он. — Скоро зажгутся и другие огни в городе и вы сможете все увидеть…

Это было некоторым преувеличением. Туман рассеивался, но вместо него с неба посыпал мелкий дождь, затянувший серой пеленой весь город.

— Но ведь еще не ночь, — проворчал Тремэн. — Почему же освещен мост? Какой-нибудь праздник?

— Нет. Иногда в туманные дни он освещается круглые сутки.

Гийом ничего не ответил. С некоторым недоброжелательным любопытством он разглядывал логово противника. В этом большом речном порту не было пристаней, только причалы на сваях, построенные из почерневшего, как гнилые зубы, дуба, являвшиеся как бы продолжениями бесконечных улиц, перпендикулярно расположенных к реке. Справа возвышалась средневековая крепость зловещего вида со стрельчатыми воротами и другими, закрытыми решеткой под аркой Тюдор, которые находились на уровне воды. Гостю не надо было объяснять, что это был лондонский Тауэр, многочисленные репродукции которого он неоднократно видел. Тюрьма выглядела еще более зловещей, чем ему представлялось, несмотря на то, что возле нее плавали белоснежные лебеди, не обращая внимания на черный поток нечистот, который выливался из ее водостоков.

Лоцман попросил капитана бросить якорь, потом показал на здание рядом с Тауэром.

— Таможня, сэр! — сказал он, обращаясь к Тремэну. — Мы прибыли, и вы должны приготовиться: за вами придет лодка и отвезет вас в Службу по делам иностранцев, где вам придется ответить на некоторые вопросы…

— Опять! Но я могу добраться на своей лодке!

— Это будет противозаконно! — вмешался таможенник, появившийся из трюма «Элизабет». — Вы должны сойти с судна один, без паспорта и багажа. Я вас провожу… А в это время вашему судну будет отведено место для стоянки.

С высоты своего роста Гийом посмотрел на англичанина, горя желанием выбросить его за борт. Его глаза метали молнии:

— Если бы у меня не было настоятельной необходимости приехать на этот презренный остров, клянусь, что я бы немедленно развернулся и спустился вниз по реке вместе с отливом…

Человек с лошадиными зубами обнажил их в улыбке.

— Мы бы вам этого не позволили, — серьезно заметил он. — Мы не позволяем без достаточного повода кататься по Темзе. Во всяком случае, вы должны ответить на наши вопросы. А теперь следуйте за мной… Да… Совсем забыл! Вы должны заплатить шиллинг за транспорт.

Это было уже слишком! Нагнувшись к самому носу таможенника, Тремэн прорычал:

— А сколько я должен заплатить тюремщику, который заточит меня в подземелье этой чертовой башни?

Как бы демонстрируя свое понимание французского юмора, таможенник обнажил свои толстые красные десны любителя мясного.

— Не такие уж мы злые. Мы лишь исходим из принципа, что всякая услуга должна быть оплачена. Да, не забудьте о своем лоцмане! Это будет…

— Столько, сколько я захочу! Я не нуждаюсь в ваших советах, когда я должен вознаградить хорошего моряка…

Золотая монета, которую он вручил лоцману, заставила таможенника широко раскрыть глаза, но он решил воздержаться от комментариев. Однако теперь он с большим почтением проводил путешественника до лодки, причалившей к наружному трапу…

Через некоторое время — пришлось действительно ждать своей очереди — Тремэн, пройдя через решетчатую ограду большого здания, где находилась Служба, оказался перед чиновником, сидевшим за столом, закапанным чернилами. Прежде чем обмакнуть перо, которое он по традиции держал за ухом, в чернильницу, чиновник задал первый вопрос:

— Какой национальности джентльмен?

— Я француз. Вы не против?

— Ничуть… Ни-и-ичуть, — пропел чиновник.

— Вы говорите на моем родном языке? — удивился Тремэн.

— И еще на двух-трех других языках, но здесь вопросы задаю я. Итак, соблаговолите сообщить мне ваши имя, фамилию, профессию и место жительства для начала.

Гийом сообщил все это, не преминув заметить, что если бы у него был паспорт, то все было бы гораздо проще. Чиновник возразил, что паспорт приезжего у него, но все равно полагается спросить об этом еще раз. Он начал писать с такой торжественностью, как будто подписывал соглашение о перемирии, потом спросил:

— Дата и место рождения?

— 3 сентября 1750 года, Квебек.

Садистский блеск появился в глазах бюрократа.

— В Квебеке? Значит, вы не француз, а уроженец Канады, значит, английский подданный…

Он едва закончил свою фразу. Тремэн, сильно покраснев, нагнулся через стол, схватил чиновника за отвороты мундира и, приблизив его лицо к своему, прорычал:

— Только попробуйте написать это, и я вас разорву пополам, неграмотный дубина! Учите лучше свою историю! Когда я родился, это была Новая Франция, а не ваша колония.

— Не сердитесь! — прохрипел тот. — Это… это… была шутка.

— С Гийомом Тремэном можно шутить лишь тогда, когда он этого хочет! Что касается вашего юмора, то шутите в другом месте!

— Но… пожалуйста, отпустите меня!

Один из путешественников, стоявших позади Гийома, вмешался в их ссору:

— Оставьте его, месье, иначе ни вы, ни я не выйдем из этого здания. Вы еще не ответили на его вопросы…

Гийом послушался. И пока его жертва приводила себя в порядок, он посмотрел на своего нового собеседника. Это был человек лет пятидесяти, плотного телосложения, хотя и не очень высокий. Лицо его говорило о прекрасном здоровье и о длительном пребывании на свежем воздухе. Оно было круглым, любезным, голубые, как горечавка, глаза излучали радость и улыбались. Гийому показалось, что непонятно почему этот незнакомец был очень рад видеть его. Со своей стороны, Тремэн тоже обрадовался, так как услышал в его говоре канадский акцент. Он тоже улыбнулся ему в ответ.

— А вы тоже оттуда?

— Это слышится, да? А вот вы совсем потеряли наш акцент.

— Я уехал из Квебека после осады и много путешествовал, прежде чем обосновался в Нормандии.

— В Нормандии? Да это же по соседству с нами, и акцент очень похож.

— Да, но до этого я долго прожил в Индии…

Чиновник, пришедший наконец в себя и обретший свой нормальный цвет лица, кашлянул, чтобы прочистить горло, и проговорил недовольным голосом:

— Все это очень интересно, но за вами стоит целая очередь, джентльмены. Итак, закончим! Не хотите ли, месье, сообщить мне о цели вашего приезда на английскую землю? Я буду вам очень признателен. Конечно, бизнес? — любезно проговорил он.

— Нет. Частный визит.

— К кому?

— К друзьям, конечно. Даже у француза здесь могут быть друзья. А впрочем, это вас не касается.

— Это меня напрямую касается. Если вы не соблаговолите назвать их имя и адрес, вы не попадете в Лондон. Таков закон!

— Придется подчиниться! — прошептал канадец, которого, казалось, все это очень забавляло.

Понимая теперь, насколько прав был лорд Астуэл, приложив к письму рекомендацию, Тремэн показал чиновнику и то, и другое. Видно, супруг Мари-Дус был хорошо известен, так как чиновник уважительно поднял брови и ускорил прохождение формальностей. Получив наконец разрешение на въезд и временный паспорт, который при выезде должен быть сдан в обмен на свой, он был приглашен за стол другого чиновника, который предложил его взору большой план Лондона с указанием нескольких отелей. Потом, узнав о цели его поездки, он показал на карте то место, куда он направлялся, неподалеку от Кембриджа, и рассказал, как можно туда добраться и по каким дорогам. Эта неожиданная забота была обязательной формальностью. Затем он перешел к третьему чиновнику, который записал его особые приметы. И уже после этого его пригласили пройти в следующий зал, где ему должны были вручить его вещи. После досмотра, естественно. Канадец следовал за ним. Он тоже прошел через все эти испытания.

Но если Гийом думал, что все его мучения были теперь позади, то он глубоко ошибался. Прежде чем он попал в зал для получения своего багажа, его привели в небольшую комнату, где в ожидании вызова сидело множество лиц — англичан и иностранцев. Комната была переполнена: несколько десятков человек, прибывших раньше него, томились в ожидании. Здесь были одни мужчины, для женщин была выделена отдельная комната.

Атмосфера была удушающей: запах пота и мочи, грязи, мокрой шерсти и холодного табачного дыма, и над всем этим — запах перегара. Комната слабо освещалась светом коптящих ламп. Время от времени слышался чей-то громкий говор, по-видимому, иностранцев, поскольку англичане-флегматики терпеливо и молча ждали своей очереди.

Тремэн сел на скамью рядом с человеком сурового вида, очевидно, священнослужителем, и спросил его, давно ли он ждет.

— Три часа и сорок четыре минуты, — ответил тот, предварительно взглянув на свои часы почерневшего серебра, — но я пока не волнуюсь: в последний раз, когда я возвращался из Голландии, я пробыл здесь пять часов двенадцать минут. Надо просто запастись терпением.

— Вы находите это нормальным? Но я тороплюсь. Очень тороплюсь!

— Люди всегда слишком спешат, но это бесполезно. Молитесь! И время пойдет быстрее.

Тремэн пожал плечами и отодвинулся. Ему не улыбалось общение с этим набожным человеком, хотя время некуда было девать. И он с радостью увидел входящего в зал ожидания канадца. Этот, по крайней мере, был ему симпатичен! Он подвинулся, уступая ему место, заметив, что его «допрос» длился недолго.

— О, я здесь завсегдатай, — сказал канадец, улыбаясь. — Это уже мой двенадцатый приезд сюда. Каждую осень я приезжаю в Лондон с грузом китового жира, мехов и строительного леса. Военно-морской флот очень нуждается во всем этом, ведь строится много новых кораблей. А с 1770 года мы можем свободно ввозить лес в Англию. Я здесь провожу зиму, закупаю английские, голландские и французские товары, когда это возможно, а весной отправляюсь в Квебек, чтобы попасть туда к таянию льдов.

Он достал из кармана свою трубку, молча набил ее, раскурил и, выпустив колечко дыма, обернулся к своему собеседнику и, сощурив глаза, объявил:

— Эту прекрасную картину мы наблюдаем здесь, когда первые корабли прибывают с другого берега Атлантики.

Немного помолчав, он добавил, глядя прямо в лицо Гийому:

— Не знаю, помнишь ли ты, Гийом, об этом, но мы с тобой никогда не упускали этого случая. Как только наблюдатели сообщали о появлении на горизонте первых марселей, все мчались в порт…

Это обращение на «ты» привлекло рассеянное внимание Тремэна. Остолбенев, он уставился на своего собеседника, стараясь увидеть в этом цветущем лице черты ребенка. Особенно он вглядывался в его голубые смеющиеся глаза.

— Франсуа? — проговорил он наконец, совершенно ошарашенный. — Франсуа Ньель?.. Это действительно ты?

— А кто еще может помнить такие вещи? Я, по-видимому, изменился больше тебя. У тебя все та же рыжая шевелюра, узкое лицо и такой же взрывной характер… но ты стал более элегантным, чем раньше.

— Франсуа! — вздохнул Гийом, охваченный давно забытой радостью. — Я часто спрашивал себя, что сталось с тобой… Сколько же времени прошло?

— Это было в 59-м, а сегодня 1802 год. Подсчитать не трудно: сорок три года!

— Ну знаешь! Это какое-то чудо!

Движимые одним чувством, они бросились в объятия друг друга под удивленным взглядом шокированного пастора, который вдруг прижался к своему соседу слева. Встретив своего старого друга детства, веселого компаньона по детским проказам на улицах Нижнего города, в порту и на сказочных берегах реки Святого Чарльза, впадающей в реку Святого Лаврентия, Тремэну казалось, что он прижимает к сердцу все самое дорогое своей родины, что он считал навсегда потерянным. Это была какая-то сказка, но такая трогательная, что у него защипало в глазах, как будто он собирался заплакать. Его успокоило лишь то, что Франсуа сам безудержно плакал.

— Ты не представляешь, как я обрадовался, когда узнал тебя, — прошептал он, пряча свое волнение в большом клетчатом носовом платке.

— О, могу судить по себе! — проговорил, смеясь, Гийом.

Они были одного возраста, с разницей в несколько месяцев, и подружились в тот день, когда одновременно появились в колледже иезуитов в Верхнем городе. Их объединяло еще и общее нежелание учиться. Гийом особенно ненавидел латынь, предпочитая математику и естественные науки, но доктор Тремэн видел в нем наследника своего дела, а для тех, кто хотел заниматься медициной, латынь была необходима. Франсуа Ньель ее также ненавидел и все силы отдавал математике, к которой имел большую склонность. Но обоих мальчиков объединяло стремление убежать из школы, окунуться в жизнь порта, бегать по улицам и магазинчикам, где всегда было на что поглазеть, наблюдать, как разгружаются корабли, набитые до отказа товарами и пассажирами. Особенно их привлекал дух великого океана и матери-родины, древней Франции, о которой они столько слышали. Они любили взбираться на деревья и оттуда с любовью смотреть на огромное устье реки, на острова и прибрежные холмы. Оба мечтали о море и любили все корабли: огромные военные корабли и торговые суда, простые рыбацкие баркасы и даже индейские каноэ, которые появлялись по весне, нагруженные дурно пахнущими мехами… Они были настолько увлечены всем этим, что частенько прогуливали уроки и им приходилось подставлять свои зады под розги надзирателя с почти буддийским философским терпением: игра, по их мнению, очень стоила свеч.

Умея читать и писать, Франсуа мог бы ограничиться тем, что пошел в ученики к своему отцу. Он был единственным сыном, и Симон Ньель хотел дать своему наследнику образование, возможность подняться по социальной лестнице и стать настоящим негоциантом, а может быть, занять какой-нибудь пост в муниципалитете, но англичане, осадившие Квебек, спутали все карты. Когда его дом и склады были разрушены бомбардировкой вместе с большей частью Нижнего города, Ньель решил перебраться к своему брату, за Монреаль, где тот занимался торговлей мехами и экспортом других товаров, и спасти, таким образом, не только свою семью, но и довольно приличное состояние. Во всяком случае, Франсуа уже не возлагал больших надежд на колледж иезуитов, тоже наполовину разрушенный.

Разлука мальчиков была мучительной: доктор Тремэн должен был оставаться возле своих больных и раненых, поэтому даже не могло быть и речи о том, чтобы покинуть осажденный город. Но его дом на улице Святого Людовика и его загородный дом На Тринадцати Ветрах в Сийери оставались целы. Они мужественно расстались, думая, что, как только кончится война, они снова увидятся. Никто не думал, что пройдет несколько десятков лет, прежде чем они случайно встретятся…

Самым удивительным было то, что они встретились с какой-то детской радостью, хотя были уже зрелыми людьми. Как будто прятали свою дружбу в тайном уголке своего сердца, хорошо защищенном от всех перипетий и смертельной опасности, выпадавших на их долю в жизни, под толстым слоем веточек и листьев, как прячут зимние запасы пищи маленькие зверьки. Все, что их когда-то объединяло, сохранило свою свежесть.

Однако первое же замечание, сделанное Гийомом, могло все разрушить.

— Так, значит, ты стал англичанином, раз я тебя встретил в Лондоне?

Горькая нотка в его голосе не ускользнула от внимания Франсуа Ньеля, но он ответил совершенно спокойно:

— Мы, квебекцы, никогда не станем англичанами! С тех пор как перестала существовать Новая Франция, мы без устали продолжаем бороться, чтобы сохранить себя, наш язык, религию, и, мне кажется, мы будем продолжать бороться до тех пор, пока не создадим свое независимое государство.

— Вам никогда не удастся этого добиться! Англия никогда не выпустит из своих рук то, что завоевала… А для этого все средства хороши…

— Ты никак не забудешь своего брата? По прошествии стольких лет рана остается все так же свежа?

— Забыть предателя, которому англичане пожаловали титул сэра Ричарда Тримэйна? Никогда. Его смерть ничего не меняет. Я до конца своих дней не перестану проклинать его и всех тех, кому он служил.

— Да, нельзя сказать, что он оставил у нас добрые воспоминания, — согласился Франсуа. — А вот твоего отца все помнят с хорошей стороны. До сих пор вспоминают его щедрость и добрые дела. Он стал героем последних боев, как и Воклен из Дьеппа, который весной 1760 года, увидев приближающиеся английские корабли и не надеясь больше получить какую-либо помощь из Франции, вызвал на бой целый флот и с одним своим суденышком вступил в такую отчаянную битву, какой еще не видывал американский континент. И еще твой старый приятель Бугенвиль…

— Мы и сейчас друзья.

— Мне кажется, у тебя есть много чего рассказать! Значит, Бугенвиль сражался на берегу реки Ришелье, чтобы помешать соединиться силам Хэлдимана и Марре. А рыцарь де Леви, имея две тысячи солдат, сражался против тридцати тысяч противника. Пожалуй, нет более храброго и благородного рыцаря на свете! Я видел его в тот день, когда он вынужден был сдаться Амхерсту и сжечь знамена. Он появился с горсткой оставшихся с ним людей перед англичанином, который хотел отказать им в почестях военнопленных. Он вынул из ножен свою шпагу, сломал ее о колено и бросил обломки в лицо Амхерсту. Это было так великолепно, что даже английские солдаты не выдержали и приветствовали его криками «ура». Ты бы слышал эти крики! Впрочем, они оказались не такими уж и плохими, эти бриташки!..

— Почему? Потому что они не уничтожили вас всех до одного или не депортировали, как они поступили с акадийцами в 55-м?

— Может быть, им этого и хотелось, но они больше не могли себе позволить такое. Губернатор Водрей провел переговоры и добился для нас некоторых гарантий. Нам повезло — прости меня за это слово, — что английские губернаторы оказались не такими уж подонками. Джеймс Марре, а затем и Карлтон, получивший в дальнейшем титул лорда Дорчестера, поняли, что наше порабощение было отнюдь не в их интересах. И в 74-м нам удалось получить Акт Квебека, который мы теперь называем Хартией…

— И что вам это дало?

— Наша территория была расширена от Лабрадора до Великих озер. Нам сохранили нашу религию, и мы остались католиками в папском подчинении. Мы сохранили наше французское гражданское право, а также земельное право и старую помещичью систему. А вот уголовное право у нас английское, и члены Совета, который нами управляет, назначаются Лондоном…

— И вы удовлетворены этим?

— Нет, но пока мы можем жить и трудиться. Ах, Гийом, Гийом, я вижу, что разочаровал тебя, но скажи мне, кого стоит больше бранить в нашей истории: Англию, которая всегда добивается того, чего хочет, или Францию, которая нас бросила, ничего не сделала, чтобы помочь нам и сохранить эти «несколько арпанов снегов», как выразился какой-то глупец?

— Вольтер! Гениальный человек…

— Правда? Во всяком случае, я его не знаю. А ты знаешь, что после нашего поражения индейцы, оставшиеся верными Франции, сражались вплоть до июля 1766 года, чтобы изгнать завоевателей? Ужасная индейская война, стоившая моря крови, прежде чем индейский император Понтиак согласился подписать мир в Освего с сэром Уильямом Джонсоном. Что ты знаешь о тех трагических событиях, мой друг Гийом?

— Признаюсь, ничего. Я был в другом конце света. А что случилось с Понтиаком?

— Три года спустя его убил наемник из Иллинойса. Его наняли американские купцы, которые были и остаются нашими врагами! До такой степени, что однажды решили осадить Квебек. И вот этим людям король Франции помог завоевать независимость. Смешно, не правда ли? Разве не Франклин, заискивавший перед Парижем, предложил план захвата Новой Франции? А знаменитый Джордж Вашингтон разве не сражался против французских войск во внутренних долинах, в то время как англичане со своим флотом осаждали Квебек?

— Это я знаю. Я помню, как их наемники грабили, убивали, жгли наши дома, и никогда не мог понять, почему мы помогали им. Если хочешь знать мое мнение, то Франция должна сделать попытку вернуть свои владения…

— К несчастью, у нее нет такого желания. Если бы она этого хотела, то, подписав Парижский договор, который в 1763 году положил конец Семилетней войне, она могла бы поменять нас на Гваделупу и Мартинику! Просто мы оказались менее интересными для метрополии! Так что отбрось свои надежды. Впрочем…

— Впрочем?

— Мы больше не пойдем на это. Я тебе уже сказал, что мы почувствовали вкус независимости. И не говори мне, что у Англии нечему поучиться! Мы вот только что говорили о Соединенных Штатах… А тебе не кажется, что мы слишком много говорим о политике? Мне бы хотелось послушать твою историю.

— Это очень долго и сложно, — ответил с улыбкой Тремэн, пожав плечами.

— А ты все-таки начни! Во всяком случае, у нас есть время, — проговорил Ньель, посмотрев в сторону двери, куда вошли всего трое. — Если не успеешь закончить свой рассказ, мы продолжим его за столом. Сегодня вечером ты мой гость, потому что, я думаю, ты не знаешь Лондона.

— Нисколько, но я не хотел бы здесь задерживаться. Как только я отсюда выйду, я постараюсь взять экипаж и отправиться в Кембридж, где меня ждут.

— Насколько я слышал, ты говорил только что, что у тебя здесь есть друзья. Ты противоречишь сам себе…

— Выслушай мою историю и ты поймешь…

Его рассказ занял около часа, хоть Тремэн и старался быть кратким. Но вскоре он обнаружил, что Франсуа, считавшийся самым большим болтуном в колледже, остался верен себе… Он прерывал рассказчика восклицаниями, вопросами, отступлениями, анекдотами и рассказами о семье Ньелей, поэтому Гийом частенько терял нить рассказа. Ньель замолчал, лишь когда пошла речь о трагической истории и гибели на революционном эшафоте Агнес, супруги Тремэна. Канадец ужаснулся. Он перекрестился и позволил Гийому закончить свой рассказ, больше его не прерывая. После этого он еще молчал некоторое время. Потом, вздохнув, произнес:

— Трудно представить, что все это можно пережить… Мне казалось, что у меня была сложная жизнь, я путешествовал и боролся против своего отца, стремясь возродить наше дело, но я перед тобой просто мальчик из церковного хора…

— Все это уже далеко. Прошедшие восемь лет позволили ранам затянуться. Мои дети растут в моем доме и среди людей, которых я люблю. Мое дело процветает, и я надеялся вскоре начать спокойную жизнь, но письмо, которое я тебе только что показал, снова расшевелило воспоминания. Впрочем, защитные силы, которые, мне казалось, возникли вокруг меня, оказались слишком хрупкими. Я все еще надеялся, что однажды я смогу привезти Мари в мое владение На Тринадцати Ветрах. А теперь я увижу ее умирающей. Теперь ты понимаешь, почему я так спешу? Каждая минута на счету, а я уже который час торчу здесь…

— И еще не вышел отсюда. Да ведь и до Кембриджа не менее сорока миль…

— Скажи, сколько это будет во французских мерах длины, пожалуйста. Я не знаю английскую систему…

— Шестнадцать-семнадцать лье, я думаю. И к тому же в письме говорится, что Астуэл-Парк, где тебя ждут, находится за университетским городом, на дороге в Эли. Это еще дальше и, значит, еще часы в дилижансе.

— Я хотел бы нанять экипаж…

— Я тоже об этом подумал, — оборвал его Франсуа. — Поэтому я тебе буду необходим. Я знаю, где найти экипаж и где с тебя не сдерут три шкуры. Этот город полон воров…

— Ты хотел меня этим удивить? Я уже давно узнал, что это такое.

На пороге комнаты появился человек и провозгласил: «Тримааайн». Пришла очередь Гийому пойти разбираться со своим багажом.

— Подожди меня на выходе! — сказал ему на прощание Франсуа Ньель. — Мы что-нибудь поедим и подумаем, что можно сделать еще сегодня…

— Договорились!.. Думаю, это не займет много времени!

Опасный оптимизм! Войдя в склад, где царил страшный беспорядок и в кучу были свалены чемоданы, сумки, коробки, картонки и даже корзины, Гийом подумал, что было бы лучше бросить свой багаж и убежать отсюда. Как найти их в этой свалке и указать на них таможеннику, который настойчиво предлагал это сделать? Ему напрасно говорили, что вещи сгруппированы по названиям кораблей, на которых прибыли. Он совершенно растерялся. Но вдруг вспомнил, что эти чиновники были отнюдь не равнодушны к появлению вовремя одного или нескольких шиллингов. Поэтому он положил несколько монет на ладонь и осторожно показал их.

— Не могли бы вы мне помочь, — проговорил он сквозь зубы, — я был бы вам очень признателен…

Эта акция возымела чудесное действие: человек оказался не только очень умелым в поисках, но и досмотр багажа прошел великолепно, без разбрасывания одежды и других предметов туалета и затем запихивания их обратно неумелыми руками, которые к тому же не знали сами, что искали. Через четверть часа он уже вышел со склада, а почти следом за ним и Франсуа, которому давно были известны обычаи таможни. На улице было совершенно темно, и, хотя таможня была хорошо освещена, обстановка показалась Гийому зловещей. Несмотря на то, что улица была оживлена в этот моросящий дождь, место казалось полным печали, и Гийом благословил тот час, когда встретил Франсуа. Старая дружба, которую он вновь обрел тогда, когда должна была уйти из жизни его самая большая любовь, поддержала его в такой тяжелый момент.

— Что будем делать теперь? — спросил он.

— Прежде всего найдем экипаж, чтобы поехать ко мне домой.

— К тебе? Здесь?

— Ну я же говорил тебе только что: я провожу зиму в Англии и терпеть не могу гостиницы. Я снимаю на год небольшую квартирку у вдовы одного издателя на улице Патерностер. Я живу там, когда приезжаю, а когда меня нет в Лондоне, хозяйка сдает ее какому-нибудь клиенту или моему приятелю. Миссис Бакстер великолепная хозяйка, прекрасная повариха и вообще достойная женщина. Мне у нее покойно и уютно, как раз то, что мне надо…

— Прекрасно, но я напоминаю тебе, что у меня нет намерения останавливаться в Лондоне…

— Но у тебя найдется немного времени, чтобы перекусить? Да к тому же по соседству есть человек, который сдает в наем экипажи, и я часто пользуюсь его услугами. Ты получишь то, что тебе нужно…

В заключение своей речи Франсуа махнул рукой, подзывая один из экипажей. Это была странная упряжка: кучер сидел в нише, устроенной сзади кареты. Вожжи тянулись через всю карету, выкрашенную черной блестящей краской, где располагались пассажиры. Кучер погрузил вещи своих клиентов, потом усадил их самих и закрыл створки двери, чтобы защитить их от дождя…

— Я предполагаю, что это и есть то, что называется кэбом? — спросил Гийом.

Ньель утвердительно кивнул головой, сообщил кучеру адрес, и повозка быстро поехала в сторону собора Святого Павла, вокруг которого располагались многочисленные лавки, торгующие книгами и эстампами, бывшими в это время в большой моде: английские гравюры расходились по всему свету.

Улица Патерностер была обязана своим названием требникам и другим книгам и культовым предметам, которыми там торговали. В ней была какая-то старинная прелесть. Она состояла из двух-трехэтажных домов с остроконечными крышами, очень напоминавшими старинные нормандские дома с голубятнями, возвышающимися над белыми, желтыми или розовыми стенами. Почти всюду под навесами располагались книжные лавки. Днем здесь царило оживление. Сотни эстампов висели под навесами, стояли большие ящики с книгами, в основном старыми и менее дорогими. В конце улицы располагался дом корпорации издателей и книготорговцев, защищавшей интересы тех, кто жил и торговал на этой интеллектуальной улице, а в середине нее находилось кафе «Чептер Саффи хауз», где часто собирались писатели, издатели, книготорговцы. Кафе предлагало земную пищу, тепло и гостеприимство, которыми отличалось это заведение, блестевшее своими окнами из мелких стекол в свинцовой оправе.

Казалось, этот маленький мирок навеки прижился здесь. Но в сентябре 1666 года приход церкви Святого Павла выгорел в результате большого пожара. Корона, каноники и просто лондонцы поспешили отстроить этот район заново по старым образцам, чтобы вновь обрести очарование этого тихого и теплого уголка Лондона. И даже в этот поздний час, когда лавки закрывались, и в такую скверную погоду можно было оценить прелесть этого уголка, довольно благонравного, поскольку здесь царила атмосфера духовности и красоты. И даже столь предубежденный человек, как Гийом, проникся его очарованием.

Тем не менее Тремэн никак не мог понять выбор своего канадского друга, заядлого охотника и морского волка, никогда не имевшего никакого пристрастия к духовности, которому по его складу характера больше подходила шумная таверна, пропахшая пивом, винным перегаром и жареным мясом, чем эта улица, благоухающая типографской краской. Если, конечно, миссис Бакстер, о которой он говорил с каким-то благоговением, не была тому причиной…

Франсуа, как он теперь узнал, был вдовцом и отцом трех дочерей, две из которых были замужем, а третья ушла в монастырь. И его вновь восстановленный дом на улице Су-ле-Фор не был так уж населен, поэтому его пребывание в Лондоне должно было служить ему отдушиной в его скромной жизни.

Однако, когда дверь, снабженная красивым блестящим медным молотком, открылась и они оказались в длинной прихожей, в конце которой поднималась крутая лестница, и когда появилась хозяйка дома, Гийом почувствовал некоторое разочарование. Он представлял себе, что увидит Бог знает какое пухлое создание, пышущее здоровьем, которое могло бы привлечь пятидесятилетнего вдовца, которому так не хватает женской ласки. Но здесь не было ничего подобного.

Это была крупная женщина, какие часто встречаются в горных районах Шотландии, с большим вытянутым лицом, обрамленным седыми волосами, черными глубоко посаженными глазами и пронзительным суровым взглядом. Над ее высоким белым чепцом витал дух кухни, запах жареного мяса и хлеба. При виде своего постояльца в сопровождении незнакомца она нахмурила брови.

— Почему ваш посыльный не сообщил мне, что вы приедете не один? — строго спросила она.

— Он ничего не знал об этом, так же как и я! Я встретил господина Тремэна на таможне. Прошу любить и жаловать: мой друг детства, с которым мы расстались сорок лет назад…

— И вы узнали друг друга? Вот уж повезло!.. Так он, как и вы, канадец, ставший, конечно, англичанином?

— Нет, мадам, я француз, — вмешался Гийом, которому сразу стала симпатична эта женщина, произнесшая слово «англичанин» с определенным неодобрением.

— О, это мне нравится больше! Ну что ж, месье, проходите и будьте желанным гостем. Джейми! — прорычала она без перехода. — Джейми, поди сюда!

Тотчас же на лестнице появился лохматый молодой человек несколько развязного вида, который радостно завопил при виде Франсуа, выражая свой восторг. Появление канадца означало для него пополнение его финансовых ресурсов. Когда миссис Бакстер сказала ему, что следует приготовить комнату еще для одного постояльца, он одарил и Гийома радостной улыбкой, но Ньель остановил его, когда тот намеревался уже взлететь по ступенькам.

— Господин Тремэн с удовольствием поужинает с нами, но не останется ночевать. Будет гораздо лучше, если Джейми отправится сейчас к Джерри Филду, владельцу экипажей, и закажет дорожную карету, запряженную сильными лошадьми.

— Вы далеко направляетесь, милорд? — спросил молодой слуга, на которого, несомненно, произвело впечатление выражение лица вновь прибывшего.

— За Кембридж, — уточнил Франсуа. — Ты скажешь Джерри, что господину Тремэну нужно прибыть туда к началу дня, включая смену лошадей.

— Тогда нельзя терять времени…

— В самом деле, — подтвердила миссис Бакстер. — Тогда прошу за стол, месье. Я сейчас принесу еще один прибор… — сказала она, принимая у гостей их шляпы и плащи, которые она повесила в шкаф, прежде чем проводить их в столовую, где будет подан ужин.

Войдя туда, Гийом наконец понял, почему его друг так стремился скорее приехать на улицу Патерностер.

На полу, натертом до блеска, были расстелены цветные ковры, защищавшие ноги от холода красных каменных плит. У камина, где тлели угли, распространяя горьковатый запах, слегка смягченный благоуханием пучков травы, подбрасываемых время от времени в огонь, стоял круглый стол, накрытый белой скатертью, на которой красовались приборы, посуда из белого и синего фаянса и сверкали стаканы, располагаясь вокруг букета осенних листьев. Стены столовой были обшиты дубовыми панелями, на которых висели гравюры с видами моря и сценами охоты, на полочках были расставлены оловянные кувшины для виски. На полке камина среди оловянных резных тарелок стояли подсвечники со свечами, отбрасывая золотистый свет на накрытый стол, возле которого суетилась служанка, внося необходимые изменения в связи с прибытием неожиданного гостя. Вокруг стола располагались кресла, обитые кожей, такие же, как вокруг другого стола, на котором лежало начатое вязанье, несколько книг и альбомов в потускневших кожаных переплетах. Это была женская часть «приемной», типично британской, или английской, где целая семья могла чувствовать себя очень уютно. Толстые красные шторы на окнах полностью отгораживали этот зал от холода и сырости, царивших на улице.

Как только гости уселись за столом, Маргарет Бакстер наполнила их стаканы добрым старым виски, налила себе тоже большую порцию и, подняв свой бокал, провозгласила дрожащим голосом:

— Добро пожаловать нашему путешественнику, прибывшему из-за океана! Добро пожаловать и тому, кто пришел к нам как друг! Этот дом и я сама всегда рады принять вас и видеть у себя почаще!

Лицо шотландки, освещенное доброй улыбкой, произносившей слова приветствия, потеряло всю свою строгость. В глазах засветились искорки. Мужчины встали, чтобы ответить на этот тост, как того требовали традиции, потом снова сели и принялись за куриный бульон с луком-пореем и черносливом по шотландскому рецепту, который служанка принесла в большой супнице, расписанной голубыми цветами.

Сказать, что Тремэну понравилась стряпня хозяйки, было бы слишком: она очень отличалась от той, что готовила Клеманс Белек, царившая на кухне Тринадцати Ветров. Но он был голоден, а блюда не отличались большой изысканностью да к тому же сопровождались добрым вином, которое вызревало где-то в дальних уголках Борделе. Ему особенно понравился пирог с кленовым сиропом, который, очевидно, прибыл из самого Квебека, и вкус его, напомнивший далекое детство, вызвал у него даже слезы. В тот период моральной подавленности такое чистосердечное гостеприимство, столь неожиданное в ненавистной стране, пролило бальзам на его душу. Поэтому он от души выразил свое восхищение и пообещал еще раз приехать на Патерностер-Роуд и провести здесь несколько дней, прежде чем отправиться домой, закончив свою тяжкую миссию в этой стране. В конце концов, завязав дружбу с вдовой издателя, он отнюдь не нарушал свою клятву ненависти ко всему английскому, ибо Маргарет была шотландкой, а это все меняло…

Час спустя немного подвыпивший — хотя двое других мало чем от него отличались! — Тремэн устроился на мягких подушках почтовой кареты, выкрашенной в черный и красный цвета и запряженной четверкой пышущих огнем лошадей. На облучке сидел какой-то гном в парике и цилиндре с кокардой.

— Не обращайте на меня внимания и постарайтесь немного поспать, — проговорил этот карлик. — Вы будете у своих друзей к завтраку, или меня не зовут Сэм Уэлдон.

— Сделайте так, — проговорил Тремэн, — и вы получите тройную плату.

«Ура» кучера заглушили топот восьми пар копыт и скрип четырех кованых колес. Кони рванулись так сильно, что пассажир чуть не свалился на пол. Он беззлобно выругался, забился в угол дивана, поставив ноги на сиденье напротив, сложил руки на груди и закрыл глаза. Карета еще не выехала из Лондона, а он уже крепко спал…

Глава II

АСТУЭЛ-ПАРК

Гийом проснулся оттого, что кто-то сильно толкал его в бок. Приоткрыв тяжелые веки, он увидел, что карета стоит, дверца ее открыта, а кучер расталкивает его.

— Что такое? — спросил он.

— Астуэл-Парк, милорд! Мы почти приехали!

Он указал кнутом на парк, обнесенный стенами, которые шли по холмам, наподобие Великой Китайской стены. Огромное пространство, заключенное в них, отличалось от окружающего пейзажа отсутствием полей и огородов, но зато наличием высоких хвойных деревьев, дубов и буков. В центре парка стоял дом, построенный в елизаветинском стиле, с башенками, слуховыми окнами и каминными трубами на крыше. Заря освещала серые камни его стен и придавала им сиреневый оттенок, высокие окна фасада блестели, а многочисленные переплеты делали их похожими на лестницы. На темной воде рва, окружающего замок почти на три четверти, выделялись белые силуэты лебедей и серые цапель, и это сообщало строению некоторое благородство, но в его очаровании чувствовалась печаль…

Тремэн проследил взглядом за оленем, проскакавшим через лужайку и скрывшимся среди высоких деревьев, потом обратился к Сэму Уэлдону:

— Что ж, поедем! У нас еще есть немного времени, и я смогу привести себя в порядок…

Он достал маленький несессер, стоявший на полу кареты, и принялся за свой туалет, чтобы убрать следы дорожной пыли. Ему не хотелось предстать неопрятным перед супругом Мари-Дус и тем более перед ней самой.

По мере того как карета приближалась к замку, сердце его сжималось все сильнее. Жива ли она еще, его Мари-Дус? Может быть, ее силы уже были на исходе из-за его задержек в пути, а терпение той, что так ждала его там, истощилось? Увидит ли он ее еще? Этот тихий дом казался ему сказочным склепом.

За тяжелой резной дверью сразу начинались ступени лестницы, он немного успокоился. В проеме двери появился пышущий здоровьем краснощекий мажордом. За его спиной виднелся просторный холл с каменным полом, очень стильный и красивый, с деревянной обшивкой стен в стиле Ренессанс. Охотничьи трофеи висели среди потемневших от времени картин. Гийом заметил также большой камин, облицованный белым камнем, в котором пылали поленья дров.

— Меня зовут Гийом Тремэн, и я приехал из Франции. Я понимаю, что еще очень рано, но… могу я видеть леди Астуэл?

Слуга не успел ничего ответить. С одного из огромных кресел, стоявших возле камина, поднялся мужчина и направился к нему, тяжело опираясь на трость:

— Позвольте, Седвик! Я сам должен принять этого джентльмена. Прошу вас, месье! Как видите, я ждал вас! Вот почему я здесь. Я здесь как часовой.

— Вы ждали меня?

— Уже много дней… С тех пор, как написал вам…

— Вы были, значит, уверены, что я приеду?

— Она была в этом уверена… Но прошу вас, входите! Поспешим! Мари живет из последних очень слабых сил, и я все время боюсь, что их у нее не хватит. Борьба столь неравна…

Потом совсем другим тоном:

— Вы тоже хромаете?

— Да, немного… Несчастный случай во время верховой прогулки лет десять назад.

— А я недавно, и хромота никак не проходит. Впрочем, это не имеет никакого значения. Наоборот…

Он сказал это таким беззаботным тоном, что Гийом внимательнее взглянул на него. Несомненно, сэр Кристофер имел внушительную фигуру, но плохо выглядел. Землистого цвета лицо с очень правильными благородными чертами, круги под голубоватыми глазами, излучающими доброту, высокая, хоть и немного согбенная фигура. Он был, несомненно, красив даже сейчас, и, почувствовав внезапную ревность, Гийом в душе стал спрашивать себя, насколько любила его Мари-Дус. Стараясь побольше узнать об этом, он повторил его последние слова:

— Наоборот? Почему же?

Англичанин улыбнулся, и эта улыбка как бы вернула ему молодость:

— Вы думаете, мне хочется жить, если умирает мой единственный любимый человек? Мне бы хотелось умереть от ее болезни и одновременно с ней, но Господь решил распорядиться иначе. Я лишь надеюсь, что не надолго переживу ее и скоро соединюсь с ней.

Тремэна охватил едва сдерживаемый гнев. Не удовлетворившись тем, что этот человек отнял его любовь, он уже делал заявку на вечность. Какое счастье еще, что он согласился и выполнил желание Мари, позвав его, Гийома! Значит, он был уверен в своей окончательной победе!

И вдруг он почувствовал себя очень усталым, упавшим духом, почти старым! Ему стал противен этот дом, и он подумал, что Мари, возможно, и не звала его, что все это придумал Астуэл, чтобы сделать его свидетелем той любви, которая связывала его с супругой…

Пока они оба поднимались по лестнице, ведущей на галерею второго этажа, он испытывал какую-то мелочную злую радость оттого, что его соперник — а именно так надо было назвать его — с таким трудом преодолевал ступени в своем ортопедическом башмаке, сковывающем его правую ногу. Если бы Гийом не знал, какую радость он доставил бы ему, он бы убил его, этого англичанина, похитителя его счастья.

Но ему стало очень стыдно, когда тот, широко открыв перед ним дверь, ведущую в бело-голубую комнату, сказал с порога:

— Он здесь, Мари!.. Он только что приехал… Это вас обрадует…

Звук, донесшийся с большой кровати с колоннами, был настолько слаб, как крик птицы, но в нем слышалась такая неподдельная радость, что сердце Гийома растаяло. Забыв о том, где он находился, забыв о муже, он бросился на колени возле кровати Мари-Дус. Но здесь ему пришлось собрать в кулак все свое хладнокровие, чтобы не разрыдаться: Мари превратилась в тень той, что он знал, стала почти бестелесной.

Ее тело было едва различимо под простынями и шелковым одеялом. Кожа когда-то цветущего лица стала прозрачной, черты его заострились. Казалось, что это вовсе не живое лицо, а восковая маска. Только серебристый шелк ее волос остался прежним и живым. Когда она с трудом открыла когда-то зелено-голубые глаза, мягкие и глубокие, то они показались тусклыми и выцветшими. Прозрачная рука поднялась и на ощупь, как у слепой, стала искать руку Гийома. И он взял ее осторожно, как бы боясь сломать или разбить…

— Мари! Я здесь! Возле тебя! Почему ты не позвала меня раньше?..

— Я… не должна была… Я позвала… тебя… когда поняла, что все скоро кончится…

Умирающая говорила так тихо, что Гийом вынужден был нагнуться над ней.

— Ничего не кончено! — прошептал он. — Ты будешь жить… Так надо… О, Мари, я никогда не переставал тебя любить…

Легкая улыбка появилась на ее губах, и она закрыла глаза.

— Нет! У меня осталось… мало времени! Я хотела тебе сказать… твой сын… Ты должен его забрать! У него никого нет, кроме тебя…

Сэр Кристофер, который сел в ногах ее постели, пришел к ней на помощь.

— Это правда, месье Тремэн. Артур всегда жил здесь, со своей матерью, но я уже говорил вам, что дни мои тоже сочтены, а он не является моим наследником.

— Что это означает?

— То, что мой племянник станет вскоре хозяином Астуэл-Парка и ребенку не будет здесь места… Но послушайте Мари, она хочет еще что-то сказать.

Гийом действительно почувствовал, как зашевелились худые пальцы в его руке.

— Обещай мне, Гийом!.. Он будет очень страдать… Ему нужен будет кто-то, кто поддержал бы его… А главное, чтобы его любили… О, Боже! Надо, чтобы он вернулся!..

Внезапно дыхание ее прервалось. Она стала задыхаться, а рука ее старалась ухватиться за Гийома, который в испуге просунул руку под подушку, чтобы приподнять и прижать к себе умирающую.

— Мари! Мари! Я обещаю тебе все, что ты хочешь, только не уходи! Не уходи!.. Ты мне так нужна!.. Я так надеялся на то, что ты вернешься ко мне! Что ты позовешь меня! Ты никогда не узнаешь, как я любил тебя!

На какое-то мгновение ему показалось, что свершилось чудо: на ее лице вдруг заиграла улыбка, настоящая улыбка, как когда-то, сияющая и теплая, как будто бабочка опустилась на ее исхудавшее лицо. Потом ее головка склонилась к нему и он услышал ее шепот:

— Любовь моя! Мы… встретимся…

Послышался легкий всхлип, похожий на вздох, и голова ее отяжелела. Гийом понял, что Мари-Дус уснула навсегда. В этот момент над ними склонился один из двоих мужчин, находившихся в ее комнате, когда они вошли, и на которых Гийом не обратил внимания. Это был человек в черном, и он догадался, что это был врач:

— Все кончено, месье! Леди Мари покинула нас…

Гийом с сожалением отпустил это легкое тело, которое он инстинктивно сжимал в своих руках, и, поднявшись, посмотрел ничего не видящими глазами вокруг. Потом вдруг его взгляд остановился на знакомом лице, покрасневшем от слез, увидел муслиновый фартук, служивший этой особе вместо носового платка.

— Китти! — прошептал он. — Это вы?

— Да, месье Гийом, это я!.. Как грустно увидеть вас в такой тяжелый момент! Я всегда была рядом с ней…

— Вам повезло больше, чем мне! И все-таки я рад снова увидеть вас.

Он подошел к ней и с неожиданной нежностью взял ее руки в свои. Верная камеристка воплощала те редкие и чудесные дни счастья, прожитые с Мари в Овеньере, в маленьком домике на берегу Олонды, куда два раза в год приезжала Мари, проделав частенько тяжелый путь через Ла-Манш, чтобы встретиться с ним. Она приезжала в Шербург, где ее поджидал Жозеф Ингу, их верный друг, и отвозил ее в небольшую усадьбу, утопающую в зелени, недалеко от Порт-Байя. За исключением одной недели в Париже, во время Революции, они встречались и любили друг друга именно там, там росла их неутихающая страсть, там она родила сына, которого они назвали Артуром, и там, наконец, она безнадежно ждала его, а он лежал со сломанными ногами посреди болота, где гнездилась лихорадка. Там же ее нашел уставший ждать и отчаявшийся сэр Кристофер и уговорил уехать с ним. Да, Китти была частью тех воспоминаний, и ему было приятно снова увидеть ее…

Но время и место не совсем располагали к таким воспоминаниям. Констатировав смерть, врач попросил Китти сделать все необходимое вместе с другими женщинами дома, чтобы подготовить тело покойной к погребению. Сэр Кристофер пригласил Тремэна в свою любимую комнату, где он проводил много времени, нечто вроде музея охоты, выходящего окнами прямо в парк и служившего ему кабинетом, курительной комнатой и библиотекой одновременно.

— Я думаю, вам следует отпустить вашу карету. Седвик получил приказание приготовить для вас комнату и внести туда ваш багаж.

— Вы напрасно это сделали — я не хочу здесь оставаться…

— И тем не менее вам придется! Стоит ли мне напомнить вам о данном вами обещании?

— Я никогда не забываю о данных мной обещаниях и хочу сразу же забрать своего сына.

Слабая улыбка растянула бледные губы баронета.

— Ну что же, месье Тремэн. Будем откровенны. Мне вполне понятно ваше нежелание пользоваться гостеприимством этого дома. К сожалению, боюсь, что у вас нет выбора. Было бы жестоко увезти Артура, прежде чем его мать будет похоронена, но к тому же замок стоит далеко от населенных пунктов и ближе чем на расстоянии одного лье нет ни одного постоялого двора.

— Это не имеет значения, поскольку в моем распоряжении имеется карета. Здесь я чувствую себя несколько стесненно… но я благодарен вам за оказанный мне прием. Естественно, прежде чем уехать, я хотел бы увидеться с сыном. Не скрою, я был очень удивлен, не найдя его у изголовья умирающей матери. Так же как и остальных членов семьи…

— Никто из нас не знает, где находится Эдуард. По-видимому, в Лондоне, от которого, так же как и от приятелей по попойкам, он далеко не уезжает. Что касается Лорны, то вот уже два дня она обшаривает окрестности вместе с Джереми Брентом, воспитателем Артура. Стоит вам сразу же сказать: мальчик исчез…

Тремэн, подошедший к огню, чтобы согреть заледеневшие руки, вздрогнул.

— Исчез? Так вот почему Мари просила, чтобы он вернулся?..

— Да, он взял лошадь и среди ночи куда-то умчался. Не давая никаких объяснений. Его легко понять, если знать его характер…

— Вы находите? Я думаю, он любит свою мать. И вот, зная, что она умирает, он все-таки уехал?

— Да… Видите ли, мне кажется, я его хорошо знаю. Это трудный ребенок, очень скрытный, пугливый и необыкновенно гордый…

— Я не вижу в этом ничего дурного. Я знал когда-то мальчика примерно с таким же характером…

— Если это были вы, то вам это поможет найти с ним контакт. Тем более что и внешне он очень на вас похож. Это, однако, не значит, что он готов вас принять. Когда он узнал, что я вызвал вас и что Мари хочет поручить его вам, вы бы знали, какой ураган страстей мы пережили: это было настоящее восстание. Вы знаете, трудно найти общий язык с двенадцатилетним подростком.

— Я знаю. Моему сыну Адаму, которому столько же лет — разница лишь в несколько месяцев, — не пришлось так страдать, когда умерла его мать: он был совсем маленький. Что же касается Артура, мне кажется, это нормально, что он так восстает против того, что считает несправедливым, преступлением против природы. Ведь это ужасно — ребенком потерять свою мать. Особенно если она молода и… красива. Я понимаю это!

— Я рад, что нашел в вас такое понимание. К сожалению, речь идет не об этом. Туберкулез, который унес жизнь Мари, у нее уже давно, и мальчик постепенно свыкся с ужасной мыслью, что она должна умереть. Он также знает, что врачи мне тоже отпустили очень мало времени…

— Сколько? — спросил не очень деликатно Тремэн.

— Два… три месяца…

— Если я правильно понял, я единственная причина его гнева и его побега? Но почему? Он считал вас своим отцом и когда узнал о том, что это не так?..

— Он носит имя Тремэн, — заметил сэр Кристофер тихо. — Он прекрасно знает, что я для него никто. Мари часто, — особенно когда поняла, что она обречена, — пыталась говорить с ним о вас, но каждый раз он обрывал ее. Прошу прощения, но, мне кажется, он ненавидит вас, даже не будучи знаком с вами. Этому есть много причин, но главное, он ставит вам в вину, что вы не женились на его матери и не создали нормальную семью, о которой он, возможно, мечтал.

— А другие? Должен же быть кто-нибудь еще, кто ему дорог.

— Вы француз… Мне кажется, он привязан лишь к одной стране, которую действительно знает. Накануне своего побега он умолял меня разрешить ему устроиться на один из кораблей Его Величества, когда Мари покинет нас.

Гнев, охвативший его, заставил даже забыть о своем горе. Англичанин! Сын, которого Мари завещала ему, в котором течет его кровь, считает себя англичанином! Вот уж только этого не хватало!

— И вы ему отказали? А ведь это было единственное решение!

— Но Мари так не считала. Она никогда не любила Англию, храня в своем сердце воспоминания о родной Канаде. Так же как и вы, если я правильно вас понял. Мысль о том, что ее сын будет служить в британских военно-морских силах, была ей невыносима: она считала это предательством по отношению к своим предкам и, конечно, к вам!

— У нее всегда была чувствительная душа, но она должна была бы знать, что эта битва была проиграна с самого начала. Нельзя безнаказанно идти против призвания мальчика, и если он любит море…

Это слово поразило его в тот самый момент, когда он его произнес, потому что он сразу вспомнил мальчишку с берегов реки Святого Лаврентия, который мечтал о дальних морских путешествиях, сидя на рулонах такелажа в порту Квебека. Значит, в его ребенке проснулись те же устремления, та же неодолимая страсть… А вот Адам… не проявлял никаких чувств к морю. В сердце его шевельнулось сожаление, все это было грустно до слез. Но он постарался сдержать себя и не поддаваться чувствам.

— Придется забыть об истории и о мечтах Мари. Было бы преступно противоречить Артуру в тот момент, когда он выбрал свою судьбу. Ищите его и найдите… и надо исполнить его желание. Я предпочту увидеть его моряком, с честью носящим английскую форму, чем увеличить число французов-неудачников….

— А ваша клятва? Даже если вы и не хотите им заниматься, вы дали это обещание! Перед лицом умирающей! Вы не боитесь навечно нарушить ее покой?

Несмотря на серьезность этих слов, Гийом едва удержался от улыбки. Вера в привидения у людей, живущих за Ла-Маншем, всегда смешила его и вызывала даже чувство сострадания. Но он сдержался и ответил очень учтиво.

— Я уверен в одном, — сказал он, — что там, где она сейчас находится, Мари знает, что ошиблась, пытаясь принудить своего сына. Она слишком его любила, чтобы видеть его несчастным…

Сэр Кристофер издал какой-то жалобный звук и упал в кресло. Губы и нос побелели и как-то сжались. Гийому показалось, что лорд сейчас потеряет сознание, и он бросился к двери:

— Вам плохо? Я сейчас позову кого-нибудь…

— Нет!

Он почти крикнул это, но потом понемногу пришел в себя и уже тише добавил:

— Нет… ничего не надо! Это… сейчас пройдет, а мне надо еще… поговорить с вами. Вон там, в шкафу… есть виски. Налейте мне немного, пожалуйста! И сами выпейте!..

Тремэн послушался, налил ему и увидел, что по мере того как больной пил, к нему возвращались его обычные краски. Он тоже выпил и почувствовал разливающееся по телу приятное тепло. В этом замке было холодно и сыро. Здесь как будто не знали, что такое настоящий огонь: на решетке большого камина, куда можно было положить целый ствол дерева, лежала жалкая кучка угля!

— Прошу вас, — проговорил сэр Кристофер, — подвиньте это кресло ближе ко мне и сядьте там. Я должен сказать вам нечто мучительное для моей национальной гордости, поэтому я предпочел бы говорить шепотом.

— Я вас слушаю с большим вниманием.

— Так вот. Кроме того, что служить в английских военно-морских силах с их палочной дисциплиной — не лучший способ умерить свое горе, кроме того, что с его тяжелым характером ему придется пройти через суровые испытания, было бы точно так же опасно оставлять его на берегу, и моя дорогая супруга это хорошо знала. Судно, если оно не потерпело крушение, всегда возвращается в порт, а Артур, вернувшись, окажется на земле, полной ловушек.

— Вы можете мне объяснить, о чем идет речь? Я что-то не понимаю.

— А все совершенно просто. У Артура ничего нет, кроме этого дома. А когда мой племянник вступит в права наследства, у него не останется и его. Кроме того, в Англии есть непримиримый враг, который не даст ему покоя.

— Кто… или что?

— Эдуард. Мари так и не удалось добиться, чтобы ее старший сын признал того, кого он называл «жалким ублюдком». Так же как и ее мать…

От удивления Гийом высоко поднял брови:

— Вы хотите сказать, что ее мать жива? Последний раз, когда я слышал о ней, она была нездорова, а ведь прошло больше десяти лет…

— И тем не менее она меня переживет! — вздохнул Кристофер, скривившись, что вполне соответствовало его отношению к своей теще. — Эта дорогая мадам дю Шамбон, которой сейчас около семидесяти пяти лет, калека. Она не выходит из дома в Кенсингтоне, в котором правит железной рукой. Я не знаю, сколько она сейчас весит, но, поверьте мне, это зло в чистом виде. Ее единственной слабостью является Эдуард, потому что он очень похож на нее; ни тот, ни другая даже не допускают мысли о том, что Артур может что-то унаследовать от матери…

— Вы думаете, они дойдут до…

— Убийства его? Без малейшего колебания. Эдуард таким образом присвоит те деньги, которые я клал в банк на имя Артура, чтобы обеспечить ему более или менее достойное существование. Вы его единственная надежда…

— Вы рассказали мне об Эдуарде и о старой Вергор. А Лорна?

— Это личность. Она испытывает нежность к своему сводному брату, который платит ей необыкновенной любовью и обожанием. Что касается бабки, какой бы дурной она ни была, она уважает внучку. Мне кажется, она даже немного побаивается ее, но главное, она ею гордится. Подумайте, ведь Лорна готовится получить титул пэрессы.

— В таком случае, я не вижу, в чем состоит проблема. Став такой знатной дамой, она может взять на себя заботу о своем брате?..

— Я не думаю, что она настолько его любит, чтобы взять его к себе. К тому же она отнюдь не возражала, когда решался вопрос о его передаче вам. Такое решение ей показалось превосходным…

— Разве вы были совершенно уверены в том, что я приеду? А если бы я остался дома?

— Мари даже не думала об этом. Она слишком хорошо вас знала. Но сейчас я спрашиваю себя, не питала ли она слишком много иллюзий на ваш счет.

— Что вы хотите сказать?

— Только что вы готовы были поклясться в чем угодно, — сказал сэр Кристофер с внезапным гневом, — а теперь вы делаете все, чтобы только не взваливать на себя заботы об Артуре. Мне понятно, что вы не любите его, потому что совсем не знаете, но вы любили его мать и это, в конце концов, ваш сын!

— Совсем не в конце концов! Именно потому, что я его отец, я и боюсь наших взаимоотношений, которые могут быть болезненны для нас обоих. Как я могу принудить ребенка, который видит в побеге единственный способ избавиться от меня и который полностью стал англичанином… как заставить его жить рядом со мной… на враждебной, как он считает, земле?

— Может быть, достаточно будет для этого, чтобы вы встретились? Вы из тех людей, которые могут ему нравиться…

Вошел мажордом и прервал их разговор. К великому облегчению Гийома, которому надо было немного побыть одному, чтобы обдумать сложившуюся ситуацию.

— Что такое, Седвик?

— Прибыл сэр Эдуард, милорд.

— Вы проводили его к леди Мари?

— Он не выразил такого желания, а захотел зайти в свою комнату, чтобы привести себя в порядок. Мы все знаем, как не любит сэр Эдуард пыль больших дорог. А пока миссис Хауэл и Китти закончили приготовления миледи.

Лорд Астуэл протянул руку, чтобы взять свою трость, и тяжело поднялся с кресла, жестом отказавшись от помощи, которую предложил ему Гийом. Потом вытащил часы.

— Пойдем же туда. Прошу вас, господин Тремэн. А вы, Седвик, поднимитесь к сэру Эдуарду и скажите ему, что у него в запасе десять минут и ни минуты больше, чтобы прийти к матери. Иначе мне придется выставить его из этого дома, который пока еще принадлежит мне…

Мужчины вместе отправились в комнату, где лежала покойная. Гийом не мог не заметить легкую дрожь возмущения, которая била англичанина. Очевидно, супруг Мари-Дус ненавидел своего пасынка, и поэтому Гийом отнюдь не горел желанием скорее с ним встретиться.

Миссис Хауэл, экономка Астуэла, и Китти сделали все великолепно: покойная, казавшаяся очень молодой, несмотря на свои пятьдесят лет, утопала в море снежно-белых тканей. Ее исхудавшее от болезни тело было скрыто кружевами, лишь руки, совершенно прозрачные, и лицо с тонкими чертами, обретшее покой, выделялись среди белизны. Темные ресницы отбрасывали на бледные щеки густую тень, а тронутые серебром тщательно расчесанные густые волосы в обрамлении кружевного чепца с шелковыми лентами отсвечивали розовым в свете канделябров, стоящих у изголовья. На губах ее играла легкая улыбка, и сердце Гийома было готово разорваться. Он не сдержал рыдания. Глядя на эту красавицу покойную, он видел ту девчушку с улицы Святой Анны, чья розовая от мороза мордашка с глазами цвета морской волны торчала из снежного сугроба. Вот с того дня он и стал пленником этого взгляда и этой души. Боже, как это страшно — больше никогда не увидеть ее, горестно думал он.

«Почему ты, а не я, Мари?» Ему казалось, что жизнь его тоже кончена, что ему больше нечего ждать, ведь та, которую он так любил, больше никогда не вернется к нему.

Горе подкосило его. Он упал на колени и, закрыв лицо руками, не стыдясь, заплакал по своей единственной в жизни любви…

Его вернула к действительности чья-то рука, тяжело опустившаяся на его плечо.

Лорд Астуэл прошептал:

— Прошу вас, встаньте. Пришел Эдуард!

Дверь, ведущая в комнату, скрипнула. Быстро поднявшись с колен, Гийом сделал над собой усилие, чтобы не обернуться. Достав из кармана носовой платок, он высморкался и вытер глаза.

Эдуард Тримэйн медленно подошел к ложу покойной. Он вскоре оказался в поле зрения Гийома, и тот посмотрел на незнакомый профиль. Это был его племянник, но если бы он встретил его на улице, он не уловил бы никаких фамильных черт в этом молодом человеке. Сын Ришара, предателя Квебека, совсем не был похож на своего отца.

Старший сын доктора Тремэна был так же темноволос. Его сын унаследовал от отца тяжелую фигуру, но в отличие от него не был таким полным. Черты его лица были банальны, и лишь скверный характер придавал им некоторую выразительность. Но сын его мог бы служить моделью для скульптора, ваяющего статуи греческих богов. У него был прямой нос, плавно переходящий в лоб, скрытый серебристыми блестящими кудрями, которые он унаследовал от Мари-Дус, пухлые, немного надутые губы, большие глубоко посаженные глаза, но какого-то странного цвета: бледно-зеленые, даже, пожалуй, желтые, — высокий рост и хорошо тренированная фигура. Одет он был так, как одевались денди, типичным представителем которых он и являлся.

Костюм его был сшит, несомненно, очень хорошим мастером с Сэквил-стрит. Темно-серого цвета с черным бархатным воротником, столь высоким, что почти упирался в уши, что было в то время высшим проявлением хорошего тона, хотя и не очень подходило для траурного платья. Брюки, плотно облегающие ноги, были из более светлого сукна, так же как и короткий шелковый жилет. На шее был искусно повязанный галстук из тончайшего муслина, ниспадающий в виде жабо. Высокий ворот рубашки, сильно накрахмаленный, заставлял высоко держать голову. На золотой цепочке, украшавшей жилет, позвякивало множество брелоков. Жилет молодого человека — это Тремэн узнал позже — был из чистого сиамского шелка. На черной ленточке на шее висел монокль. Настоящее произведение искусства, но вызвавшее у Гийома какое-то гадливое чувство. Казалось, этот слишком красивый молодой человек был лишен души. На его мраморном лице не отражалось никаких чувств, когда он смотрел на свою покойную мать, а пальцы машинально постукивали по стеклу монокля в золотой оправе.

Потом вдруг Эдуард низко поклонился праху матери, медленно повернулся на каблуках и сурово взглянул на пристально глядевшего на него незнакомца. Он резко выпрямился, высоко подняв свою голову, и с высокомерным видом направился к двери. Сэр Кристофер сделал знак Гийому, и они пошли следом за молодым человеком. Они нагнали его на галерее, куда выходили двери спален, и сэр Кристофер строго сказал:

— Эдуард!

Молодой человек остановился, но не обернулся.

— Ну, что? — только и сказал он.

Голос старого джентльмена вдруг зазвенел:

— До тех пор пока вы находитесь у меня в доме, извольте вести себя корректно, а не как эти распутники, у которых вы бываете и которым стараетесь подражать. Кто вас пригласил? Мне кажется, я ничего не сообщал вам.

Вся спесь внезапно слетела с молодого человека, и он проговорил несколько смущенно:

— Прошу простить меня, милорд! Я просто решил приехать, а потом встретил этого Джереми Брента, воспитателя этого…

— Вашего брата. И что?

— Он шарил в порту вместе с двумя вашими слугами. Кажется, этот прелестный ребенок дал тягу?.. Короче, он сказал мне, что состояние матери ухудшилось… И вот я здесь!

— Не думаете ли вы, что я вам благодарен за это? Уже давно вы должны были быть возле матери. К тому же вы ведете себя здесь так, как будто замок — это постоялый двор. Ваша первейшая обязанность — приветствовать хозяев: вашу мать… и меня. Не забывая о тех, кого я принимаю у себя, если вам случается с ними встретиться.

Тотчас же Эдуард вновь обрел весь свой апломб. Его красивый рот растянула насмешливая улыбка:

— Я уже представил вам свои извинения, но я не понимаю, почему я должен здороваться с незнакомцами только потому, что они находятся здесь. Не заставляйте меня напоминать вам, что я знатного происхождения, а этот персонаж…

— Это ваш дядя, господин Гийом Тремэн, который соблаговолил прибыть по моей просьбе из Нормандии.

— А, человек из Нормандии!.. Очень похоже… — проговорил он, пощелкивая пальцем по своему жабо. Проговорив это, он издал какой-то гортанный звук, изображавший смешок, и это больно резануло Гийома, без того достаточно взвинченного. Осторожно отстранив рукой лорда Астуэла, он подошел ближе к этому денди и склонился к нему, будучи выше его на полголовы:

— А на кого я похож, скажите, пожалуйста?

Под его диким взглядом, который буквально жег молодого человека, Эдуард слегка вздрогнул, но, продолжая в том же духе, ответил:

— О! На провинциального помещика! — Он проговорил это, вертя в пальцах свой монокль и нагло глядя на гостя, который отнюдь не походил на провинциала. После гибели своей жены Гийом чаще всего носил черные костюмы, но во время путешествий или выезжая на лошади, он предпочитал темно-серый или темно-зеленый цвет. Именно так он и был одет в этот день, но его костюм был очень элегантен, несмотря на свою простоту. На нем были очень узкие черные брюки, заправленные в сапоги с отворотами и обтягивающие его длинные мускулистые ноги, и куртка, облегавшая мощные плечи, заставлявшие задуматься даже самых тренированных спортсменов.

— Поскольку вы — мой племянник, что меня отнюдь не радует, я, кажется, вправе поучить вас вежливости подобающим образом, но, поскольку ваша матушка только что угасла в этом доме, где меня приняли как друга, и из уважения к ней…

— Вы думаете, я не отвечу вам ударом на удар? Мне двадцать восемь лет, дорогой дядюшка, и если я возьмусь за вас, у вас будет жалкий вид. Но поскольку мы здесь свои люди, вы могли бы также добавить, что вы — отец этого милого мальчика, который является позором нашей семьи и которым мы обязаны, к счастью, кратковременному, заблуждению нашей бедной матушки…

Пощечина прозвучала, как будто где-то сильно хлопнули дверью, и Эдуард упал. Но Гийом был уже на нем и, схватив денди за отворот его одежды, быстро поднял на ноги. Глаза его горели страшным гневом:

— Только посмейте произнести еще что-нибудь оскорбительное, и я размозжу вам голову, негодяй! Вы достойный сын своего батюшки, и я на вашем месте не хвастался бы титулом, полученным предателем за кровь, пролитую на равнинах Квебека!..

Эдуард попытался обрести равновесие и крепче встать на ноги. Но напрасно. Гийом сильно толкнул его, и он покатился к площадке лестницы, ведущей на первый этаж. Там он остановился возле барьера, полуоглушенный. Все произошло настолько быстро, что сэр Кристофер даже не успел вмешаться. Может быть, это доставило ему некоторое удовольствие, ибо Гийом заметил, как заблестели его глаза.

Между тем на галерее показались два других свидетеля нокдауна Эдуарда. Это были молодая женщина и мальчик со спутанными рыжими волосами, при виде которого Гийом даже забыл извиниться перед хозяином дома за свои действия. Что касается женщины, то она была необыкновенно красива.

Она остановилась наверху лестницы, положив руку на перила. В свете свечей канделябра, забытого на сундуке, ее глаза из-под черной велюровой шляпы, слегка сдвинутой набок, горели золотом, в котором светились пятнышки изумрудов… Волосы ее, очень пышные, блестели медью. Она весело взглянула на распростертого на полу баронета.

— О, Эдуард, что вы там делаете? — проговорила она с деланной строгостью. — Какой неопрятный вид! Я впервые вижу вас на полу! Вы что-то ищете?

Тем не менее она протянула ему руку, чтобы помочь подняться, и тот машинально воспользовался этим. Мальчик тоже смотрел на распростертого брата, но с совсем иным выражением лица: оно выражало дикую радость, ликование, от которого оно все светилось. Без сомнения, это было очень сильное впечатление, едва ли не самое сильное в его короткой жизни: увидеть на полу человека, которого он ненавидел всем сердцем…

Эдуард поднялся с недоумением, которое вдруг перешло в дикую ярость:

— Вы мне заплатите за это, господин деревенщина!.. Мы будем драться и… Это я вам говорю, Тремэн! Ну же, посмотрите на меня!

Но Гийом ничего ему не ответил. Он переводил взгляд с молодой женщины на ребенка, совершенно сраженный красотой одной и необыкновенным сходством с той, которая только что покинула этот мир, и находя знакомые черты в лице мальчугана, напомнившие ему того мальчика из Квебека. Поняв, какие чувства его обуревали, лорд Астуэл вмешался наконец и отстранил Эдуарда:

— Ну, хватит уже! Вы давно набивались на то, что с вами произошло. Ступайте к себе… Вечером мы поговорим с вами…

Укрощенный Эдуард отправился к себе. Никто больше не обращал на него внимания. Сэр Кристофер, протянув руку, направился к молодой женщине:

— Дорогая Лорна!.. Так вы нашли его? Где он был?

— Гораздо ближе, чем мы думали! Мне пришла в голову мысль поискать его в Кембридже, у того старого учителя из колледжа, которого вы летом приглашали сюда, чтобы разобраться с вашими восточными книгами, и за которым Артур ходил по пятам…

Лорд Астуэл нахмурился:

— Профессор Гаррет? Артур был у него, а меня не поставили об этом в известность?

Тогда заговорил мальчик. Подняв голову, которая до того была опущена не столько из раскаяния, сколько из упрямства, он заявил:

— Я сказал ему, что, если он сообщит вам, я снова убегу и на этот раз утоплюсь. Он прекрасно знает, что я на это способен!

— Вы поставили его в неловкое положение. Чего вы хотели от него?

— Я хотел получить у него совет… и немного денег. Чтобы он помог мне уехать на корабле: его сын командует судном, принадлежащим Вест-Индской компании, и скоро должен отправиться в плавание. Я умолял его позволить мне дождаться его сына у него дома. Должен признаться, что он еще не согласился и попросил меня подумать три или четыре дня…

Сэр Кристофер, прихрамывая, приблизился к нему и твердо положил ему руку на плечо:

— А ваша мать, Артур? Как вы посмели оставить ее, когда ей оставалось так мало жить? Ее горе…

— Она мало думала обо мне в последнее время, — вспылил мальчик. — Она все ждала того человека, которому завещала меня, как будто я какой-нибудь комод или картина. Она думала лишь о нем! Я сердился на нее за это и подумал, что, когда она узнает о моем побеге, она поймет наконец, что я вовсе не хочу уезжать к этим проклятым французам!

— Может быть, она поняла? Но только она умерла, так и не поцеловав вас в последний раз. Мне кажется, это будет для вас достаточным наказанием, Артур.

В глазах ребенка показались слезы. Он поискал носовой платок и, не найдя его, рукой резко провел по глазам, повторив, сам не зная об этом, жест своего отца, когда тот был ребенком. Гийом сдержал улыбку, вынул из кармана белый батистовый платок и молча протянул его ребенку. Как будто это была оливковая ветвь…

Но сине-зеленые глаза мальчика, так похожие на глаза его матери, не смягчились. Так же как и голос, когда он спросил, отталкивая платок:

— Это вы мой отец?

Ничего не отвечая, Гийом подвел его к овальному зеркалу, висевшему против лестницы, и встал рядом с ним.

— А что вы думаете? — спросил он наконец.

Мальчик взглянул в зеркало:

— Я похож на вас, это правда. Но это не доставляет мне удовольствия…

Он живо повернулся на каблуках, бегом бросился по галерее и скрылся в глубинах дома. Гийом, расстроенный сильнее, чем он мог предположить, подошел к владельцу замка и поклонился ему.

— Мне остается лишь поблагодарить вас за ваш прием, лорд Астуэл, и просить вас распорядиться, чтобы приготовили мой экипаж…

— Вы покидаете нас? — спросил тот, явно расстроенный. — Не значит ли это, что вы отказываетесь?..

— Я ни от чего не отказываюсь, кроме вашего гостеприимства. Это будет для вас тяжко после того, что произошло между… сэром Эдуардом и мной… Будет лучше, если вы уладите это дело в своей семье. И прошу вас указать мне какой-нибудь постоялый двор в Кембридже, там я буду ждать вашего решения. И главное, решения Артура. Вы сообщите мне об этом после похорон… на которых я хотел бы присутствовать, если вы назовете мне день и час…

— Я вас понимаю. На вашем месте я бы поступил так же. На Риджент-стрит есть хорошая гостиница. Скажите хозяину, что вы мой друг, вам там будет хорошо. По крайней мере, я надеюсь.

С неожиданной теплотой мужчины пожали друг другу руки. Это позволило Гийому обратиться к хозяину с просьбой:

— Вы позволите мне… сказать ей последнее «прости»… одному?

— Конечно. Вы знаете дорогу?

— Спасибо.

Поклонившись Лорне, Гийом направился к комнате, где лежала покойная. Возле нее оставалась лишь Китти, которая горько плакала, уткнувшись в кружева стеганого одеяла. Горе ее было столь глубоко, что она не услышала, как вошел Гийом, и тот постарался сделать так, чтобы его приход остался незамеченным.

Он долго стоял, не сводя глаз с этого бледного нежного лица, которого он больше никогда не увидит в этой жизни, которое больше никогда не загорится при виде его и не прижмется к его плечу. Все было кончено, и Гийом почувствовал огромную усталость, как будто земля вдруг потеряла свои краски и свой аромат… Он уже сожалел о том, что дал обещание задержаться на некоторое время в этой стране, которую он теперь ненавидел больше, чем прежде. Ему хотелось лишь скорее взойти на свой корабль, выйти в море, которое его никогда не подводило, а затем вернуться в Нормандию, в свой дом, спокойный и красивый, стоящий на возвышенности, открытой всем ветрам, и особенно увидеть улыбку Элизабет, его пятнадцатилетней дочери…

Стараясь не потревожить Китти, погруженную в горе, он в последний раз поцеловал тонкие и уже холодные пальцы покойной, в которые ей вложили маленький букетик роз и вереска, и, стараясь сдержать рыдание, сжимавшее его горло, на цыпочках вышел из комнаты. Когда он закрыл дверь, то увидел Лорну и снова поразился ее красоте и сходству с матерью.

Мысленно вспомнив худое костлявое лицо Артура, он подумал, как разделила себя Мари между этими двумя детьми. У одного были ее лучистые глаза на типичном лице Тремэнов, а вторая унаследовала ее необыкновенно совершенные черты, но глаза ее, как два сверкающих озера, образовывали на ее лице как бы блестящую маску, теплую и сверкающую.

Увидев его удивление тем, что он встретил ее здесь, она обратилась к нему с легкой улыбкой, которая мгновенно растаяла.

— Мы еще не сказали друг другу ни слова, — сказала она, — и мне очень жаль… Могу я вас проводить до кареты? Ее только что подали.

— Буду счастлив. Это очень мило с вашей стороны, и я благодарю вас.

Они спустились по дубовой лестнице, ступени которой слегка поскрипывали под их ногами, пересекли холл, не говоря ни слова. Но Гийом ощущал какую-то ласку, идущую от шелестящих складок ее пышного черного платья, и с наслаждением вдыхал легкий аромат, исходивший от нее. Они уже подошли к дверям, когда Лорна вдруг остановилась.

— Так, значит, вы — мой дядя? Трудно даже в это поверить, — произнесла она, впервые заговорив на французском, которым она, как оказалось, свободно владела.

— Почему?

— Если бы мой отец был еще жив, ему сейчас было бы далеко за шестьдесят. Мне кажется, вы намного моложе его.

— Меньше, чем вы думаете. У нас с ним была довольно большая разница в возрасте, но это ничего не значит для наших семейных связей. А вы моя племянница. Или, вернее, полуплемянница, поскольку у нас с братом были разные матери.

— Мне кажется, это лучше. Не спрашивайте меня, почему: я не смогу вам на это ответить… А теперь скажите мне: вы действительно собираетесь забрать Артура с собой?

— Только в том случае, если он сам этого захочет. Я не хочу, чтобы его принуждали.

— Но это была бы единственная перспектива для него. Конечно, при условии, что вы сможете дать ему хоть немного того, что он только что потерял. Может быть, вам трудно себе это представить, судя по его поведению, но он обожал мать. Что он найдет в жизни рядом с вами? У вас есть семья, которую вы могли бы ему предложить? Может быть, ваша супруга…

— Она погибла на эшафоте во время Террора, но у меня есть двое детей: девочка пятнадцати лет и мальчик примерно одного возраста с Артуром. Я думаю, они его охотно примут в нашу семью… Однако позвольте задать вам один вопрос.

— Прошу вас.

— Вы так заботитесь о мальчике, значит, вы его любите. Мне сказали, что вы скоро выходите замуж. Не найдется ли в вашей новой семье места для него? По крайней мере, до тех пор, пока не осуществится его мечта?

Она остановила его рукой, лежащей на его руке, и, очень близко приблизив свое лицо к его лицу, сказала с дрожью в голосе:

— Именно потому, что я его люблю, я и хотела бы, чтобы он был в безопасности, а значит, подальше от Англии. К тому же, — продолжила она уже более легким тоном, — мой будущий супруг совсем не хочет взваливать на себя заботу о моих родственниках. В некоторой степени я могу его понять.

— Он женится на вас и осмеливается ставить условия? Он должен бы порхать от счастья, ибо, как я предполагаю, он не первый ваш претендент?

Она тихо засмеялась, напомнив Гийому смех Мари-Дус:

— Это что, галантный намек на то, что мне давно пора обрести семью? Мне и правда уже двадцать семь лет. Правда и то, что этот дорогой Томас уже давно добивается меня и даже устранил нескольких своих конкурентов. Но успокойтесь: он порхает от счастья очень сдержанно….

— А вы? Вы любите его?

— Это не тот вопрос, мой дорогой дядюшка, и, по правде сказать, вы, французы, неисправимы: послушать вас, так любовь — это самое главное в жизни…

— Мне жаль вас, если вы в вашем возрасте думаете иначе. Ваша матушка была совсем маленькой девочкой, когда я впервые встретил ее, да и мне было чуть больше, но вот спустя столько лет моя любовь к ней осталась прежней…

Лицо этой странной девушки вдруг посерьезнело.

— Так же как и ее любовь к вам, и вот во имя этой любви я и заклинаю вас увезти Артура отсюда…

Сказав это, она слегка подтолкнула Гийома из дверей и быстро их закрыла. У порога его уже поджидала карета с двумя слугами, один из которых открыл перед ним дверцу. На облучке Сэм Уэлдон сидел, замерев, как статуя, сраженный окружающей обстановкой. И лишь когда пассажир устроился в карете, он спросил:

— Куда желает ваша милость?

Один из слуг спросил Гийома и сообщил кучеру место назначения. Кучер щелкнул кнутом, и карета, нагруженная багажом, тронулась в путь.

Стоя у застекленной двери, вслед отъезжающему экипажу смотрела Лорна Тримэйн. Экипаж вскоре скрылся в пелене мелкого дождя. Ее улыбка, так же как выражение ее лица, была необъяснима.

Два дня спустя состоялись похороны Мари посреди рощи в часовне, над которой возвышалась четырехугольная башня. Она была похоронена по католическому обряду, ибо Мари никогда не меняла религию, с самого детства. Очень простая церемония была одновременно вызовом и персональной победой сэра Кристофера. Действительно, если, начиная с правления Георга III, англиканская церковь закрывала глаза на то, что кое-где сохранялись «папские» священники и католики могли молиться так, как это было им положено, и частным образом справляли все требы, они все-таки подвергались гонениям. Так, им было запрещено открывать свои школы. Что же касается свадеб и похорон, то они публично проводились по англиканскому ритуалу.

Мари получила благословение французского каноника-эмигранта. Он давно был ее духовником, и Гийом видел его в комнате покойницы. Он жил в пристройке к замку, где поселил его лорд Астуэл.

Как в большинстве больших английских поместий, захоронение сеньоров находилось на границе поместья и деревни, которая относилась к его владениям. Вот там и было помещено тело покойной.

Во время этой печальной церемонии Гийом постоянно следил за сэром Кристофером, Лорной и Артуром. Глаза вдовца были обведены почти черными кругами, он был очень бледен, и все-таки казалось, что в душе его царило странное умиротворение. Выходя из склепа, он погладил гроб покойной, как будто говоря ей: «Я скоро приду. Ты не долго будешь одна». И Гийом почувствовал, как жестокая ревность захлестнула его и еще усилилась, когда он взглянул на Лорну.

Молодая женщина в глубоком трауре, не стесняясь, плакала, изливая свое горе. И все-таки она была воплощением молодости и жизни. Мысль о том, что он больше никогда ее не увидит, усиливала горе Тремэна: ему казалось, что он во второй раз теряет Мари. Что касается мальчика, то он стоял очень прямо в траурной одежде и, казалось, не видел никого и ничего, не чувствуя даже руки сестры на своем плече. Но во взгляде и сжатых губах чувствовались напряжение и тревога: он знал, что через некоторое время он покинет все то, что составляло его жизнь здесь, и уедет с незнакомым человеком в страну, которую он не любит. Гийом с болью в сердце думал о будущем, скрытом туманом: сможет ли этот враждебно настроенный мальчик стать когда-нибудь его сыном?

Когда церемония закончилась, Артур повернулся к сестре и сухо спросил:

— Я должен уехать тотчас же?

— Через некоторое время. Надо дать время мистеру Бренту собрать ваши и свои вещи, ведь он едет с вами. Мне кажется, это вас немного успокоит.

Действительно, Гийом, узнав о том, насколько привязан молодой учитель — ему было двадцать пять или двадцать шесть лет — к своему ученику, предложил ему продолжить обучение Артура, если перспектива жить во Франции не была ему неприятна, и, к своему удивлению, получил его полное согласие. Джереми Брент был ему даже признателен за такое предложение:

— Не скрою, мысль о расставании с Артуром мучила меня, месье Тремэн. Он только с виду трудный ребенок, на самом деле у него тонкая душа и острый ум. И Франция вовсе не пугает меня: одна из моих бабок была из Нормандии.

Лорд Астуэл очень одобрил такое положение вещей и очень хвалил профессиональные качества молодого наставника. Это несколько разрядило напряжение между Артуром и его отцом. Поэтому он ответил Лорне, скрывая улыбку:

— Да, я очень рад. Когда я буду с ним, мне не будет казаться, что я брошен…

— Не понимаю, почему у вас создалось такое впечатление. Попробуйте вспомнить, что рассказывала вам матушка об этом человеке!

— Она любила его, а любящие люди очень снисходительны. А мне он совсем не нравится… хоть он и здорово нокаутировал Эдуарда. Я очень благодарен ему за это…

— Это только начало! Но мне кажется, я понимаю, почему он вам не нравится. Это потому, что вы находите его слишком на вас похожим. Вам кажется, что вы видите себя в нем, когда вырастете…

— Может быть, вы и правы…

— Тогда позвольте мне успокоить вас: вы слишком разные. Мне кажется, месье Тремэн — единственный в своем роде, — добавила она с легкой улыбкой, положив ласковую руку на голову мальчика. Он вдруг прижался к ней, и в глазах его наконец появились слезы:

— О, Лорна, почему вы вынуждаете меня уехать? Я так вас люблю! И если я вас больше никогда не увижу…

— Почему вы так решили?

Артур полным горечи кивком головы указал на своего отца, который шел к замку рядом с сэром Кристофером:

— Он никогда не привезет меня сюда. Он ненавидит Англию. Я это понял с самого начала…

— Возможно, но, когда вы станете взрослым, вы сможете поехать, куда вам заблагорассудится, а кроме того, может так случиться, что я приеду вас навестить, потому что по Амьенскому договору Англия помирилась с Францией…

— Вы приедете туда, в этот медвежий угол?

— Не более медвежий, чем Корнуэлл. Кроме того, у вас там есть дом, заботу о котором матушка возложила на меня до вашего совершеннолетия.

Ребенок широко раскрыл глаза:

— У меня дом? Во Франции?

— Ну да, тот, где вы родились. Ваша бабушка Вергор унаследовала его от одного дядюшки — старого холостяка. Она мало о нем заботилась и хотела продать, но матушка любила этот дом и выкупила его. Я не гарантирую вам, что он в хорошем состоянии после этой ужасной Революции, но вот я и хотела бы посмотреть на него…

— Тогда поедем с нами сейчас же!

— Вы забываете, что я скоро выхожу замуж, но я обещаю вам приехать, — добавила она, видя, как омрачилось лицо мальчика. — Во всяком случае, из-за дома или нет, но я хочу убедиться, что с вами хорошо обращаются, поэтому будет лучше, если я приеду без предупреждения… А теперь бегите к мистеру Бренту и помогите ему собрать ваши вещи… И ничего никому не говорите о нашем разговоре, пусть это будет наш секрет!

Артур бегом побежал к замку, а Лорна вновь опустила на лицо густую вуаль, которую она подняла, выйдя из склепа, и пошла по лесной тропинке. Идущие за ней следом подумали, что она хочет побыть одна со своим горем, и не удерживали ее. Даже Эдуард, который во время церемонии держался в стороне от Тремэна, не пошел за ней, хотя у него было такое желание: он знал, что, хотя она и многое прощала ему, могла быть очень резкой, когда ей мешали. К тому же то, что он хотел ей сказать, могло и подождать: очень скоро они наконец отделаются от этого противного незаконнорожденного братца, и, возможно, навсегда… Это избавит сэра Эдуарда от неприятных действий. К тому же дядюшка, по-видимому, состоятельный человек. Во всяком случае, мать как-то говорила об этом. Сопляку нечего будет жаловаться, если он сумеет правильно себя повести, и тогда английские родственники смогут просто забыть о нем…

А сейчас у него было прекрасное настроение. Он никогда не любил мать. К тому же с некоторым удовольствием он думал о том, как уже завтра они с сестрой начнут разговор с нотариусом. Даже если наследники Мари не могли претендовать на Астуэл-Парк — что, конечно, было очень досадно, — она оставила приличное наследство: сэр Кристофер всегда был очень щедр с женой, которую обожал. Конечно, речь не шла о большом наследстве, однако того, что получит Эдуард, будет достаточно, чтобы заплатить самым настойчивым кредиторам и провести несколько приятных часов за зеленым сукном игорного стола. К тому же есть еще эта упряжка, о которой он так давно мечтал и которая, возможно, достанется ему. Стоит попытаться уговорить эту «бабулю» Вергор открыть свой кошелек. Она будет очень рада узнать, что последние следы недостойного поведения дочери исчезнут с добродетельной английской земли! Особенно если Лорна станет герцогиней! Состояние его будущего родственника обещает ему большие перспективы. Особенно для такого человека, который так же умеет пользоваться лестью, как картами. Дорогой Томас был настолько же глуп, насколько богат, а это совсем немало!

А Лорна в это время думала о своем женихе. Она шла по опавшим листьям, которые шелестели под пышными складками ее черного бархатного платья и перекатывались, как небольшие волны. Она была рада, что Томас не присутствовал на похоронах, так как во время охоты на лис с принцем Уэльским он упал с лошади и повредил ногу. У него была неприятная манера задавать нелепые, иногда бестактные вопросы, поэтому присутствие французского родственника с его пиратскими манерами вызвало бы целый поток таких вопросов. Все считали излишним сообщать ему, что Артур не был сыном Тримэйна, как ее сводный брат или она сама, и ему никогда не приходило в голову справляться о точной дате смерти сэра Ричарда. Если бы он узнал правду, может быть, он отнесся бы к Гийому так, как это не понравилось бы Лорне. Может быть, потому, что сравнение явно было бы не в пользу Томаса.

Подойдя к дому, она увидела, как слуги укладывали багаж Артура и его наставника. Их отъезд был неминуем, и ей вдруг захотелось выполнить просьбу Артура и проводить его во Францию. Ей захотелось побольше узнать об этом дядюшке, свалившемся с небес или восставшем из ада, узнать, где он живет, и посмотреть на страну, из которой он прибыл. Однако она умела достаточно владеть собой и понимала, что это было бы ошибкой. Никто бы ее не понял, и, возможно, ее замужество было бы поставлено под вопрос. Томас любил ее, как он мог вообще любить женщину, но он был настолько полон собой и лишен воображения, что ему было трудно понимать других. А Лорна, испытав все безумства своей молодости, испытав любовь, которой она так и не была удовлетворена, хотя у нее было много любовников, решила теперь стать герцогиней Ленстэр. Лучше будет подождать: когда она будет замужем, она без труда убедит Томаса и он предоставит ей свободу действий. Тогда она сможет жить так, как ей хочется.

Когда пришла минута прощания, она обняла брата, поцеловала его в лоб и прошептала ему на ухо:

— Не забывайте, что я вам сказала… и постарайтесь быть умницей!

— Я не забуду… но я ничего не обещаю!

Усевшись рядом с Гийомом в экипаж, мальчик даже не повернул головы, чтобы в последний раз посмотреть на замок и парк, где прошла вся его жизнь. Он держался очень прямо, не касаясь спиной подушек, и смотрел перед собой. Конечно, ничего не видя. Довольно долго оба пассажира молчали, пока Гийом, глядя на упрямый профиль мальчика, не сжалился и не проговорил мягко:

— Садитесь поудобнее, Артур. Мы приедем в Лондон лишь к вечеру…

— Тем более что он почти не спал в эту ночь, — подтвердил мистер Брент.

И, чтобы не смущать больше своего воспитанника, он решил перевести разговор на другое:

— Вы рассчитываете остаться в Лондоне несколько дней, месье Тремэн?

— Нет. Благодаря письму, которое дал мне лорд Астуэл, адресованному высокопоставленному чиновнику с таможни, все формальности с обменом паспорта и прочие будут значительно облегчены. Мы проведем ночь на борту судна, чтобы отплыть утром, когда начнется прилив. Но, может быть, вы сами хотите сделать какие-нибудь покупки или попрощаться с друзьями?..

— Благодарю вас, но у меня есть все необходимое и мне ни с кем не надо встречаться. Во всяком случае, в Лондоне. Мои малочисленные родственники живут в Эксетере, в Девоне…

— Другими словами, переезжая жить ко мне, вы будете ближе к ним, чем к Астуэл-Парку, — сказал, улыбаясь, Тремэн. — Вы сможете поехать туда, когда захотите: у меня всегда найдется для вас судно.

Пухлое лицо молодого наставника, похожего на ангелочка, порозовело от удовольствия.

— Прошу простить мне мой вопрос, и не сочтите меня излишне любопытным: у вас есть корабли?

— Несколько. Я судовладелец. На одном из моих судов мы и отправимся во Францию…

Наблюдая за реакцией сына уголком глаза, он заметил, что тот уже не сидел, как статуя, а явно заинтересовался их разговором. И добавил:

— Это судно только что вернулось с Антильских островов с грузом сахара, рома и индиго, и я тотчас же повернул его на Англию. Другие суда ловят треску у Новой Земли…

Он продолжал говорить красивым низким голосом, перечисляя названия дальних стран, понимая всю магию этих слов для мальчика, который, как ему сказали, бредил морем, как когда-то бредил он сам.

Когда он замолчал, Артур, который теперь удобно сидел на диване, прислонившись спиной к подушкам, закрыл глаза и заснул, снова превратившись в маленького мальчика, которым он и не переставал быть. Гийом смотрел на него несколько мгновений, потом достал из кармана портсигар и предложил сигару Джереми Бренту.

— Надеюсь, — прошептал он, — я сообщил ему достаточно сведений, чтобы больше не жалеть об английских морских силах?

Приехав в Лондон, они лишь на несколько минут заехали на улицу Патерностер, чтобы поздороваться с миссис Бакстер и пригласить Франсуа Ньеля провести Рождество у них в имении На Тринадцати Ветрах.

— Мои будут рады познакомиться с тобой, — заверил его Тремэн. — К тому же я надеюсь отпраздновать этот Новый год с особым блеском, ведь моя семья выросла.

— Я не приеду лишь в том случае, если Ла-Манш совершенно разбушуется, — пообещал канадец. — Я буду очень рад приехать и познакомиться с твоими.

Как он и надеялся, Гийом без труда получил обратно свои документы и смог вернуться на корабль. Служба по делам иностранцев готова была расстелить красный ковер под ноги друга знаменитого вельможи, приближенного канцлера Казначейства.

Пока лодка везла путешественников к кораблю, даже черная вода Темзы, в которой кое-где отражались фонари, казалась Артуру необыкновенной, и он вдыхал полной грудью запахи тумана и тины, угля и отбросов. Река, загроможденная судами всех размеров и прибывших со всех концов света, была продолжением тех морей, которые ему так хотелось увидеть, и жила своей особой жизнью. Одни суда выглядели потрепанными и бедными, другие были великолепны. И Артур с беспокойством ожидал, каким же окажется их корабль.

Внезапно перед ними возник трехмачтовик с черным корпусом, компактный и немного вытянутый. Несмотря на темноту, можно было разглядеть орудийные люки, сейчас закрытые, а ведь это было не военное судно. А под бушпритом — на носу — чье-то лицо с развевающимися волосами.

— Ну вот мы и прибыли! — сказал Гийом.

Но прежде чем он взял в руки рупор, чтобы позвать дежурного на корабле, Артур открыл рот. Это было впервые со времени отъезда. Он спросил Гийома с заметными нотками уважения в голосе:

— Это ваш корабль, месье?

— Да. Вам он нравится?

— Он мне кажется красивым, насколько можно судить о нем в такой темноте. Как он называется?

— «Элизабет».

Тремэн тотчас же почувствовал, как мальчик снова замкнулся, и виной тому было женское имя, которое, как он подумал, могло принадлежать мачехе. Тогда Тремэн как-то вскользь сказал, как будто это не имело никакого значения:

— Это имя моей старшей дочери. Элизабет пятнадцать лет, и я надеюсь, что вы с ней подружитесь и будете чувствовать себя в своей семье. У меня еще есть сын, на несколько месяцев старше вас. Его зовут Адам…

Артур подумал, что этой Элизабет очень повезло, раз в ее честь назван такой большой корабль. Она, конечно, очень избалованная и взбалмошная, как все девчонки, каких он знал. Может быть, мальчик окажется лучше. Желая узнать побольше о своей новой семье, он небрежным тоном спросил:

— Вы ничего не говорите об их матери. Какая она?

— Ей отрубили голову во времена Террора, — ответил Гийом очень сурово, и Артур вдруг покраснел. — Это была знатная дама…

— Прошу извинить меня за бестактный вопрос. Я не знал…

Лодка причалила к борту корабля. На палубе замелькали огни. Была спущена веревочная лестница. Гийом схватил ее, чтобы та перестала раскачиваться:

— Поднимайтесь, Артур! Как только вы будете наверху, вы окажетесь на территории Франции, и, хотите верьте, хотите нет, я говорю вам: добро пожаловать…

Мальчик молча внимательно посмотрел на него, как будто не решаясь сделать этот решительный шаг, потом, ухватившись за веревочный трап, он, как кошка, вскарабкался наверх.

Он был очень доволен. Это было как бы знаком Судьбы, ответом на его бесконечные вопросы. Однако не значило, что он смирился. Но, в конце концов, корабль мог увезти его к свободе, о которой он и не мечтал всего несколько часов назад. Действительно, засыпая в карете, он слышал, как Гийом сказал Джереми Бренту: то место, куда они ехали, было ближе к Девону, чем Астуэл-Парк, значит, это было на берегу моря; может быть, ему будет нетрудно убежать из этой нежелательной семьи. Что же касается обещания, данного Лорне, то это его не остановит, ведь, в конце концов, он всегда будет знать, где ее найти…

Поэтому он даже улыбнулся в ответ на веселое приветствие капитана Лекюйе, когда поднялся на палубу «Элизабет».

Глава III

ОБИТАТЕЛИ ТРИНАДЦАТИ ВЕТРОВ

Конь летел, как стрела. Высоко подняв голову, с выкаченными глазами и дымящимися ноздрями, он несся, не разбирая дороги, закусив удила и перестав слушаться всадницу. Из последних сил она цеплялась за шею коня, полумертвая от страха и не решаясь кричать, чтобы еще больше не напугать чистокровного скакуна. К счастью, Проспер Дагэ, стоявший рядом с доктором Аннеброном, покуривая трубку и болтая с ним, вовремя сообразил, что ей грозило.

— Боже милостивый! — закричал он и, стянув покрывало с сиденья кареты, бросился вперед, чтобы набросить его на голову взбесившегося животного. Внезапно ослепленный конь взметнулся на дыбы и дико заржал. Дагэ ловко вывернулся из-под его копыт, схватил повод, выпавший из рук Элизабет.

— Тихо!.. Тихо, Сахиб! Тихо, сынок! Стоять, стоять, стоять, — говорил он.

Почуяв знакомые руки и услышав голос своего друга, конь постепенно успокоился. С его лоснящейся спины свисали сгустки белой пены. Он дрожал всем телом, но больше не двигался, и тогда старший конюх имения На Тринадцати Ветрах решил поинтересоваться, что у него было на спине. Увиденное привело его в ужас: еще никогда он не видел Элизабет в таком состоянии. Она неподвижно висела на шее коня, волосы ее были спутаны, платье разорвано, лицо исцарапано ветками деревьев, из разорванного чулка торчало колено, похожее на шар из слоновой кости. Из глаз текли слезы, а ее сотрясала дрожь. Снимая ее с седла так легко, как будто ей не было и десяти лет, Проспер стал браниться, чтобы скрыть свое беспокойство:

— Ну, хороша! Что за дикая мысль оседлать Сахиба пришла вам в голову? Вы же знаете, что месье Гийом запрещает это. Только он может с ним справиться: конь слишком пуглив для девочки вашего возраста. Такому зверю нужны мужские руки…

Теперь Элизабет ухватилась за его плечо.

— Не кричи, Дагэ, ну не кричи же!.. Это счастье еще, что у меня был этот конь… Он спас меня. Даже если он и понес… О, как я испугалась!

— Да чего же, Бог ты мой! Вы ведь никогда ничего не боитесь!

Двое молодых конюхов бросились к Сахибу, который под накидкой наконец успокоился. Их появление изменило ход мыслей Элизабет:

— Не занимайтесь ни мной, ни лошадью! Надо собирать людей и сразу бежать на ферму Мерсье…

И вдруг разрыдалась:

— О, какой ужас!.. Если бы папа был здесь…

— А он здесь. Он только что приехал и привез…

Но Элизабет уже ничего не слышала. С криком радости она бросилась к дому, вырвавшись из рук старшего конюха и зовя отца. Но первым она встретила не отца, а худенького, одетого во все черное подростка с рыжими волосами, который с удивлением посмотрел на нее. Она тоже страшно удивилась, этот мальчик в трауре напомнил ей другого, которого она никак не могла забыть, мальчика с вьющимися светлыми волосами… Однако ей не пришлось предаваться воспоминаниям. На пороге дома появился Тремэн. Она бросилась к нему, чтобы повиснуть у него на шее, и он едва успел поймать ее на лету: ее нога запуталась в оборванных кружевах юбки, и она упала бы, если бы он не подхватил ее.

— Элизабет! Но откуда ты в таком виде? Что случилось?

— Со мной ничего особенного, а вот с бедными Мерсье… О, папа, прошу вас! Надо предупредить жандармов[1]… послать ваших людей… Так ужасно то, что я видела!

— Ступай на кухню! Клеманс займется тобой, и ты расскажешь нам…

— Нельзя терять времени!.. Она, может быть, еще жива…

Она пошла на кухню и по дороге стала рассказывать, как накануне она поспорила со своей подругой Каролиной де Сюрвиль, что она приедет к ней на знаменитом жеребце, принадлежащем ее отцу, великолепном и капризном Сахибе, которого ему с таким трудом удалось уберечь от реквизиции Конвента, потом Директории. Все шло очень хорошо, но, подъезжая к ферме Мерсье, Сахиб вдруг захромал. Испугавшись за последствия своей выходки, молодая всадница поскорей спрыгнула с коня, чтобы проверить, что с ним произошло. Это было совсем не страшно, просто камешек попал ему под подкову, и она достала перочинный нож, который всегда носила с собой, чтобы вытащить камешек, как вдруг услышала страшный крик. Она прислушалась. Вскоре раздался новый крик. Он доносился со стороны фермы. У нее кровь застыла в жилах. Она решила пойти и посмотреть, что там случилось. Может быть, мадам Мерсье нуждалась в помощи?

После прошедших волнений на фермах работало мало людей: на этой ферме, где прежде было человек десять, кроме пожилой четы хозяев, оставались две служанки и сын одной из них, мальчик тринадцати или четырнадцати лет. Сын Мерсье, добровольно поступивший в Национальную гвардию, увлекся военной службой, «дымом пожаров и побед» в Италии и больше не возвращался. Мужчины-слуги были призваны в армию.

Элизабет, ведя коня под уздцы, приблизилась к дому и услышала умоляющий голос женщины:

— Пощадите!.. Не делайте мне больно… Во имя Божьей матери!

В ответ послышалось грубое бормотание мужчины. Элизабет не разобрала слов, но, поняв, что происходит что-то серьезное, она отвела коня в пустую конюшню и крадучись приблизилась к окну. То, что она увидела, привело ее в ужас: мадам Мерсье лежала на полу, и из глубокой раны на груди лилась кровь. Но самое страшное было рядом: связанное тело старого Пьера Мерсье, изогнувшееся в конвульсиях агонии, лежало в очаге, и его ноги, совершенно обуглившиеся, еще дымились. До девушки донесся страшный запах, и она закусила кулак, чтобы не завыть от ужаса. Но это было еще не все: за большим столом сидели двое мужчин с лицами, перепачканными сажей, а третий, лежа на Мари, самой младшей служанке, зверски насиловал ее. Один из сидящих за столом проворчал:

— Оставь мне немного! У меня скоро появится аппетит…

Завороженная видом большого розового тела женщины, на котором изощрялся бандит, Элизабет задрожала, и из-под ее ноги выкатился камешек. Тотчас же один из бандитов, толстое чудовище, одетое в куртку из козьей шкуры, насторожился и ударил кулаком в бок своего товарища по попойке:

— Там какой-то шум. Пойди посмотри, может, это вернулась вторая служанка? Или ее парень?..

Приятель, бурча про себя, поднялся. Поняв, что она погибнет, если промедлит хоть секунду, Элизабет бросилась к конюшне, отвязала Сахиба, на лету вскочила в седло, вонзила в бока обе шпоры и помчалась во весь опор. Она услышала сзади крики, ругательства и даже два выстрела. Одна пуля задела шкуру жеребца, ибо он закусил удила и помчался, не разбирая дороги, через кустарник и овраги, а всадница никак не могла успокоить его.

Девушка закончила свой рассказ, и сразу же послышался громкий голос Тремэна, отдающего команды: оседлать для него лошадь! Разыскать доктора Аннеброна, который, встретив их в порту, привез мистера Брента, Артура и самого Тремэна в усадьбу, а сам направился навестить больного в деревушке Пернель! Наконец приказал Просперу собрать людей, лошадей и следовать за ним!

— Этого, думаю, будет достаточно, чтобы захватить негодяев, которые смеют оставаться на месте преступления после восхода солнца. А пока пусть Потантен займется Артуром и его воспитателем. А кстати, где Потантен?

Действительно, впервые случилось, что верный мажордом не выбежал встретить хозяина, в то время как остальные слуги: Клеманс Белек, королева кухни, Белина, занимавшаяся детьми, и Лизетта, старая камеристка Агнес, покойной его супруги, выбежали при звуках подъехавшего экипажа. В первый момент, когда поднялся шум вокруг хозяина и прибывших с ним новых людей, отсутствие Потантена осталось незамеченным. А затем драматическое возвращение Элизабет…

Войдя в дом и взяв все необходимое для поездки, он услышал от мадам Белек, гневно поджавшей губы:

— Ваш Потантен слег с приступом подагры. Он позавчера немного перепил, отмечая семидесятилетие вашего друга Луи Кантена!

— Боже мой! — простонал Гийом. — А меня там не было! Придется идти с извинениями и… поблагодарить Потантена за то, что он собой пожертвовал!

— О, если вы это так воспринимаете, то поздравьте его: он был пьян в стельку! Это было зрелище!.. Пройдите сюда, месье, вам надо немного подкрепиться… А вы, мадемуазель Элизабет, успокойтесь, — проговорила она, обращаясь к девушке, которую Белина вела на кухню, чтобы умыть исцарапанное лицо.

Гийом на ходу остановил девушку: позже она должна будет объяснить ему свое поведение и особенно то, как она понимает послушание. На первый взгляд это прозвучало грозно, но та не испугалась.

— Если бы я послушалась, вы не смогли бы пойти на помощь этим беднягам, — ответила она, ничуть не смутившись. — Не теряйте времени! Вы будете меня бранить после!

Мистер Брент, еще не оправившийся после тяжелого морского перехода, приходил в себя за стаканом горячего сидра, который предложила ему Клеманс, а Артур, прислонившись к одному из больших шкафов полированного дуба, гордости кухни, наблюдал за происходящим. Особенно его заинтересовала Элизабет…

Итак, это была та самая гарпия,[2] изображенная на носу судна? Трудно в это поверить! Высокая худенькая девушка со спутанными волосами и исцарапанным лицом, одетая, как крестьянка, в простое синее шерстяное платье с оторванным подолом… Подумать только, ведь он ожидал увидеть элегантную куколку, всю в лентах, кружевах и с длинными шелковистыми буклями, какие он видел иногда у своей матери! Она скорее походила на девушку с фермы, чем на леди, и мысль о том, что это, может быть, его сестра, такая же, как ослепительная Лорна, хоть они обе были рыжеволосыми, еще более удивила его.

К тому же плохо воспитанная? Она как будто и не заметила его присутствия. Или, может быть, и не собиралась им интересоваться? Впрочем, это не имело для него никакого значения!.. Когда Гийом собирался уходить, мальчик обратился к нему:

— Можно мне поехать с вами, месье?

Хотя он очень торопился, Тремэн на мгновение остановился и посмотрел на мальчугана, который собрался сопровождать его в таком деле, где мог произойти настоящий бой. Он почувствовал гордость за него и едва скрыл улыбку:

— Может быть, тебе еще рано гоняться за разбойниками?

— Не понимаю, почему. У нас в Англии мальчики учатся презирать опасность сразу же, как перестают носить юбочки…

Упоминание британского королевства не понравилось Гийому, но он не показал этого:

— Это не является монополией Англии. Мой первый бой был в девять лет. Мне, конечно, хотелось бы показать тебе нашу страну в более веселых красках, но если ты настаиваешь… Ты, надеюсь, умеешь ездить верхом?

— Да уж получше, чем она! — ответил мальчик, кивком головы указав на Элизабет.

Как раз в этот момент Элизабет подошла к ним и все услышала.

— Об этом мы еще поговорим с вами, если хотите. Скромность еще никого никогда не убивала!

Потом, повернувшись к отцу, добавила:

— Пожалуйста, папа, оставьте его мне! Что-то говорит мне, что знакомство с ним будет интересным. По крайней мере, если он меня не боится.

— Я боюсь девочки? — проговорил мальчик, многозначительно пожимая плечами. — Ну что ж, познакомимся, если вам так хочется!

— Элизабет! — строго сказал Тремэн, обеспокоенный таким поворотом вещей. — Вспомни, что ты мне обещала!

Он очень любил свою дочь и гордился ею. И доверял ей. Уезжая в Англию, он объяснил ей серьезные причины поездки в страну, в которую он поклялся себе никогда даже не ступать ногой. Он рассказал этой пятнадцатилетней девочке о Мари-Дус и об их истории. Он боялся, что это станет для нее болезненным сюрпризом, но ничего подобного не произошло.

В глубине своей детской памяти она хранила воспоминание о длинной ссоре своих родителей, в результате которой Агнес уехала в Париж, где ее ждала трагическая смерть на эшафоте на площади Революции. Она многого не знала, естественно, но запретила себе задавать вопросы, на которые она бы все равно не получила ответа. Она не знала всех обстоятельств, но догадалась, что отец любил другую женщину, и поэтому Агнес, сильно рассердившись, уехала из дома, что привело к такой страшной трагедии… Но девочка не решилась осуждать его за это.

В действительности Элизабет никогда не любила свою мать, а вот отца просто обожала, и он платил ей тем же. У него она находила все: любовь, внимание и защиту. О том трагическом периоде, когда все считали, что он больше не вернется, она хранила ужасные воспоминания, и ей еще долго снились кошмары. Это нельзя было сравнить с ее чувствами, когда она узнала о смерти матери. Уже много времени они жили в разлуке с ней, Гийом был с ними, успокаивая детей, окружая их заботой и любовью. Благодаря ему даже маленький Адам, любимец Агнес, не слишком страдал, когда погибла его мать…

Поэтому, когда он разговаривал с ней наедине в своей библиотеке и старался внушить ей, что детская любовь никогда не проходит, она отнеслась ко всему спокойно. Он сознавал, что Элизабет хорошо понимала отца, поэтому никакие его поступки или намерения не могли ранить или шокировать ее: она так его любила, что все ему прощала, даже когда он рассказал ей о мальчике, который родился вскоре после Адама, и о котором собиралась поговорить с ним Мари в свой последний час… Она даже как-то сочувствовала ему, ведь он, потеряв горячо любимую мать, оставался совсем один. Ее задела мысль о том, что Гийом мог привезти к ним ребенка, но щедрость ее души не позволила ей чувствовать обеспокоенность. Если надо, она поможет отцу расширить круг их семьи. Это, однако, не значило, что она готова была терпеть несносный характер нового братца. Однако ей показалось, что дело обстоит именно так…

Она ободряюще улыбнулась уходившему Гийому и спросила:

— Начнем сначала! Вас зовут Артур, не так ли?

— Раз вы это знаете, зачем же спрашивать?

— Чтобы, возможно, понять, как вы воспитаны. Я не знаю, как обращаются к девушкам в вашей стране, но я не уверена, что мне это понравится.

— Это не имеет никакого значения! Тем более что вы совсем не похожи на барышню…

Исцарапанное личико Элизабет так покраснело, что можно было опасаться ее знаменитых взрывов гнева. Она открыла рот, потом закрыла и вдруг расхохоталась.

— Так же как и вы не похожи на джентльмена! — сказала она на великолепном английском (а ее учителем был сам Пьер Аннеброн!), что совершенно озадачило ее противника. Он как-то неуверенно взглянул на нее, не найдя, что сказать. Тогда она протянула ему руку: — В одном я уверена: вы — настоящий Тремэн! С таким же паршивым характером, как и я… Добро пожаловать! Если хотите, смотрите на меня как на сестру. Но только, если вы этого хотите…

— Я пока не знаю. Здесь все так странно!..

— Вы находите? Может быть, потому, что вы голодны? Я тоже ужасно хочу есть, потому что уже поздно, но уверяю вас, что мы обедаем всегда в подобающее время. Сегодня ритуал нарушился из-за всех этих событий, но я уверена, что мадам Белек сейчас нас накормит.

Клеманс в своем высоком головном уборе, придававшем ей вид немолодой феи, доброй и толстой, старалась накормить и привести в чувство Джереми Брента, который, сидя на табурете, понемногу приобретал свой обычный цвет лица, сказала:

— Как только вы приведете себя в порядок, мадемуазель Элизабет! Вы же знаете требования вашего отца. Значит, чем быстрее это произойдет, тем меньше вам придется ждать…

— Я сейчас! — заспешила Элизабет. — И я хочу показать комнату месье Артуру. Где вы думаете его устроить?

— В комнате с птицами, а этого бедного молодого господина — в голубой, так что у них будет общая туалетная комната. Багаж их уже там, а Лизетта разожгла огонь…

— Прекрасно! Пойдем туда!.. А кстати, где Адам? Весь этот тарарам не смог вытянуть его из его берлоги?

— А где он может быть? Конечно же, в Эскарбосвиле. Он вернется лишь к вечеру. Будем надеяться, что он не привезет с собой всяких гадов: ящериц, лягушек, змей!.. Ну, скорее! Я уже ставлю приборы…

Элизабет немного поколебалась, не решаясь попросить, чтобы им накрыли стол в столовой, а не в кухне, как это обычно делалось в отсутствие Гийома, а частенько и в его присутствии… Парадные комнаты использовались тогда, когда были приглашенные, что случалось довольно часто. Ей хотелось произвести впечатление на вновь прибывшего, который, казалось, считал их какими-то дикарями, но потом подумала, что чем скорее он станет настоящим членом семьи, тем лучше. А сама она обожала кухню, и им еще не раз придется там обедать…

Четверть часа спустя она сидела в компании двух вновь прибывших за большим столом, накрытым бело-синей клетчатой скатертью. На столе стояла тяжелая фаянсовая посуда из Руана, из которой доносились такие восхитительные запахи, что Джереми Брент явно оживился. Он с радостью набросился на ветчину в сметане и на мясное филе с луком шалотт, которое так божественно приготовила Клеманс. Он любил поесть, был наслышан о французской кухне и с радостью был готов попробовать все, совершенно не обращая внимания на окружающую обстановку. Чего нельзя было сказать об Артуре…

Поняв, что его ведут во владения мадам Белек, он с усмешкой поднял брови, и это не ускользнуло от внимания Элизабет. И она спросила его с некоторой долей раздражения:

— Вам не нравится обедать на кухне?

Он пожал плечами:

— Просто мне никогда не приходилось. У нас на кухне обедают только слуги.

Сказав это, он поддался своему дурному настроению. Ибо на самом деле эта большая светлая комната из белого камня с большим очагом и натертыми до зеркального блеска шкафами и полками, на которых стояли миски для дичи, супницы и горшки из расписного фаянса, с длинным столом, вокруг которого стояли плетеные стулья, а с двух сторон — по креслу с голубыми подушками, ему очень понравилась. Медная посуда была расставлена на полках возле очага, а на каминной полке он заметил небольшую фигурку Девы Марии. Все здесь было каким-то живым, теплым, ласкало глаз… Это была душа парадных комнат и их продолжение… Ничего похожего на кухню в Астуэл-Парк, располагавшуюся в подвале, как будто ее хотели спрятать от глаз, и где свет был таким же серым, как и стены. Но ни за что на свете Артур не признался бы в этом. Но Элизабет хорошо поняла его чувства.

— У нас, — заявила она, делая ударение на словах, — нет слуг. Только люди, оставшиеся верными нам и привязанные к дому. Когда-то у нас тоже были слуги, но армия Республики призвала их под свои знамена. Горничные и кухарки отправились за ними, естественно, с нашего согласия: нам не хотелось силой удерживать их здесь. Вы ведь не знаете, что такое Революция, а? Та, что произошла у нас, отняла у нас мать и многих наших друзей. Поэтому не надо нас упрекать, что мы ведем, возможно, скромный образ жизни. Да нам никогда и не приходило в голову сравнивать себя с владельцами замков. Особенно английских! Может быть, за исключением кухни, — добавила она с насмешливой улыбкой. — Мне кажется, стряпня мадам Белек — лучшая в Нормандии…

Джереми Брент, почти все время молчавший, совершенно с ней согласился. Он был очень тронут тем, что ему подали блюдо, которое напомнило ему то, что он ел когда-то у своей французской бабушки. И этим сразу завоевал симпатии Клеманс, до сих пор косо посматривавшей на этого англичанина. Внук нормандки не может быть совсем уж плохим. Что касается нового Тремэна, то с ним она была очень сдержанна: в нем было что-то жесткое, замкнутое, и это ее немного беспокоило. К тому же он еще не притронулся к своей тарелке.

— А что, у месье Артура нет аппетита? — шепотом спросила она. — Ветчину в сметане едят горячей…

И тут она успокоилась. Артур бросил на нее взгляд, довольно холодный, взял вилку и нож и начал есть так, как будто бросался в холодную воду. Проглотив первый кусок, он больше не поднимал головы и быстро съел все, что было на тарелке, и попросил добавку. Никогда еще он не был так голоден! К тому же это позволяло ему избежать разговора.

Сидя в конце стола, там, где обычно сидел отец, Элизабет время от времени поглядывала на него с насмешливыми искорками в глазах и почти с симпатией. Он был так похож на Гийома, что она просто не могла сердиться на него. Так же как и на его ершистый характер: у отца в его возрасте, наверное, был такой же. Но какой смешной мальчик!

Артур же старался избегать ее взгляда, смущаясь оттого, что так грубо ответил на столь милый прием… Он понял теперь, что она могла быть настоящей барышней и даже больше того. У нее были густые вьющиеся рыжие волосы, отброшенные назад и схваченные черной бархатной лентой, очень тонкие и гордые черты лица, и даже царапины, полученные в дикой скачке, не нарушали их гармонию. А большие серые глаза, немножко загадочные, были прекрасны!

Платье ее было того же оттенка и очень шло к ее глазам. Оно было отделано кантом из черных бархатных лент и очень подчеркивало ее тонкую талию и большое декольте, из которого выбивалось жабо из тонкого муслина, закрывавшее грудь и шею. Платье было прекрасно сшито каким-то хорошим мастером. Так же как и ее башмачки на низком каблуке, которые завязывались лентами на ее белых чулках. По правде сказать, Артур вынужден был признать, что такой сестрой можно было гордиться. Теперь оставалось узнать, что собой представляет тот, которого зовут Адам…

Джереми Брент, чувствуя себя все лучше и лучше, болтал с поварихой, которая рассказывала ему, какой пышный дом был у них до революционных пертурбаций. И уверяла его, что скоро все станет опять так, как было раньше.

— Как только Потантен поправится, он начнет нанимать новых служанок. Ведь в доме прибавилось народу, значит, надо будет нанять людей. Это, кстати, собирался сделать и господин Гийом…

Артур, которого раздражала эта болтовня, несвойственная его воспитателю, казавшемуся сдержанным, не удержался и тоже вмешался в разговор, спросив, кто такой Потантен.

— Я скоро покажу вам нашу усадьбу, но прежде всего представлю вас нашему Потантену: это просто душа нашего дома…

— Я вам не советую этого делать, мадемуазель Элизабет, — вмешалась Клеманс. — Вы ведь знаете, как он заботится о своем внешнем виде? И ему не понравится, если его увидят таким больным. К тому же подагра делает его ужасно ворчливым.

— Ну что ж, подождем, пока он будет готов нас принять, — легко согласилась девушка.

Чтобы немного ввести в курс дела Артура, она рассказала ему историю второго лица в усадьбе На Тринадцати Ветрах, после Гийома, наставником которого служил долгие годы, а затем стал мажордомом, потом экономом дома. Хозяину было всего лишь двенадцать лет, когда он нашел на индейском берегу возле Короманделя, в двух шагах от усадьбы Ля-Валетт, принадлежавшей приемному отцу молодого Тремэна, полумертвого моряка с потерпевшего крушение португальского галиона. И этот моряк стал его доверенным лицом.

— Образец старого слуги, если я вас правильно понял?

— Никогда не употребляйте этого слова, говоря о нем. Мы питаем к нему чувство глубокого уважения. Да вы сами убедитесь, что это необыкновенный человек…

— Интересно, есть здесь хотя бы один обыкновенный человек? — пробормотал мальчик, но эти слова долетели до слуха Элизабет.

— Вы считаете, что это комплимент? Вы, кажется, об этом сожалеете?

— Так было бы, пожалуй, спокойнее…

Элизабет ничего не сказала ему, хоть и подумала: если в таком возрасте Артур считает, что самое лучшее — это когда спокойнее, то он станет очень странным Тремэном. Однако, подумав, что для первого знакомства и так достаточно наломано копий, она решила показать ему имение, оставив Джереми, окончательно покоренного поварихой Клеманс, наслаждаться вкусным кофе у камина.

Дочь Гийома любила свой дом и гордилась им. Он был выстроен за год до ее рождения из светлого камня, добываемого в этих местах, и напоминал дома, которые вот уже два века строили корсары и судовладельцы из Сен-Мало. Гийом выбрал такой проект в память о своих первых шагах на земле Франции, когда вместе с матерью он высадился на пристани Святого Людовика после трагических событий в Квебеке. Он был поражен элегантной простотой этих домов, в которых жили состоятельные люди…

Дом Гийома, выдержанный в гармоничных пропорциях, с высокой черепичной крышей, как почти у всех домов на берегах Ранса, с фасадной стороны имел выступ с треугольным фронтоном, что придавало ему вид старинного замка, хотя Гийом постарался избежать такого сходства. Конюшни, выстроенные на разумном расстоянии от дома, были почти так же красивы, как и дом, потому что хозяин обожал лошадей, и, наконец, парк не очень регулярной планировки, с прелестными лужайками и высокими деревьями, густые кроны которых клонились в одну сторону, как будто от ветра, и служили красивым обрамлением для всего ансамбля.

Неохотно, но все же Артур признал, что этот большой дом был полон очарования. Он гордо возвышался над полями и морскими течениями Сен-Васт-ла-Уга. Утром, когда «Элизабет» подходила к порту, Гийом предложил мальчику свою подзорную трубу:

— Посмотри! С правого борта ты увидишь колокольню, возвышающуюся на холме. Это колокольня в Ля Пернель, она служит маяком для мореплавателей при входе в бухту Котантена и особенно в Барфлер и Сен-Васт. Когда мы подойдем поближе, ты увидишь вдалеке усадьбу На Тринадцати Ветрах: светлые стены, синюю крышу, недалеко от церкви…

Мальчик видел, как светлое пятно увеличивалось, приобретало в желтом свете осеннего солнца очертания двух старинных конической формы фортов, с крышами-фонарями цвета меди, которые возвышались над радужной поверхностью моря, как два пальца по обе стороны заполненной мачтами гавани, как бы запрещая вход в нее. Во всем этом было что-то волшебное. Между тяжелыми черными тучами местами лился свет необыкновенной чистоты, четко выделяя старые дома рыбаков, ютившиеся рядом со старинным собором. Неподвижные соленые болота давали тусклый отсвет, а разъеденные солью краски кораблей, стоящих на якоре, становились ярче.

В душе ребенка, вырванного с корнем из мест, где он прожил всю свою маленькую жизнь, появилось какое-то умиротворение, как будто он прибыл домой после долгих странствий, на землю, о которой мечтал. Что-то говорило ему, что, может быть, на этой нормандской земле он сможет быть счастлив… Но вскоре недоверие снова вонзило свои шипы в его сердце. Эта страна, этот дом были чужими и не могут стать его, ибо он, по-видимому, всегда будет здесь чужим, случайно занесенным сюда судьбой. Он не нужен был семье, которой его навязывали и которую навязывали ему. А кому он теперь был нужен, ведь он остался совсем один на свете. Он вообще не знал, что такое родной очаг. Ведь Астуэл-Парк тоже не был его домом. Может быть, частично домом его матери… Если бы сэр Кристофер умер раньше Мари, ей пришлось бы уйти оттуда, уступив дом новому хозяину.

Между тем, следуя за серым платьем Элизабет, Артур постепенно знакомился с новым домом. У него оказалась очаровательная комната, может быть, немного более подходящая для девочки, но Элизабет сказала, что в дальнейшем он может все устроить здесь на свой вкус. Она была обставлена лакированной мебелью, а стены оклеены персидскими обоями с разноцветными птичками. Эта комната была гораздо лучше той, что была у него в Англии: темная дубовая мебель, истертая обивка стен. Артур умирал там от страха, когда был маленький, потому что Эдуард сказал ему как-то, что там водилось привидение с деревянной ногой.

Ему понравились и парадные комнаты, хотя он не показал и виду: красивая столовая, оклеенная светло-желтыми обоями, полная старинного хрусталя и драгоценной посуды, привезенной с Востока, и два салона в тускло-зеленых тонах, оживленных тонкой золотистой сеточкой, конечно, во вкусе Агнес, покойной супруги Гийома. Она обставила эти салоны красивыми креслами, канапе, столиками, живописно выделявшимися на разбросанных по полу пушистых коврах. В одном салоне был даже клавесин, разрисованный, как молитвенник. И наконец, библиотека, и Артур впервые не удержался и проговорил:

— О, как великолепно!

— Это папина любимая комната. Здесь он работает. Да это и так видно: видите, какой беспорядок на столе! А это его самое любимое кресло, — сказала девушка, погладив высокий трон из черного дерева, обтянутый кожей, с подлокотниками в виде голов слона. — Это кресло принадлежало Жану Валету, его приемному отцу. Он привез его из Индии. Но когда папа что-нибудь читает, он устраивается именно здесь, у камина.

Действительно, на каминной полке лежала переплетенная в кожу книга с шелковой закладкой в ожидании прихода хозяина. Артур взял ее и вслух прочел название. Это было «Путешествие вокруг света» Бугенвиля, и мальчик обрадовался:

— Мне всегда хотелось прочитать эту книгу, я о ней много слышал…

— Ну, здесь вы не только сможете прочесть эту книгу, но еще и встретиться с автором…

— Правда?..

— Это друг нашего дома. Папа знаком с ним еще со времен Канады, где он служил под началом де Монкальма. А теперь он почти член нашей семьи. Его жена — крестная мать Адама, а он сводный двоюродный брат тети Розы… Если вы спросите, кто такая тетя Роза, то я вам скажу, что она нам совсем не родственница, а лучшая подруга нашей матери, и мы все очень любим ее. А вообще ее зовут баронесса де Варанвиль. Ее замок находится неподалеку, и, может быть, завтра мы отвезем вас туда, чтобы представить ей. Вот увидите: это самая чудесная женщина из всех, которых я знаю! Ну а теперь пойдем посмотрим сад, конюшни, пруд и ферму…

Гийом вернулся поздно. В это время дети находились в своих комнатах и готовились к ужину, который на этот раз должен был быть подан в столовой. Так всегда было по вечерам, и когда революционные волнения закончились, хозяин Тринадцати Ветров настоял, чтобы к ужину выходили в соответствующих туалетах. Но когда Элизабет, Артур и мистер Брент спустились в столовую на звук гонга, то увидели, что Тремэн и доктор Аннеброн были все в тех же костюмах, в каких уезжали, но только запыленных. Они мыли руки у умывальника из розового камня, украшавшего угол вестибюля недалеко от лестницы.

Они оба были очень озабочены и громко разговаривали, но при виде своей дочери Гийом улыбнулся и пошел ей навстречу:

— Ты позволишь нам появиться за столом в таком неподобающем виде, Элизабет? Мы умираем с голода.

— Ну, вы, как всегда, великолепны оба! — ответила с улыбкой девушка, зная, что доктор никак не мог здесь переодеться и поэтому отец из вежливости тоже оставался в своем дорожном костюме.

Затем она подошла, чтобы поцеловать Аннеброна, одного из лучших друзей отца. Но она не знала, что он был любовником ее матери. Она лишь знала, что он восхищался ею и был рядом с Гийомом в тот страшный день, когда голова Агнес Тремэн скатилась на эшафот на площади Революции в Париже. С тех пор мужчины часто встречались, и Тремэн легко простил другу те чувства, которые тот питал к его супруге, и ее измену, в которой он сам был повинен.

Аннеброн был тоже нормандцем, но один из его родителей был из Шотландии. Сын врача из Шербурга, он большую часть детства прожил в семье матери в Шотландии и закончил университет в Эдинбурге. Потом, съездив в Америку, вернулся на родину и получил клиентуру старого доктора Тостэна в Сен-Васт-ла-Уге. В окрестностях Валь-де-Сэр очень любили этого молчаливого сильного человека, похожего на белого медведя. У него было доброе сердце, отзывчивое на всякую нужду. Гийом Тремэн сохранил благодаря ему свои ноги, в то время как любой другой врач ампутировал бы их. А такие вещи не забываются. Пьер Аннеброн внимательно следил за здоровьем всех обитателей Тринадцати Ветров, и его прибор всегда ждал за их столом, и обязательно по воскресным вечерам. А после ужина они с Гийомом играли в шахматы.

— Ну что ж, пойдем к столу, — сказал Тремэн и тотчас добавил: — А где Адам? Он что, не слышал колокола? Или еще не вернулся?

На пороге салона раздался чей-то немного торжественный голос:

— Он в прачечной. Белина отмывает его там. Он явился из Эскарбосвиля такой грязный, что Лизетта не разрешила ему подняться по лестнице, а мадам Белек не пустила на кухню.

Артур обернулся, чтобы посмотреть, кто это говорит, и решил, что это очередной персонаж из сказки, ведь все обитатели усадьбы были по-своему оригинальны. Это был темнокожий человек с тяжелым подбородком, нависающими бровями и сломанным носом — настоящий флибустьер, да к тому же с длинными черными усами, загнутыми кверху и почти доходящими до глаз. Волосы на его голове были совершенно белые, как снег, к тому же собранные на затылке в пучок и перевязанные кожаной ленточкой. На нем были старинный бархатный фрак фиолетового цвета, отделанный черным шнуром, черные короткие штаны и белые чулки, но обут он был в домашние туфли, одна из которых была разрезана, чтобы туда вошла нога в толстой повязке.

И тут мальчик услышал слова доктора:

— Что это вам пришло в голову подняться, Потантен? К чему такие мучения?

Видно, он был прав: на лбу старика блестели крупные капли пота. Но мажордом в ответ только широко улыбнулся, отчего его знаменитые усы а-ля Старый Могол, за которыми он так тщательно ухаживал, поднялись еще выше. Когда-то в молодости он видел такие усы у какого-то принца, и в память о нем он даже красил их в черный цвет, чтобы они казались еще солиднее.

— Ваша новая мазь делает чудеса, доктор. И не хотите же вы, чтобы я валялся в постели, как старая бабка, когда в усадьбу прибыл новый Тремэн? Мне хотелось самому открыть ему двери в столовую!

Тронутый такой заботой, Артур подошел к нему и, не зная, как выразить свою признательность, робко протянул руку:

— Благодарю вас, месье Потантен, за такое внимание и…

— Не «месье»! А просто Потантен и рад служить вам, месье Артур!

— Вот и прекрасно, — одобрительно сказал Гийом. — Но поскольку ты обязан мне подчиняться, то будь добр, сделай одолжение и ступай в постель. Хватит на сегодня героических усилий. Нам подаст Лизетта.

Подмигнув друг другу, Тремэн и доктор подхватили Потантена под руки и почти понесли его по лестнице, спуск по которой и так принес больному достаточно страданий. Было слышно, как наверху они разговаривали и смеялись. Несколько минут спустя все уже сидели за столом.

Этот инцидент несколько развлек хозяина усадьбы. Но было очевидно, что он чем-то очень взволнован, и доктор Аннеброн разделял его чувства. Хотя оба они старались скрыть свою озабоченность, болтая о том о сем. Это в конце концов рассердило Элизабет.

— Отец, — потребовала она, — может быть, вы, наконец, скажете нам, удалось ли вам спасти эту несчастную и поймать бандитов?

— К сожалению, они успели убежать, и я не знаю, как их поймать. По приказу департамента жандармерия округа Валони установила маленький пост в Васте, чтобы как-то сдержать растущую преступность, но эти стражники оказывают скорее моральную поддержку, ведь их всего трое и бандиты хорошо знают об этом. Тем не менее мы предупредили жандармов…

— А служанка? Она была еще жива?

— Да, — ответил доктор. — Ее изнасиловали двое, но она поправится. Мы поручили ее заботам людей из замка Пепэнваст. Они пошлют кого-нибудь на ферму в помощь второй служанке, которая убежала в лес вместе с сыном, полумертвым от страха.

— А бедные Мерсье?

— Завтра их похоронят, — ответил Гийом. — Мы, конечно, все пойдем на похороны. Во всяком случае, я хотел взять с собой Артура в Варанвиль. После траурной церемонии мы поедем туда. Мы заезжали к ним сегодня, но баронессы не оказалось дома. Мы увидели лишь Фелисьена Гоэля… Он нисколько не удивился. Похоже, что бандиты уже поработали со стороны Бутрона и Гонневиля. Фелисьен считает, что это были шуаны из банды Марьяжа.

—Что-то не вяжется! — проворчал Пьер Аннеброн. — Этого человека, когда он служил в полку Онис, звали Гренада, и его расстреляли в девяносто седьмом году в Бретани. Что касается шуанов, то их почти не осталось с тех пор, как Ош приказал расстрелять де Фротте, а особенно здесь, где живут в основном сторонники короля…

Действительно, в течение пяти лет, между 1795 и 1800 годом, шуаны, опустошившие юг Ла-Манша, преследовавшие сторонников Террора и Революции, громившие муниципальные службы и убивавшие священников, на севере почти не появлялись, там не было особых эксцессов и там была неизвестна гильотина. «Стрелки Короля» практически не появлялись выше Сен-Совер-ле-Виконт. Однако отдельные банды, выдававшие себя за роялистов, состояли из настоящих разбойников, таких, как Жан Марьяж, чье имя, только что упомянутое Тремэном, заставляло трепетать всех вокруг.

— Ты уверен, что этого бандита убили? — спросил Гийом. — Мне говорили, что его арестовали, судили, но никто здесь не уверен, что приговор был приведен в исполнение. Я вообще считаю странным, что его судил военный трибунал Сен-Бриека, но как бы там ни было, даже если его и расстреляли, какой-нибудь брат или кузен или просто сторонний человек мог подхватить эстафету.

— Я это вполне допускаю, — согласился доктор.

— В таком случае надо принять необходимые меры, собрать людей в помощь жандармам, а не ждать нового разбоя. Одна мысль о том, что эти бандиты могут напасть на Розу, выводит меня из себя.

— Но в Варанвиле много народу, а банда, возможно, немногочисленна. У Мерсье их было всего двое…

— Но они были хорошо вооружены. Для старика, трех женщин и мальчика этого больше чем достаточно. А другие, возможно, были заняты в другом месте. В округе полно маленьких ферм и отдельно стоящих домов, плохо защищенных… столько густых лесов вокруг, где могут бесконечно долго скрываться те, кто предпочитает свои собственные законы государственным. Если предположить, что государство решится наконец издавать умные законы…

— Я очень на это надеюсь. Первый консул — не только военный гений. Говорят, что у него тяжелая рука и он твердо решил навести порядок…

— Я первый буду рад этому…

Гийом налил себе вина, но не выпил его. Он взял стакан и стал смотреть через его темный пурпур на серебряный шандал со свечами, стоящий на столе:

— Интересный человек этот Бонапарт, явившийся с полудикого острова и поставивший своей задачей привести в чувство Францию! Мне бы очень хотелось познакомиться с ним, и я собираюсь вскоре поехать для этого в Париж. Бугенвиль, который вхож к нему, утверждает, что он очень обаятельный человек. К тому же поборник нравственности! Который, однако, женился на обаятельной женщине сомнительной репутации…

Потом, внезапно сменив тему, он обернулся к дочери:

— Кстати, что это за история с пари, заключенным с Каролиной де Сюрвиль? Хотелось бы услышать твои объяснения.

Элизабет покраснела. Она надеялась, что в связи с приездом Артура к ее утренним приключениям уже не вернутся. К тому же она помогла раскрыть преступление и спасти женщину. Но она знала способность отца доводить все дела до логического завершения. Ей не удастся избежать серьезного разговора.

— Я знаю, что совершила ошибку, папа, но признайтесь, что пари — отнюдь не преступление.

— Это как посмотреть! Если это просто бескорыстное пари, это одно, но если есть какая-то корысть, я не потерплю этого. Вы бились об заклад?

Наступило молчание. Элизабет, несмотря на свою решительность, отвернулась, стараясь избежать отцовского взгляда.

— Так как? — холодно настаивал Гийом.

— Я поспорила и поставила фигурку из нефрита из моей комнаты… против книги… но я не должна была проиграть. Ведь я спокойно езжу верхом на Сахибе…

— Да? Ты поранила его, и он мог тебя убить. Когда я что-то запрещаю тебе, у меня есть на это веские причины. А что это за книга? Мне казалось, что ты дома можешь найти все, что вполне удовлетворит твою страсть к чтению…

Теперь уже Элизабет побледнела. Глаза ее умоляли:

— Пожалуйста, позвольте мне сказать это вам по секрету.

Тремэн знал, какой гордой была его дочь. Уже такой разговор при всех был для нее большим испытанием. Он не хотел больше унижать ее в присутствии этого мальчика, которого он привез ей как брата.

— Хорошо. Мы поговорим позже…

Пьер Аннеброн, стараясь помочь девочке, уже открыл рот, чтобы перевести разговор на другое, когда вдруг заговорил Артур:

— Вы действительно считаете, месье, что пари предосудительно? В среде английской аристократии очень многие заключают пари по разным поводам…

Узкое лицо Гийома Тремэна омрачилось, а глаза вспыхнули.

— Это очень по-рыцарски — вступиться за девушку, но мы не в Англии, Артур, и мне хотелось бы, чтобы вы это всегда помнили…

— Как пожелаете, месье!

Тремэна задело его обращение «месье», которое мальчик уже употребил дважды, но ведь он никак не называл его до сих пор — а как ему хотелось услышать слово «отец», — да и приходилось считаться с английским воспитанием мальчика. Лорд Астуэл никогда не требовал от ребенка иного обращения, кроме «сэр» или «милорд». Конечно, пройдет много времени, прежде чем Артур сможет думать, как француз, и вести себя, как сын.

Именно в этот напряженный момент и появился Адам. Вымытый, вычищенный, причесанный, он встал на пороге столовой в сопровождении Белины, не решившейся войти в столовую. Он спокойно подошел к отцу и стал бормотать нечто нечленораздельное, но несколько походившее на извинения. Он все это пробормотал спокойно, как некую формальность.

— Ну что? — спросил Гийом, продолжая хмурить брови. — Как ты объяснишь свое опоздание? Ведь ты прекрасно знаешь, что я всегда требую точности.

— Да-а! — ответил Адам, который предпочитал такую форму утверждения, которую он считал более сильной. — Но нам пришлось поработать с Жюльеном.

Потом, не будучи в состоянии сдержать свой восторг, он проговорил:

— Представьте себе, месье аббат, который собирает гербарии, нашел кусок керамики возле ручья Эскарбосвиля. Тогда он начал копать, копать… когда я утром пришел туда, они уже работали, и месье аббат нашел там кусок старой бронзы. Он сказал, что это топор с наконечником, принадлежавший людям племени, которые жили здесь до римлян… Он сказал, что там можно будет найти и другие вещи, много другого, того, что служило монетами, и даже…

— Адам! — оборвал его отец. — Ты пришел ужинать, а не читать нам лекции. Ты нам расскажешь это в другой раз…

Мальчик кивнул и покорно пошел на место, не сдержав глубокого вздоха. Было действительно обидно, что в его семье совсем не интересовались такими важными вещами. Они все еще теряли такую прекрасную возможность продолжить свое образование. А вместо этого говорят о политике, лошадях, кораблях, охоте, оружии и прочих таких земных вещах, далеких от античной мудрости и истинных ценностей земли.

Забыв о своем, Элизабет с улыбкой слушала брата. Если не считать рыжеватых кудрей, в нем ничего не было от Тремэнов. В свои двенадцать лет он сохранял круглое детское лицо, немного пухлое. Он был нормального для своего возраста роста, но несколько полноват, так как очень любил поесть, у него были нежная девичья кожа, тонкие черты лица, унаследованные от матери, и красивые руки, которые редко бывали чистыми, несмотря на то, что его часто мыли. Под ногтями частенько была чернота от земли и травы. Если он не был занят чтением книг по ботанике, энтомологии или минералогии, то половину своей жизни проводил на четвереньках. Теперь, по-видимому, сюда прибавится и археология!

А вообще это был спокойный мальчик — может быть, даже слишком, — его душа, как в зеркале, отражалась в его ангельских голубых глазах, но он был необыкновенно настойчив и мог часами молчать, если бывал чем-то недоволен. Она любила его таким, как он есть, какой-то почти материнской любовью: ему было около четырех лет, когда погибла его мать, но он сохранил в памяти ее чистый идеализированный образ.

Внезапно ей показалось, что что-то произошло. Отец и Пьер Аннеброн увлеклись разговором о Шербурге, где собирались возобновить работы по строительству плотины, начатые еще десять лет назад. То, что она увидела, испугало ее: Адам, выпрямившись на стуле, положил свою ложку на тарелку и, не отрываясь, смотрел на Артура, который, в свою очередь, с вызовом смотрел на сводного брата.

Пока Гийом был в Англии, она постаралась объяснить брату причину этого путешествия, старательно избегая всего того, что могло бы затронуть их мать. Она говорила о глубоких разногласиях в характерах Гийома и Агнес, стараясь избегать критики и этой леди Тримэйн, подруги детства отца. В тот момент Адам не очень обо всем задумывался. Тем более что он раз или два случайно уловил разговоры Потантена и мадам Белек. И потом Адам думал, что раз та женщина умирает, то надо быть милосердным к ней, но он никак не ожидал, что отец привезет в Тринадцать Ветров «сына этой другой».

Медленно, не спуская глаз с чужого, Адам бросил салфетку, поднялся и направился к двери.

— Папа! — позвала Элизабет, но Гийом и сам все увидел.

— Ты куда, Адам? — спросил он.

Мальчик остановился, как будто в него попала пуля. Он сделал явное усилие, чтобы обернуться, и все увидели его белое как мел лицо.

— Прошу меня извинить, — отчеканил он каждое слово, так что голос его зазвенел в зале, — но я больше совсем не хочу есть…

И в полной тишине вышел из столовой. Элизабет не выдержала. Отбросив стул, она встала и собиралась последовать за ним, но голос отца ее остановил:

— Останься здесь! Я сам пойду к нему. Ты хозяйка дома и должна оставаться с гостями. Прикажи подать кофе в библиотеку, когда вы закончите ужин. Я приду туда…

Посмотрев ему вслед, Элизабет заметила, что он тяжело опирается на свою трость, которая обычно служила ему скорее как дополнение к туалету. А вот в этот вечер эта трость с золотым набалдашником использовалась по прямому назначению… Гийом никак не ожидал такой реакции со стороны всегда спокойного Адама, которого, казалось, занимали лишь его гербарии, жесткокрылые насекомые, ящерицы, образцы камней, лекарственные растения…

Догадываясь, что Адам ушел к себе, он поднялся на второй этаж, толкнул дверь в его комнату, но она оказалась заперта. Тогда он постучал и сказал:

— Это я, Адам! Открой! Нам надо поговорить…

Никакого ответа. Гийом трижды постучал, прося открыть, но из комнаты не доносилось никаких шагов, как будто она была пуста. Он мог бы, рассердившись, выбить дверь, но понял, что если он сделает это, то только усилит гнев и боль ребенка.

Ничего не добившись, он спустился вниз. Пьер Аннеброн ждал его, шагая из угла в угол по столовой.

— Не хочет отвечать? — спросил доктор.

— Нет, и это тем более странно, что от него я не ожидал такой реакции.

— А я как раз опасался этого. Элизабет полностью на твоей стороне. Да и всегда была, а вот Адам становится все больше похож на свою мать, и один Бог знает, как трудно угадать его мысли и предвидеть его действия!

— Ты прав, — вздохнул Гийом. — Трудное положение. Что бы ты сделал на моем месте?

— Честно признаюсь, не знаю, ведь у меня нет никакого опыта отцовства. Конечно, ты не мог отказать в последней просьбе умирающей, тем более что речь идет о твоем ребенке и в Англии он был в опасности…

— А здесь я, возможно, теряю Адама.

— Не будем драматизировать. Надеюсь, у него это лишь вспышка, но если тебе удастся объяснить ему все, как есть, он поймет тебя и примет мальчика.

— Ты думаешь?

— Так должно быть. Но сегодня больше не трогай его. Пусть попробует Элизабет. А я отправлюсь в деревню, но завтра обязательно приеду, чтобы узнать, как дела. Если потребуется, я тоже попытаюсь поговорить с ним. Ведь мы с Адамом друзья, — добавил он с улыбкой.

— Спасибо! Я знаю, что всегда могу на тебя рассчитывать!

— И на свою дочь тоже, а это уже много. Они очень близки с братом…

Однако Элизабет тоже ничего не добилась. Если не считать нескольких гневных слов, которые донеслись до нее из-за двери:

— Оставь меня в покое! Я ни с кем не хочу говорить!.. Я хочу спать!

Дальше настаивать не стоило. Все разошлись по своим комнатам, и в доме наступила тишина. Но члены семьи не спали. Только мистер Брент уснул, едва коснувшись подушки, с приятным ощущением, которое дают сытный ужин и спокойная совесть.

На другое утро помощник конюха, направлявшийся в конюшни под промозглым мелким дождем, заметил, что из одного широко открытого окна свисали связанные между собой простыни.

Адам убежал…

Глава IV

ОБИТАТЕЛИ ВАРАНВИЛЯ

— Зачем бы ему скрываться здесь? — тихо проговорила Роза. — Он слишком хорошо меня знает и догадался бы о последствиях. Я бы воззвала к его разуму, отчитала, конечно, а потом предупредила бы вас…

— Так ли это? Я знаю ваше сердце: любая пропащая собака тотчас найдет в нем сострадание. А Адам больше, чем собачонка, вы его любите.

— Поэтому изо всех сил помешала бы ему совершать глупости. Все это в том, естественно, случае, если бы ему в голову пришло спросить мое мнение…

— Он уже делал это?

— Да, когда речь шла о пустяках, ничтожных мальчишеских заботах, ссорах с сестрой или о необходимости исправить какую-нибудь глупость. Я же Тетя Роза!.. О, Бог мой! Как темно! Я едва различаю ваше лицо.

Легко поднявшись, мадам де Варанвиль направилась к двери, ведущей на кухню, и попросила принести лампу. Они с Гийомом сидели в комнате, которую она называла «исповедальней». Эта комнатка как бы уменьшилась в размерах по сравнению с огромным, напоминающим средневековый залом с низким тяжелым потолком, который во времена религиозных войн служил одновременно кухней и общей гостиной. Впечатление это достигалось исключительно благодаря стараниям Розы, по-своему обустроившей огромный зал: стены, отделанные дубовыми панелями, украшали два гобелена и встроенные шкафы с серебром и дорогим фарфором. Широкие каменные плиты пола почти скрывались под толстым ворсистым ковром, на котором стояли бюро в стиле регентства, кресло и два плетеных стула. Обстановку довершал большой шкаф для бумаг, более подходящий для кабинета нотариуса, чем для будуара хорошенькой женщины. Но в том-то и дело, что речь шла вовсе не о будуаре.

Выйдя замуж за офицера Королевского флота Феликса де Варанвиля, Роза де Монтандр оставила светскую жизнь ради того, чтобы привести в порядок имение своего супруга, которого полюбила с первого взгляда.

Обладающая благородным сердцем, живым умом и невероятной жизнестойкостью, владевшая большим состоянием, юная баронесса предоставила мужу возможность продолжать карьеру морского офицера, а сама впряглась в работу, более подходящую, пожалуй, мужским плечам: приводила в порядок разрушающееся имение, покупала скот, следила за плодородием почвы, выращивала новые сельскохозяйственные культуры, заботилась о благополучии своих крестьян. Гийом Тремэн, хозяин Тринадцати Ветров, всячески поддерживал ее, помогал советом. Только благодаря всеобщему увлечению сельским хозяйством накануне революции местная аристократия не считала мадам де Варанвиль полной идиоткой. Роза подарила мужу трех прекрасных малышей: Александра, родившегося в одну ночь с Элизабет Тремэн, Викторию, которая была младше брата на четыре года, и Амелию, годом моложе сестры.

Когда пришли черные времена, Роза, лишившаяся, как и большинство владельцев замков, части своих крестьян, изо всех сил стремилась удержать хозяйство на плаву. Если это и удалось, то только благодаря ей самой: крестьяне глубоко почитали свою госпожу, которая вместе с несколькими оставшимися женщинами и стариками работала до изнеможения. И они сумели прокормить себя да еще помочь тем, кто был на грани голодной смерти.

Не в силах смотреть, как на глазах рушится его родной флот, Феликс вернулся домой, но пробыл там недолго. Как главе знатной семьи и бывшему офицеру, ему грозил арест, и он был вынужден эмигрировать в Англию. Так поступали многие, оставляя жен, которые в дальнейшем требовали развода и таким образом обходили закон об эмигрантах и сохраняли свое состояние. А бумажка о разводе в их глазах, глазах добрых христианок, была всего лишь бумажкой.

Для Розы, впрочем, о разводе не могло быть и речи. И никто, даже Гийом, которого она бесконечно уважала, не мог поколебать ее решимости. А ведь она знала, что хозяин Тринадцати Ветров помогал бы и заботился о ней так же, как о своих собственных детях. Скрывая под теплой улыбкой жестокую горечь и щемящую тоску, Роза простилась с единственным человеком, которого любила.

— Всего несколько месяцев, душа моя, — сказала она, нежно обнимая мужа, — и вы вернетесь и увидите, что мы можем быть счастливы, как и раньше. Я позабочусь о доме.

— Мысль о том, что вы останетесь здесь одна, без меня, невыносима, Роза. Что за жизнь без вас…

— Мы уже расставались с вами, и не раз. Не могу сказать, что я привыкла, да к этому и невозможно привыкнуть. Но такова участь жен моряков…

— Мне известна ваша смелость, Роза, но на этот раз я оставляю вас в опасности. Раньше все было по-другому.

Роза рассмеялась:

— Ну вот, наступил ваш черед беспокоиться обо мне. Что же вы думаете, я не дрожала от страха, когда вы уходили на войну? Однако не стоит излишне тревожиться, — быстро добавила она, увидев, что Феликс побледнел, — в случае настоящей опасности я посажу всех домочадцев на корабль — у Гийома, уверена, всегда какой-нибудь да будет, а если не будет, он его украдет! — и мы все вместе отправимся к вам. Берегите себя!

О, жар последнего объятия! Горькая слеза на щеке Феликса! Как же нужна женщине сильная мужская рука и как тяжело от нее отказываться! Долгими ночами, лежа в одиночестве в постели и не в силах заснуть, Роза вспоминала то последнее мгновение. Помнила его и тогда, когда узнала, что муж уже никогда не вернется.

Феликс обосновался в Лондоне, но тихая жизнь изгнанника, лишившегося всего, кроме жизни, которую он всеми силами пытается сохранить, была ему не по душе. Моряк, солдат, он хотел служить родине и вернуться туда победителем, а не тайком в багаже какого-нибудь иностранца. Он вступил в войсковую часть, которую от имени принцев формировали маркиз д'Эрвили и молодой граф де Сомбрей.

В июне 1795 года, когда Конвент доживал последние дни, французы, укрывавшиеся в Англии, решили, что настал подходящий момент вновь завоевать свою страну силой оружия и восстановить монархию. Армия численностью десять тысяч человек отплыла в направлении Бретани под парусами надежды на кораблях эскадры под командованием Варена. 25 июня корабли бросили якорь в бухте Киберон, рассчитывая провести высадку без единого выстрела. Маркиз де Тинтеньяк и его шуаны должны были очистить берег. На помощь также двигались группы под командованием Жоржа Кадудаля. 27 июня первая дивизия высадилась в Карнаке. Ей удалось захватить форт Пентьевр у основания полуострова Киберон.

Но если Конвент выдыхался, то его боевые командиры, не потерявшие активности и полные боевого задора, не дремали. Конвент бросил навстречу врагу генерала Оша, незадолго до этого усмирившего Вандею. Генерал расквартировал свои войска в деревушке Сен-Барб возле Плуарнеля, предварительно изгнав оттуда Кадудаля, чью маневренность чрезвычайно сковывали толпы крестьян, согнанных со своих мест республиканцами и присоединившихся к войску Кадудаля.

Увы, в роялистской армии не было единого командования, военачальники завидовали успехам и радовались неудачам друг друга, многие были обескуражены тем, что принцы — братья несчастного Людовика XVI, короля-мученика, под флагом которых присоединившиеся к армии хотели либо победить, либо со славой умереть, — воздержались от участия в операции, найдя ее слишком рискованной. Часть солдат, захвативших форт Пентьевр, предала роялистов, а Ош легко сбросил остальных захватчиков в море. Это, однако, стоило жизни многим солдатам республиканцев, роялистов же постигла подлинная катастрофа. Смертельно раненный маркиз д'Эрвили остался на поле боя. Некоторые офицеры закололи себя шпагами, чтобы не попасть в руки республиканцев.

Ош пообещал сохранить пленным жизнь. Феликс де Варанвиль оказался в числе последних. Он не смог добраться до кораблей и попал в плен. Мысль о самоубийстве даже не пришла ему в голову: он думал о Розе, о детях, мечтал вновь их увидеть. Несчастный рассчитывал на рыцарские законы войны, которая никогда их не знала. Да и кто мог бы вообразить, что можно перебить сотни пленных?

Но все случилось именно так. Несмотря на обещание, пленных пешком — здоровые поддерживали раненых — отправили в Орэ. А некоторых погнали еще дальше, в Ванн. По дороге старики солдаты-республиканцы из жалости предлагали пленным бежать, но те отказались, рассчитывая на генеральское слово.

Графа де Сомбрея расстреляли недалеко от Ванна. Но в Орэ террор достиг своей кульминационной точки. Возле старинного картезианского монастыря на поле вдоль речки республиканцы в течение трех недель, с 1 по 25 августа, расстреляли всех пленных, даже тех, кого на место казни пришлось нести на руках, даже тех, кому жить оставалось несколько часов. Убитых зарывали тут же на месте казни.[3] Земля стонала и взывала к Небесам. Бретань никогда не забудет погибших на ее земле солдат, хотя далеко не все они были ее сыновьями. Нашел смерть на бретонской земле и Феликс де Варанвиль — поддерживающий его товарищ помог ему прямо взглянуть в глаза убийцам.

Гийом Тремэн первым узнал о славном и плачевном конце Феликса де Варанвиля. Он отправился по делам в Париж к своему другу банкиру Лекульте дю Молею. Тот счастливым образом избежал гильотины благодаря мятежу 9-го Термидора и восстанавливал по частям потерянное состояние. Он быстро вернул себе имение Мальмезон в Рюэйе, и Гийом отправился туда к нему.

В отсутствие хозяина дом сильно пострадал, особенно от сырости. Но мебель, отделка и кое-какие украшения сохранились; подгоняемые голодом, вернулись некоторые из «услужителей».[4] Осталась нетронутой и библиотека из красного дерева,[5] там во «Всемирном инструкторе» Гийом и нашел список жертв кровавой бойни в Орэ.

Известие ошеломило Тремэна, удар был слишком силен. Он и представить себе не мог, что его дорогой друг никогда не вернется. Феликс унес с собой целый кусок его, Гийома, жизни, самые прекрасные ее годы… Но мысль о Розе заставила Тремэна забыть собственную печаль: как-то она воспримет ужасное известие? Нужно немедленно ехать к ней, подставить свое плечо. Два часа спустя он покинул Париж и, минуя Тринадцать Ветров, направился прямо в Варанвиль.

Роза, конечно, еще ни о чем не знала и встретила его, как всегда, тепло, с радостью и лучезарной улыбкой, с искоркой в прекрасных зеленых глазах, каких не было больше ни у кого в мире. Тут же все было готово к услугам усталого путника: графинчик с сидром, хлеб с хрустящей корочкой, свежайшее масло, нежный окорок, крепкий кофе. Молодая женщина была так рада вновь увидеть доброго друга, что не сразу встревожилась по поводу его усталого лица и исказившихся черт, отнесла их на счет дальней дороги.

— Наступит время, — отругала она Гийома, — когда вам придется отказаться от привычки ездить в седле на столь дальние расстояния. Все дело в вашей гордости: вы хотите доказать, что не подвластны времени, и забываете об искалеченных ногах.

— Нет, Роза, это не гордость. Просто моя извечная диковатость. Я прихожу в ужас от дилижансов, куда люди набиваются, как сельди в бочку, да и едут они крайне медленно, а я люблю быструю езду. Сегодня же я просто обязан был поспеть первым.

— Почему именно сегодня?

— Чтобы вы именно от меня узнали то, о чем я должен вам сообщить. Роза, дорогая… я привез плохие новости…

Она вдруг сильно побледнела, на длинной шее резко выступила и стала яростно пульсировать голубая жилка.

— Речь идет… о Феликсе? Отвечайте, не тяните!

— Да… Он был среди тех, кто пытался высадиться в Кибероне.

Роза опустила глаза и спросила тусклым голосом:

— Он… он?..

Она так и не смогла выговорить то, о чем догадалась. А Гийом не мог ответить «да». С бесконечной нежностью положил он свои большие ладони на дрожащие плечи молодой женщины. Гийом понял, что только неимоверным усилием воли она еще держится на ногах, попытался привлечь ее к себе, но Роза отстранилась, затем вдруг подняла на него глаза. Потрясенный Гийом встретился с ней взглядом — на него смотрела смертельно раненная лань.

— Простите меня, друг мой… Мне нужно остаться одной. Окажите мне только одну услугу — сообщите о случившемся всем домашним… я не в состоянии этого сделать!

Она убежала в сад, и Гийому ничего не оставалось делать, как сообщить горестную новость Фелисьену и Мари Гоэль, старым слугам Варанвиля, видевшим, как Феликс появился на свет.

С того страшного дня прошло семь лет. Семь лет, в течение которых Роза ни разу не пожаловалась, стараясь не менять своих привычек и не показывать своего горя детям. Изменился только цвет ее платьев: веселые зеленые тона, которые были ей так к лицу, уступили место черным. Да еще, пожалуй, редко теперь слышался ее жизнерадостный смех.

— Я прожила десять счастливых лет, — сказала она как-то Гийому. — У многих женщин и этого не было…

Самым жестоким испытанием было то, что она не могла перевезти на родину останки мужа, негде было и помолиться над огромной могилой, где он покоился вместе со своими товарищами по несчастью. Революция завершилась, Франция походила на лишенный лоцмана корабль. Процветали коррупция и разгул, людей обуяла жажда легкой жизни. Кое-где поднимали голову притихшие роялисты. Неспокойно было на дорогах, банды разбойников прекрасно пользовались всеобщей неразберихой. Гийом наотрез отказался сопровождать Розу в Орэ, сославшись на то, что, пока не восстановится порядок, предпринимать такое паломничество крайне рискованно. Она нужна детям и Варанвилю…

Когда желтый свет от массивной масляной лампы рассеял тени «исповедальни», Гийом подумал, что годы не стерли свежесть с лица Розы. В черных платьях, отделанных белым муслином, которых она больше не снимала, Роза все равно была похожа на девушку в зеленом, которую они с Феликсом встретили в салоне мадам дю Меснильдо по возвращении из Индии. Она стала худощавее, резче выделялись черты лица, но в свои тридцать четыре года мадам де Варанвиль сохранила свежий цвет лица и ямочки на щеках. Только одна-единственная белая прядь в густых золотисто-русых волосах выдавала ее тайную рану.

Вместе с лампой старушка Мари принесла и кофе. Роза считала, что гостю необходимо подкрепиться. После первой чашки она тут же налила ему вторую, затем спросила:

— Вы ездили в Эскарбосвиль? Адам и молодой Ронделер неразлучны, может, он у него?

— Я тоже так думал и в первую очередь направился туда. Но никто его не видел. Ни Жюльен, ни аббат Ландье. Аббат их учитель, и мой сын буквально восхищен им.

— Вы разве не разделяете его мнения? По-моему, аббат очень знающий человек.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, только вот… как бы вам объяснить… Адам обязан аббату своей страстью к латыни, греческому, естественным наукам, и вдруг теперь они занялись археологией. Вчера вечером Адам вернулся с головы до ног в грязи и необыкновенно возбужденный…

— Другими словами — он был счастлив?

— Даже чересчур. Мы сидели за столом, и если бы я его не остановил, нам пришлось бы выслушать целую лекцию. А потом он увидел Артура… Дальнейшее вам известно.

Оба замолчали. Роза с отсутствующим видом помешивала в чашке ложечкой. Немного помедлив, вздохнула и спросила:

— Каков он?

— Артур? Если бы не бегство Адама, я бы обязательно привел его к вам, и вы сами смогли на него посмотреть, но теперь…

— Держу пари, он похож на вас…

— Вы, случайно, не ясновидящая? Он действительно похож на меня. Даже слишком! Думаю, именно этого Адам и не смог вынести.

— Жаль, что невозможно было выдать его за кузена. Пусть это не очень мудро, но помогло бы сохранить мир в доме.

— Но тогда бы Артур этого не вынес! Вы хотите, чтобы ребенок, презираемый собственными бабушкой и братом, согласился к тому же жить инкогнито, с маской на лице? Я знал, что столкнусь с трудностями. Но ждал их скорее от Элизабет. И вот вечно витающий в облаках Адам спускается на землю только для того, чтобы поднять бунт!

— Что вы собираетесь делать?

— Найти его, конечно, но, что делать дальше, признаться, не представляю. В данный момент я задаюсь лишь одним вопросом: где его искать? Если Адама нет ни у Ронделеров, ни у вас…

Розу чрезвычайно тронул надтреснутый голос Гийома. Она придвинула свой стул поближе, положила ладонь на его руку и почувствовала, как та слегка дрожит.

— Вас снедает тревога, Гийом, иначе вы не опустили бы руки так скоро. Есть тысячи мест, где ребенок может спрятаться. Он знает эту местность как свои пять пальцев.

— Думаете, он прячется? А если он убежал куда-нибудь далеко?

— Каким образом? Морем? Но он его смертельно боится. Да и куда ему ехать? Кроме здешних жителей, он знает только месье Ингу, своего крестного, и мою кузину Флору, свою крестную. Но я не представляю, как бы он решился отправиться в Париж без денег и без коня. Да и в Шербург он вряд ли пойдет, Жозефа Ингу там наверняка нет… Вы предупредили жандармов?

— Да. И еще послал Дагэ в Сен-Васт известить власти и предупредить доктора Аннеброна, они прочешут побережье.

Гийом поднялся и подошел к двери, ведущей в сад, его привлек стук копыт скачущей галопом лошади.

— Вы правы, Жозеф не в Шербурге, — сказал он Розе. — Вон он, подъезжает по главной аллее.

Роза вскочила:

— Он здесь?

— Если это не он, то его двойник.

Действительно, возле парадного подъезда замка с лошади в буквальном смысле свалился шербурский адвокат. Но в каком виде! Чумазый, в заляпанном грязью костюме от лучшего лондонского портного…

— Бог мой! У него ужасный вид! — воскликнула Роза взволнованно. — У Бугенвилей явно что-то произошло.

Они с Гийомом поспешили навстречу путнику, которому невысокий крестьянин помогал подняться с земли. При ближайшем рассмотрении они обнаружили, что у Ингу покрасневшие глаза и искаженные черты лица.

Долгие годы странные узы, вроде бы тончайшие и вместе с тем очень крепкие, связывали Жозефа с адмиралом и особенно с его юной женой Флорой де Монтандр, кузиной Розы. Это походило на куртуазную любовь, которую рыцари Средневековья дарили даме своего сердца.

В тот день, когда он впервые увидел золотистые волосы, фигурку нимфы и небесно-голубые глаза мадам де Бугенвиль, Жозеф, богатый и ленивый адвокат и убежденный холостяк, решил посвятить ей свою жизнь. Ловко лавируя между ролями дамского угодника и друга семьи, он нашел все же место возле четы Бугенвилей, не позволяя при этом себе ни малейшей надежды. Флора, и он знал это, обожала своего мужа, хотя тот был гораздо старше ее, и в те долгие дни, пока она жила в замке де Суисн в Иль-де-Франсе или в Бекетьере в Котантене, адвокат ни разу не признался молодой женщине в своей страсти, понимая, что любимая не могла ответить ему взаимностью. Более того, он не сомневался, что она выставит его за дверь при первом же неуместном слове. И вот между двумя партиями в шахматы с великим навигатором он сопровождал Флору на верховых прогулках по обширным розовым плантациям или в ее благотворительных поездках по деревням. А иногда помогал перематывать шерсть, счастливый от одной ее улыбки, одного ласкового взгляда прекрасных любимых глаз.

Дети Флоры любили его, считая старым дядюшкой, хотя он был гораздо моложе их отца. Дело в том, что лет с двадцати Жозеф Ингу выглядел рано постаревшим мужчиной: необычайно подвижное лицо рано покрылось сетью морщин, белый парик давно вышел из моды, но он упорно продолжал носить его, так как это позволяло брить голову и не задумываться, как уложить чрезвычайно непослушные волосы. В результате в течение многих лет он выглядел одинаково, что теперь, в преддверии пятидесяти, было вовсе немаловажно.

Этим утром Ингу выглядел совершенно лишившимся сил. Он почти упал в руки Тремэна и едва смог запечатлеть на запястье Розы почтительный, но невнятный поцелуй.

— Мадам, — выдохнул он наконец, — я прибыл за вами. У вашей кузины большое горе, и она просит вас приехать. Флора крайне нуждается в вашей заботе…

— Боже мой! — воскликнула мадам де Варанвиль, думая, что догадывается, в чем дело. — Ее супруг не…

— Нет. Благодаря Господу наш друг Бугенвиль вполне здоров, но для него это тоже жестокий удар. Речь идет об их втором сыне, Армане…

И адвокат рассказал о драме, произошедшей в замке де Суисн. Несколько дней назад тело шестнадцатилетнего подростка обнаружили в пруду имения, но никто точно не знал, что случилось. По официальной версии, Арман потерял равновесие во время рыбалки и упал в воду. В пруду действительно плавала небольшая лодчонка.

— Но Бугенвили подозревают, что дело, быть может, в несчастной любви. — Обычно холодные глаза Жозефа наполнились слезами.

Роза вскрикнула от ужаса и боли:

— Этот ребенок сам… Нет! Невозможно!

— К несчастью, эта версия вполне вероятна, и мадам де Бугенвиль буквально убита горем. Отчаяние доводит ее почти до безумия, и муж не знает, как ее успокоить. Он не перестает повторять, что это несчастный случай, запретил кому бы то ни было в доме говорить об обратном. Арман — жертва несчастного случая, и точка.

Это утверждение позволило похоронить его по-христиански: тело утопленника осталось в Суисне, а сердце в небольшой урне захоронили на древнем кладбище Святого Петра на Монмартре в семейном склепе Бугенвилей, кладбище было вновь открыто в прошлом году.[6]

— Мадам де Бугенвиль, — вздохнув, закончил свой рассказ адвокат, — нуждается в женской поддержке. Вокруг нее одни мужчины! Из-за погоды сейчас, конечно, не самое приятное время для путешествий, но приближается Рождество, и адмирал по-настоящему обеспокоен. Армана больше нет в живых, как-то мадам де Бугенвиль переживет Рождество без него…

— Первое Рождество под звон колоколов спустя столько лет, — задумчиво сказала Роза. — Этот Бонапарт, подписав Конкордат с Римом, вернул нам священников и колокола. И теперь они будут звонить отходную по этому ребенку? Вы правы, моя бедная Флора так любила этот праздник. Вы правильно сделали, что приехали за мной. Я постараюсь послезавтра же выехать дилижансом в Париж. А вы за эти два дня немного отдохнете, ведь вы поедете со мной?

— Конечно… Я не очень навязчив?

— Разумно ли это? — вмешался Гийом. — А как вы поступите со своими домашними? Не хотите ли поручить мне приглядеть за вашими дочерьми?

— У вас и своих проблем достаточно. Спасибо, Гийом, я отправлю их в Шантелу. Моя тетя их обожает и будет рада принять. А Фелисьен прекрасно справится с хозяйством без меня.

Роза была уже мысленно поглощена предотъездными хлопотами, и Гийом решил оставить ее в покое. Сердце Розы, преисполненное любви, торопилось излить ее всю, до дна, на несчастную кузину Флору, безутешную мать. Вероятно, она подумала и о том, что в Париже сможет прижать к груди и обнять сына, своего Александра, но в этом Роза вряд ли призналась бы, наверняка сочтя, что при подобных обстоятельствах материнский эгоизм неуместен. Мадам де Варанвиль гордилась своим сыном, во-первых, потому, что он был очарователен, а во-вторых, потому, что обладал светлой головой, способностями и желанием учиться. Как и у любого ребенка из знатной семьи, у Александра сначала был домашний учитель, месье Эрбе, но ему было всего лишь двадцать пять лет и его призвали в армию. Во времена Террора детям мадам де Варанвиль помогала в учебе бывшая монахиня-бенедиктинка из аббатства Девы-Марии-Заступницы в Валони. Звали ее Мари-Габриэль де Манвиль, и была она крестницей мадам де Шантелу. В 1792 году аббатство разогнали, и Мари-Габриэль нашла приют в Варанвиле. Она была прекрасно образована и без труда заменила месье Эрбе, занялась она и обучением двух дочерей Розы: Виктории и Амелии.

А Александр уже год жил в Париже у мадам де Бароден, сестры Бугенвиля, вместе со старшим сыном адмирала Гиацинтом. Адмирал узнал о необыкновенных способностях племянника и уговорил Розу отправить его в Париж. Благодаря своему положению в научном мире и своим связям — он был членом Академии наук с 26 февраля 1795 года — Бугенвиль устроил сначала сына, а затем молодого Варанвиля в только что открывшуюся Политехническую школу, учрежденную Конвентом в 1794 году по настоянию Монжа и Карно[7] под названием «Центральная школа общественных работ» и переименованную на следующий год в Политехническую. Занятия проходили в особняке де Лассэ, неподалеку от Бурбонского дворца.[8]

Пока Гийом Тремэн с тяжелым сердцем возвращался в Тринадцать Ветров в надежде узнать новости о сыне, Роза поручила Мари Гоэль позаботиться об адвокате, а сама отправилась на поиски дочерей. Она нашла их в обществе Мари-Габриэль в комнате для занятий, оборудованной на втором этаже в восьмиугольной башенке, куда вела каменная винтовая лестница.

Девочки писали под диктовку. Перья скрипели по бумаге, бывшая монахиня тихо и четко читала текст из «Характеров» Ла Брюйера:

«Вообразите усердие ребенка, который строит карточный домик или пытается поймать бабочку, — это усилие Теодота ради никчемного дела, которое не стоит, чтобы ради него шевелили и пальцем…»

Девочки старательно писали, высунув розовые язычки, на мать, которая как можно осторожнее вошла в комнату, они даже не взглянули. Мари-Габриэль со всей строгостью относилась к выполнению школьной программы, во-первых, и почитала известных авторов, во-вторых. Поэтому Роза терпеливо ждала, стоя за спинами дочерей, любовалась ими и мысленно сравнивала их со старшим братом. И в очередной раз удивлялась их несходству…

Пятнадцатилетний Александр с короткими блестящими и волнистыми черными волосами походил на юного греческого бога. В одиннадцатилетней Виктории проглядывали черты ее предков-викингов: светлые шелковистые волосы были абсолютно прямыми и не поддавались никакой завивке, глаза цветом напоминали незрелый орех. У младшей, Амелии, были маленькое треугольное личико и широко расставленные зеленые глаза, и вся она походила на котенка. Русые непослушные волосы не желали поддаваться никаким расческам, и Амелия издавала жуткие вопли, как только приходило время причесываться. Девочка явно тяготела к вольной жизни, любила бродить по лесам и полям, лазать по деревьям. Мать не чаяла души в обеих, видя в них соль земли и небесный свет. Смерть их отца только усилила это чувство.

Окончив диктовку, сестра Мари-Габриэль улыбчиво взглянула на Розу.

— Спасибо, что понимаете меня и не стали прерывать урок. Вы что-то хотели нам сообщить?

— Да, но не хотелось прерывать речь месье де Ла Брюйера… Ну так вот: я должна отправиться в Суисн к моей кузине Флоре, она понесла тяжелую утрату.

— Она потеряла кого-то? — спросила Виктория.

— Да… Знаю, вам будет тяжело, но скрывать от вас это известие бесполезно: ваш кузен Арман стал жертвой несчастного случая.

Раздались горестные вздохи, затем обе девочки заплакали. Виктория, более хладнокровная, чем сестра, и уже научившаяся более или менее владеть собой, спросила:

— То есть вы отправите нас в Шантелу, мама?

— Да, дорогая, и я пришла спросить сестру Мари-Габриэль, не согласится ли она сопровождать вас. Надеюсь, вас это не затруднит? Вы ведь любите Шантелу…

Они все любили Шантелу. Виктория всегда тяжело переживала расставание с матерью, но перспектива провести две-три недели в обществе самой очаровательной из воспитательниц согрела ее сердечко. В Шантелу даже сестра Мари-Габриэль становилась более покладистой, чуть-чуть «отпускала вожжи». Пожилая дама, как никто, умела отвлечь ее от своих обязанностей, и они обе пускались в воспоминания о прошлом, которые их очень сближали. Мадам де Шантелу и бывшая монахиня-бенедиктинка — она собиралась незамедлительно вернуться в монастырь, как только его вновь откроют, — выпивали огромное количество чашек шоколада и кофе, предавались воспоминаниям, обменивались последними новостями. Пожилая дама напрочь забывала падать в обморок всякий раз, когда речь заходила о чем-то ужасном, — жестокие времена Террора помогли ей почти избавиться от этой мании. Терять сознание из-за разбитой вазы — ну что ж, дело хозяйское! — но валиться на ковер, когда дурно пахнущий мужлан рыщет по дому, опустошает погреба да еще грозит отправить вас в тюрьму за сопротивление, — нет, в этом случае необходимо стоять насмерть, смотря врагу прямо в глаза.

Виктория, едва сдерживая ликование, чтобы соблюсти приличия, удалилась вслед за гувернанткой, чтобы немедленно заняться подготовкой к отъезду. А Амелия терзалась сомнениями. Что же ей теперь делать? Как выйти из создавшегося положения? Рано утром прибежал ее друг Адам, и она спрятала его на заброшенной голубятне Варанвиля. Ведь он рассчитывает на ее помощь.

С годами между самой юной из Варанвилей и будущим хозяином Тринадцати Ветров установились заговорщицкие отношения. В них, естественно, не было и намека на влюбленность, не то что отношения Александра и Элизабет. Об этих двух и сказать-то было трудно, то ли они обожают друг друга, то ли ненавидят — так яростны были их ссоры и примирения. Своевольная, властная Элизабет — Амелия охотно признавалась, что не очень ее любит, — всегда считала, что Александр должен стать неким подобием рыцаря из древних легенд, вечным слугой дамы своего сердца. А Александр насмехался над ее притязаниями, хотя иногда, случалось, отдавал им должное.

Как бы там ни было, они сильно привязались друг к другу, и когда юноша покинул родной дом и уехал в Париж, Элизабет сказалась больной — впрочем, начисто отвергла попытки доктора Аннеброна осмотреть ее — и два дня не выходила из своей комнаты. А когда вышла, то все свободное время стала проводить в конюшне, там как раз родился жеребеночек. Она все же согласилась взять у Клеманс пузырек с васильковой водой, та прошептала ей на ухо:

— Попробуйте это средство, хотя, мне кажется, нужно проконсультироваться у доктора, мадемуазель Элизабет. Болезнь, от которой покраснели ваши глаза, может все-таки иметь отношение к медицине. И если это будет продолжаться…

— Не будет.

И действительно, вскоре глаза ее вновь приобрели прежний цвет.

Между Амелией и Адамом не было таких бурных чувств. Они оба были спокойными, склонными к созерцанию, в сезон могли часами ловить креветок или молча наблюдать, как ходит в прозрачной воде форель или крутятся мельничные колеса. Им случалось серьезно спорить, сидя на дереве на одной ветке, о структуре гнезда или о развитии птенцов. Девчушку, правда, в отличие от ее старшего друга не привлекали ужи, медяницы и прочие ползающие твари, исключение, пожалуй, составляли зеленые ящерки.

— Однажды, — сказала она как-то раз, — ты ошибешься и подберешь гадюку…

Адам в ответ улыбался всезнающей улыбкой. Амелия не настаивала. Она с величайшим почтением относилась к своему другу, причем не только потому, что он был на два года старше. Дело вовсе не в этом! Но он знал латынь, а еще лучше греческий! Амелия умилялась, когда он пером или карандашом чертил незнакомые буквы, они казались ей странными криптограммами. Она была уверена, что Адам станет однажды великим ученым, просвещеннейшим человеком своего времени.

Этим утром она отправилась к реке мимо старой голубятни. Кто-то тихо окликнул ее, и девочка слегка испугалась. Пристально вглядевшись в приоткрытую, тронутую древесным червем дверь, она увидела Адама, осмотрелась, дабы убедиться, что никто их не видит, и шмыгнула в заброшенную голубятню.

— Что ты здесь делаешь так рано? — спросила она, увидев узелок с вещами рядом с камнем, на котором он сидел. И тут же добавила, показывая на вещи: — А это что такое? Ты куда-нибудь уезжаешь?

— В общем-то да. Но не хотелось уезжать, не попрощавшись с тобой. Понимаешь… мы же с тобой друзья, не хочу, чтобы ты волновалась. Только обещай, что никому ничего не скажешь.

Амелии вдруг стало не по себе. Он уезжает? Но почему, но куда?

Девочка поняла, что, сама того не заметив, размышляет вслух, потому что Адам ответил:

— Мой отец вчера вернулся из Англии. И привез с собой мальчика… сына той женщины, которая была при смерти…

— Ну, очевидно, она все же умерла. А почему он забрал мальчика с собой?

— Потому что это и его сын! — Адам даже покраснел от охватившей его ярости.

— Но ты же знал о его существовании, твой отец перед отъездом обо всем рассказал Элизабет, а она — тебе. Моя мама тоже в курсе…

— Ну конечно, знал, но и представить не мог, что он вернется вместе с этим Артуром! — воскликнул Адам. — У этого… самозванца… там есть семья! Отец не собирался привозить его к нам!

— Потише! — попросила Амелия. — Если ты будешь орать, как осел, все услышат! А что думает по этому поводу Элизабет?

— А ничего! У нее такой вид, будто все так и должно быть. Я припозднился вчера вечером, все уже сидели за столом. Посмотрела бы ты! Можно подумать, этот парень всегда там сидел. Но самое ужасное… он похож на отца… даже больше, чем я.

И гнев, и горечь, и рыдания — всего было понемножку в голосе Адама.

— Ты… не можешь понять… что я почувствовал, когда-когда увидел… его… этого парня за столом… Он сидел как будто у себя дома! И смотрел на меня… этот вор!.. как будто смеялся надо мной. Я… я не мог этого вынести…

Амелия села рядом с другом, вынула из кармана фартучка не очень чистый носовой платочек и принялась вытирать ему слезы. Горе Адама тронуло ее. Впервые она видела, как он плачет, и в ее сердечке взошли ростки злобы на Гийома.

— И что ты сделал?

— Я… я вышел из-за стола и… закрылся в своей комнате.

— И никто к тебе не пришел?

— Да нет, отец подходил, но я ему даже не ответил. Потом… постучала Элизабет. Я попросил, чтобы меня оставили в покое…

— А как же тебе удалось убежать? Тебя кто-нибудь видел?

— Дело было ночью. Я привязал простыни к окну и спустился.

— И прибежал сюда?

— Ну, конечно. Я же сказал: я хотел тебя видеть…

— А почему ты не побежал прямиком в Эскарбосвиль? Разве Жюльен де Ронделер больше не твой лучший друг?

— Да нет, конечно же, лучший. И искать меня в первую очередь будут там. Да еще этот аббат. От него ничего не спрячешь, да и Жюльен пальцем не пошевельнет без его одобрения. Они быстренько отправили бы меня обратно домой. А я не хочу…

Амелия растерялась. Ее поразила суровая решимость обычно спокойного и любезного мальчика. Ей даже показалось, что за одну ночь Адам повзрослел на несколько лет. Но он же совершает величайшую глупость! А не попробовать ли ей его уговорить?

— И куда ты собрался?

— Я долго думал об этом ночью, складывая вещи. Лучше всего отправиться к крестной. Она меня очень любит и, мне кажется, поймет, почему я сбежал.

— Тетя Флора? — удивленно воскликнула девочка. — Что за мысль! Ты же знаешь, что в это время ее никогда не бывает в Бекетьере.

— Конечно. Она сейчас в замке неподалеку от Парижа. Только не знаю точно, где. Это еще одна причина, по которой я пришел к тебе: ты должна дать мне ее адрес.

— Ты никогда ей не писал?

— Писал, но отдавал письма отцу, и он отправлял мое вместе со своим.

Амелия чувствовала себя не в своей тарелке. Ей очень хотелось помочь Адаму, но девочка спрашивала себя, не потерял ли он с горя рассудок. Она напомнила другу, что Париж далеко, несколько суток езды на дилижансе, что, в конце концов, на дорогу необходимы деньги.

— Деньги есть. Я захватил все свои сбережения.

Адам вытащил из кармана шелковый зеленый кошелечек с пятью луидорами. Чтобы дети знали цену деньгам, Гийом на каждый день рождения, начиная с семи лет, торжественно вручал им по луидору, сопровождая подарок небольшой наставительной речью.

Глаза Амелии широко открылись от изумления. У Варанвилей дети не получали столь щедрых подарков, хотя Розе удалось во время Революции сохранить часть состояния. Исключение составлял старший сын Александр. У девочек изредка водились мелкие деньги, но в основном в качестве подарков они получали безделушки или неброские украшения. Девочка восхищенно и без всякой зависти разглядывала богатство кошелька, при этом она еще больше встревожилась:

— Ни в коем случае никому его не показывай, а то украдут. Мама говорит, что разбойников становится все больше.

— Не беспокойся, я буду внимательным. А ты, пожалуйста, раздобудь хоть какие-нибудь сведения, как мне найти крестную. И… принеси, если сможешь, что-нибудь поесть. Мне кажется, я никогда не был так голоден.

— Еще бы, ты даже не поужинал как следует. Пойду попытаюсь принести тебе поесть. Главное — сиди тихо, не высовывайся.

Уже стоя на пороге, Амелия повернулась.

— У меня такое впечатление, что ты собрался в дальнюю дорогу ни за чем. Тетя Флора тебя, конечно, любит, но ведь есть еще ее муж, а он — друг твоего отца… Он все равно отошлет тебя обратно домой.

— Не думаю. Крестная вертит месье де Бугенвилем, как хочет. Я ей объясню, что мечтаю поступить в высшую школу, как твой брат, и стать ученым. Уверен, она поможет. А потом, когда я буду много знать, я уеду в далекую страну…

— И мы никогда не увидимся? — Девочка была готова разреветься. — И тебе все равно?!

Адам быстро поднялся и обнял ее:

— Да нет, глупышка! Мне тоже тяжело расставаться с тобой. Когда я вырасту, мы поженимся, и ты поедешь со мной.

Амелия успокоилась, поцеловала Адама, выскользнула из старой голубятни и направилась к дому. Добыть еду для Адама было не сложно. Погреб, где хранились фрукты и молоко, никогда не запирался. Не составляло труда и раздобыть на кухне кусок хлеба. Можно было либо удостовериться, что рядом никого нет, либо притвориться голодной.

Амелии сопутствовала удача. На кухне никого не оказалось. Не задумываясь, где может быть Мари Гоэль, девочка отрезала здоровенный ломоть хлеба, немного поколебалась, глядя на полки, где кухарка хранила варенье — оно было гордостью Мари и ее величайшим секретом. А что, если она считает горшочки? Но их было так много, и Амелия решила, что если их чуть-чуть сдвинуть, то кухарка ничего и не заметит. А Адам так любит варенье! Из-за друга можно рискнуть. Это будет ему прощальным подарком, хотя слово «прощание» не очень нравилось девочке.

В погребе Амелия сложила в корзинку все, что стащила на кухне, добавила два больших яблока и две зимние груши. В молочной ей удалось раздобыть небольшую головку сыра и крынку с молоком. С учащенно бьющимся сердцем — ей все-таки было страшно — она отнесла свою добычу обитателю голубятни. При этом она не встретила ни единой живой души и успокоилась, девочке даже показалось, что она совершила богоугодное деяние.

Адам накинулся на еду, как голодный волк. Амелия молча смотрела, как он ест, затем, когда он добрался до яблока, спросила:

— А как ты собираешься попасть на дилижанс? До Валони далеко…

— Я все продумал. Конечно, далеко, а вот Сен-Пьер-Эглиз всего в каких-то двух лье отсюда, и дорога туда легкая. Сегодня днем я буду отдыхать, в путь отправлюсь ночью. Утром я заберусь в какую-нибудь повозку с капустой, доберусь до Шербурга, а там уж сяду в дилижанс. Я знаю, что один отправляется послезавтра. Видишь, как все просто! Теперь я посплю, а ты займись адресом.

Объевшийся Адам с трудом держался на ногах. Волнуясь все больше и больше, Амелия не стала его дальше расспрашивать и торопливо вернулась назад. К тому же сестра Мари-Габриэль уже несколько раз звала ее. Девочка успокаивала себя тем, что Адам не уйдет, пока не узнает адреса крестной. У нее было время передохнуть и осмыслить случившееся.

Но тревога вновь вернулась, когда спустя два часа она увидела, как к замку подъехал месье Тремэн и спросил ее мать. Амелию буквально раздирали два желания — подслушать у двери и убежать сломя голову. Последнее, впрочем, было бы величайшей глупостью. Но выбора у нее не оказалось, наступило время занятий.

О том, что произошло во время письма под диктовку, вам уже известно.

Оставив сестру и бывшую монахиню заниматься сборами в дорогу, Амелия принялась размышлять, что же ей делать. Мысль ничего не говорить Адаму и дать ему возможность сесть в дилижанс — если он до него доберется! — была невероятно соблазнительной. Лучше и мечтать не о чем! Амелия была уверена, что, если мадам де Варанвиль столкнется в дилижансе нос к носу с Адамом, ее реакция наверняка будет однозначной.

Да, заманчиво… только не совсем порядочно по отношению к другу. А вдруг Адам никогда ее не простит? Это было бы слишком ужасно. И Амелия решила, что лучше все же его предупредить. Вдруг Адам не успеет на дилижанс, сядет на другой и попадет к Бугенвилям в самый неподходящий момент. В доме такое несчастье, его никто и слушать не будет.

Адам сначала ей не поверил.

— Ты уверена, что не выдумала всю эту историю? — надуто переспросил он.

— Выдумать смерть Армана? Ох, Адам! — воскликнула Амелия оскорбленно. — Как ты можешь такое говорить? Впрочем, если не веришь… вот он, твой адрес, — добавила она, передавая мальчику записку. Раздобыть адрес не составило никакого труда, Амелия просто спросила его у матери под предлогом того, что будет писать ей письма.

Адам с недовольной физиономией засунул листочек в карман. Новость его явно обеспокоила. И не столько сама смерть — он почти не знал молодых Бугенвилей, — сколько обстоятельства, которые ей сопутствовали.

Амелия тоже молчала. Усевшись на камень, Адам рассеянно жевал второе яблоко. Наконец девочка не выдержала:

— Ты не думаешь, что лучше все же вернуться? В Тринадцати Ветрах все вверх дном из-за тебя.

Взгляд, которым Адам одарил ее, необычайно походил на взгляд его отца в момент гнева: жгучий, с дикими искорками.

— Тем лучше! Я хочу, чтобы отец понял, что натворил. Я решил и отступать не намерен: если у него есть другой сын, во мне он больше не нуждается.

— Может быть, ты поговоришь с моей мамой? Она такая добрая и понятливая. И наверняка найдет способ все уладить.

— Способ этот не трудно вообразить — она отведет меня домой. Нет, не буду я с ней говорить. Она слишком любит моего отца, а он ее… А ты… ты сейчас поклянешься и никому не скажешь, что видела меня, — добавил он, охваченный вновь вспыхнувшей подозрительностью.

— Поклясться? Но зачем, Адам? Разве ты не доверяешь мне?

— Доверяю, но ты тоже очень добрая. Ты способна обо всем рассказать, чтобы оказать мне услугу, в которой я вовсе не нуждаюсь. Поклянись! Так мне будет спокойнее.

Пришлось Амелии пройти и через это.

— Что будешь делать? — спросила она, справившись с эмоциями, вызванными торжественным моментом: Адам, в свою очередь, поклялся вернуться за ней и взять замуж.

— Не знаю. Нужно подумать. Кстати, ты когда уезжаешь?

— Завтра утром. Мама отвезет нас в Шантелу, а затем поедет в Валонь. Ну ладно… я тебя покидаю, вернусь вечером, перед сном. Попытаюсь принести тебе поесть.

— Очень мило с твоей стороны…

— Надеюсь, что… за это время ты передумаешь. Прощу тебя, Адам, не будь глупцом! Ведь гораздо проще самому попросить отца, чтобы он отправил тебя в школу.

Девочка поцеловала его в обе щеки, затем с тяжелым сердцем убежала. Как жаль, что даже их дружба не в силах удержать его. Но если к крестной ехать нельзя, куда же еще ему деваться?

Впрочем, Адам также не представлял, где искать убежище. И все же, когда девочка вечером вернулась после очередного визита в погреб, в голубятне никого не было. Только на полу валялись огрызки двух яблок и груши…

В эту ночь Амелия никак не могла уснуть. С моря задул порывистый ветер, ведрами выплескивая соленую воду на погрузившийся в дремоту мир. Свернувшись клубочком на широкой кровати, которую она делила с Викторией, Амелия изо всех сил старалась заглушить рыдания. За окном завывала буря, ломая ветви деревьев. Девочка с ужасом представляла, как Адам борется с непогодой, надвинув капюшон на самые глаза и сжимая в руке узелок. Он наверняка уже промок, несмотря на теплую одежду и широкий плащ. А если он заблудился? А если повстречал каких-нибудь негодяев?

Боже, и почему она не сказала ему о разбойниках, о которых утром Фелисьен Гоэль говорил Мари? Что будет с ним, если он попадется им в руки? Эта мысль показалась девочке такой страшной, что она стала перебирать в уме молитвы к Деве Марии-заступнице, но, как всегда бывает в состоянии полного смятения, не нашла ни одной подходящей и вынуждена была импровизировать.

— Что случилось? — пробормотала ее сестра сквозь сон. — Ты не заболела?

— Нет… Я переживаю из-за Адама Тремэна. И зачем только он убежал из дому? А тут еще эта кошмарная погода!

— Да он просто маленький глупец! Я понимаю, что приезд этого мальчика не доставил ему удовольствия. Но из-за этого убегать?! Более чем глупо!

Виктория на ощупь провела рукой по лицу сестры, поняла, что та вся в слезах, и смягчилась:

— Ну же, малыш, не переживай ты так. По этой погоде он быстро потеряет страсть к приключениям. Они ведь совсем не в его духе.

Виктория дружески обняла сестру, прижала к себе.

— Брось переживать и спи! Наступит утро, и мы, может быть, узнаем хорошие новости.

Сестра вновь заснула, а Амелия послушно закрыла глаза, но так и не смогла погрузиться в спасительное забытье. Обещание молчать, вырванное у нее Адамом, давило на желудок, как будто она объелась пирогом с вареньем и яблоками. Ее даже слегка подташнивало. Как хорошо было бы обо всем рассказать маме.

В Тринадцати Ветрах тоже не спали. Заперевшись в библиотеке, Гийом всю ночь ходил по ней кругами, перебирая в памяти случившееся, пытаясь понять, был ли прав, исполнив предсмертную волю любимой. Мысль о том, что Адам бродит где-то в ночи среди бури, была невыносима. Тревожили и поразительные, касающиеся детей открытия, которые он сделал за последние два дня. Элизабет напускала на себя веселость, но это ассоциировалось у него с неприятными воспоминаниями. Он вновь видел, как за столом у Меснильдо сидит человек, одетый в костюм из тафты вишневого цвета, у него лорнет на черной ленте, в глазах темный огонь, пальцами человек перебирает золотые монеты — это Рауль де Нервиль, проклятый убийца, но, увы, и дедушка его детей. Не его ли хохочущий призрак вселился вдруг в спокойного, погруженного в себя Адама и толкнул его на несвойственный его характеру бунт? В последние восемь лет Тремэн как-то успокоился и перестал тревожиться из-за опасной наследственности. Он надеялся, что кровь, пролитая Агнес за благородное дело, смоет печать позора с их детей. И вот за один-единственный день он обнаружил у Элизабет целых два симптома: во-первых, игра, во-вторых, книга, которую она во что бы то ни стало хотела раздобыть. У Гийома волосы встали дыбом на голове, когда он узнал, что речь идет об «Опасных связях», этом аморальном литературном шедевре.

Его не впервые тревожила дружба дочери с юной Каролиной де Сюрвиль. Сюрвили, склонные вести светский образ жизни, три четверти года проводили в Париже, их дети пользовались большой свободой, и это привлекало к ним сверстников. Не лучше ли свести к минимуму общение с виконтом и его семьей, когда они приезжают на лето в Фонтенэ?

Остается Адам… Гийом и вообразить не мог, что у него могут возникнуть с мальчиком какие-нибудь проблемы. Что творится в его голове? В эту ночь Тремэн, не отличающийся глубокой верой, просил Бога вернуть ему сына. Пусть мальчик поймет, что никто не отнимает у него отцовской любви, даже сын Мари-Дус.

Элизабет, лежа в постели, тоже лихорадочно молилась. Она обычно любила ветер, но сегодня была слишком напугана, и даже слезы не принесли разрядки. Но ее мысли сильно отличались от мыслей отца. Она тревожилась о младшем брате, кому изо всех сил пыталась заменить исчезнувшую мать, и о том другом сироте, странном и таинственном, окутанном драматичной легендой о королях. Луи-Шарль!.. Всего несколько недель укрывался он в Тринадцати Ветрах, но Элизабет никак не могла его забыть. Она хранила воспоминания о нем в своем сердце и в памяти и молила Бога дать ей возможность увидеть его еще раз, хотя бы один раз.

Возможно ли это? Странствующий принц ушел в море, а оно не давало ответа, где он, что с ним…

Одна-единственная новость о нем облетела Францию, но Элизабет отказывалась в нее верить: в 1795 году газеты сообщили, что «дитя Тампля» умер. Девушка только улыбнулась про себя: не зря же ее друг рассказал ей, что его подменили другим мальчиком — незаконнорожденным сыном принца Монако. Этого-то ребенка наверняка и похоронили. Гийом разделял ее точку зрения. А теперь пропал куда-то Адам, и они вновь будут задаваться вопросом: где он, где его искать?

Тем не менее Элизабет была готова полюбить этого прибывшего из Англии Артура, хотя сегодня это было труднее, чем вчера. Целый день ей пришлось заниматься им и его наставником, а хотелось помогать отцу в поисках Адама. Но разве могла она оставить их на попечение Клеманс, Лизетты, Белины или Потантена, который с помощью старых костылей Тремэна таскался из комнаты в комнату?

Обед оказался тяжелым испытанием. Как и накануне, она сидела за столом вместе с Артуром и месье Брентом. Но на сей раз в столовой царила торжественная холодная атмосфера. У девушки не хватало смелости нарушить молчание. Артур не раскрывал рта, уставившись в тарелку. Бог знает, какие мрачные мысли витали в его голове. И только когда все вышли из-за стола, он сказал Элизабет:

— Бесподобная идея привезти меня сюда, не так ли? Но, кажется, ваш отец слушает только то, что хочет услышать!

С этими словами он почти бегом выскочил из комнаты, и до вечера его никто не видел, а удрученная Элизабет даже не попыталась узнать, что он делает.

Глава V

«МАРИ-ФРАНСУАЗА»

Тем временем Адам вовсе не мок под дождем.

Вопреки тому, что воображали себе его отец, сестра, маленькая подружка и все, кто его любил, мальчуган с первыми порывами ветра поторопился найти себе убежище. Он прекрасно знал эти места и сразу догадался, что принесет с собой этот ветер. Знал он и то, что непогода будет бушевать минимум до утра. А бегать по дорогам под проливным дождем — значит измотаться и, что еще хуже, заболеть…

Перед тем как покинуть Варанвиль, беглец, как и обещал маленькой Амелии, дал себе время как следует поразмыслить. Нет, ехать в Париж — безумие! Даже допустив, что мадам де Бугенвиль встанет на его защиту — а в этом он не был до конца уверен, — он все равно рано или поздно попадет в зависимость от отца: ведь кому-то придется платить за учебу в той школе, куда он якобы собирается поступить, не имея в действительности на то никакого желания! Уж во всяком случае, не в ту, где учится Александр. Политехническая школа его совершенно не привлекала. Он не был силен в математике. Его интересовали естественные науки, цветы, растения, животные, камни, все, что происходит на земле и под землей. Он даже разглядел знак судьбы в том, что катастрофа в доме крестной поставила барьер на пути его планов. Только куда же теперь ему податься?

И вдруг одно воспоминание пробилось сквозь туман, который, казалось, плотной пеленой окутал все вокруг. Он вспомнил один завтрак в Тринадцати Ветрах, который случился несколько лет назад. Гийом принимал капитана «Элизабет», только что поистине благодаря чуду вернувшегося с Мартиники, где он сумел ускользнуть от английского флота. Второй корабль под флагом Тремэна — «Агнес» — оказался менее удачливым и затонул, унеся с собой в пучину несколько человеческих жизней. Это известие стало для Гийома особенно тяжким ударом. Но финансовый урон с лихвой компенсировал капитан Лекюйе, вернувшийся с полными трюмами, ускользнув не только от британских пушек, но и от пиратов всех мастей, которыми буквально кишела Атлантика.

Лекюйе был не только превосходным моряком, но и поэтом, чьей страстью были флора и фауна далеких стран, где бросал якорь его корабль. Капитан обожал Мартинику и говорил о ней со всеубеждающей нежностью:

— У меня нет иной семьи, кроме моря, месье Тремэн. Но когда я стану слишком стар, чтобы держать штурвал, я хотел бы вернуться туда и поселиться в домике над бухтой Форта-Рояль — это одно из самых замечательных мест в мире. Надеюсь, что к тому времени нам удастся прогнать оттуда проклятых англичан.

У капитана не было семьи, но зато на острове его ждала подруга, которая давала ему все, что требуется человеку с простыми вкусами. Она кормила его огромными креветками, которые водились в прибрежных водах, прекрасной рыбой, больше походившей на произведения искусства, громадными земляными крабами, которых подавали с рисом, и фруктами, в изобилии произраставшими на той благословенной земле: бананами, сливами, ананасами. Ананасы называли «французскими», слово «Франция» в тех краях было синонимом всего изысканного и прекрасного.

Капитан не делал из этой дружбы тайны и со странной хрипотцой в голосе описывал ее дом, дорожка в который бежала между кокосовых пальм и хлебных деревьев. Одна ветка такого дерева могла прокормить целую семью. В саду, где любая воткнутая в землю палка тут же пускала корни, давала ветки и цветы, огромные кусты гибискуса отважно противоборствовали лианам орхидей и цветкам ванильных деревьев. Он рассказывал о прозрачном ручейке, вытекающем из-под обломков скал. Возле него было приятно отдыхать жарким летним днем. Словом, остров представлялся Адаму настоящим раем.

Была еще родина отца, огромная Канада, о которой тот всякий раз с воодушевлением рассказывал, стоило ему вспомнить детство. Величественная река Святого Лаврентия, ее обширная пойма, куда заплывали киты, выбрасывающие вверх при дыхании целые гейзеры сверкающей воды, дремучие леса, где он два-три раза побывал, сопровождая индейца Коноку — отважного краснокожего вождя. В день расставания индеец подарил Гийому волчий коготь, и отец носил его на шее на золотой цепочке.

Адам, конечно, всем сердцем любил свой край и свой дом, но не раз в мечтах уносился в далекие страны, они давали пищу его воображению. Но между ним и этими странами существовало препятствие пострашнее английского флота — необъятный океан, которого он безумно боялся.

При этом он не чувствовал отвращения к морским берегам, пляжам, скалам и их обитателям, прекрасным птицам и морским водорослям. Из окон своего дома он мог долго любоваться величественным морским пейзажем — бескрайним и переменчивым, отливающим то перламутром, то лазурью и золотом, то расцвеченным всеми красками радуги. В плохую погоду, когда налетали бури и ураганы, океан напоминал разбушевавшуюся преисподнюю. У ребенка были глаза, чтобы смотреть и восторгаться, но зрение тотчас изменяло ему, стоило только ступить ногой в этот фантастический и зыбкий мир или очутиться на палубе корабля. Адам испытывал не просто морскую болезнь, но настоящую панику, с тех пор как свалился в воду с рыбачьего баркаса. После того несчастного случая мальчика преследовали кошмары, он бился в конвульсиях, и отец в конце концов отказался от попыток научить его плавать. При одном упоминании об этом ребенок начинал в ужасе кричать.

— Его не назовешь даже мокрой курицей, — вздыхала Элизабет, которая плавала, как морской котик. — Он чувствует, что тонет, как только вода доходит ему до колен.

Теперь страх ставил перед беглецом непреодолимую преграду. Покидая Варанвиль, он был полон решимости: единственное место, где его вряд ли будут искать, — это на берегу моря, поэтому и идти надо туда, но, конечно, не в Сен-Васт, там его каждый знает. Лучше отправиться в Барфлер, он ближе к замку Амелии, всего шесть или семь километров, если считать в новой метрической системе, установленной правительством в 1795 году.

Но по мере того как он приближался к цели, его решимость несколько угасла. Где найти мужество спрятаться на одном из судов? У Ронделеров Адам слышал, что они должны отбыть в Гавр с петициями и подарками Первому консулу, чей визит в город ожидался 4 или 5 ноября. Это было великое событие, взволновавшее всю Нормандию.

Адам забрался в чей-то сарай, забился в солому и доел остатки хлеба и сыра, с грустью размышляя, что свобода требует иногда больших жертв. Как справиться с ужасом и преодолеть расстояние от бухты Котантена до Гавра? Мальчик был почти уверен, что в Гавре найдет того, кто ему поможет.

Два года назад у Ронделеров он познакомился с необыкновенной старой девой, мадемуазель де Ля Ферте-Обер, которая во время Террора скрывалась в Эскарбосвиле. Она была крестной Жюльена и обладала характером, который, самое малое, можно было назвать трудным. Когда тень гильотины перестала висеть над ее головой, мадемуазель Радегонд поторопилась домой. Она владела фабрикой, производящей корабельное вооружение, и как только стихла революционная буря, поспешила туда наводить порядок. При этом она горячо благодарила родственников за приют, и те, почти разоренные, надеялись впоследствии на ее помощь. Но тесные узы, сплотившие людей в опасности, частенько ослабляются с наступлением спокойных времен. Последний визит пожилой мадемуазель — на сей раз она приезжала летом отдохнуть — обернулся катастрофой: из-за пустяка разразилась семейная ссора, и кипящая от ярости старуха вернулась домой, клянясь всеми богами, что ноги ее больше не будет на берегах Котантена.

Но именно во время своего последнего приезда она подружилась с Адамом. Поэтому, садясь в карету, заявила ему на прощание:

— Я никогда не вернусь сюда, но тебя, малыш, очень люблю. Знай, что если однажды тебе понадобится помощь, ты всегда найдешь ее в моем доме на набережной Нотр-Дам. И не забудь передать привет от меня твоей семье!

В тот момент Адам не придал приглашению никакого значения, понимая, что, возможно, оно было сделано, чтобы еще раз унизить Ронделеров, но теперь он вспомнил о нем.

Как случается, когда чувствуешь себя очень несчастным, мальчик пытался забыть о своем страхе, мысленно цепляясь за яркую картинку: сад на Мартинике, цветущий, зеленый, полный пленительных запахов маленький рай Клер-Эвлалии, где все живут в удовольствие — от муравьев до райских птичек. Его мало волновало, что над этим Эдемом развевается сейчас английский флаг. Он знал только, что у мадемуазель де Ля Ферте-Обер есть суда и они отвезут его на остров его мечты. Географические познания Адама были весьма смутными, он лишь примерно представлял, где находится Мартиника, но вдруг почувствовал, что сердце его наполняется странной отвагой. Теперь главное — добраться до Гавра.

Нет, он, конечно, не разлюбил своих близких. Он тяжело переживал расставание с ними, но тем не менее его решимость оставалась непоколебимой, недаром он был сыном своей матери, Агнес де Нервиль, приказавшей разрушить свой родовой замок, поскольку для основания плотины возле Шербурга требовались камни. Мальчику хотелось любой ценой отречься от воспоминаний.

Но между мечтами и их исполнением стоял давний недруг — море, — и страх его не поддавался никаким разумным доводам. Как избавиться от ужаса, вызывающего улыбку у его сестры?

К утру буря начала стихать, а вместе с ней и тревоги юного беглеца. В процессе спора с самим собой он пришел к следующему выводу: если ему удастся пересечь бухту и при этом не отдать Богу душу, если его до смерти не доконает морская болезнь, если он доберется до набережной Гавра, он наверняка навсегда избавится от своего страха перед морем, и с этих пор ему будет принадлежать весь мир. Он сможет смело пускаться в многонедельное плавание и превратится в настоящего мужчину.

Разобравшись, таким образом, с самим собой, Адам свернулся калачиком в соломе и со спокойной совестью уснул. Добавим, что к тому же он просто изнемогал от усталости…

Разбудил Адама перезвон колоколов.

Он раздавался со всех сторон. Колокола звучали справа, слева, спереди, сзади, утренний концерт как бы перенес его в потусторонний мир. Наконец Адам вспомнил, что в этот день был праздник Всех Святых. Клеманс недавно говорила о нем с Белиной как о великом событии. Подумать только! Первый большой христианский праздник, который французы вновь получили право отмечать. Во время Революции многие храмы были обесчещены, разграблены, обагрены кровью, как, например, в Сен-Васте или в Ридовиле, но теперь с еще большим жаром там будут петь хвалу Господу. Казалось, руки звонарей только нагуляли силу во время вынужденного безделья. Боже, какой чудесный перезвон!

Конечно, и речи не было о том, чтобы пойти к мессе. Он подумал о том, как пройдет праздник в Пернеле: молодой кюре обо всем позаботится, поможет старому месье де Ля Шенье, которого все так любили в Тринадцати Ветрах и чья могила будет так же осыпана цветами, как и могила бабушки Матильды.

Заметив, что вновь погрузился в граничащие с сожалением воспоминания, Адам твердо запретил себе думать об этом. Праздник снимал еще одну проблему: работать сегодня никто не будет, и он сможет оставаться в сарае до ночи. Ночью он постарается добраться до Барфлера, осталось всего-то пол-лье. Пустяк! Только надо обязательно раздобыть что-нибудь поесть, Адам вновь почувствовал, что голоден.

От того, что принесла ему Амелия, осталось только варенье на донышке горшочка. Адам пожалел, что не дождался девочку вчера вечером, она наверняка приносила ему еды. Он побоялся, что за ней кто-нибудь подсмотрит или она не сможет прийти, или… расскажет правду, несмотря на клятву, которую он с трудом с нее взял…

Адам решил, что придется рискнуть и попытать счастья на соседней ферме. Его вдохновил и придал мужества перезвон колоколов. Он означал, что все жители пойдут сейчас к мессе. Есть шанс, что путь окажется свободным.

Мальчик выждал еще несколько минут, после того как смолк последний колокол, подгоняющий опоздавших, потом покинул свое пристанище. Нужно было сориентироваться. Ла Пернель был не более чем в одном лье от дома, но Адам плохо знал этот край фермеров и никогда прежде здесь не бывал. Справа от себя он разглядел церковь Монфарвиля и легко узнал ее: белые гранитные стены храма в ясную погоду служили маяком для судов. Итак, он находится примерно в полулье от Барфлера.

Ферма, на которую он попал, выглядела хозяйством средней руки. Адам надеялся, что не встретит собак. Хотя это его не очень тревожило, он обычно неплохо ладил с животными, и потом, несмотря ни на что, он вовсе не напоминал бродягу. В худшем случае, если его застанут на месте преступления, он заплатит, но луидор в его руке может вызвать подозрения. Особенно если весть о его бегстве уже достигла этих краев.

Мальчик прошмыгнул во двор. К нему подошла собака и дружески вильнула хвостом. Обнюхала его и, очевидно, решив, что пришелец не представляет угрозы, убежала в огород. Адам на цыпочках вошел в дом…

В ноздри ударил одуряющий запах щей. Он исходил из огромного котла, который потихоньку кипел на чугунной печке, и показался голодному мальчугану в сто раз аппетитнее, чем изысканнейшие блюда, которыми Клеманс Белек кормила обитателей Тринадцати Ветров. Обед был явно приготовлен на дюжину человек — длинный деревянный, со следами жира стол, отполированный до блеска локтями едоков, был накрыт. Котел показался Адаму чересчур тяжелым, он даже побоялся приподнять крышку. Но поесть-то все же надо было раздобыть! Это оказалось несложно. В ларе он нашел начатый каравай хлеба и быстро отрезал от него большой ломоть. В шкафу лежал завернутый в тряпицу окорок, он был небольшим, и мальчик решился отрезать только малюсенький кусочек. Затем увидел на полке три крута сыра, схватил один и тут же почувствовал угрызения совести — он занимается самым настоящим воровством, и голод его вовсе не извиняет. Обитатели этого дома не слишком богаты, это сразу бросалось в глаза. Надо было им что-то оставить взамен. Адам вытащил кошелек, достал оттуда один луидор и аккуратно положил его сверху на окорок. Плата, конечно, была более чем щедрой, но Адам никогда не отличался жадностью. Он только подумал, что сделка будет более честной, если он наведается в курятник и проверит, не снесли ли куры яичек…

Он нашел два прекрасных светло-коричневых яйца, завернул их в платок, решив съесть перед тем, как отправится в путь. Наконец, набрал в крынку из-под принесенного Амелией молока колодезной воды и, еще раз удостоверившись, что никто его не видел, вновь забрался в сарай и стал дожидаться вечера…

Впрочем, не без тревоги. На этот раз погода не благоприятствовала празднику Всех Святых: день был серым и ветреным. Приоткрыв дверь, мальчик видел, как за колокольней проносятся по изжелта-серому небу сизые облака. Время от времени ветер приносил переполненные водой тучи, и те проливались на землю ледяным ливнем. Колокола возвестили об окончании обедни, потом пригласили верующих к вечерне, звонили они со всевозрастающей меланхолией, их перезвон то ясно слышался, то стихал, в зависимости от силы дыхания небес.

Дневной свет постепенно угас, мальчику стало не по себе. Он вдруг почувствовал себя одиноким и несчастным, а то, что его ждало, только подливало масла в огонь. Впервые он с грустью подумал о доме. Как было хорошо на кухне у Клеманс в плохую погоду, они сидели возле камина и поджаривали все, что попадалось под руку: кусочки яблока, каштаны или просто ломтики хлеба, на которых аппетитно таяло масло… Впечатление было таким сильным, что Адаму даже почудился запах поджаренного хлеба. Еще была его комната, которую он очень любил, и спрятанные в ней сокровища. Элизабет, конечно, помешает «самозванцу» завладеть ими, но все равно тяжело со всем этим расставаться. Да и вообще он может умереть, так и не добравшись до Гавра.

Адам подумал о смерти лишь на мгновение, но это было так тяжело, что решимость бежать чуть не оставила его. Если пойти побыстрее, то можно добраться до Тринадцати Ветров, пока не закрыли двери и ставни. Искушение было очень сильным, но тут мальчик вновь увидел лицо незнакомца, которого ему пытались навязать в качестве брата, его зеленые, светящиеся ненавистью глаза, казалось, они смеются над ним и предупреждают: «Я приехал занять твое место, потому что я больше на него похож!» В сердце Адама опять всколыхнулась ярость. Бледный же у него будет вид, если он теперь вернется. Тот, другой, поднимет его на смех. Нет! Об отступлении не может быть и речи! Только добравшись до своего рая, он даст о себе знать близким, а потом, чуть позже, как и обещал, заберет к себе Амелию.

Набравшись мужества, Адам собрал вещи, аккуратно уложил остатки пищи, выпил два яйца, надвинул капюшон на самые брови и покинул свое временное пристанище.

Было уже совсем темно, когда он наконец добрался до Барфлера. Сквозь щели в ставнях пробивался желтый свет зажженных свечей. Завтра — День поминовения усопших, и сейчас в каждом доме молились об умерших родственниках, просили Господа успокоить скитающиеся души. Иногда Адам слышал обрывки молитвы, иногда — нестройное песнопение. В другой раз он нашел бы это забавным, но не сегодня, слишком зловещая выдалась ночь — ветер, буря, мечущиеся по небу тучи, разбивающиеся о скалы волны. Адам подумал, что спокойно мог бы еще сутки просидеть в своем сарае: ни один моряк не выйдет в море в День поминовения усопших.

Адам еще раз подумал, а не возвратиться ли ему назад, но вдруг услышал приближающиеся шаги и припустился вперед по улице Святого Фомы, главной улице города, ведущей прямо к морю. Он пробежал мимо Голубого замка, в котором сейчас располагалась кузница, затем мимо старого рынка — просто крыша на четырех каменных столбах, — осторожно спустился вниз к морю. Дорога была глинистой и скользкой, телеги торговцев дарами моря застревали на ней по самую ступицу, одна и сейчас торчала на самой середине, потом обогнул старую церковь из серого гранита с приземистой квадратной башней и наконец оказался возле дамбы, вдоль которой стояли самые большие суда.

Ну вот, наконец, и то, что он искал: два рыбацких судна, наверняка самые крупные в Барфлере, уже расцвеченные флагами и готовые принять на борт тех, кто отправится встречать в Гавр первого человека в государстве. Суда слегка покачивались, натягивая скрипящие тросы, но, несмотря на спазмы в желудке и гложущую сердце тревогу, Адам решил, что они все же выглядят надежно, может, из-за их размеров, а может, из-за широких корпусов, которые делали суда похожими на люльки. Был час прилива, и суда находились почти на уровне дамбы. Стоило только сделать шаг, и ты уже на борту, и не нужно спускаться вниз по высеченным в стене, скользким от налипших водорослей ступеням.

Однако Адам в раздумье стоял на дамбе, все еще не решаясь сделать последний шаг, вновь во власти преследовавших его демонов страха. «Есть ли у меня другой выбор?» — думал он, но тут как бы в ответ на его немой вопрос сзади вновь послышались шаги. Небо на минуту очистилось от туч, в лунном свете Адам увидел у входа на пирс силуэты двоих мужчин. Тогда без дальнейших колебаний он прыгнул на судно и принялся искать, где бы спрятаться. Заметив небольшой трап, ведущий в трюм, Адам поспешил спуститься по нему и вскоре очутился в кромешной тьме, которая тут же ассоциировалась у мальчика с адом. Только в этом аду одуряюще пахло рыбой и рассолом.

Адам, конечно же, пропустил одну из пяти ступенек и приземлился на копчик, невольно застонав от боли, хотя узелок с вещами, болтающийся на шее, несколько смягчил падение. Он с трудом встал на четвереньки и, боясь приподняться, чтобы не удариться головой, пополз по скользкому полу в самый темный угол.

— О Боже! — простонал он тихо. — Как же больно! Хоть бы я ничего себе не сломал. Этого только не хватало!

Мальчик двигался на ощупь, и вдруг его рука коснулась рукава из толстого сукна, и, самое странное, внутри этого рукава была рука! Рука дернулась, Адам успел лишь крикнуть что-то нечленораздельное, как она обвила его вокруг шеи и чуть не придушила. В это время кто-то яростно зашептал:

— Тихо! Вот придурок! По трапу не может спуститься да еще говорит сам с собой!

Да, оказывается, на судне был еще один безбилетный пассажир, к тому же иностранец, поскольку говорил человек со странным акцентом. Адам в ужасе попытался высвободиться, затем нашел в себе силы спросить:

— Кто… кто вы?

— Не вижу, почему вас это должно интересовать… Что касается вас…

Незнакомец быстро провел рукой по волосам, лицу мальчика и, рассмеявшись, добавил:

— Могу поклясться, что вы тот мальчишка, который убежал из Тринадцати Ветров.

Адаму стало не по себе. Что за человек? Куда он попал? Все же он постарался ответить как можно тверже:

— Пожалуйста, молчите! Да и потом, вам-то какое дело? Если вы здесь, значит, вы тоже прячетесь…

— Совершенно верно! И причем по причинам, которые очень похожи на ваши.

Незнакомец вновь засмеялся, и Адам решил, что перед ним сумасшедший, а это нисколько не лучше, чем иметь дело с разбойником. Но тут пальцы незнакомца разжались, и Адам наконец освободился.

— Почему же? — отважился спросить он. — Вы откуда-то убежали?

— Да. И поскольку не вижу причин, по которым нам нужно спасаться вместе, прошу вас покинуть это судно и вернуться домой.

Голос звучал молодо и приятно и явно принадлежал хорошо воспитанному человеку, но темнота не позволяла разглядеть незнакомца. Но поскольку в голосе не было угрозы, Адам вновь почувствовал себя сильным и независимым.

— Мои дела вас абсолютно не касаются. Я ведь у вас ничего не спрашиваю. Я ни за что не вернусь домой…

— Почему? Вы не любите своих родных?

— Конечно, люблю, но у моего отца есть еще один сын от другой женщины, не от моей несчастной матери. Он привез его к нам… У меня такое чувство, как будто эта женщина вытеснила воспоминания о моей матери. Поэтому я и уезжаю в дальние страны.

— Причины ваши мне ясны, но в данном случае то, что вы делаете, — полный идиотизм!

— Ну что вы можете понять? Вы ведь иностранец, это сразу ясно, и к тому же…

— Да, я не из здешних мест и не имею желания здесь оставаться! Я утверждаю, что ваше бегство — глупость, потому что у вас нет причин убегать. Я — Артур Тремэн.

— Что? Но это невозможно…

— Жаль, что здесь нет света. Мы недолго виделись, но вы бы быстро меня узнали.

— Вы хотите уехать? Но почему? — едва выдохнул ошеломленный Адам.

— Вы сами только что все прекрасно объяснили: я чужой, мое присутствие никому не по нраву. Позавчера, когда вас всюду искали, я сел на лошадь и решил прогуляться по окрестностям. Меня разглядывали, как любопытную зверушку… но я все же составил в уме план местности. Впрочем, я еще по приезде заметил Барфлер — этот город у нас знают…

— У вас — это где? В Англии?

— С тех пор как мама умерла, я вообще не очень уверен, где оно, мое «у нас»… Но жил я в Англии. А сегодня после полудня мне опять удалось незаметно улизнуть, я отослал лошадь назад, как только показалась здешняя колокольня, дождался сумерек, а потом проник на это судно. Я знаю, что оно направится в Гавр.

В голосе Артура слышалась неприкрытая горечь. Адам вдруг почувствовал себя не в своей тарелке. Может, потому, что судно покачивалось на волнах, а может, у него появились угрызения совести.

— Итак, теперь ищут нас обоих…

— О, меня, я думаю, долго искать не будут. Может, только славный старина Брент будет безутешен. Впрочем, мне все равно! — добавил он вдруг с яростью в голосе. — Я не хотел уезжать из Англии, и ваш отец не взял бы меня с собой, если бы умирающая мама не вырвала у него это обещание. Итак, я убегаю, и не стоит больше об этом говорить. А вы поторопитесь-ка вернуться, вы тем самым окажете мне великую услугу.

— Не вижу причин…

— Ну неужели не понятно? Они будут так рады, что вы нашлись, что забудут обо мне… И я свободен!

— А-а-а! Вы совершенно не знаете отца. Он все равно будет вас искать. Вы ведь его сын… хотя это и не доставляет вам удовольствия.

— Вам, как видно, тоже.

— Да уж, иначе я не был бы здесь. Но вы заблуждаетесь, если думаете, что он вас забудет. По-моему, он очень любил вашу мать. Во всяком случае, больше, чем мою, поэтому, уверен, отец очень дорожит вами…

— А, мне все равно! Я им вовсе не дорожу. Да и никем другим, за исключением, пожалуй, моей сестры Лорны, хотя она и ужасная эгоистка. Если бы она соблаговолила помочь мне, то не пришлось бы уезжать, но… — раздался короткий грустный смешок. — Мне кажется, я всегда всем буду в тягость.

— И куда вы теперь направляетесь?

— Тс-с-с… Тихо! Кажется, сюда идут…

В ночной тиши раздался стук тяжелых башмаков, стук приближался…

— Позади себя я заметил двоих мужчин, — прошептал Адам. — Они остановились у начала пирса.

— Они видели вас?

— Нет… Я уверен, нет.

Судно качнулось под тяжестью шагнувших на борт людей, беглецы услышали их приглушенные голоса:

— Ты уверен, что мы попали, куда нужно? Я не смог прочесть название…

— Я тоже, но это точно «Мари-Франсуаза». Она больше, чем та, другая посудина, и скорость у нее выше, помнишь, Марьяж сказал, что даже ночью ошибиться невозможно, она наверняка будет стоять впереди. Остается только дождаться остальных…

— Да уж ждем их, ждем. Ты уверен, что не перепутал день и час?

— Ну подумай немножко! Это единственная ночь, когда без особого риска можно завладеть судном, в ночь накануне Дня поминовения усопших все моряки сидят по домам и молятся, все они до смерти боятся привидений. Да и выбора у нас нет — суда поднимают паруса завтра утром.

— Ну ладно. Ты, как всегда, прав, но где, скажи на милость, Риго? Мы пропустим прилив, надо спешить.

— Он, видно, тебя услыхал. Слышь, вот он, а с ним Урбен…

Наши юные беглецы услышали жесткий и властный голос:

— Ничего не могли придумать лучше, чем сидеть сложа руки? Могли бы начать готовить судно к отплытию. Время не ждет!

— Время-то не ждет, но не могли же мы без тебя поднимать паруса. У тебя все с собой?

— А что же еще в этом бочонке, как ты думаешь? Огненная вода? Поставь его, Урбен. Потом спустим.

— Не такой уж он большой. Вряд ли туда поместилось много пороха.

— Вполне достаточно, чтобы отправить к праотцам Бонапарта, этого шута горохового! Он ведет себя, как король… Да с помощью этого бочонка мы устроим такой беспорядок! Будет чем поживиться.

По спинам юных беглецов, притаившихся в трюме, пробежал неприятный холодок. Оба прекрасно поняли, что находятся в опасности: люди наверху не были ни хозяевами, ни членами экипажа «Мари-Франсуазы», но заговорщиками, ворами и даже убийцами.

— Вот и разрешился наш спор, — прошептал Артур. — Надо было меня слушать. Теперь поздно… Если только…

— Что, если только?

— Выберемся отсюда как можно быстрее и прыгнем в воду. Немного везения и…

Адам икнул, потом пробормотал:

— Невозможно… Никогда не смогу!

Артур почувствовал, как его спутник задрожал. В темноте не было видно его презрительной улыбки.

— Вы что, боитесь?

— Да, — признался Адам без ложного стыда, — я не умею плавать… Я всю жизнь страшно боялся моря.

Сыну Мари-Дус понадобилось несколько мгновений, чтобы переварить услышанное, оценить и проглотить свое презрение. Нужно же все-таки небывалое мужество, чтобы преодолеть страх перед морем и броситься на корабль в надежде добраться до дальних стран.

— Теперь я начинаю верить, что вы действительно полны решимости убежать, — прошептал Артур. — Итак, нам остается только ждать, как развернутся события.

— Нет, вы должны бежать!

— Зачем? Мне здесь неплохо, посмотрим, что будет дальше.

Наверху задвигались. Раздался топот ног и скрип канатов и шкивов. Заговорщики поднимали четыре квадратных паруса и треугольный фок, который вполовину удлинит судно. Ветер, очевидно, был попутный, судно отчалило и очутилось в лапах открытого моря. Адам это тут же почувствовал: он весь позеленел, не смог сдержать стона, желудок его взбунтовался.

— Что, плохо? — шепотом спросил Артур.

— Меня… тошнит. Я еще и поэтому не люблю море.

— О Господи! Какого черта вы притащились сюда? Что, нельзя было сесть на лошадь вместо корабля?

— Ох!.. Дело в том, что и на лошади я тоже не очень… О-о! Простите…

Тошнота подкатила к самому горлу. Адам едва успел броситься в сторону, чтобы не обрызгать Артура. Несчастному показалось, что он умирает, а Артур спрашивал себя, что же он сделал, что Небеса преследуют его своими проклятиями. Несмотря на усилия, приступы рвоты Адама отдавались в его ушах трубами Страшного суда. Только бы те, наверху, не услышали…

Но они услышали. Двое мужчин с едва светящимся масляным фонарем спустились в их убежище. Мгновение спустя беглецы уже были наверху, на свежем воздухе, в руках четырех мужчин, вид которых вызвал у несчастного Адама крик ужаса:

— Негры!

— Да нет, — уточнил Артур, — белые, выпачканные в саже.

Человек, судя по всему, главарь шайки, спросил:

— Откуда вы оба взялись? Что делаете на судне?

— Мы хотели добраться до Гавра, поскольку нам нечем платить. — Артур изо всех сил старался говорить плаксивым, жалобным тоном.

— Зачем?

— У нас там родственники, у меня и брата, а здесь больше никого не осталось.

Артур с трудом выговорил слово «брат», но так их бегство выглядело более правдоподобно, в дорогу с собой не берут разное отребье.

— Как вас зовут?

— Дюпоны, — быстро ответил Артур, вспомнив, как слышал в Астуэл-Парке, что половина французов зовется именно так. — Пьер и Поль Дюпоны, — уточнил он.

На палубе оказалось гораздо светлее, чем в их узкой клоаке. Ветер разогнал тучи. Желтый сигнальный огонь на башне Гатвиля был ясно виден. Легкая дымка затуманивала сигнальные огни Сен-Васта, а на острове Сен-Маркуф они и вовсе еле виднелись. Адам едва держался на ногах, его крепко схватил за руку один из бандитов. Артур старался изо всех сил сохранять достоинство, хотя был напуган не меньше брата. Человек в большой круглой шляпе недобро улыбнулся, на миг показались сверкающие белизной зубы.

— Нет, зовут вас не Дюпоны. Не здесь, во всяком случае. Кто вы? Вот ты, ты говоришь, как англичанин.

— А вам-то что? — гневно воскликнул Артур.

Он уже устал от этой дурацкой истории, в которую попал не по своей вине. И поэтому, наверно, совершил грубую ошибку, сказав:

— Да, я наполовину англичанин. Поэтому ваши делишки меня совершенно не интересуют. Все, что я прошу, высадить нас где-нибудь в тихом месте и забыть…

— Наши делишки? А что ты о них знаешь?

Артур не успел ответить. Человек, который держал Адама, обыскал мальчика и показывал теперь остальным, высыпав на ладонь, содержимое его кошелька из зеленого шелка.

— Посмотри! — обратился он к главарю. — Мальчишки вовсе не бедняки. Может, сможем извлечь выгоду из этой истории? Как насчет выкупа?

Главарь тихо присвистнул, протянул руку в черной перчатке и заграбастал все золотые монеты.

— Возможно, это и заинтересовало бы меня в другое время. А сейчас это самое время дорого!

— Что будем делать? Допросим их?

— Нет! Они наверняка наврут с три короба, в любом случае они и так слишком много уже знают. Надо от них избавиться…

Один из бандитов вытащил из-за пояса пистолет, но главарь жестом остановил его:

— Как можно меньше шума! Бросьте их за борт. Надо быть великолепным пловцом, чтобы добраться до берега.

Зная, что их ожидает, Артур вырывался, как дьявол, из рук держащих его убийц, но, несмотря на силу и смелость, он был всего лишь двенадцатилетним ребенком.

— Подлецы! Мой брат не умеет плавать!

— Любопытная новость! Быстрее от вас избавимся. Эй, вы, поторопитесь!

Прежде чем вылететь за борт, Артур успел выкрикнуть слова, которые вызвали у Адама очередной желудочный спазм:

— Меня зовут Артур Тремэн, придет день, и мой отец поквитается с вами!

Больше мальчик ничего не услышал. Море сомкнулось над его головой вместе с отчаянным криком сироты, чей последний зов был обращен к тому, кого он отвергал несколькими минутами раньше. На палубе тем временем всполошился Урбен:

— Тремэн? Ты слышал? По-моему, ты сделал великую глупость, Риго. Эти мальчишки принесли бы нам целое состояние!

— Или дюжину пуль в шкуру. И не напоминайте мне больше об этих сопляках! Или есть желающие к ним присоединиться?

Корабль летел вперед, унося с собой ответ бандита.

Ледяная вода быстро привела Адама в чувство, он вспомнил, что с ним случилось. Охваченный дикой паникой, он стал неуклюже барахтаться среди волн. Море тянуло его вниз, и мальчик решил, что будет бесконечно спускаться в его глубины. Но ему удалось всплыть на поверхность, оттолкнувшись ногой от чего-то твердого. Адам вновь увидел небо и завопил:

— Ко мне! На помощь! На по…

Вода попала ему в рот, мальчик начал захлебываться. Оглушенный, почти ослепший, он опять пошел ко дну, но слепая воля к жизни пробудила в нем инстинкт попавшего в западню животного. Даже не зная как, он вновь вынырнул, из носа, изо рта полилась соленая морская вода. Адам как бы со стороны слышал, что он зовет на помощь, собственный голос казался ему невероятно далеким. Мальчик почувствовал себя таким одиноким, что прекратил борьбу, отдав себя на волю стихии. Море увлекло его, переворачивая, как скорлупку…

Море как будто стремилось перемолотить его перед тем, как поглотить. Адам думал, что умирает, ему стало ужасно обидно: как глупо умирать сейчас, вдали от тех, кого он любит. Мир, всегда такой приветливый, вдруг показал все свое зло? Мальчик ощутил, как что-то невидимое и враждебное хочет его задушить, он попытался оттолкнуться, но получил такой жестокий удар, что потерял сознание…

С трудом приоткрыв глаза, Адам решил, что, может, он еще не совсем умер. Над ним простиралось смоляное небо, слышался шум волн, болела спина. Он насквозь промок, заледенел, в довершение всего острые камешки нещадно кололи спину. А потом, как будто всего предыдущего было недостаточно, чья-то рука начала больно бить по щекам.

Он попытался отодвинуться от истязателя, оглушительно чихнул. И услышал громкий вздох облегчения.

— Ну, наконец! — раздался высокомерный голос Артура. — Кажется, ты еще не совсем расквитался с жизнью.

Артур помог товарищу по несчастью подняться. Адам заметил, что они находятся на скале, небольшой кусочек которой выступал из воды во время отлива.

— Вот оно — наше спасение. Я ударился о скалу, когда плыл, — пояснил Артур. — Иначе мне вряд ли удалось бы вытащить нас обоих из этой истории.

— Это ты помешал мне утонуть?

— А ты видишь кого-нибудь другого? Извини! Вынужден был нанести тебе удар правой. Ты так отбивался, что мы чуть не утонули.

Адам машинально ощупал болевшую челюсть.

— А что это такое — удар правой?

Артур сжал пальцы в кулак и медленно поднес к лицу Адама.

— Бьешь вот так… Один кучер отчима дал мне несколько уроков, стараясь при этом не искалечить меня, так ведь можно убить голыми руками… Называется это — бокс, а прообразом служат, видимо, кулачные греческие бои. В Англии все с ума от бокса посходили. Ставят целые состояния на чемпионов…

Из всех объяснений Адам запомнил только одно — греческие корни борьбы. Мальчик всегда был склонен идеализировать античность, и упоминание о Греции всколыхнуло в нем острую жажду жизни.

— Если выберемся отсюда, научишь меня? — тихо спросил он.

Артур рассмеялся:

— Ты… и бокс… Будет весьма любопытно.

После водяного испытания мальчики автоматически перешли на «ты». Общая опасность стерла поверхностный антагонизм, который, не затронув глубоко души, все же восстановил одного против другого. Они чуть не умерли вместе и еще не были уверены, сколько им осталось жить.

— Ты хоть представляешь, где мы? — заговорил Артур. — По-моему, ближе к Сен-Васту.

Адам огляделся. Маяк Гатвиля справа был теперь гораздо дальше, а огни Ла Уга и Татиу казались совсем рядом. Но, вполне возможно, расстояние до них было еще огромным.

— Ты ведь знаешь: море и я, — вздохнул Адам. — Я понятия не имею о названиях скал, особенно тех, что обнажаются с отливом. Остается надеяться, что с наступлением дня нас заметят.

— Если больше ничего не остается… — обреченно заключил Артур. — Утром жители Барфлера наверняка заметят исчезновение одного из парусников. Если бросятся в погоню, то непременно нас заметят.

— Если не будет тумана… В это время года утренние туманы у нас не редкость. К тому же ветер стих и волны тоже…

Последние слова он уже проговорил невнятно, зубы мальчика клацали. Холод и ночь добрались до его тела сквозь мокрую одежду. Артур подошел и положил руки брату на плечи.

— Нужно постараться сохранить тепло, — сказал он просто, но Адам, сам не зная почему, почувствовал себя гораздо лучше. Он был старше на несколько месяцев, и все же его новоиспеченный брат совершенно естественно взял на себя роль старшего. Может быть, потому, что был более развитым, сильным…

— А если нас не найдут, что будем делать, когда начнется прилив? — тихо вымолвил Адам и почувствовал, как руки сжали его плечи.

— Не знаю… Там видно будет!

Ну что ответить на этот вопрос? Артур теперь находил мальчишку необычайно трогательным, но никак не мог поверить, что он старше, этот малютка. Как сказать, что, если до начала прилива к ним не придут на помощь, им не спастись? У него, Артура, не хватит сил тащить брата вплавь на себе, да и один он вряд ли доплывет…

О, он, конечно, попытается сделать невозможное, хотя это — безнадежное предприятие даже для не пострадавшего человека, а у него на боку болезненная рана, она ослабляет его силы, хоть он и не хочет в этом признаваться.

Час проходил за часом. Светало, над морем повисли клочья тумана, о котором говорил Адам. Мальчики продрогли до костей. Хотелось есть, еще больше — пить: как же, оказывается, тяжко страдать от жажды посреди бескрайних водных просторов. Силы беглецов таяли, особенно у Артура, его начало знобить. По мере того как поднималась вода, таяла и надежда на спасение.

Но они все-таки родились под счастливой звездой. Берег и прибрежные воды постепенно очистились от тумана. Жан Калас, рыбак из Сен-Васта, и его компаньоны решили воспользоваться временным прояснением и проверить верши для ловли омаров. Калас разглядел на торчащей из воды скале две детские фигурки, рыбаки быстро сели за весла и принялись грести в том направлении. Калас был неплохим моряком. Глаза, давным-давно привыкшие глядеть сквозь тучи и туман, следить за горизонтом и быстро меняющимися красками моря, вскоре разобрались, в чем дело.

— Кажется, двое мальчишек. Сдается мне, это ребятишки Тремэна.

Мгновение спустя мальчики уже лежали на дне лодки на рыболовных сетях, а сильные руки рыбаков пытались разогреть их. Дети были так измотаны, что попросту не могли отвечать на вопросы. Однако Артур вдруг застонал от боли, а рыбак, который его растирал, увидел на своих пальцах кровь.

— Этот ранен, — сказал он, переворачивая безжизненное тело.

Андре, сын хозяина, согнулся над потерявшим сознание мальчиком.

— Бедняга! — с жалостью прошептал он. — Как они там оказались вдвоем? Вот этот потерял много крови, она и сейчас еще течет. Надо отвезти его к доктору Аннеброну.

— Нет, это слишком далеко, — возразил его отец. — Отнесем их поближе — к Анн-Мари Леусуа. Она окажет первую помощь, а я тем временем отправлюсь за доктором. А тебе, сынок, придется ехать в Тринадцать Ветров. Мальчишки, конечно, в паршивом состоянии, но они все же нашлись, и это большое утешение для Гийома.

Рыбаки вновь взялись за весла — длинные, они позволяли грести против ветра и при этом развивать вполне приличную скорость, — а отец с сыном вновь и вновь пытались привести в чувство продрогших и обессиленных беглецов.

Но их усилия не приносили ощутимых результатов. Жизнь еще теплилась в них, но дети были измождены до предела. Андре раздел Артура и как мог перевязал длинную рваную рану на боку. Он внимательно разглядывал мальчика, потом, понизив голос, обратился к отцу:

— Ты видел, на кого этот похож? Это тот самый незаконнорожденный!

— Я дам тебе хороший совет: никогда не упоминай этого слова при Гийоме. Я слышал об этой истории лет двенадцать назад, Тремэна не в чем упрекнуть. Думай о мальчике, как о его сыне, а это слово забудь!

Юноша утвердительно кивнул, завернул раненого в свою куртку и взялся за весло. Лодка летела к берегу так, как будто ее преследовал сам дьявол.

Жан Калас разглядывал мальчиков, лежащих у него в ногах. Адама он знал не очень хорошо, тот редко бывал в Сен-Васте. Если он не корпел над книгами в Тринадцати Ветрах, то читал их в Эскарбосвиле или проводил время в компании юного Ронделера и аббата средних лет, которого все время видели в одной и той же потрепанной сутане. Но интересовал Каласа сейчас второй мальчуган. Он напомнил рыбаку один вечер, случившийся лет сорок назад; он, молодой рыбак, работал тогда с отцом, а в тот вечер припозднился в портовой таверне. Тогда в дверях появилась мадемуазель Леусуа и попросила кого-нибудь из мужчин помочь отнести к ней домой женщину, которую она нашла лежащей без сознания на улице.

— Это Матильда, моя кузина, дочь старика Амеля, вернулась домой с другого конца света и, по-моему, нуждается в помощи, — заявила мадемуазель Леусуа.

Вместе с другими двумя или тремя мужчинами Калас выскочил на улицу вслед за повитухой. Они перенесли больную в маленький домишко Анн-Мари, там же находился мальчуган лет девяти-десяти, чье отчаявшееся личико поразило Каласа: узкое и уже сморщенное, с диковатыми глазами, полными недоверия и безграничной тоски. А потом мальчуган превратился в мужчину, и мужчина этот стал его, Каласа, другом. И теперь на дне лодки лежит точная копия того бывшего мальчишки!

Законнорожденный он или нет, ничего не меняет, мальчик — вылитый Гийом. И похож он на отца гораздо больше, чем другой малыш, сын Тремэна и той странной мадемуазель де Нервиль, чей отец — сущее порождение дьявола, как говаривали старики, — был проклят Небом и нашел смерть в песках бухты. И вот теперь, пожалуйста, они выловили обоих мальчишек в той же самой бухте! В этом был знак судьбы, это, думал бравый моряк, заставит людей попридержать языки, наперебой обсуждавшие событие, с тех пор как Тремэн сошел с «Элизабет», крепко держа мальчика рукой за плечо. Гийом был явно полон решимости оставить ребенка у себя, нравится это жителям Сен-Васта и окрестностей или нет.

Одно ясно уже сейчас: отваги у паренька не меньше, чем у отца, и если потребуется закрыть рот кумушкам или с помощью кулаков постоять за себя перед мужчинами, он не медля это сделает. Надо будет вечером сходить к Луи Кантену и еще кое с кем поговорить. Негоже Тремэну страдать из-за пересудов и досужих вымыслов по поводу сына. А женщин нужно будет поручить старушке Анн-Мари: не родилась еще на свет та, кто при Анн-Мари позволит себе злословить о хозяине Тринадцати Ветров.

Рыбаки гребли так старательно, что меньше чем через полчаса бросили якорь в порту Сен-Васта.

Восьмидесятитрехлетняя мадемуазель Леусуа и в преклонном возрасте оставалась верной себе: ни одной лишней унции жира, прямая спина, хотя один Бог знает, сколько раз склонялась она над роженицами, большой нос с горбинкой, широкий рот с тонкими губами — правда, в нем теперь насчитывалось гораздо меньше зубов — и радушная, привлекательная, как и раньше, улыбка… Если, конечно, Анн-Мари снисходила до улыбки. Она от природы выглядела величаво, порой неожиданно грациозно, а с возрастом это проявилось еще больше. Анн-Мари никогда не была красавицей, но, говорили, походила на королеву Марию-Антуанетту в темнице, изображенную на гравюрах, которые книготорговцы и коробейники распространили по всей Нормандии. Втайне сравнение это ей очень нравилось. Может, поэтому носила она белый батистовый платок, повязанный крест-накрест поверх простого черного платья.

Побывав во время Террора в руках банды Адриана Амеля и едва пережив этот ужас, Анн-Мари около года скрывалась ото всех в Тринадцати Ветрах. Но когда у нее наконец отросли волосы — более красивые и пышные, чем прежде, убеленные сединой, несколько смягчившей черты ее лица, — Анн-Мари захотела вернуться в свой красивый домик в Сен-Васте, скрытый за живой изгородью из тамаринда, расцветающей каждой весной камелиями и примулами. Гийому, конечно, хотелось, чтобы она задержалась подольше. Из чистого эгоизма: он знал, что ей больше нечего бояться, что, наоборот, все добрые люди прониклись к Анн-Мари еще большим уважением и признательностью, чем прежде. Но он добился только разрешения самому сопровождать ее, что и сделал с большой помпой, доставив повитуху домой в лучшей карете, в которую запряг самых ретивых лошадок да еще посадил на место кучера Проспера Дагэ в парадном камзоле. Встретили Анн-Мари цветами и овациями, а соседи по улице Помье устроили в ее честь званый обед.

С тех пор Анн-Мари мало-помалу вернулась к своей привычной работе. Вместе с ней, конечно же, вернулись домой и ее осел Сэнфуэн и небольшая повозка, в которой ей легче было передвигаться. Все же доктор Аннеброн не забывал об Анн-Мари и, проезжая мимо, всегда заглядывал на огонек поболтать и пригубить яблочной водки, предназначенной специально для дорогих друзей.

Возвращаясь с кладбища в этот День поминовения усопших, мадемуазель Леусуа никак не ожидала увидеть возле своего дома столько народу, все говорили и жестикулировали одновременно, столпившись вокруг отца и сына Каласов и их товарищей, держащих на руках, как реликвию, неподвижные, почти бездыханные тела двух мальчуганов. Анн-Мари тут же признала Адама и радостно воскликнула:

— Вы его нашли! Пресвятая Дева Мария! Какое счастье!

— Мы их нашли, — поправил старушку Жан Калас. — Не знаю, каким образом они там очутились, но мы подобрали их обоих на одном из Плоских Камней. И поспели как раз вовремя, вода прибывала… И не говорите, что не знаете этого второго, — добавил он, приоткрывая лицо закутанного в одеяла Артура.

Старая мадемуазель быстро перекрестилась, затем дрожащей рукой убрала с лица мокрые прилипшие волосы мальчика.

— Господи Боже! — прошептала она взволнованно. — Возможно ли, что времена возвращаются назад? Я его еще не видела, но, клянусь, узнала бы и в толпе!

Прикосновение руки Анн-Мари к лицу мальчика чудесным образом подействовало на него. Артур открыл глаза, и она сразу увидела, что мальчик кое в чем все же отличается от отца. Этими глазами она восхищалась много лет назад, и принадлежали они самой красивой женщине, которую она когда-либо видела.

— Кто вы? — спросил Артур.

— Друг, не беспокойся, малыш! Сейчас займусь твоей раной. Несите мальчиков ко мне!

Детей уложили рядом на широкую кровать под ситцевым балдахином, мадемуазель Леусуа осмотрела их и сразу определила, что Адам страдает только от голода, жажды и усталости, а положение его сводного брата гораздо серьезнее. Несмотря на то, что у мальчика наступило прояснение в сознании, у него продолжала подниматься температура. Обеспокоенная Анн-Мари перенесла спящего как сурок Адама — он съел две большие пиалы хлеба, замоченного в молоке с медом, и тут же уснул — на раскладную кровать, на которую она раньше укладывала больных, если лечила их у себя дома. Мальчик даже не проснулся. Затем старушка села у изголовья кровати, взяла пылающую руку Артура в свою, спрашивая себя, сколько еще ждать доктора. За ним давно послали, хорошо бы он был дома.

Как бы ни были мучительны и тревожны эти минуты у постели тяжелобольного ребенка, Анн-Мари не сожалела, что осталась одна. Артур бредил, она прислушивалась к его словам. Мальчик помимо воли, в бреду, дал ей ключи к своей душе, она поняла причины его злобного бунта, за которым скрывались глубокая жажда любви и детская ревность. Мари-Дус, конечно же, любила своего сына, но также видела и обожала в нем Гийома. Часто, слишком часто с любовью и восхищением говорила мальчику об отце, навязывала сыну, любившему только мать, образ далекого отца, и мальчик заочно его возненавидел.

Поэтому, когда Тремэн вихрем ворвался в ее дом, всего несколькими минутами позже доктора Аннеброна, Анн-Мари предельно резко заявила, что оставит мальчика у себя, пока он полностью не выздоровеет.

Тремэн тут же воспротивился:

— Ни за что! Разве можно взваливать на себя такую тяжесть? Анн-Мари, вы необыкновенно добры, но должны заботиться в первую очередь о своем здоровье.

— Хватит ходить вокруг да около! Скажи, как есть: я слишком старая и дряхлая! Но в любом случае, старая или нет, я повторяю то, что сказала: я буду выхаживать этого ребенка сама!

— Да я ничего лучшего и не желаю, только вам потребуется помощь. Карета у ворот, отвезем мальчиков домой! А вы поедете с нами!

Доктор, перевязывавший раны Артура, решил, что самое время вмешаться в спор:

— Прости, Гийом, но я считаю, ребенка надо оставить здесь. У него высокая температура, сквозняк ему сейчас совсем ни к чему. Да и крови он потерял достаточно. А Адама забирай прямо сейчас. Он нуждается только в отдыхе и в кулинарном искусстве мадам Белек…

— Погодите, еще больше ему нужны ласка и внимание, — вмешалась Анн-Мари. — Не забывайте, что он убежал первым и из-за этого, другого… Вы пробудете с ним вдвоем несколько дней, и у тебя будет достаточно времени убедить мальчика, что отцовское сердце вырастает с появлением каждого нового ребенка и старшие ничего при этом не теряют.

— А он? — воскликнул Гийом, жестом указывая на больного мальчика. — Он только что потерял мать, что он подумает, если я оставлю его?

— Значит, ты считаешь, что, поручая сына моим заботам, ты бросаешь его? Если бы я не знала, как ты переживаешь, то выставила бы тебя за дверь. Не забывай одну вещь: этот мальчуган тоже сбежал от тебя. Ему предстоит объяснить многие вещи, не думаю, что ты на это способен.

— Надо еще сделать так, чтобы он смог услышать ваши объяснения, — перебил Анн-Мари доктор. — И прежде всего вырвать из лап смерти. Итак, Тремэн, забирай Адама и езжай домой! Не беспокойся, у Анн-Мари будет помощь, я позабочусь!

Пришлось Гийому подчиниться. Устраивая Адама поудобнее в карете, он не переставал с сожалением думать об Артуре, которого был вынужден покинуть, и о том, что доктор и Анн-Мари считали его неспособным преодолеть непонимание между ним и сыном. Да, в чем-то его друзья были правы: обезумевший из-за бегства Адама, он забыл о сироте, которого Мари-Дус поручила его заботам, и не понял, что поступок Адама явился для Артура жесточайшим оскорблением. Этой невнимательности и непонимания Гийом никак не мог себе простить.

Вернувшись в Тринадцать Ветров, Тремэн был вынужден рассказать Элизабет обо всем, что случилось. Дочь даже не выслушала его до конца.

— Скажите Дагэ, чтобы не распрягал. Мне нужно всего несколько минут на сборы. Затем он отвезет меня к мадемуазель Анн-Мари. Вы правы, отец, ей потребуется помощь!

— Ты поедешь туда? Зачем?

— Да я же уже сказала! Помогать! Но в основном для того, чтобы возле Артура был член его семьи, когда мальчик придет в сознание. Поймите же, папа, нужно сделать так, чтобы у него больше не возникло желания бежать!

Гийом задержал дочь за руку, когда та уже собиралась броситься вверх по лестнице.

— Ты так дорожишь им? — спросил он с бессознательной ревностью. Девушка подняла на отца большие светлые, искрящиеся радостью глаза:

— Конечно. И вы тоже! И это прекрасно, потому что Артур — хочет он этого или нет — принадлежит отныне Тринадцати Ветрам. Он наш, и чем быстрее брат в этом убедится, тем будет лучше для всех нас.

Сказать, что мадемуазель Леусуа была без ума от счастья, когда часом позже Элизабет высадилась у ворот ее дома со всем скарбом, было бы преувеличением. Девушка захватила даже походную кровать и такое количество продуктов, что их хватило бы, чтобы пережить длительную осаду. Добровольная сиделка принесла с собой также свою непоколебимую жизнестойкость и природную нежность, в которых так нуждался больной. Но старая повитуха все же невольно вздрогнула, когда Элизабет страстно ответила на заданный вопрос:

— Но как же его не любить? Он так похож на папу!

— Если ты приехала сюда, чтобы сказать мальчику об этом, лучше сейчас же уезжай обратно! И в дальнейшем помалкивай!

— Но… почему? Ему неприятно?

— Это еще слабо сказано! Пойми меня правильно, Элизабет! Год за годом его мать видела, как рядом с ней растет точная копия твоего отца, она постоянно напоминала об этом несчастному мальчугану, а тот, в свою очередь, все больше и больше хотел быть похожим на самого себя. Поэтому прекратите радоваться их сходству, это его удручает. В противном случае готовьтесь к его новым подвигам!

Элизабет некоторое время молчала, тщательно взвешивая все услышанное. Анн-Мари была их старым и мудрым другом, заменила Адаму и ей бабушку. Наконец девушка скинула широкую черную накидку, которую надевала часто, как и все местные женщины, и появилась перед Анн-Мари в белом, хрустящем от крахмала фартуке, повязанном поверх платья.

— Ну хорошо, — вздохнула Элизабет и обняла старушку, — пора хоть кому-то в семье наконец поумнеть… Боже, ведь мы были буквально на грани катастрофы! Ну а теперь скажите, как мне помочь вам вылечить мальчика… и научить его любить нас.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ВИЗИТ ИЛИ АТАКА

Глава VI

С РОЖДЕСТВОМ!

Семья Тремэнов и присоединившийся к ним Франсуа Ньель вошли в церковь в Сен-Васт-ла-Уга вместе со звоном колоколов, приглашавших к соборной обедне. Это было целое событие: обычно обитатели Тринадцати Ветров посещали службы в Ла Пернеле. Пришедшие в церковь раньше них повернулись на своих скамьях, чтобы лучше рассмотреть семейство. Послышалось шарканье ботинок, шелест платьев, супруга месье Лебарона, нотариуса, чуть не свернула себе шею, чтобы как следует разглядеть вновь прибывших из-под обилия фиолетового панбархата и черных, приколотых к шляпке перьев, которые делали ее похожей на лошадь, запряженную в похоронные дроги.

Тремэны степенно прошли к скамье, которую кюре Жан Бидо предоставил в их распоряжение. Гийом решил воспользоваться торжественным празднованием Рождества Христова, чтобы «официально» представить своего сына Артура. Его появление вызывало пока сплошные кривотолки, поскольку мало кто мог похвастаться, что видел мальчика. Среди горожан ходили самые фантастические слухи, так или иначе касающиеся всем известного факта: мальчик спас своего сводного брата, когда обоих выбросили в открытое море бандиты, захватившие парусник в Барфлере. Догадки по поводу причин случившегося были самые разные, и воображение уносило горожан все дальше и дальше, особенно после того как юные беглецы рассказали о намерениях заговорщиков и полиция Сен-Васта вовремя предупредила власти Гавра. Украденное судно нашли, покушение на Первого консула было предотвращено, но, к сожалению, поймать бандитов не удалось.

Порой недобро судачили о семье Тремэнов. Сен-Васт имел свой контингент ядовитых гадюк, глупцов и завистников, которые из себя выходили по поводу незаконнорожденного, чья мать — англичанка — только что умерла. Злые языки осуждали появление мальчика в Тринадцати Ветрах, о матери его распускали самые чудовищные слухи: шпионка, несколько лет прожившая в Нормандии, куртизанка, которую Гийом встретил в Париже, великосветская дама, бывшая любовница принца Уэльского, у которого Тремэн ее похитил. От Тремэна всего можно ожидать, человек он в высшей степени странный. Слухами обменивались шепотом, прикрыв рот рукой, никто не хотел иметь дело с человеком настолько же богатым, насколько грубым.

К счастью, клеветников была лишь небольшая горстка, большинство присутствующих дружескими, нередко умиленными взорами встречали небольшой кортеж. Впереди — Гийом в черном фраке с бархатным воротником, скрытым под широким, тоже черным пальто, в руке — треуголка, другую руку он подал дочери. Элизабет выглядела очаровательно в бархатном, цвета незрелого миндаля рединготе с отделкой из горностая, на завитых, как всегда, не очень послушных волосах шапочка из того же меха. За ними следовали Адам и Артур, оба специально, чтобы подчеркнуть их родство, одетые в костюмы из черного бархата, которые на самом деле только подчеркивали их непохожесть: Артур был выше и худее, с вполне сформировавшимися чертами лица, да и выглядел он гораздо старше. Внешний вид мальчика посеял новые сомнения и загадки: это, конечно же, сын Гийома, но когда же тот успел?

Мальчик выглядел ровесником Элизабет, и присутствующие тут же принялись размышлять, а не оставил ли Тремэн свою англичанку, чтобы жениться на «малышке Нервиль». И ну шептаться, ну хищно глазеть в сторону семейства, которое чинно усаживалось на скамью. Досталось и Франсуа Ньелю, приехавшему в Тринадцать Ветров два дня назад. И подумать только! Канадец! Все равно что дикарь!

Но Франсуа слухи и сплетни интересовали мало. Он улыбался направо и налево, счастливый оттого, что встречает Рождество в компании своего лучшего, самого старого друга, и, может, немножко оттого, что вновь находится на земле Нормандии, откуда один из его предков уехал в Канаду вместе с месье Шампленом. Уехал, потому что любил путешествия и приключения, а может, из-за того, что боялся правосудия — то ли он подделывал кости, то ли играл краплеными картами. Николя Ньель был родом из Ко, а не из Котантена, но это не имело значения — это была все та же прекрасная и гордая Нормандия, земля, взрастившая покорителей Канады, родина отважных мореплавателей!

Франсуа с энтузиазмом присоединил свой низкий голос к голосам верующих, запевших «Приди, дух творящий…». Появился аббат Бидо в великолепном новом нарамнике из белого атласа — подарок от дам города, — а вместе с ним певчие, помощники аббата внесли кадило.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…

Месса началась. Артур воспользовался этим, чтобы как следует поразмыслить, дать свободу воображению. С сегодняшнего утра для него действительно началась новая жизнь…

Мальчик прекрасно понимал, что все взгляды устремлены именно на него, но он не чувствовал ни стеснения, ни скованности.

Мадемуазель Леусуа не раз внушала ему, пока он жил в ее доме:

— Мнение других — тех, кто тебе безразличен, я имею в виду, — не имеет никакого значения. Важно жить в согласии с самим собой и с теми, кого любишь… и кто тебя любит.

Поэтому отношение и чувства разглядывающих его людей нисколько не заботили мальчика. Важна была ободряющая улыбка старенькой Анн-Мари — старушка сейчас занимала самое большое место в его сердце.

Как она и обещала, Анн-Мари действительно стала ему другом. И даже больше, чем другом! Благодаря ей незаконнорожденный сын Мари-Дус понял наконец, что такое бабушка. Оказалось, что это вовсе не высокомерная надзирательница, как мадам Вергор дю Шамбон, к которой мать имела как-то неосторожность его отвезти, а добрая, радушная, опытная и мудрая женщина с сердцем, полным всепонимающей любви. Рядом с таким человеком всегда тепло и уютно…

Как же чудесно постепенно, шаг за шагом вновь набирать силы, лежа в тени под ситцевым балдахином и вдыхая аромат яблочного варенья, которое тихо булькает на плите, или жарящихся пирогов, или груш, запеченных в слоеном тесте. Так, должно быть, пахнет в раю! Артур прожил у Анн-Мари самые волшебные дни в своей жизни.

В течение всей болезни рядом с мальчиком находилась и Элизабет. Она играла с ним в шахматы, рассказывала о своих друзьях, о своей семье и о Тринадцати Ветрах. Они вели долгие беседы возле камина, и Артур смотрел, как огонь пляшет на ее рыжих волосах. Все преграды рухнули, и мальчик привязался к сестре: так птица, потерявшаяся посреди бури, вдруг чудом находит тепло чужого гнезда. Очарование нежной горделивой девушки завораживающе действовало на Артура, и у него было лишь одно желание — не двигаться, не шевелиться, вечно оставаться рядом с ней.

Не забывал мальчика и большой дом в Тринадцати Ветрах. Взгромоздившись на самую спокойную лошадь из тремэновской конюшни, каждый день приезжал Джереми Брент. Он привозил книги, и они читали их вслух, а затем оживленно обсуждали за чашкой чая и бесчисленного количества тартинок с маслом. Почти каждый раз Брента сопровождал Адам, сидя позади него на крупе лошади.

Во время первого визита подрастающий ученый решил сразу же разрядить атмосферу, направился прямо к кровати больного и заявил:

— Я пришел просить у тебя прощения за то, что убежал из дома, когда ты приехал. Получается, я тебя оскорбил, а ты этого совсем не заслуживаешь. И ты в ответ на это спас мне жизнь, не дал утонуть. Теперь я спрашиваю, хочешь ли ты после всего, что я тебе сделал, быть моим братом. Если не хочешь, я все прекрасно пойму и не буду на тебя в обиде…

Всю эту длинную тираду Адам произнес на одном дыхании, а в конце, как завершающий аккорд, испустил глубокий вздох. Он покраснел, речь стоила ему немалых усилий, и выглядел Адам так забавно, что Артур рассмеялся, а затем протянул ему руку:

— Конечно, хочу! Решено: будем настоящими братьями!

Элизабет думала, что мальчики обнимутся, но ни один, ни другой не сделал первого шага, считая, что объятия — дело женское и не пристало закаленным в боях искателям приключений опускаться до таких пустяков. Ну что ж, отныне у мальчиков будет много времени, чтобы научиться жить вместе.

Приходили друзья: рыбаки со «Святого Петра» — баркаса Каласов, старый Луи Кантен с семьей, семьи Бодо, Госслен и, конечно, Потантен и Клеманс — они приезжали на базар и обязательно заходили навестить Артура. Частым гостем в доме стал и доктор Аннеброн, и не только по медицинским соображениям. Никогда домик на улице Помье не видел еще такого нашествия народу, но Анн-Мари только радовалась этому. Как и Жан Калас, она думала, что все, может быть, начнется сначала.

Гийом, пожалуй, был на улице Помье самым редким гостем. Анн-Мари убедила его, что так будет лучше. На следующий день, после того как мальчиков нашли и когда Артур все еще лежал без сознания, Гийом долго беседовал с мадемуазель Леусуа, и та пересказала, о чем мальчик шептал в бреду.

— Когда ему будет лучше — а ему обязательно будет лучше, это закаленный паренек! — постарайся не надоедать ему сразу же своими визитами, повремени.

— А он не обидится?

— Нет. Ты можешь рассчитывать на меня и на свою дочь: мы постараемся внушить Артуру, что он — не ты, а ты — не он… Мы подготовим его ко встрече с тобой.

— Что, по-вашему, я должен ему сказать?

— Правду о себе и его матери. Он достаточно взрослый, чтобы выслушать вашу историю и понять. А потом предоставь говорить своему сердцу — нет на свете лучшего адвоката…

Но чтобы ребенок не беспокоился и не подозревал, что отец бросил его, было решено сказать Артуру, что Гийом, удостоверившись, что он вне опасности, уехал по неотложным делам в Гранвиль.

Однако наступил наконец день, когда отец и сын встретились лицом к лицу, они сидели вдвоем у камина, Анн-Мари специально увела Элизабет на базар.

— Он жестче, чем я думала, — шепнула девушка на ухо отцу, переступая порог дома, — но все же попытай удачи…

Глаза мальчика все еще выражали явную враждебность к Тремэну. Гийом поостерегся дотрагиваться до сына или пожать ему руку, он просто грустно улыбнулся, поставил стул поближе к камину, сел на него верхом, как, может быть, делали в старину рассказчики, и начал:

— Я пришел рассказать тебе одну историю. Историю про маленькую девочку и маленького мальчика…

— Я ее знаю. Мама мне этой историей все уши прожужжала.

— Она не могла тебе рассказать все. Да и я не знаю того, как она жила в годы нашей разлуки. Ты готов слушать?

— Почему бы и нет?

Гийом говорил долго, прерываясь только для того, чтобы помешать угли или подкинуть полено в огонь. Он раскрыл двенадцатилетнему сыну всю свою жизнь с момента встречи с Мари в снежном сугробе внизу улицы Святого Людовика в Квебеке и до того страшного дня, когда он вынужден был попрощаться с ней в малой гостиной замка Мальмезон в Рюэле. Не упомянул он только о неверности своей супруги: нужно, чтобы Артур, как и Элизабет и Адам, считал Агнес Тремэн благородной женщиной. Артур не раскрыл рта в течение всего рассказа…

Окончив, Гийом встал со стула:

— И вот еще что — самое главное: я любил твою маму, я и сейчас… люблю ее… Ну так почему же мне не любить тебя, моего сына, плод нашей огромной любви? У меня не было возможности растить тебя, заботиться о тебе, и я всегда очень сожалел об этом. Ну что ж, я устал бороться и решил предоставить тебе свободу выбора.

— У меня есть выбор?

— Да, и, предлагая его тебе, я никоим образом не нарушаю последнюю волю Мари. Если ты согласен стать моим сыном, ты действительно станешь им и получишь с моей стороны все: ласку, нежность, заботу, защиту, но и строгость в случае необходимости. Я не прошу тебя любить меня. Ты не первый сын, ненавидящий своего отца, но в остальном предлагаю тебе играть честно и в соответствии с обстоятельствами…

— А если я откажусь, вы отправите меня в Англию?

— Нет, потому что твоя мать, уверенная, что ты будешь там постоянно подвергаться опасности, просила ни в коем случае этого не делать. Помнишь, в Лондоне я познакомил тебя с Франсуа Ньелем, он приедет справить Рождество вместе с нами. Это самый прекрасный человек на земле, но у него нет сына. Ты можешь отправиться с ним в Канаду, это наша общая родина. Я знаю, Франсуа сделает все, чтобы тебе у него было хорошо. Но в любом случае, что бы ты ни решил, знай — ты Тремэн и имеешь те же права на мое наследство, что и Элизабет, и Адам…

В течение нескольких мгновений в комнате раздавался только стук медного маятника на больших стенных часах, такой же медленный и строгий, как стук могучего сердца. Затем Артур тихо спросил:

— Должен ли я ответить сейчас же?

— Нет. Можешь подумать. Но до того лишь дня, когда Франсуа приедет в Тринадцать Ветров. Последнее, и я ухожу: не забывай, если ты все же решишься нас покинуть, мы все будем сожалеть и, быть может, тосковать…

Схватив трость и шляпу, Гийом быстро вышел, чтобы скрыть волнение. Ему хотелось заключить в объятия этого маленького упрямца с глазами Мари-Дус… О, эта пытка неизвестностью, как долго продлится она?!

Артур позвал его через два дня. Гийом пришел порядком встревоженный, но если он ожидал длительных объяснений и выворачивания души наизнанку, то ошибался — Артуру это было чуждо.

Мальчик сидел там же, возле камина, но на этот раз с иголочки одетый, на коленях у него возлежала кошка по кличке Левкой.

— Отец, — заявил он с чисто британской выдержкой, что вовсе не помешало Гийому принять это слово, как подарок Небес, — я выздоровел. Не думаете ли вы, что мне пора возвращаться домой?

Слишком взволнованный, чтобы говорить, Тремэн скинул кошку с колен сына, взял мальчика за плечи и поставил его рядом с собой, затем на мгновение с силой прижал к себе, пытаясь сдержать радость и одинокую мужскую слезу. Отпустив мальчика, Тремэн направился к двери.

— Тринадцать Ветров ждут тебя… Мы все тебя ждем! Я пришлю за тобой карету.

— Я хотел бы вернуться верхом.

Гийом улыбнулся. Да мальчишка на него похож еще больше, чем он думал!

— Ну конечно! Я пришлю Дагэ с Селимом…

Встреча прошла грандиозно. Элизабет и Адам встретили Артура у въезда в усадьбу и проводили до парадного крыльца, где Гийом пожелал мальчику счастливого возвращения. Затем был праздничный ужин, мадам Белек приготовила восхитительное суфле из омаров, которое стряпала только в особо торжественных случаях. Пили шампанское и даже произносили тосты, особую оценку и аплодисменты вызвал тост Джереми Брента, произнесен он был не очень четко, но зато с чувством. Отныне никто не сомневался: Брент счастлив в Тринадцати Ветрах. Гийом решил, что он будет учить и воспитывать обоих мальчиков, и эта перспектива наполнила радостью сердце юного наставника.

Со следующего дня в Тринадцати Ветрах начнется повседневная жизнь, и Артуру придется привыкать к ней…

Сидя в церкви между Элизабет и Адамом, Артур почти не следил за торжественной церемонией, размышляя обо всем, что произошло за последние несколько недель. Мать воспитывала его в любви к Богу, и мальчик действительно его любил, но это вовсе не мешало ему изнывать от скуки во время месс, за исключением тех случаев, когда пение и музыка трогали его сердце. Особенно ему нравился орган.

К сожалению, орган в церкви Сен-Васта, подаренный ей аббатом Фекампом, сильно пострадал во время Революции. Как, впрочем, и все здание, и, несмотря на гирлянды из омелы и огромные охапки остролиста, которыми женщины постарались замаскировать раны, церковь выглядела плачевно, так же как и обезглавленные, обезображенные статуи. Напротив, заалтарная картина с изображением Троицы почти не пострадала, ее, конечно, запачкали, осквернили, но при этом почти не тронули. У санкюлотов просто не хватило времени, чтобы снять ее, разбить и сжечь на костре, как они поступили с фигурой распятого Христа, венчавшей первоначально арку у входа на хоры. Рядом с фигурой Христа проходила галерея, служившая, как и во всех церквах Котантена, местом проведения торжественных церемоний: под распятием собирались свадебные процессии, здесь же в день похорон устанавливали гроб с телом покойного.

Но, несмотря на убогое убранство церкви, в мессе все же было свое очарование. Воздух наполняли ароматы свежей зелени, ладана и воска, которым натерли скамьи. Гимны в честь Рождества, которые не очень стройно, но зато с энтузиазмом выводили горожане, порой достигали подлинного величия. Артур знал несколько гимнов, но пел настолько фальшиво, что воздержался присоединять к поющим свой голос. Это позволило ему внимательно понаблюдать за собравшимися в церкви прихожанами. Многие лица ему были уже знакомы, но рядом с одной из колонн он заметил двух женщин, весьма его заинтриговавших. Во-первых, потому, что, несмотря на огромное стечение народа, им все же удалось держаться на некотором расстоянии от толпы, во-вторых, потому, что их траурные одежды и вуали из черного крепа резко выделялись на фоне белоснежных нормандских чепцов, которые так красили местных женщин. Неф походил на поле белых цветов, среди которых кое-где торчали грустные шляпки и непокрытые головы мужчин в голубых свежеотглаженных воскресных блузах и с круглыми шляпами, величественно прикрывающими животы.

Среди прихожан были и другие женщины в трауре, но эти две производили впечатление какой-то таинственной грусти, чем пробудили в мальчике любопытство. Он тихонько ударил Элизабет локтем в бок. Она тотчас наклонилась к нему, не отрывая, впрочем, глаз от молитвенника:

— Что случилось?

— Две женщины в черном, вон там, возле второй колонны… Кто они?

Девушка подняла глаза, посмотрела, затем покачала головой и одновременно пожала плечами.

— Понятия не имею! Впервые вижу! Но мы редко ходим к мессе в Сен-Васт. А почему они тебя заинтересовали?

— Не знаю. Какие-то они… странные.

— Скажешь тоже!

Гийом вскинул брови, и на этом их диалог прервался. Но Элизабет улучила все же момент и шепнула:

— Спросим у мадемуазель Анн-Мари. Она здесь знает всех.

Последнее благословение, и верующие высыпали на паперть. Служба как началась, так и окончилась звоном колоколов, только небо очистилось от туч, и солнце весело освещало небольшую толпу, поджидающую выхода Тремэнов: фермеры, рыбаки, знатные горожане, друзья и просто знакомые, бывшие военные и городские кумушки — все хотели поболтать с Тремэном. Гийом тем временем, задержав Артура, благодарил кюре за прекрасную проповедь, из которой мальчик не запомнил ни единого слова, и за добрые слова приветствия новому члену их семьи. Артур буквально приплясывал от нетерпения, так хотелось поскорее поговорить с мадемуазель Леусуа, которая в сторонке болтала с Франсуа Ньелем, Элизабет и Кантенами. Артур не сводил глаз с заинтересовавших его особ, они медленно удалялись от церкви, та, что повыше, поддерживала приятельницу. Женщины подошли к двуколке, возле которой мирно жевала сено привязанная к дереву крепкая лошадка. За все время, что Артур наблюдал за ними, дамы ни с кем не обмолвились словечком.

Та дама, что поддерживала подругу, помогла ей подняться в двуколку, затем села рядом и, прежде чем взять в руки вожжи и кнут, откинула с лица длинную траурную вуаль. Взору Артура предстала пожилая седеющая женщина с настолько обыкновенным, ничего не значащим лицом, что мальчик, сам не зная почему, почувствовал разочарование. Впрочем, больше ему ничего не удалось рассмотреть — двуколка свернула по направлению к Главной улице.

— А почему вторая не подняла вуаль? — воскликнул Артур, не отдавая себе отчета в том, что думает вслух. В это время Гийом подвел сына к нотариусу и его жене и ему даже пришлось слегка встряхнуть Артура:

— Артур, обрати, наконец, на нас внимание. Мадам Лебарон спрашивает, нравится ли тебе в наших краях.

Мальчик, сконфузившись, покраснел как рак.

— Тысяча извинений, мадам… Я… мне… кажется, я немного отвлекся…

— И я даже могу вам сказать из-за кого, — сказал с улыбкой нотариус. — Хотя это более чем странно: в вашем возрасте заглядываются на хорошеньких молоденьких девушек, а не на пожилых особ. Вообразите, дорогой Тремэн, ваш сын пожирает глазами ваших новых квартиранток.

Гийом чуть повернулся, чтобы посмотреть, о ком идет речь.

— А, сестры Може! Не вижу в них ничего интересного. Две старые девы, у них какое-то большое горе, как я понял, они подыскивали уединенный домик, чтобы в стороне от городского шума предаваться своим воспоминаниям. Так что совершенно банальная история.

— Я не согласна с вами, месье Тремэн, — жеманно проговорила мадам Лебарон, изо всех сил пытаясь помешать ветру унести ее шляпку с перьями. — Вы только что произнесли слова, способные взбудоражить воображение: большое горе, уединенный домик, жизнь в стороне. Если человек любопытен, он тотчас задастся вопросом: в чем же подноготная этого дела?

— Месье Лебарон, несомненно, знает больше меня, ведь именно он посоветовал мне сдать домик каторжника этим дамам…

Если Гийом думал, что удовлетворит любопытство сына, то он глубоко заблуждался. Слишком захватывающе было название домика…

— Домик каторжника? А что это такое?

— Обязательно расскажу. Это замечательная история, связанная с нашей семьей.

— Во всяком случае, — вновь вмешалась в разговор жена нотариуса, — не понимаю, почему эти дамы приехали к мессе сюда. Домик каторжника, если мне не изменяет память, находится на Морсалинских холмах, в сторону горы Эмери, там есть своя церковь. Вы обычно ходите на службы в Ла Пернель, и это вполне понятно, он рядом с Тринадцатью Ветрами. Сегодня вы вместе с нами по особому случаю. Ну а почему эти две старые девы здесь?

Гийом почувствовал, что на него посыплется сейчас град вопросов. Не желая пускаться в рассуждения, он решил положить им конец:

— Кто знает? Даже тем, кто избрал одиночество, случается по тем или иным причинам выбираться на люди. Рождество и Пасха — самые крупные церковные праздники. К тому же, — добавил он с улыбкой, — с тех пор как Департамент решил присоединить Ридовиль к Сен-Васту под общим названием, мы превратились в город с трехтысячным населением. Поэтому сюда стекается много народу… А теперь извините, мы вынуждены покинуть вас. Холодает, мои дамы могут замерзнуть.

На этом и расстались. Толпа на улице почти рассосалась, люди спешили домой, к накрытым столам. Тремэны и мадемуазель Леусуа поспешили к ожидающей их карете, в Тринадцати Ветрах ждали гостей. В карете они нашли спящего без задних ног Адама. Будущий ученый едва дослушал мессу, пытаясь держать глаза открытыми, а затем нашел укромный уголок и заснул.

Предыдущей ночью тихоня Адам вновь предпринял вылазку, о которой впоследствии поостерегся кому бы то ни было рассказывать. Сказавшись нездоровым, во всяком случае, слишком усталым, чтобы пойти к полуночной мессе в Ла Пернель, он получил от Гийома разрешение остаться дома. А на самом деле улизнул, как только увидел, что все ушли.

Недалеко от поместья в глубине леса лежал огромный камень — менгир, как говорили в Бретани, — который вместе с многочисленными другими камнями, разбросанными по всему полуострову, свидетельствовал о том, что на Котантене в древности были кельтские поселения. Аббат Ландье однажды имел неосторожность рассказать своим ученикам следующую легенду: в полночь на Рождество с первым ударом часов огромные камни приподнимаются, открывая под собой в недрах земли несметные сокровища. Тот, кто хочет завладеть ими, должен действовать быстро, так как с двенадцатым ударом камни встают на место. И тем хуже неосторожному, которого заворожит золотой мираж!

Эта легенда заворожила сердца Адама и его друга Жюльена де Ронделера около года назад. Особый интерес к этой истории испытывал юный де Ронделер, поскольку с началом беспорядков в стране его отец, хозяин замка Эскарбосвиль, попал в затруднительное финансовое положение. Гийом подобных проблем не знал, поэтому Адама привлекала скорее романтическая сторона легенды, прекрасно сочетающаяся с его ненасытной жаждой открытий. Мальчики назначили встречу возле менгира[9] за несколько минут до полуночи. Жюльену было далеко до изобретательности друга, поэтому к мессе он не пошел под тем же предлогом, что и Адам.

Но то ли предлог показался его семье пустяковым, то ли еще по какой причине, которые нередко нарушают самые отлаженные планы, Жюльен на встречу не явился. Адам был, естественно, разочарован, но решил философски смотреть на вещи и в одиночку дожидаться полуночи, спрятавшись за кустом остролиста, который он уже давно заприметил. И тут наш юный искатель приключений услышал шаги, они приближались к нему и вовсе не походили на шаги Жюльена.

Сначала Адам почувствовал досаду, что золото под менгиром ищет не он один, но его недовольство быстро переросло в настоящий страх. Голоса приближающихся людей были грубыми, даже вульгарными, и разговор их вызывал тревогу.

— Ты уверен, что встреча здесь? — спросил один.

— Уверен! Шеф сказал: «У менгира в полночь, когда все эти придурки бормочут „Отче наш“». Мы, кажется, первые, надеюсь, остальные не заставят себя ждать.

— Ты случайно не знаешь, куда идем?

— В Этупен, но я не уверен. Ты не угостишь меня табачком?

Да, эти явно быстро отсюда не уйдут. Адам решил, что пора сматывать удочки. Какое уж тут золото! Займемся им на будущий год. Тихо, как только мог, мальчик начал выбираться из-за куста, служившего ему прикрытием, но зацепился ногой за плющ, споткнулся и упал, не больно, но зато с шумом.

— Слышал?..

К счастью, в это время вновь раздались шаги. Адам быстро поднялся и, не раздумывая и не разбирая дороги, бросился прямо вперед. Главное — убежать как можно дальше от лесных разбойников. Когда наконец, выбившись из сил, едва дыша, он остановился, то понял, что находится от Ла Пернеля гораздо дальше, чем ему бы хотелось. Он не заблудился, нет — Адам так хорошо знал окрестности, что не потерялся бы и посреди самого густого леса самой темной ночью, — но, когда он наконец добрался до дома, было уже очень поздно, и он смертельно устал. К счастью, ворота еще были открыты. Тремэны, видно, собрались слегка перекусить после мессы, в столовой горел свет, из кухни доносилась веселая суета.

Адам по-кошачьи бесшумно пробрался в свою спальню, наспех разделся и лег под одеяло, но был так возбужден, что, несмотря на крайнюю усталость, никак не мог заснуть. Именно поэтому чередование молитв и песнопений во время торжественной церемонии в церкви Сен-Васта подействовало на мальчика, как хорошее снотворное. Адам спал так крепко, что ни у кого из Тремэнов не поднялась рука разбудить его. Особенно у Артура, его сейчас занимали совсем другие мысли. Едва усевшись, он тут же попросил рассказать про домик каторжника и сестер Може. Поспешность, с которой Артур жаждал узнать эту историю, заставила Гийома улыбнуться:

— Сестры Може тебе явно понравились. На самом деле мне и рассказывать-то особенно нечего.

Действительно, ничего особенного. Сестры приехали из Бэйе вместе с отцом, который некогда исполнял в городе обязанности судьи. Мать их умерла очень молодой. Сестер звали Селестина и Евлалия, старшая взяла на себя обязанности хозяйки, пытаясь заменить в доме мать, младшая же долго колебалась между тем, принять ли ей постриг или выйти замуж. В этом тихом и мирном, живущем прошлым городке было несколько монастырей, но великолепный храм — впрочем, чересчур большой для такого маленького городка, — казалось, стоял прямо посреди зеленых лугов, на которых пощипывала травку вся окрестная домашняя живность. Евлалия была помолвлена, когда над этим тихим безоблачным миром пронеслась революционная буря. Удивительно, она не повредила храмы, но не пощадила людей.

Отца убили. Сестрам удалось бежать, но по дороге они попали в засаду и обе пострадали, особенно серьезно была ранена Евлалия. О судьбе ее жениха месье Лебарон не знает ничего.

Не знает и о том, что сестры делали с момента бегства из Бэйе вплоть до весны 1802 года, когда их нотариус написал своему коллеге в Сен-Васт, спрашивая, нет ли у него на примете уединенного домика, который сдается на устраивающих его клиенток условиях.

— Ну а остальное вы знаете, — сказал в заключение Гийом. — Сестры поселились в Морсалине в конце лета и по сей день живут там. Больше вроде и сказать нечего. Ну а любопытным придется ждать до завтра, чтобы узнать историю каторжника, имя которого осталось связанным с этим домом.

Артур, конечно же, горел желанием узнать историю каторжника, но не посмел настаивать, ему на выручку, лукаво улыбнувшись, пришел Франсуа Ньель.

— И ты даже не попытался узнать подробности этой истории, Гийом? Однако жизнь этих женщин похожа на настоящий роман. Почему, например, одна из них никогда не снимает вуаль? Может, по причине данного когда-то обета?

— Она никогда не поднимает вуаль на людях. Говорят, лицо ее сильно обожжено. Видимо, поэтому они и искали уединенное жилье. В доме кроме них живет только слуга, очень похожий на неуклюжего медведя.

— А лично ты хоть раз с сестрами Може встречался?

— Один раз, при подписании контракта. Да и видел только мадемуазель Селестину. Ну хватит вопросов! Дагэ, нельзя ли побыстрее! — крикнул он, высунувшись из окошка. — Мне хотелось бы прибыть раньше гостей. Нельзя ронять честь дома!

Честь Тринадцати Ветров не пострадала. Тремэны вернулись на десять — двенадцать минут раньше, чем карета мадам де Варанвиль подкатила к парадному подъезду. В карете сидели Роза и ее трое детей.

К радостному удивлению Элизабет, старший, Александр, вместе с матерью возвратился из Парижа отпраздновать дома Рождество. К великой, конечно же, радости Розы и обеих его сестер. Поездка к кузине Флоре оказалась неудачной, и приезд Александра несколько заглушил тревогу Розы и досаду.

Флора медленно, неотвратимо, с убийственной настойчивостью погружалась в мрачную, молчаливую, навязчивую скорбь, которая заставляла ее часами стоять возле могилы ушедшего в иной мир сына, и пресекала любую попытку помочь и утешить. Будь Флора королевой, она, как Сумасбродная Жанна, стала бы жить рядом с гробом, который бы ей каждый вечер открывали. Как бы там ни было, замок Суисн стал похож на мавзолей, и впервые в жизни нежная, заботливая Роза почувствовала себя беспомощной перед матерью, задавшейся целью разбередить свою рану, чтобы сделать себе еще больнее. Бугенвиль сам посоветовал Розе вернуться домой и не портить своим домочадцам Рождество ради той, которая отвергала всякое утешение.

— Весной я попытаюсь отвезти Флору в Бекетьер. Море всегда благотворно действовало на ее нервы. Хуже, во всяком случае, не будет. В том числе и для маленького Альфонса. Малыш страдает вдвойне: он потерял брата, а мать совсем забросила его.

— Может, мне взять его с собой на праздники? Ему будут рады и у нас, и в Тринадцати Ветрах…

— Спасибо за предложение, дорогая кузина. Мы все знаем и любим ваше доброе сердце. Но мне кажется, для Флоры лучше, если оба ее сына будут рядом с ней.

Роза вернулась в Варанвиль, несколько конфузясь от собственного счастья: с ней вместе ехал ее красавец Александр.

Гийом помог Розе выйти из кареты и был буквально сражен ее сияющим лицом. Глаза мадам де Варанвиль излучали такой прекрасный свет, что у Тремэна вдруг появилось странное ощущение: маленькая ручка, которую он держит в своей, — самый лучший рождественский подарок.

— Роза! — искренне, без ложного притворства воскликнул Гийом. — Вы очаровательны, как никогда. Боже, а какое платье! Что с вами случилось?!

Она повернулась кругом, как бы давая возможность оценить ее новый туалет, затем рассмеялась:

— Вас послушать, так обычно я одета безвкусно! Да, в столице я позволила себе несколько безрассудных походов по магазинам, но меня толкнули на это Александр и мадам де Бароден.

— И были правы! — одобрил Гийом ее выбор. Сочетание серо-сизого бархата с куньим мехом вновь превратило молодую вдову мадам де Варанвиль в прелестную, кокетливую, очаровательную Розу де Монтандр.

— Я весьма польщена мнением человека с безупречным вкусом, — вновь рассмеялась Роза. — Вы тоже великолепны, Гийом. Представьте мне скорее ваших сыновей!

— Сначала я представлю вам моего друга Франсуа Ньеля. Он единственный, оставшийся в живых, из моего канадского детства. Франсуа приехал ко мне два дня назад.

— Ну вот наконец хоть кто-то расскажет мне, каким маленьким мальчишкой вы были! Замечательно!

Роза звонко чмокнула Тремэна в обе щеки, затем подала ему руку, и они поднялись вверх по ступеням к ожидающим их обитателям Тринадцати Ветров. Роза и представить себе не могла, в какое волнение пришел Гийом от пары ее звонких, по деревенской моде, поцелуев. От нее исходил свежий и легкий аромат розы и вереска. Гийом решил отложить анализ своих впечатлений на потом, одно он знал твердо: сегодня он впервые чувствует себя счастливым с того самого дня, когда смерть Мари-Дус дохнула на него ледяным зимним ветром. Во время представления Франсуа Розе Тремэну тоже было о чем задуматься: глаза канадца восхищенно заблестели, а щеки слегка покраснели, когда он поклонился гостье, бормоча при этом что-то совершенно нечленораздельное. Франсуа производил впечатление сраженного ударом молнии. Ничего удивительного: эту восхитительную женщину нельзя было не полюбить с первого взгляда.

Уж на что у Артура был норовистый характер, и то мальчик замер при виде гостьи. Его отношение только еще раз подтвердило мысли Гийома. Роза с улыбкой протянула Артуру руки, и тот радостно пожал их, как будто знал ее всю жизнь, так естественна была его реакция.

— Для всех в этом доме я — тетя Роза. Надеюсь, буду ею и для вас, Артур Тремэн, и от всей души в самом скором времени жду вас в гости в Варанвиль.

И тут Роза добавила фразу, услышав которую, Тремэн решил, что потолок сейчас обрушится на их головы:

— Вы совершенно невероятным образом похожи на вашего отца…

О Небо, Артур продолжал улыбаться, как ни в чем не бывало. Он только ответил с хитрецой:

— Я впервые радуюсь при упоминании этого моего недостатка, благодаря ему я, возможно, заслужу вашу дружбу, мадам.

— Прекрасно сказано! — засмеялась Роза. — Складывается впечатление, что ваш сын гораздо очаровательнее вас, друг мой… Александр, Виктория, Амелия, подойдите! Знакомьтесь!

Пока дети здоровались и знакомились, Гийом вспомнил наконец, что он хозяин, и поторопился стряхнуть восторг и очарование, охватившие его при виде Розы. Он вдруг сообразил, что среди гостей кого-то недостает.

— А что вы сделали с мадам де Шантелу? — спросил он. — Вы ее случайно не потеряли?

— Ну что вы, конечно, нет. Она приносит свои извинения, Гийом, ее бросает в жар…

— Опять? Я считал, что революционный вихрь смел с лица земли ее маленькие несчастья. Во всяком случае, раньше она никогда не пропускала праздники.

— Ну как же раздражает порой ваша логика, друг мой! — проворчала Роза, чуть понизив голос. — Вы вынуждаете меня поведать вам, что на сей раз жар вызван несварением желудка. Сегодня после полуночной мессы у нас был скромный рождественский ужин. Конечно, ничего похожего на былые рождественские трапезы, но все же Мари Гоэль приготовила нам «тергуль»[10] с консервированными грушами и сметаной, и тетушка слегка переела. Вот вам результат: она нездорова, да к тому же в ярости, поскольку обожает стряпню вашей Клеманс. Может, про Клеманс тетушка сказала излишне громко и Мари все слышала? Впрочем, я не уверена…

— Вы приписываете ей чересчур черные намерения, — запротестовал Гийом и рассмеялся. — Чтобы вас наказать, я дам вам с собой две-три бутылки шампанского для нашей пожилой дамы. Ничто так не помогает излечиться от несварения.

В этот момент двое слуг под бдительным оком Потантена внесли хрустальные фужеры с пенящимся шампанским. Потантен специально нанял их в Монтебуре, там снова, как в былые времена, стихийно образовалась некая ярмарка слуг; только они собирались теперь не под статуей святого Иакова — ее отныне просто не существовало, — а возле ворот аббатства Звезды. Все возвращалось на круги своя.

Оба вновь нанятые слуги были родом из Сент-Мер-Эглиз, откликались на имена Кола и Валентин, были между собой в каком-то дальнем родстве, одному — двадцать, другому — семнадцать, и до сего дня не имели ни малейшего представления, что значит служить в большом замке. До сих пор они нанимались только пастухами, но выглядели неплохо и имели вроде бы легкий, уживчивый характер. И, как сказал мажордом, горели желанием проявить себя на новом месте. Потантен поклялся, что из юношей со временем выйдут образцовые слуги. Он одел их в зеленые с белым ливреи, что очень гармонировало с их свежим цветом лица. Понравилось Потантену и то, с каким усердием юноши слушали его наставления. Снискали они и симпатию мадам Белек, хотя было это совсем непросто: она все еще сожалела, что ее племянник Виктор, как и его напарник Огюст, бросил Тринадцать Ветров ради военной карьеры в рядах республиканской армии.

Искусная повариха встречала это Рождество в прекрасном расположении духа. Она чувствовала истинное вдохновение, готовя первый настоящий рождественский обед после смерти Агнес, к тому же у нее к Рождеству расцвела целая «плантация» гиацинтов.

Жители Нормандии известны очаровательной традицией: осенью хозяйки высаживают луковицы гиацинтов в фаянсовые горшки, специально производимые на фабриках в Руане, так что к Рождеству как раз распускаются цветы.

Конечно, во времена революционной смуты этот очаровательный обычай был слегка подзабыт. В первую очередь думали о том, как выжить, забот хватало и помимо цветов. Но уже три или четыре года назад Клеманс и Элизабет разыскали на чердаке прекрасные изделия семьи Потера, славящейся своей керамикой, а в этом году «урожай» превзошел все их ожидания: в обеих гостиных и в столовой, везде, где только можно, были расставлены лазоревые гиацинты. Их свежий аромат прекрасно сочетался с запахом горящих в камине сосновых поленьев. Убранные цветами комнаты имели такой очаровательный вид, что Роза в восторге воскликнула:

— Надо будет выспросить у Клеманс, как она растит цветы. Мои и вполовину не так хороши, как ее!

— Поспешив на помощь кузине, вы попросту выбросили из головы цветочные горшки, это вполне естественно, — заметил Гийом.

— Как мило с вашей стороны напомнить об этом! Я с удовольствием бы отдала все цветы моего сада за одну только улыбку на устах моей несчастной Флоры! — тихо проговорила мадам де Варанвиль и нахмурилась. — Если бы вы увидели ее, друг мой, то не узнали — наша королева роз чахнет день ото дня…

— Да, кстати! А что сталось с Жозефом Ингу? Я не получал от него известий. Он у Бугенвилей?

— Да. Он сделался тенью Флоры, или, вернее, того, что от нее осталось. Вы и представить не можете, как трогательна его верная любовь, не требующая ничего, счастливая уже тем, что ее терпят… Он часами на холоде стоит на кладбище, спрятавшись за чей-нибудь памятник, и следит за ней, готовый броситься на помощь по первому зову…

— Эта роль все же больше подходит мужу, не так ли?

— Ему и самому нужна помощь, но он посвятил себя заботам о других сыновьях и работе в Академии наук. К тому же Флора, целиком погрузившись в свое горе, кажется, вовсе забыла о существовании мужа, поэтому Бугенвиль даже рад, что есть надежный друг, незаметно наблюдающий за ней.

Одни за другими прибыли остальные гости: Ронделеры с сыном Жюльеном и аббатом Ландье, последний был в великолепной новой сутане и таком же новом пальто — старый его наряд от длительного использования даже как-то позеленел, новая же одежда буквально преобразила наставника Жюльена. Вслед за ними приехали маркиз де Легаль с женой и принесли с собой запахи, наряды и манеры старого режима, с которыми супруги не пожелали расстаться. Революция отняла у них земельные владения, но они все же не эмигрировали, сохранили некоторое имущество и, главное, прелестный дом в Сен-Васте и уже поэтому были счастливы. О чем еще мечтать в их преклонные годы, как не о том, чтобы доживать свой век среди добрых друзей и привычных вещей. Маркиз очень любил повторять эту мысль в промежутке между двумя затяжками, пачкая пеплом жабо. Табак был одной из его радостей в жизни, а маркиз так долго был лишен своей драгоценной «никотиновой травки».

Маркиз прибыл в Тринадцать Ветров в великолепном расположении духа и тепло пожал хозяину руку.

— Каждый приезд к вам — наслаждение, мой дорогой друг! А особенно на праздник Рождества Христова. Ах, какие же славные обеды устраивали вы раньше! Да, ряды наши, конечно, поредели; бедная маркиза Д'Аркур, а наша дорогая Жанна дю Меснильдо! Не говоря о вашей несчастной супруге. Поистине великая женщина! Сколько горя! — вздохнул он, а рука незаметно от него самого потянулась к подносу, который держал подошедший Валентин.

Оставив его потягивать шампанское, Тремэн подвел маркизу к одному из кресел, расставленных возле камина. В этом кресле как раз любила сидеть мадам дю Меснильдо. На мгновение Гийом вдруг явственно увидел ее. Хозяин Тринадцати Ветров часто вспоминал этих двух благородных дам, которые, по сути, помогли ему когда-то войти и вписаться в высшее общество Котантена. Обеих больше не было в живых, и никто не мог заполнить эту болезненную пустоту. Имена их были занесены в печально известный список «Валонской группы», составленный зловещим Лекарпантье в 1794 году. Их особняки были разрушены, разграблены, но все же первоначально закреплены за их владелицами, которых каждый день и в любую погоду заставляли выбираться из дома и принимать участие в «общественных трапезах», устраиваемых на Замковой площади. Но однажды их обеих, больных, вытащили из постели и отправили в Париж. Боясь, что женщины умрут раньше, чем взойдут на эшафот, их поместили в кабриолет, все же несколько более удобный, чем повозки, в которые затолкали семнадцать их друзей по несчастью. Маркиза д'Аркур и Жанна дю Меснильдо были как-никак личным трофеем Лекарпантье!

Их не казнили. «Валонская группа» прибыла в столицу 10 Термидора — только что был убит Робеспьер, пришел конец Террору. Но все же «палач Ла-Манша» сделал невозможное, чтобы заполучить их головы. Дамы были заключены в тюрьму, потом предстали перед Революционным трибуналом. Но члены трибунала стали теперь более осторожными и просто-напросто всех оправдали, а Лекарпантье вскоре сам последовал за своими жертвами, его поместили в самую страшную морскую французскую тюрьму — Бычий замок, омываемый водами Морлэкской бухты.

К несчастью, тюрьма окончательно подорвала здоровье Жанны дю Меснильдо. Ей было разрешено вернуться в Валонь, в ее великолепный особняк де Бомон, сильно пострадавший во времена Террора, — именно в одной из комнат этого особняка Жанну несколько месяцев держали взаперти по указанию Лекарпантье. Там мадам дю Меснильдо и скончалась 6 декабря 1794 года в возрасте тридцати семи лет.[11]

Мадам д'Аркур в описываемые времена было семьдесят три года, но она оказалась крепче своей кузины. Ни изнурительная дорога, ни тюрьма не смогли поколебать ее упрямое желание выжить. Более того, как только ее выпустили из тюрьмы Консьержери, вдова бывшего губернатора Нормандии подала жалобу в Комитет общественной безопасности, в которой обвинила валонских республиканцев в том, что они разграбили ее имущество. И мадам д'Аркур выиграла процесс! Ей дали бумагу, разрешающую вскрыть пломбы на опечатанном имуществе, и мадам д'Аркур поспешила домой собирать остатки того, что не успели разграбить. Она едва успела застать в живых Жанну дю Меснильдо. Похоронив кузину и придя в ужас от того, что стало с ее прекрасным городом, который называли «Нормандским Версалем», мадам д'Аркур вернулась в Париж в родовой особняк на улице де Лилль, где и умерла своей смертью в 1801 году.

Поручив мадам де Легаль заботам Розы и встретив троих офицеров из ближнего форта, Гийом подошел к группе детей, которая собралась вокруг Элизабет и Александра, впрочем, эти двое говорили только друг с другом, не замечая никого вокруг. Александр с видимым удовольствием рассказывал о своей парижской жизни — суровой, аскетичной в Политехнической школе и гораздо более приятной у мадам де Бароден. Говорил Александр порой излишне витиевато и красноречиво, и это было явно не по вкусу Артуру. Он хмуро смотрел на красавца юношу с русыми кудрями, которому вот-вот должно было исполниться шестнадцать и чьи речи так заворожили Элизабет, что она, казалось, забыла обо всех остальных. Она наслаждалась его рассказом, не интересуясь больше никем и ничем, чем сильно удручала своего новоиспеченного брата. И что только она нашла в этом фатоватом красавце? Артур уже, конечно, знал, что Элизабет и Александр родились в один день и давно и крепко дружат, а как только речь заходит о шалостях, то сплачиваются еще больше. Это вовсе не мешало им постоянно цапаться друг с другом, но в этот миг у Артура сложилось впечатление, что они впервые видят друг друга. В глазах Александра появилось нечто властное — теперь он был на полголовы выше подруги, — а смеющиеся глаза девушки смотрели более женственно, впрочем, сама она об этом и не подозревала. Но от проницательно-ревнивого взгляда Артура не укрылось ничего — Элизабет открывала для себя нового Александра, такого же близкого, как в детстве, и вместе с тем далекого. Он, конечно, не мог затмить образ юного светловолосого принца, который она хранила в самой глубине сердца, и в то же время Александр был неожиданно по-новому приятен ей.

Артуру не терпелось вмешаться и нарушить их прилюдную отстраненность, и он уже с трудом сдерживался, когда к детям подошел Гийом.

— Мадемуазель Тремэн, а ты не забыла случайно свои обязанности хозяйки? Я знаю, что вы вдвоем всегда обсуждаете интереснейшие и самые животрепещущие проблемы, но неплохо бы тебе обратить внимание на прибывших к нам дам. Ты даже не поздоровалась с мадам де Легаль. Как, впрочем, и с матерью Жюльена.

Элизабет слегка покраснела, рассмеялась, встала на цыпочки и поцеловала свежевыбритую щеку отца:

— Прошу меня извинить, но Александр рассказывает такие любопытные вещи! Как, очевидно, прекрасно жить в Париже!

— Меня уж, во всяком случае, ты в этом никогда не убедишь. Вы поговорите о Париже после обеда. Адам, ты еще долго собираешься висеть на этом стуле? Но… честное слово… опять он спит!

И действительно, сидя на низком стульчике между Амелией и Викторией, Адам потихоньку дремал, предоставив Жюльену одному развлекать обеих девочек. Мальчик подпрыгнул, когда отцовская рука сильно встряхнула его, открыл глаза, рот, толком со сна не понимая, где находится. Спасло его появление доктора Аннеброна, тот поздоровался со всеми по очереди, затем подошел к Гийому. Выглядел доктор крайне озабоченно.

— Извини за опоздание, Гийом, — сказал он, — боюсь, я принес плохие новости: они вновь взялись за свое!

— Кто это — они?

— Призрак Марьяжа или еще черт знает кто! Этой ночью они были в Этупене.

— Это… серьезно?

— Думаю, да. Убили четверых и начисто ограбили дом.

— Господи милосердный! Ну хоть на этот раз удалось напасть на след?

— Не более, чем в прошлый раз у Мерсье. Эти люди умеют так же заметать следы, как американские индейцы. Их надо застать на месте преступления.

— Или разворошить их осиное гнездо, а это, вероятно, еще труднее. Пойдем поговорим с Ронделером, может, ему какая-нибудь мысль в голову придет… На этот раз нужно серьезно заняться поисками.

Мужчины удалились. Адаму совершенно расхотелось спать. Теперь придется рассказать о своих ночных похождениях. Этупен! Он припомнил диалог, подслушанный у менгира. Он, конечно, подозревал, что лесные люди замышляли что-то недоброе, но ему и в голову не пришло, что дело так серьезно. Он просто обязан все рассказать. И чем скорее, тем лучше!

Адам молча встал со стула и, ничего не объясняя сидящим рядом детям, пошел искать отца.

— Адам, ты куда? — закричала маленькая Амелия. — Ты больше не хочешь спать?

— Нет! Мне необходимо поговорить с отцом. Извини меня!

И он молча, ссутулившись, удалился, как будто нес на своей спине груз всех грехов мира.

— Не знаю, что ты в нем нашла, — заметила сестре Виктория, скорчив презрительную гримаску. — Если он не спит, то ест, а если не ест, то читает древние фолианты. Его брат в тысячу раз интереснее.

— Только, к несчастью, не обращает на тебя внимания, как будто ты вообще не существуешь, — отпарировала задетая за живое Амелия. — В любом случае Адам мне будет нравиться всегда! Жюльен, правда, я права?

Жюльен, худой, хрупкий мальчик, застенчивый и даже несколько боязливый, полностью разделял вкусы своего друга, но на сей раз он не слушал Амелию, живо обсуждая с Александром — Элизабет все-таки ушла развлекать дам — свои успехи в учебе. Именно поэтому он не слышал, как белокурая Виктория с восторгом упомянула об Артуре. Восторги в адрес нового сына Тремэна ему бы вряд ли понравились: старшая дочка Розы уже давно тайно занимала его мысли.

Только-только Адам разыскал отца, как в зале появился Потантен и торжественно пригласил всех пройти к столу. Адам попытался остановить Гийома:

— Отец, я должен рассказать вам что-то очень важное…

— Раньше надо было просыпаться! Ты выбрал неподходящее время, я должен подать руку мадам де Легаль.

— Но это очень, очень важно! — Адам чуть не плакал. — Речь идет о… бандитах, о…

Но Гийом уже был далеко. Он поклонился пожилой даме, та в ответ очаровательно улыбнулась, и они первые церемонным шагом прошли в столовую. Несчастный Адам остался один у дверей гостиной между огромной камелией в кадке и увитой голубыми гиацинтами консолью, плохо представляя, что же ему теперь делать. Тут к нему и подошел Артур, весьма заинтригованный странным поведением брата.

— Что с тобой творится? Ты не голоден?

Адам поднял на него полные слез глаза:

— Нет! Мне кажется, я не смогу и кусочка проглотить…

— Заболел?

— Нет, но… Боже, ну почему отец не захотел меня выслушать? Я просто больше не в силах хранить про себя то, что знаю! Это ужасно!

Не задавая больше вопросов, Артур схватил брата за руку и потащил в вестибюль к большому фонтану из песчаника, установленному под лестницей, где гости мыли руки.

Там он взял мыло, вымыл руки, затем принялся искать полотенце.

— Рассказывай, быстро! У нас одна минута, максимум — две. Ну же, поторапливайся! Если то, что у тебя на сердце, так тяжело, лучше рассказать, и тут же почувствуешь облегчение.

Долго настаивать ему не пришлось. Адам быстро поведал брату о своем приключении, счастливый, что может теперь разделить груз ответственности. Адам знал, конечно, что Артуру вряд ли понравится его скрытность и то, что он утаил от него свои планы. Но мальчик больше чем когда-либо нуждался сейчас в дружеском участии, в том, чтобы его с пониманием выслушали. Артур же просто пожал плечами и подытожил:

— Это раз и навсегда отучит тебя пускаться в рискованные предприятия в одиночку, глупец! Теперь пойдем скорее к остальным!

— Ты постоишь со мной, пока я буду рассказывать отцу?

— Пойдем за стол. Давай пока помолчим. Пусть все спокойно насладятся стряпней Клеманс. Чуть раньше ты расскажешь, чуть позже — тех четверых убитых теперь не воскресить. Дай мне немного времени подумать…

В это время появилась Элизабет, которую отправили на поиски мальчиков.

— Что это вы тут делаете вдвоем? Ты случайно не забыл, Артур, что ты у нас герой дня?

— Мы… моем руки… Странно, что это ты вдруг вспомнила о «герое»?

Девушка вопросительно подняла брови:

— Что-то я не пойму…

— Десять минут назад ты о «герое» и не вспоминала! У тебя на уме был один Александр: гениальный Александр, великолепный Александр. Адам, ты идешь?

Элизабет была так удивлена реакцией брата, что задержала его, ухватив за рукав:

— Он тебе не нравится?

— Совершенно!

— Но почему?

— Слишком доволен собой! Настоящий павлин. Пойдемте, наконец, за стол, а то сейчас за нами пришлют целую делегацию.

Девушка медленно шла вслед за братьями. Резкая антипатия Артура к Александру сбила ее с толку. Она не понимала, как можно ненавидеть кого-то с первого взгляда. Однако еще прежде, чем окончится праздник, у нее будет возможность наблюдать похожую реакцию…

Обед удался на славу, приглашенные еще долго будут о нем вспоминать: запеченные в тесте омары, тюрбо в молоках карпа, филе куропаток с каштановым пюре, перепела в яблоках, эскалопы из печени с трюфелями и так далее, и так далее… Вечерело, за гостями стали прибывать кареты. Рождество — праздник семейный, гости Тремэнов начали разъезжаться по домам. Танцы тоже решили отложить на потом, например, когда Элизабет исполнится шестнадцать лет. Гийом собирался устроить по этому поводу настоящий бал, который будет, несомненно, первым в округе Сен-Васта за последние несколько лет.

Фонари карет один за другим исчезали в быстро надвигающихся сумерках, как будто гасли светлячки. Гийом поднялся в свою комнату переодеться для небольшой одинокой прогулки. Хотелось немного разобраться в своих мыслях, а заодно растрясти жирок после обильной трапезы. Он снял великолепно сшитую его портным одежду, сполоснул лицо в тазу с холодной водой, потом надел старую охотничью куртку из вытертого зеленого бархата и такие же старые, ставшие удобными от долгой носки сапоги.

Если бы не ужасная драма в Этупене, которая невероятно его угнетала, Гийом был бы полностью доволен прошедшим днем и тем приемом, который его гости оказали Артуру. Отныне его сын займет в их маленьком обществе место, которое ему по праву принадлежит, и никто, разве что кучка злопыхателей, не будет протестовать. И в первую очередь сам Артур. Бунтарь вписался в дом, который сначала не хотел признавать его родным, как камень в свою ячейку в стене, стал неотъемлемой частью Тринадцати Ветров. Мари-Дус там, где она сейчас находится, может быть спокойна — ее сын и человек, которого она горячо любила, отныне навсегда вместе. Гийом позаботился о том, чтобы сделать соответствующие изменения в завещании: Артур стал его официальным наследником так же, как и Элизабет, и Адам.

Гийом с нежностью и грустью вспомнил ушедшую в мир иной любимую. Нет, не ту Мари-Дус, чье лицо было искажено болью и страданиями последних дней, он вспоминал прекрасные часы их взаимной страсти, время, когда Мари блистала своей почти неземной красотой, а он сам от восхищения и любви забывал обо всем. Иногда даже об элементарной осторожности. Боже, как же они были счастливы! Больше, может быть, чем если бы жили вместе день за днем, когда супруги постепенно познают глубину характеров друг друга, чувства обесцвечиваются, а иллюзии гаснут. Они знали друг о друге только самое лучшее, самое замечательное, единственно верное, их любовь — подарок Судьбы, за что он никогда не устанет ее благодарить.

Гийом частенько пытался представить себе Мари живой, рядом с ним в этом доме, который так любил. И ни разу ему это не удалось. При первой же попытке в памяти вставало другое лицо, разгневанное, искаженное болью лицо Агнес — первая дама Тринадцати Ветров как будто пыталась помешать ненавистной сопернице завладеть своим домом. А может быть, сам Гийом подсознательно не допускал Мари-Дус в свой нормандский дом, он прекрасно знал, как его жена была привязана к Тринадцати Ветрам, откуда, ни минуты не колеблясь, выгнала его, хозяина, как-то вечером, не постеснявшись прибегнуть к ужасному, постыдному шантажу.

Странно, но в этот вечер из темных глубин памяти предстала перед ним не Агнес. Улыбка, ямочки на щеках, искрящийся, нежный взгляд зеленых глаз — Роза де Варанвиль, его давний и преданный друг, в которой сегодня он вдруг разглядел прелестную женщину. Как же очаровательна была она сегодня! Солнечный луч на рождественском застолье! От нее исходили жизненная сила и в то же время какой-то таинственный внутренний свет. И дело вовсе не в прозрачности ее кожи, милом трепете ресниц или веселом блеске глаз. Просто Роза была бесконечно счастлива, празднуя Рождество среди людей, которых всей душой любила. Франсуа Ньель, например, был совершенно ею очарован.

Гийом взял на этажерке трубку, набил ее, прикурил и несколько раз затянулся, глядя в окно на погружающийся в ночь сад. Он думал, что ответит Роза на предложение выйти за него замуж. Улыбнется, попросит дать время подумать или, решив до конца дней быть верной памяти погибшего мужа, просто откажет ему? Да, было бы интересно задать ей этот вопрос, но внутренний голос советовал Гийому еще немного подождать. Хотя бы для того, чтобы подольше сохранялась надежда. Безапелляционный отказ наверняка омрачит их дружбу.

Первоначально идея женитьбы на Розе принадлежала не ему, а Элизабет, и было это уже года три назад. Девочка очень любила тетю Розу и предпочитала ее своей матери. К тому же Элизабет всегда отличалась практичностью и уже тогда подумала, что если она выйдет замуж за Александра — а они были «помолвлены» почти с детства, — то Роза займет ее место в Тринадцати Ветрах, а она сама станет хозяйкой Варанвиля, который девочке очень нравился.

Поднялся ветер. Гийом любил такую погоду. Вместе с ветром его мысли уносились на границы его владений, туда, где по кромке моря зажигались маяки. Он взял плащ и вышел из комнаты. В доме еще раздавались отголоски праздничного приема: на кухне кончали мыть посуду, расставляли ее на полках. Потантен и двое новых слуг приводили в порядок гостиные и столовую, окончательно чистоту здесь будут наводить уже завтра. Есть сегодня уже вряд ли кто захочет, разве что Адам — его, казалось, невозможно накормить досыта, — поэтому перед сном домочадцы просто перекусят за кухонным столом. Гийом очень любил эти простые поздние трапезы на кухне возле пылающего камина, отдавая им явное предпочтение перед жеманными застольями. Он, конечно, и представить себе не мог, что в этот момент его сыновья, запершись в комнате Адама, горячо обсуждают создавшуюся проблему. Адам считал, что надо немедленно рассказать отцу о том, что с ним случилось в рождественскую ночь, Артур же был другого мнения.

— Я считаю, что нужно немного подождать, — настаивал он. — Завтра отец и его друзья будут держать нечто вроде военного совета. Если расскажем сегодня, они все тотчас ринутся к менгиру в поисках возможных следов и, чего доброго, все там сотрут и перепутают…

— Ну что за глупость! Ты забыл, у отца в Канаде был друг-индеец, он брал его с собой в лес. Конока научил отца идти по следу.

— Знаю, но подумай, когда это было? К тому же отец не охотник. Ты сам говорил, он редко принимает приглашения на охоту.

— Он просто не любит убивать животных. Но при чем здесь уроки Коноки, уж их-то он вряд ли забыл…

— Может, ты прав, но мне хотелось бы иметь несколько часов в нашем распоряжении, тогда завтра с утра мы бы навестили то место. Я тоже умею читать следы зверей…

— Уж не завелись ли в Англии индейцы? — ворчливо усмехнулся Адам. Ему не терпелось покончить с этим делом, пусть даже ценой взбучки, но чтобы в душе его вновь воцарился покой.

— Нет, насчет индейцев ничего не слыхал, но у нас в Астуэл-Парке был егерь, мы с ним подружились. Он часто брал меня с собой и многому научил. Неужели тебе не хочется еще раз вернуться к месту твоих подвигов, не призывая при этом целый свет вместе с собой?

— Х-хочется… конечно. Очень заманчиво… но потом мы расскажем?

— Расскажем, расскажем. Все от начала до конца. Может, эти месье еще будут тебе благодарны, если что-нибудь найдут. Послушай, что это? Не карета ли?

До ушей мальчиков донеслись звон колокольчиков, позвякивание удил, скрип колес. Они быстро вскочили и бросились к окну, Артур резко распахнул его.

— Боже! — воскликнул Адам. — Это что еще такое? Кто бы это мог быть, в таком экипаже?

В это время большая дорожная карета, сверху донизу нагруженная чемоданами и баулами, въехала во двор. Кучер, завернувшись в редингот с тройной пелериной, съежившись, сидел на облучке, из-под нахлобученной по самые брови шапки едва виднелось лицо, рукой он крепко держал четырех могучих ездовых лошадей. К экипажу уже спешили Проспер Дагэ и один из конюхов. Увидели наши юные наблюдатели и Гийома: трость в одной руке, трубка в другой, он неуверенным шагом спускался по ступеням, как человек, который больше не ждет гостей и которого удивляет и огорчает неожиданный визит. Потантен спешил вслед за хозяином, держа в руках огромный фонарь.

Почтовая карета — почти новая и, несомненно, комфортабельная — остановилась у подножия лестницы. Окошко опустилось, и в проеме показалась женская головка в элегантной шляпке с белой вуалью. Блики от фонаря играли в волосах цвета меди и золотисто-зеленых глазах. В это же время раздался теплый музыкальный голос:

— Тысяча извинений, дорогой дядюшка, за приезд в столь поздний час и без предупреждения, но при въезде в Валонь у нас сломалось колесо, и мы с трудом отыскали человека, который нам его починил. Что поделать — праздник! Конечно, мы могли бы переночевать и там, но мне очень хотелось вручить Артуру подарок именно сегодня, на Рождество…

Адам круглыми от удивления глазами уставился на брата:

— Мой дорогой дядюшка? Потом она говорит о тебе… Ты что, ее знаешь?

— Конечно, — проворчал Артур, — это моя сестра Лорна, одновременно — твоя кузина, в общем, она… моя сводная сестра…

— Что мне нравится в нашей семье, это то, что она разрастается день ото дня. Но послушай! У меня такое впечатление, что ты ей не рад.

— Да… нет, рад! Только… я не ждал ее так скоро. Она сказала, что приедет меня навестить, но вскоре после моего отъезда должна была состояться ее свадьба, я думал, она приедет гораздо позже. Но… черт побери! Она, кажется, сказала «мы»! Если Лорна привезла своего герцога — вот это настоящая катастрофа…

— Своего герцога? Она вышла замуж за герцога?

— Ну что ты рот разинул? Это самый страшный дурак, которого мне когда-либо приходилось видеть. Но он невероятно богат…

Адам чуть не вывалился из окна, рассматривая приезжих, затем повернулся к Артуру:

— Кроме кучера, мужчин больше нет. Только женщина, похожая на компаньонку.

Теперь Артур высунулся из окна. Внизу Гийом как раз помогал Лорне выйти из кареты. Сзади нее показалась женщина в черном, и мальчик с облегчением вздохнул.

— Благодарение Богу, это Китти. Она была горничной у мамы, я ее очень люблю. Побежали здороваться!

Глава VII

ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТВА…

За исключением Франсуа Ньеля, который накануне слишком налег на лучший шамбертэн Потантена и теперь, не раздеваясь, спал в своей постели, все обитатели дома, немного растерянные, высыпали в вестибюль и столпились вокруг двух дам, которым невозможно было отказать в гостеприимстве. Во-первых, потому, что это был один из традиционных обычаев Нормандии, и во-вторых, потому, что они представились родственницами. Даже если их приезд вызвал разноречивые чувства, от радости до некоторого раздражения. Радости, переходящей, что касается Джереми Брента, в легкую панику.

Действительно, одной из причин восторга молодого наставника, когда ему предложили последовать за своим воспитанником, была его безответная любовь, длившаяся вот уже два года, к мисс Тримэйн. Мало назвать это чувство любовью: она его очаровывала, околдовывала и даже повергала в трепет. Он мог стать ее рабом, если бы эта звезда удостоила хотя бы одним взглядом этого земляного червя. И поскольку в мечтах он позволял себе такие вольности, то, если бы об этом кто-нибудь догадался, его немедленно вышвырнули бы вон из дома. Поэтому он и предпочел уехать подальше, считая это единственным способом избавиться от своей тяжелой болезни. Возможно, появление новой богини могло бы его отвлечь, но это было маловероятно. И вот она вдруг нарушила его одиночество и появилась здесь, невероятно красивая в своей черной бархатной шубке с лисьей опушкой, которая так шла к ее волосам и цвету кожи. Ее вид вызвал истинное эстетическое наслаждение и в то же время возродил его муки ада…

Заметив его, она сделала очень грациозный жест рукой, затянутой в тонкую кожаную перчатку:

— О, дорогой Джереми Брент! Как я рада встретить здесь, на далекой земле, дружеское лицо!… Какой сюрприз!

— Сюрприз? Ваша светлость, однако, знали, что я сопровождал Артура! — сказал молодой человек, очень обиженный уже первыми ее словами.

— Простите меня! Я, кажется, все забыла!.. И пожалуйста, не называйте меня ваша светлость! Этот титул мне совсем не подходит…

И она отвернулась от него и теперь свою ослепительную улыбку адресовала одному Гийому. Несчастный воспитатель был окончательно уязвлен.

В свою очередь, пришли в уныние Потантен, мадам Белек, Лизетта, Белина и остальные обитатели усадьбы, которые валились с ног после тяжелого дня. Они начали трудиться на рассвете, и вот вместо заслуженного отдыха неожиданное появление гостей продлевает их рабочий день: придется готовить ужин, накрывать стол в столовой, облачаться в ливреи и, конечно, готовить комнаты. Кроме того, если судить по обилию ящиков, чемоданов, шляпных коробок, пледов, корзин и узлов, которые продолжали вносить и ставить на белый мраморный пол вестибюля Валентин, Кола и два помощника конюха, речь шла отнюдь не об одной или двух ночах. Прекрасная дама, видимо, намеревалась прожить здесь подольше.

Гийом, вновь пораженный невероятной красотой гостьи, почти разделял огорчение своих домашних: он не любил таких сюрпризов, и, хотя был очень гостеприимным, ему было противно принуждение в этом, особенно когда он собирался провести спокойно вечер у себя дома. Его вывело из равновесия не только внезапное появление этой высокомерной англичанки, но и то, что он встречал ее в одежде, больше подходившей для прогулок в поле. Наконец, его волновало новое напоминание о прошлом Артура именно в тот день, когда они отметили его вступление в новую жизнь: он очень боялся, как бы это не вызвало какого-то нового взрыва в поведении ребенка.

Тем не менее, рабски следуя суровым законам гостеприимства, он выразил удовольствие по поводу их приезда, хотя по-настоящему был рад только Китти, и объявил, что его дом, люди и он сам в полном их распоряжении и сделают все, чтобы они забыли о неудобствах, которые им пришлось испытать за время их долгого путешествия из Лондона.

— Море в последние дни отнюдь не спокойно, — заметил он. — Надеюсь, что вы не слишком страдали!

Лорна Тримэйн засмеялась:

— Нисколько! Мы едем вовсе не из Лондона, а из Парижа. Мне хотелось повидать друзей, поразвлечься. Этот город так очарователен, когда в его стоках течет просто грязная вода, а не кровь…

В этот момент ее внимание было привлечено появлением Артура, который кубарем скатился с лестницы, а за ним Адам. Она протянула Артуру руку:

— Ну что, дорогой братец? Ведь я обещала вам навестить вас и узнать, как вам живется на французской земле!

Ответив на ее поцелуй, мальчик отошел на несколько шагов, чтобы посмотреть ей прямо в глаза.

— Мне кажется, я счастлив, — произнес он серьезно. — Очень хорошо обрести настоящую семью, вы знаете? И я рад, что вы приехали. Признаюсь, что я не ждал вас так скоро. А что вы сделали с вашим супругом?

— Пока ничего! Его светлость пока удовольствуется ролью терпеливого жениха, поскольку я объяснила ему, что нельзя заключать брак, находясь в глубоком трауре. Он занимается скачками, боксом, ведет переговоры с портным, заключает глупые пари и участвует в попойках с принцем Уэльским. Но мы поговорим об этом позже, — небрежно заметила она. — Мы с Китти в данный момент хотим лишь согреться. Пока ремонтировали карету, мы продрогли на ледяном ветру…

— Идите сюда, — пригласил гостей Гийом и взял ее за руку. — У нас здесь бывают не только ледяные ветры, но и жаркий огонь.

— Может быть, вы сначала проводите меня в мою комнату? Мне хотелось бы отдохнуть и переодеться. Дорога меня измотала, и, наверно, я ужасно выгляжу…

Гийом ничего не успел возразить, как с лестницы, ведущей на второй этаж, послышался ясный, но холодный, как северный ветер, голос Элизабет.

— Желтая комната будет скоро готова, — проговорила она. — А пока, папа, вы можете провести мадам в маленький салон. Я прикажу подать туда что-нибудь поесть.

Движением, полным грации, Лорна повернулась на звук голоса и увидела тонкую фигурку девушки, смотревшей исподлобья и медленно спускающейся по лестнице.

— Просто чашка чая перед ужином, — вздохнула она.

— В принципе мы сегодня не собирались ужинать. У нас был очень обильный рождественский обед, поэтому вечером мы думали перехватить что-то прямо на кухне, может быть, немного супа. Боюсь, что вас это не устроит… Кстати, меня зовут Элизабет Тремэн!

Девушка приблизилась к гостье, и ее серые внимательные глаза стали придирчиво оглядывать женщину: ее воспитание не позволяло ей большего. Действительно, увидев в окно подъехавшую карету, Элизабет почувствовала странную тревогу, которая усилилась еще больше, когда она заметила, насколько хороша незнакомка. Такая красота всегда опасна! Какой-то почти животный инстинкт подсказывал ей такое недоверие.

Лорна, дерзко засмеявшись, подняла брови.

— У вас здесь странные манеры для владельцев замка.

— А это вовсе не замок. Когда отец строил дом, он меньше всего хотел сделать его похожим на замок. Это просто дом, поместье, все, что хотите! И только…

— Он очень похож на замок, но не беспокойтесь, я сумею привыкнуть… Кстати, ведь мы кузины, поскольку мой отец, сэр Ричард Тримейн, был вашим дядей…

Слегка удивленный таким неожиданным и забавным обменом колкостями, Гийом счел необходимым вмешаться: молодая и, как всегда, очаровательная хозяйка усадьбы могла превратиться в драчливого петуха.

Но он частично оправдывал ее. Прекрасная англичанка вела себя, как в завоеванной стране. К тому же упоминание о его сводном брате, этом предателе и ненавистном сэре Ричарде, да еще под его собственной крышей, было ему неприятно, но приходилось все-таки соблюдать обычаи гостеприимства. Положив руку на плечо дочери, он умиротворяюще улыбнулся ей и сказал:

— Будьте, пожалуйста, снисходительны, племянница, к этой юной хозяйке дома, которой пришлось пережить тяжелый день и которая никогда не забывает об усталости своих людей. И все же мы рады вам. Усаживайтесь поудобнее, а мадам Белек позаботится о Китти. Рекомендую ее вам, Клеманс. Это наш старинный друг…

Мисс Тримэйн позволила увести себя в салон, приказав Кола внести за ней большой сверток, завернутый в толстую ткань и перевязанный кожаными ремнями.

— Это подарок, который я собиралась вручить тебе сегодня же, — сказала она, обращаясь к брату и взяв его за руку. — Мы развернем его вместе.

— А что это такое? — спросил мальчик, но она лишь улыбнулась в ответ.

Он был одновременно счастлив, взволнован и обеспокоен поворотом событий. Он никогда не предполагал даже, что Элизабет может быть столь откровенно недоброжелательной по отношению к женщине, которую она не знала, но которую он любил. Однако, вспомнив свою собственную реакцию при встрече с Александром де Варанвиль, он задался вопросом, не испытывала ли девушка подобных чувств.

Уют и тепло маленького салона, серо-зеленая обшивка стен и гиацинты, стоящие на их фоне, вызвали у гостьи невольный возглас восхищения:

— Как здесь хорошо! Прелестно!

Она протянула руки к пламени камина, а когда молодой слуга принес и прислонил к столу сверток, то пригласила Артура помочь ему распаковать его.

— Осторожней! Это настоящее произведение искусства…

Опасаясь, как бы молодые люди не испортили вещь, она расстегнула крючки на своей шубке и бросила ее на кресло, потом встала на колени, чтобы руководить операцией. Возможно, это было и небесполезно, ибо Артур, как все дети, получающие подарок, слишком решительно его распаковывал. Гийом, Адам и Джереми стояли поодаль и наблюдали: первый — с интересом, второй — с любопытством, а третий — со смутным беспокойством, которого он никак не мог бы объяснить. И вдруг все трое застыли. Когда упало последнее полотнище, они увидели портрет женщины в фас, от которого стоявший на коленях Артур отшатнулся с криком «Ах!». Это был портрет его матери, которого он никогда не видел.

Это действительно была великолепная вещь! Портрет был небольшой, но превосходный! И столь волнующий! На фоне романтичного парка в легком тумане Мари-Дус появилась вдруг в этом доме, куда она всегда мечтала войти, но он для нее остался запретным.

На женщине было платье из тафты цвета увядающих нежно-розовых лепестков розы, отделанное пеной белоснежных легких кружев, закрывающих ее грудь, руки и обрамлявших ее шелковистые волосы, к которым была прикреплена бледная, почти белая роза. Пять ниток дорогого жемчуга обвивали ее шею. Казалось, что свет в комнате вдруг померк.

У Гийома от волнения пересохло в горле и слезы выступили на глазах. Этот образ как бы повернул время вспять. Это было то недостающее звено, которого не могло себе представить его воображение в последние годы. Это была леди Астуэл, знатная дама, очень еще красивая, но очень хрупкая и даже немного болезненная. Она не была уже беззаботной и сияющей хозяйкой дома в Овеньере, которая всеми клетками своего тела впитывала любовь, но и не та бледная тень женщины, которую он увидел в ее последний час. На портрете болезнь уже наложила печать на ее прелестное лицо.

Артур оставался стоять на коленях, и из его широко открытых глаз катились слезы, взволновавшие Гийома. Нагнувшись над ним, он поднял мальчика и прижал к себе, устремив на племянницу жесткий взгляд:

— Мне кажется, рождественский подарок должен вызывать улыбку, а не слезы. А вы как думаете?

Молодая женщина не успела ответить. Вытирая ладонью слезы, Артур воскликнул:

— Не сердитесь, отец! Лорна хотела доставить мне удовольствие, я уверен в этом, но я никогда не видел этого портрета, поэтому меня он так взволновал…

— Мне надо было об этом подумать, — глухо проговорила мисс Тримэйн, — я очень огорчена, что мой жест произвел такое тяжелое впечатление. Мы нашли его в комнате сэра Кристофера в день его смерти в начале месяца…

— Боже мой! — прошептал Гийом. — Я никогда не мог подумать, что он так скоро последует за ней!

— А он был в этом уверен. Вспомните, как он вел себя на похоронах матери! Ведь он почти радовался. А теперь вернемся к портрету. Он заказал его через два года после своей женитьбы сэру Томасу Лоуренсу, но лично для себя, как он признался мне перед смертью. И мать согласилась с тем, чтобы этот портрет его обожаемой супруги, которую он так любил, никогда ничего не прося взамен, висел только у него в комнате, только для него.

— Вы сказали, что он висел в его комнате?

— Если это можно было назвать комнатой! Монастырская келья или что-то в этом роде! Никаких ковров, никакой обивки на голых камнях стен! Кое-какая мебель, которая не подошла бы и апартаментам управляющего, но зато напротив простой дубовой кровати висел этот портрет, и все остальное исчезало. Это на нее он смотрел по вечерам, перед тем как уснуть — пока он еще мог спать! — и на нее бросал первый взгляд, просыпаясь утром.

Артур вдруг вырвался из объятий отца, бросился к сестре и обнял ее.

— О, Лорна, как мне благодарить вас за то, что вы привезли мне этот портрет? Ведь вы могли оставить его у себя! Это произведение знаменитого художника!

— Вы ошибаетесь, Артур. Я просто доставила его вам. Вам его подарил сэр Кристофер. Он отдал его мне для вас перед смертью…

С благоговением он взял портрет, который так и стоял прислоненным к ножке стола, и поставил его у зеркала, чтобы получше рассмотреть его.

— Какая она была красивая, — со вздохом сказал он. — Вы очень на нее похожи, Лорна!..

— У нее были ангельские глаза и волосы. У меня все иначе, и это хорошо. А теперь, месье, я очень хотела бы, чтобы занялись усталой путешественницей.

Говоря это, она уселась у огня, грациозно расправив на своих длинных стройных ногах мягкие складки своего платья. В этот момент в салон вошла Элизабет в сопровождении Валентина, который нес поднос с серебряным прибором.

— Вот и чай! — объявила она. — Надеюсь, что он придется вам по вкусу, мадам, и что…

Она не закончила фразу, так велико было ее удивление. Она увидела портрет, перед которым застыл Артур, и ее серые глаза стали почти черными. Ее взгляд перебегал с портрета на кузину, эту занесенную вечерним ветром нежданную гостью, которую она все больше и больше боялась. Сходство было поразительным. Это, конечно, была мать этой женщины. Ее вторжение в их дом не сулило ничего хорошего.

Борясь против непреодолимого желания схватить этот портрет и выбросить его вон, а за ним и прекрасную Лорну, Элизабет глубоко вздохнула, чтобы немного успокоиться. Уверенным тоном она отдала распоряжения молодому слуге, как надо сервировать стол, и подошла к Артуру. Он обернулся и улыбнулся ей:

— Вот моя мама! — сказал он, как во сне. — Правда, она красивая?

Сердце Элизабет сжалось. Ни за что на свете она не хотела бы обидеть своего младшего брата, свалившегося с неба, который стал ей так дорог. С другой стороны, отрицать красоту покойной было бы тоже детской глупостью. Она взяла под руку Артура и проговорила:

— Мало сказать! Я уверена, что в жизни она была еще прекрасней! Это замечательный подарок, ты теперь будешь чувствовать себя не таким оторванным. Я скажу Потантену, чтобы его повесили в твоей комнате. И она всегда будет рядом с тобой.

Артур радостно обнял ее. А Лорна, отставив чашку с чаем, который она медленно смаковала, как-то небрежно заметила:

— Разве это так срочно? Это, напоминаю, произведение большого художника, и оно не нарушит гармонии этого салона. Я думаю, многие были бы горды повесить его на почетном месте, а не в глубине спальни…

Это был явный вызов, и опытная женщина отбила бы этот удар шпаги острым словцом или какой-нибудь уловкой, но Элизабет была слишком молода и не искушена в салонных тонкостях.

— Не понимаю, почему он будет хуже выглядеть в комнате сына этой женщины? Ведь вы привезли его именно ему, а не нашей семье?

— А почему бы и нет? В конце концов, дитя мое, это ведь ваша тетя.

— Может быть, но бывают родственники, которых предпочитают не афишировать. Кроме того, как вы убедились, проходя через наши парадные комнаты, у нас нигде нет портретов моей матери. Ее краткое пребывание в этом доме проходило в бурную эпоху переворотов и насилия, и у нее не было времени позировать художнику. Поэтому никто из наших друзей не поймет, почему леди Астуэл властвует в салонах мадам Тремэн. Если вы этого не понимаете, мне очень жаль вас, но знайте, что я этого не потерплю! А теперь доброй ночи, мадам!

Девушка слегка кивнула головой и вышла из комнаты под смех прекрасной англичанки. До нее долетели ее слова, прежде чем она закрыла за собой дверь:

— Какой импульсивный ребенок! Я никак не ожидала такой реакции! Я совсем не собиралась кого-нибудь обидеть здесь…

— Я прошу у вас прощения за ее поведение, — строго проговорил Гийом. — Но это она, как хозяйка дома, должна решать, что ставить или вешать в общих комнатах. После смерти матери этим занимается именно она, к моему глубокому удовлетворению… Во всяком случае, напомню ваши же слова: этот портрет сэр Кристофер завещал Артуру. Судя по тому, какое место он занимал в его жизни, мне кажется, он не одобрил бы, если бы мы сделали его просто украшением салона. Артур, я надеюсь, ты не обиделся на сестру за то, что…

— Нет, отец, что вы! Я все хорошо понял! Месье Брент, могу я попросить вас помочь мне отнести портрет в мою комнату?

— Ну конечно, Артур! Прошу прощения, мисс Лорна!

— А я попрошу Потантена дать мне все необходимое, чтобы повесить портрет, — сказал Адам. — Втроем мы найдем самое лучшее место для него.

Портрет унесли. Гийом и Лорна остались одни в салоне. Он подошел к окну, чтобы посмотреть, как разбушевавшийся ветер раскачивает вершины деревьев. Она спокойно допивала свой чай. Выпив последнюю чашку, Лорна встала и подошла к нему.

— Мне кажется, мне здесь совсем не рады, — прошептала она с печалью в голосе, которая его тронула.

— Мне было бы неприятно, если бы у вас сложилось такое впечатление. У нас в Котантене принято оказывать честь всем, кто стучится к нам в дверь, и моя дочь знает это. Может быть, она знает и много лишнего, к чему она очень чувствительна. Постарайтесь не сердиться на нее за это. Завтра, при свете дня, все станет на свои места…

— Я сержусь не на нее, а на вас, раз вы оправдываете ее. Признаюсь, я надеялась, что вы будете рады постоянно видеть этот портрет.

Ответ прозвучал сразу же и очень резко:

— Нет. Этот образ, как вы говорите, принадлежит другой женщине, а не той, что я любил. Тот образ запечатлен у меня в душе и никогда не изгладится из моей памяти. Поэтому мне не нужен шедевр мистера Лоуренса: там изображена мать Артура, супруга сэра Кристофера, а не Мари-Дус![12] Я должен был давно понять, что в тот день, когда она простилась со мной, уже все было кончено!..

— Это вы так назвали ее?

— Да. Это случилось само собой: ей было четыре года, а мне семь. Боже, как она была мила! Я обожал ее! — сказал Гийом, улыбаясь. — Но все было против нас… даже История с большой буквы!

— И особенно моя бабка! Мне кажется, вы тот человек, которого она ненавидит больше всех на свете! Она ненавидела вас, когда вы были еще ребенком, и она чуть не умерла от гнева, узнав, что Артур — ваш сын!

— Только чуть? Очень жаль.

В дверь тихо постучали, и на пороге появилась Китти, уже сменившая платье. На ней было черное платье камеристки, фартук, чепчик и манжеты из белого батиста. Она пришла сообщить, что комната мисс Лорны готова. Ей даже приготовили ванну.

— Прекрасно! — воскликнула молодая женщина. — Я сейчас приду, Китти! Думаю, — добавила она, повернувшись к Гийому, — что я избавлю вас от моего дальнейшего присутствия. После ванны самое лучшее — лечь в постель. Желаю вам доброй ночи, дядюшка!

Думая, что она протянет ему руку, он слегка склонился в поклоне, но она схватила его за плечи и прижалась к его щеке горячими и мягкими губами, потом посмотрела на него блестящими глазами:

— Боже, как мне не нравится вас так называть! Это скорее подходит для пожилого человека!

— Но я и есть пожилой человек!

Она засмеялась и оглядела его высокую стройную и мускулистую фигуру, широкие плечи и густую рыжую шевелюру, слегка посеребренную на висках.

— Не говорите глупостей! — бросила она с внезапным гневом в голосе. — Вы — мужчина просто-напросто, но настоящий мужчина. Единственный настоящий, которого я до сих пор встречала. Может быть, за исключением сэра Кристофера, но тот святой…

— Но не я! — возразил он.

— Я знаю. Вы похожи скорей на демона… В конце концов, мне хотелось бы называть вас просто Гийом… Мы принадлежим к такой странной семье! Мне кажется, это упростило бы наши отношения. Тем более что вы лишь наполовину мой дядя, а мой брат называет вас отцом!

Она вышла, не ожидая ответа, который ей, возможно, не пришелся бы по вкусу. Гийом подумал, что такое обращение отнюдь не понравилось бы Элизабет, и без того встретившей новую родственницу в штыки. Если она начнет называть его просто «Гийом», дело может дойти до убийства!..

Пожалуй, стоило бы попробовать урезонить молодую фурию… Возможно, в планы этой молодой, блестящей женщины не входило долго задерживаться в этом сельском доме, прилепившемся к скале на краю света, где было мало развлечений, особенно зимой. Пройдет несколько дней, и молодая особа уедет… Вот это и следовало внушить Элизабет, объяснив ей, что в жизни ее еще не раз может так случиться, что придется принимать нежелательных гостей.

Отказавшись от намерения скрыться в тишине своей любимой библиотеки и почитать, покуривая трубку, положив ноги на подставку для дров, Гийом, вздохнув, направился к комнате дочери. Но, постучав два или три раза, он открыл дверь и увидел лишь отблески пламени в камине. Подумав, что девушка, наверное, спустилась на кухню, чтобы излить свою душу Клеманс, он решил не ходить туда, отложив на завтра свой разговор с ней. И направился в свое убежище на цыпочках, как бы боясь быть застигнутым врасплох.

Но Элизабет в кухне не было. Она находилась совсем рядом и слышала, как отец стучался в ее комнату, но решила не выдавать себя. Она спряталась в комнате матери и тихонько сидела там, прислушиваясь, как будто пыталась найти ответ на свои вопросы.

Это была самая прекрасная комната в доме, расположенная в выступе фасада под треугольным фронтоном. Обычно это бывала комната супругов, если бы они решили жить вместе. Но в данном случае это была уступка аристократическому происхождению и тонкому вкусу Агнес. Она одна занимала эту комнату, а Гийом жил в соседней. Все более и более одинокая по мере того, как углублялась пропасть между супругами, она ушла из дома, чтобы больше не вернуться, в один из тех дней гнева в том проклятом 1793 году, когда кровь помазанников Божиих, короля и королевы, пролилась на земле Франции. Приехав из Парижа, где он присутствовал на казни своей супруги, будучи не в силах чем-то помочь ей, Гийом приказал в знак траура задернуть занавеси и закрыть ставни в комнате жены. И все оставалось закрытым, до тех пор пока не исполнился год с того трагического дня: субботы 8 февраля 1794 года, совпавшей в старом календаре с днем Святого Васта!

На другой день Гийом приказал открыть занавеси и ставни и произвести генеральную уборку, но ничего не трогать из тех предметов, которые окружали его покойную супругу. Были открыты все шкафы, платья почищены и проветрены и снова повешены обратно. С тех пор в комнате регулярно производилась уборка. В теплое время года там ставили цветы, а зимой — ветки ели, остролиста, чемерицы, подснежники и, конечно, несколько гиацинтов, которыми занималась Клеманс. В камине лежали дрова, а под стеганым одеялом, вышитым мелкими цветами, так же как и двойные занавеси из белого атласа на балдахине, была приготовлена постель. Так хотели Гийом и ее дети: мятущаяся душа Агнес, если бы ей захотелось вернуться, всегда могла бы почувствовать себя дома. Естественно, что никто никогда не спал в ее постели.

В этот рождественский вечер Элизабет вдруг захотелось прийти сюда и собраться с мыслями. Ей казалось, что покойная нуждалась в присутствии своей старшей дочери, которая когда-то лишь восставала против матери. Она была страстно привязана к отцу и очень сердилась на мать, способную прогнать своего супруга из его собственного дома. В одну рождественскую ночь Элизабет была счастлива, что уехала в Варанвиль к Розе и Александру. Гийом исчез, а без него усадьба На Тринадцати Ветрах казалась пустой раковиной, великолепной театральной декорацией, за которой стояли лишь злоба и ненависть. Агнес оставалась наедине со своей ревнивой яростью, но держалась стойко, не допуская мысли, что соперница может переступить порог этого дома. Она уехала навстречу своей трагической и славной судьбе лишь тогда, когда убедилась, что неверный супруг будет жить в этом доме только для своих детей.

Сидя в ногах кровати и поставив на пол подсвечник с горящей свечой, девушка думала о Судьбе. Агнес была лишь тенью, и вот другая пыталась войти в дом, перевоплотившись в портрет и слишком похожую на нее дочь.

— Этого я не перенесу никогда! Никогда! — громко сказала Элизабет. — Если эта женщина будет стараться закрепиться здесь, я сделаю все, чтобы она отсюда уехала. Другая не придет сюда, клянусь вам, матушка!

Вдруг ей показалось, что воздух вокруг нее заколебался. Это было как порыв ветра, легкий и холодный. Око напоминало дыхание тени. Она медленно встала, взяла свечу и подошла к туалетному столику из розового дерева, на котором стояло зеркало и у которого она столько раз видела сидящей свою мать. На этом прелестном столике стояло много драгоценных вещиц: хрустальные флаконы с золотыми пробочками, коробочки просвечивающей эмали, горшочки из китайского фарфора зеленого или розового цвета, гребни из слоновой кости, головные щетки с серебряными ручками и, наконец, как будто забытый здесь большой носовой платок, обшитый кружевами, который набожная Лизетта, встряхнув от пыли, каждый раз клала на то же место.

Не зная, куда поставить свой подсвечник среди этого милого беспорядка, Элизабет остановилась на комоде, держа в руках предварительно зажженные длинные розовые свечи, стоявшие по обе стороны зеркала. И вдруг она увидела в зеркале совсем другое отображение: это было ее лицо, но оно как бы таяло в тумане, и были видны только ее большие серые глаза, такие же, как у Агнес. Потом все смешалось, и на полированной поверхности вдруг появилось то лицо с портрета, с вызовом улыбающееся ей. «Я здесь, чтобы остаться, — казалось, говорила англичанка, — чтобы взять то, что мне принадлежит по праву, и ты ничего не сможешь поделать…»

Она увидела это столь ясно, что, пытаясь прогнать наваждение, протянула руки, обожглась и вскрикнула от боли, но этого было достаточно, чтобы изображение исчезло, и в зеркале она вновь увидела лишь себя. Она вдруг почувствовала страшную усталость, ее мать истощила свои силы в изнурительной борьбе со своей более сильной соперницей. Тем не менее Агнес была моложе ее, такой же красивой, и Гийом любил ее. Если сейчас он влюбится в эту Лорну, так похожую на покинувшую этот мир любовь его, то что сможет сделать здесь пятнадцатилетняя девочка, что она ей противопоставит?

Она наклонилась к полированному стеклу зеркала, так что видела лишь отражение глаз, и прошептала:

— Помоги мне, мама! Одна я не справлюсь! Я не знаю, чего она хочет, что ей здесь надо, но это не сулит добра никому…

Проговорив это, она погасила свечи, вышла из комнаты, повернула ключ в двери и положила его в карман. В этот момент Потантен выходил из комнаты Артура с ящиком, гвоздями и молотком. Элизабет заметила, что он был очень взволнован.

— Вы повесили произведение искусства? — насмешливо спросила она. — Если бы я не вмешалась, она водрузила бы его в одном из салонов…

— Не думаю, мадемуазель Элизабет. Месье Гийом не позволил бы этого.

— Вы уверены в этом? Мне кажется, эта женщина из тех, кто всегда добивается своего. Видимо, так же, как и ее мать!

Старый мажордом покачал головой и потер подбородок.

— Она совсем не такая, как ее мать. Я знал леди Тримэйн в то время, когда она приезжала в Овеньер. Она была тогда просто большим ребенком, привязанным лишь к одному человеку — вашему отцу. Она хотела лишь время от времени встречаться с ним, а в остальное время — думать о нем. На портрете она очень грустная, если хотите знать мое мнение, ведь там изображена женщина, потерявшая надежду.

— А что вы думаете о нашей прекрасной кузине, ее дочери?

— Я ее совсем не знаю. Ясно лишь одно: она сделана из другого теста. Я лишь надеюсь, что ее визит будет коротким и она уедет, как приехала.

— Я тоже на это надеюсь. Спокойной ночи, Потантен! Передайте мадам Белек, что я больше не спущусь вниз сегодня. Мне никого не хочется видеть…

— Даже меня? Меня не удивляет, что вы не голодны, но, может, все-таки у вас найдется местечко для стакана молока с пирогом? Я вам сейчас принесу… И не переживайте! Я всегда следил за вашим папенькой и сейчас не оставлю его. Я больше не боюсь прекрасных дам, ведь я старик!

Это как-то успокоило Элизабет, и она крепко поцеловала его в обе щеки. У нее стало легче на сердце, и она скрылась за дверью своей комнаты.

Однако Потантен не был бы так спокоен, если бы зашел в желтую комнату. Закутавшись в большой пеньюар из тонкого белого батиста, отделанный кружевами, Лорна сидела перед туалетным столиком, а преданная камеристка ее матери, так долго служившая ей, причесывала ее прекрасные волосы. Серебряные щетки вновь и вновь касались ее длинных волос цвета меди, и они становились все легче и пушистей, образуя сияющий ореол вокруг ее лица.

Прикрыв глаза, она улыбалась своему отражению в зеркале. Потом вдруг довольно вздохнула:

— Я очень рада, что приехала сюда! Ты думаешь, я совершила ошибку, решившись сама привезти сюда подарок сэра Кристофера? Прекрасная страна, великолепное поместье, дом совершенно в моем духе… не говоря о его хозяине, самом обаятельном мужчине, которого я когда-нибудь встречала.

— Я уже говорила вам, что я об этом думаю, мисс Лорна. Зачем снова к этому возвращаться?

— Потому что я хочу, чтобы ты согласилась, что я права.

— Правы в чем? Заставить ждать одного из лучших женихов Англии? Если их светлость устанет ждать, ваша бабушка вам никогда не простит этого.

— А вот это мне все равно! Она просто все завещает моему брату Эдуарду. Тем более что и ей, и этому дорогому герцогу уже вряд ли придется меня увидеть, если я добьюсь своего…

Китти со вздохом бессильно опустила руки. В зеркале она встретилась взглядом с глазами хозяйки.

— Поговорим еще раз о том, чего вы хотите. Уж не думаете ли вы заманить к себе в постель бывшего любовника вашей матушки?

— Вот именно, моя добрая Китти! Я только об этом и думаю! Мать была без ума от него, и я это поняла, когда впервые увидела его в Астуэл-Парке. Мне кажется, я захотела его, едва увидев. Черт возьми! Что за мужчина! Я еще помню, каким он был тогда: он только что вздул Эдуарда, и его глаза метали молнии! Неужели ты думаешь, что после этого я смогу переносить этого глупца Томаса, от которого постоянно пахнет лошадьми и виски? Ни один мужчина на меня не произвел такого впечатления, как Гийом!

— Мне кажется, вы самая испорченная женщина во всем королевстве, мисс Лорна. К несчастью, я вас очень люблю, почти так же, как вашу матушку, но именно поэтому вы должны меня слушать: я знаю, как она страдала из-за этого человека, как она его любила. И все-таки она нашла в себе силы уйти от него и пойти за сэром Кристофером… Послушайте меня, давайте уедем отсюда! Вернемся в Лондон и забудем Гийома Тремэна! Может быть, он поддастся вашим чарам, но скоро пожалеет об этом и бросит вас.

Оскорбленная в своих чувствах, Лорна резко обернулась:

— Бросит меня? Ты просто бредишь! Нет, Китти, я приехала сюда, чтобы выйти замуж!

Выражение ужаса появилось на усталом лице Китти, которая сегодня выглядела старше своих тридцати лет. Она даже поспешно перекрестилась.

— Вы хотите выйти замуж за своего дядю? О, мисс Лорна, подумайте хорошенько, ведь это грех: это же почти кровосмешение.

Молодая женщина рассмеялась, рассеяв несколько сгустившуюся атмосферу.

— Не преувеличивай! Ведь это же все-таки не мой брат!

— Но это брат вашего отца!

— Его сводный брат! Удивительно, как мы любим в нашей семье половинное родство. Во всяком случае, такой уровень родства совсем не страшен. И здесь я совершенно права!

— Нет, я никогда с этим не соглашусь! И душа вашей матушки и все вокруг с этим не согласятся. Впрочем, все это просто слова, и мне стоит успокоиться. Даже если месье Тремэн дойдет до того, что согласится удовлетворить свою страсть, он никогда не женится на вас!

— А это мы еще посмотрим! И запомни, пожалуйста, следующее: я всегда добиваюсь того, чего я хочу. А здесь я получу все, — добавила она, широко раскинув руки и как бы охватывая пространство, — мужчину, его богатство, его дом… и… то сокровище, которое он получил во время войны и хранит его на случай каких-нибудь несчастий. Он говорил однажды о нем моей матери после ночи любви. Это драгоценные камни, которые он привез из Индии, и, конечно же, они меня очень интересуют. Просто возмутительно, что ему даже не пришла в голову мысль хоть одну драгоценность подарить матушке!

— Она бы не захотела ее взять! Может быть, даже почувствовала бы себя оскорбленной! Вот если бы он женился на ней! Но вы-то, вы-то! А вы подумали о детях? Мне кажется, надо думать и о них. Особенно о девочке: она презирает вас и не доверяет вам.

Молодая особа как бы отбросила небрежным жестом это препятствие:

— Фу!.. Ее выдадим замуж. Что касается маленького Адама, он довольно глуповат и, как собачка, следует за Артуром. А с ним, согласись, у меня не должно быть никаких проблем. Ну хватит, перестань дуться и заканчивай меня причесывать! Мне нужно очень хорошо выглядеть в ближайшие дни, я должна быть все красивей и красивей!

— Вы и так очень красивы! Позвольте мне задать вам еще один вопрос.

— Какой?

— Под каким предлогом вы собираетесь остаться здесь? Вы уже вручили подарок, и, если вас не пригласят остаться погостить, вам будет трудно задержаться здесь против воли всех.

— Но ведь я могу пожить здесь несколько дней возле моего младшего брата? Что за манера все драматизировать! Здесь живут воспитанные люди, и я не думаю, что завтра на рассвете мне предложат покинуть этот дом. К тому же я еще не закончила здесь свои дела. Я собираюсь съездить в Овеньер, посмотреть, в каком состоянии дом, доставшийся Артуру, и что там можно сделать, чтобы он стал обитаемым. Я могла бы выразить желание пожить там некоторое время…

— Как вы можете! Ведь там ничего не осталось! Ведь перед нашим отъездом мы с леди Мари вынуждены были там все продать, потому что у нас совсем не было денег… Я не представляю, что вы там будете делать.

— Почему бы там не посадить розмарин?

Увидя изумленное лицо своей горничной, Лорна снова рассмеялась, потом продекламировала голосом, полным нежности: «Вот розмарин на память. Любовь моя, прошу вас, не забывайте меня…».

Тебе никогда не приходилось видеть «Гамлета» в театре?

— У меня никогда не было на это времени, да и мы с миледи почти все время жили в деревне…

— Жаль! Это прекрасная пьеса, и я вообще люблю Шекспира… Вот видишь, — добавила она, сладко потягиваясь, — я совершенно уверена, что мне все удастся, если я буду лелеять воспоминания. А ты мне будешь хорошей помощницей, ведь ты жила там с ними.

— Вам это не удастся. Нельзя разжечь золу.

— Нет, но иногда там остаются тлеющие угли, и стоит подуть… Ну, хватит болтать! Я просто падаю от усталости и хочу спать. Помоги мне лечь и иди спать сама!..

В этот вечер, когда все разошлись по своим комнатам, Клеманс и Потантен засиделись у огня в кухне, как они частенько делали, когда шум в доме стихал. Они жарили каштаны и грызли их, запивая горячим сидром. После длинного трудового дня они отдыхали и обменивались впечатлениями. Потантен курил трубку, Клеманс вязала, и им было хорошо вдвоем. Они не были официально зарегистрированы, но это была прекрасная пара пожилых людей, которых объединяла их общая любовь к Гийому Тремэну и его детям. С возрастом они стали меньше спать и продлевали день, сидя вдвоем в дружбе и согласии. Они чувствовали себя ангелами-хранителями дома, оберегающими семейство, когда все уже спали…

Однако в эту ночь благодатный покой в доме не наступил. Внезапный приезд этой иностранки нарушил гармонию вечера. Клеманс и Потантен — особенно он, который чаще бывал у Мари-Дус, — чувствовали, как будто грозовая туча сгущается над их головами. Они долго сидели молча, углубившись в свои собственные мысли, потом мадам Белек, которая не могла долго держать на сердце то, что ее волновало, проговорила:

— Если бы она не была так похожа на бедняжку покойницу!

И продолжила уже громче:

— Когда месье Гийом ввел ее в вестибюль, у него был какой-то растерянный вид. Я никогда не видела его таким. Как будто он вдруг увидел привидение…

— А это и есть привидение! Привидение его старой страсти. Если бы не глаза и волосы, то это одно лицо, но только ярче, что вполне понятно: мисс Тримэйн на десять лет моложе, чем была Мари-Дус в тот момент, когда они вновь встретились… Пожалуй, эта мисс еще красивее, если это возможно, но и еще опаснее. В той женщине жила любовь. А в этой? Я бы дорого заплатил, если бы знать, что ей здесь надо.

Клеманс пожала плечами, отложила вязание и взяла в шкафу большую бутылку, оплетенную лозой. В ней был ром, который она использовала, когда пекла блинчики на Сретение. Этим ромом она иногда баловала своего друга Потантена. Как и все, кому пришлось поболтаться по морям, он любил этот ароматный напиток, который напоминал ему о его бурной молодости. Она налила ему большую порцию.

— Я вижу, вам тоже не по себе, друг мой! — проговорила она. — Мне кажется, пришло время открыть огонь!

Потом, подумав немного, она достала второй стакан, плеснула туда немножко рома и стала в задумчивости потягивать его, сидя возле огня.

— Ба! — воскликнула она некоторое время спустя. — Может быть, это только нам, старикам, пришла такая нелепая мысль в голову? Может быть, это лучшая в мире женщина? Может, это мило, что ей пришла в голову мысль привезти портрет матери месье Артуру на Рождество? И к тому же…

Она замолчала. А Потантен вовсе и не слушал ее. Он неотрывно смотрел на огонь, и она проследила за его взглядом. Происходило что-то странное: пламя легло, как под порывом сильного ветра. Казалось, оно вот-вот погаснет. В этот момент остановились настенные часы, висевшие в углу кухни. Быстро обернувшись, Клеманс удивленно уставилась на них: медный маятник в виде корзины с цветами не двигался. Она просто застонала:

— Часы, Потантен!.. Они остановились!..

Старик поднялся и тяжелыми шагами направился к входной двери, выходящей в сад, не спуская глаз с затухающего огня, и открыл ее.

— На дворе тихо, никакого ветра!

Хоть на улице было очень холодно в эту ночь, он оставил створку двери открытой, чтобы приятельница убедилась в том сама, но та даже не взглянула в ту сторону: ее глаза переходили с часов на огонь очага. Потом вдруг все встало на свои места. Огонь снова запылал, а маятник, хотя до него никто не дотрагивался, снова начал качаться.

— Закройте дверь, Потантен! — сказала кухарка каким-то бесцветным голосом. — Поверьте мне, нам надо сейчас прочесть молитву, чтобы помянуть душу мадам Агнес.

Она встала на колени у огня, над которым на полке стояло распятие среди горшочков с пряностями и подсвечников. Старик с волнением смотрел на нее: он всегда считал, что молитвы это женское дело, а вовсе не мужское. Тогда Клеманс указала ему рукой на место возле себя:

— Идите сюда и помолитесь, Потантен. Или вы считаете, что то, что произошло, естественно?

— Н… нет, но…

— Тогда делайте, что я вам говорю! Разве вы не поняли, что это предупреждение? Я уже не однажды замечала, что она как будто в доме, но сегодня я уверена, что она вернулась.

— Если вы правы, тогда почему она обращается именно к нам?

— Потому что мы с вами принадлежим этой усадьбе, как и ее стены, мы — хранители этого дома и к тому же мы уже старые и, значит, ближе к смерти и можем ее понять. Не забывайте, что ее бедное обезглавленное тело покоится не в родной земле, а лежит на парижском кладбище, в общей могиле всех тех, кого убила гильотина…

— На кладбище Мадлен, где были похоронены Король и Королева, я знаю! — проговорил Потантен с серьезным видом. — Уже трижды Гийом пытался добиться разрешения на эксгумацию и перезахоронение, но это почти невозможно: их там слишком много.[13]

— Во всяком случае, это мало что изменит. За бедняжку отслужили много месс, и все за нее молятся. Но мне всегда казалось, что душа ее привязана к этому дому, ведь она так любила его, а раз она сейчас появляется здесь, значит, она страдает и недовольна происходящим.

— Из-за приезда этой…

— А отчего еще? Она бы приняла маленького Артура, потому что он несчастен, этот брошенный ребенок. А вот то, что свалилось на нас сегодня, это другое дело. Я уверена, что она не хочет этого! Если эта женщина останется здесь, значит, соперница победила. Ах, Потантен, Потантен! Очень я боюсь, что нам предстоят трудные дни. Так помолитесь вместе со мной за упокой души мадам Агнес и за нашу дорогую усадьбу На Тринадцати Ветрах! Это надо сделать! Я уверена, что мадемуазель Анн-Мари согласится со мной, когда я ей расскажу, что у нас здесь случилось…

Старик тяжело опустился на колени, широко перекрестился и стал слушать, как Клеманс читала заупокойную молитву…

Остаток ночи прошел без происшествий.

Глава VIII

У МЕНГИРА

На другое утро шел снег. Это было целым событием в Котантене, ведь многие зимы его не было здесь и в помине. Адам за свои двенадцать лет жизни лишь дважды видел снег, покрывавший землю. Если можно сказать «видел». Ему было всего несколько месяцев от роду, и он, конечно, ничего не помнил, а сегодня утром был просто восхищен белыми хлопьями, кружившими среди деревьев парка!

Снег пошел под утро тихо и медленно и все преобразил вокруг: земля стала белой, а море, напротив, почернело. Снег заглушал все звуки, как будто мир погрузился в вату. Птицы попрятались, а движения Дагэ, который уже возился возле конюшни, казались замедленными.

Адам быстро встал, оделся, наскоро умылся и выбежал на воздух, даже не позавтракав. Главный конюх слыл знатоком погоды.

— Вы этого не ожидали, Дагэ, а? — торжествующе воскликнул мальчик. — Иначе бы вы вчера сказали об этом.

— Что, снег? Конечно, я предчувствовал его приближение! И даже сказал об этом мадемуазель Анн-Мари, когда провожал ее… Она тоже об этом знала. Закат был какой-то зловещий, а это верный признак, да еще похолодало и поленья в очаге стали шипеть.

— Ну ладно! Тогда скажите мне, долго ли он продержится? Чтобы успеть слепить снежную бабу!

Дагэ покачал головой, потер нос и поморщился.

— Нет. Долго он не пролежит. Слишком тепло! Уже тает. Хотя жаль. Когда идет снег, крестьянин отдыхает. Задав корм скотине, можно лениво посидеть у огонька… Но снег может снова начаться.

Артур тоже выбежал из дома и подбежал к ним. Кучер его весело приветствовал:

— Не говорите, что вы сегодня хотите кататься, месье Артур! Эта погода не для лошадей!..

— И не для меня тоже, Дагэ! Я просто прибежал за Адамом: мадам Белек видела, как он побежал сюда, и недовольна тем, что он не позавтракал. Ну пойдем же!

Когда они бегом возвращались на кухню, Артур ворчал:

— Что это тебе вздумалось бежать к конюшне сегодня? Ведь ты же знаешь, что мы собирались пойти к твоему знаменитому камню — менгиру, значит, не стоило дожидаться, пока все встанут!

— А мистер Брент? Как ты сможешь убежать от него? Он ведь всегда встает очень рано!

— А вот как раз не сегодня! Он вчера переел, и полночи ему было плохо. Я попросил мадам Белек приготовить ему чай, и Кола отнесет ему. Заметь, что я ожидал этого, и нас это очень устраивает! Пойдем пожуем чего-нибудь и побежим!

— Ладно!

Несколько минут спустя мальчики, выпив горячего молока с тартинками с маслом, пробрались к шкафу, взяли свои теплые пелерины с капюшоном и зимние башмаки и потихоньку ускользнули из дома. Они радовались, что не пришлось никому ничего объяснять, хотя на всякий случай были к этому готовы. Обычно Клеманс интересовалась тем, что они собираются делать, и снабжала их провизией, но сегодня она едва открывала рот, и это обеспокоило Адама. Он ведь ее очень любил. Мадам Белек никогда не отличалась молчаливостью, к тому же она плохо выглядела сегодня. Поэтому он справился у нее о здоровье, за что получил от Артура пинок под столом: не время было начинать разговор. Надо было спешить!

Как зайцы, за которыми гонятся, они бросились из дома и быстро выскочили за пределы поместья, углубившись в лес. Снег, который в парке уже укрыл землю пушистым ковром, с трудом долетал до земли в густом лесу. Там было тихо, и это слегка успокоило детей, поэтому дальше они пошли тише, идя через лес дорогой, которую знал только Адам.

Подходя к менгиру, они заметили, что там уже кто-то был: опустив голову, какой-то человек ходил вдоль камня взад-вперед, как будто ища что-то. Это был здоровый, как лошадь, мужчина, одетый в платье цвета земли и в безрукавку из козьей шкуры. На голове его была низко надвинутая шапка, а тяжелая челюсть обросла темной жесткой щетиной.

Первым побуждением Адама было повернуть назад, но Артур удержал его.

— Постой! Он ведь не прячется, так зачем нам убегать? Совсем незачем! — прошептал он. И он решительно направился в сторону мужчины. Адам пошел за ним.

—Добрый день, месье! — вежливо сказал Адам. — Вы что-то потеряли здесь? Может быть, мы поможем вам?

Человек не слышал, как они подходили, поэтому вздрогнул и недоверчиво посмотрел на них выпученными глазами, которые были почти скрыты густой растительностью на лице. Увидев, что это всего лишь мальчишки, доброжелательно настроенные, он успокоился и даже выдавил из себя подобие улыбки:

— Вы хорошие мальчики, но не думаю, что вы можете мне помочь! Только один господь Бог… если захочет!

— Но скажите же!

— Я потерял… свои четки. Я был здесь два дня назад, чтобы нарубить остролиста, и они выпали из дырявого кармана. Может, они упали здесь? Ничего не нахожу. Знаете, когда к чему-нибудь привыкаешь, то ищешь повсюду.

— А вы хорошо обшарили все вокруг?

— Я уже целый час брожу здесь! Нет, придется возвращаться и смотреть по дороге. Спасибо за то, что предложили помочь…

— А вы откуда? Если мы найдем, то куда отнести?

— Очень мило с вашей стороны… Какие хорошие мальчики! — забормотал человек, зло поглядывая на Артура. — Да это ни к чему! У меня есть другие… Ну, прощайте!

Коснувшись края своей шапки, он направился к югу. Дети тоже сказали ему «до свидания» и молча переглянулись. Потом посмотрели ему вслед. Он шел согнувшись, продолжая свои поиски… Артур усмехнулся:

— Ты поверил его рассказу? Хоть он и улыбнулся нам, как добрый христианин, но он отнюдь не похож на человека, который с четками в руках читает молитвы.

Адам ничего не ответил. Он продолжал смотреть вслед незнакомцу. Тогда Артур толкнул его и вдруг увидел, что он как-то странно смотрит на него.

— Что с тобой?

— Мне кажется, это один из тех бандитов, голоса которых я услышал в рождественскую ночь!

— Ты уверен?

— Даю руку на отсечение! Такой голос не забывается!

— Тогда давай последим за ним! Ведь он так и не ответил нам, где он живет.

— Во всяком случае, не в Сен-Васте! Меня там все знают, а мне показалось, что он никогда меня не видел. Вот только следить за ним по такому снегу трудновато. Как только мы выйдем из леса, мы будем заметны, как нос посреди лица.

— Не уверен! Только иди за мной!

Адаму, видно, не очень хотелось, и он, волоча ноги, ходил вокруг камня. Артур нетерпеливо проворчал:

— Ну решайся же! Если не хочешь, возвращайся домой, а я пойду один. Еще немного, и я потеряю его из виду, а мне хочется знать, куда он направился.

— Я пойду с тобой! Он направляется к Кетеу, а ты не знаешь местности. Еще сам потеряешься. Только подожди минутку. У меня в башмак попал камешек!

И Адам, не обращая внимания на ругань брата, уселся на кучу опавших листьев и веток, чтобы переобуться. Но Артур уже не мог больше ждать.

— Я пойду вперед. Ты меня догонишь, но, ради Бога, не сиди слишком долго!

И он бросился по следу того, кого уже считал добычей. И как раз вовремя: фигура человека становилась все меньше и почти исчезала среди кустарника, но, пробежав немного, он снова ее отчетливо увидел и пошел следом с тысячью предосторожностей, чтобы преследуемый ничего не заметил. Лес стал более светлым, а снег приглушал шаги. Крестьянин — а это, по-видимому, был именно крестьянин — и подумать не мог, что мальчики заинтересовались им, и поэтому, прекратив поиски, он пошел быстрым шагом, ни о чем не подозревая.

Адам догнал брата, когда они уже выходили из леса на опушку и пошли по полю среди сухих трав. С левой стороны в низине раскинулся городок Кетеу. Он как бы растекался от нормандской башни его досточтимой церкви, одной из самых красивых в этой местности, известной тем, что когда-то, во время Столетней войны, король Эдуард III посвятил здесь в рыцари своего старшего сына, Черного Принца. А еще дальше открывалось огромное море и виднелись форты Ла-Уг и Татиу.

Человек не пошел в сторону городка. Он даже поднялся немного вверх и шел по лесной опушке в южном направлении.

— Куда же он может идти? — пробормотал Артур. — Ведь мы прошли уже полмили…

— Да, около того… — прошептал Адам. — Будем надеяться, что он не заведет нас слишком далеко! Во всяком случае, хорошо, что я переобулся, — проговорил он с довольной усмешкой.

— Это почему?

— А вот потому! Признаюсь, это мало походит на четки, но могу поклясться, что он искал именно это.

И протянул брату какой-то странный нож, сделанный из куска довольно толстой стали, но хорошо заточенный, с рукояткой из бука, которую время и рука почти отполировали, лезвие удерживалось с помощью медного обруча, на котором можно было разобрать две буквы: У и Ф, украшенные завитушками. На лезвии были следы ржавчины. Это был солидный инструмент или оружие, но в нем было что-то зловещее.

— Где ты его нашел?

— А я прямо сел на него! Он валялся среди веток и мха, и он ткнул меня в зад.

Артур взглянул на брата с восхищением:

— Ну, тебе очень повезло! Мы сохраним его, а потом отдадим отцу…

Человек все продолжал идти. Он окончательно вышел из леса и направился к холму, поросшему вереском. Адам удивленно поднял брови:

— Он что, направляется в Нервиль?

Артур не стал спрашивать объяснений. Уже давно Элизабет рассказала ему об их деде и его старом замке, который Агнес приказала разрушить, чтобы из этого камня построить плотину в Шербурге, которую так и не закончили. И то, и другое стало легендой этой местности, а граф-убийца Рауль де Нервиль стал страшилищем, которым пугали непослушных детей.

Леса отступили, уступив место равнине, кое-где поросшей сорными травами. Преследуемый и его преследователи прошли, как и предполагал Адам, мимо поросшей кустарником груды камней, маскирующей вход в старые подземелья Нервиля. Немного дальше находилась маленькая одинокая часовня. Адам при виде нее перекрестился:

— Здесь похоронена моя бабушка, Элизабет де Нервиль. И теперь я понимаю, куда идет этот человек: он ведет нас в Морсалин…

Вдруг человек исчез.

— Бежим! — закричал Артур. — Не хватало еще его потерять теперь!

Адам ничего не ответил, но какое-то предчувствие стало мучить его. Кроме того, он не был таким тренированным, как его брат, да к тому же проголодался. Однако он постарался не показать вида и ускорил шаг. И они подошли как раз вовремя, чтобы увидеть, как человек скрылся в одиноко стоящем доме, окруженном садом и скрытом небольшим возвышением местности. Так вот куда он шел!.. Человек вычистил подошвы своих башмаков у дверей и вошел, не постучав, как будто к себе домой.

— Да это… это же дом каторжника, — простонал Адам. — Как же это случилось, что бандит живет в доме, принадлежащем нам? Ведь этот дом — собственность нашей семьи.

— Я знаю, но, насколько я помню, отец сдал его этим двум почтенным дамам, с головы до ног закутанным в черное, которые так заинтриговали меня вчера в церкви. Значит, или они ничего не знают о том, чем занимается их слуга по ночам… или они вовсе не почтенные дамы! Подождем немного, может быть, он выйдет!

Они подождали немного, спрятавшись за выступом скалы, откуда видна была дверь дома, и действительно, некоторое время спустя они снова увидели того, кого ждали, но теперь на нем был синий шерстяной колпак. Он подошел к пристройке, набрал охапку дров и снова вошел в дом.

— Все понятно! — сказал Артур. — Он живет здесь. Теперь пора возвращаться. Далековато мы забрались…

— Немного больше мили. Мы, пожалуй, опоздаем к обеду!

— Это не важно! Нам все простят, когда мы все расскажем отцу.

Они пошли более короткой дорогой, которую знал Адам. Снег больше не шел, и небо над морем посветлело. По дороге Адам рассказал историю Альбена Периго, которого страстно любила их бабушка Матильда Амель. Его осудили на каторжные работы за преступление, свидетелями которого они оба были. Он вернулся через десять лет, освобожденный досрочно за проявленное мужество. Адам рассказал, как в конечном итоге каторжник отомстил за Матильду, убитую Нервилем, уготовив ему страшную смерть.

Колокол усадьбы уже звонил во второй раз, приглашая опоздавших к обеду, когда мальчики появились у крыльца, где снег уже был убран. В вестибюле хозяин дома и доктор Аннеброн мыли руки, оживленно разговаривая. Мальчики услышали их последние слова.

— Эти люди удивительно умело заметают следы, — говорил доктор. — Как будто научились этому у индейцев.

— Среди этих висельников, болтающихся в лесу, попадаются всякие. Может быть, среди них есть кто-то из участников войны за независимость в Америке. Однако нам это ничего не говорит. Ведь должен же быть способ обнаружить их!

— А мы, может быть, как раз и принесли то, что нужно! — громко сказал Артур. — Посмотрите, что Адам нашел возле менгира! Давай свой нож, Адам, и расскажи все!

Возбужденный успехом экспедиции, Адам не заставил себя просить и начал рассказывать, ничуть не беспокоясь о том, что лицо отца нахмурилось, когда он начал рассказывать про рождественскую ночь. Что-то подсказывало ему, что собравшаяся над его головой буря не разразится, потому что все это было очень интересно. Артур же внимательно следил за выражением лица отца, готовый сразу же вмешаться, но тот решил не прерывать сына и дослушать все до конца. А в это время Пьер Аннеброн изучал нож.

Когда мальчик закончил рассказ, доктор протянул нож Тремэну, заметив, что ржавчина на ноже — это засохшая кровь. А Адам посмотрел на отца с видом маленькой собачки, ожидающей кусочек сахара.

— В доме каторжника живут бандиты, отец, я в этом уверен! Их следует немедленно арестовать!

— А под каким предлогом, скажи-ка? Во-первых, я не жандарм, и к тому же нельзя арестовывать людей, не имея доказательств…

— Но вот же нож! — закричал Артур. — И доктор сказал, что на нем пятна крови… и надо действовать…

— А как узнать, чья это кровь? Может быть, это кровь животного? — прервал его Гийом. — А теперь хватит говорить «мы» и послушайте меня, мальчики! То, что вы узнали, очень важно, и за это вы заслуживаете похвалы, хоть вы и рисковали, сами не понимая этого. Но на этом ваша роль заканчивается, и больше не следует — вы меня слышите? — играть в полицейских ищеек. Понятно?

— Отец! — запротестовал Артур. — Не могли бы вы нам позволить…

— Не может быть больше и речи! Итак, я повторяю: вы хорошо поняли?

Мальчики с огорченным видом, чувствуя, что любой спор теперь не ко времени, в один голос сказали:

— Понятно!..

— А теперь ступайте и приведите себя в порядок. Мисс Тримэйн уже в салоне в компании господина Ньеля. Не заставляйте себя ждать! Да, совсем забыл… За столом ни слова о ваших похождениях! Надо пощадить дам, особенно Элизабет, которая никак не может забыть то, что произошло у Мерсье.

Итак, об этом больше не говорили. Большей частью все слушали Лорну, которую подогревал Ньель. Ему нравилось ее красноречие. Он был свеж как стеклышко, совершенно оправившись от вчерашней попойки, которая не оставила никакого следа. Он ел с аппетитом и пил до дна.

Молодая дама была, казалось, неистощима в своих рассказах о Париже, где она очень весело провела время, где светская жизнь, еще более бурная, чем в Лондоне, шла под звуки вальса, очень модного в то время танца. Она рассказывала о лавках, в которых побывала, о модных ресторанах, о театрах, она слушала пение мадам Дюгазон, аплодировала великому Тальма, была на премьере «Ифигении в Авлиде» во Французском театре, где главную роль исполнила блестящая дебютантка мадемуазель Жорж.

— Весь зал заметил, что Первый консул очень заинтересовался ею, и не исключено, что она провела ночь во дворце Сен-Клу…

В этот момент Гийом, который был погружен в свои мысли, насторожился и вмешался:

— Прошу меня извинить, моя дорогая Лорна, но я отнюдь не уверен, что подобные сплетни подходят для слуха молодой девушки. У вас, конечно, найдутся и другие подробности в отношении генерала Бонапарта, потому что в обществе господина Талейрана вы встретились с его приближенными.

— Я не нахожу его интересным! Боюсь, что он очень скучен. После своих сентиментальных выходок и шалостей он решил повысить нравственность во Франции. Если ему позволить это, жизнь в Париже станет очень скучной. Он выступает против слишком прозрачных платьев и начинает борьбу с недавно разбогатевшими людьми… Как все выскочки, он жаждет респектабельности.

— Если вспомнить, что происходило при Директории, мне кажется, это было бы хорошо! — проговорил Пьер Аннеброн. — Он подумывает заново отстроить столицу после тех разрушений, которым подверглись улицы и дворцы во время Революции. Кроме того, после великолепной промышленно-торговой выставки, когда награды получили часовщик Брегет, издатель Фирмен Дидо и фабрикант Конте, выпускающий карандаши, он очень заинтересовался ремеслами и развитием торговли. Для военного это, наверное, очень хорошо?

— Но это совсем не интересно женщине. Представьте себе…

Гийом перестал ее слушать. Он принял решение сегодня же после обеда отправиться к девицам Може под каким-нибудь предлогом. Ведь они снимали его дом. И пока все пили кофе в салоне, он сказал об этом доктору, который выразил свою обеспокоенность: ему бы хотелось пойти с ним, но у него была важная консультация.

— Во всяком случае, я тебя все равно не взял бы с собой. Гораздо лучше будет, если мой визит будет носить самый банальный характер: владелец дома беспокоится о состоянии своего дома…

Аннеброн сморщился.

— Не знаю почему, но мне не нравится, что ты пойдешь туда один! Захвати с собой своего друга Ньеля. Он может подождать тебя снаружи…

— Нет. У меня есть для него занятие здесь: ему надо развлекать мою племянницу. Она только что просила меня показать ей имение. Я извинюсь перед ней, но мне не хочется оставлять ее наедине с Элизабет, которая ее едва терпит.

Вопреки ожиданию Франсуа не слишком обрадовался той роли, которая ему предназначалась, хотя между ним и молодой особой, казалось, царили мир и лад. Его круглое лицо даже как-то вытянулось:

— Знаешь, я рассчитывал попросить твоего кучера отвезти меня к этой замечательной мадам де Варанвиль. Она вчера говорила мне, что с радостью примет меня, и я собирался к ней…

Он что-то бормотал с несчастным видом, и Гийом плохо скрывал свое удивление: его дорогая Роза имела успех! Он сам до приезда Лорны подумывал о ней с большой нежностью и даже больше, и вот теперь этот добряк Франсуа влюбился в нее! Трудно было не понять это по его жалобным глазам разочарованного спаниеля. Он с пониманием обнял друга за плечи.

— Мне очень жаль, Франсуа, но окажи мне такую услугу. Варанвиль и его хозяйка никуда не денутся, а ты обещал мне, что пробудешь у нас целый месяц. Ты можешь поехать туда завтра. Вечером я расскажу тебе, что я собираюсь сделать. Речь идет о тех убийцах, о которых мы с тобой говорили. Кажется, у меня появился след…

Франсуа сразу же забыл о своем огорчении. Такое серьезное дело нельзя было откладывать. Он, конечно, предложил Гийому проводить его, но тот заверил друга, что гораздо лучше будет, если он займется прекрасной англичанкой, которая в настоящий момент ему немного мешает.

Лорна была очень недовольна объяснениями и извинениями Гийома. Уверенная в себе, никогда не сомневавшаяся в своей неотразимости, она почувствовала себя оскорбленной тем, что рассматривала как непозволительную бесцеремонность по отношению к себе, и не могла удержаться, чтобы не высказаться по этому поводу.

— Так-то вы обращаетесь с гостями? Мне кажется, что занять гостей — непременная обязанность хозяина. Вас не было все утро, и вы намерены продолжить в том же духе! Признаюсь, я рассчитывала на большую любезность! И что мы… какое-то время смогли бы провести наедине!

Гийому очень хотелось ей сказать, что он ее вовсе не приглашал, что он волен распоряжаться своим временем и поступками, а для ухаживаний было неподходящее время, но на глазах молодой женщины показались слезы. Это, конечно, было слишком, и он, улыбнувшись, взял ее руку и поцеловал кончики пальцев.

— Не изображайте избалованного ребенка, моя дорогая! Вы ведете себя, как маленькая девочка, которой не дали сладости. То, что не сделали сегодня, можно перенести на завтра. Если, конечно, вы не собираетесь нас скоро покинуть! Мне было бы жаль.

Легкий тон подразумевал, что он вовсе не будет сожалеть о ее отъезде, поэтому Лорна покраснела, стиснула губы и, ничего больше не сказав, повернулась, пожав плечами, и отправилась к Элизабет попросить еще чашечку кофе. Сдержав вздох облегчения, Гийом вышел, довольный тем, что удалось избежать разговора и неловкости, которую он испытывал в ее присутствии. Ее сходство с ушедшей любимой женщиной одновременно ранило его, и восхищало, и вызывало желание то вышвырнуть ее вон, то заключить в объятия.

«Ничего нет лучше прогулки верхом, чтобы привести в порядок свои мысли», — подумал он, направляясь в конюшню.

Бледное солнце делало свое дело, снег быстро таял, дороги развезло. И все-таки старший конюх, очень не любивший выводить лошадей в плохую погоду, устроил целую дискуссию, прежде чем дать ему коня. Снег таял, это так, но он был готов поспорить на что угодно, что к вечеру он пойдет снова.

— Я вернусь до темноты, старый тиран! Мне доехать всего до Морсалина…

— Хорошо, но только не на Сахибе. Я дам вам Роллона, он не такой резвый, но зато очень надежный, как мул.

— Согласен на Роллона! У него характер лучше, чем у вас!

Вот уже несколько месяцев, как Гийом не был в доме каторжника. Совмещая обязанности мажордома и управляющего, Потантен занимался им, ко всеобщему удовольствию. Он согласился убрать дом, когда нотариус предложил сдать его девицам Може. Хозяин усадьбы только подписал контракт. Без особого воодушевления, правда, хотя это и давало ему доход. Он с большим удовольствием оставил бы его пустым, считая, что этот дом приносит несчастье: после каторжника Альбена Периго, заманившего в зыбучие пески графа де Нервиля, свекра Гийома, был Габриэль, бывший слуга и последний любовник Агнес Тремэн, погибший вместе с ней на эшафоте. Мрачные воспоминания!

Вновь увидев старый дом, он решил, что за ним надо следить: его прочные стены под высокой крышей не были лишены привлекательности даже зимой, когда сад стоял голый. Но он был хорошо спланирован, квадратные клумбы обрамлял бордюр из самшита, в саду росли розы, кусты смородины, грушевые деревья. Причудливо изогнутые ветви гигантской фуксии карабкались по фасаду дома, покрывая его стены фантастическим рисунком, как будто выполненным тушью. Это растение было самым большим в крае благодаря мягкому климату.

А с приходом весны сад по-праздничному радовал глаз…

Когда Гийом подъехал к дому и стал привязывать Роллона к ограде, из дома вышел мужчина и направился ему навстречу. Это был, по-видимому, тот самый тип, которого выследили мальчики. Мальчики очень точно описали этого висельника! Речь его тоже не отличалась изяществом.

— Чего вы хотите? — пролаял он.

— Я не знаю, кто вы, друг, но стоило бы научиться манерам! Я — месье Тремэн, владелец этого дома, и хочу видеть сестер Може. Надеюсь, они дома?

— Не знаю.

— Неужели? Тогда придется считать, что занавески в доме двигаются сами по себе. Если же это привидения, советую вам святую воду…

Говоря это, он спокойно шел по аллее, не обращая внимания, насколько это было возможно, на квадратную фигуру мужчины, которого он уже собирался отшвырнуть, когда в дверях показалась женщина. Маленького роста, в черном платье и голубом фартуке, она спешила поскорее надеть сабо и броситься по грязной дорожке навстречу гостю с криками:

— Царица небесная! Это вы, месье Тремэн! Урбен, уступите же ему дорогу! Вы что, собираетесь не пустить месье Тремэна? Когда же вы наконец научитесь узнавать достойных людей! Входите, месье Тремэн!.. Входите, прошу вас!

Немного ошарашенный таким громким приемом, он задумался, не предназначался ли весь этот спектакль для того, чтобы сообщить кому-то о его приезде. Он поздоровался со старой девой с большой вежливостью, но тоже в ее манере:

— Я имею честь говорить с мадемуазель Селестиной Може? — прокричал он с такой силой, что та в страхе отскочила, как будто ей влепили пощечину.

— Прошу прощения, месье Тремэн, но я не глухая, — проговорила она нормальным голосом. — Вам, видно, показалось, что я плохо слышу?

— Может быть! Но мне еще не приходилось встречаться с вами, а я слышал, что вам пришлось много пережить в смутное время. Услышав вас сейчас, я решил, что это вполне возможно!

Она как-то смущенно рассмеялась, а ее серое лицо с бесцветными глазами вдруг залилось краской.

— Прошу прощения! Я это как-то машинально! Видите ли, в последние дни я приболела и почти потеряла голос, поэтому мне приходилось кричать, чтобы меня услышали. Теперь я поправилась и не заметила этого, но все еще продолжаю кричать. Сюда, пожалуйста! Я покажу вам дорогу.

Зала осталась такой же, какой он ее запомнил той ночью летом 1786 года, когда он искал Агнес де Нервиль и пустился за ней вдогонку в ландах. Он на руках отнес ее в церковь Сен-Васта. Там в присутствии только свидетелей и с благословения хмурого аббата из Фольвиля она стала его женой. В зале все так же стояли два шкафа из полированного бука, над большим гранитным камином висели два старинных мушкетона, а на каминной полке стояла маленькая фигурка Девы Марии. Все так же стояла большая кровать, задрапированная потускневшим красным шелком, комод из фруктового дерева, на котором красовались модель рыбачьей лодки и две медные масляные лампы. Все было на своих местах. Вокруг длинного стола стояло несколько стульев. Все чудесным образом сохранилось. Только обивка старого кресла, стоявшего в углу у камина, сильно вытерлась. Поскольку это было лучшее место, именно там его пригласили сесть, предварительно убрав с него черный чулок с засунутым внутрь грибком для штопки, но он жестом отказался.

— Мне не хотелось бы надолго вас отвлекать, мадемуазель! Я хотел бы осмотреть комнаты второго этажа и чердак.

— Для чего? Там все в порядке.

— Вы в этом уверены? Видите ли, когда сегодня пошел снег, я вспомнил, что сказал мой управляющий по поводу дома, когда мы подписывали контракт. Он сказал, что крыша несколько ослабла. В обычное время и даже в сильный дождь — все нормально, но сильный снегопад может быть опасен, и крыша не выдержит такой тяжести.

Может быть, все это было не слишком убедительно, но Гийом очень спешил и не успел придумать ничего лучшего. Однако мадемуазель Селестина выразила некоторое неудовольствие.

— Нам ничего подобного не сказали, когда мы нанимали дом.

— Это правда, и я прошу у вас прощения за это, но вспомните, как вы тогда спешили поскорее вселиться в дом. К тому же снег бывает здесь столь редко, что мы подумали, что он не грозит крыше. К сожалению, вдруг пошел снег, и я тотчас подумал, что следует приехать и посмотреть, как идут дела. Значит, с вашего позволения…

Не дожидаясь ответа, он направился к лестнице в глубине залы, но старая дева с неожиданной быстротой забежала вперед и буквально преградила ему дорогу.

— Такой осмотр совершенно не нужен, месье Тремэн. Я, тем не менее, благодарю вас за заботу о нас, но тот снег, что выпал утром, не представляет опасности.

— Конечно, но мой кучер, большой знаток погоды, считает, что снег пойдет снова, поэтому я прошу вас разрешить мне посмотреть хоть одним глазом на опоры крыши. В случае чего я завтра же пришлю людей. Уверяю вас, что так мне будет спокойней!

—Прошу вас, не беспокойтесь! Сейчас нас очень бы стеснили работники, и я уверена, что мы спокойно доживем до весны…

— Мне не хочется, чтобы вы напрасно рисковали. И мне непонятно, почему знающие свое дело люди могут помешать вам. Они ведь будут работать только на чердаке и на крыше…

— Да… но они станут шуметь, будет лететь пыль, а моя сестра Евлалия больна. Вот почему я и не хочу вас пустить на второй этаж…

— Больна? Надеюсь, что не тяжело? — спросил Тремэн голосом, полным сочувствия.

— Не думаю. Она, видно, простудилась, когда ходила в Сен-Васт к мессе. Это было неразумно, ибо она уже плохо себя чувствовала, но ей так хотелось…

— А вы пригласили доктора? В нашей стороне есть очень хороший врач, и я с удовольствием направлю к вам доктора Аннеброна.

— Я слышала о нем много хорошего, но он живет слишком далеко. Если Евлалии станет хуже, я приглашу врача из Кетеу…

Гийом понял, что он побежден. Мадемуазель Може не отступила ни на шаг, и продолжать этот диалог возле лестницы становилось смешно. Но наверху находилась не только больная. Его чуткое ухо уловило разговор двоих, причем один голос явно принадлежал мужчине. Но это был не слуга, ведь он остался во дворе.

Он искал способ, как прорвать столь упорную оборону, когда наверху открылась дверь. Мгновение спустя раздались тяжелые шаги по скрипучим ступеням и показались ноги, обутые в башмаки с серебряными пряжками, вылезающие из-под черной сутаны. Священник! По лестнице спускался священник! Это был уже немолодой человек, высокий и худой, с большой седой бородой, закрывающей пол-лица, и в больших очках.

Заметив незнакомца, он собрался снова подняться по лестнице. Но потом передумал:

— Мне очень неловко, мадемуазель Селестина! Я не знал, что у вас посетитель. Мадемуазель Евлалия хотела бы еще чашечку отвара. Он ей очень помогает…

Селестина благоговейно скрестила на груди руки:

— Слава Богу, ей получше! Я сейчас пойду все приготовлю, месье аббат!

Едва заметно улыбнувшись посетителю, священнослужитель уже гораздо быстрее поднялся, чем спустился, и, когда он исчез, Гийом не слышал больше ни шагов, ни голосов. Как будто тот остановился наверху лестницы, чтобы послушать дальнейший разговор. А мадемуазель Може, оставив свой пост возле лестницы, поспешила на кухню готовить питье для сестры, совершенно уверенная, что ретивый хозяин теперь уж не прорвет оборону. Тремэн понял, что ему ничего не остается, как уехать. Но он решил узнать кое-что еще.

— Вам следовало сказать мне, мадемуазель, что вашей сестре помогает священник, я бы не стал настаивать, — проговорил он добродушно… — Этот священник не приходится вам родственником?

— Нет. У нас никого родных не осталось, — проговорила она, поднимая тяжелый медный чайник, чтобы налить кипяток в маленький чайничек для отваров. — Аббат Лонге, которого вы только что видели, наш старый друг, он был когда-то викарием в кафедральном соборе в Кутансе. Во время Революции он вынужден был бежать на остров Джерси и лишь недавно вернулся оттуда. Мы так одиноки, что с радостью приняли его у себя, пока он не найдет новый приход.

Когда она говорила, Гийому показалось, что она пересказывает затверженный урок. Слова следовали одно за другим, без передышки. Он подумал, что стоит дать ей выговориться до конца.

— Но разве вы не сами выбрали такое одиночество? Я, кажется, слышал, что вы прежде всего хотели жить в стороне от людей.

— Конечно, конечно! Это из-за моей сестры. Вы знаете, месье Тремэн, когда-то она была очень красива, но теперь она никому не хочет показывать свое лицо. Кроме меня, конечно. Полученные ею раны были столь глубоки, что под страшными рубцами только глубокая нежность сестры может разглядеть ее чистую душу. Ей было бы невыносимо жить среди других людей: ведь трудно спрятаться от праздного любопытства. Вот мы и поселились здесь…

— Но вы уж очень далеко спрятались. Правда, у вас есть слуга, который может вас защитить. Он кажется очень сильным, хотя его лицо и не слишком внушает доверие.

— Урбен? Это лучший в мире молодой человек, несмотря на его неприветливый вид. Скажу еще, что он больше сторожевая собака, чем слуга. Мы познакомились с ним на ферме, когда у нас случилось несчастье. Он привязался к Евлалии. Она такая добрая… и безропотная! Он умрет за нее! А теперь, месье Тремэн, прошу вас меня извинить: настойка готова, и я должна подняться к сестре. Спасибо за вашу заботу, и я надеюсь, что все будет хорошо и крыша не упадет нам на голову. Доброго вам вечера!

Ему просто указывали на дверь. Она поставила чайник с настойкой на маленький поднос рядом с горшочком меда и, поклонившись Гийому, направилась к лестнице. Тремэн задумчиво взял свои перчатки, шляпу и трость и вышел из дома. Он прошел по садику, больше никого не встретив. Любезный Урбен больше не показался, о чем Гийом нисколько не сожалел.

Прежде чем сесть в седло, он бросил последний взгляд на дом каторжника в надежде увидеть что-то еще, что могло бы ему помочь разгадать эту загадку.

Здраво рассуждая, этих двух несчастных не в чем было заподозрить. Если «лучший в мире молодой человек» состоял в банде убийц, действовавших под командованием мнимого Марьяжа, они могли этого и не знать. А если знали, то кто мог сказать, не был ли этот Урбен настоящим главарем банды, держащим их в страхе? Но серый фасад дома молчал. Он повернул лошадь и отправился домой.

Вот тогда он и увидел всадницу… Закутанная в большой черный плащ, спускающийся широкими складками на темную шкуру лошади, с отброшенным на плечи капюшоном, открывающим ее красивую гордую головку в ореоле огненно-рыжих волос, у дерева неподвижно стояла Лорна, вызывающе улыбаясь.

Увидев ее, Гийом дал волю своему гневу. Эта невыносимая женщина попала под горячую руку, и он излил на нее все свое раздражение.

Лорна увидела его покрасневшее от гнева лицо и поняла, что она попалась ему не вовремя, но, сделав вид, что ничего не произошло, она направила коня ему навстречу. Ожидая взрыва гнева, она несколько напряглась в седле. И залп был пущен. Звенящим от злости голосом он спросил:

— Кто позволил вам шпионить за мной? У вас есть хоть какой-то повод, объясняющий ваше появление здесь?

— Никакого, если подходить к этому с вашей точки зрения, но это действительно так: я за вами следила. Поскольку вы так спешили и были столь нелюбезны со мной, я решила, что вы едете на свидание с женщиной.

— А если бы и так? Какое вам дело до моей личной жизни?

Она как-то лениво улыбнулась, прикрыла ресницы и рукой откинула прядь волос, упавшую ей на лоб.

— Вам может показаться странным, но мне кажется, что я совершенно естественно интересуюсь вами. Вас связывали с моей матушкой такие крепкие узы! Ее смерть не смогла их полностью порвать, и я здесь, чтобы подхватить их.

Гийом приблизил коня к ней так, что его нога касалась юбки молодой особы, и жестко бросил:

— Мари была моей единственной в жизни любовью, и я был ее любовником. Надеюсь, вы не собираетесь занять ее место? Вы лишь моя племянница, и мне хотелось бы поскорей забыть, что этим родством я обязан моему брату-предателю, продавшему Квебек англичанам! Что и сделало из вас англичанку, ко всему прочему!

— Я знаю, что вы презираете англичан, но не надо обобщать!

— Мои взгляды сформировались уже давно, и я не меняю их. Что касается вас, моя красавица, то не мечтайте! Мари была единственной в своем роде! И такой останется… Надеюсь, мне не придется повторять это…

— Не надо мне бросать вызов, Гийом, но я понимаю вас. Наш великий Шекспир писал: «Сердце бьется восхитительно, когда поднимаешь льва, а не кролика…»

— Я никогда не читал Шекспира. К тому же этот разговор мне неприятен. Давайте прекратим его! Хотя постойте! Кто разрешил вам взять Селима? Дагэ ни за что на свете не согласился бы дать его без моего разрешения. Вы что… убили моего старшего конюха?

Она с вызовом рассмеялась.

— Ни за что на свете. Я просто поставила его на место. Людям моего положения незачем выслушивать крики старого слуги. Я просто сказала ему, что еду к вам, а поскольку он отказывался запрягать, я это сделала сама. Вы можете убедиться, как я это сделала.

— Возможно, но это конь Артура. Если с ним что-нибудь случится, он будет очень страдать, а я вас тогда выброшу вон! Может быть, я так и сделаю. Проспер Дагэ — один из моих самых верных помощников, и я не потерплю, чтобы какая-нибудь нахалка обращалась с ним как со слугой!

— Вы совсем обезумели. Еще никто никогда не называл меня нахалкой и…

— Всему есть начало, и у меня есть другие эпитеты, которые тоже вам подошли бы. А теперь пора возвращаться, мисс Тримэйн. Вы можете сказать Китти, чтобы она собрала ваш багаж. А может быть, она еще не все распаковала. Это было бы хорошо. Завтра, к сожалению, я усажу вас в карету.

На этот раз она побледнела. Сведенные мышцы лица Тремэна, его твердый, как камень, взгляд говорили о том, что он вне себя и готов взорваться. Она почувствовала, что зашла слишком далеко и что, если ей не удастся успокоить его, он выполнит свою угрозу. И тогда прощайте все планы, которые она наметила еще в первую их встречу. Ей останется только вернуться в Англию и стать самой разочарованной герцогиней, чего ей совсем не хотелось.

Тремэн решительно схватил повод лошади и повернул ее в обратный путь. Мысль о том, что она вернется в усадьбу на поводу, была нестерпима для Лорны. Она разразилась рыданиями и попыталась остановить лошадь:

— Остановитесь, прошу вас!.. Я… я прошу у вас прощения… но не отсылайте меня! В память о моей матери не наносите мне такого оскорбления! Подумайте… это может дойти до Артура…

Он остановился.

— Нехорошо прятаться за его спину! Вы знаете, что я люблю его.

— Я теперь знаю, что вы ненавидите меня, но позвольте мне остаться еще на некоторое время возле него, возле вас. Я поняла, что я стала невыносима.

— Неделикатна! А я это ненавижу в людях. Да перестаньте вы плакать! Я ненавижу слезы. И, конечно, у вас нет носового платка? — добавил он, услышав, как она хлюпает носом.

— Н… нет, я слишком… спешила!

Вместо ответа он протянул ей свой и смотрел, как она вытирает глаза и нос. Она была сейчас так похожа на маленькую девочку, которую бранят, что он почувствовал, как гнев его постепенно тает. Из глубин памяти возникло далекое воспоминание о маленькой Мари-Дус. Однажды утром в Квебеке ее несправедливо отругала мать мадам Вергор де Шамбон за якобы разбитую вазочку, хотя виновницей была кошка — любимица хозяйки. Мари перебежала улицу и бросилась на шею своему дружку Гийому. Он впервые видел ее плачущей, и это потрясло его.

И вот, несмотря на то, что он ей только что сказал, он увидел в ней ту Мари-Дус, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не повторить то, что было тогда: протянуть к ней сочувственно руки.

Он все еще не забыл свою злость, и это спасло его от проявления сентиментальности. Но ему уже не хватало решительности. Поэтому он дал Лорне успокоиться, потом пожал плечами.

— Вам надо прийти в себя, прежде чем мы вернемся в усадьбу, — проговорил он тихо. — Я даже буду за это вам признателен, потому что мне совсем не хочется, чтобы подумали, что я вас ударил!

— Вы прощаете меня?

— По крайней мере, достаточно, чтобы отложить наказание, — сказал он со свойственной ему кривой усмешкой, перед которой мало кто мог устоять. — Может быть, я показался слишком жестоким?

— Мне кажется, я поступила бы так же. Как бы там ни было, я извинюсь перед вашим Дагэ. Это действительно верный помощник, каких становится все меньше и меньше.

Болтая так, они ехали рядом по дороге, достаточно широкой, чтобы ехать вдвоем ровным шагом. Тогда женщина, наблюдавшая за ними из-за приподнятой занавески на втором этаже дома каторжника, опустила ее и провела дрожащей рукой по лбу.

— Неужели она вернулась? — тихо прошептала она в волнении, обращаясь сама к себе. — Нет… Нет, это невозможно. Они просто очень похожи. Эта гораздо моложе той! К тому же у нее рыжие волосы! У той были льняные, напоминавшие лунный свет. О, мне надо все узнать! Все!

Сложив на груди руки, она начала ходить по комнате, как зверь в клетке. На ходу она взяла свою плотную черную вуаль, которая скрывала ее якобы искалеченное лицо, и, скомкав, бросила ее в угол. Какая радость будет для нее, когда она сбросит ее окончательно! Но, видно, этот день наступит еще не скоро. Еще не настало время…

Священник, которого видел в доме Гийом, вошел в комнату и взглянул саркастически на происходящее.

— Ты нервничаешь?

— Почему бы и нет? Мне кажется, у меня есть на это право?

— Не спорю. Во всяком случае, пока опасность миновала: Тремэн уехал…

— Я видела… но это не значит, что он снова не появится. Тебе не кажется странным, что он вдруг забеспокоился о состоянии крыши именно в тот день, когда этот дурак Урбен потерял свой нож?

Священник сел возле камина и пошевелил поленья, прежде чем добавить новые.

— Не вижу здесь никакой связи. Это простое совпадение. Я думаю, что вы с Селестиной поступили неосторожно, показавшись вчера в Сен-Васте. Тремэн увидел вас там и… А может быть, все было гораздо проще, и его версия насчет снега верна… Дом-то ведь старый…

— Можешь думать, что хочешь, Николя! А я не верю в совпадения.

— Ну что ж, посмотрим.

— Уже все ясно. Во всяком случае, поверь мне, какое-то время мы можем не беспокоиться. В Этупене мы собрали хороший урожай. Это позволит нам подождать. А если снова пойдет снег, новая операция будет безумием: нам не удастся замести следы. В то же время…

Она замолчала на некоторое время, наблюдая за пламенем, которое охватывало новые поленья. Ее приятель взял глиняную трубку, лежавшую в каменном горшке на столе, набил ее, раскурил и тоже уселся возле огня.

— В то же время? — повторил он.

— Когда он вышел, то встретил женщину, которая его ждала на дороге. Она тоже была верхом, и они вместе уехали. Красивая дама!

— И что? — усмехнулся мужчина. — У него всегда был хороший вкус! И везенье…

— Но тут уж слишком! Та, что я видела сегодня, очень похожа на его старую любовницу, англичанку из Порт-Байя, о которой я тебе рассказывала. Но все-таки это не она…

— Что ты хочешь этим сказать?

— Пока не знаю. Может быть, у той англичанки есть сестра, гораздо моложе ее?

— А тебе не кажется, что ты увлеклась? Впервые твой Тремэн заставил тебя разговориться. Во всяком случае, совсем не трудно узнать, кто эта женщина. У меня в Тринадцати Ветрах есть хорошие глаза и уши…

— Тогда чего же ты ждешь? Надо пойти к дереву с дуплом и проверить, нет ли там послания. А если нет, сделай так, чтобы встретиться с твоими «хорошими глазами». Я хочу все знать!

— Пойду этой ночью! А теперь я оставляю тебя с твоим дурным настроением и пойду выпью стаканчик!

Он встал и вышел из комнаты. Оставшись одна, женщина упала на кровать и зарыдала. Слезами горя и бешенства…

Глава IX

СМЕРТЬ В ЗАСАДЕ…

Снег шел всю ночь. Первые снежинки опустились на землю вместе с сумерками, вслед за ними прилетели их подружки, закружилась метель. Утром взору мальчиков открылся ослепительно-белый пейзаж, и они, конечно же, не удержались от восторженных криков. Что им до того, что снег завалил двери, что весь мужской персонал, вооружившись лопатами, расчищал подходы и подъезды к дому и к конюшне, протаптывал тропинку к ферме. Им уже виделся снеговик, которого они построят, об этом мечтают все мальчишки мира, как только подворачивается наконец подходящий материал. Этим они и занимались большую часть дня не без помощи Джереми Брента, потом им надоело, они разошлись по своим комнатам, смирившись, как и все в доме, с тем, что в течение нескольких дней придется вести затворническую жизнь. Снег не растаял и не прекратился, каждый день небеса застилали землю новым слоем белого покрывала, каждое утро приходилось вновь браться за лопаты и заниматься расчисткой снега. Днем было очень холодно, и лишь по ночам холод немного отступал.

А у Элизабет кончалось терпение. Заметив в очередной раз, что Лорна вопреки запрету Гийома и молчаливому сопротивлению Дагэ вновь осмелилась оседлать Селима, чтобы, вне всякого сомнения, броситься по следам своего дяди, Элизабет пришла в ярость, но обрушила ее за неимением никого другого под рукой на невинную Китти. Девушка однозначно заявила, что не потерпит, чтобы какая-то иностранка вела себя в поместье, куда ее никто даже не приглашал, как хозяйка.

Камеристка лишь обреченно пожала плечами: досточтимая Лорна Тримэйн всегда вела себя, как ей вздумается.

— Боюсь, что Лорна просто не получила подобающего воспитания, мадемуазель. Леди Мари вечно была занята выяснением отношений со своей собственной матерью и не смогла укротить независимый и своенравный характер дочери. Но, уверяю вас, мадемуазель, она не злая. Может, немножко взбалмошная.

Немного или полностью, дочери Агнес было все равно. Она решила открыто объявить войну незваной гостье. Увидев, что она возвращается вместе с отцом и глаза ее заплаканы, Элизабет обрадовалась, у нее учащенно забилось сердце, появилась надежда, что Гийом отчитал как следует самозванку.

Но успокоительная мысль о разрыве умерла, не родившись, мир, по всей видимости, вновь был подписан. К тому же перед тем, как подняться в свою комнату, Лорна подошла к ней.

— Наши отношения не сложились с самого начала, — сказала она, глядя Элизабет прямо в глаза, — боюсь, что по моей вине. Примите мои извинения, как принял их только что ваш отец. Давайте попробуем начать сначала. Я буду страшно огорчена, если у вас останутся обо мне нехорошие воспоминания…

Лорна протянула Элизабет руку и посмотрела на нее ясным взором. Девушку, конечно, трудно было сразу в чем-то убедить, но ее сразила откровенность гостьи, приходилось вести себя соответственно… Мысль, что от Лорны останется одно воспоминание, могла ободрить кого угодно! Очевидно, ее визит не затянется!

— Не будем больше говорить об этом! — ответила Элизабет с улыбкой. — Я, вероятно, сделала скоропалительные выводы и была не слишком гостеприимна. Мы здесь все такие в Нормандии! Итак, приветствую вас в Тринадцати Ветрах! А теперь вам надо побыстрее переодеться, прошу вас. Вы насквозь промокли, будет очень досадно, если вы заболеете.

Лорна отправилась переодеваться, а Гийом, краем глаза наблюдавший всю сцену, подошел к дочери и обнял ее.

— Браво! Все прекрасно, я горжусь тобой, хотя прекрасно знаю, почему тебя расстроит ее возможная болезнь. Ну как пожелаешь доброго пути едва дышащей больной, не так ли?

Элизабет покраснела, потом довольно рассмеялась, ударив отца по руке.

— Папа, вы невыносимы с вашей манерой всюду искать недомолвки!

— Разве я не прав?

— Конечно, прав! Но не всякую правду можно сказать вслух. А теперь серьезно: как вы думаете, надолго она к нам?

— На самом деле она тебе не нравится?

— Сожалею, но это так! Вы знаете, что для меня значит первое впечатление, а вчера она была отвратительна! Надеюсь, я не обидела вас, — добавила она, смутившись.

— Конечно, нет. Я тоже хочу, чтобы Лорна побыстрее уехала. Но боюсь, нам придется набраться терпения. Она хочет, чтобы я показал ей дом ее матери возле Порт-Байя.

— А разве отныне этот дом принадлежит не Артуру?

— Артуру… но Лорна хочет его осмотреть. Нечто вроде паломничества. Понимаешь, я не могу ей отказать…

— Когда вы думаете поехать туда?

— После первого января. Месье Ньель собирается домой числа десятого или пятнадцатого. Было бы лучше, если бы они поехали вместе.

— Замечательная мысль.

После честного, прямого разговора с отцом Элизабет почувствовала себя увереннее. Отец разделял ее антипатию и предубежденность, значит, все к лучшему, но, увы, радость девушки была недолгой.

На следующий день выпал снег, и обитатели Тринадцати Ветров оказались отрезанными от внешнего мира. Коварный страх, который Элизабет почувствовала по приезде кузины, вновь понемногу завладел ее душой. Великолепно, по последней моде одетая в черный бархат, белоснежный муслин и такие же белоснежные кружева или в очаровательный переливающийся светло-серый атлас, Лорна, казалось, цвела в их замкнутом мирке.

Она при первой же возможности оказывалась рядом с Гийомом, проводила с ним долгие часы в библиотеке, тот показывал гостье редкие книги, которые доставал ему один парижский книготорговец, читал ей вслух, прерываясь время от времени, чтобы набить трубку или сходить на кухню за чашечкой кофе или за горячим сидром. Лорна вела себя как почтительная племянница, не более того, но, присвоив себе ничтожные привилегии Элизабет, разжигала в ее сердце готовый вырваться наружу гнев. Случалось, Лорна пела, подыгрывая себе на арфе: у нее был богатый модуляциями, теплый голос, одна из ее привлекательных черт, и Гийому явно нравилось слушать племянницу.

Гостья была неизменно любезна и приветлива с Элизабет, несмотря на растущее взаимное напряжение. Она охотно шутила с мальчиками, играла с ними в шахматы и в трик-трак, а однажды даже в снежки, возвратясь после этого боя такой же мокрой, как ее партнер Джереми Брент, и как никогда счастливой.

В молодом учителе вновь вспыхнула былая страсть, которую он надеялся заглушить, переехав на другую сторону Ла-Манша. Лорна держалась с ним дружески, порой мило поддразнивала, и несчастный медленно, но верно снова оказался в плену у сирены, вздрагивая от радости всякий раз, когда она останавливала на нем убаюкивающий взгляд золотисто-зеленых глаз.

Брент потихоньку привык к тому, что Лорна где-то близко, украдкой ловил аромат ее духов, она внесла в его аскетичную жизнь некий соблазн и неожиданную нежность, воспоминания о прошлом сочетались с новой, почти экзотической реальностью. Не отдавая себе отчета, он с удовольствием вдыхал ее нарождающуюся женственность и утонченность, светлое воспоминание о Мари-Дус.

Кроме Элизабет, только Потантен, мадам Белек и Франсуа Ньель не поддались чарам английской гостьи. Первые двое потому, что все еще находились под впечатлением загадочного приключения, случившегося в рождественский вечер, а также потому, что благодаря возрасту и опыту, как открытую книгу, читали игру «прекрасной дамы» и относились к ней с недоверием и презрением. Канадца же настолько очаровала Роза, что он выходил из себя от ярости, будучи из-за непогоды прикованным к Тринадцати Ветрам, в то время как его буквально сжигало желание бежать в Варанвиль и любоваться его хозяйкой в домашней обстановке. Он не принимал участия в интеллектуальных беседах Гийома и Лорны, а проводил все время на кухне у Клеманс, выпытывая у той все, что возможно, о своей любимой. Он сидел там часами, положив ноги на подставку для дров и покуривая трубку, пил теплое вино и грыз сухарики, и если не говорил о Розе, то вспоминал прекрасный Квебек, которым невероятно гордился. Мысленно он уже решал вопрос: если ему удастся тронуть сердце прекрасной вдовы и заполучить ее руку, согласится ли она поехать с ним, покинуть свой дом, страну, к которым — все в один голос это утверждали — была глубоко привязана? Впрочем, замечательный человек — Франсуа Ньель — сомневался, что способен очаровать мадам де Варанвиль и что чаша весов может склониться на его сторону. Понимал он также и то, что не сможет жить в Котантене, ему здесь просто нечего делать.

Ясно одно: ему потребуется много терпения и изобретательности. Может, часть времени проводить здесь, часть — там? Мысли роились в голове, но это хоть как-то помогало скрашивать время.

Первого января 1803 года с моря наконец задул теплый ветер, и весь Котантен начал таять, сначала по капельке, затем целые комья снега с глухим звуком стали падать с ветвей деревьев и крыш домов. Франсуа потирал руки; наконец появился шанс отправиться к мадам де Варанвиль и почтительно испросить позволения поцеловать ее под омелой. Мысль эта приводила канадца в священный трепет…

С самого утра на улице со всех сторон доносились детские голоса: ребятишки из Ла Пернеля и Ридовиля ходили из дома в дом, поздравляя хозяев с Новым годом и надеясь в ответ получить какую-нибудь безделушку или кусочек пирога. Они во все горло распевали песни, и те, кто искал благословения Небес, должны были их благодарить.

Не обошли дети своим вниманием и Тринадцать Ветров, которые наряду с Урвилем и Эскарбосвилем были самыми большими поместьями в округе. Клеманс Белек, зная, чего от нее ждут, накануне целый день готовила галеты, крекеры, пироги, груши в слоеном тесте — любимое лакомство детворы. Из свежих сливок и сахара она наварила карамели с добавлением кофе и толченых орешков, ребятишки прибежали бы за этими конфетками, даже если пришлось бы вручную проделывать проходы в снегу к кухне, где царила Клеманс. Гийом раздавал им мелкие монетки, и в вестибюле, где с люстры свисала украшенная лентой веточка омелы, слышалось традиционное: «С Новым годом!», «Доброго здоровья!»

Существовала еще одна новогодняя традиция: Тремэны все вместе отправлялись к тете Розе пожелать ей всего самого наилучшего. В одиннадцать слегка завтракали и ехали в Варанвиль, где их уже ждал солидный обед. Возвращались обычно в сумерках, но не очень поздно, оставляли время, чтобы заехать в стоящие по пути дома и пожелать их хозяевам счастливого Нового года.

В это утро, когда мальчики ушли переодеваться, Элизабет подбежала к направляющемуся в конюшню отцу.

— Как мы поступим сегодня? — спросила девушка. Гийом удивленно посмотрел на дочь:

— О чем ты, душа моя?

— Я… о поездке в Варанвиль… Мы что, всем стадом поедем к тете Розе, Александру и девочкам?

— Стадом? — Гийом вопросительно поднял брови. — Кого ты имеешь в виду? Уж не Артура ли?

— Вы прекрасно знаете, что не его: он мой брат, и его место среди нас.

— Ладно. Тогда уж не добряку ли Франсуа ты хочешь отказать в радости, которой он дожидается целую неделю: высказать свое глубокое уважение нашей очаровательной Розе?

— Н-нет! Но мне кажется, что только члены семьи…

— Элизабет, хватит ходить вокруг да около! На тебя совсем не похоже! Скажи мне прямо, у тебя нет никакого желания везти в Варанвиль Лорну. Только упоминать при этом о членах семьи не очень корректно: она моя племянница и твоя кузина.

— Действительно. Поэтому я хотела бы остаться вместе с ней дома, ее приезд испортит удовольствие тете Розе.

— Что за мысль! Она самая радушная хозяйка из всех, что я знаю. Так почему же у нее должно испортиться настроение?

— Потому что моя дорогая кузина ведет себя как хозяйка, а вы ей потакаете, это может не понравиться тете Розе, обидеть ее… Ну я не знаю… О, папа, не делайте вид, что вы ничего не понимаете!

— Элизабет!

— Но ведь это же правда! Как будто вы не знаете, что тетя Роза очень к вам… привязана. А вы собираетесь усадить за ее стол эту сияющую особу, которая не стесняется буквально пожирать вас глазами. Есть вещи, непозволительные даже Гийому Тремэну и тем более моему отцу!

Удивленный решительным тоном дочери, Гийом спросил:

— И что ты предлагаешь?

— Я же сказала: отправляйтесь с мальчиками и с месье Ньелем, отвезите тете Розе цветы. Я останусь под предлогом недомогания и попрошу Лорну составить мне компанию.

Гийом некоторое время молча разглядывал дочь и наконец улыбнулся:

— Делай как знаешь! Ты, быть может, права. Я тоже дорожу Розой…

Все вышло, как задумала Элизабет. Полулежа в шезлонге, она с чувством упоительного триумфа наблюдала из окна малой гостиной за отъездом мужчин. И хоть она и задыхалась под шерстяными одеялами, в которые ее укутали, ничто не могло омрачить ее радости. Франсуа Ньель был просто великолепен: одетый в прекрасно сшитый голубой редингот под цвет его глаз и в шубу, подбитую беличьим мехом, он был бледен от волнения, но глаза его сияли. В руке, как священную реликвию, канадец держал огромный букет белых лилий — любимых цветов Розы, — которые специально для нее растили к Новому году в теплице Тринадцати Ветров.

Лорна и Джереми Брент тоже наблюдали за предотъездной суетой. Лорна, казалось, по доброй воле согласилась ухаживать за Элизабет — Гийом сам попросил ее оказать ему эту услугу, — но глаза гостьи метали молнии.

Лорна была слишком умна и прекрасно понимала, что ее присутствие в Варанвиле просто нежелательно, но особенно ее злило то, что всю эту неделю вынужденного затворничества и Адам, и Элизабет, и Гийом, и даже Артур, и Джереми без устали нахваливали ей изящество, очарование, жизнестойкость и прочие качества мадам де Варанвиль. Лорна уже заочно возненавидела Розу и огорчалась, что не может встретиться с соперницей лицом к лицу на ее территории. Стоило заговорить о Розе, как в голосе Гийома разливалась нежность. Но это же невыносимо! Придется начать действовать раньше, чем она наметила.

Элизабет решила, что для роли больной как нельзя кстати подходит сон. Нужно хотя бы сделать вид, это избавит ее от необходимости разговаривать с кузиной. Лорна обратила всю свою энергию на Брента — а он ни о чем лучшем и не мечтал — и принялась терроризировать его, чтобы скрасить долгие часы ожидания. Но капризничать ей пришлось недолго…

Не прошло и двадцати минут, как скрылась карета Тремэна, как на главную аллею вихрем ворвался кабриолет доктора Аннеброна и остановился у подножия лестницы. Элизабет, услышав стук колес по гравию, приоткрыла веки, но глаза ее невольно округлились от удивления, увидев, что легкая карета полным-полна народу. Внутри теснились Адам, Артур и две младшие девочки тети Розы — Виктория и Амелия. Глаза малышек были красными от слез, это говорило о том, что в Варанвиле случилось что-то серьезное.

Элизабет, отбросив одеяла, вскочила, замотала горло шерстяным шарфом и побежала им навстречу.

— Что случилось? Где отец и месье Ньель? — в ужасе закричала она, решив, что произошел несчастный случай.

— Не волнуйся, с ними все в порядке, — заверил девушку доктор. — Я как раз ехал к вам по просьбе мадам де Варанвиль. Она просила воздержаться на этот раз от традиционного визита… Но Гийом и месье Ньель все же поехали туда… Больше доктор не успел ничего сказать. Из кабриолета выскочила Виктория, бросилась к Элизабет, захлебываясь слезами и икая:

— Ал… Александр… Он… очень болен! Доктор хотел забрать нас к себе, но мы встретили месье Тремэна, он сказал ехать к вам.

У Элизабет сжалось сердце. Виктория дрожала, как маленький забитый зверек.

— Болен? Александр? Но что с ним?

— Оспа! — ответил Аннеброн.

Девушка закричала от ужаса, рядом с ней вскрикнул вышедший навстречу приезжим Потантен. Доктор, не обращая внимания, продолжил свой рассказ: прошлой ночью к нему прибежал один из варанвильских слуг и попросил его срочно отправиться в усадьбу, Александр к тому времени был болен уже три или четыре дня, затем у него поднялась температура, юноша начал бредить.

— Из-за снега мадам де Варанвиль не могла послать за мной раньше. Но, слава Богу, этой ночью дороги стали проходимы. Я приехал рано утром. Поставить диагноз не составило труда: оспа. Я предложил увезти девочек с собой. В Варанвиле также находится мадам де Шантелу, но она плохо себя чувствует и не может покинуть дом.

— Как я понимаю, мысль привезти девочек к нам даже не пришла вам в голову! Если бы вы не встретили отца, вы поручили бы этих несчастных вашей сварливой Сидони? Не плачьте, девочки! — Элизабет взяла одну и другую за руки. — Сейчас же пойдем на кухню и попросим Клеманс приготовить нам горячего шоколада… Пока Белина подготовит вам комнату. А потом помолимся за нашего Александра!

Голос девушки дрогнул, произнося имя друга детства, почти брата, почти близнеца, пораженного тяжелым недугом. Какой он был красавец! Что станет с его лицом, если он вообще выживет? Оспины обезобразят его лицо.

Элизабет почувствовала, что не выдержит, и отвернулась, пряча слезы. Артур взял за руку Викторию, Адам подошел к своей подружке Амелии.

— Мы сами справимся, — заверил Элизабет Артур. — Адам и я тоже хотим шоколада! А пока доктор объяснит тебе об отце и месье Ньеле.

Девушка вдруг покраснела. Она так перепугалась за Александра, что совершенно позабыла о Гийоме и Франсуа.

Аннеброн уже сидел в кабриолете, собираясь отправиться назад, и девушке пришлось схватить лошадь под уздцы, чтобы задержать его.

— Где они? Только не говорите, что отец и месье Ньель поехали в Варанвиль.

— Поехали, конечно! — вздохнул доктор. — Я посоветовал твоему отцу вернуться, но он посмотрел на меня железным взглядом и заявил, что не видит причин, по которым не может вручить мадам де Варанвиль букет ее любимых цветов к Новому году. Да и месье Ньель — он, кстати, уже болел оспой — был полон решимости продолжать путь. Что мне было делать? Но они не задержатся, уверяю тебя. Ну я поехал, меня ждут в Варанвиле.

— Пожалуйста, доктор, подождите меня!

Элизабет обернулась и с удивлением увидела, как по ступенькам вниз бежит одетая в широкий плащ с капюшоном и с узелком в руке Белина. Девушке на секунду показалось, что та, испугавшись заразы, в ужасе бежит из дома. Это было очень похоже на Белину: всегда немного вялую, глуповатую, совершенно бесцветную и к тому же панически боявшуюся малейшего сквозняка. Но Элизабет ошиблась! Белина попросила доктора Аннеброна взять ее с собой в Варанвиль.

— Баронессе придется отослать всех слуг, кто же будет помогать ей ухаживать за сыном, — заявила она таким уверенным тоном, которого никто и никогда у нее прежде не слышал.

— Белина, — воскликнул доктор, удивленный не меньше Элизабет, — вы представляете себе, что такое оспа? Это…

— Представляю. Я уже болела. И потом… я очень люблю месье Александра и как подумаю, что он заболел…

Она икнула, вытащила из кармана большой в клеточку носовой платок и шумно высморкалась под недоверчивым взглядом своей бывшей ученицы. То, что Белина возвысилась до героического поступка, и трогало, и смущало Элизабет. Так ее бывшая гувернантка любила Александра? Но они же вдвоем столько раз издевались над бедным созданием, разыгрывали ее… В порыве благодарности Элизабет бросилась к Белине.

— Белина, милая! — воскликнула она. — Вы лучшая женщина, какую я когда-либо знала! Вы же столько от нас натерпелись… Надеюсь, и я имею право на ваше снисхождение?

— Вне всякого сомнения! — заверила девушку Белина. — Ну а теперь надо поторапливаться!

Провожая взглядом кабриолет, Элизабет медленно поднялась по ступеням и увидела вверху лестницы Потантена. Он улыбнулся с такой нежностью, что девушка перестала сдерживаться и заплакала, уткнувшись ему в плечо. Она и сама не знала, что страшило ее больше: участь, которая, возможно, ждет Александра, или то, что отец, тетя Роза или кто-нибудь еще из дорогих ее сердцу людей подхватит заразную болезнь. Пожилой дворецкий дал Элизабет выплакаться, легонько похлопывая ее ладонью по плечу, потом уверенно сказал:

— Молодой Александр выздоровеет, я в этом уверен. Ну а наш хозяин бывал в Индии, там случались болезни и пострашнее. И ни разу он ничем не заразился. Пойдемте, и вам надо выпить чего-нибудь горячего. Не забывайте, ведь вы приболели, — добавил он с едва заметной улыбкой.

Они вернулись в дом, держась за руки. Лорна стояла на пороге гостиной.

— Какое чудесное выздоровление! — воскликнула она. — Стоило доктору приблизиться, как вы уже на ногах, не так ли, кузина? Но это может быть временным облегчением…

Все это Лорна проговорила насмешливым тоном и вдруг завопила, почти завизжала:

— Вы в своем уме? Принимаете у себя детей прямиком из зараженного дома! Мы все подхватим эту заразу… по вашей вине! Боже правый, да вы безумцы!

Лорна куталась в большой шерстяной шарф, который сбросила Элизабет. Бледная от страха, она дрожала, как листок на ветру. Лорна выглядела по-настоящему жалкой, но Элизабет больше не чувствовала к ней ничего, кроме презрения.

— Александр де Варанвиль был здесь среди нас на Рождество всего неделю назад, — сказала Элизабет, пожимая плечами. — Так что заболеть мы можем все. И нравится вам это или нет, его маленькие сестры останутся здесь. Ну а у вас, если боитесь, есть простой способ: велите приготовить вам карету! Если ваша горничная поторопится и упакует вещи за час, вы до ночи успеете проехать немалый отрезок пути.

Произнеся свою маленькую речь, Элизабет двинулась дальше на кухню, сердитый голос Лорны, в котором гнев вытеснил страх, застал ее уже на пороге:

— Хватит изображать из себя невесть что, моя маленькая! Вы здесь не хозяйка, даже если ваш отец делает вид, что это так. И не вам выгонять меня из дома, который мне очень нравится!

— А кто вас выгоняет? — ответила девушка, даже не обернувшись. — Вы боитесь заболеть? Тогда вам лучше всего покинуть наш дом. Проще не бывает…

Гийом вернулся уже в сумерках и один. Франсуа удалось убедить Розу принять его помощь, и он остался ухаживать за Александром. Роза отправила всех своих слуг в Шантелу, осталась одна Мари Гоэль — никакой силой нельзя было оторвать ее от кухни. Впрочем, она все же отослала вместе со всеми своего старого Фелисьена под предлогом того, что необходимо наблюдать за персоналом. Роза осталась одна с восьмидесятилетней мадам де Шантелу, которая не вставала с кровати. Поэтому хозяйка Варанвиля охотно, хотя и не без волнения, приняла помощь канадца.

— Она не захотела, чтобы я остался, поскольку я не болел этой чертовой оспой, — с горечью сообщил Гийом Потантену, — а я никак не мог решиться от нее уехать. Видел бы ты ее! Бедная маленькая Роза! Она… она даже не позволила мне поцеловать ей руку. О Боже! Что делать? Как ей помочь?

— А Белину вы разве не видели?

— Видел, эта храбрая девушка просто бальзам мне на сердце вылила. Внешне она была такая же, как утром, а мне виделся над ее головой нимб, а на спине — крылышки! Кто бы мог сказать, что у нас в Тринадцати Ветрах есть настоящая сестра милосердия.

— Да, иногда жизнь преподносит сюрпризы… Вы, я надеюсь, не заходили в комнату к месье Александру?

— Естественно, его мать не позволила, поэтому я знаю не больше, чем сказал вам доктор Аннеброн, — у него очень высокая температура и сильная головная боль. Роза думает, что он заразился в Париже. В его школе был случай заболевания оспой…

— И они не отправили всех учащихся по домам? Эта проклятая Революция, отрекшись от Бога, убила не только все моральные ценности, но и чувство ответственности. Кстати, не отвезти ли месье Ньелю кое-какие его вещи, раз он остался в замке?

— Да, конечно! Ты не возьмешь это на себя? Я распоряжусь, чтобы Дагэ отправил туда с вещами одного из своих мальчиков. А где дети и девочки Варанвиль?

— Они все вместе с Элизабет на кухне. Расселись вокруг Клеманс, как вокруг ангела-хранителя, она печет им оладьи с яблоками и рассказывает сказки…

— Молодец! Это лучший способ согреть их сердечки. Моя племянница, конечно же, не с ними?

— В кухне? Вы смеетесь? Она на три замка закрылась у себя, — ответил Потантен с презрением, которое даже и не подумал скрывать. — С того момента, как девчушки приехали, она полумертвая от страха, боится, что они занесли болезнь сюда.

— Ну ее! Если она пожелает, пусть даже ест у себя в комнате. Я отдохну в библиотеке… думаю, чашечка кофе мне не повредит…

Как, впрочем, и одиночество. Он уже ругал себя, как за измену, за те полные очарования часы, что провел рядом с Лорной, пока Роза в одиночку, не имея возможности из-за снегопадов послать за доктором, боролась с болезнью. Красавица племянница как нельзя кстати закрылась у себя в комнате: ему совершенно не хотелось ее видеть.

Увы! Едва открыв дверь библиотеки, он тотчас понял, что отдохнуть не удастся. Этот слегка пьянящий аромат духов мог принадлежать только Лорне. Огорченный, он уже хотел вернуться, беседовать с Лорной никак не входило в его планы, и все же Гийом не смог устоять перед теплом уютной гостеприимной комнаты, где так приятно отдохнуть от холода и зимнего одиночества, с лихвой сдобренных страхом перед смертью ни в чем не повинного юноши. Языки пламени отражались на деревянных панелях и позолоте книжных переплетов. Тяжелые шторы из красного бархата охраняли эту тихую пристань от ночной тьмы. Ну что ж, нужно просто вновь отвоевать для себя эту тихую обитель, и Гийом решительным шагом вошел в библиотеку с намерением вежливо попросить племянницу оставить его одного в рабочем кабинете.

Сначала Тремэн решил, что ошибся и в библиотеке никого нет, кроме аромата духов, такая стояла тишина… Нет, Лорна была здесь. Она спала.

Лорна сидела в кресле чуть в стороне от камина, чтобы уберечь лицо от жары, книга выскользнула из рук и лежала на полу возле платья, одна щека уютно покоилась на ладони. Но сон красавицы был неспокойным, уголки губ нервно вздрагивали, так же как и густые ресницы. Гийом не стал будить племянницу. Сел напротив и принялся ее разглядывать. Никогда не была она так похожа на Мари! Наверное, потому, что у девушки были закрыты глаза, а волосы прикрывала белая кружевная косынка. Различия исчезли, у Гийома появилось чувство, будто перед ним вновь его возлюбленная в расцвете ее молодости.

Между тем Лорна застонала и задвигалась. Гийом понял, что она во власти какого-то кошмара, поднялся и положил руку на ее плечо.

— Проснитесь! — приказал он тихо. — Вам снится плохой сон…

Лорна широко открыла испуганные глаза, вскочила с кресла, бросилась Тремэну на шею и изо всех сил прижалась к нему. Он машинально обнял дрожащее, как от ледяного ветра, тело. Девушка разрыдалась:

— Увезите меня, Гийом, умоляю вас! Увезите меня отсюда! Я не хочу подхватить оспу и умереть или стать страшилищем до конца своих дней. Не хочу! Не хочу, не хочу!

Лорна кричала, ее сотрясала настоящая истерика. Гийом с трудом разжал ее руки, отодвинул от себя, ударил по обеим щекам, поддерживая свободной рукой, потом вновь усадил в кресло. Она задыхалась, с ужасом вглядываясь в Тремэна.

— Вы меня ударили?

— Это был единственный способ вас успокоить. Извините, если вам кажется, что я вел себя грубо. Но вас нужно было как-то успокоить. Я уверен, вам снился страшный сон…

— О-о-о! Да! Ужасно! Мое лицо… тело… были покрыты гноящимися ранами, а возле меня — женщина… она смеялась, смеялась… И говорила: «Если бы ты не приехала сюда, не была бы сейчас в опасности, но ты сама этого хотела, так получай по заслугам!» И опять она смеялась… зло, яростно…

— Женщина? Почему вы уверены? Она похожа на какую-нибудь вашу знакомую?

— Нет. Ее лицо было размыто, глаза похожи на тучи, длинные черные волосы растрепаны… Я чувствовала, она меня ненавидит. Я почти физически ощущала ее ненависть. О, Гийом, я не могу здесь оставаться, со мной случится несчастье! Отвезите меня к маме, пожалуйста!

— К вашей маме? Вы имеете в виду в Овеньер? Но это невозможно!

— Ну почему? Вы сказали, что дом в порядке, что мама жила там несколько месяцев даже зимой…

— Все так, и я обещал показать вам дом, но время сейчас совсем неподходящее. Ночь, январь, снег, дороги почти непроходимы. К тому же до Овеньера добрых тринадцать лье…

— Мне все равно! Я хочу отправиться туда немедленно! Девочки привезли болезнь с собой…

— Вы окончательно сошли с ума! — загремел Гийом. — Они такие же здоровые, как вы или я. Впрочем, больной был здесь неделю назад…

— Знаю. Ваша дочь сказала об этом с каким-то поистине диким наслаждением. Как будто надеялась, что заболеем мы все. Но я не хочу!

— Никто из нас не хочет заболеть, но наш долг… и мое решение — приютить тех, кто нуждается в помощи и сострадании. Вы единственная, кто в Тринадцати Ветрах умирает от страха.

— И единственная, кто не имеет, видимо, права на вашу помощь и заботу… — бросила Лорна с горечью, что заставило Гийома улыбнуться.

— Вы напрасно осуждаете меня, но если уж так боитесь, есть абсолютно простое решение: отправляйтесь в Париж и ждите, пока опасность не минует. Вернетесь в Тринадцать Ветров, когда настанут хорошие времена.

— Ах, вот вы чего хотите! Избавиться от меня! Я еще к этому не готова. К тому же я сказала, что хочу пробыть некоторое время в Овеньере.

— Пожалуйста! Я распоряжусь! Потантен отвезет вас завтра с Китти, он знает дорогу не хуже меня.

— Да вовсе я не хочу ехать с ним! Вы лично должны меня сопровождать! Я настаиваю.

— Тогда вам придется подождать!

— Не вижу причин. Если дворецкий может меня отвезти, почему не вы сами?

— Потому, что я не тронусь с места, пока не выздоровеет Александр де Варанвиль. Потому, что я намерен ездить каждый день справляться о его здоровье и помогать женщине, нуждающейся в моей заботе гораздо больше, чем вы, поверьте!

— Ах, эта знаменитая тетя Роза! — усмехнулась Лорна. — Боже правый, да вы здесь все от нее с ума посходили. Даже мой Артур! Что же в ней необычного, хотела бы я знать.

— Что необычного? Просто мы все ее очень любим, а я, быть может, больше всех. Она одновременно и знатная дама, и просто очаровательная женщина. Лучше бы вам не встречаться, вы бы вряд ли поняли друг друга… Войдите!

Кто-то тихонько стучал в дверь. Вошел Потантен, как всегда, величественный и невозмутимый, в ливрее цвета зеленой ели, с маленьким подносом, на котором стояли кофейник, чашка и сахарница.

— Ваш кофе, месье Гийом!

— Поставь там, — Гийом рукой указал на рабочий стол, прошел к нему, с извиняющейся улыбкой взглянув на племянницу. — Прошу извинения, дорогая Лорна, мне необходимо переговорить с Потантеном. Увидимся за ужином. Я сдержу свое обещание, как только смогу.

Пришлось Лорне проглотить свою ярость. Поплотнее закутавшись в голубой шарф, она вышла походкой оскорбленной королевы. Гийом отвесил ей легкий поклон, удобно устроился в глубоком черном кожаном кресле, пока Потантен наливал кофе в чашку.

Вздохнув с облегчением, Тремэн взял чашку, поднес ее к губам, отпил большой глоток, удивленно поднял бровь, сделал еще глоток, потрогал ладонью кофейник и наконец сардонически подмигнул старому дворецкому.

— Не знал, что путь от кухни в библиотеку столь долог. Об этом кофе не скажешь, что он горячий.

— Он был вполне горячим, когда Клеманс наливала кофейник, — ответил Потантен без тени улыбки. — Да и кухня не отодвинулась в глубь парка. Только если где-то портится погода, осторожные люди ждут, пока стихнет гроза.

— Ждут… за дверью?

— Бывает и так…

— Ты… все слышал?

— Думаю, да.

— Что думаешь по этому поводу?

— Чем быстрее мисс Тримэйн покинет Тринадцать Ветров, тем будет лучше для всех. Здесь есть кое-кто, кому она вовсе не по душе…

— Элизабет? Об этом я давно знаю.

— Нет! Кое-кто другой. И его нет больше с нами в этом мире… Мятущаяся душа…

— Ты случайно не сошел с ума? — спросил Тремэн, побледнев. — Ты хочешь заставить меня поверить в привидения?

— В это привидение — да! Спросите Клеманс, если мне не верите. Она так же, как и я, скажет, что мадам Агнес вернулась в этот дом, который хотела сохранить любой ценой.

— Ну и когда же это привидение появилось?

— Вечером на Рождество, после того как приехала мисс Тримэйн, а потом здесь, незадолго до вашего прихода…

— Я ничего не видел, не слышал…

— Ну а кто же эта женщина с длинными черными волосами, которая привиделась мисс Лорне во сне? Мадам Агнес хочет, чтобы она уехала отсюда, до этого в доме не будет покоя.

— Вы бредите оба, ты и Клеманс. Если бы то, о чем ты говоришь, было правдой, она принялась бы и за Артура.

— Это вовсе не одно и то же. Там, где находится мадам Агнес, умеют разобраться, кто — невинный сирота, а кто — интриганка…

— Потантен! — прикрикнул Гийом. — Ты не считаешь, что иногда переходишь границы дозволенного?

— Я всегда говорил вам правду и буду говорить, даже если она вам не нравится. Что касается Артура, вспомните, он, рискуя собой, спас жизнь Адаму. Для матери это многое значит!

Решив, что сказал достаточно, Потантен взял поднос и удалился.

Следующие несколько дней были трудными и напряженными. Снег растаял, а в Тринадцати Ветрах продолжали жить, как в осажденной крепости. С тревогой ожидали плохой новости и подспудно боялись, что болезнь заденет кого-нибудь из них. Каждое утро Гийом верхом на Сахибе отправлялся в Варанвиль, подгоняемый страхом увидеть Розу в слезах, а дом — в трауре. И всякий раз с облегчением вздыхал, увидев ее в окне второго этажа: Роза, привлеченная цокотом копыт, выглядывала гостя. Она все так же не позволяла ему заходить в дом, прямо из окна сообщала последние новости. Увы, состояние больного не улучшалось. Юношу терзали головные боли и высокая температура. Гнойнички лопнули, на лице их, к счастью, было немного, зато тело они усыпали в изобилии. Франсуа Ньель и Белина каждый день купали больного в надежде, что немного спадет температура. Пьер Аннеброн почти не покидал усадьбы, отлучался только по срочным вызовам, предварительно вымывшись и сменив полностью одежду. Возвращался Тремэн таким же грустным, как и уезжал.

По возвращении Гийом запирался у себя, не в силах выдержать взгляда Элизабет. Ее и Александра связывала глубокая дружба, девушка сильно переживала, хотя поставила себе задачу не показывать своего горя и тревоги, охраняя насколько возможно покой девочек Варанвиль, о которых без устали заботилась.

Адам был неразлучен с Амелией, выполнял любые ее пожелания, Артур изо всех сил интересовался куклами Виктории — она привезла с собой целых три — и ее «девчачьими историями». Девочки Варанвиль были заняты и не особенно горевали в своей вынужденной ссылке. Во-первых, потому, что любили Тринадцать Ветров и их обитателей; во-вторых, потому, что по просьбе Гийома Джереми Брент согласился давать им уроки, приспособив учебную программу к их возрасту и способностям. Обе с удовольствием учили английский с Артуром в качестве преподавателя.

Только Лорна жила в стороне от общих забот. В глубине души девушка упрекала себя за страх и тем не менее не могла совладать с собой. Она не покидала комнаты, куда Китти приносила ей еду, раз и навсегда решив, что выйдет только тогда, когда минует опасность заражения. Но больше всего злило Лорну то, что Гийом ни разу не постучал в ее дверь. Хозяин Тринадцати Ветров находил даже какое-то изощренное удовольствие, держа племянницу в неведении относительно того, что ни разу за всю болезнь Александра не переступил порога замка Варанвиль.

Первым дней через пять к Лорне в комнату постучался Артур. Глубоко оскорбленный поведением сестры, он и не собирался скрывать от нее своих чувств.

— Вот бы никогда не подумал, что вы такая трусиха! На кого мы с вами похожи? Матушка на небесах наверняка стыдится за вас!

— До самой смерти мама сохранила прекрасный цвет лица и чистую кожу. Там, где она сейчас, ей нечего бояться оспы. В любом случае, я уверена, что она испугалась бы так же, как и я… Но разве может такой мальчишка, как вы, понять страхи юной женщины, чья красота составляет ее единственное богатство?

— Действительно! Где уж мне понять! Только Элизабет еще моложе вас и… почти так же красива, но она не торчит целыми днями среди своих шкафов. Истинная правда, Лорна, я вас не понимаю! Было бы так легко просто уехать…

— Мне уже миллион раз на это намекали! Покорнейше прошу, не начинайте теперь вы! — вскричала Лорна вне себя от ярости. — Кажется, здесь все только о том и думают, как бы вышвырнуть меня вон… и даже вы! Я-то считала, вы меня любите…

Последние слова Лорна произнесла с надрывом — или Артуру просто показалось, — он бросился к сестре, но та тут же отскочила за большое кресло. Наивность этого убежища вызвала у Артура усмешку.

— Вы прекрасно знаете, я люблю вас. Я был бесконечно обрадован вашим приездом и хотел бы видеть вас счастливой… но…

— Тогда не мешайте мне поступать так, как я считаю нужным. Я тоже люблю вас… но поцеловать предпочитаю несколько позже!

— Как хотите! Но предлагаю не тянуть до Пасхи с «выходом в свет»! Иначе станете настоящей затворницей!

И чтобы успокоить нервы, Артур вышел, громко хлопнув дверью.

Наконец наступил благословенный для всех день. Приехав в очередной раз в Варанвиль за новостями, Тремэн увидел, что в замке все вверх дном. Несмотря на порывистый ветер, окна и двери дома были распахнуты настежь, оттуда вырывались клубы пахнущего серой дыма, как будто сам Люцифер поселился в добропорядочном нормандском замке. Посреди двора Белина сжигала на огромном костре вороха одежды, постельное белье, одеяла. Увидев Тремэна, она подняла в знак приветствия огромные вилы, которыми ворошила костер, и крикнула:

— Месье Александр спасен!

Наконец появилась Роза, бледная, худая, но светящаяся от счастья. Заметив Гийома, она бросилась ему навстречу, он едва успел соскочить с лошади и принять ее в свои объятия. Роза и плакала, и смеялась от счастья: температура у больного упала, и отныне доктор Аннеброн отвечал за жизнь юноши.

Они долго стояли, прижавшись друг к другу, Гийом слышал, как бьется сердце молодой женщины. Пока она бежала к нему, чепец слетел, шелковистые волосы рассыпались по плечам, легкой волной накрыли руки Гийома. Потрясенный, он чуть не сказал больше, чем нужно и можно было в этот момент, когда мать только-только выбралась из ада. Но Роза уже отстранилась, и Тремэн увидел, что ее зеленые глаза вновь обрели присущий им веселый блеск.

— Пойдемте скорее на кухню пить кофе! Мари только что вынула из печи сухарики. Устроим праздник!

Она взяла его за руку, и они, как дети, почти вприпрыжку побежали в огромный сводчатый зал, откуда божественно пахло горячим маслом. Мари Гоэль обхаживала своего Фелисьена: тому надоела ссылка, и он рано утром вернулся из Шантелу, влекомый тайным предчувствием, которое бывает только у стариков. Объятиям и радостным возгласам не было конца, не принимал в общем веселье участия один Франсуа Ньель: Роза отправила канадца спать, и никто не ждал, что он проснется раньше завтрашнего утра.

— Вы не представляете, сколько работы выпало на его плечи, и ту преданность, с которой он ухаживал за моим Александром. Это замечательнейший из людей, Гийом, и да благословит вас Господь за то, что у вас есть такой друг! Кстати, — добавила Роза, беспомощно разведя руками, — я совершенно не представляю, как мне его отблагодарить.

Гийому, напротив, это было хорошо известно, и он испугался. Какова должна быть любовь Франсуа к этой встреченной им впервые женщине, что он обрек себя на смертельный риск! Но не ему открывать Розе тайну канадца, тем более если хозяйка Варанвиля и не подозревает, какие чувства внушила этому спокойному, невозмутимому, тихому человеку. Но ответить что-то было надо:

— Я хорошо знаю Франсуа. Ему будет достаточно вашего «спасибо». Однако, когда в доме будет наведен порядок, пригласите его провести несколько дней рядом с вашей улыбкой и вареньем Мари Гоэль. Я думаю, он будет на верху блаженства.

Но Роза, глядя прямо на Гийома зелеными глазами, сердито фыркнула:

— Вы с Луны свалились, Гийом? Да Франсуа уже несколько дней известно, что мой дом всегда открыт для него, что он может оставаться здесь так долго и приезжать так часто, как захочет. После того что он сделал, я буду последней из неблагодарных, если не стану почитать его настоящим членом нашей семьи. Больше того: Мари его обожает, а Александр, которого обычно трудно чем-либо соблазнить, испытывает к Франсуа глубочайшее почтение.

Ай!.. Какой же неприятный укол ощутил Тремэн в области сердца! Не смея задерживать на нем внимание, он решил поразмыслить об этом позже, в тиши своего логова посреди древних фолиантов.

— Не знаю, что и сказать вам, Роза, — просто ответил он. — Ну придумайте что-нибудь сами. И вообще, возможно, отныне вы знаете Франсуа лучше меня. Мы ведь с ним не видели друг друга много лет…

Покинув Варанвиль, Гийом возвращался домой со странным и пренеприятнейшим чувством, что у него что-то украли. Он был недоволен всем, всеми и в первую очередь самим собой. Впрочем, упрекать Франсуа ему было не в чем: канадец бросился на помощь любимой, ни на секунду не задумавшись, что рискует собственной жизнью. В самом деле, Пьер Аннеброн весьма и весьма сомневался, что Ньель когда-либо болел оспой. «Эта гнусная болезнь всегда оставляет хотя бы несколько отметин!» — заявлял он.

Лицо же Франсуа было розовым и свежим. Не в чем упрекать и Розу: ее, несомненно, тронуло самопожертвование канадца, его преданность. К тому же голубые глаза цвета горечавки, радушная улыбка, ровное хорошее настроение и мужественная фигура человека, привыкшего жить на свежем воздухе, не могли не покорить женское сердце. «Мы одного с ним возраста, — размышлял Гийом, — почему бы ей не предпочесть Франсуа?» Из прошлого опыта он знал, что дочь Евы трудно предсказуема и любому нормальному человеку всегда нелегко ее понять.

Добравшись до Тринадцати Ветров, он заметил в окне Лорну. Девушка стояла возле окна, наполовину закрытого тяжелыми шторами. Гийом почувствовал еще большее раздражение. Он совсем позабыл о племяннице, однако один Бог ведает, как она отравляет ему жизнь. Она сделалась в доме яблоком раздора, червем грызла его душу: при виде Лорны Гийома раздирали два желания — либо избить ее, либо заняться с ней любовью… Ему даже случалось мечтать, как он делает и то, и другое одновременно, что, в общем-то, было бы вполне по-семейному, но ее яркая красота не могла никого оставить равнодушным. Во всяком случае, одно было известно абсолютно достоверно: молодой Брент сходил по Лорне с ума.

Остановив Сахиба возле конюшни, Тремэн позволил себе несколько мгновений просто полюбоваться собственным домом. Легкая дымка не скрывала ни мягкого блеска светлого камня, ни элегантности его линий. Великолепный дом, в нем так удобно жить среди детей и нескольких преданных друзей, несмотря на внешние неурядицы и трудности. Мир и покой его дома всегда казались Гийому какими-то исключительными. В последнее время он потерял покой и теперь хотел вновь его обрести. В конце концов человек в его возрасте имеет право на спокойную жизнь!

— Какие новости, месье Гийом?

Тремэн опустил глаза и увидел возле головы его лошади взволнованные глаза Дагэ и тревожные глубокие складки на его переносице. Он тотчас устыдился: не время копаться в собственной душе, сегодня он — вестник радости, хотя по его виду этого не скажешь. Лицо Гийома преобразилось.

— Самые наилучшие, дружище! — воскликнул он, осторожно вытаскивая поврежденную ногу из стремени — в эту промозглую погоду она всегда у него немного побаливала. — Александр, кажется, пошел на поправку, в Варанвиле праздник!

— Больше никто не заболел? Мадам баронесса в порядке?

— В полном! Что касается месье Франсуа и нашей Белины — один спит мертвым сном, другая сжигает во дворе все, к чему прикасался больной…

Навстречу Гийому уже бежала вся четверка детей, за ними — Элизабет и Потантен. Новость была встречена бурными возгласами и слезами, которые девушка побежала утирать в свою комнату. Ей было просто необходимо смыть слезами накопившуюся за эти дни тревогу. Потантен предложил оросить шампанским вечернее меню, которое стараниями мадам Белек наверняка будет на уровне знаменательного события. Это было в традициях Тринадцати Ветров, и Гийом согласился, лукаво взглянув на дворецкого, — Потантен не упускал случая вытащить из погреба бутылочку доброго шампанского…

Гийом шел к дому, положив руки на плечи обоих сыновей, вдруг Артур остановился:

— С вашего позволения, отец, я сообщу новость сестре. Пора ей выходить из укрытия, если не хочет выглядеть смешной и… надоедать вам.

— Кто тебе сказал, что Лорна мне надоела? Она боялась? Ну кто же упрекнет хорошенькую женщину, которая боится за свою красоту? Вполне объяснимая слабость!

Узкое лицо с вполне сложившимися строгими чертами озарилось легкой улыбкой.

— Спасибо за снисходительность, отец, но Лорна — не слабая женщина. Наоборот, она сильная, дерзкая, отважная, особенно там, где имеются препятствия, — их она терпеть не может. Но есть вещи, которых я лично не приемлю: например, Лорна нанесла оскорбление Виктории и Амелии, сочтя их заразными. Так вот, если этим вечером она не отужинает с нами, я больше не сяду с ней за один стол!

Удивленный и довольный решимостью подростка, Гийом тихо ответил:

— Как сочтешь нужным. — А потом, окликнув, добавил: — Для облегчения переговоров можешь сообщить сестре, что я готов отвезти ее в Овеньер, как только она будет готова… состояние дорог уже вполне сносное…

За несколько минут до начала праздничного ужина в гостиной появилась одетая в лиловое муаровое платье Лорна, плечи ее были обнажены, как на королевском приеме, на длинной худой шее — жемчужное колье и старинная камея. Все присутствующие застыли в оцепенении.

Делая вид, что ничего не замечает, Лорна направилась прямо к девочкам Варанвиль, с умилением поглядела на них, наклонилась и расцеловала.

— Рада познакомиться с вами наконец и счастлива узнать, что ваш брат отныне вне опасности. Надеюсь, вы на меня не в обиде за то, что так долго не показывалась на людях? Я неимоверно плохо себя чувствовала…

И, не ожидая ответа, повернулась к Гийому:

— Не подадите ли мне руку, милый дядюшка? Ничего не люблю так, как семейные праздники, к тому же я неимоверно голодна, будто вернулась из долгого путешествия…

Да, настоящая королева среди своих подданных! «Ей не занимать смелости!» — подумал Гийом, а Артур был доволен — и это, пожалуй, главное. К тому же смотреть на Лорну было одно удовольствие…

Глава X

НОЧЬ В ОВЕНЬЕРЕ

Гийом толкнул калитку, и она едва скрипнула. Лорна, сидевшая в кабриолете, во все глаза смотрела на длинный низкий дом, который даже зимой не потерял своего очарования. Он был окружен зарослями глициний, ветки которых доходили до синей черепичной крыши, и напоминал лицо женщины, окаймленное кружевами. В этот февральский день сад вокруг дома был похож на рисунок углем, и его оживляли лишь несколько кустов можжевельника и бледные шпаги листьев ирисов, зеленеющих на фоне опавших листьев. Это было как бы напоминанием о грядущем весеннем буйстве зелени.

Молодая женщина поставила кабриолет, как указал ей ее спутник, под сень четырех старых дубов, стволы которых были покрыты беловатым лишайником. Гийом закрыл ворота и подошел к ней. А она, глядя на крышу дома, прошептала:

— Я думала, что этот дом необитаем, а из труб идет дым…

— Разве я говорил, что он необитаем? Здесь есть сторож. Тот самый, которого знала еще ваша матушка. К тому же я предупредил его, чтобы он разжег камины… А вот и он…

К ним действительно шел человек. Это был крупный седоватый мужчина, напоминавший своим видом большую сторожевую собаку, идущую на задних лапах. Жиль Перье почти не изменился за время своего изгнания на острове Джерси, где в 94-м году умерла его мать. Может быть, стал более тихим и молчаливым. Но когда он взглянул на женщину, его глаза выразили такое удивление, что Гийом улыбнулся. Только после этого сторож поздоровался и доложил, что все готово.

— Я боялся, что вас застанет ночь в дороге, — добавил он. — Скоро начнется буря…

— Мы тоже этого побаивались. Нам пришлось сделать крюк, так как на дороге валялось поваленное дерево.

Спускаясь с помощью Гийома с подножки кабриолета, молодая женщина спросила:

— Что готово? Мы проведем ночь в пустом доме?

— Сейчас увидите! Может быть, тогда он не покажется вам таким уж пустым?

Внезапно налетевший порыв ветра заставил Лорну закутаться плотнее в пальто и даже немного согнуться, прежде чем она устремилась к мощной дубовой двери, над которой ветви растений образовали арку. Сторож открыл перед ней дверь. В доме горели свечи и от камина лился золотистый свет, разгонявший сумерки. К тому же пахло жареной курицей.

— О! — только и проговорила Лорна, увидя все это и почувствовав аромат кухни. В комнате было все — или почти все — так, как описывала ей когда-то мать. На стене все так же висел портрет мальтийского рыцаря в позолоченной раме, он мерил задумчивым взглядом вошедших. Вновь стоял маленький столик с письменным прибором, книжный шкаф, серебряные подсвечники на инкрустированном комоде. Вновь вернулись в дом деревянные кресла с подушками и старинные фаянсовые вазы, куда Мари любила ставить цветы из сада. Не удалось лишь найти коллекцию оружия, собранную «кузеном Теофилем». Во время Революции все, что служит для того, чтобы убивать себе подобных, представляло большой интерес и не могло оставаться на стене.

Остановившись на пороге, Лорна осматривала убранство комнаты, от которого веяло теплом и спокойствием. Все это счастливо дополнялось маленьким столиком, на котором все было готово к ужину.

— Я ничего не понимаю, — проговорила она, удивленно обратив взор на Гийома.

— А все очень просто: я знал, у кого была мебель и большинство вещей, проданных вашей матушкой. Я просто выкупил все и поставил на свои места.

— Все так просто? Когда люди покупают что-то, они делают это совсем не для того, чтобы потом продать.

— Но когда нет выбора…

У Бюто действительно не было выбора, когда накануне его ареста в конце III года (1795 г.) у него в доме появился Гийом Тремэн с пачкой ассигнаций в одной руке и пистолетом в другой и предложил продать мебель своей невестки. В этот драматический час, когда старый нотариус, ставший из жадности агентом Комитета общественного спасения и правой рукой зловещего Лекарпантье, «палача Ла-Манша», старался не отстать от своих многочисленных врагов и собирал вещи, чтобы скрыться ночью.

Деньги, предложенные Тремэном, были как раз кстати, и Бюто, не колеблясь, подписал купчую на востребованную мебель. Не преминув горько заметить:

— Зачем вам тратить деньги, если завтра вы могли бы все забрать и даром?

— Потому, что вопреки вашей привычке вы совершенно законно купили мебель леди Тримэйн, а я честен даже с прохвостами. К тому же толпа, возможно, ограбит и сожжет ваш дом — вы ведь показали им, как это делается! — а мне не хочется забирать остатки. Я сейчас же отправлюсь в мэрию, чтобы зарегистрировать покупку, а завтра все заберу.

В действительности Бюто провел в тюрьме лишь несколько месяцев. Руки его не были в крови, и ему могли предъявить обвинение лишь в грабежах, незаконных поборах и грубом обращении без тяжелых последствий. К тому же его соседка, жившая в доме напротив, свидетельствовала в его пользу. Мадам Линьер во время беспорядков прятала у себя в доме священника, у которого часто собирались верующие и заполняли ее дом и сад. Бюто все это видел, но никогда ничего не сказал…

— Значит, здесь все, как раньше? — прошептала пораженная Лорна, сбрасывая пальто на подлокотники кресла и направляясь к огню. Она остановилась у камина, скрестила на груди руки и смотрела на пылающий огонь.

— Не совсем. Только эта комната и комната Мари. Там удалось собрать почти все. Две другие комнаты стоят пустые. Ну а эти индийские ковры, — добавил он, указывая на два шерстяных пестрых прямоугольника, закрывавших хорошо натертый красноватый пол, — они из усадьбы На Тринадцати Ветрах.

Это название заставило ее вздрогнуть.

— Из усадьбы? Сюда?

— А почему бы нет? Настоящим хозяином этого дома является Артур. Я привел здесь все в порядок ради него…

— Да, верно, я забыла…

В этот момент вошел Жиль Перье с дорожными сумками. Он уже поставил кабриолет в сарай и позаботился о лошади. Гийом взял сумки и направился к лестнице.

— Пойдите посмотрите вашу комнату! — сказал он. — Там вы можете немного отдохнуть, а потом спуститься вниз к ужину. Если верить моему носу, курица скоро будет готова.

— У вас есть в запасе четверть часа, — поддержал его сторож.

Несмотря на кажущуюся беззаботность, Гийом очень волновался, когда вводил Лорну в комнату, где они с Мари так страстно любили друг друга. Как только они вошли, большое зеркало, стоявшее на туалетном столике, отразило их двойное изображение и он почувствовал, как дрожь пробежала у него по спине. Зеркало было старое, кое-где отколотое и поблекшее, и изображение было зеленоватого оттенка. Ему показалось, что возле него — отражение Мари. Он оглядел комнату и еще больше испугался: в камине горел огонь, на ночном столике у кровати стоял канделябр с зажженными свечами, освещавшими белизну приготовленной постели. В маленькой вазочке даже стоял букетик подснежников. Жиль Перье сделал все так, как будто в этом участвовала женская рука. Может быть, все было слишком хорошо, и Гийом, внезапно понявший всю опасность, почувствовал, как у него появилось безумное желание бежать отсюда.

Сделав над собой страшное усилие, так что даже пот выступил у него на лбу, он взял себя в руки, но не решился переступить порог. А Лорна улыбалась этой уютной комнате.

— Как мило! — сказала она. — А вы, где вы проведете эту ночь?

— Внизу. Перье там ставит раскладную кровать. Я там спал в предыдущие приезды сюда. Я не мог спать в этой комнате…

— Но ведь вы говорили, что здесь есть еще две?

— Да. В одной жила Китти, а вторая пустовала. Во всяком случае, я придерживаюсь принятого мной решения… Ну, переодевайтесь скорее. Я ужасно голоден…

Она не заставила себя долго ждать. Несколько минут спустя они уже сидели за столом возле камина. На столе была любимая Гийомом скатерть в белую и красную клетку, которая напоминала ему детство. Из пузатой супницы шел пар, и лица сидевших за столом даже слегка заблестели от влаги. Гийом налил гостье суп в тарелку с цветочком, а женщина в это время положила ему ладонь на свободную руку.

— Благодарю, — проговорила она, заглянув ему в глаза. Он сделал вид, что не понял ее жеста, и спросил:

— Вы не хотите супа?

— Ну конечно же, хочу! Я благодарю вас за все и особенно за такой чудесный сюрприз, который вы мне приготовили в этот вечер. О, Гийом… вы хотите, чтобы сегодня я называла вас Гийом? Я так ненавижу эти родственные связи, мне все это кажется так глупо!.. О, Гийом, если бы вы знали, как я счастлива, что нахожусь здесь рядом с вами! Эти мгновения — вне времени! Я знаю, что придет время и Артур вступит в права владения домом и что-то изменит здесь, но этот вечер никогда не сотрется в памяти.

Он улыбнулся этим большим влажным глазам, которые излучали какое-то мягкое сияние.

— Если вы счастливы, Лорна, то я тоже… Но вы ешьте свой суп, а то остынет…

— Ну какой вы приземленный человек! Неужели вы никогда не даете воли своим чувствам… если допустить, что вы их испытывали?

— Если не выказываешь свои чувства, это вовсе не значит, что ты ничего не испытываешь. К тому же человеку моего возраста негоже выставлять напоказ свои мысли. Но я все-таки надеюсь, что у меня нет ничего от деревянного человека.

— Будьте покойны! Я свидетель того, как вы иногда можете дать волю своим эмоциям. Об этом хорошо знает и мой брат Эдуард…

Это упоминание о невыносимом денди было совсем некстати. Гийом закрылся, как улитка в ракушке, и занялся ужином, поглядывая между тем на тарелку своей гостьи. Наступила тишина, и она сразу же не замедлила интерпретировать ее по-своему.

— Я предполагаю, — сказала она с улыбкой, — что вы предпочитаете говорить о ком-нибудь другом. Тогда поговорим о вас!

— Это не моя любимая тема.

— Но зато мне она нравится. Мама много рассказывала о вас, она так любила о вас говорить! Но она многого не знала о вашей жизни. Ведь вы жили в Индии, а эта страна меня поражает. Почему бы не поговорить об этом? Или этот сюжет вам тоже не нравится?

— Ничуть, скорее наоборот! У меня иногда появлялось желание вернуться туда. В такие минуты я приглашаю Потантена, мы закрываемся в моей комнате, достаем трубки, бутылочку рома и говорим о былом. Вот видите, у меня тоже есть слабости…

Появившийся в этот момент Жиль Перье принес замечательный торт с кремом и вареньем, под стать тем, что пекла Клеманс Белек. Он вызвал удивленный возглас «О?!».

— Я не знал за вами такого таланта, мой дорогой Жиль! Ваш овощной суп был великолепен, курица — прекрасна, и вот теперь вы приносите такое произведение кулинарного искусства.

Суровое лицо сторожа покраснело, а потом его осветила улыбка.

— Ну разве я могу это, господин Гийом!..

— Тогда кто же это все приготовил?

— Жанет!.. Одна из служанок в замке Олонд. Она прекрасная хозяйка и повариха… а мы с ней приятели…

— И только? Если она вам нравится, женитесь на ней, друг мой! Я дам ей приданое. Это будет очень разумно! Принесите еще один стакан, и мы выпьем за ее и ваше здоровье!

В тот момент, когда они чокались, вдруг разразилась буря: послышался сильный порыв ветра, и в камине засвистело, потом все заплясало. Застучала плохо запертая ставня, и Перье вышел, чтобы закрепить ее. Он вернулся весь мокрый от дождя, который хлестал по стенам и крыше дома.

— Боже мой! — прошептала Лорна. — Да это настоящий ураган!

— Надеюсь, вы не боитесь? Дом прочный, и не такое переживал.

Несколько мгновений они сидели у камина. Убрав со стола, сторож пожелал им спокойной ночи и отправился на свою половину, за кухней. Они поговорили немного о том о сем. Гийом рассказал, как он нашел Потантена, которого вынесло на берег у Короманделя на обломках разбитого португальского галиона. Но веки молодой особы все тяжелели, и, когда она едва сдержала зевок, он встал, говоря, что пришло время спать, зажег одну из свечей, поставленных для этого на сундуке под лестницей, и проводил Лорну до двери ее спальни, пожелав ей доброй ночи. Потом спустился вниз, чтобы выкурить одну или две трубки.

Кровать, которую приготовил для него Жиль, стояла возле книжного шкафа, но он решил пока не ложиться и устроился в кресле. У него не было сна. Скорее наоборот, он чувствовал себя возбужденным, ему хотелось двигаться. Может быть, была виновата в этом гроза: он любил сильный ветер, и если бы он был дома, то пошел бы погулять до выступа Пернель, чтобы послушать, как гремит море, и посмотреть на мигающие маяки… Но здесь лучше никуда не уходить. Если вдруг Лорна его позовет, а его не будет в доме, она может испугаться. Он уже заметил, что сильные порывы ветра действовали ей на нервы, она часто моргала, и губы ее слегка дрожали. В конечном итоге это было обычным проявлением женской слабости, и он слегка улыбнулся, вспомнив, как Артур говорил о ней как о сильной натуре из библейских легенд.

Это была прекрасная сказка для маленького мальчика, в которую было трудно поверить. Но Боже, как она была хороша, когда, сидя напротив него, положив локти на стол, она слегка прищуривала свои зелено-золотые глаза, слушая его. При свете свечей рдели ее губы, как спелые вишни, мягко светились ее молочно-белые зубы. У нее была прекрасная бархатистая кожа, как у детей, а голос… Гийом внезапно вскочил с кресла. Сердце его колотилось в груди. Он постарался отвлечься от опасных мечтаний. Ему вдруг показалось, что он желает ее так сильно, что кровь бросилась ему в голову, а руки стали мокрыми от пота… Закрыв глаза, он попытался призвать на помощь образ Мари-Дус, которая, с тех пор как он привел в порядок этот дом, в мыслях всегда была рядом. Он приезжал сюда на ночь, чтобы думать о ней, вспоминать те часы нежности и мечтать о встрече с ней. Но теперь Мари-Дус уже не было на свете, и в этот вечер он очень остро ощутил эту потерю. Дорогой образ уходил из его памяти, а его место занимала эта живая — такая живая! — женщина, которая была так на нее похожа.

Он обозвал себя дураком. Что за глупец он был, когда согласился сюда приехать вдвоем с ней! Ведь он прекрасно знал, что дом уже не стоял пустой, что вновь возникли декорации былой любви… Это же настоящая игра с огнем! Многие годы в ожидании встречи с Мари он вел затворнический образ жизни, этому помогало его презрительное отношение ко всем другим женщинам: ведь никто из них не мог сравниться с его любовью! Может быть, только Роза… Но Роза царила на таком высоком пьедестале, что он никогда не мог оскорбить ее грубым желанием. А сейчас он остался наедине с собой: здоровый мужчина, природа которого требовала удовлетворения желания, находясь лишь в двух шагах от такого прелестного искушения.

Чтобы освободиться от этого наваждения, он снял фрак, развязал галстук, открыл дверь и выбежал наружу, под проливной дождь. В мгновение ока он весь промок. Сильный порыв ветра чуть не свалил его с ног. Но он удержался на ногах, стоял, раскинув руки, готовый встретить любое испытание, чтобы облегчить свое состояние…

В этот момент он услышал крик Лорны.

Сначала стон, который он едва расслышал за ревом ветра, потом какой-то хрип и, наконец, настоящий вопль. Гийом быстро вернулся в дом и увидел Жиля Перье. Глаза двоих мужчин встретились и обратились к потолку.

— Может быть, ей приснился кошмар? — проговорил Гийом. — У нее бывает так. Пойду подымусь наверх!

Даже не вспомнив, что он совсем мокрый, он взбежал по лестнице и бросился в комнату, дверь которой не была закрыта. Лорна сидела на кровати, ее волосы красного золота закрывали ее голые плечи. Руки были сплетены и прижаты ко рту, щеки мокрые от слез, а глаза полны ужаса. Видно, это был страх перед возвратом болезни.

— Гийом!.. О, Гийом! — простонала она.

Она тотчас вскочила с постели и с распростертыми руками бросилась к нему на грудь. Но, почувствовав его мокрую одежду, она лишь слегка отстранилась.

— Боже мой! Вы совсем промокли!

— Да, я выходил… Так надо…

Он бормотал что-то, а женщина уже сбрасывала с него мокрое белье, скорее лаская, чем растирая его крепкие мускулы, а потом снова прижалась к нему, успев снять с себя мокрые кружева. В напрасной попытке отстраниться Гийом тронул руками ее округлые шелковистые плечи, а грудью коснулся ее высокой груди. Казалось, тело Лорны было из теплого атласа. Оно было как источник влаги у пересохших губ мужчины, умирающего от жажды, и когда молодая женщина прижалась губами к его губам, остатки воли его улетучились. Не прерывая поцелуя, он толкнул ее на кровать, лихорадочно разделся и бросился на нее. Он больше не мог себя сдерживать и овладел ею с такой силой, что молодая женщина издала крик боли, быстро перешедший в счастливое мурлыканье…

Они часами занимались любовью, не говоря ни слова, каждый стараясь открыть в другом секреты его плоти и насладиться им. Они никак не могли насытиться друг другом. Силы мужчины были неисчерпаемы, возбуждаемые женщиной, которая знала секреты и применяла их, как только он начинал слабеть… Но в конце концов он уснул.

Перед рассветом Лорна разбудила Гийома.

— Тебе надо спуститься, любовь моя! Твой сторож не должен ни о чем догадаться.

— Ты… ты права…

Пошатываясь от усталости, он на ощупь собрал свою одежду и спустился вниз. Огонь в камине уже погас. В комнате было холодно. Он завернулся в одеяла и снова погрузился в глубокий сон. А Лорна подбросила в свой камин несколько поленьев, сладострастно потянулась, потом вернулась в постель… Она улыбалась. Какая ночь!.. И какой любовник!.. Она всегда была уверена, что это будет незабываемо и для нее, и для него. А теперь она была уверена вдвойне: уже не нужна больше та маленькая бутылочка, в которой содержался настой шпанской мухи и несколько капель которого она налила в его бокал, пока он по ее просьбе подкладывал дрова в камин. Результат был чудодейственный, но Лорна восприняла бы как оскорбление ее чар, если бы ей пришлось еще раз прибегнуть к этому средству. Мужчина, которого она так страстно желала, уже больше не ускользнет от нее…

В такой пьянящей уверенности она тоже уснула.

Когда в середине утра она спустилась вниз, свежая и сияющая, она нашла Гийома в недобром здравии. Он стоял, расставив ноги, возле окна, скрестив за спиной руки, и не оглянулся на легкий стук ее высоких каблучков. Все в его манере поведения говорило о том, что он в дурном настроении.

— Ну? — весело произнесла она, смутно надеясь, что он подойдет к ней с протянутыми руками. — Это так вы здороваетесь со мной?

— Добрый день, — прошептал он и, повернувшись к ней, испугал ее своим видом: заострившиеся черты лица, налитые кровью глаза, тяжелый взгляд, полный раскаяния. Это был взгляд больного и злобного волка. Он указал на стол, на котором лежал хлеб, стояло масло и мед и две чашки. Одна была уже грязная.

— Усаживайтесь и ешьте! Пойду принесу вам кофе. А после мы уедем.

Не дожидаясь ответа, он вышел из комнаты и направился на кухню, но когда вернулся с кофейником, Лорна стояла все на том же месте, на последней ступени лестницы, а рука ее лежала на перилах.

— Вы еще не сели? — пролаял он. — Чего вы ждете?

— Чтобы вы заговорили со мной другим тоном!

Ее ответ, произнесенный дрожащим от гнева и разочарования голосом, полетел как пущенная стрела и достиг цели. Гийом усталым жестом поставил серебряный кофейник и снова отошел к окну. Она тотчас оказалась рядом с ним, что заставило его вздрогнуть и закрыть глаза. Ноздри его дрогнули: от нее пахло молодостью, цветами… любовью, тем тонким ароматом, который накануне заставил его потерять рассудок. Она заговорила:

— Что я вам сделала, Гийом? Я что, должна перед вами извиняться за то, что вчера произошло? Я что-то не помню, чтобы я затащила вас в постель силой…

— Нет. Это скорее я виноват и должен был бы принести вам извинения, но не знаю, какие: может быть, сказать, что я обезумел в тот или иной момент? Это было оттого, что я вдруг безумно возжелал вас, вы не представляете как…

— Я очень хорошо могу вас понять, у меня было то же самое…

— Это невозможно! Поймите же! Когда я услышал, как вы закричали, я обрадовался, потому что я мог побежать к вам. Дьявол дал мне повод, которого я так хотел.

— Оставим дьявола подальше от нас. Разве вы не были счастливы?

— Да… божественно!

— А утром?

— Нет… Я противен себе. Что я за человек, если совершил такую гнусность: овладел дочерью своего брата?

— О, хватит начинать все с начала! Эта глупость недостойна нас. Знайте же, Гийом, вы лишь взяли то, что вам уже принадлежало. Я была вашей с первого взгляда… И взгляните на меня, пожалуйста! Посмотрите мне прямо в лицо! — проговорила она, взяв его за плечи.

— Пожалуйста!.. Смотрю.

— Что вы видите?

— Худшее искушение, которое я когда-либо пережил. Женщину…

— Которая тебя страстно любит. Женщину, которая все бросила ради тебя, и которая желала тебя всем своим существом, и которая дрожит от радости с тех пор, как стала твоей! Если бы ты знал, Гийом, как я тебя люблю!..

У нее на глазах появились слезы. И в то же время она улыбалась. И эта улыбка в слезах была еще более сияющей. Она добавила еще почти шепотом:

— Разве тебе не пора обнять меня?.. Или тебе совсем не хочется поцеловать меня, чего я так жажду?

Никогда еще она не была столь искренна, как сейчас: она звала его, завоеванного в упорной борьбе мужчину, всеми фибрами своей души и во что бы то ни стало хотела его сохранить. И она победила. Он больше не мог противостоять этому волшебству, поэтому он притянул ее к себе и прижался надолго к ее губам, вспоминая божественные ощущения этой ночи.

Этот поцелуй они прервали, лишь услышав шаги Перье. Когда он вошел, Лорна уже сидела за столом и наливала кофе Гийому, а потом себе. Она улыбнулась вошедшему, отвечая на его приветствие, потом спросила:

— Кажется, буря уже утихла? Я смотрела на небо из своей комнаты: тучи еще летят быстро, но уже не кажутся такими грозными.

— Ветер переменился. Может быть, днем даже покажется солнце… Так вы останетесь здесь еще, месье Гийом, или же мне пора готовить упряжку, а потом только начать собирать поломанные ветви деревьев в саду?

— Готовьте упряжку. Мы выедем примерно через час…

— Нет, — проговорила Лорна, спокойно намазывая хлеб маслом. — Вы можете ехать, если хотите. Я остаюсь…

Тремэн изменился в лице. Его нахмуренные брови сказали Жилю Перье, что ему лучше удалиться. И он вышел из комнаты, бормоча что-то нечленораздельное. Ни тот, ни другая не обратили на его ворчание никакого внимания. Лорна же, зная, что нападение — лучшая форма защиты, объяснила: да, они собирались съездить только туда и обратно, но ее решение изменилось, как только она увидела этот дом.

— Мне захотелось провести здесь несколько дней! — сказала она. — Я думала, что нам придется ночевать на каком-нибудь постоялом дворе, но здесь я чувствую себя, как дома, и мне хотелось бы задержаться.

— Не играйте с огнем, Лорна. В усадьбе нас ждут. Если мы не вернемся, там будут беспокоиться.

— Если вы не вернетесь! Что же касается меня, то думаю, что там будут даже рады моему столь неожиданному отсутствию. Поэтому я вовсе не играю и предлагаю вам уехать одному…

— Но это смешно! У вас нет с собой никаких вещей, нет горничной.

— Ну и что? Я могу очень хорошо обойтись без этого, и мне даже хочется так пожить. К тому же под охраной Перье и его собаки я не буду ничего бояться.

— Меня не это как раз волнует. Здесь вы будете в полной безопасности, но…

— Никаких «но»! И я с удовольствием познакомлюсь с этой Жанет, которая делает чудеса. Мне кажется, мы прекрасно поймем друг друга.

Потом протянув руку через стол, она схватила руку Гийома.

— Позвольте мне этот каприз, любовь моя… и приезжайте сюда… скажем, через неделю.

— Я, конечно, не приеду. А пришлю Дагэ…

— Тогда я не вернусь! И я не бросаю слов на ветер. Или вы приедете за мной один, как вы привезли меня сюда, или… О, я не знаю! Может быть, я приживусь здесь до тех пор, пока кто-то соизволит мною заняться, — закончила она игривым тоном, послав Гийому такую милую улыбку, которая окончательно разоружила его.

— А вы не сошли с ума?

— Из-за вас? Да… Но как вы можете быть таким тупым? Если мы вернемся в усадьбу вдвоем, это же катастрофа: этой же ночью вы окажетесь в моей постели или я в вашей и тогда все откроется…

— Вы очень самоуверенны!

— А вы еще больше! Сможете ли вы поклясться, что в эту минуту вы не жаждете меня так, как я вас? Вот видите! — заключила она, видя, как он отвернулся. — Поверьте мне и уезжайте со спокойной душой. Только думайте о том, что, расставаясь с вами на несколько дней, я буду готовиться к нашей будущей ночи любви. Я буду ждать ее с нетерпением, так же как и вы… Я так жду этой ночи!

Огоньки, плясавшие в ее таких переменчивых красивых глазах, бросали ему вызов, но он уже был побежден и сложил оружие. Он подошел к ней и зарылся лицом в ее душистые густые волосы, стараясь достать губами ямку на ее шее.

— А если я не хочу так долго ждать?

Она издала крик радости, который напомнил скорее стон или хрип.

— Идем! — прошептала она. — Идем скорее!

Гийом уехал через час. Один.

Итак, все начиналось сначала…

Легкая карета, но достаточно прочная, несла его через рытвины и ухабы дороги, ведущей в усадьбу. Он старательно отгонял от себя угрызения совести, продолжая наслаждаться ощущением своей победы: победы самца, который метит своими когтями самую красивую самку стада, ту, которую он чувствовал всем своим существом созданной именно для него. К тому же это была дочь Ричарда, и это добавляло остроты в его своеобразную месть этому предателю, где бы он сейчас ни был: овладеть его дочерью после супруги, какой триумф!

Однако Тремэн хранил чуточку прозорливости, понимая, что это не совсем так: ведь он страстно любил Мари, любил телом и душой. Она была единственной, его любимая, а Лорна никогда не сможет заменить ее. То, что его тянуло к ней, было абсолютно плотским чувством и не могло называться любовью. Даже когда она приводила его в исступленный восторг, он не мог решиться и сказать: «Я люблю тебя». И это понятно, потому что сердце его не подсказывало таких слов, самых прекрасных слов в мире. А вот она произносила эти слова, надеясь услышать в ответ то же, но он не произнес их и, может быть, никогда их не произнесет.

Гийом признавал тем не менее, что вырваться из объятий этой сирены было своеобразным подвигом. Это ослепительное тело, при одном воспоминании о котором кровь бросалась ему в голову, а руки становились мокрыми, отличалось каким-то тайным магнетизмом, который не разрушить простым обладанием, когда сердце молчит. Скорее наоборот, это еще больше разжигало желание. Тем более что эта молодая женщина умела продлять ощущения… По здравом размышлении, это умение у «барышни» из светского общества вызывало удивление. Было понятно, что Лорна уже давно не девственница: ее развитое тело говорило, что она женщина. У нее уже был мужчина, но искусство ласки, которым она обладала, было бы понятно у индийской баядеры — а Гийом сохранил о них воспоминания! — а не у леди. Это наводило на размышления: несколько любовников? Или какой-то несравнимый партнер? Впрочем, это не имело значения… И все-таки Гийом решил, что он когда-нибудь задаст ей такой вопрос. Каков бы ни был ответ, он не затронет его чувства, несмотря на то, что эта женщина притягивала его к себе.

Это притяжение было столь сильным, что Гийом дважды останавливал лошадь, думая повернуть назад. Но благоразумие побеждало, и он продолжал путь, чувствуя, что его лихорадка утихала по мере продвижения вперед. Он почувствовал некоторое облегчение, почти освобождение, и спешил скорее вернуться домой. Он лишь сожалел, что ехал в кабриолете, а не верхом, это сейчас подошло бы ему в самый раз.

Наконец он прибыл домой. Было уже поздно. Неяркий свет просачивался через щели в ставнях второго этажа, а на первом свет не горел. Лишь из кухни виднелись отблески света. Гийом был рад этому и похвалил себя, что просил не ждать его к ужину, когда уезжал накануне. Эта была разумная предосторожность, которую он принял на всякий случай, а теперь одна мысль, как он посмотрит в глаза своих детей, особенно дочери, вызывала у него страх.

Как он и думал, Клеманс и Потантен сидели у огня, но на этот раз они были не одни: с ними была Китти, штопавшая кружева ночной рубашки. Она поспешно встала, увидев Гийома.

— Мисс Лорна, наверное, очень устала! — проговорила она. — Я не ложусь спать и грею воду, чтобы она смогла принять ванну перед сном.

— Надеюсь, что она уже спит сейчас. Она захотела остаться там. Не смотрите так удивленно, Китти! Дом стал таким же обитаемым, как в былые времена. Я не сказал ей заранее об этом, чтобы это стало для нее сюрпризом.

— Там? Одна?.. А на сколько же времени?..

— На неделю… или две. К тому же она не одна. Вы ведь давно знаете Жиля Перье?..

— Конечно, а я не должна поехать туда?

— Нет. Она была категорична: она хочет пожить, как деревенская жительница, и просила меня простить ей этот каприз. Я передаю вам ее собственные слова. Поэтому не волнуйтесь, Китти, и ступайте спать. Ей скоро надоест там жить. Через неделю я поеду за ней. И она будет счастлива снова очутиться в нашей усадьбе.

Китти присела в реверансе, взяла свечу и пошла к себе. Гийом, выпив чашку горячего сидра, заявил, что совершенно разбит, что езда по этим дорогам вытрясает все внутренности. Он пожелал всем спокойной ночи и поднялся в свою комнату, сделав вид, что не замечает застывших фигур своих старых слуг.

Его поведение показалось им необычным. Ведь до сих пор, когда ему случалось возвращаться поздно из своих поездок в Париж, Шербург, Гранвиль или из прогулки по краю, Тремэн, даже полумертвый от усталости, усаживался в уголок у большого камина, считая его по унаследованной от предков крестьянской привычке настоящим домашним очагом. Он всегда говорил, что это, как и библиотека, было лучшим местом, где он отдыхает.

Потантен и мадам Белек обожали такие моменты, им казалось тогда, что они возвращаются в те счастливые времена, когда только что был отстроен дом На Тринадцати Ветрах и они жили втроем. Поскольку он возвращался всегда очень голодный, Клеманс готовила ему обильный ужин, и они с радостью тоже принимали в нем участие. Гийом рассказывал им новости, говорил о делах или о людях, с которыми он встретился, как будто он был их сыном, а они — его любящими родителями. Но в этот вечер…

Он жестом и слегка улыбнувшись отказался от ужина. «Немного горячего сидра, Клеманс, этого будет достаточно», — осушил чашку одним глотком и ушел.

Они были так ошарашены этим, что остались на своих местах возле большого стола и молчали: она — держа кувшин с сидром, а он — с опущенными руками, глядя на дверь, за которой скрылся хозяин.

— Что вы на все это скажете? — проговорила наконец мадам Белек. — Боже милостивый, нам его подменили, нашего месье Гийома! Всего за два дня!

— Если хотите знать мое мнение, Клеманс, мне это не нравится. Совсем не нравится! Я должен побольше узнать о случившемся, иначе не сомкну глаз всю ночь…

Когда, постучав, Потантен вошел в комнату Гийома, тот раздевался, как он это обычно делал. То есть ходил по комнате и сбрасывал свою одежду на ковер, и утром Валентин — из которого Потантен старался сделать настоящего слугу — убирал все это. Это была давно приобретенная привычка, еще со времен, когда он жил во дворце Жана Валета, в Порто-Ново, где дом кишел слугами, и от этой привычки он никак не мог отделаться.

Старый мажордом стал спокойно собирать одежду, как бы не замечая хмурого взгляда Тремэна.

— Мне кажется, я сказал, что устал, — проворчал он. — Оставь все это! Утром это уберут, а сейчас я хочу спать…

— Вот это меня и беспокоит! Вы устали оттого, что проехали двенадцать лье в кабриолете? Это на вас не похоже. Или вы заболели…

— Странно! — проворчал Гийом. — Мне хочется спать, значит, я болен? Хватит притворяться, Потантен! Если ты хочешь мне что-то сказать, говори, и покончим с этим!

Абсолютно бесстрастно мажордом направился к кровати, на которой лежала ночная рубашка, а в это время Тремэн снимал с себя дневную.

— Господин де Ронделер приходил вчера после обеда. Он хотел поговорить с вами по поводу дома каторжника, — начал он.

Но вдруг замолчал, уставившись на обнаженную спину Гийома. На коже, уже почти потерявшей свой загар, он заметил маленькие отметины, пятна и даже царапины настолько характерные, что старик стоял совершенно ошарашенный.

— Ну же, продолжай! Что сказал месье Ронделер?

— Да ничего!.. Это может подождать и до завтра, и мне не стоило вас беспокоить этим…

Бросив рубашку в руки Тремэна, Потантен направился к двери так быстро, что Гийом не смог бы его остановить. Он вышел в широкий коридор почти бегом, но, подойдя к лестнице, облокотился на перила, чтобы дать себе передохнуть. Если бы он хоть на секунду задержался в комнате Гийома, он не выдержал бы и высказал ему весь тот гнев и отвращение, которые переполняли его. То, что он увидел на спине и шее Гийома, было самым худшим для семьи. Он сразу же мысленно увидел длинные тонкие руки Лорны, ее полированные миндалевидные ногти.

Бедняга был так расстроен, что ему показалось даже, что он вот-вот потеряет сознание. «Следует чего-нибудь выпить!» — подумал он и, два или три раза глубоко вздохнув, стал спускаться по лестнице, чтобы зайти на кухню. Он был так поглощен своими мыслями, что не заметил в темноте галереи белую неподвижную фигуру, наблюдавшую за ним и быстро скользнувшую к себе, как только он скрылся из вида.

Едва взглянув на своего приятеля, Клеманс сразу догадалась, что он чем-то очень взволнован. Не говоря ни слова, она подошла к шкафу, достала бутылку яблочной водки, налила в стакан немного и передала старику. Он выпил одним глотком его содержимое и попросил налить еще.

— До такой степени? — спросила Клеманс.

— О! Хуже не придумаешь! Там, в Овеньере, он спал с ней!

— Что?.. Но как вы узнали? Он сам сказал?

— Конечно, нет! Да это и не нужно мне! Он собирался лечь. Когда он снял рубашку, я все и увидел. Видели бы вы это! Она вела себя как разгоряченная тигрица… Какой стыд!.. Ну какой стыд! Сделать из этой девки любовницу в доме, где он встречался с ее матерью!.. Я должен был давно понять, какая она испорченная!..

— Да вы ведь подозревали! Мы оба подозревали, да, наверное, не мы одни. Когда она считает, что никто ее не видит, она так на него смотрит… Она просто поедает его глазами. Одного только не понимаю, почему она осталась там, если она победила?

— Именно потому, что победила. Трудно после того, что произошло, вернуться и обнимать детей. К тому же в Овеньере она чувствует себя как дома. Когда он поедет за ней, она легко его окрутит. И будет держать в руках.

Клеманс, от волнения усевшаяся на стул, вдруг встала и начала ходить по кухне, как ошалевшая курица, прижимая ладони к щекам, охваченная ужасом.

— Не надо! — повторяла она. — Наши дети не выдержат этого!..

— И она тоже! — проворчал Потантен, указывая на камин, огонь в котором, как и в ту рождественскую ночь, готов был погаснуть. — Посмотрите! Там мадам Агнес! Она просит помощи!

Артур, стоящий за дверью, побледнел еще сильнее. Услышав громкий голос отца, он вышел из своей спальни в длинной ночной рубашке и босой. Увидев взволнованного Потантена, он пошел за ним и, естественно, все понял…

Его первым побуждением было ворваться в кухню и сказать этому старому безумцу, что он все выдумал, что это было невозможно! Гийом и племянница! Его сестра и его собственный отец! Кто мог вообразить подобное?.. Он удержался лишь потому, что силы ему вдруг изменили. Впервые в жизни этот сильный, тренированный мальчик почувствовал, что почти теряет сознание и вот-вот упадет в обморок, как девчонка…

Внезапно он мысленно увидел лицо Элизабет. Что она подумает, когда узнает такую отвратительную правду? Это так взволновало его… Он понял вдруг, как дорога она ему была. Ради нее, ради покоя в ее душе необходимо сохранить это в тайне, как бы трудно ни было. Надо также сделать так, чтобы Лорна поскорей уехала в Англию… А это, пожалуй, будет еще труднее…

Тогда Артур двинулся с места. Сначала очень медленно, очень осторожно, как будто его босые ноги могли греметь по плитам пола, потом все быстрее он бросился в свою комнату и упал на кровать. Но не для того, чтобы спать. В голове его кружились какие-то странные картины. Но ему хотелось поразмышлять, постараться найти решение, чтобы избавить усадьбу — этот дом, который он полюбил, каждый камень его — от опасности, которая могла медленно разложить души живущих в нем.

Лежа в кровати и натянув до самых глаз простыни, он старался утишить биение своего сердца. В это время узкий луч луны проник в комнату через окно, так как он никогда не закрывал ставни, и осветил портрет его матери, висевший над письменным столом против кровати. И он вдруг вспомнил последние слова, сказанные Потантеном: «Мадам Агнес здесь. Она просит помощи!» Если бы кто-нибудь услышал их, то подумал, что даже они — темные люди — не в себе. А мальчику они показались понятными, объясняющими странный феномен, о котором он не говорил никому, даже Джереми Бренту: несколько раз, просыпаясь поутру, он находил портрет матери не на стене, а на столе, прислоненным к стене. Он был совсем не испорчен, как будто незнакомая рука снимала его, выражая этим свое неодобрение, а не ненависть. Поэтому Артур просто снова вешал его на место…

В эту ночь он решил проследить, хоть и понимал, что сегодня ничего не произойдет. И действительно, портрет Мари-Дус остался на месте…

А вот когда Китти вошла в комнату Лорны, чтобы убрать постель, сложить белье и навести порядок, она обнаружила, что все платья были сброшены с вешалок и валялись в куче на полу…

Глава XI

БУРИДАНОВ ОСЕЛ

На следующий день Гийом отправился в Эскарбосвиль к месье Ронделеру. Сообщение бывшего служащего правосудия заключалось в нескольких словах: наблюдение, установленное за домом каторжника после того, как сошел снег, мало что дало. Обитательницы дома и священник, которого они у себя приютили, вели вполне размеренную и праведную жизнь. Аббат Лонге каждый день ходил в морсалинскую церковь служить мессу. Мадемуазель Селестина занималась снабжением их пищей, а сестра ее если и показывалась изредка, то только во время прогулок в саду или на побережье в дюнах, но по-прежнему голова ее была покрыта черной вуалью. Урбена там больше не было. Впрочем, по мнению старшей из сестер Може, ничего странного в его отсутствии не было. Родом из д'Изиньи, «верный слуга» отправился туда к брату, от которого получил коротенькую записку: мать их была при смерти.

По мнению Ронделера, он, несомненно, не скоро появится в этих краях. Потеря ножа, очень похожего на ножи каторжников, которые изготавливались в большой тайне, должна была его насторожить. Конечно, по этой причине он решил удариться в бега. Однако доверчивая мадемуазель Селестина твердо верила в его возвращение: он так был привязан к своей бедной сестре!

— Другими словами, — заключил чиновник, — обе несчастные женщины, похоже, не в курсе его ночной деятельности. Если он и был членом банды Марьяжа, что мне кажется очевидным, то у них об этом нет никакого представления.

— Ясно, что дом двух старых дев — надежное место для укрытия. Тем не менее вы послали кого-нибудь в д'Изиньи, чтобы удостовериться, там ли он?

— Зачем? Я убежден, что его там нет. Поездка туда была бы сущей потерей времени, и хочу напомнить вам, что мы в жандармерии располагаем очень ограниченным контингентом. Этот побег очень для нас неприятен. У нас был только один след, и тот потерялся.

— И потеряли его мы. Почему было сразу не проследить когда этот человек уезжал? Куда он отправился?

— За ним следили до самого Монтебура, где аббат Лонге посадил его в дилижанс на Сен-Ло. Что вы еще хотите? У сыщика не было ни денег, ни приказа отправляться в какое-либо путешествие…

— Иначе говоря, мы должны начинать все сначала! Что мы предпримем сейчас?.. Будем ждать новую драму?.. Которая ничего нового нам не даст? Бог мой! Нужно было хватать за фалды этого человека и ни в коем случае не отказываться…

— Легко говорить, мой дорогой Тремэн, но вы забываете, что у нас нет для этого ни средств, ни возможностей Вы сидели у себя дома…

— Никто не мешал вам прийти ко мне и получить эти средства и помощь. Я никогда не отказывал ни в финансах, ни в иной помощи. Только Тринадцать Ветров были на карантине, потому что туда привезли малышей Варанвиля, когда их мать билась за спасение сына.

— Надо нас понять: оспа — страшная болезнь, и мы должны благодарить Бога за то, что случай с Александром оказался единственным. Эпидемия могла бы поразить половину кантона…

— Допустим. Но скажите мне, вы совершенно прекратили наблюдение за домом Може?

На этот раз месье Ронделер рассмеялся совсем не снисходительно:

— Ну же, мой друг, о чем вы думаете? Две исстрадавшиеся старые девы, священник, о котором кюре Морсалина клянется, что он святой человек? Это же несерьезно! Бригадир жандармерии рассмеется мне в лицо и будет прав! Будьте спокойны! Других преступлений, может быть, не будет…

Но преступление было совершенно уже в этот же вечер в окрестностях Сен-Васта, только известно об этом стало гораздо позже. Отставной нотариус в Сент-Мер-Эглиз, живший с двумя слугами в старинном уединенном замке, был зверски убит, а дом разграблен.

Гийом тем временем вернулся к себе в очень плохом настроении. То, что он застал дома, нисколько его не улучшило.

Карета Розы только что привезла Франсуа Ньеля и Белину. Но это была скорее хорошая новость, и Гийом был счастлив снова встретиться с другом, о котором он уже подумывал, что тот слишком уж задержался в Варанвиле… Увы, несколькими словами Потантен развеял его радость. Дело в том, что месье Ньель тут же поднялся в свою комнату и стал собирать чемоданы в связи со срочным отъездом в Англию…

— Черт возьми! — выругался Тремэн. — Какая муха его укусила? Там что-нибудь произошло?

— Я не знаю, месье Гийом. Во всяком случае, это не единственная неприятная новость сегодняшнего дня: Белина объявила, что хочет постричься в монахини.

— Что?

— Да! Я думаю, что эта мысль пришла ей в голову, когда она ухаживала за монсеньором Александром. Она хочет посвятить себя религии. Сейчас она на кухне и объясняет это нашей Элизабет и Клеманс.

— Милосердный Боже!.. Тогда пошли скорее!

Франсуа в самом деле готовился к отъезду… Стоя между небольшим сундучком, дорожной сумкой и коробкой для шляп, он аккуратно укладывал белье и одежду, которую доставал из шкафа. Увидев входивших друзей, он без обиняков заявил:

— Мне надо возвращаться в Лондон, и как можно скорее! Иначе я буду разорен!

— Разорен? Каким образом?

— Потому что в последнее время ты не был в курсе политической жизни. Франция накануне войны с Англией…

И он стал объяснять Тремэну содержание письма, полученного накануне Розой. Письмо пришло от Бугенвиля. Семейная часть его касалась только молодой женщины, но было кое-что, о чем ее просили передать Тремэну, чтобы он смог извлечь для себя из этого пользу: в тот момент, когда он писал это письмо, великий мореплаватель выходил из Тюильри, где в течение двух часов шла резкая беседа между Первым консулом и послом Англии лордом Уитвортом, передавшим крайне язвительную ноту от главы британского Форин офиса лорда Хоксбюри французскому послу Отто. Текст этой ноты нарушал Амьенский мирный договор, обязывая англичан уйти с Мальты, захвативших ее пять лет тому назад. Предлогом для этого послужили недавняя аннексия Пьемонта, сохранение французских войск в Голландии и планы Бонапарта относительно Германии и Швейцарии.

— Из-за взрывного характера вашего проклятого Первого консула война может разразиться еще на этой неделе. Сам видишь, мне нужно скорее возвращаться… Если помнишь, мой корабль стоит на Темзе, а на нем все мое состояние… Если я не вернусь вовремя, он будет конфискован… И потом, надо уже возвращаться в Квебек.

Тремэну было нечего возразить на это, он только выразил сожаление:

— Я надеялся, что ты пробудешь у меня еще некоторое время. А если возобновится война, то когда мы увидимся снова?

На хмуром лице Франсуа появилась лукавая гримаса.

— Может быть, следующей осенью? Пушки Ла-Уга не будут стрелять по канадскому кораблю… идущему, например, под американским флагом… Я очень хотел бы вернуться…

На этот раз он мечтательно улыбнулся, и эта улыбка относилась к его заветной мечте. Прекрасно зная, о ком думал в этот момент Франсуа, Гийом прошептал:

— Ты так ее любишь?

— Не можешь себе даже представить. Я никогда никого так не любил. Я сделаю все, чтобы ее увидеть…

— А… она? — спросил Гийом, сердце которого странно защемило. Едва задав вопрос, он уже предвидел ответ.

— О! Она!.. Она восхитительна, обаятельна, полна искренности. Я хорошо знаю, что она еще не готова принять мою любовь, но, если она терпит мое присутствие, разве это не обнадеживает? И она сказала мне, что надеется увидеть меня снова…

Погруженный в свои мечты, Франсуа был просто трогателен. Однако мысль о том, что может произойти однажды, повергла Гийома в уныние. Ему казалось даже неестественным, чтобы Роза после Феликса де Варанвиля могла вложить свою руку в руку Франсуа Ньеля… даже если бы он допустил, что такое чувство внушал ему его собственный эгоизм. Роза была в его окружении самым очаровательным существом, и мысль потерять ее была ему невыносима. Поэтому отъезд Франсуа был, возможно, не так уж и плох…

Собравшаяся на обед семья выразила единодушное сожаление по поводу отъезда канадца, чье круглое, полное добродушия лицо покорило всех. А то, что причиной отъезда была неизбежная война, еще более усиливало грусть…

— Когда же кончится этот извечный антагонизм между нашими странами? — вздохнул Джереми Брент. — Это длится уже восемь веков, за исключением кратковременных просветов! Неужели обе страны не могут найти способ жить в мире по обе стороны этого небольшого морского пролива?

— Я всегда думал, что это невозможно, — сказал Тремэн. — Слишком много ненависти накопилось…

— И особенно много противоречивых интересов между правительствами! Разве мы не являемся доказательством того, что отдельные личности прекрасно могут ладить между собой и уважать друг друга? Война! Когда столько французских эмигрантов живут на английской земле. Бессмыслица какая-то…

Молодой человек, казалось, был искренне огорчен. Гийом, наблюдавший за ним, вдруг подумал, что ситуация может стать менее приятной.

— Я думаю так же, как вы, — сказал он. — Вы знаете, что все присутствующие здесь к вам очень привязаны, друг мой, и очень расстроены вашим отъездом. Однако, если захотите вернуться и служить вашей стране, никто из нас на вас не рассердится, и мы сохраним к вам дружеские чувства. Не хотите ли отправиться вместе с месье Ньелем?

Эта мысль была очень далека от намерений воспитателя, так как он покраснел до ушей. Захваченный врасплох, он не нашел, что ответить. Первым запротестовал Артур:

— О! Нет! Вы не покинете нас, мистер Брент? Я был бы этим так огорчен.

— Я немного надеялся, что вы скажете именно так, Артур…

— Но я тоже так говорю! — крикнул Адам. — И я уверен, что моя сестра думает так же, как я. И Ронделеры тоже! Жюльен и аббат так вас ценят… Кроме того, вы даете уроки Виктории и Амелии, и потом…

— Адам, — осадил его отец. — Мистер Брент знает все это, он сам должен выбрать, давить на его решение нашей дружбой — это проявление эгоизма.

Мальчик опустил голову. Но Джереми, сидевший между двух учеников, положил свои руки на их руки.

— Даже если я покажусь вам плохим патриотом, у меня нет никакого желания вас покидать. Что ждет меня в Англии? Одиночество, а здесь я живу, как в собственной семье. Простите меня, месье Тремэн, если я покажусь вам самонадеянным, но после приезда мисс Лорны…

Больше он ничего не произнес. Имя шлепнулось, как камень в болото. И опять высказался Артур.

— Это правда. Мы о ней совсем забыли. Не могли бы вы, месье Ньель, отложить отъезд на несколько дней? Пусть она уедет!

Все с удивлением посмотрели на двенадцатилетнего ребенка, осмелившегося говорить как хозяин и не извиняясь при этом. Напротив, его прозрачный взгляд был направлен прямо на отца, будто он бросал ему вызов, удерживая от противоположного высказывания. На этот раз заговорил Франсуа с несчастным видом:

— Не сердитесь на меня, Артур! Я должен вернуться в Лондон, и как можно скорее. Помимо того, что ваша сестра находится далеко отсюда, ничто не говорит за то, что она расположена уехать в ближайшее время. Ее багаж и мой несравнимы. На сборы нужно время… и возможно, она…

— Однако ей нужно срочно уезжать! — повторил мальчик с горячностью. — Здесь она проездом и не может подвергаться опасности застрять. Не забывайте, что она обручена, и если из-за нашего траура была отложена свадьба, то для герцога было бы оскорбительно откладывать ее до греческих календ.[14] Отец, прошу вас, за ней нужно съездить!

На этот раз Гийом нахмурил брови.

— Может быть, ты дашь нам время окончить обед, Артур? — сказал он сухо. — Все равно мистер Ньель не хочет ждать, он только что сказал об этом. И настаивать невежливо.

— Конечно, отец, прошу прощения, но я думал о безопасности моей сестры. Раз ей придется ехать одной во время войны…

— Ах! Детское упрямство! Во-первых, война еще не объявлена! Во-вторых, я уверен, что англичане, находящиеся во Франции, получат все возможности вернуться домой до определенного срока, разумеется. Наконец, третье. Я тебе напоминаю, что я судовладелец и у меня много кораблей.

— «Элизабет» стоит в сухом доке…

— У меня есть другие суда… Если события ускорятся, то лучше всего посадить ее на корабль в Гранвиле, у моего друга Вомартена, переправить ее на остров Джерси, откуда легко добраться до Англии. Вот! Я ответил на все твои вопросы, поговорим теперь на другую тему! Белина хочет покинуть нас, насколько мне известно?

На этот вопрос ответила Элизабет:

— Да. Она считает, что больше здесь не нужна. Кроме того, она услышала разговоры о сестре Мари-Габриэле, которая, как вы знаете, объединилась в Валони с мадам Абруазин дю Меснильдо де Турвиль, выкупающей в настоящее время монастырь капуцинов, чтобы собрать там бенедиктинок из «Девы-Марии-Заступницы», разбросанных Революцией во все концы. Белина хотела бы к ним присоединиться.

— Они были преподавателями, а нашу Белину нельзя назвать кладезем премудрости…

— В настоящее время сестры посвятили себя второму их призванию — уходу за больными, а это очень привлекает Белину. Очевидно, она предпочла бы «Дев Милости», происхождение их было всегда более скромным, но эти пока еще нигде не нашли пристанища, помещений не хватает… По крайней мере, пока… Что вы об этом думаете?

— А вы, дети?

— Нам будет грустно, — вздохнул Адам, — но мы теперь большие, и если это может сделать Белину счастливой…

Ответ сына позабавил Гийома, и он улыбнулся ему с любовью:

— Причина понятна! Я поговорю с Белиной и позже повидаюсь с матерью-настоятельницей. Наша Белина не поступит к ней бесприданницей… Я не хочу, чтобы женщина, которая провела столько лет в Тринадцати Ветрах, чувствовала себя в монастыре униженной…

— Спасибо! Я меньшего не ждал от вас, отец!

Элизабет обратилась к отцу, голос ее был ласковым, но взгляд отсутствующим. Ее интриговал Артур. Что могло твориться в голове мальчика, почему он так хотел, чтобы сестра уехала? До сегодняшнего вечера он был рад ее присутствию и не стеснялся называть ее жениха-графа «набитым дураком» или «салонным шутом». И вдруг он озаботился тем, что тот может подумать! Странно все это! Она сгорала от желания расспросить его об этом и, будучи хитрой штучкой, выбрала другой путь. Выходя из-за стола, она взяла мальчика за руку, увлекла в салон и весело спросила, не доставит ли ему удовольствие послушать немного музыки. Она знала, что он очень любит ее игру.

— Отъезды всегда нагоняют на меня грусть, — сказала она. — Да и погода сегодня такая тоскливая! Я думаю, нам будет полезно немного послушать Моцарта…

Ребенок дал себя увести. Разве он мог в чем-нибудь отказать ей? Она была для него больше чем сестра. Она была сердцем дома, бесценным другом. Элизабет была права. Было грустно, даже салон и мебель, обитые в зеленоватые тона, казалось, потемнели и стали цвета морской волны. Серый дневной свет, проникавший сквозь окна салона, был похожим на пепел. Элизабет села за клавесин, расписанный цветами по неброскому золотистому фону, несколько оживлявший атмосферу, так же как и огонь в камине. В горшках отцветали гиацинты.

Элизабет не была большой музыкантшей, но играла приятно. Вначале она исполнила небольшой менуэт, затем напела арию Аминты из оперы «Король-пастор»:

Я всегда буду его любить,

Верного супруга и преданного любовника.

Только о нем буду вздыхать,

Только в нем, нежном и добром,

Я найду покой и удовольствие.

Выбор арии был лукавым. Это была одна из любимых арий Лорны. Часто, когда снег держал дом в плену, она пела эту арию своим прекрасным бархатистым голосом, особенно тогда, когда Гийом оказывался поблизости.

— Сыграй что-нибудь другое! — попросил Артур. — Это очень красивая мелодия, но в последнее время мы ее очень часто слышали…

— Тогда хочешь:

Мое сердце вздыхает дни и ночи.

Кто может сказать мне, не любовь ли это?

— Это тоже не надо! Почему ты так хочешь играть репертуар моей сестры? Спой другое!

— А ты, — возразила девушка, — почему так хочешь, чтобы она поскорее уехала? Ты больше ее не любишь? Ну, Артур, ответь мне! Что-то здесь не так! Я это чувствую!

— Видишь ли, снова начнется война, а она должна выйти замуж, и ей нечего делать здесь… И еще, ты не вынесешь ее долгого пребывания, будешь страдать, а я не могу видеть тебя несчастной. Я никогда с этим не соглашусь…

Взволнованная Элизабет встала, подошла к своему младшему брату и обняла его. Обычно сдержанная в проявлении своих чувств, за исключением гнева, она редко проявляла нежность. По отношению к брату это было впервые, и так как он был почти одного роста с ней, то смог увидеть слезы на ее глазах. Однако она попыталась спрятать свое волнение за шуткой:

— Какое открытие! Наш флегматичный сэр Артур не намекает ли на то, что любит свою сестру?

— Я вовсе ни на что не намекаю! Ты для меня самое дорогое на свете, и поэтому я больше не люблю Лорну…

Гийом, беседуя с Франсуа в библиотеке, тоже услышал музыку. Она напомнила ему о тайном удовольствии, которое он испытывал, когда его красивая племянница пела, ласково глядя на него своими золотистыми глазами… Какая глупость с его стороны, что он не почувствовал тогда, что она начинала его соблазнять. И какую мерзость вкусил он теперь от отравленного любовного напитка! Где набраться мужества, чтобы больше его не просить?

В эту ночь он не мог уснуть. Запершись в своей комнате, он ходил взад и вперед, как плененный зверь, не находя ни минуты покоя. Он ненавидел сам себя, потому что с тревогой думал о том, что однажды Роза может принять Франсуа, а тело его требовало Лорны. Он попал в ситуацию Буриданова осла, который не мог понять, чего он больше хочет, пить или есть, и был потому обречен на смерть, находясь на равном расстоянии от охапки сена и от ведра воды. Эта нестерпимая ситуация требовала скорейшего решения.

Всегда легче отдавать приказания, чем их исполнять! Особенно в такую ночь! С самого вечера сильный северный ветер бушевал в окрестностях Пернеля, грозя сорвать крыши зданий, переломать кроны деревьев. К завываниям ветра добавился шум разъяренных волн. Все это соответствовало его душевной буре, напоминавшей предыдущую бурную ночь и ее сладострастное завершение. Какое укрытие может быть приятней в подобную ночь, чем шелковистое тело женщины в теплой постели?

Воспоминания были невыносимы, и Тремэн, желая от них избавиться, решил оглушить себя крепким напитком. Он пошел за бутылкой рома и осушил ее до дна, пока алкоголь не взял наконец свое…

От храпа Гийома, казалось, могли рухнуть стены, когда Потантен еще до рассвета пошел выпить молока. Проходя мимо библиотеки, он заглянул в нее, и ему стало ясно все, что произошло: в воздухе стоял крепкий запах рома, пустая бутылка валялась на полу.

Старый слуга хорошо знал, как помочь такого рода несчастью, хотя прошло более десяти лет с того случая. Действовать надо было скорее, чтобы дети не увидели отца в таком состоянии! Оставив все как есть, он отправился за Клеманс, чтобы она приготовила крепкий кофе. В это время он вытащил Гийома из кресла, куда тот свалился, с трудом дотащил его до вестибюля, плеснул ему в лицо ведро воды. Этого оказалось достаточно, чтобы привести Гийома в чувство и, несмотря на вялые протесты пьяного хозяина, довести его до кухни. Там с помощью мадам Белек его усадили у огня и стали поить подсоленным кофе, эффект которого оказался чудесным. Через полчаса, когда Тремэн выходил из своего кабинета, он уже обрел достаточную ясность мысли и смог дойти до спальни в сопровождении Потантена, который помог ему сменить промокшую одежду.

Скорее смущенный, нежели сердитый, хозяин Тринадцати Ветров избегал, как мог, проницательного взгляда Потантена. У последнего было что сказать хозяину, и он не собирался делать вид, будто ничего не произошло.

— Если вы сейчас же не примете решения, вы его не примете никогда, и все домашние будут от этого страдать. Вы сами хорошо это знаете, иначе вы не поступили бы так! Когда зуб болит, его вырывают. И после все кажется так легко!

— Хм! — пробормотал Гийом, ложась в постель, чтобы немного отдохнуть. — Ты, безусловно, прав! Дай мне поспать пару часов! За это время предупреди месье Ньеля, что я сам отвезу его до дилижанса в Валонь.

Из-за плохой погоды Франсуа отказался от первоначального плана сесть на корабль в Шербурге. Это был, конечно, самый короткий путь до Англии при условии, что найдется такой безумец, который согласится поднять хотя бы один парус в такую ветреную погоду. В результате канадец решил ехать в Париж, где он сможет сделать кое-какие покупки, прежде чем отправиться в Кале.

— Месье Франсуа будет доволен, — одобрил Потантен. — А с мисс Тримэйн как будет?

— Когда я высажу нашего путешественника, я проеду до Овеньера и отвезу ее завтра или послезавтра, смотря по погоде…

— Не могу ли я вам со всем моим уважением посоветовать сделать это завтра? Никогда не следует откладывать дела со слишком красивыми женщинами!

Преданный мажордом услышал в ответ «Не лезь в то, что тебя не касается», подкрепленное подушкой, брошенной не очень уверенной рукой.

Тотчас после обеда Франсуа Ньель покинул Тринадцать Ветров в кабриолете, которым правил Гийом. К великому разочарованию Артура, надеявшегося навестить Овеньер, в этом легком экипаже могли поместиться только два человека и кое-какой багаж.

В Валони, у входа в трактир «Большой турок», прощание длилось недолго. Друзья лишь произнесли «до скорой встречи», похлопав друг друга по спине и пожелав счастливого пути.

Гийом сел в свой кабриолет и покатил в Порт-Бай.

Там он был встречен радостными возгласами. Погода была ужасной, и Лорна уже явно скучала. Конечно, она ошиблась в причине столь скорого возвращения.

— Ты почувствовал, что я тебя звала, правда? Ты тоже хотел меня видеть! — простонала она, прижимаясь к нему для поцелуя, ничего общего не имеющего с родственным. — Нет, не беспокойся, — добавила она, видя, что он посматривает в сторону кухни. — Твоя сторожевая собака пошла в деревню. У нас есть целый час…

Лорна была очень соблазнительна, но он оторвал ее от себя и усадил на стул.

— Воспользуемся им, чтобы побеседовать. Я приехал не за тем, чтобы заниматься любовью. Я приехал за вами.

— Как? Сейчас? — воскликнула она разочарованно.

— Нет. Дело к ночи, и дороги плохие. Мы вернемся завтра утром.

Она улыбнулась, потягиваясь, как кошка.

— Чудесно! У нас впереди целая ночь! Потом мы и там придумаем способ встречаться…

— Вы не поняли, я вас везу на несколько дней, чтобы вы смогли приготовиться к возвращению в Англию. Война начнется не сегодня-завтра между нами и этой проклятой страной.

— Ну и что?

— Как что? Вы должны вернуться домой. Напоминаю вам, что вы помолвлены.

— Что мне до этого? Я хочу оставаться около тебя!

— А я этого не хочу! И прекратите говорить мне «ты»! В глупости, которую мы совершили, есть большая доля моей вины, и я не хочу это продолжать… Мои дети не будут жить под одной крышей с моей любовницей, а вы ею тогда станете. Они этого не вынесут.

— Особенно ваша драгоценная Элизабет! А я думала, что вы меня любите!

— Разве я когда-нибудь это говорил? Спуститесь на землю, Лорна! Между любовью и желанием целая пропасть, и мы ее никогда не перешагнем.

— Какая глупость! Хотите пари?

— Я никогда не держу пари. Что касается детей, то об этом попросил Артур, он потребовал вашего отъезда, когда узнал, что Франсуа должен немедленно отправляться в Лондон. Он попросил меня съездить за вами, чтобы вы смогли путешествовать под охраной Франсуа, но месье Ньель не может ждать…

— И он совершенно прав! У меня нет никакого желания возвращаться. Если ты не хочешь, чтобы я была в Тринадцати Ветрах, я остаюсь здесь! Вот и все!

— Артур не позволит. Дом его, а вам наскучит долгое пребывание в одиночестве.

— Вы могли бы приезжать иногда, чтобы развлечь меня. Почему я не могу привыкнуть делать то, что моя мать делала с такой радостью? Я дам вам гораздо больше, чем она, потому что я молода!

В стремлении одержать любой ценой победу она сказала глупость, но поняла это слишком поздно, когда гнев исказил лицо Гийома и глаза его запылали. Мгновенно он преобразился.

— Вы не та женщина, которую я любил. Вы всего лишь бледная копия той, да еще одержимая демоном разврата. Если вы надеялись занять однажды ее место около меня, то зря потеряли время. Уезжайте к себе! Выходите замуж за вашего герцога! Я никогда больше не прикоснусь к вам.

Слова свистели, как пули. Сейчас он ненавидел эту женщину, рабом которой едва не стал. Гнев, волна отвращения захлестнули желание, которое на протяжении всего пути заставляло его сердце тяжело биться. Совершенно очевидный призыв в ее взволнованных глазах и влажные улыбающиеся губы подействовали на него как холодный душ. Если бы он оставил ее возле себя, то потерял бы собственную душу…

Видя, как он берет свое пальто, оставленное на спинке кресла, Лорна хотела броситься к нему, но он удержал ее повелительным жестом, который стоил ему усилия всей его воли. Она застыла на месте.

— Оставайтесь там, где вы стоите!

Она воскликнула с болью:

— Ты не можешь уйти! Куда ты идешь?

— Ночевать в трактир. Вы видите, я отдаю должное вашему обаянию, поскольку предпочитаю уйти. Завтра я вернусь за вами. Предупредите Перье!

Когда он открыл дверь, то застал того на пороге. Не дав ему времени проронить ни слова, Тремэн объявил, что у него дела в Порт-Байе и что он там заночует, а утром приедет за своей племянницей.

— Заприте как следует двери и следите за ней, — добавил он так тихо, чтобы она не слышала. — Я не хочу, чтобы она попыталась поехать за мной. Она на все готова, и это опасно!

Слуга кивком головы дал знать, что понял. Он не был любопытен и не задавал лишних вопросов, и Тремэн знал, что его распоряжения будут исполнены буквально. С чувством, что ему удалось избежать опасности, он уехал под проливным дождем и сильными порывами ветра.

Трактир был омерзительный, постель жесткой. Помимо всего, донимали клопы. Однако Тремэн после мучительной бессонной ночи и изнурительной дороги спал, как князь, убаюканный приятным чувством победы над самим собой и над злой волшебницей. На этот раз замысел Цирцеи[15] провалился: Гийом не был обращен в свинью…

Он так хорошо спал, что, когда вернулся в Овеньер, было уже позднее утро. Цирцея была уже готова. Одетая в дорожное платье, она ждала его, сидя в зале с непроницаемым лицом. Не глядя на него, она направилась к карете и молча села, а Тремэн тем временем отдавал старому слуге последние указания, деньги и на прощание пожал ему руку.

Украдкой бросив взгляд на молодую женщину, он отметил, что она была бледна, черты ее лица вытянулись, как бывает после бессонной ночи. Он испытал несколько жестокое, чисто мужское удовольствие. Однако радоваться было рано. Его прекрасная спутница была далека от отчаяния и еще более — от упадка духа. То, что произошло накануне, было для нее не чем иным, как объявлением войны по всей форме. А война редко кончается одним сражением. Особенно у нее!

В любовной стратегии высокочтимая Лорна Тримэйн не имела себе равных. Для нее значение имела только цель, и бессонная ночь, проведенная в одиночестве, дала ей то преимущество, что позволила, как только успокоилось оскорбленное самолюбие, поразмыслить над случившимся. Не могло быть и речи выйти из игры и уехать из Тринадцати Ветров! Она твердо решила зацепиться там любым способом. Нужно лишь дождаться, чтобы война в самом деле разразилась, а в этом она могла полностью положиться на этого корсиканского смутьяна, которого однажды встретила в Париже. Как все люди, знающие, чего они хотят, такие, как она, Лорна не теряла времени… Все пойдет быстро. Нескольких дней будет достаточно… Свое оружие она держала в тайне…

Под складками широкого манто ее рука незаметно скользнула в карман и нащупала небольшой флакончик, оправленный в серебряную сетку. Его содержимое оказалось однажды очень полезным, чтобы разжечь генетический пыл Гийома. В прошлом году она получила это снадобье в подарок от одного из своих «друзей», управляющего Вест-Индской компании и близкого человека принца Уэльского, с которым Лорна поддерживала прекрасные отношения после того, как однажды оказала ему некоторые «услуги», чем заслужила его благосклонность. Зелье было опасным, она использовала всего лишь несколько капель. Во флаконе оставалось еще достаточно для того, чтобы заставить Гийома больше ценить свои «чувства» к ней…

Уверенная в своем будущем, Лорна устроилась поудобнее, подложила свою большую муфту себе под голову и уснула так крепко, будто карета ехала по ровной песчаной дороге. Чего на самом деле не было…

В этот момент на галерее Тринадцати Ветров Китти остановила Артура, который с книгами под мышкой выходил из своей комнаты, чтобы вместе с Адамом пойти в классную комнату на занятия с мистером Брентом. Предстоял урок географии.

— Я хотела бы поговорить с вами, мистер Артур. У нас происходят странные вещи, которые меня беспокоят… Давайте зайдем на секунду в спальню вашей сестры.

Они пересекли коридор, камеристка достала ключ из кармана фартука, открыла дверь и впустила мальчика… Он осмотрел комнату, она была в полном порядке.

— Самое интересное не здесь. Зайдите в гардеробную!

Там картина была иной. Все содержимое шкафов валялось на полу: белье, платья, шляпы были разбросаны вперемешку, а шкаф открыт. Картина напоминала ураган, пронесшийся среди мебели и разбросавший все по комнате…

— Что это? — спросил Артур. — Какой беспорядок, кто бы мог это сделать?

— Мне тоже интересно узнать это, мистер Артур… потому что я уже в третий раз застаю эту комнату в таком состоянии. К тому же сюда могу войти только я одна.

— Как это?

— Очень просто! Мисс Лорна не совсем доверяет людям этого дома, и она очень хочет, чтобы только я занималась ее вещами. Я попросила Потантена оставить эту работу за мной. Так как горничным в связи с этим убавилось работы, то он охотно согласился и дал мне ключ. Каждое утро я захожу сюда подметать, вытирать пыль, открывать окна. Вечером я их закрываю, но ключ всегда лежит у меня в кармане. И я уже сказала вам, что я третий день застаю этот хаос.

— И вы никому ничего не рассказали?

— Нет. Никому, потому что я хотела попытаться сама узнать. Я наблюдаю, слежу, но пока безрезультатно. Кроме того, я повторяю, ключ всегда при мне…

— Наверное, должен быть запасной ключ?

— Я уже думала об этом. Вчера я сделала вид, что потеряла свой ключ. Я притворилась огорченной, жаловалась самым убедительным образом. Мадам Белек и Потантен поссорились. Мадам Белек говорила, что смешно не иметь нескольких ключей от каждой из комнат и что она уже предупреждала однажды, что может получиться неприятность. Он, со своей стороны, отвечал, что месье Тремэн настаивал, что в доме все должны чувствовать себя действительно дома и совершенно спокойно. Итак, имеется только один ключ! Правда, чтобы меня утешить, Потантен обещал позвать сегодня же слесаря из Сен-Васта, чтобы тот изготовил второй ключ. Тогда я, конечно, нашла свой. И вот результат.

— Странно! А когда отец и сестра возвращаются?

— Месье Гийом надеялся вернуться сегодня вечером, если погода наладится. Или завтра утром, если ураган будет продолжаться, иначе дорога будет очень трудной для дамы… и для лошади. В этом случае он сделает остановку в Валони… Судя по тому, как все складывается, они приедут только завтра.

Артур подумал секунду и решил:

— Уберите все еще раз, моя бедная Китти, а потом постарайтесь передать мне ключ тайком. Никто — вы понимаете меня — никто не должен узнать, что он у меня есть.

— Я сделаю, как вы хотите! Но можно спросить…

— О моих намерениях? Провести ночь в этой комнате. Я приду сюда, когда все лягут спать. Я хочу своими глазами посмотреть, кто делает эту прекрасную работу.

— Вы не боитесь, что это может оказаться опасным?

— Будьте спокойны, Китти, я буду вооружен. Я знаю, где отец хранит пистолеты и боеприпасы. В крайнем случае, это может быть очень забавным.

И Артур легким шагом пошел учить географию. Или скорее делать вид. Взбудораженный предстоящей операцией, он рассеянно слушал на утреннем уроке рассказ о реках и речках Франции.

Когда Тремэн и его спутница доехали до Валони, совсем стемнело… Погода за это время развеялась. Дождя больше не было. Однако конь Кентавр, покрытый грязью и слегка поранивший правую ногу отскочившим камнем, нуждался в отдыхе и уходе. Гийом решил остановиться.

Это вернуло надежду молодой женщине. Ночь, проведенная в «Большом турке», могла помочь осуществлению ее планов. Ужин наедине и затем… Тем более что по дороге она хорошо выспалась и чувствовала себя бодрой. Поэтому она была крайне разочарована, когда услышала, что Тремэн попросил прибежавшего трактирщика дать ему свежую лошадь. Дагэ завтра придет за Кентавром. Пока меняли лошадей, Гийом и его пассажирка охотно съели немного горячего супа, ломтик пирога и выпили бутылку сидра. Молчание, царившее от самого Овеньера, внезапно взорвалось.

— Вы собираетесь возвращаться в Тринадцать Ветров среди ночи? — язвительно спросила она.

— Именно так. И это не впервые. Дальше дорога будет легче, чем мы только что проехали. Идите съешьте что-нибудь!

— Пусть нам принесут сандвичи. Это будет более удобно.

— Сандвичи? Что это такое?

— Недавнее изобретение одного из моих хороших друзей, графа Сандвича. Его повар намазывает два ломтика хлеба маслом, кладет между ними кусок ветчины или холодного мяса, сыра или все, что угодно, для того, чтобы его хозяин мог перекусить, не выходя из-за игорного стола. Вы можете это позаимствовать. Это позволит вам одной рукой управлять лошадью, а другой есть…

— Хотя идея и английская, но она мне кажется превосходной! — одобрил Гийом, не обращая внимания на ее сарказм. — Я этим воспользуюсь, но сегодня вечером нас очень хорошо подкрепит горячий суп…

Чтобы не терять времени и воспользоваться улучшением погоды, Тремэн попросил, чтобы еду подали в карету после того, как его спутница «разомнет ноги», и затем они снова отправятся в путь.

— Не дуйтесь так! — рассмеялся он, хлопая вожжами по крупу лошади. — Через два часа вы будете спать в своей постели. Это лучше, чем в трактире, и вы будете меня за это благодарить.

Оптимизм его был чрезмерным…

Глава XII

ОГОНЬ

В течение почти всего пути Гийом надеялся, что его предположения сбудутся. Ветер стал дуть в другую сторону. На ясном небе светила полная луна, освещавшая всю округу, лес, деревья, отбрасывающие причудливые тени. Тем не менее дорога была нелегкой, три раза пришлось выходить из кареты и разбирать завалы из ветвей, обломанных во время бури. И поэтому, свернув с дороги, идущей на Кетеу, чтобы ехать прямо в Ла Пернель через Фановиль и Урвиль, и наткнувшись на самое настоящее дерево, оказавшееся под ногами у лошади, Гийом выругался сквозь зубы, остановил карету и вышел из нее, чтобы устранить новое препятствие. К счастью, дерево было нетяжелым. Один мужчина вполне мог бы с ним справиться…

Он наклонился, чтобы поднять дерево, и вдруг услышал крик молодой женщины. Он обернулся, но не успел заметить, как его ударили дубиной по голове, да так сильно, что он упал без сознания лицом на землю, раскинув руки.

Лорна с крепко завязанным ртом смотрела на нападавших широко раскрытыми от ужаса глазами. Она увидела человек десять, одетых в черное с головы до ног, с черными лицами, похожих на демонов или на существ из кошмарных сновидений, которые неожиданно появились в ночи, ставшей вдруг похожей на преисподнюю. Четверо из них уносили на плечах безжизненное тело Тремэна, двое других заставили молодую женщину выйти из кабриолета, чтобы затем увести ее в лес.

Обернувшись, она увидела третью группу людей, уводивших лошадь и карету в совершенно другом направлении. Все происходило без единого звука, без единого приказа, в полной тишине, не слышно было даже дыхания, как хорошо отрепетированный спектакль. Эта тишина была страшнее душераздирающих воплей. Впервые в жизни прекрасная мисс Тримэйн, привыкшая к почестям, оказалась беззащитной и одинокой среди людей, не знающих жалости. Впервые в жизни ей стало страшно…

Второй раз менее чем за двое суток Гийома окатили холодной водой, и он пришел в себя. С того момента, как его огрели дубиной, он находился между жизнью и смертью. С трудом открыв глаза, он понял, что положение его было незавидным: с руками, связанными за спиной, и спутанными ногами он лежал на спине и ощущал под собой мокрую землю. От острой стреляющей боли голова его гудела, как церковный колокол.

Вокруг него в свете фонаря, стоящего на земле, сидели люди в грязной черной одежде. На вымазанные сажей лица были надвинуты черные колпаки или шляпы, похожие на перевернутое ведро. На некоторых была накидка из плетеного тростника, которую жители болот надевают во время дождя. Все они сидели, обхватив руками колени, не шевелясь, похожие на камни. Пленник подумал, что волчьи стаи, о которых ему рассказывали, когда он ребенком жил в Канаде, были похожи на них. Кроме, конечно, того, что у волков нет ни четок из самшита, ни грубо вышитого на груди сердца, проткнутого крестом, но глаза их сверкали столь же свирепо…

Тот, кто окатил водой пленника, — единственный из всех, кто стоял, — обратился к нему хриплым голосом, не оставившим Гийому и тени надежды. Действительно, Гийому показалось, что он узнал этого человека, несмотря на вымазанное сажей лицо.

— Хватит спать! — приказал бандит. — Для встречи с хозяевами нужна ясная голова…

— С хозяевами? У тебя есть еще другие хозяева, кроме несчастных старых дев Може? Я плохо себе их представляю в роли главарей банды…

— Это не твое дело, Тремэн! На твоем месте я бы не очень умничал. Ты здесь, и тебя ждет суд…

— В самом деле? Ну что же, подождем! Тем не менее я хочу знать, что ты и твои люди сделали с женщиной, которая ехала со мной.

— Ничего не сделали! Она тут рядом! Ну, вы, помогите!

Двое из «волков» встали, подхватили Тремэна под мышки, подтащили к стене и прислонили к ней. Тогда он увидел Лорну.

Она находилась напротив него, почти в таком же положении, с той лишь разницей, что ноги ее не были связаны, а тряпка закрывала ей лицо и затыкала рот. Поверх тряпки ее широко раскрытые от ужаса глаза были похожи на болото при свете заходящего солнца, но они блестели, и блеск их объяснялся слезами. Ее отчаяние тронуло Тремэна.

— Я искренне огорчен тем, что вовлек вас в эту авантюру, — сказал Тремэн по-английски. — Постарайтесь быть мужественной, держите себя в руках. Нельзя допустить, чтобы эти люди чрезмерно радовались своей победе. Не забывайте, что вы носите имя Тримэйн…

Урбен ударил Гийома ногой в живот.

— Разговаривать запрещено! Иначе кляп! А если очень хочешь поговорить, поговори со мной. Кто эта женщина?

— Моя племянница. Дочь моего сводного брата, она англичанка. Поэтому я с ней говорил по-английски, чтобы успокоить ее…

— По-моему, нет смысла! Хозяева уже предупреждены! Они скоро будут здесь, и вы сможете попрощаться… Но лучше на честном языке! Это будет забавнее!

Гийом пожал плечами. Не имея желания поддерживать разговор с этой деревенщиной, он закрыл глаза, это помогало думать. Его новое местоположение позволило ему рассмотреть место, где он находился: это была старая полуразрушенная башня недалеко от Ля Круа д'Урвиль, где некогда Агнес встречалась с Пьером Аннеброном, в те времена, когда он был ее любовником. Укромное место, конечно, но слишком близкое к усадьбам, расположенным вокруг Ла Пернеля, и пригодное лишь для случайных встреч. Ничто не обнаруживало здесь даже временного пребывания: ни следа костра, ни остатков пищи. Тут не было даже соломы, которая могла служить постелью. Только немного сухой травы, проросшей между каменными плитами пола, местами вился плющ. Пол был усыпан опавшими листьями, занесенными сюда ветром. Бандитский же притон банды Марьяжа наверняка находился в другом месте, но где? И кто были эти «хозяева», о которых этот негодяй говорил с таким почтением?

Тремэна интриговало то, что говорилось о них во множественном числе. Банда, достойная этого названия, могла иметь только одного главаря, а не полдюжины. Гийом не сомневался, что одним из главарей мог быть Марьяж, и был рад вскоре встретиться с ним даже в таких драматических обстоятельствах. Но другой или другие?

Прошло около часа. Несмотря на неудобное положение, Гийом пытался использовать его, чтобы ослабить веревки, стягивавшие ему руки. Это затруднялось тем, что веревка намокла, но он упорно старался ослабить ее, либо дергая, либо перетирая о шершавую поверхность стены, к которой был прислонен. Напротив него сидела Лорна с закрытыми глазами, и он надеялся, что она уснула.

Единственное, чего он не мог понять, каким образом удалось так просто захватить их и как эти люди смогли узнать время их возвращения, хотя он сам точно его не знал. Должно быть, они были хорошо осведомлены обо всем, и, значит, кто-то оказался предателем. Но кто и где?..

Дважды прокричала сова, другая, неподалеку, ответила ей. Ясно, что это был условный сигнал. Люди зашевелились. Несколько человек встали в тот момент, когда через низкую дверь, завешенную мешковиной, чтобы снаружи не был виден огонь, в помещение вошли две темные фигуры. Увидев их, Гийом был ошеломлен. Это был бородатый священник вместе с невысокой женщиной, лицо которой было закрыто креповой вуалью.

Первым впечатлением было, что перед ним разыгрывают дурную комедию, вторым, что он круглый идиот и сейчас выставляет на всеобщее осмеяние свою собственную глупость, глупость Ронделера и всех, кто в течение трех месяцев охотился за ворами и убийцами. Его парни оказались правы, они точно все поняли, но при мысли о смертельной опасности, которой они подвергались, приближаясь к дому каторжника, у Гийома по спине пробежал холодок. «Добрейшие девицы Може», достойные всяческих похвал, и святой отец не были способны на жалость, так как, по всей видимости, они и были хозяевами! Что касается их притона, он находился в одном из его, Тремэна, поместий. В это трудно было поверить! Но это еще не был конец испытания. Он услышал, как слуга Божий — настоящий или мнимый — поздравлял Урбена:

— Хорошая работа, парень! И как быстро! Вот удача, что вы схватили их этой ночью!

— О! Не сегодня ночью, так завтра! Мы бы ждали их сколько потребуется, потому что точно знали, что они должны вернуться в ближайшие два дня…

В это время послышался смех. Странный скрипучий язвительный смех старой злобной женщины, от которого Гийом ужаснулся.

— Конечно, но лучше, что это случилось сегодня ночью! Будет великолепный праздник, и я надеюсь, что наш друг насладится им в полной мере! Там все готово?

— Вы имеете в виду Тринадцать Ветров? Нет причин, чтобы что-либо сорвалось. Кола знает, что ему надо делать, и я послал Донатьена помочь ему. Усадьба и конюшня — это многовато для одного!

Вновь послышался нервный смех, страшно раздражавший Тремэна. У него сжалось сердце при мысли об опасности, грозившей тем, кого он любил. В какую, черт возьми, ловушку он угодил? И что это были за демоны, чье присутствие он обнаружил вблизи своего дома? Кола?.. Кола был вместе с ними? И Потантен нанял его, доверившись этому человеку с честным, простодушным лицом и ясными глазами! И если сегодня ночью он останется жив, бедный старик никогда не оправится от такого удара! А если ему каким-то чудом удастся уцелеть, Гийом поклялся давить Кола своими собственными руками до тех пор, пока тот не превратится в месиво!..

Мечта прекрасная, но неосуществимая. Эти негодяи были абсолютно уверены в своей безнаказанности, поскольку осмелились называть имена в его присутствии… И еще эти чертовы веревки никак не хотели поддаваться!..

Тем временем черный силуэт медленно приближался к Лорне, молча разглядывая ее, радуясь тому, как у молодой женщины от ужаса широко раскрывались глаза. Гийом видел, как он наклонился к ней, прошептал несколько слов, которых он не расслышал, но которые наверняка были гнусными. Охваченная паническим страхом, молодая женщина извивалась, связанная веревками. И снова послышался смех… Гийом взорвался:

— Иди поговори со мной, старая дрянь! Эта дама вам ничего не сделала, прекратите ее мучить! Что вы пристали к этому невинному созданию, у вас душа такая же черная и отталкивающая, как и лицо, которое вы прячете под вуалью…

— Невинное создание? Ты сошел с ума, Тремэн!.. Она более виновна, чем та женщина, на которую она так похожа и которая помогла тебе убить жену.

Голос был низким, мягким, приглушенным, тем не менее он пробуждал у него смутные далекие воспоминания, но Тремэн никак не мог вспомнить имя этой женщины. Она продолжала говорить, приближаясь к нему:

— Хочешь знать, что ее ждет? Сначала, после того как ты насладишься перед смертью великолепным спектаклем, ты сможешь насладиться еще одним: мои люди по очереди пройдут через нее. А потом я тебя убью своими собственными руками, пока будут рыть могилу для вас обоих… но она еще будет жива, когда ее туда опустят, привязав к твоему трупу…

— Вы сошли с ума! — воскликнул Тремэн с омерзением. — Как мужчины, рожденные женщиной, могут служить такому чудовищу, как вы?

— Очень просто, я им даю то, что они хотят: девочек и деньги, чтобы немного скрасить жизнь. Что касается меня, я получу то, о чем мечтала уже очень давно. Позже ты будешь чересчур занят и не сможешь по достоинству оценить вкус этого…

Вуаль неожиданно соскользнула, обнажив лицо без единого ожога, без единого шрама, на нем остались лишь следы десяти прожитых лет, которые можно было засчитать вдвойне: невыразительное лицо, бывшее когда-то привлекательным, с желтеющей кожей и потускневшими глазами, лицо Адели Амель, кузины Гийома, его заклятого врага, женщины, ловко манипулировавшей ревностью Агнес, прежде чем предать ее, затравить и отдать в руки палача. Адель, которую Гийом поклялся убить и которую он много лет разыскивал.

Замерев от изумления и отвращения, Гийом молчал.

— Вижу, что ты меня узнал, кузен. Давай обнимемся, как добрые родственники! — проскрежетала Адель. — Эй вы, держите его!

Его схватили мертвой хваткой, и Гийом, бессильный что-либо предпринять, с искаженным лицом вынужден был выдержать хищный поцелуй самого ненавистного ему на свете существа. Он стиснул зубы, стараясь подавить рвоту, но когда наконец она его отпустила, реакция его была мгновенной: он плюнул ей в лицо. Он, впрочем, не достиг своей цели: священник отстранил Адель.

— Теперь моя очередь! — проворчал он.

— Ты тоже хочешь меня поцеловать? — яростно завыл Тремэн.

— Нет… я предпочитаю это!

И он ударил Гийома ногой в низ живота. Задохнувшись от боли, Гийом согнулся пополам, сердце его остановилось, и перехватило дыхание. Негодяй хотел ударить его еще раз, но сообщница остановила его:

— Хватит! Ты убьешь его, а еще слишком рано.

— Твоя правда! Пусть очухается… хотя бы на время, чтобы вспомнить, кто я. Ну, Тремэн, посмотри на меня… Поищи в своей памяти!..

— В моей памяти! — сказал Гийом. — Если бы… если бы такой подлец, как вы… нашел место в моих воспоминаниях… я бы его никогда не забыл!..

— Но ты ведь меня не забыл, я в этом уверен. Ну-ка, вспомни! Вспомни зиму, которую ты провел у меня с переломанными ногами, в самом жалком состоянии, когда убили твоего прекрасного коня! И эту несчастную идиотку Юло, побежавшую за помощью! Видишь, я, как и Адель, долго ждал своего часа, чтобы отомстить тебе, и наконец дождался!

Николя!.. Теперь Николя Валет! Нет, конечно, Гийом никогда не забудет мучительные месяцы, проведенные в логове этого полусумасшедшего среди болот, которые проливные дожди делали непроходимыми. Несмотря на боль, пронизывающую его тело, он вновь увидел перед собой узкое белесое лицо этой дикарки, сделавшей все возможное, чтобы его спасти…

— Катрин Юло! — выдохнул Гийом. — Катрин Юло!

— А у тебя великолепная память! — с насмешкой ответил ему Николя. — Прекрасно, что ты не забываешь свою благодетельницу! А она уже давно не думает о тебе… Я об этом позаботился!

— Что ты с ней сделал?

— Ничего особенного! У нее была тонкая шея, мне не надо было сильно ее давить. Болото доделало остальное. Есть место, где зыбучие пески затянут что угодно, даже быка. И никакой опасности, что она опять выплывет на поверхность… Не думал же ты, что я ей прощу то, что она мне сделала?

— Все, что она хотела, это спасти тебя от тебя самого. Сделать из тебя другого человека! Подумать только, она, может быть, любила тебя. Дурак ты, если предпочитаешь ей эту старую фурию. Она тебя прямиком отправит на гильотину…

— Мы всего лишь сообщники, ничего более! Кстати, именно она сделала из меня другого человека! Николя Валета больше нет! Новый Марьяж — это я! Я и еще некоторые были когда-то в его банде. Нам показалось интересным воскресить его!

— Никого ты не воскресил! Никто этому не поверит. Марьяж был шуаном, сбившимся с пути. А ты всего-навсего убийца…

Обессилев, Гийом снова закрыл глаза. Он обнаружил, что преисподняя может стать утомительной.

— Покончим с этим! — выдохнул он. — Я вас уже достаточно наслушался…

— Покончить сейчас? — спросила Адель. — Об этом не может быть и речи! Ты еще не отведал главного блюда. И к тому же некрасиво по отношению к твоей подружке. Вспомни, что я ей обещала!.. Чего ты хочешь, Клод?

Последняя фраза относилась к вошедшему человеку.

— Думаю, что уже началось, — сказал он. — Видны клубы дыма…

— Какое счастье! Ну что же, пойдем посмотрим. Друзья, помогите немного месье Тремэну, чтобы он мог порадоваться вместе с нами!

Ему развязали руки и ноги. Мнимый священник и еще один бродяга с грязным лицом скорее выволокли, нежели вынесли Гийома наружу, поскольку он не мог ходить. Было около полуночи. Высоко в небе светила луна, деревья отбрасывали причудливые тени. Гийома подвели к огромной скале, возвышавшейся у лесной просеки. Двое мужчин в тростниковых накидках ждали их, прислонившись к скале и скрестив руки на груди. Помощники палача в ожидании осужденного!..

В действительности это была скорее охрана, чем помощники. Довольно плоская скала не была ни очень высокой, ни трудной для подъема. Когда он поднялся наверх в сопровождении Николя и его сообщника, Гийом понял, зачем его сюда привели: прямо напротив него при бледном свете луны видно было, как давала отсвет черепица колокольни в Ла Пернель, наполовину скрытая столбом черного дыма. У него замерло сердце. Несмотря на расстояние, которое ночью трудно определить, ему показалось, что он различает как бы первые вспышки фейерверка: снопы искр, еще слабых, но которые ночной ветер, несомненно, усилит. К несчастью, сомнений не было: горел его дом…

Он напряг все мускулы, чтобы сбежать от своих мучителей, броситься туда, поднять тревогу, поскольку, по всей видимости, обитатели Тринадцати Ветров ничего не замечали. Этот дурацкий колокол молчал, вместо того чтобы изо всех сил бить в набат. Огонь! Самая страшная опасность для всех людей на земле, огонь был в его доме… А он находился здесь, бессильный наблюдатель драмы, пожиравшей его душу… Но его реакцию предвидели и держали крепко.

Вновь послышался безумный и демонический смех Адели:

— Красиво, а? Но это только начало, потому что все будет пылать, запомни: дом, дети, старики, лошади и все барахло!

Гийом закричал, движимый скорее необходимостью убедить самого себя:

— Не радуйтесь слишком рано! Думаете, здешние люди дадут сгореть Тринадцати Ветрам и ничего не предпримут, чтобы помочь?

— Возможно! — сказал Николя. — Даже очень… Но будет слишком поздно! Может, удастся спасти несколько стен, но, когда твоя семейка заметит, что огонь в доме, они не смогут выскочить из своих комнат! Кола заклинил двери и окна, прежде чем поджечь дом. Может, мы услышим их крики? Забавно, правда? Посмотри-ка! Посмотри, как высоко поднимается пламя! Господи, как красиво!

Длинный язык пламени лизал небо, вызывая у Тремэна священную ярость, так знакомую его предкам, викингам, когда они, бросаясь в гущу боя, взывали к Одину,[16] чтобы он вошел в них и дал им силы. Сильным ударом плеча он толкнул одного из своих сторожей, тот поскользнулся и упал со скалы, через секунду за ним последовал мнимый священник. Затем Гийом прыгнул наугад, приземлился и, пытаясь встать, почувствовал острую боль в ноге. Он бросился на живот и пополз в заросли кустарника. Эти места были ему хорошо знакомы. Только бы добраться до Урвиля, тогда, наверно, удалось бы спасти детей. Господи, дети!.. Господи, помоги им! Хотя бы им!.. Хотя бы им!

Ему казалось, что он слышал их крики о помощи, пока пробирался сквозь кусты, пытаясь уйти от своих преследователей. Эффект неожиданности длился недолго!.. Боль в ноге и в животе причиняла ему большое страдание и мешала передвигаться быстрее. Кроме того, он должен был двигаться бесшумно, только это могло бы его спасти. Стиснув зубы, он полз вперед, напрягая всю свою волю и не чувствуя боли от рваной раны на щеке, задетой веткой остролиста. Ни на секунду он не подумал вернуться к Лорне, оставшейся в старой башне. Это означало бы броситься прямо в волчью пасть. Самое главное — дети! Совершив побег, Гийом думал не о спасении своей собственной жизни, а о спасении детей! Это давало ему силы ползти вперед и вперед…

И именно в это мгновение, когда забрезжила надежда, над его головой прогремел голос, похожий на трубу Страшного суда:

— Эй, вы! Я его нашел! Что с ним делать?

— Я иду! Веди его осторожно! Он не должен умереть, пока не кончится пожар…

В отчаянии Тремэн бросился на темную фигуру, возникшую перед ним. Человек согнулся пополам, взвыв от боли. Но Гийом лишь секунду радовался победе. Его тут же усмирили и вновь привели к месту пыток. На сей раз его поставили около скалы, чтобы хорошо видеть в отсветах огня. За столбом дыма и языком пламени дома не было видно.

Ни в одном языке нет названия тому, что пережил Тремэн в течение часа. Пожар не ослабевал, огонь разгорался все сильнее и сильнее. Он застыл от ужаса, порой ему казалось, что он сходит с ума, слышит жалобные стоны погибающих людей и животных, доносящиеся из бушующего огня, но в действительности он услышал, как бьет набат, набату вторил колокол, но это был не радостный звон, а призыв на помощь, и еще раздались два непонятных выстрела…

Гийом ничего не говорил, не стонал и даже не оскорблял своих палачей. На это у него уже не хватало сил. Его страдания выдавали лишь текущие по впалым щекам слезы.

Контраст между этой немой болью и болтливой радостью женщины и ее сообщника, рисовавших страшные картины, тронул одного из их людей.

— Может, хватит? — проворчал он. — Вы уже достаточно натешились. К тому же уже поздно. Пора, наверное, кончать с этим!

— Тебе уже надоело, Годен? — спросила Адель. — Ты забыл, что Дагэ вышвырнул тебя из конюшни под предлогом, что ты много пил и становился от этого грубым…

— Да, он так поступил, но с меня все-таки хватит!

— И кроме того, в башне тебя ждет праздник. А, разбойник, ты все о красотке думаешь? Ладно, ты прав: пусть хибара догорает, а мы перейдем к другому развлечению… Да и к тому же я должна вернуться до рассвета, а то моя глупая сестрица начнет беспокоиться.

Гийом позволил отвести себя к башне. В полном смятении он думал о том, как избавить Лорну, которая останется в живых, от гнусностей, ее ожидавших? Как ее убить без оружия и со связанными руками? Ему их снова связали за спиной. И как умереть — единственное, чего он так желал, — зная, как подло с ним поступят? Как сделать так, чтобы его бросили живым в могилу вместе с ней? Конец тогда наступит гораздо быстрее…

Но когда они подошли к башне, ему почудилось, что он бредит. Бандитов, оставшихся охранять Лорну и рыть могилу, уже не было. Яростный крик Адели прозвучал для него как приятная музыка:

— Куда подевались эти идиоты? Так-то они охраняют… — Фраза застряла у нее в горле. Из зарослей кустов, из леса появилась толпа людей, вооруженных серпами, топорами, пиками и ножами, и окружила мнимых шуанов. Из башни выбежал месье Ронделер с пистолетами в руках. Глядя на перепуганного Тремэна, он ему улыбнулся так же благодушно, как и при встрече в порту Сен-Васта:

— Не очень больно?

— Нет, не очень, но… мои близкие, дом…

— С вашими все в полном порядке! А дом почти не пострадал… Только немножко внутри…

— Не может быть! Огонь полыхает уже целую вечность!

— Вам придется заново отстроить конюшню. Лошади целы и невредимы, конечно! Мы должны были поддерживать иллюзию, что пожар продолжается, чтобы у нас было время добраться сюда. Одно ясно: вы всем обязаны вашему сыну Артуру. Именно он спас Тринадцать Ветров…

— А моя племянница? Где она?

— Сейчас ее везут домой. Она отделалась лишь царапинами, но она в шоке от всего пережитого. Доктор Аннеброн займется ею… А в этот момент он занимается вашей Клеманс, которую буквально оглушили ударом дубины…

Положив пистолеты, он вытащил из-за пояса охотничий нож и разрезал веревки, связывавшие руки Гийома. Вне себя от переполнявшей его радости, тот упал на груду камней абсолютно без сил. Ронделер вынул из кармана небольшую фляжку с водкой и протянул ее Гийому:

— Выпей-ка глоток! Сейчас это то, что нужно. После я расскажу обо всем, что произошло. А сейчас мы должны совершить правосудие…

— Что вы хотите делать?

— Повесить всю эту веселую компанию… как в старые добрые времена!

— Без суда?

Широким жестом Ронделер обвел толпу крестьян, стоявших полукругом. На них падал желтый свет от фонарей. В их руках зловеще поблескивали топоры и серпы, но горевшие, как угольки, глаза были неумолимы.

— Если хочешь, чтобы работа была сделана хорошо, надо делать ее самому. Ни один из них не допустит потери времени на поездку за жандармами в Валонь или на отправку бандитов в жандармерию. По пути они могут сбежать. И потом… помимо того, что сейчас неспокойно, мы живем в глуши и давно привыкли сами защищать себя. Впрочем, вам это хорошо известно. За свои преступления эти мерзавцы заслужили лишь смерть, и они умрут!

Бандиты были крепко связаны. Увидев, что их охрана готовит веревки, предназначение которых не вызывало сомнений, они начали протестовать, стонать, вопить, выкрикивать оскорбления, являя собой отвратительное зрелище, способное заглушить даже малейшую жалость. Только Адели заткнули рот тряпками, так как ее истеричные вопли были невыносимы. Гийом кивнул в ее сторону:

— И ее тоже?

Бывший чиновник правосудия пожал плечами:

— Почему бы ей не разделить общей участи? Не говорите мне, что хотите ее пощадить. После всего того, что она сделала?

— Думаете, что я смогу забыть, что она выдала мою жену? Что она стояла у эшафота и радовалась ее смерти и оскорбляла ее, что этой ночью она хотела сжечь в огне моих детей? Я ее ищу уже десять лет и поклялся убить собственными руками…

— Может быть, вы хотите казнить ее сами? — сказал Ронделер с удивлением.

— Нет, но я думаю, что сначала ее надо допросить. Эти негодяи совершали преступления в разных, отдаленных друг от друга местах. Вы уверены, что захватили всю банду? По крайней мере, второй девицы Може здесь нет…

— В этот момент ее наверняка уже арестовали. Я послал туда людей. От нее мы и узнаем все, что нам потребуется…

— Может быть, совсем немногое. Незадолго до вашего чудесного появления эта… тварь говорила, что ей необходимо побыстрее вернуться из-за своей глупой сестры, которая, должно быть, беспокоилась за нее…

— Она, по крайней мере, нам скажет, как Адель Амель стала Евлалией Може. А теперь, если вы очень хотите…

— Нет! — отрезал Тремэн. — Вы правы, покончим с этим, и чем раньше, тем лучше!

—Мудрое решение! — вздохнул Ронделер, зная, что не сможет долго сдерживать желание крестьян расквитаться с этими людьми. — Говорят, что глас народа — глас Божий, значит, правосудие будет совершено здесь от его имени. Ну, начинайте! — крикнул он.

Все произошло быстро. Через несколько мгновений дюжина тел болталась на деревьях. Мнимый священник умер, изрыгая проклятия против всех на свете, бросив перед этим в лицо своей сообщнице:

— Ты со своими бредовыми идеями! Можно было бы подождать еще немного, стать богатыми и даже достаточно сильными, чтобы захватить Тринадцать Ветров, всех убить, спокойно разграбить дом, а потом его поджечь. Но тебе сию секунду нужен был Тремэн с этой потаскухой! О Господи, эти женщины!

Он сплюнул. Адель его не слышала. Ей вынули кляп изо рта, она корчилась с пеной у рта, выкрикивала ругательства, у нее началась такая сильная истерика, что мужчины, которые должны были ее повесить, перекрестились, уверенные в том, что в нее вселился дьявол. Она умерла последней…

Когда все закончилось, ее тело опустили в уже вырытую могилу.

— Из уважения к памяти вашего общего деда, Матье Амеля, достойного и честного торговца солью из Сен-Васта, — объяснил Ронделер Гийому. — Что касается остальных, — добавил он, показывая на зловещие плоды, висящие на деревьях, — я предупрежу жандармов, и они займутся ими завтра! А теперь пойдемте, я отвезу вас домой.

Когда Гийом вновь увидел свой дом, в деревне запели петухи. В глубокой темноте ночи, перед рассветом, еще пламенела огромная куча дров, позволившая вместе с горящими конюшнями создать впечатление, что горела вся усадьба Тринадцать Ветров. Подобно мухам в воздухе носился черный пушистый пепел. Легкий ветерок относил его к светлым, слегка пожелтевшим, может быть, чуть-чуть испачканным, но все-таки уцелевшим стенам. Гийом разрыдался, испытав облегчение.

Вокруг толпились люди. Тем не менее сквозь слезы он увидел лишь своих детей — Элизабет, Адама и Артура, бежавших ему навстречу. События этой ночи не прошли для них бесследно, но глаза их все так же светились от счастья. Гийом раскрыл свои объятия, чтобы окружить их всех сразу своей любовью, не выделяя никого из них, но соединяя, не делая никаких различий. Впервые он остро, почти болезненно осознал, что возродит вместе с ними свой родовой трилистник[17]… Он был стеблем, а они — нежными зелеными листочками.

— Отец! — сказала Элизабет. — Это Артур нас спас…

— Я знаю… мне рассказали!.. Без подробностей, конечно! О, сын мой, да благословен будет тот день, когда ты вернулся в родные места…

Но такие волнующие моменты были не во вкусе Артура, и он рассмеялся:

— Я не заслужил столько комплиментов! Если я один и смог выбраться из своей комнаты, то просто потому, что меня там не было. В комнате Лорны происходили странные вещи, и я хотел все разузнать… Так интересно охотиться за привидениями…

В самом деле, около одиннадцати часов вечера для Артура, спрятавшегося в комнате Лорны с куском пирога, украденного на кухне, и с парой пистолетов, прихваченных в комнате Гийома, время тянулось очень медленно.

Шум в доме постепенно стихал. Все, вероятно, уже спали, кроме, может быть, одной Клеманс, долго засиживавшейся за вязанием, как это ему было известно, около очага обычно вместе с Потантеном. Но в этот вечер у старика разболелось горло, и она уложила его в постель, напоив отваром из трав.

В комнате, где все еще чувствовался аромат молодой элегантной женщины, было не совсем темно. На небе светила полная луна. Сквозь внутренние, слегка прикрытые ставни на пол падал бледный длинный луч ее света. Сидевшему в ногах кровати юному сторожу захотелось спать, и он спрашивал себя, как долго сможет держать глаза открытыми. Он съел пирог, чтобы чем-то заняться, но тут же пожалел об этом, потому что ему сразу же захотелось пить.

Вспомнив о кувшине с водой, оставшемся в его спальне, он решил пойти за ним. Для этого ему надо было пересечь широкий коридор, дверь его спальни и дверь мистера Брента находились как раз напротив. И как только он вышел из своего укрытия, сразу же почувствовал запах дыма… Запах шел с лестницы, оттуда же были видны слабые отблески. «Огонь! — подумал он. — В доме пожар!.. По чьей-то неосторожности».

Бесшумно, как кошка — прежде чем занять наблюдательный пост, он разулся, — Артур побежал к лестнице, спустился наполовину, и волосы зашевелились у него на голове: один из слуг, Кола, укладывал мелкую мебель на кучу дров и бумаги, которую только что поджег.

Первым побуждением мальчика было броситься на поджигателя, но он был из тех, кто не теряет хладнокровия в момент опасности. Один он не одолел бы этого крепкого мужчину. Артур подумал о пистолетах, оставшихся на постели сестры. И тут же решил предупредить Джереми, а вдвоем они без труда одолели бы негодяя.

Он знал, что молодой учитель никогда не запирал дверь. На этот раз она не поддалась. Тогда Артур заметил клин и понял, что их всех пытались убить…

Вытащить Брента из постели, объяснить ему, что происходило, дать ему пистолет было делом одной минуты.

— Клинья должны быть под всеми дверями, — прошептал Артур. — Быстро их вытаскивайте и присоединяйтесь ко мне внизу, но ни в коем случае не поднимайте шума, пока я не подам знак!

Натянув на ноги домашние туфли, учитель кивком показал, что все понял, и побежал за своим учеником в развевающейся белой ночной рубашке. Артур вернулся к лестнице, окутанной густым дымом. Это дало возможность мальчику незаметно подойти, внезапно появиться перед поджигателем и прицелиться.

— Руки вверх! — крикнул он. — И не валяй дурака, я очень хорошо стреляю.

Увидев черное дуло пистолета, Кола вздрогнул, но поняв, что он находится в руках ребенка, усмехнулся и бросился бежать. Артур выстрелил, когда тот открывал дверь. Раненный в колено, Кола рухнул на пол и закричал от боли.

Это послужило сигналом. Дом вдруг ожил. Следом за Джереми целая вереница белых привидений, кашлявших и задыхавшихся от дыма, бегом спускалась по лестнице. Это были Адам, Элизабет, Потантен, который вел другого слугу, Валентина, приставив к его спине ружье. Спросонья Валентин шел спотыкаясь и жалобным голосом оправдывался, утверждая, что он не виновен. За ним шли Белина, Лизетта и Китти.

В полном смятении женщины бросились на кухню за водой, оттуда вернулась перепуганная Элизабет: мадам Белек лежала на каменном полу, чепец ее был весь в крови. Срочно нужно позвать доктора! Белина с этим сама не справится…

Вдруг через открытую дверь главного входа Артур заметил красный язык пламени и закричал сдавленным голосом:

— Конюшня!.. Она тоже горит…

Бросив за ненадобностью пистолет, он выхватил ружье у Потантена и бросился на крыльцо. Пожар там только начинался, но запертые лошади в испуге ржали. Артур увидел человека с факелом, поджигавшего кучу соломы у стены. И тогда, не задумываясь, мальчик прицелился и выстрелил.

Пуля поразила поджигателя прямо в голову, и он упал, даже не вскрикнув…

— Браво! — неистово зааплодировала Элизабет, подбежавшая к своему брату. — Ты его убил наповал, я думаю…

— Некогда разговаривать! Освободи Дагэ и остальных. Судя по шуму, который они подняли, их двери тоже заклинены. А я выведу лошадей…

Отбросив ружье и наклонив голову, он кинулся к входу в конюшню, полную дыма, не думая, что обезумевшие от страха лошади могут быть опасны, но он слишком сильно их любил, чтобы думать о своей собственной жизни… К счастью, Дагэ и два мальчика быстро пришли ему на помощь. Работники фермы подбегали к ним с ведрами воды. Элизабет, видя, что она здесь больше не нужна, вернулась в дом, из которого валили клубы дыма, чтобы помочь тем, кто старался укрощать огонь. Наверху ее едва не опрокинул Потантен. Вне себя от ярости, которую он вряд ли когда-нибудь в жизни испытывал, Потантен волок за собой слугу, кричавшего от боли в раздробленном колене. Спустившись с лестницы, он бросил его на песок и поставил ему ногу на грудь. Потом достал из-за пояса пистолет, который взял у Джереми Брента.

— Слушай меня внимательно, дрянь ты этакая! Или ты мне быстро все расскажешь, или я тебе всажу пулю в живот. А это очень больно, и ты долго будешь сдыхать…

— Если я заговорю… другие… сделают все за меня.

— Если поторопишься, у них не хватит времени. Расскажи мне все, и я постараюсь избавить тебя от веревки. Но без вранья.

И начался строгий, быстрый и жесткий допрос, не упуская ни малейшей детали. Кола, испуганный выражением лица старого мажордома, ставшего похожим на демона, ничего не скрыл, поторопившись даже рассказать, что конец пожара должен стать сигналом к началу казни Тремэна.

— Лучше пусть продолжает гореть хотя бы конюшня, — осмелился он сказать в надежде смягчить гнев своего палача, — а то не видать вам хозяина живым!

Отовсюду подходили люди, в первую очередь из Ла Пернеля, где били в церковный набат, призывая на помощь, из Ридовиля, Анневиля, Виселя и даже Сен-Васта во главе с доктором Аннеброном, заметившим пожар по пути домой. В это же время появился Ронделер и его люди. Он сейчас же организовал экспедицию в помощь Тремэну, пока зажигали костер, чтобы обмануть убийц. Со стороны все выглядело довольно странно. Старики из Сен-Васта не понимали, зачем обитатели Тринадцати Ветров разжигали костер, вместо того чтобы гасить пожар. В самом деле, от этих удивительных Тремэнов можно ожидать чего угодно! История забылась не скоро. Даже когда узнали правду, об этом долго судачили у камина во время длинных зимних вечеров…

Наконец наступил серый, тусклый, даже застенчивый день. Ему как будто было стыдно освещать место, где произошла трагедия. Еще дымящиеся стены, обугленные балки, искореженное железо… От прекрасных конюшен, которыми так гордился Тремэн, не осталось почти ничего! Толпа друзей, добровольных спасателей, добрых людей, поспешивших на помощь Тринадцати Ветрам, медленно, почти с сожалением расходилась, как будто эти преданные люди сожалели, что не могут ничего больше сделать…

Гийом, опираясь, как когда-то, на костыли — Пьер Аннеброн обнаружил сильное растяжение и перевязал ему ногу, — ходил среди мусора и обломков в сопровождении своего врача, смирившегося с тем, что позволяет ему двигаться, и Розы де Варанвиль. Она также примчалась сюда ночью на неоседланной лошади, захватив своих крестьян и конюхов, отводивших сейчас в ее замок лошадей из Тринадцати Ветров.

После детей именно ее первую увидел Гийом, бледную и прекрасную, в костюме амазонки, с развевающимися по ветру волосами. Ему было необыкновенно приятно видеть ее, потому что, когда она приблизилась к нему, ее зеленые глаза были полны слез. И тогда он молча обнял ее, счастливый от одной возможности прикоснуться губами к ее нежной коже, вдохнуть тонкий аромат ее волос после всего этого ужаса. Она была сама жизнь, сама правда! В это мгновение он уверился в том, что любит ее и только ее, желает только ее, несмотря на все низменные и вульгарные соблазны. Ни одна женщина на земле не стоила ее, и если он не сможет завоевать ее сердце, ни одна женщина не займет рядом с ним место, которое он горел желанием ей предложить. Смерть, которую он видел так близко, помогла ему оценить жизнь… Если только Бог соблаговолит ему ее подарить!

— Тебе надо бы вернуться, — посоветовал врач. — Эта инспекция может подождать еще несколько часов…

— Возможно, но я хочу все увидеть сейчас же. Разрушения большие, конюшни сгорели, и дом поврежден, но это в действительности не очень важно, потому что почти все живы и здоровы… Я буду ремонтировать, перестраивать, сделаю новые посадки… Вы мне поможете, Роза? — прошептал он молодой женщине, которая ответила ему сияющей улыбкой.

— Что за вопрос? — сказала она. — Конечно, я вам помогу, и с тем большей радостью, что все происшедшее, каким бы страшным оно ни было, позволило избавить эти места от большой опасности. Ни нашим домам, ни Тринадцати Ветрам больше ничто не грозит.

Не обладала ли магической силой эта чистая и прямая женщина, к которой не приставала никакая грязь? Пока она говорила, облака прорезал тонкий бледный луч солнца, лишь мгновение поиграл в медной шевелюре Розы и погас.

Гийом взял ее руку и нежно поцеловал.

— Если нас ждут новые беды, я хотел бы противостоять им вместе, — сказал он так тихо, что его слова услышала лишь она.

Ответом ему было лишь чуть разрумянившееся лицо.

— Прежде чем вернуться к себе, — сказал доктор, — я хочу убедиться, что доза опиума, которую я дал твоей племяннице, вполне достаточна. Когда ее привезли, я подумал, что она сходит с ума…

Неприятно удивленный, Гийом мрачно посмотрел на доктора. Надо же ему было именно в этот момент вспомнить Лорну, когда его единственным желанием было ее забыть!..

Протянув один костыль незадачливому доктору, он взял Розу под руку и пошел вместе с ней к дому.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ВЫРВАННАЯ СТРАНИЧКА

Глава XIII

УДАР ГРОМА

Несмотря на все только что пережитое, Гийом не дал себе ни минуты передышки. Ущерб, причиненный Тринадцати Ветрам, приводил его в бешенство, и он чувствовал себя совершенно несчастным… Ему хотелось немедленно все восстановить. Поэтому не могло быть и речи о том, чтобы отправиться спать, не поговорив, причем самым срочным образом, с его архитектором из Валони месье Клеманом, со столяром Барбашоном и каменщиком Майяром, живущими в Сен-Васте. Он тотчас же написал им письмо. В другом письме, которое поручили отвезти в Валонь самому расторопному молодому человеку из конюшни вместе с запиской для месье Клемана, сообщалось банкиру и другу Тремэна Лекульте дю Молею о том, что произошло в Тринадцати Ветрах, и содержалась просьба предоставить в распоряжение Гийома крупную сумму наличными.

Тремэн ощущал подобие лихорадки. Тишина, царившая в доме, была ему невыносима. Почти все обитатели дома спали крепким сном, как загнанные животные: дети и мистер Брент, Лорна и мадам Белек, принявшие успокоительное, прописанное доктором Аннеброном. Спасшиеся конюхи, из тех, кто не поехал в Варанвиль, разместились в помещениях, которые были наспех для этого приспособлены. Одна только несокрушимая Белина трудилась на кухне вместе с мадемуазель Леусуа, приехавшей сюда в своей коляске и прихватившей все необходимое для оказания помощи раненым и больным: мази, корпию, настойки. Она заботливо готовила вкусную еду, стараясь восстановить силы всех домочадцев.

Отправив курьера, Гийом отдыхал в кожаном кресле, когда его старая приятельница вошла с подносом, неся кофейник и две чашки.

— Ты, наверное, умираешь от усталости? — спросила она. — Почему не идешь спать?

— Потому что я не смогу улежать в постели. Слишком много мыслей лезет в голову. Высплюсь в следующую ночь.

— Это еще не скоро, но я знаю, что тебя увещевать бесполезно, поэтому я выпью кофе с тобой вместе… Если только тебе это не мешает.

— Ну что вы, мешает! Я всегда так счастлив, когда вы здесь!

— Я тебе помогаю, когда ты в этом нуждаешься, это нормально. Вы — моя семья, дети и ты…

Налив кофе себе и ему, она села со своей чашкой у огня.

— Хочешь, поговорим о прошлой ночи… или помолчим? — спросила она, прервав молчание.

— Я хочу поговорить с тобой, но не о прошлой ночи, мне хотелось бы забыть ее поскорее. Меня интересует только будущее. После этой мерзости я хочу говорить только о радостном и веселом.

— Ты торопишься все восстановить? Мне кажется, что ты слишком спешишь.

— Да. С этого надо начинать. Я хочу вернуть прежний красивый вид Тринадцати Ветрам, построить для всех новое счастье…

— Что ты понимаешь под словом «всех»?

— Я надеюсь, для себя в первую очередь. Может быть, потому, что я чуть не потерял все. Этой ночью я понял, что у меня остался шанс, один только шанс, познать еще годы счастья до того, как я умру. Поэтому я тороплюсь.

— Не вижу связи.

— Увидишь! В тот день, когда мы будем праздновать восстановление Тринадцати Ветров, я попрошу Розу выйти за меня замуж.

Мадемуазель Анн-Мари ничего не ответила, но хрупкая фарфоровая чашка задрожала и зазвенела в ее старых, но ловких и твердых еще руках. Она закрыла глаза, чтобы скрыть волнение. Однако не смогла сдержать слезу, расстроившую Гийома. Встав с кресла, он, прихрамывая, подошел к своей старой подруге и грузно опустился на низенький стул, на котором Элизабет любила сидеть в детстве.

— Это вас так огорчает?

— Да нет, глупый! Если я плачу, то от радости! Только почему ты раньше не принял это решение?

— О! Я думаю, что вы об этом догадываетесь! До смерти Мари я всегда надеялся, что она ко мне вернется, но я тогда понял, что надеялся напрасно. Может, потому, что я страдал меньше, чем мне казалось, может быть, потому, что Роза была здесь. Мне было достаточно зайти к ней, увидеть ее улыбку, почувствовать ее тепло… Теперь…

— Теперь ты боишься, чтобы кто-нибудь другой не увел ее? Например, твой канадский друг?

— Вам это известно? Как вам удалось узнать? Вы же лежали в постели из-за сильного бронхита все время, пока свирепствовала оспа, помешавшая вам приехать сюда!

— Если Магомет не идет к горе, то гора идет к Магомету! — воскликнула она нравоучительным тоном. — В данном случае роль горы очень хорошо исполнял Потантен, когда отправлялся за покупками. Кроме всего прочего, эта женитьба доставит мне удовольствие. Только…

Ее колебание отозвалось в сердце Гийома тревожным эхом:

— Вы боитесь, что Роза откажет мне, что она не ответит на мои чувства?

— Я почти уверена, что она тоже тебя любит. И это с тех самых пор, как она вышла на Рождество из кареты. Как сейчас вижу вас обоих, когда ты поцеловал ей руку. Она была так красива, а ты потерял голову от восхищения, и она была так счастлива от этого!

— Значит, вы меня одобряете?

— Без сомнения. Однако позволь дать тебе один совет: постарайся отправить дочь Мари в Англию, как только она поправится! Ты не можешь просить Розу войти в дом, пока дочь другой — и какой другой! — будет находиться здесь. И я боюсь, что в этом у тебя будет проблема.

— Почему? После всего, что она пережила, она захочет пристать к спокойному берегу и как можно подальше отсюда. Кроме того, ее жених начнет, пожалуй, думать, что время тянется слишком долго…

Акушерка встала, подошла к нему, положила руки на его плечи, пристально глядя ему в глаза.

— Не пытайся придумывать для себя причины, в которые ты сам не веришь! Ты знаешь, что это будет трудно сделать, потому что ты был довольно глуп… или довольно слаб, чтобы сделать из нее любовницу.

— Она мне не любовница! — возразил Гийом. — Я признаюсь, что мы провели ночь вместе в Овеньере, только одну ночь! Я не знаю, что со мной случилось, но я сразу же пожалел об этом, и когда я поехал за ней, то пошел спать в трактир в Порт-Байе. Она знает, что я ее не люблю и хочу, чтобы она уехала.

Мадемуазель Леусуа опустила руки, пожала плечами и вздохнула.

— Пожелаем, чтобы отъезд состоялся! Это нужно… для тебя и для нее. Здесь она подвергается опасности.

— Опасности? — недоверчиво переспросил Тремэн.

— Не жизнь ее, но, может быть, рассудок! Скоро ты будешь единственным, кому это неизвестно, Гийом, но в доме происходят странные вещи…

И она начала пересказывать рассказы мадам Белек и Потантена о странных событиях рождественской ночи, о портрете, который не остался висеть на стене в комнате Артура, и о беспокойстве Китти.

— Ты расспросил Артура о причине его пребывания в комнате мисс Тримэйн прошлой ночью? — спросила она.

— Да, конечно! Он нам все рассказал. Однако эта история с платьями, снятыми с вешалок и сваленными в кучу, мне кажется бредовой. Какой призрак, если таковые существуют, стал бы развлекаться подобными глупостями?

— Я с тобой согласна. Это мне кажется слишком, и я думаю, что здесь замешана рука человека. Тем не менее призрак Агнес, умершей без раскаяния и насильственной смертью, живет в этих стенах, которые она желала сохранить за собой. Она слишком ненавидела Мари, и эта ненависть перешла на Лорну.

— Что же мне делать теперь?

— В ближайшее время ничего особенного. Лорна будет спать по крайней мере до вечера благодаря дозе опиума, которую Пьер Аннеброн предписал ей, а завтра посмотрим. Одно ясно: она очень плохо выглядит! Возможно, что пережитое очень ее потрясло.

Высказывая такое мнение, мадемуазель Леусуа была очень оптимистична. И вскоре это стало весьма очевидно. Когда Лорна пришла в себя, то оказалось, что она в самом деле очень больна. И до такой степени, что семейный врач Аннеброн всерьез забеспокоился. Бледная, с ввалившимися глазами, с болезненной складкой в уголках губ, она лежала, свернувшись клубочком в постели, судорожно цепляясь за одеяло, а сердце ее учащенно билось. Приступы слез сменялись депрессией, и было невозможно вытянуть из нее ни слова. Ночью дом оглашался криками от преследовавших ее кошмаров. Она впадала то в столбнячное состояние, то в озноб, то покрывалась таким потом, что Китти была вынуждена менять ей белье… Лорна разрешала входить к ней только Китти и доктору, и, Бог знает почему, мадемуазель Анн-Мари. Она выглядела так плохо, что никого не хотела видеть, даже младшего брата.

— Он ненавидит меня почти так же, как маленькая сварливая девчонка и другой мальчишка, — повторяла она с маниакальным упорством. — Гийом единственный, кто не желает мне зла, но с таким лицом я не могу ему показаться…

Иногда она цеплялась за Пьера Аннеброна и клялась ему, что ее пытались отравить. Поэтому она потребовала, чтобы ее сиделки пробовали каждое блюдо, подаваемое ей. Но чаще всего она соглашалась лишь пить молоко и пила его в большом количестве.

— Тебе не кажется, что она сходит с ума? — спросил Тремэн у врача.

— Нет, но пережитая история очень подействовала ей на нервы. Откровенно говоря, я считал ее более крепкой. И я думаю, нет ли у нее природной склонности к определенной форме истерии, от которой усиливается невроз, вызванный пережитым страхом…

— А как ты думаешь… это надолго?

— От нескольких дней до нескольких месяцев и даже лет. Но успокойся, — сказал он, увидев, как его друг побледнел. — Я очень надеюсь вывести ее из этого состояния, как только она начнет вести нормальную жизнь. Я выписал ей довольно сильные успокаивающие средства. С другой стороны, даже если тебя это шокирует, страх быть отравленной — не такая уж плохая вещь: молоко в этих случаях действует очень эффективно. Кроме того, как только она встанет на ноги, она захочет поскорее уехать от всех опасных людей на другой берег Ла-Манша. Мои британские коллеги завершат лечение…

Гийом ожил. С самого начала болезни Лорны он не переставал бояться, что ее пребывание в Тринадцати Ветрах будет длиться вечно. В этом он видел главное препятствие для своего счастья, еще более серьезное, чем война, о которой все больше и больше поговаривали в столице. Ему было неясно, как он сможет отправить двух женщин по морю, ощетинившемуся пушками, если начнутся военные действия. Разве что самому доставить их в хороший порт, самому попасть в плен и подвергнуть риску корабль.

Дети разделяли его тревогу, особенно Элизабет. Нисколько не испытывая жалости к своей кузине, она все труднее переносила ее присутствие в доме. Элизабет постаралась даже переехать в другую комнату, чтобы не быть соседкой Лорны.

— С вашего разрешения, отец, я буду жить в комнате моей матери до тех пор, пока у нас находится кузина, — сказала она Гийому твердым тоном, не терпящим отказа. — Я вернусь в свою комнату, как только она уедет…

Гийом не возражал. Он понимал тайную цель Элизабет: утвердиться, пока нет другой, в роли официальной хозяйки дома и таким образом пресечь всякую возможность претендовать на это с чьей бы то ни было стороны. В глубине души он ее одобрял.

— Пожалуйста, если это тебе доставит удовольствие! — сказал он. — Пора этой комнате ожить!

— Спасибо, отец! Этот переезд, может быть, заставит мисс Тримэйн поскорее выздороветь.

Она не верила в то, что Лорна была до такой степени больна, что не могла двигаться. Она догадывалась, что та хочет остаться в Тринадцати Ветрах. В этой демонстрации болезни была хорошая доля комедии, думала она.

Переезд девушки послужил поводом для организации своеобразной церемонии, великой жрицей которой стала кухарка. Убежденная в том, что призрак Агнес терзал «дочь другой», мадам Белек умножила молитвы, жгла свечи и курила ладан, который выпросила у аббата Гомена, молодого викария из соседней церкви, в комнате умершей, дабы успокоить ее дух. Она опасалась, как бы прежняя хозяйка не взялась за Артура…

Поэтому после того, как она помогла Лизетте и Белине по хозяйству, она отправилась за аббатом, чтобы он освятил комнату.

— Хорошо еще, — прокомментировал Гийом в беседе со своим другом Пьером, — что она не обратилась к монсеньору епископу Кутанса с просьбой прислать священника-заклинателя!

— Во всяком случае, это не могло бы причинить большого зла, — ответил врач, охотно присоединившийся к молебну, в котором участвовали все обитатели дома. — По крайней мере, твоя дочь будет хорошим переходом к появлению новой возможной владелицы поместья. Почему-то мне кажется, что ты об этом подумываешь со времени возвращения нашей обожаемой баронессы! — добавил он.

Тремэн пожал плечами, пробормотал что-то нечленораздельное и пошел наблюдать, как рабочие разбирают мусор от сгоревшей конюшни, но врач успел заметить, что он улыбался…

Элизабет поселилась в «прекрасной комнате».

Странная вещь, но с этого дня Лорна стала заметно выздоравливать. Кошмары перестали мучить ее во сне. Она меньше плакала, и приступы озноба стали более редкими, а затем и совсем исчезли. Атмосфера всего дома улучшилась. Столяры, маляры и обойщики, занятые ремонтом и ликвидацией следов пожара, работали, не заботясь об уменьшении стука молотков, и громко распевали песни.

Весна на улице вспыхнула, как фейерверк. Яблони, груши, вишни соперничали в цветении. Бледно-голубое утреннее небо становилось синим по мере наступления дня. Лес оделся в молодую листву, красиво сочетавшуюся с голубизной неба. Прилетели ласточки к своим старым гнездам, свитым под большой крышей Тринадцати Ветров. Было тепло и радостно…

Край возрождался. Угроза со стороны «поджаривателей ног»[18] — банды Марьяжа больше ему не грозила. Население охотно помогало жандармам, очищавшим леса от этих зловещих молодчиков. Однако Гийом и месье де Ронделер с большим трудом ограждали этих людей от мести крестьян: только очень высокие стены Ла-Уга могли спасти поджигателя Тринадцати Ветров, хотя из-за разбитого колена Кола большой опасности уже не представлял. Его должны были судить и после выздоровления отправить на каторгу.

Что касается мадемуазель Може-старшей — таково было ее настоящее имя, — она была арестована в доме каторжника на следующий день после драмы и доставлена в форт Татиу ради ее собственной безопасности, так как море — самый надежный сторож.

В действительности ни бывший чиновник правосудия, ни Тремэн, ни власти не знали, что делать с этой старой девой, которая, как тут же стало известно, ничего не знала о преступной деятельности своей лжесестры, к которой она испытывала настоящую привязанность.

После их бегства из Бэйе и столкновения, во время которого Евлалия получила серьезное ранение в лицо, обе сестры, полумертвые и изнемогающие, были подобраны крестьянами в окрестностях Карантана, очень добрыми людьми. Они ухаживали за ними, лечили и оставили у себя, поскольку женщины не знали, куда им деваться. Селестина работала изо всех сил, за двоих, чтобы внести свою лепту в хозяйство. Евлалия, раздавленная своим несчастьем, не пыталась даже восстановить свое здоровье…

И вот на этой ферме «Цветущая яблоня» обе сестры встретились с Аделью Амель, ставшей владелицей ее, а также небольшого поместья, к которому ферма примыкала. Действительно, за время ее долгой связи с Лекарпантье скромная и услужливая Адель тоже немного пользовалась «прибыльными» делами, в которых «проконсул»[19] увяз по самую шею.

Он действовал по простейшей формуле: вместо того чтобы отправлять свои жертвы на гильотину, он оставлял их в живых взамен законного получения всего их состояния. Чем только не жертвуют люди ради спасения жизни! Благодаря такой системе Лекарпантье и его семья — между прочим, очень уважаемая — сколотили огромное состояние. Скромная, услужливая, покладистая, одна из его эпизодических любовниц тоже извлекла из этого для себя выгоду. Поэтому в ее владении оказались кое-какие замки, чулок, набитый деньгами, и несколько домов.

Странное дело, эта эгоцентричная и сухая женщина привязалась к Евлалии, ухаживая за ней самым старательным образом, и в конце концов поселила ее со своей сестрой в своем небольшом поместье, где она дала также пристанище бывшему каторжнику по имени Урбен и двум-трем лесным бродягам. Здесь же она укрылась, когда стало опасным посещать Лекарпантье. В краю, где топкое болото переходит в расселину Вэй, затопленную морем, занимающую большую часть площади, она была в большей безопасности, чем где бы то ни было.

Когда Евлалия умерла, то Адель решила занять ее место, навечно покрыв лицо траурной вуалью. Такая комбинация представляла тройную выгоду: она давала ей возможность получить новое имя, под которым никто не стал бы ее искать, позволяла заполучить дом Може в Бэйе и, главное, возможность вернуться в Сен-Васт и осуществить цель ее жизни — причинить Гийому зло, какое она ему желала, и по возможности убить его. План, который вынашивала Адель в течение многих месяцев своего деревенского уединения, был готов. Этот план не только открывал ей возможность мщения, но и сделал бы богатой как никогда. Оставалось убедить Селестину Може.

Дело оказалось легче, чем она думала. Сестра Евлалии видела в своей благодетельнице небесное создание, полное доброты и милосердия. Она легко попалась на душещипательную историю, которую так называемая святая женщина преподнесла ей однажды вечером. Сидя у камина, она поведала ей историю одной молодой девушки из благородной семьи, поступившей на испытательный срок в монастырь бенедиктинок Валони, которую соблазнил некий Гийом Тремэн и в конце концов похитил ее. Перед этим помощником дьявола не могла устоять ни одна женщина. Негодяй бросил свою жертву в Париже после того, как она родила девочку, которую не имела даже права поцеловать. Совратитель похитил девочку и передал кормилице, имя которой и адрес он не открывал. Затем он исчез, оставив бедную Адель на руках темных личностей, но более добрых, чем он, людей. Теперь она желала всей душой вернуться в окрестности Валони, чтобы разыскать свою маленькую Селину — Тремэн же ограничился тем, что сказал, что увозит ее к себе, — но сделать это с открытым лицом было невозможно. Соблазнитель был богатым, всемогущим, и ему ничего не стоило убить человека.

Рассматривая этот дурной роман как слово Божье, мадемуазель Може-старшая поплакала вместе со своей подругой и поклялась всячески помогать ей в поисках ребенка и отомстить мерзкому соблазнителю. Адель купила себе черный креп, и обе «сестры» отправились в Бэйе, где развернулись уже известные события.

Урбен же остался в «Цветущей яблоне», но времени даром там не терял. Бродя по лесам и болотам в поисках людей, способных войти в банду, которую желала собрать хозяйка, он столкнулся с неким Николя Валетом, показавшимся ему настолько интересным, что он решился привести его однажды вечером к девицам Може. Это было в период восстания шуанов[20] в Нормандии, и никого не удивляло появление подозрительных людей, незаметно проскальзывающих в самые респектабельные дома. Идея возродить банду Марьяжа родилась в торжественном полумраке благочестивой церкви…

Естественно, мадемуазель Селестина была устранена от осуществления этого плана. Она считала, что эти немного странные люди, которых принимала ее «сестра» вначале в Бэйе, а затем в доме каторжника, всего лишь эмиссары, которым поручено найти следы потерянного ребенка, наблюдая за домом Тремэна. Она видела очень немногое: задачей Марьяжа было разделить своих людей на группы по пять-шесть человек, живущих главным образом в лесу и выглядевших днем как обыкновенные дровосеки или угольщики. Они представляли собой хорошо натренированные группы злоумышленников, умевших заметать свои следы. Уединенный дом девиц Може, расположенный рядом с пустынными ландами, а также легенда о трагической судьбе его обитателей позволили сделать из него идеальную штаб-квартиру для банды.

Здесь и поселился спустя некоторое время Николя Валет под видом аббата Лонге, вернувшегося из эмиграции. Свою роль он исполнял великолепно. Дело доходило даже до помощи кюре во время службы или на исповеди. Последнее всегда могло пригодиться. Мадемуазель Селестина, которая увидела его однажды ночью, не узнала и была счастлива присутствию такого святого человека.

На следующий день, проснувшись после того, что называлось «ночи висельников», она была напугана. Весь мир рушился в ее глазах по мере того, как она узнавала, что собой представляют женщина, которую она называла сестрой, и добрый священник, которому она поверяла секреты своей простой души. За отчаянием последовала мрачная депрессия, и Гийом, сжалившись над ней, легко поверил в ее невиновность. С помощью аббата Бидо, кюре из Сен-Васта, он добился, чтобы ее приняли в монастырь «Девиц Милосердия», который снова обосновался в Валони в старом, принадлежащем церкви замке, и внес за нее солидную сумму.

Так рассеялись тучи над Тринадцатью Ветрами, где в полном разгаре велись реставрационные работы. Здоровье Лорны значительно улучшилось, по словам доктора Аннеброна. Он считал, что уже можно, не опасаясь, наметить день ее отъезда в Англию. И вот настало время этим заняться вплотную.

В Париже отношения с Лондоном быстро ухудшались. Правительство Бонапарта, не переставая, требовало эвакуации английского флота с Мальты и вместе с тем пыталось оттянуть начало войны, чтобы лучше к ней подготовиться. Однако война была неминуема. В газетах слышалось бряцание оружием. Амьенский договор, заключенный после пятнадцати лет войны, был разорван в клочья, хотя консул уже приказал чеканить первые золотые монеты с его изображением и власть его уже простиралась практически на все. Уже поговаривали, правда, шепотом, что вскоре он объявит себя императором.

Как бы то ни было, Гийом отправился в Шербург повидаться с капитаном Лекюйе и договориться об отправке молодой женщины и ее камеристки к самым близким берегам Англии, к острову Уайт, например. «Элизабет» по-прежнему находилась в сухом доке, но Тремэн владел еще большой долей на нескольких кораблях, способных доставить двух пассажирок в комфортабельных условиях и безопасно.

Довольный результатом поездки, Тремэн вернулся в Тринадцать Ветров до захода солнца. Приближался час ужина, и обитатели дома, каждый в своей комнате, готовились к выходу к столу… Гийому оставалось лишь время стряхнуть дорожную пыль, но он подумал, что будет гораздо вежливее, если он заранее оповестит Лорну о результатах поездки, а не сообщит ей об этом за столом при всех членах семьи, часть которых она недолюбливала… Поэтому он позвал Китти и попросил спросить у ее хозяйки, не уделит ли она ему несколько минут для беседы.

Молодая женщина была готова, когда он вошел к ней. Как и в тот вечер, когда она решила спуститься вниз, чтобы встретить малышей Варанвилей, на ней было лиловое муаровое платье и жемчужное ожерелье, которое она носила с поистине королевской грацией. Она улыбнулась ему в зеркале, перед которым поправляла локоны.

— Кажется, я снова стала сама собой, — сказала она. — Возможно, немного похудела, но через несколько дней это не будет так заметно.

— Успокойтесь, дорогая, вы такая же красивая, как прежде.

— Я очень счастлива! А вы, вы довольны вашей поездкой?.. Куда на этот раз?

— В Шербург. Я искал корабль, чтобы отвезти вас в Англию.

Она резко отпрянула назад и поджала губы. Он понял, что оскорбил ее. Но в их отношениях давно закончилась всякая деликатность.

— Вы это сделали, не предупредив меня?

— Вначале я хотел разузнать, какие есть возможности, кому я могу вас доверить… Лорна, не смотрите так! Ваше пребывание здесь не может длиться вечно. Вы выздоровели, и я думаю, что мы действительно находимся на пороге войны. Первый пушечный залп может раздаться со дня на день. Вы должны уехать!

— Ваша спешка не слишком невежлива? После того, что между нами произошло…

— Между нами ничего не произошло… разве что один глупый эпизод, о котором мы должны забыть. Мы могли заплатить за него очень дорого… Кроме того, мы об этом уже достаточно поговорили.

— Поговорили? Вы так решили, — сказала она, делая ударение на слове «вы». — Я никогда не говорила вам, что я согласна…

— Почему бы вам не согласиться? На другом берегу Ла-Манша вас ждут. Там у вас жених, герцог, то есть некто достаточно влиятельный, чтобы устроить нам большие неприятности. У меня нет никакого желания, чтобы английские военные корабли, когда начнется война, вошли в порт Сен-Васт с открытыми пушечными амбразурами, как во времена месье де Турвиля, готовые крошить невинных людей, чтобы заставить выдать драгоценную невесту лорда!

— Я не принцесса королевской крови, и не все герцоги сейчас в милости… Кто вам сказал, что я хочу вернуться?

— Я. Не считайте меня грубияном и не вынуждайте говорить вам неприятные вещи. Вы не можете стать членом этого дома, не вызвав здесь целый переворот.

— Потому, что ваши дети ненавидят меня?

— Не только. Здесь никогда особенно не любили англичан. Если вы здесь задержитесь, то я знаю, кто даст вам это почувствовать, и я, должен признаться, ничуть не жажду проводить время на лужайке со шпагой или с пистолетом в руке, чтобы мстить за ваши обиды. Если бы речь шла о людях, которых я люблю, это было бы мне очень неприятно… Вы понимаете?

— Кажется… да.

— Меньшего я не ждал от женщины, наделенной вашим умом. Вот что я вам предлагаю: послезавтра я отвезу вас с Китти в Шербург, куда мне все равно нужно ехать, чтобы повидаться с мэром месье Делавилем, и я поручу вас заботам капитана Кониама. Он очень благовоспитанный человек, и его корабль «Смелый» — один из самых быстроходных.

— Вы могли отвезти меня сами, у вас же есть свои корабли, не так ли? Это было бы… по крайней мере любезно!

— Этот корабль принадлежит мне наполовину, и я знаю, кому я вас доверяю…

— Может быть, вы боитесь, что не сможете вернуться… так как попадете в плен?

Зазвонивший колокольчик избавил Гийома от ответа. Он дошел до двери и слегка поклонился:

— Постарайтесь не очень на меня сердиться! Пройдет время, окончится война, и я буду счастлив снова установить с вами семейные связи…

Гийом спускался вниз с облегчением, но не совсем еще спокойный. Он полностью обретет покой, когда «Смелый» унесется в открытое море. Пока же он решил вести себя как можно любезнее с Лорной.

Она заставила немного себя подождать. Когда Потантен открыл перед Лорной дверь, Гийом внимательно вгляделся в ее лицо, боясь с небольшим оттенком самодовольства обнаружить следы слез. Ничего подобного: улыбающаяся, с небольшим веселым огоньком в глазах, Лорна села за стол на свое место.

— Вы сегодня великолепны, — сказал Артур. — Я очень люблю это платье!

— Ты, несомненно, вырастешь мужчиной со вкусом, — сказала Элизабет, которой была известна цель поездки отца. — Цвет платья изумительный, и так идет к лицу моей кузины!

— Он пошел бы и вам, — сказала Лорна. — Жаль, что мы носим разный размер, я бы охотно его вам подарила…

— Спасибо за намерение! Мне этого достаточно. Кроме того, когда вы вернетесь домой, вам будет его недоставать!

Гийом нахмурил брови. Какими, Господи, женщины бывают вызывающими! Эта несносная девчонка так спешит выпроводить ненавистную ей родственницу, что не может сдержаться и помолчать! Зачем заводить ссору сейчас, когда все уже в порядке?

Едва он решил направить разговор в другое русло, как Лорна заставила его навострить уши:

— Я не думаю, что у моих соотечественников будет случай полюбоваться этим платьем. К тому времени, когда кончится война, оно будет уже изношено… впрочем, скоро я уже не смогу надеть его.

Молодая женщина закончила фразу легким вздохом. Ничего больше не объясняя, она сосредоточила свое внимание на крылышке цыпленка, лежащем у нее на тарелке. Но Гийом не понял, что она хотела сказать. Забеспокоившись, он нервно положил на стол нож и вилку и устремил на мисс Тримэйн грозный взгляд.

— Что вы хотите сказать? Вы что, хотите уехать в другую страну?

— Что там делать, Боже мой! Я знаю… мой дорогой Гийом, что вы на мой счет предприняли некоторые меры, и я очень сожалею, что вы напрасно потеряли время, но вы были не правы, не поговорив вначале со мной… Со своей стороны, я была достаточно скромна… но я хотела вначале убедиться, прежде чем объявлять вам… большую новость. Эту новость я оставила на сегодняшний вечер, и по этому случаю вы видите на мне этот туалет…

— Какую новость? — проворчал Гийом.

— Самую прекрасную, какую женщина может сообщить любимому мужчине. Корабль уйдет без меня, Гийом, потому что я не могу возвращаться к себе. Разве этот дом, такой любимый всеми нами, не является единственным местом, где я могу родить ребенка, которого вы мне сделали?

Грохот затрещавшего стула — Гийом перевернул свой, вставая из-за стола, — как бы подчеркивая невероятное сообщение, прозвучал в комнате при всеобщем молчании. Став сразу серым, хозяин Тринадцати Ветров, задыхаясь, еле процедил:

— Что вы сказали?.. Как вы посмели?

Она подняла на него влажный взгляд, тая от нежной невинности.

— Зачем скрывать? Здесь все свои, и я сказала правду. С этим трудно согласиться, любовь моя? Я беременна от вас…

— Лгунья! Грязная лгунья!

Элизабет, обнажив все свои когти, как кошка, охваченная бешеным гневом, потеряв над собой контроль, бросилась на молодую женщину и свалила бы ее с ног, если бы не мистер Брент, удержавший ее. Готовая убить Лорну, с пеной у рта и глазами, метавшими молнии, Элизабет напоминала Гийому Агнес в ту страшную ночь, когда она заставила его бежать из собственного дома. В ужасе бросился он помогать молодому человеку усмирять ее, пытаясь успокоить, утихомирить, но, когда он захотел обнять ее, Элизабет отскочила с криком:

— Не прикасайтесь ко мне! Я не вынесу…

— Элизабет, прошу тебя! Успокойся! Я уверен, что это неправда.

— Вы тоже считаете меня лгуньей? — произнесла позади него Лорна слишком мягким голосом. — Как вы можете с такой уверенностью отрицать свои действия?

— Я ничего не отрицаю, но если это правда, почему вы мне ничего не сказали, когда я к вам зашел? Правда состоит в том, что вы любой ценой решили остаться здесь, и ваша так называемая беременность очень похожа на то, как несчастные женщины, осужденные на эшафот, пользуются этим предлогом, чтобы оттянуть, по крайней мере, свою казнь…

— Повторяю еще раз, я не была уверена, но… у меня было недомогание, очень характерное… По этой причине я заставила себя подождать…

— Правда это или ложь, не имеет значения, — отрезала Элизабет, не спуская глаз с отца. — Все, что я хочу знать, так это вашу вину в сложившейся ситуации. Так или нет? Короче, она — ваша любовь?

«Да» Лорны и «нет» Гийома прозвучали одновременно, и девушка презрительно улыбнулась.

— Нужно было настроить ваши скрипки! Так «да» или «нет»?

— Нет, — твердо ответил Гийом. — Любовница — это женщина, которую мужчина любит достаточно сильно, что дает ей право владеть его сердцем и чувствами. Твоя кузина не может претендовать на это звание. Теперь… я все же должен сказать тебе правду. В течение только одной ночи, слышишь, только одной ночи, которую я провел в Овеньере, мы… потеряли разум. Может быть, виновата буря… она добавилась к незабываемым воспоминаниям. Я потерял голову и не перестаю об этом сожалеть. Ты слишком молода, чтобы понять… такого рода отношения.

— Моя мать была моложе, однако и она не допускала их. Я начинаю понимать… О Боже! Я чувствовала, что эта женщина принесет нам несчастье, и вы позволили ей совершить преступление: разрушить нашу семью. Хорошая работа… достойная дочери Ричарда Тримэйна!

— Я не вижу, почему я разрушила семью? — заметила Лорна. — Мне кажется, наоборот, я ее увеличиваю.

На этот раз Артур заставил ее замолчать.

— Вам следовало умереть со стыда, — сказал он, — а вы упиваетесь злом, которое совершаете…

— Как великолепно мужчины друг друга поддерживают! Артур! Вы мой брат и тем не менее встаете на сторону вашего отца? Конечно, я виновата, — добавила она с саркастическим смешком. — В ту знаменитую ночь я изнасиловала невинного…

— Я никого не извиняю, но не позволю сделать свой трофей из большого несчастья других! Элизабет права: этот ребенок, если он существует на самом деле или если он появится в срок, нанесет семье непоправимый вред.

— Вам очень идут эти слова, — с издевкой произнесла молодая женщина, — сами-то вы, сами-то вы здесь принесенный извне член семьи.

— Конечно… Однако я знаю свое место. Здесь моя семья, я ее люблю и хочу ее защитить!

— Мы все тебя любим, Артур, и ты это знаешь! — сказала Элизабет. — Мне никогда не придет в голову путать тебя с твоей… полусестрой. Однако ты должен согласиться, что я не могу выносить такое положение! Что вы собираетесь делать, отец?

Расстроенный и сбитый с толку Гийом грузно опустился на стул. Все происшедшее было ужасно, он не осмеливался даже смотреть на Лорну, так как боялся не сдержаться при виде ее наглой улыбки…

— Не знаю! Я должен подумать… и найти приемлемое для всех решение…

— Все зависит, что вы под этим понимаете, — сказала Лорна. — Если вы хотите прибегнуть к таланту доктора Аннеброна или мадемуазель Леусуа, то знайте, я не позволю больше никому из них прикоснуться ко мне. Я хочу сохранить этого ребенка!

Незаслуженное оскорбление, брошенное по отношению к его друзьям, вернуло мужество Тремэну. Он презрительно пожал плечами.

— Это вся благодарность, которую вы им адресуете за то, что они с такой преданностью вас лечили? Действительно, только дочь вашего отца может думать так. У нас аборт — преступление, и они оба отвергли бы его с ужасом. В этих сложных обстоятельствах я вижу одно только решение: устроить вас, куда вы захотите. В Париже, например, поскольку вы его так любите. У вас будет свой дом, и я обеспечу вашу жизнь…

— …до тех пор, пока один из многих мужчин не влюбится в меня и не предложит свою руку и состояние, как когда-то сделал дорогой сэр Кристофер?

Она расхохоталась, будто произнесла удачную шутку.

— Как мало у вас воображения, мой дорогой Гийом! История может повториться, не так ли? Спокойный уголок и женщина, переживающая свой грех в набожном уединении или в распутстве? Большое спасибо! Это не для меня! Я не из тех, кого можно отшвырнуть. Не забывайте, что из-за нашей встречи я никогда не стану герцогиней! Это заслуживает уважения…

— Тогда что вы хотите? В конце концов не…

— Да! Чтобы вы женились на мне! Это — единственное решение, если вы не хотите, чтобы весь свет узнал о ваших подвигах! Попробуйте меня удалить отсюда тем или иным способом. И все, кто чего-нибудь стоит в этой округе, получат письмо с просьбой помочь несчастной племяннице, соблазненной и брошенной своим дядей… Газеты, кстати, тоже!

Это было уже слишком. Взбесившийся Гийом буквально впился в горло молодой женщины и судорожно сжал его.

— Не толкайте меня на крайности, Лорна! Есть еще и другое решение: убить вас.

Но Артур и мистер Брент сумели заставить его выпустить добычу. Он отпустил ее, подошел к столу, взял графин, намочил салфетку и провел ею по лицу. В этот момент он вскипел. Сердце его колотилось с удвоенной силой… Однако Лорна немного пришла в себя, отпив вина, предложенного Джереми. Она была очень напугана.

Это было видно по ужасу в ее глазах, когда она подняла их на Гийома, снимая высокое ожерелье с камеей, которое оставило отпечаток на ее шее.

— Простите меня, — прошептала она. — Я… я не хотела… говорить такие вещи!.. На сегодняшний вечер хватит, позвольте мне уйти! Завтра поговорим… более спокойно. Дайте вашу руку, мистер Брент! Артур, пойдем тоже!

Он засуетился. Прошел, извинившись, мимо Элизабет, неподвижной и прямой, не проронившей ни звука во время этой сцены, но в глубине ее глаз светился холодный и безжалостный огонь. Она всем сердцем сожалела о том, что Лорна избегла наказания, которому хотел подвергнуть ее Гийом. Если бы он ее убил, она всеми силами постаралась бы ему помочь избежать последствий. Теперь же было слишком поздно! Женщина была невредима и будет жива и, что очень вероятно, выиграет партию, потому что Элизабет не верила в ее раскаяние, вырванное в момент ужаса.

Голос Гийома доносился будто очень издалека, когда он вздохнул:

— Я думаю, правда, лучше, если мы немного отдохнем. Говорят, что утро вечера мудренее… и завтра…

— Завтра, отец, я покину этот дом.

— Что ты говоришь?

— Я говорю, что уеду и не вернусь, пока эта женщина будет жить в Тринадцати Ветрах!

— Как, ты хочешь уехать? Куда ты поедешь?

— Туда, куда уезжала совсем маленькой, не в силах выносить жизнь здесь без вас. Я уверена, что тетя Роза примет меня, как и прежде, со всей душой.

— Я в этом ни секунды не сомневаюсь, но я тебя не понимаю. Ты сказала, что раньше уехала, потому что тебе меня недоставало. Ты… больше… меня не любишь?

Какое он увидел закрытое лицо, какой взгляд, избегавший смотреть на него, какую позу, в которой уже чувствовалось отчуждение! Будто боясь растрогаться, Элизабет от него отвернулась.

— Не знаю… Что я хорошо знаю, так это то, что я не могу больше выносить ее рядом с вами, держащей вашу руку… Очень легко домысливается и другое. И если я не буду находиться на расстоянии… от супружеской пары, которую вы, конечно, создадите, так как вы будете обязаны жениться на ней, то здесь произойдет несчастье. Дайте мне уехать!

— Подожди еще немного, умоляю тебя! Ты же слышала, что никакого решения не было принято. Кто знает, может быть, она в конце концов примет мое решение…

Он был несчастен, даже жалок в своем желании удержать дочь, которая почти его ненавидела: великолепный Гийом Тремэн не был создан для унижения.

— Вы ошибаетесь, раз она хочет вас получить, она вас получит. Во всяком случае, вы легче примете решение, о котором вы говорите, если меня здесь не будет… Я не буду чувствовать себя такой несчастной рядом с той, которая всегда умела меня утешить…

Вдруг ее снова охватили гнев и разочарование:

— Как вы только смогли посмотреть на эту английскую проститутку, когда рядом с вами была самая прелестная из женщин, когда вы могли дышать ароматом настоящей розы!

Затем, так же внезапно успокоившись, она добавила совершенно безразличным тоном:

— Попросите, пожалуйста, Дагэ подать завтра кабриолет к десяти утра. Пойду попрошу Белину помочь мне собрать мои вещи… И пусть никто не пытается помешать мне уехать! Не заставляйте меня убегать!

Несколько минут спустя в ночной тишине раздался стук копыт — Гийом мчался в Варанвиль. Он не мог допустить, чтобы его дочь приехала туда неожиданно. Но главное — он хотел видеть Розу, поговорить с ней, чистосердечно рассказать ей, ей одной, питая лишь слабую надежду, что она его не осудит и поймет.

Из окон дома много глаз провожало его, большинство со слезами, но Артур не принадлежал к тем людям, которые довольствуются только слезами. Когда по просьбе Лорны он проводил ее до комнаты, то решил не открывать свои мысли в присутствии мистера Брента, хотя и рассматривал своего учителя как друга. Он не считал возможным произносить некоторые вещи в его присутствии.

Лорна, видимо, почувствовала это, так как пригласила молодого человека войти к ней в комнату и побеседовать немного. Артуру пришлось отправиться к себе и дождаться, пока путь будет свободен. Отъезд отца дал ему возможность ускорить события, и он постучал в дверь сестры. Она приняла его довольно плохо.

— Я устала, Артур, и у меня нет никакого желания беседовать с вами.

— Речь идет не о беседе, а о том, чтобы выслушать меня. Я хочу сказать всего несколько слов: я не хочу, чтобы Элизабет покинула этот дом, ее дом. Так что делайте вывод!

— Никто не может заставить меня уехать. Эта малышка хочет присвоить себе большие права, и я не думаю, что здесь все с этим согласны. В Англии дети не вмешиваются в жизнь родителей… Вы должны об этом помнить и дать вашему отцу и мне…

— Не обольщайтесь, Лорна! Он не хочет вас потому, что не любит.

— Он достаточно любил меня, чтобы сделать этого ребенка, и он будет меня любить, если его перестанут терзать. У меня, во всяком случае, нет выбора: я должна остаться здесь. Это мой единственный шанс быть счастливой! Могу ли я вернуться в Англию, выйти замуж за Томаса, будучи беременной от другого? Французских детей, похоже, учат странной морали…

— Я хочу, чтобы вы согласились на то, что вам предлагают: позвольте отвезти себя в Париж и родите там ребенка. Потом, я клянусь вам, мы им займемся… и вы сможете поехать в Англию, надеть вашу корону герцогини. Война, которая скоро может начаться, предоставит вам прекрасное объяснение вашего долгого отсутствия, как мне кажется.

Молодая женщина рассмеялась. Она встала с кресла, подошла к брату и взяла его за плечи.

— Что бы вы ни думали, вы пока только маленький мальчик, убежденный в том, что взрослые должны поступать именно так, как он думает. Вы забываете две важные вещи: я люблю вашего отца и очень привязана к тому существу, которое появится на свет. Если вы меня хотя бы немного любите, то это для вас должно иметь значение.

— Вы правда любите отца? Мне трудно в это поверить!

— Он тоже, представьте, не верит! Поэтому изо всех сил старается меня оттолкнуть. И еще потому, что он пока не осознал, что он чувствует ко мне. Но, уверяю вас, настанет день и он снова испытает радость, как в ту ночь, когда мы принадлежали друг другу! Я знаю, как ему вернуть эту радость… и мы будем счастливы! Элизабет успокоится. Скоро она станет женщиной, полюбит… и вернется! И все забудется!

Взяв голову мальчика в руки, она поцеловала его жесткие волосы и тихо повела к двери. Он вышел, опустив голову, не зная, чему верить и что думать, но по-прежнему был несчастлив.

— Китти! — позвала Лорна. — Идите меня раздеть!

Горничная в это время находилась в гардеробной и разбирала вещи Лорны. Она резко встала, сжимая в руках флакончик в серебряной оправе с восточным орнаментом, который она выронила из кармана платья. Раньше она никогда не видела этот предмет, но он внушал ей опасения, объяснить которые она не смогла бы.

— Китти! Что вы делаете? — забеспокоилась молодая женщина.

Положив флакончик туда, откуда он выпал, она поспешила на зов хозяйки, но любопытство ее разгорелось. Это не духи и не ликер. Может быть, лекарство? Но от чего?

Часы в большом вестибюле пробили десять часов. Элизабет появилась наверху лестницы и стала медленно спускаться к ожидавшим ее людям. У входной двери Валентин и Дагэ укладывали ее чемоданы, шляпные коробки на багажник только что подъехавшей кареты Варанвилей. Гийом стоял на крыльце, опершись на свою палку, с непокрытой головой, несмотря на моросящий дождь, и смотрел на них и, казалось, заново переживал весь этот кошмар. В карете сидела Роза, приехавшая забрать ту, которая нуждалась в приюте. Она не вышла из кареты, не желая никого встретить. Гийом ранил ее в самое сердце, и теперь он выглядел в ее глазах как бессовестный развратник…

Элизабет была слишком взволнована, чтобы разговаривать. Она поцеловала братьев, потом Потантена, Клеманс, Лизетту, протянула руку Джереми Бренту, который поклонился ей, тоже готовый расплакаться. Один Артур нарушил это молчание, прерываемое приглушенными рыданиями и всхлипываниями. Бледный, как бумага, он больше не был мальчиком тринадцати лет, а страдающим мужчиной. Его крик раздался как приказ:

— Не уезжай!.. Это несправедливо!

— Тсс, братец!.. Не делай мне больно! И так мне тяжело!

Элизабет в сопровождении Белины, моментально отказавшейся от ухода в монастырь, быстро пересекла вестибюль, поцеловала Дагэ, улыбнулась Валентину, потом, повернувшись к Гийому, сказала:

— Прощайте, отец! Я буду молиться за вас!

Не ожидая ответа и не заметив протянутой к ней руки, Элизабет вместе со своей преданной гувернанткой села в карету. Она расцеловала Розу, нежно обнявшую ее. Это было последнее, что увидел Гийом.

Когда экипаж тронулся под веселые шумы, сопровождающие отъезд: щелканье кнута, равномерный стук копыт, позвякивание удил, Гийом поднял глаза на окно, где стояла женщина, которую он сейчас ненавидел почти так же, как себя. Час тому назад в надежде на ее отказ от претензий он сообщил ей свое решение:

— Я женюсь на вас, поскольку это нужно, но не раньше, чем родится ребенок… здоровый!

Лорна лишь улыбнулась.

— Когда я вручу его вам, Гийом, вы будете помнить только о часах нашей любви и вы согласитесь быть счастливым.

Одновременно с этим идиллическим напоминанием Клеманс Белек высказала Потантену странный контрапункт.

— Поверьте мне, Потантен! Он еще не родился… Мадам Агнес не позволит, и я тоже…

Глава XIV

БУХТОЧКА

Забрав к себе Элизабет, Роза де Варанвиль чувствовала себя некоторым образом спасительницей, вырвавшей из рук смерти человеческое существо. Поэтому она лично отправилась за ней, чтобы забрать несчастного ребенка, хотя так просто было послать для этой цели слугу Фелисьена. Она очень опасалась, как бы в пути — между прочим, очень коротком — не случилась бы малейшая неприятность с драгоценным созданием, доверенным ее нежной заботе.

Уже давно было известно, что наступит день, когда дочь Тремэна приедет в Варанвиль. Еще много лет назад Агнес и она, а потом она и Гийом задумали в виде шутки, что брачные узы свяжут однажды Элизабет и Александра. По их мнению, это было решено на небесах: молодые люди слишком любили друг друга, чтобы их пути могли разойтись… Тогда обсуждались подробности большого праздника, в котором примет участие вся округа, включая Тринадцать Ветров, и воспоминания о нем сохранятся надолго в памяти людей. Конечно, имелась в виду карета, украшенная цветами, в окружении музыкантов и певцов, которая отвезет новобрачных в замок, который Роза решила им передать, чтобы они могли там устроиться, как им понравится, и не испытывать никаких стеснений.

— Я удалюсь в Шантелу, — говорила она, смеясь. — Это недалеко, и я смогу продолжать выращивать свои растения. Я буду играть в карты с моей доброй тетушкой и понемногу войду в новую роль богатой вдовы. Если только Александр, окончив училище, не получит большую должность. В этом случае я останусь в замке и буду вести его хозяйство.

Все смеялись, уверенные, что это предсказание обязательно сбудется, и никому не приходило в голову то, что произошло сегодня. Молодая девушка с рыданиями покидает свой дом, чтобы сохранить нетронутой душу… и Гийом Тремэн согласился с этим! Немыслимо, неслыханно, чудовищно, беспредельно, самая большая ошибка, которую когда-либо видели! Солидный человек, волевой, властный, даже наглый иногда, попался бурной ночью в западню, расставленную красивой девушкой!

Роза видела этого мужчину прошлой ночью, раздавленного, рыдающего перед ней на коленях, потерявшего голову от стыда и отчаяния.

— Я люблю вас, Роза! Клянусь спасением моей души! Вы единственная живете в моих мечтах, я только ждал, когда мой дом снова будет достоин вас, и тогда я смог бы просить вас стать его хозяйкой…

— Кто сказал вам, что я соглашусь?

— Никто!.. Все говорило об этом… Особенно ваши глаза! О, моя дорогая, моя самая чистая! До вчерашнего дня я был уверен, что понимал вас, а сейчас я здесь, перед вами, презренный из презренных, надеюсь только на то, что вы не вышвырнете меня вон, что вы поможете не потерять окончательно мое дитя, которое не хочет меня больше знать… О! Роза, если бы вы знали, чего мне стоит говорить вам все это! Если бы вы знали, как я несчастен!..

— Мне кажется, я представляю это, — серьезно сказала она, — и мне вас жаль. Странно, что действия, которые мы хотели бы сохранить в тайне и о которых мы часто думаем, что они не имеют большого значения, могут выйти наружу, хотя нам казалось, что о них забыли…

— С вами, я думаю, такое случалось не часто!..

— Кто знает! У всех есть свои слабости!.. Я думаю, что вы на ней женитесь, Гийом…

— Не говорите мне об этом!

— Другого выхода нет! Вы совершили серьезную ошибку, последствия которой еще более серьезны, поскольку они коснулись Элизабет…

— Жениться на ней — значит отказаться от дочери! Вспомните, она сказала, что не вернется домой, пока ненавистная женщина будет оставаться у нас. Если Лорна и правда беременна… в чем я не уверен, и, если родится ребенок, возможно…

— Я не люблю «если», Гийом! Они слишком удобны!

— Может быть, но я не надену ей на палец кольцо, пока она не родит, и ничто не заставит меня изменить решение!

— Вы могли бы, по крайней мере, ее пожалеть! Разве вы не понимаете, что она в безвыходном положении?

— По всему видно, что она себя в нем чувствует очень даже хорошо! Кроме того, решение Элизабет ее бесконечно обрадовало. Она будет царить в доме как хозяйка, но я поступлю иначе…

— Вы никак не поступите! — отрезала Роза. — И вы мне поклянетесь, что не предпримете ничего, что сможет повредить ей и ее ребенку! Только такой ценой я берусь поколебать решение Элизабет, заставить ее понять то, что она не может…

Вдруг голос ее задрожал, она отвернулась и быстро приложила платок к глазам. Сердце Гийома сжалось. Значит, и она страдает? Однако ей хватило мужества отстаивать интересы той, которая их разлучила, заботиться о ее безопасности…

— Я сделаю так, как вы хотите, — прошептал он. — В чем я могу отказать вам, когда вы согласились принять мою мятежную дочь?

— Я думаю, вы в этом не сомневались! Она — моя крестница, и я надеюсь однажды назвать ее своей дочерью. Я хочу верить, что здесь она обретет душевный покой. Однако я хочу поставить вам одно условие.

— Какое? Я согласен на все…

— Оно будет для вас тяжелым: знайте, я буду за вас просить, но я буду уважать волю Элизабет. Не рассчитывайте, что моя к ней нежность поможет вам расставить ей ловушку: вашей ноги здесь не будет, разве что она об этом будет очень просить.

— Вы меня отталкиваете, — сказал он, задетый за самое больное.

— Да… Для вашего же добра. Ей нужно время!.. И мне тоже…

К этому нечего было добавить… Сгорбившись под тяжестью этой словесной анафемы, Гийом вернулся к коню. Он ушел в темноту, унося с собой образ Розы, стоявшей на зеленом ковре своей «исповедальни». В кружевном пеньюаре, наброшенном наспех, чтобы принять его, она походила на ангела, поставленного Богом у врат рая, чтобы закрыть вход туда виновным в первородном грехе. Недоставало только пылающего меча, но гнев, сверкающий в изумрудных глазах, обладал гораздо большей силой. Гийом был уверен, что она никогда не простит его, хотя об этом не обмолвилась ни словом…

В этом он ошибался. Роза никогда не простит себе, что позволила новой любви захватить ее сердце, где должно было царить только воспоминание об ее ушедшем супруге. Сейчас, несомненно, она платила за свою ошибку, перестав соблюдать траур и снова став кокеткой из желания выглядеть прекрасной в глазах мужчины. Теперь ее ждали более благородные задачи, прежде всего вернуть прежнюю радость жизни той, которая доверилась ей…

Элизабет плакала не долго. Она не принадлежала к числу слезливых девушек, готовых часами проливать слезы. После вчерашнего нервного напряжения у нее было желание открыть краны, как только она оказалась вне поля зрения своих. Роза и не пыталась помешать ей или утешить. Она молча дала ей выплакаться и ограничилась только тем, что ласково гладила по голове девушки, лежащей на ее плече. Облегчение наступило быстро. Карета еще не проехала полпути, как Элизабет успокоилась и заулыбалась, как прежде, своей крестной…

— Я не могу даже думать, что бы я делала без вас, — вздохнула она и вытерла слезы. — Вы всегда были моим прибежищем. А я опять вам надоедаю!

— Я запрещаю тебе произносить это слово! Крестная должна заменять мать, когда та не может помочь своему ребенку. Это — моя роль. Тебе у нас всегда рады… и потом я тебя очень люблю! Кроме того, никто не будет тебе досаждать вопросами…

Действительно, должна была распространиться официальная версия, по которой Элизабет сильно поссорилась с английской кузиной и отказалась принести ей свои извинения, как того требовал Гийом. Это, по крайней мере на время, могло объяснить его отсутствие в Варанвиле и отсрочить скандальную развязку истории, которая станет неизбежной, как только положение Лорны невозможно будет больше скрывать.

— Мы будем посмешищем в глазах наших соседей и всей округи! — простонала Элизабет, когда карета въезжала в большую аллею Варанвиля. — Как отец не понимает этого?

— Он хорошо это понимает, моя маленькая, но в целом эта женитьба будет наименьшим злом.

— Наименьшим злом, в то время как мы, я и вы, хорошо знаем, и другие тоже это понимают, что он делает всех очень несчастными? Как вы думаете, что будут говорить, узнав, что отец женится на своей племяннице, да и в довершение всего на дочери своей бывшей любовницы, потому что сделал ей ребенка? Он прослывет тем, кем он не является — страшным развратником, как… мой дед Нервиль! Не будет ли это хуже, чем если бы он позволил Лорне осуществить ее угрозы?

— О, нет! Конечно, если он исправит положение, реакция будет менее опасной. Ты знаешь, в наших замках за прошедшие века произошло много забавных происшествий. Кроме того, характер и положение твоего отца таковы, что прежде чем на него нападать, люди дважды подумают, стоит ли. Наконец, — добавила она меланхолично, — красота всегда была смягчающим вину обстоятельством в глазах мужчин…

— Но не женщин! Эта интриганка поймет это, когда все встанут против нее…

На этот раз Роза не ответила. Она только улыбнулась Белине, которая в продолжение всей поездки упорно смотрела в окно, словно видела этот пейзаж впервые. Естественно, она полностью одобряла Элизабет. Кроме того, она была довольна, что возвращается в Варанвиль, где ей очень нравилось…

Когда карета остановилась, Оноре, один из конюхов, пришедший из Тринадцати Ветров, взял лошадей под уздцы. Он приветствовал молодую девушку веселым «здравствуйте», и это придало ей бодрости. Как хорошо встретить здесь тех, кто был частью ее повседневного окружения! Как приятно было приехать в старое жилище из розоватого гранита! Варанвиль стоял уже дольше, чем Тринадцать Ветров, века на три. Очень гармоничный, с остроконечными крышами, покрытыми зеленоватой черепицей, уложенной, как широкая юбка, вокруг элегантного силуэта восьмиугольной башни. Патина времени сообщала определенную грацию этому жилищу со слуховыми окнами, украшенными виньетками, выглядевшему как драгоценное украшение посреди сада, изобиловавшего цветами, где весенние гиацинты уступали место летним розам. Их были сотни. Так хотел Феликс в честь Розы, которая их очень любила… Наконец, река Сэра, скрытая легкой завесой серебристых ив, как бы играя, плескала свои воды по старым камням вблизи замка.

Окна комнаты, где Роза поселила Элизабет, выходили на реку. Во время строительства Тринадцати Ветров Гийом жил здесь. В то время это была довольно грустная комната с выцветшими обоями и обшарпанной деревянной обшивкой стен, как, впрочем, и в большей части дома. Семья Варанвилей, состоявшая из одного Феликса, вернувшегося после войны с англичанами в Индии вместе со своим другом Тремэном, была далеко не богатой. По этой причине восхитительная и лукавая Роза де Монтандр потратила немало труда, чтобы убедить его жениться на ней. Достигнув своей цели, молодая женщина при помощи своего состояния привела в порядок замок и самого хозяина. Теперь комната Элизабет была обтянута шелковой тафтой с золотистым отливом и белым атласом, на столиках в вазах стояли крупные белые тюльпаны, мебель была отполирована до зеркального блеска и так весело смотрелась, что просто трудно себе представить. Поэтому Виктория и Амелия так хотели сами показать ее Элизабет.

— Это я нарвала цветов! — объявила белокурая Виктория, помогая Элизабет снять пальто, а темноволосая Амелия сказала, сморщив, как котенок, свою мордашку:

— Эта ведьма не позволила мне выбрать ни одного цветка! Тогда я попросила Мари Гоэль приготовить тебе желе с миндалем и кремом и клубничным вареньем, которое ты очень любишь. Вот увидишь, она его делает не хуже мадам Белек.

— Я абсолютно не сомневаюсь, и вы обе просто прелесть, так мило меня принимаете!

— Мы не забыли, как ты заботилась о нас, когда Александр был болен. Об этом всегда следует помнить, — добавила старшая нравоучительным тоном…

Девочки рассматривали приезд Элизабет как настоящее благословение. После отъезда Александра в Париж, в его училище, в их доме стало грустно. Даже мадам де Шантелу вернулась в свой замок проконтролировать весеннюю уборку и стирку. Она обожала эту суматоху и перестановку мебели, которая позволяла ей пересмотреть содержимое шкафов, отчитать горничных, хотя большую часть времени она проводила у Розы.

— Я хочу, чтобы вы нашли все в порядке, когда я умру, — говорила она.

Все общество девочек состояло из их матери, впрочем всегда очень занятой, и мадемуазель Летелье, бывшей камеристки мадам де Шантелу, чьей обязанностью было подавать ей флаконы с нюхательными солями во время ее бесконечных обмороков. Теперь же она была обречена на безработицу, так как бодрая восьмидесятилетняя вдова решила больше не падать в обморок на каждом шагу и заменила камеристку сестрой милосердия Мари-Габриэль. Виктория и Амелия очень скучали, поэтому приезд Элизабет был для них очень желанным.

Может быть, они меньше радовались бы, если бы знали, что не увидят больше месье Тремэна и мальчиков. Ведь Амелия продолжала испытывать к Адаму тихую нежность, а Виктория, особенно после пребывания в Тринадцати Ветрах, избрала Артура своим королем и видела в нем героя, во всем превосходящего рыцарей «Круглого стола».[21]

Элизабет нашла первый вечер очаровательным, а первую ночь восхитительной… В самом деле, всю предшествующую ночь она не сомкнула глаз. Покой долины, где слышатся лишь пение птиц и шум реки под окном, очень способствовал отдыху. В последующие дни все было так же. Добровольная изгнанница поддалась очарованию своего пристанища и внимания, которым ее окружали. Она сопровождала мадам де Варанвиль в поле, на огороды, во фруктовые сады, обычно верхом на Роллоне, одном из коней своего отца, которого приютили в конюшне замка. Иногда она гуляла с маленькими девочками и мадемуазель Летелье по окрестным местам, хорошо ей знакомым. Белина предпочитала помогать на кухне Мари Гоэль. Больше всего девочки любили гулять по берегам Сэры. В другое время Элизабет музицировала с Викторией, которая уже довольно хорошо играла на арфе, или вышивала, сидя рядом со своей крестной. Роза задумала выполнить огромную работу: вышить гобелены для обивки прекрасных старинных кресел большого зала. Элизабет с радостью приняла в этом участие. Одним словом, она всячески стремилась заполнить до предела свои дни, чтобы к моменту отхода ко сну сильно устать и уснуть, как только голова коснется подушки.

Такой образ жизни, все время на людях, позволял ей избегать думать о том, чего она больше всего боялась. Она чувствовала себя как человек, потерпевший кораблекрушение, достигший берега после изнурительной борьбы с волнами и теперь наслаждающийся эгоистичным счастьем, что он цел и невредим, но твердо знающий, что однажды он испытает большое сожаление о корабле, который поглотила морская пучина… Кроме того, в своих собственных глазах и в глазах хозяев дома она выглядела почти героиней. Это давало ей ощущение полета над всей земной мерзостью, где воздух чище и небо просторнее.

Однажды утром, проснувшись, она услышала крики чаек. Босиком Элизабет подошла к окну, открыла его и увидела, что небо заволокли тучи. Сильный ветер гонял их из стороны в сторону. Жгучее воспоминание о доме охватило ее, и она не могла ему сопротивляться.

Чаек часто можно было наблюдать в Тринадцати Ветрах. Она любила следить за их полетом. Иногда вместе с отцом они просиживали часами на берегу.

Гийому казалось, что эти белые странницы могли перенести его в далекие времена детства, в порт Квебек или на берега Святого Лаврентия, где он любовался ими или бросал им корм. Он, конечно, рассказывал дочери о тех временах, и понемногу чайки вошли в семейную историю дома, который как бы протягивал им руки с берега. В Варанвиле ничего этого не было. Если чайки поднимались вверх по реке и залетали вглубь суши, это было плохим признаком, значит, на море была плохая погода. Как Элизабет, убежавшая от бури, разразившейся в Тринадцати Ветрах, птицы искали тишины и покоя. Только когда стих сильный ветер, они вернулись к морю… Тогда Элизабет горько оплакивала утраченный дом, разбитую жизнь. Ей стало всего недоставать, особенно отца. И она никак не могла понять, ненавидит ли его больше прежнего или любит. Одно было ясно: она очень сердилась на него за то, что он вынудил ее уехать и ничего не сделал, чтобы удержать. Возможно, он был даже рад, что она избавила его от враждебного присутствия? И потом, эта тишина. Варанвиль — остров молчания… Никакие слухи не долетали сюда, а если и долетали, то ей ничего об этом не говорили. Одним словом, Тринадцать Ветров, расположенный на расстоянии едва одного лье, был так же далеко отсюда, как если бы находился на другом берегу Атлантики. Прилет чаек был первым отзвуком, который посылало небо.

Поэтому, когда карета доктора Аннеброна проехала по дубовой аллее парка, Элизабет испытала такую радость, что бросилась ему навстречу с риском попасть под карету. За что ей достался целый залп ругательств ее седока:

— Какая дура, Господи! Куда ты летишь, сломя голову?

— Но мне очень хотелось вас видеть…

— Мне тоже. Иначе я сюда не приехал бы. Расскажи мне, как ты живешь?

— Как человек, у которого все отняли! — сказала она с такой горечью, что доктор встал и нежно обнял ее за плечи.

— Никто у тебя ничего не отнимал. Особенно что касается чувств, а в остальном ты сама решила сжечь мосты. Знаешь, они там не очень счастливы.

Этот жалобный тон вызвал у девушки грустную улыбку, но тем не менее не дал ей забыть о своих горьких переживаниях:

— Они получили по заслугам! Никто их не вынуждает терпеть это позорное положение!

— Кого ты имеешь в виду? Мальчиков?

— Конечно. Они могли бы последовать моему примеру.

— И явиться к мадам де Варанвиль с оружием и с багажом, а вслед за ними мистер Брент, Потантен, мадам Белек, Лизетта и вся остальная прислуга?

Не дожидаясь ответа, он рассмеялся:

— Какой ты еще ребенок, несмотря на твой серьезный вид! Ты же не думала, что Тринадцать Ветров тут же опустеют, и твой отец… и твоя кузина останутся там в мрачном одиночестве?

— Почему бы и нет! Рано или поздно это их ожидает. Эта женщина — дьявол! Кстати, она в самом деле ждет ребенка? Как врач, вы должны это знать.

— Она отказывается от осмотра, но в данной ситуации она, вполне естественно, мне не доверяет. Все, что я могу сказать, это то, что симптомы беременности у нее есть: усталость, тошнота, бледный, почти зеленый цвет лица. Правда, похожее недомогание может объясняться и нервным срывом, так как живется ей и в самом деле несладко. Твой отец с ней не разговаривает, Адам отворачивается, как только ее видит, Артур, по всей видимости, не знает, каким богам молиться. Все ее общество составляют влюбленный в нее мистер Брент и Китти, которая продолжает пробовать все то, что ей подают к столу…

— И она мирится с этим? Значит, у нее нет никакого самолюбия…

— Нет, гордость ее не пострадала, но она набралась терпения и выжидает. Она думает, что после рождения ребенка все изменится. Тогда твой отец женится на ней, и она будет счастлива.

— Счастлива? С человеком, который ее не любит? Это безумие.

— Нет. Просто она уверена в своей красоте, в своем очаровании, во всем том, что делает ее желанной женщиной. Кроме того… и это самое важное, она в самом деле страстно любит его, уверенная в том, что сможет внушить ему это чувство.

— Никогда это не удастся ей! — воскликнула рассерженная Элизабет. — Он любит тетю Розу, я в этом более чем уверена.

— Абсолютно с тобой согласен, тем более что он мне в этом признался. Только… это — мужчина, вступивший во вторую половину своей жизни. А у такой красивой молодой женщины есть неотразимое оружие. Ты поймешь, о чем идет речь, через три или четыре года. Но если хочешь знать мое мнение, то я тебе скажу: хлопнув дверью, ты оказала прекрасную услугу своей сопернице, именно так ее надо называть! Ты была ее злейшим врагом. Твой уход развязал ей руки… Даже если все домашние и против нее.

Вместо того чтобы вернуться к замку, они пошли к аллее, где их никто не мог увидеть. Какое-то время они шли молча. Пьер Аннеброн ожидал реакцию на свои слова. Элизабет размышляла. Вдруг она остановилась.

— Что вы хотите сказать? Что я должна вернуться?

— Нет. Я тебя хорошо знаю, ты слишком горда и слишком похожа на своего отца, чтобы вымаливать прощение. К тому же я знаю, кто будет этому особенно рад, и не вбивай себе в голову, что я выполняю чье-то поручение. Меня никто не посылал. Еще раз повторяю: я пришел только справиться, как ты живешь… Я тебя тоже очень люблю…

Он посмотрел на нее с такой нежностью, что она не смогла не улыбнуться. Элизабет взяла его под руку, и они продолжили прогулку.

— И вы сторицей вознаграждены за это… Но вы уверены в том, что у вас и в мыслях не было читать мне нравоучения?

— Немного. Все, что я хочу, это чтобы ты посмотрела правде в глаза… и поняла свою ответственность.

Она тут же перешла в наступление:

— Если кто-то и несет ответственность за все, то только не я, а мой отец… и эта женщина…

— Тра-та-та-та! Несомненно, на них лежит определенная доля ответственности, но у тебя есть своя, ты отвечаешь за свою жизнь. Ты свободна, Элизабет, совершенно свободна! Твой отец мог бы воспользоваться своим правом и заставить тебя вернуться домой в сопровождении двух жандармов. Ты — несовершеннолетняя, и закон на его стороне…

— Интересно, как тетя Роза воспримет появление полиции в замке? — съязвила девушка.

— Конечно, плохо, и об этом не может быть и речи, но я просто хочу заставить тебя хорошо обо всем подумать, потому что окончательный разрыв причинит тебе такие же страдания, как и твоему отцу. Однажды ты пожалеешь об этом… но будет уже поздно! Пока это еще не очень серьезно. Ты недалеко, ты в доме, где все к тебе дружески расположены и думают, что наступит день, и он станет навсегда твоим, когда ты выйдешь замуж за Александра. Тебе только шестнадцать лет. И ему не больше. Он живет в Париже, и сейчас между вами нет официальных отношений…

— К чему вы клоните?

— Вот к чему: что произойдет, если один из вас полюбит кого-то другого? Если это будешь ты, будет нормально, если ты прислушаешься к зову своего сердца. А если он? Думаешь, ты сможешь продолжать жить в этом доме?

Элизабет густо покраснела и отвернулась, чтобы скрыть свое волнение.

— Я никогда об этом не думала, — сказала она поникшим голосом. — Наши отношения с Александром такие прочные! Но мы никогда не говорили о любви, это правда.

И как можно вообразить, в самом деле, что нежные чувства, установившиеся так давно, могут вдруг исчезнуть? Она была уверена в Александре, так же как и он в ней, но… Но когда она была еще маленькой девочкой, образ юного светловолосого мальчика занял место Александра. Образ, который Элизабет не удавалось окончательно стереть в своей памяти, и который все еще продолжал ее волновать… Конечно, она была слишком горда, чтобы вообразить, что подобное может случиться с другом детства, с ее вечным рыцарем. И тем не менее…

— Вы, несомненно, правы, — произнесла она наконец. — Такое вполне возможно! Только вы забываете, что в мире существуют не только Тринадцать Ветров и Варанвиль и что для такой девушки, как я, может существовать иное решение…

— Какое?

— Монастырь! Революция ушла в прошлое. Монастыри открываются по всей Нормандии, по всей Франции.

Неожиданно комок подкатил к ее горлу. Она бросила на Аннеброна взгляд, полный огня и отчаяния.

— Помимо всего, — воскликнула она, — это может быть единственное место, где я обрету покой!..

Она разрыдалась, и слезы потекли ручьями, как из грозового облака. Да так неожиданно, что доктор не успел и слова сказать, как молодая девушка бросилась в заросли сада, как в морскую пучину. Доктор даже не попытался догнать ее, а только крикнул:

— Забудь про монастырь! Эта жизнь не для тебя, Элизабет! Ты ее не вынесешь! Вернись, прошу тебя, вернись!..

Ответом ему было лишь эхо. Тогда он вернулся в замок, чтобы поставить мадам де Варанвиль в известность о том, что произошло.

— Хорошо сделали, что не побежали за ней, — согласилась она. — Она сама успокоится. А потом я поговорю с ней, но не сегодня вечером. Она, должно быть, очень несчастна.

— Думаете, я был не прав?

— Нет. Вина, возможно, лежит на мне. Вот уже несколько дней я задаю себе вопрос…

— Вина, на вас? Но в чем?

— Перед Гийомом. Я… я ему запретила приходить сюда, чтобы больше не ранить Элизабет. Теперь мне кажется, что я думала прежде всего о себе, тогда как, возможно, один лишь он способен вновь завоевать это сердце, готовое замкнуться в себе.

— Очень возможно, но в любом случае прошло еще слишком мало времени. Посмотрите, как будут развиваться события в Тринадцати Ветрах. Я буду держать вас в курсе. Скажите об этом Элизабет.

Когда девушка вернулась домой, уже стемнело. Роза умирала от беспокойства, но у нее не хватило мужества упрекнуть Элизабет, когда та с растрепанными волосами и опухшим от слез лицом бросилась в ее объятия, попросила прощения, а затем поднялась к себе, не поужинав.

— Я надеюсь, это пройдет, — сказала она с грустной улыбкой, — но мне действительно необходимо побыть одной. Не надо на меня за это сердиться…

— Поступай как хочешь, дорогая! Не забывай при этом, что, если ты все расскажешь, это принесет тебе облегчение.

На следующий день Элизабет изменила свой образ жизни: в перерывах между едой, на которую она никогда не опаздывала, ее видели только верхом на коне. Она ездила и утром, и вечером, большей частью одна, несмотря на брюзжание Оноре, конюха из Тринадцати Ветров, которому совсем не нравилось это неожиданное пристрастие к дальним верховым прогулкам… Вместе с Белиной он высказал мадам де Варанвиль все, что он об этом думал. Белина беспокоилась почти так же, как он, но Розе хотелось, чтобы Элизабет чувствовала себя совершенно свободной.

— Оставьте ее в покое! — говорила она. — Единственное, на что я надеюсь, это то, что прогулки приведут ее к дому, которого ей все больше недостает…

А в действительности Элизабет всегда ездила на берег моря. Ей очень не хватало бескрайнего морского простора, открывавшегося из Тринадцати Ветров, оживленной базарной торговли в Сен-Васте по пятницам, когда возвращались рыбацкие баркасы, солдат, ходивших из одного форта в другой. Варанвиль же был зеленым оазисом далеко от моря, среди лесов до самого горизонта. Его оживляли лишь кристальные переливающиеся воды Сэры. С каждым днем ей все труднее было свыкаться с мыслью остаться там жить навсегда. Для того чтобы создать себе иллюзию побега, она направляла скакуна в сторону скал или на берег моря, покрытый песком и галькой. Они двигались по самому краю воды, и легкая волна касалась ног коня. Иногда юная всадница спускалась на землю и легким шагом шла рядом с ним по воде.

Поскольку они никогда не ездили в одно и то же место, то делали для себя открытия, встречали сборщиц раковин, мидий, самых разных морских водорослей, выброшенных на берег, фукуса, из которого готовили самое лучшее удобрение. Элизабет обменивалась с ними несколькими словами, и почти все улыбались этой красивой девушке, чья огненная шевелюра развевалась поверх амазонки из зеленого бархата.

Однажды волею судьбы, во время одной из прогулок, Элизабет увидела свой дом. Она испытала такое сильное потрясение, что не смогла заснуть всю ночь. Ее мучила мысль, что она может лишиться его навсегда, оказавшись во власти демонов зла и ненависти. Обитатели Тринадцати Ветров жили своей обычной жизнью, не беспокоясь по-настоящему о той, которую, может быть, уже и начинали забывать. О, как ей хотелось влететь туда галопом и вырвать, как испорченный зуб, ту, что устраивала там свое гнездо, чтобы безнаказанно высидеть свое заведомо гнилое яйцо! В своей безысходной ярости добровольная изгнанница даже сожалела, что огонь не уничтожил Тринадцать Ветров дотла…

А на следующий день она приехала в маленькую бухточку… Элизабет никогда не возвращалась сюда с той майской ночи, когда она вместе с отцом провожала бальи из Сэн-Совера и его юного спутника на корабль, уносивший их в неизвестность. Вернувшись домой, Гийом потребовал, чтобы дочь туда никогда не возвращалась. Во-первых, потому что это было достаточно далеко от дома и, во-вторых, чтобы не поддерживать в ней иллюзии, которую время могло сделать опасной.

На этот раз во всем виноват был случай, но, увидев вновь место, где они попрощались с Луи-Шарлем, ее полное горечи сердце наполнилось такой тихой радостью, что у нее не хватило мужества уйти. Впрочем, для этого больше и не было причин. И она стала ежедневно приезжать на маленький пляж, расположенный на самом краю ландов.

С блокнотом и карандашом она садилась на камень и рисовала и записывала пришедшие ей вдруг в голову мысли. Но чаще всего она ничего не делала, просто созерцала пейзаж, переливы морской воды, солнечные зайчики, легкую пену на волнах, когда поднимался ветер. Это был сезон гнездований, и она избегала лазить по скалам, чтобы не потревожить чаек. Она любила лежать на траве, с былинкой во рту, и смотреть, как бегут облака. Очень скоро это стало единственным местом, где ей было хорошо, потому что здесь она встречалась со своей мечтой, особенно когда замечала парус на горизонте. И оттого что здесь никого никогда не было, она могла воображать, что этот кусочек берега принадлежит ей одной. Он превратился в королевство, где она могла встретить того, кто ее когда-то покинул…

Однажды утром, когда она только что сюда приехала и, стоя у самой воды, смотрела на море, прикрыв рукой глаза из-за ослепительных бликов на воде, ей показалось, что она увидела вдали пятно, все время увеличивавшееся и постепенно принимавшее определенную форму, пока наконец смогла различить белые корабельные паруса. Это был трехмачтовый люгер, маленькое судно, используемое для ловли рыбы или каботажного плавания… Он двигался быстро и, странное дело, направлялся прямо к берегу.

Инстинктивно молодая девушка отступила к краю песчаной полосы, подошла к коню, привязанному, как всегда, к искривленной сосне, и стала ждать. Парусник вошел в бухту, бросил якорь, и двое мужчин спустились в маленькую лодку. Один из них остался стоять, другой сел на весла.

Когда лодка приблизилась к берегу, молодой человек с блестящими на солнце волосами вышел на берег и направился к ландам, к наблюдавшей за ним девушке. Он был одет во все черное, от сапог до развевающегося на ветру пальто. Высокий, стройный, одетый просто, но весьма изысканно, он шел твердым, уверенным шагом решительного человека.

Он подходил все ближе и ближе. И у Элизабет учащенно забилось сердце, особенно когда она увидела, как он улыбался, как светились его прекрасные голубые глаза.

Она хотела броситься ему навстречу, но застыла на месте, опасаясь, что ошибка разрушит ее большую радость. А если это был только мираж, рожденный ее безумными мечтами?

Но нет, он был здесь, на самом деле. Стоя в нескольких шагах от нее, он протягивал к ней руки, как бы желая предложить их ей или привлечь ее к себе.

— Вы Элизабет? Не так ли?.. Мне так хотелось вас снова увидеть, что я отважился приплыть в этот глухой уголок, не зная сам, на что надеяться! Боже Всемогущий! Можно ли поверить в это великое чудо? Вы меня ждали?..

Она в свою очередь протянула ему руки, и лицо ее излучало радость.

— Да… Да, я вас ждала! Мне кажется, я вас ждала всегда…

Конь вернулся в Варанвиль без нее. К коврику на седле была прикреплена вырванная из блокнота страничка. Она была приколота булавкой, какую щеголи вкалывают в свой галстук. Записка была короткой. В ней содержалось всего несколько слов: «Я вновь встретила того, кого не надеялась больше увидеть. Он меня увозит, и я хочу следовать за ним. Простите меня все, кого я люблю! Это наилучшее решение. Элизабет».

Булавка заканчивалась головкой в виде королевской лилии…

Примечания

1

Они появились после 1791 года, как военные, на которых была возложена обязанность следить за порядком и безопасностью в провинциях.

2

Гарпии — в греческой мифологии демоны бури, злые и безобразные, изображались в виде птицы с женской головой. (Прим. перев.)

3

Только в 1814 году тела расстрелянных были перенесены с Поля Мучеников в монастырский склеп. Во времена Реставрации в монастыре была сооружена часовня. На краю поля среди высоких деревьев стоит другая часовня — туда приходят искупить свои грехи…

4

Слово «слуга» считалось ругательством.

5

Купив Мальмезон, Бонапарт оставил библиотеку нетронутой.

6

Это кладбище, состоящее в основном из огромных могил, было закрыто в 1791 году из-за переполненности. Небольшое по площади, оно было вновь открыто только для индивидуальных захоронений. Кладбище принадлежало ранее аббатству Монмартра и в 1791 году было вновь ему передано.

7

Несмотря на то, что времена Конвента были отмечены небывалым террором, в те же годы были созданы, кроме Политехнической школы, Национальная музыкальная консерватория, Музеум, Консерватория искусств и ремесел, Эколь Нормаль (Педагогический институт), Школа военных медиков, музей Лувра и Французский институт. Речь, конечно же, идет о термидорианском Конвенте…

8

Политехническая школа оставалась там вплоть до 1805 года, после чего Наполеон перевел ее в бывший Наваррский коллеж, расположенный на горе Сен-Женевьев.

9

Менгир — вертикально врытый в землю длинный камень (4–5 м и более), культовый памятник эпохи неолита и бронзового века. Распространены в Западной Европе и в других местах. (Прим. перев.)

10

Запеченный в печи рис с корицей.

11

Месье Морис Лекер, исследователь, писатель, историк, показал мне место погребения мадам дю Меснильдо, а также познакомил со всеми деталями дела «Валонской группы». Жанна-Фелисите дю Меснильдо покоится на кладбище Киневиля.

12

Дус — по-французски нежная, сладкая. (Прим. перев.)

13

До 24 марта 1794 года казненных на площади Согласия, в то время называвшейся площадью Революции, хоронили на этом кладбище. После Реставрации король Людовик XVIII приказал воздвигнуть там покаянную часовню (бульвар Османн), после того как были эксгумированы тела Людовика XVI и Марии-Антуанетты.

14

Календы — название первого дня каждого месяца в древнеримском календаре. «Отложить до греческих календ» — значит никогда не сделать, т. к. в греческом календаре календ не было. (Прим. перев.)

15

Цирцея — в греческой мифологии волшебница с острова Эя, обратившая в свиней спутников Одиссея. (Прим. перев.)

16

Один — в скандинавской мифологии верховный бог, мудрец и колдун, бог войны, помощник в сражениях. (Прим. перев.)

17

На местном диалекте «Тремэн» означает — трилистник. (Прим. автора.)

18

«Поджариватели ног» — французские разбойники времен первой революции, которые жгли ноги своим жертвам.

19

В Древнем Риме — наместник провинции. (Прим. перев.)

20

Шуаны — участники контрреволюционных отрядов в Нормандии в 1792–1803 гг. во время Французской буржуазной революции XVIII в. Шуанов поддерживала и использовала Англия. (Прим. перев.)

21

Артур — легендарный король бриттов (VI в.), боровшийся с англосаксонскими завоевателями, герой народных сказаний. Его приключения легли в основу цикла рыцарских романов «Круглого стола». (Прим. перев.)

Content

Жюльетта Бенцони
Чужой

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ СТРОПТИВОЕ НАСЛЕДСТВО

Глава I ЛОНДОНСКАЯ ТАМОЖНЯ

Глава II АСТУЭЛ-ПАРК

Глава III ОБИТАТЕЛИ ТРИНАДЦАТИ ВЕТРОВ

Глава IV ОБИТАТЕЛИ ВАРАНВИЛЯ

Глава V «МАРИ-ФРАНСУАЗА»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ВИЗИТ ИЛИ АТАКА

Глава VI С РОЖДЕСТВОМ!

Глава VII ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТВА…

Глава VIII У МЕНГИРА

Глава IX СМЕРТЬ В ЗАСАДЕ…

Глава X НОЧЬ В ОВЕНЬЕРЕ

Глава XI БУРИДАНОВ ОСЕЛ

Глава XII ОГОНЬ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ВЫРВАННАЯ СТРАНИЧКА

Глава XIII УДАР ГРОМА

Глава XIV БУХТОЧКА

Примечания