Жюльетта Бенцони

Изгнанник

Часть первая

Охота

Лето 1803 года

Глава I

Зима рыцаря Господня

Гроза, ворча, удалялась.

Она была короткой, сильной, но благотворной: воздух снова посвежел. Это была одна из тех летних гроз, которые встречают с благодарностью, когда иссохшая земля не видела ни капельки воды уже много дней, когда солнце нещадно печет и все вокруг как будто молит о дожде.

Укрывшийся вместе с конем под навесом скалы Гийом Тремэн даже сожалел о том, что ливень оказался таким коротким. Он был просто необходим для роста трав на пастбищах! Но, посмотрев на меняющееся небо, он подумал о том, что гроза может вскоре вернуться. В этот момент грозовое облако, должно быть, огибало маяк в Экуве, который вместе с горой Лез-Авалуар считается одной из вершин Нормандии. Гийому показалось, что раскаты грома следуют за ним по пятам… В этом случае ему следовало поторопиться, чтобы попытаться добраться до Монтрувра. Насколько он знал, до замка было уже недалеко…

Черный жеребец Гийома упирался: он не хотел продолжать путь. Сахиб любил ветер, но ненавидел гром и чувствовал его неминуемое возвращение. Тремэн сделал несколько шагов, ведя его под уздцы и пытаясь сориентироваться. Густой дубовый лес, словно плащ, покрывал высокий холм и спускался до ворот Алансона. Он напоминал подводный пейзаж, играя бесконечными переливами зеленого цвета с разнообразными оттенками синевы. В тишине, которая, казалось, не нарушается целыми веками, было что-то магическое. Гийом с радостью бы задержался в этом удивительном месте, но приближался вечер. Ему следовало прибыть в замок до наступления темноты…

Когда Гийом вернулся на тропу, с которой ему пришлось свернуть, чтобы укрыться от дождя, он на мгновение замешкался. Гроза словно изменила пейзаж, но вдруг его острый взгляд увидел старый придорожный крест. Наверняка это тот самый, о котором ему говорили в Карруже. Если это так, то путешественник оказался намного ближе к Монтрувру, чем он думал.

Поставив ногу в стремя, Гийом чуть тяжелее, чем обычно, забрался в седло и слегка поморщился. Поврежденная нога все чаще напоминала о себе, особенно в сырую погоду. Это его раздражало, как и все то, что напоминало ему о приближающейся старости. В сентябре ему исполнится пятьдесят три года. Он боялся стать немощным, ослабеть, измениться внешне и перестать быть похожим на того человека, которым он хотел бы остаться навсегда.

Нагнувшись к шее Сахиба, Гийом погладил его шелковистую шкуру и почувствовал, как она затрепетала под его пальцами: раскаты грома раздавались все ближе.

— Мы будем в укрытии вовремя, сын мой! Даже если наш визит окончится плохо, старый разбойник не откажет нам в приюте, во всяком случае, во время грозы!

Доехав до развилки, Тремэн свернул налево в самую густую чащу, где ветви сплетались так же плотно, как шерстяные нити в ковре. Но через несколько минут неторопливого галопа они с Сахибом из нее выбрались. Лес неожиданно просветлел. Под копытами жеребца оказалась широкая, хотя и заросшая высокой травой аллея, по которой можно был проехать и в карете. Впереди сверкал меланхоличный пруд, покрытый ряской, на берегу которого стоял старый, окутанный печалью, замок.

С фасада кусками осыпалась штукатурка, часть окон была разбита, герб над средневековой привратницкой, сохранившейся от самого первого строения, был изуродован со средневековой жестокостью… Но все же этот длинный замок сохранял величественность пораженного проказой короля, доживающего последние дни в забвении, но не до конца утратившего силы… Гийом не заметил никаких признаков жизни.

Но в замке должен был кто-то быть…

— Прошло четыре года, как он вернулся в эти края, — произнес генерал Ле Венер, когда Тремэн приехал в его замок Карруж и спросил, нет ли у него новостей о его родственнике, бальи Сен-Совер. Слухами о его возвращении полнились все окрестности, и это стало настоящим событием.

— Он настолько знаменит?

— Нет. Хотя о некоторых из его подвигов, совершенных во славу Господа нашего или короля, мы в наших густых лесах иногда узнавали. До беспорядков у хозяев Монтрувра было большое состояние, поэтому и пострадали они сильнее. Маркиз умер от нищеты в эмиграции, другие погибли на эшафоте… Даже юный Поль, мой крестник, которому было всего пятнадцать лет…

— Вся семья? Это ужасно!

— Да. Остался только бальи. Он в то время был на Мальте. Что же касается замка, то он пострадал, несмотря на усилия интенданта, который выкупил его, как только строение выставили на торги как национальное достояние. О, разумеется, не для себя! Это прекрасный человек, каких в наших краях немало. Он не позволил себе поселиться в замке, а занял лишь привратницкую и даже попытался кое-что привести в порядок, но после покупки у него совсем не осталось денег. Он жил там, как мог. А потом, в VII году…

— Мне не слишком нравится новый календарь. Мне никогда не удавалось с ним разобраться…

Генерал Ле Венер улыбнулся. Несмотря на свою принадлежность к лучшей нормандской аристократии, он служил Республике с невероятной страстью, поскольку проникся идеями «философов» во время американской Войны за независимость. Он стал первым, кто предложил отменить привилегии, начиная с 20 марта 1789 года! Но Конвент не оценил ею преданность, отправив на эшафот лучших военачальников. Ле Венер оказался в тюрьме и был обязан своим спасением своему бывшему ординарцу Лазарю Гошу, сыну одного из егерей в его поместье Тильер. Но все это никоим образом не изменило его политических взглядов.[1]

— Вы — как наши жители, — вздохнул генерал. — Им тоже не по душе нововведения. Скажем так: он вернулся сюда в 1798 году.

— Смог ли он хотя бы частично восстановить свой дом? Он никогда не был богат, насколько мне известно…

— Бальи — младший сын в семье. Богатым он никогда не был и не стал богаче сейчас, когда остался единственным наследником. Не представляю, как он живет. Говорят, он очень похудел…

— Да что вы?! А вы с ним не виделись?

— О нет!

— Но отчего же? Он же ваш кузен, не так ли?

— Вы правы, и я был бы рад ему помочь, но он предпочел бы встретиться с дьяволом, а не со мной. Для этого старого мальтийского рыцаря, ярого приверженца королей, я всего лишь предатель, ренегат. Он настолько меня презирает, что я даже не уверен, захочет ли он за меня молиться… В любом случае он не желает никого видеть…

— Может быть, бальи де Сен-Совер умер?

— Об этом бы стало известно. Он живет в Монтрувре не один. С ним по-прежнему Морель, интендант, его верный пес, и там есть еще какая-то женщина. Никто о ней ничего не знает. И не спрашивайте меня, как она выглядит: те, кто видел, как они с бальи прибыли в дилижансе из Парижа, сумели разглядеть только лицо под вуалью. Говорили, что она высокого роста и, без сомнения, крепкая, потому что она почти несла нашего несчастного родственника с помощью пятнадцатилетнего мальчика. Возможно, это ее сын…

Остановившись у извилистого берега пруда, Гийом задумался, вспоминая этот недавний разговор, но раскат грома привел его в чувство. Сахиб вздрогнул, сердито заржал и едва не закусил удила, но хозяин твердой рукой удержал его.

— Нам пора в укрытие, — пробормотал Гийом, а с неба уже упали первые крупные капли дождя. После короткого галопа и жеребец, и его всадник оказались под стрельчатым сводом старинного барбакана.

Перед ними мгновенно появился мужчина и загородил им путь. Седые волосы и борода превращали его в старика. Но это был детина ростом более шести футов, похожий на дубы Экува. В его силе сомневаться не приходилось.

— Куда вы направляетесь, месье? — грубо спросил он.

— По-моему, это очевидно, не так ли? Вы, должно быть, Морель, интендант господина бальи де Сен-Совера?

— Это так.

— А я господин Тремэн из поместья «Тринадцать ветров», что возле Сен-Ва-ла-Уг. Будьте любезны сообщить о моем приезде вашему хозяину. Я хочу с ним поговорить.

Одним взглядом интендант оценил и красоту коня, и безупречную посадку всадника. Только потом он посмотрел на узкое лицо с высокомерным носом, черты которого были словно высечены из старого дерева. Хищные глаза сверкали и смотрели властно. Морель увидел и большие худые мускулистые руки, широкие плечи под плащом, небрежно откинутым назад и не скрывающим хорошо сшитый сюртук и белоснежную сорочку. Заметил он и короткие жесткие рыжие волосы с сединой на висках.

Осмотр не дал отрицательных результатов, но интендант по-прежнему преграждал Гийому путь.

— Господин бальи никого не принимает. Он не желает никого видеть. Прошу простить меня, месье. Я всего лишь выполняю приказ.

— Уверяю вас, меня он примет, если только он не самый неблагодарный человек на свете. Прошу вас взять на себя труд и хотя бы сообщить ему мое имя. Меня зовут Тремэн!

Мужчина опустил руки, явно колеблясь, но тут прибежал мальчик. Он был очень красив: абсолютная чистота черт и черные завитки волос придавали ему сходство с греческим пастухом. Встав на цыпочки, он сказал что-то на ухо интенданту. Тот пожал плечами, но освободил дорогу.

— Въезжайте, месье, кажется, вас ждали. Вы можете доверить мне вашего коня. Я сумею о нем позаботиться. Гроза явно заставляет его нервничать…

— Да. Будьте с ним осторожны! Его зовут Сахиб.

— Не беспокойтесь! Он хотя бы не промокнет.

Гийом спешился, а Морель одной рукой умело взял поводья, а другой погладил жеребца по голове, прежде чем увести к строению, где, должно быть, располагалась конюшня.

Дождь уже лил как из ведра, барабанил по разбитым и заросшим травой плитам большого двора. Но подросток как будто не обращал на это внимания, хотя на нем были только коричневые короткие штаны и распахнутая на груди рубашка. Заметив, что гость опирается на трость и слегка хромает, он пошел перед ним неторопливым шагом, чем вывел Тремэна из себя.

— Я не инвалид! — крикнул он. — Беги! Я пойду за тобой и не заблужусь.

Мальчик стрелой пролетел через двор и словно часовой остановился возле открытой боковой двери. Он дождался, чтобы гость вошел внутрь. Тремэн оказался в совсем маленьком и плохо освещенном вестибюле. Такие помещения обычно используют, когда в одиночестве возвращаются с охоты, чтобы не нести грязь на мраморный пол центрального входа. С одной стороны располагалась дверь в кухню, с другой — в просторную гостиную, которая в прошлом была роскошной. Об этом можно было догадаться по потемневшему золоту на резном дереве, по облупившейся росписи больших панно в стиле Лебрена. На сохранившейся росписи можно было разглядеть лесные божества, танцующие на заросшей мхом поляне. Две люстры с разбитыми хрустальными подвесками свисали с кессонного потолка, чье богатство красок не смогла уничтожить ярость секционеров из Алансона.

Остатки мебели были собраны в одном конце гостиной возле красивого мраморного камина, чьи кариатиды лишились лиц под эгалитарной массой какого-нибудь санкюлота.[2] Это были в основном реликвии, забытые на чердаках, которыми снова начали пользоваться, несмотря на их ветхость. Но Гийом этого не видел, пораженный открывшейся его взору картиной, почти испанской в своей суровости, которую был бы рад запечатлеть Эль Греко. В старинном кресле с высокой спинкой, из-под ветхой кожи которой проступали пружины, сидел бальи де Сен-Совер, выпрямившись, словно на портрете, и смотрел на Гийома. В своей черной сутане с белым восьмиконечным крестом, который указывал на его чин в Мальтийском ордене, бальи походил на свой собственный призрак. Но никогда еще Тремэн не видел его таким величественным. Побелевшие волосы, синюшный цвет лица, некоторая напряженность черт выдавали страдания и болезнь, но тонкогубый рот сохранил презрительную складку, точеный профиль — свое великолепие, а серые глаза — твердость гранита. Очевидно, если тело и слабело, то душа не потеряла ни грана своей стойкости.

Рядом и чуть позади, положив руку на спинку кресла, стояла женщина с непроницаемым лицом. Высокая, с фигурой хороших пропорций, она была из тех, о ком нельзя сказать, красива она или уродлива. Возможно, скорее все-таки некрасива, несмотря на темные глаза, в которых вспыхивали искры. В любом случае она была импозантной и напоминала ангела смерти за спиной старика. У Гийома возникло именно такое ощущение…

Тремэн еще только входил в гостиную, когда услышал голос старого бальи.

— Итак, господин Тремэн, вам удалось разыскать мое логово. Примите мои поздравления: это не так-то легко. Ведь вы не знали о моем возвращении?

— Знал, и сделать это было куда легче, чем вы думаете. Чтобы узнать новости о вас, мне достаточно было съездить в Карруж. Там я услышал, что вы вернулись в ваш семейный замок. Но, впрочем, я был несколько удивлен. Отчего вы не сочли возможным известить об этом ваших друзей из дома «Тринадцать ветров»? Или мы более не друзья? Я готов в это поверить, так как услышал ваше «господин Тремэн». Раньше вы называли меня Гийомом.

Тень улыбки осветила усталое лицо, а рука, изуродованная ревматизмом, указала на старый стул из черного дерева.

— Времена изменились, и я тоже. Зачем мне было демонстрировать мой упадок вам и вашим близким? Мне бы хотелось, чтобы в вашей памяти сохранился мой прежний облик. Но раз уж вы здесь, присаживайтесь! Феодосия принесет нам сидр, чтобы мы выпили за ваш приезд, — он с видимым трудом обернулся к высокой темноволосой женщине. Та молча поклонилась и вышла.

Тремэн проводил ее взглядом, но от вопросов воздержался. Он сел, как ему и было предложено.

— Не уверен, что мой приезд будет вам приятен, господин бальи. Меня привело сюда серьезное дело, и, говоря откровенно, у меня к вам лишь один вопрос. Где он?

— Кто?

— Неужели вы обяжете меня произнести имя человека, хотя вы уже наверняка догадались, о ком идет речь? — сурово спросил Гийом. — Я говорю о том мальчике, за которого я готов умереть и которого я принял под моим кровом…

Ответ прозвучал резко, словно удар хлыстом:

— Не путайте роли! Это он пожелал оказать честь вашему дому своим присутствием, которым вы и ваши потомки могли бы гордиться. Он всегда был хозяином!

Гийом встал так стремительно, что тяжелый стул опрокинулся.

— Не до такой степени! — воскликнул он, давая волю своей ярости, смешанной с тревогой, которая обуревала его столько дней. — Не до такой степени, чтобы принимать себя за версальского султана и воскрешать их нравы! Не до такой степени, чтобы…

— Тише, прошу вас! — приказал бальи. — Столь опасные слова не должны будить эхо. Даже в одиночестве! Особенно в одиночестве! Они могут далеко завести. Чего вы хотите от меня?

— Я вам уже сказал: узнать, где он находится сейчас.

Диалог прервало появление Феодосии, вошедшей с подносом, на котором стояли запотевший кувшин и оловянные кубки. Она разлила по кубкам белую пенистую жидкость, вопросительно посмотрела на бальи и снова вышла, медлительная и молчаливая, будто тень. Гийом не удержался от замечания:

— Удивительное создание в глуши наших нормандских лесов! Да и мальчик, который привел меня в дом, вызывает не меньшее удивление. Но я нескромен, прошу меня простить…

— Мне не за что вас прощать! В этом нет никакого секрета. Маркос — сын Феодосии. Она спасла мне жизнь, а так как при этом она потеряла все, что имела, я предложил ей приют под единственным кровом, который остался у меня на земле. Ей и ее ребенку как будто нравится здесь, несмотря на сырость… Но вернемся к вашему вопросу. Почему вы полагаете, что я могу вам на него ответить?

Тремэн поставил пустой кубок. Сидр, восхитительно свежий и ароматный, немного смягчил его мрачное настроение.

— Мне это кажется очевидным! Не вы ли вели его, были его защитником и наставником? Если кто и может навести меня на след, то только вы.

Бальи де Сен-Совер резко подался назад, а его серые глаза загорелись гневом.

— След? Какое слово для принца! Кем он стал для вас? Обычной дичью?

— Обыкновенным вором! И тем хуже, хотя я вас шокирую. Он забрал мою дочь, вы понимаете? Похитил мою дочь с пляжа! Того самого, где вы с ним садились на корабль. Такова его признательность за гостеприимство, пережитую опасность и пролитую кровь.

Ледяные доспехи, в которые, казалось, облачился бальи при появлении Тремэна, исчезли благодаря подлинному изумлению.

— Вашу дочь? Вы говорите об Элизабет?

— У меня никогда не было другой дочери. Она гостила у госпожи де Варанвиль и каждое утро совершала прогулку верхом. Однажды ее лошадь вернулась одна, но вот с этим.

Из маленького портмоне Гийом достал последнюю записку Элизабет и булавку с геральдической лилией, которой она была прикреплена к потнику лошади. Он протянул оба предмета старику, который пробежался глазами по тексту записки и на мгновение задержал в пальцах крохотное золотое украшение. Наконец, он вздохнул:

— Что я могу вам сказать? Если вы видели Алексиса Ле Венера, он должен был сказать вам, что вот уже почти пять лет я живу здесь, вдали от всего и от всех. Откуда я мог бы знать, где находится мой король?

— Вы были так к нему привязаны! Почему же вы его покинули? И покинули ли вы его? В конце концов, последнее время он провел в Нормандии, и вы тоже здесь. Уж не прячете ли вы его где-нибудь в вашем огромном замке?

— Прятать его? От кого, от чего? Разве вам неизвестно, что он объявлен умершим в Тампле в 1795 году? Его никто не ищет. Что же до меня, то я умер бы от стыда, если бы мне пришлось принимать его в такой нищенской обстановке. Ищите его в другом месте, господин Тремэн! Здесь его нет. Должен ли я дать вам слово дворянина? — добавил он с высокомерием, которое смутило его гостя.

— Это ни к чему, и я прошу у вас прощения. Но постарайтесь меня понять: с тех пор как моя дочь исчезла, я как будто в аду. Ей всего шестнадцать лет, но она вовлечена в авантюру, всей серьезности которой она определенно не осознает. Я слишком легкомысленно отнесся к ее чувствам, которые зреют в ней с тех самых пор, как ваш протеже появился в «Тринадцати ветрах». Она полюбила его сразу, той детской любовью, которая, как я знаю по собственному опыту, может наложить отпечаток на всю жизнь. Элизабет так и не смогла его забыть.

— И он тоже не смог. Я знаю, что он не переставал думать о ней до того дня, когда мы с ним расстались. Если он вернулся в Котантен, то только ради нее.

— Но почему не для того, чтобы собрать своих сторонников? Разве не носил он титул герцога Нормандского? — с горечью вопросил Гийом. — Он мог бы убить одним ударом двух зайцев.

— Друг мой, вспомните, что ему всего лишь восемнадцать лет. В этом возрасте живут только сердцем. Я полагаю, вы искали свою дочь?

— Разумеется. Я обыскал пляж, где они встретились, проехал по берегу, спрашивал рыбаков и крестьян. Лишь один из них сумел заметить одномачтовую яхту, которая подплывала к песчаному берегу, куда последние несколько дней Элизабет отправлялась на прогулку. Но он видел только черный корпус и белый парус. А потом яхта отчалила. Судя по всему, она направилась в Шербур. Я расспрашивал людей и в городе, и в порту. Безрезультатно! Море не хранит следы кораблей… И тогда я подумал, что вы, возможно, по-прежнему с ним. И решил выяснить, не дошли ли новости о вас в эти места…

— Но неужели вы могли подумать, что, если бы я был с ним, я бы позволил ему увезти Элизабет? Я испытываю нежность к вашим детям, Гийом. Нежность деда, каковым я мог бы быть… Даю вам слово: когда я вернулся в Монтрувр, прошло уже больше года после того, как я расстался с ним на Мальте.

— На Мальте?

Гийома прервал особенно сильный раскат грома, вслед за которым зигзагом сверкнула ослепительная молния, на мгновение озарившая пруд. Судя по всему, гроза так и ходила вокруг маяка в Экуве. В этот момент снова появилась Феодосия. Она принесла зажженный факел. В огромной гостиной стало совсем темно, а мужчины этого даже не заметили…

Женщина произнесла несколько слов на незнакомом Тремэну языке, и бальи в первый раз чуть улыбнулся.

— Феодосия говорит, что, по мнению Мореля, плохая погода задержится. И она заговорила на греческом, только чтобы спросить меня, собираюсь ли я приютить вас на эту ночь. Это само собой разумеется, если только вы не побоитесь такого почти нищенского гостеприимства. Но я бы вам советовал остаться. Это было бы хорошо для вашего коня. Если я верно понял, то Сахиб по-прежнему ненавидит грозу?

— Вы узнали его и помните его имя? — удивился неожиданно взволновавшийся Тремэн.

— Я ничего не забыл из того, что касается «Тринадцати ветров», как не забыл и тех теплых часов, которые я там провел. Будьте уверены, Тремэн, если я могу что-то сделать для того, чтобы Элизабет вернулась к вам, я сделаю это без колебаний. А теперь Феодосия покажет вам вашу комнату. Мы увидимся через час за ужином…

У Гийома создалось впечатление, что хозяин дома захотел на какое-то время остаться один. Тремэн прошел следом за женщиной в черном до старой каменной лестницы. Потом короткая галерея, на стенах которой сохранились следы мебели и картин, привела его в угловую комнату. Феодосия открыла дверь с царственным видом, как будто речь шла о почетных покоях дворца. Она подняла подсвечник, которым освещала им путь, и круг света упал на старинный паркет, выложенный сложным узором. Ему постарались придать некоторый блеск, но спрятать досадные прорехи не удалось.

— Это моя комната? — спросил Тремэн с единственной целью выяснить, говорит ли Феодосия только по-гречески.

И он сразу же это узнал.

— Да. Красная комната, самая красивая! Мой сын принесет воды.

По сравнению с остальным замком эта комната сохранила кое-какие следы роскоши. Дубовая кровать с колоннами, покрытая старым поблекшим пурпурным покрывалом из дама, такого же цвета обои с фестонами, столик с резными ножками, два стула, шкаф, на дверцах которого сохранились следы миниатюр, и, наконец, большой каменный камин, обогревавший эту комнату со времен постройки замка. Зимой его огонь мог бы украсить помещение, но летом, с почерневшей подставкой для дров и не вычищенным пеплом, камин выглядел очень печально. Такова была комната, в которой Гийому предстояло провести ночь. Была здесь еще и ширма из потрепанного дама, прикрывавшая туалетные принадлежности.

Оставшись один и ожидая воды, чтобы хоть как-то освежиться, Тремэн подошел к одному из окон с переплетом из мелких квадратов, во многих из которых стекло заменили промасленной бумагой. Оставшиеся стекла явно давно не мыли. Шпингалет на первом окне никак не хотел открываться, а Гийом не осмелился применить больше силы из страха, что окно вывалится целиком. Второе окно открылось без труда, и Тремэн смог вдохнуть свежий воздух и аромат мокрого леса.

Небо было покрыто черными тучами, и на улице стало совсем темно, хотя было еще не поздно. Дождь продолжался, и время от времени сверкала молния, заливая привратницкую своим мертвенным светом. Когда молния сверкнула снова, он заметил Маркоса, который бежал через двор к привратницкой. Он быстро вышел из нее вместе с Морелем, и они вскоре вернулись вместе. Гость решил, что бальи потребовалось переговорить со своим интендантом, и он потерял интерес к происходящему. Впрочем, спустя несколько минут юный грек уже входил в его комнату. Он осторожно нес фаянсовый кувшин, наполненный водой.

Закончив свой туалет, Гийом посмотрел на часы и, не зная, чем заняться, растянулся на кровати в ожидании новой встречи с хозяином дома. Постель оказалась жесткой, словно камень, и крайне неудобной, но это все же пошло Гийому на пользу. От этой проклятой сырости его поврежденная нога ныла все сильнее!

Тремэн уже сожалел о том, что приехал в Монтрувр. Он увидел здесь лишь нищету человека, которого так любил и уважал. И эту нищету бальи де Сен-Соверу было мучительно выставлять напоказ, особенно перед ним, чье богатство было ему хорошо известно. Но с другой стороны, было бы глупостью отказаться даже от малейшего шанса напасть на след, каким бы незначительным он ни был. И потом, после бегства Элизабет он не мог более выносить «Тринадцать ветров». Ему нужно было двигаться, искать, действовать, даже рискуя получить ранение или погибнуть. Непроницаемая темнота, поглотившая его возлюбленное дитя, сводила его с ума…

Как забыть тот весенний день, такой мягкий и сияющий, когда все рухнуло в пучину тревоги? Его вызвали в Варанвиль пугающе короткой запиской. Розу он нашел в слезах. Тремэн никогда не видел ее плачущей! Своих дочерей она отправила на кухню вместе с Мари Гоэль. Белина, гувернантка Элизабет, истово молилась. А сам замок, всегда такой веселый и приветливый, погрузился в тишину большого несчастья.

Известие о бегстве дочери оглушило Гийома. Он, наверное, раз десять перечитал короткое письмо, которое принес конь, в одиночестве вернувшийся в конюшню, и только тогда поверил, что он не стал жертвой кошмарного ночного сновидения. Почерк был твердым, содержание не допускало двойного толкования: «Я вновь обрела того, кого более не надеялась увидеть. Он увозит меня с собой, и я хочу следовать за ним. Простите меня все те, кого я люблю! Это лучший выход…»

Загадочный текст для любого, но только не для него. По дьявольскому стечению обстоятельств, секрет которого известен только судьбе, юный король, для которого бальи де Сен-Совер когда-то попросил убежища в доме «Тринадцать ветров», на несколько недель перед его отъездом в Голландию, появился у берегов Котантена в том самом месте, где они простились с Элизабет. Увидев в этой встрече знак судьбы, оба, должно быть, отнеслись к ней как к дару небес. Особенно Элизабет, разумеется. Ее сердце было не из тех, кто забывает. Любовь вернулась к ней в тот момент, когда она по своей воле оторвалась от родного очага и пыталась определить свое будущее. Она металась между холодным уединением монастыря и слишком спокойной заводью брака, которая ее более не соблазняла…

Гийом тогда встал на колени перед Розой де Варанвиль, которая в отчаянии винила себя за то, что не сумела присмотреть за девочкой, пытавшейся найти у нее убежище.

— Лишь я один во всем виновен, Роза. Только меня нужно винить. Мне ни в коем случае нельзя было позволять Элизабет уезжать из дома и тем более разрешать Лорне там оставаться… Все, что случилось, — это моя ошибка. Из-за одной сумасшедшей ночи, единственной, я потерял вас, которую люблю. Теперь я теряю мою дочь и, возможно, моих сыновей. Ни Артур, ни Адам не могут простить мне отъезда Элизабет. Они оба едва со мной разговаривают, и в каждом их взгляде читается упрек… Как они отреагируют, когда узнают о том, что случилось? Я проклят, Роза, проклят! Я только причиняю боль дорогим мне людям…

Гийом заплакал, и его рыдания напоминали крики боли. Чтобы утешить его, молодая женщина заставила замолчать свою собственную печаль, и говорила с ним тихо и мягко, позволяя горькой нежности уступить место той любви, которую она к нему испытывала. На мгновение она обняла его, прикоснувшись шелковистыми губами ко лбу, к волосам. И от этих объятий Гийом почувствовал, что оживает…

Память об этом мгновении, тем более сладостном и драгоценном, что Гийом потерял надежду вновь пережить нечто подобное, он хранил в самой глубине своего сердца. Прикосновения Розы стали его талисманом против отчаяния, и в самые мрачные моменты его поисков он вызывал эти воспоминания в памяти, и к нему возвращались силы снова сражаться. Он понял, что, прижавшись к сердцу Розы, он сможет выдержать самые страшные испытания…

Они оба решили хранить произошедшее в секрете и придумали официальную версию для окружающих, в том числе и для детей: Элизабет, слишком опечаленная своим добровольным изгнанием и сожалениями по этому поводу, неожиданно решила отправиться в монастырь. Гордый и страстный характер молодой девушки делал такую возможность вполне вероятной. Впрочем, дочери госпожи де Варанвиль, Виктория и Амелия, не выказали ни малейшего удивления. С момента приезда в дом их матери Элизабет все чаще искала уединения и тишины. То, что она решила удалиться от мира, пусть даже на время, было очень на нее похоже…

Гийом понимал, что дома ему будет намного сложнее. Особенно с Артуром, который был известен своей яростной преданностью сводной сестре. Он опасался взрыва. И взрыв произошел.

— Элизабет у монашек? Никогда в такое не поверю! — воскликнул подросток. — Она слишком любит жизнь, свободу, движение. И потом, в каком она монастыре? Если это в Валони…

— Об этом в записке, которую она оставила госпоже де Варанвиль, нет ни слова. И это не в Валони. Я как раз оттуда, — солгал Тремэн.

Ледяные голубые глаза четырнадцатилетнего мальчика стали невероятно суровыми:

— И вы на этом успокоитесь? Как это так, отец, что вы до сих пор не приказали уложить ваш багаж? Я полагаю, вы не намерены оставаться здесь в ожидании неизвестно какого события? Ее надо искать, ее необходимо найти! Мы выезжаем…

— Уеду я, — резко оборвал его Тремэн. — А ты остаешься здесь. Если я возьму тебя с собой, Адам тоже захочет ехать. В любом случае этот дом нуждается в присмотре внимательного хозяина. В ночь пожара ты доказал, что можешь заменить меня. Потантен стареет, и его ноги уже не те, что были прежде…

В глазах мальчика мелькнула искорка гордости. Оказанное ему доверие всегда было лучшим способом добиться от него послушания.

— В таком случае езжайте спокойно, я прослежу. Мы проследим, — поправился он, протягивая руку Адаму, который пришел узнать новости…

Своим старым слугам, Потантену Пупинелю и кухарке Клеманс Белек, которые вместе с мадемуазель Леусуа, старой повитухой, и доктором Пьером Анбрюном, были самыми верными его друзьями, Гийом рассказал правду. Белина уже обо всем знала, и скрывать истину от остальных значило оскорбить их доверие.

Все встретили известие подавленным молчанием, которое первым нарушил Потантен:

— Кто мог предугадать это возвращение, это что, совпадение? Судьба играет людьми…

— Не имеет смысла сетовать на судьбу, — проворчала госпожа Белек. — Одно ясно: нашей Элизабет не следовало уезжать из этого дома, из своего дома. Он не приехал бы похищать ее сюда, не стал бы увозить у нас на глазах. Не осмелился бы, я думаю…

— А она бы все равно уехала, — пробормотал Потантен. — Я сразу заметил, что они очень сильно полюбят друг друга, эти двое, когда малыш приехал сюда. Они ходили, взявшись за руки.

— Как бы там ни было, я собираюсь уехать, — вздохнул Гийом. — Я должен их найти, даже если мне придется отправиться в Англию или обыскать всю Европу. Этот юный бандит королевской крови не украдет мою дочь.

Клеманс Белек внезапно обернулась к нему, словно фурия:

— И если у вас это получится, что вы станете делать, господин Гийом? Вы полагаете, что Элизабет позволит привезти себя сюда, где другая по-прежнему наслаждается жизнью? Вы еще долго собираетесь оставлять ее при себе?

Вооруженная большой поварешкой, которой она потрясала, словно Юпитер своей молнией, кухарка указала на балки потолка. Наверху жила Лорна Тримейн, племянница Гийома и его любовница на одну ночь. Она требовала, чтобы он женился на ней, поскольку ждала ребенка. Именно из-за нее Элизабет покинула «Тринадцать ветров».

— Столько, сколько потребуется, Клеманс! И я рассчитываю на вас двоих, чтобы Лорна получила уход, необходимый в ее состоянии. Видите ли, я считаю, что всему свой черед. Сейчас важнее найти Элизабет и спасти ее от опасной ситуации. Если ее спутника арестуют, люди Бонапарта его наверняка убьют!

И Гийом, в свою очередь, указал пальцем на потолок.

— Здесь только вы знаете правду. Лорна ни в коем случае не должна ее узнать. Элизабет ушла в монастырь, и точка.

— Она будет очень довольна! — пробормотала кухарка. — Лучшего ей и желать не надо…

— Гм! — подал голос Потантен. — В ее интересах не демонстрировать свое удовлетворение перед господином Артуром. Пусть она его сестра, уверен, теперь он ненавидит ее с такой же силой, как и мы. На него можно положиться…

На следующий день Гийом уехал и с тех пор не прекращал поиски…

* * *

Звук колокола вернул Гийома из глубины раздумий, которые уже готовы были плавно погрузить его в сон. Одного взгляда на часы ему хватило, чтобы понять, что настал час присоединиться к хозяину дома. Приведя в порядок одежду, он направился к лестнице.

Стол накрыли в комнате, расположенной рядом с гостиной, где его принимали. Она была существенно меньшего размера. В прошлом в ней наверняка был устроен музыкальный салон, если судить по узорам на деревянных панелях и забытой табличке над дверью. Сюда прикатили кресло на колесиках, в котором сидел бальи де Сен-Совер. Он ожидал гостя перед дымящейся супницей. Гийом занял место напротив хозяина, который после короткой молитвы погрузил половник в овощной суп. В еду по греческому обычаю добавили яичный желток и взбитый в пену белок.

— Возможно, еда вам покажется несколько примитивной, — сказал бальи, — но я надеюсь, она вас подкрепит. Какими бы бедными мы ни были, у нас есть огород, курятник, кролики. В сезон Морель охотится. Во всяком случае, у нас вы не умрете с голода, друг мой…

— Я в этом никогда не сомневался. Впрочем, этот суп просто восхитителен…

— Это творение Феодосии. Ей не сравниться с великими поварами древности: знаменитым Архестратом, Агисом Родосским, Нереем из Кио или Кариадом из Афин, но она была среди лучших на Мальте. Там она служила у министра Франции, этого презренного Карузона, чьи махинации способствовали тому, что остров попал в лапы консульского правительства в 1798 году…

Не испытывая ни малейшего желания выслушать урок истории, который отвлек бы его от цели, Гийом не поддержал разговор, а сосредоточился на своей тарелке. Только опустошив ее, он заметил:

— Уже второй раз вы упоминаете Мальту, господин бальи. Если я вас правильно понял, то вы недавно говорили о том, что именно там расстались со своим протеже. Не соблаговолите ли рассказать мне, при каких обстоятельствах?

— Отчего же не рассказать? Если вы перенесетесь в то время, когда мы сели на корабль в той пустынной бухте, то вы, без сомнения, вспомните, в чем я вам тогда признался. Мы направлялись в Голландию, где я намеревался присоединиться к принцу Конде в Штейнштадте…

Если глава армий роялистов принял нас в смысле эмоций и энтузиазма так, как мы и ожидали, то в этом приеме присутствовала и разумная нота. Войскам невозможно было объявить, что в ставке находится Людовик XVII, не подвергая его жизнь опасности. Много было и тех, кто готов был сражаться за дело принцев, дядей маленького короля, а не за него самого, о котором сторонники этого дьявола, графа Прованского, без стеснения говорили, что он сын не Людовика XVI, а слишком соблазнительного графа де Ферзена. Брат короля, в то время укрывшийся в Вероне, но по-прежнему стремившийся получить корону, о которой он мечтал с детства и ради владения которой он всегда был готов на любые преступления, содержал множество агентов. Правда, чаще им платили обещаниями, а не деньгами. У него оставались соучастники даже в окружении Конвента. Вывод следовал один: юного короля необходимо было вывести из-под возможного удара.

И бальи было поручено доставить его в Рим, где его прапратетушки, Аделаида и Виктория, дочери Людовика XV, пользовались щедрым гостеприимством Папы Пия VI. В действительности именно суверенному понтифику принц Конде собирался доверить драгоценного подростка.

Драгоценность, да и в то же время и помеха, даже после официального сообщения о смерти в Тампле последнего ребенка из тех, кем заменили сына Марии-Антуанетты. Граф Прованский тогда объявил себя королем под именем Людовика XVIII, а после падения Робеспьера проявлял нетерпеливое желание собрать куски трона. Он делал вид, что не подозревает о существовании спасшегося наследника престола, поэтому последнего требовалось прятать особенно тщательно. Но в 1796 году, вследствие молниеносной кампании генерала Бонапарта, положение Папы Римского становилось весьма шатким.

— Я хорошо знал Пия VI в те времена, когда он был просто кардиналом Браски. Его несчастье заключается в том, что он всегда проявлял себя как человек запуганный и нерешительный, — вздохнул бальи. — Видя в Бонапарте сына Антихриста и убежденный в том, что рано или поздно он возьмется за Рим, Папа жил в страхе от одной мысли о том, что, войдя в Ватикан, французские войска обнаружат там принца. И тогда я предложил последнее решение, которое показалось мне приемлемым: увезти Луи Шарля на Мальту к последним рыцарям. Я был уверен в том, что под двойной защитой наших укреплений и Великого магистра, Его высокопреосвященного высочества Эммануэля де Роган-Польдюка, последний из королей Франции сможет вырасти и стать мужчиной, достойным своей крови… Я даже пожалел о том, что не решился на это раньше, так как видел в этом определенный символ…

— Какой?

— Когда 10 августа 1792 года королевской семье пришлось бежать из Тюильри, разграбленного и залитого кровью верных швейцарских гвардейцев, она укрылась сначала в конце садов в Ассамблее, где ее разместили в квартире писца, а потом перевели в Тампль…

— Я знаю об этом, — нетерпеливо перебил Гийом.

— Позвольте же мне продолжить! Возможно, вы не знаете о том, что перед тем, как королевскую семью перевели на ночь — и, к несчастью, на все последующие дни — в главную башню Тампля, она ужинала во дворце Главного приора Мальтийского ордена во Франции, которым был тогда принц Конти. Его самого там, разумеется, не было, и он не смог принять королевское семейство. Если бы Религия[3] тогда еще сохранила какую-то власть в этой обезумевшей стране, ни король, ни его семья никогда бы не оказались в зловещей башне. Но дворец был всего лишь зданием, попавшим в лапы грабителей, и он не смог защитить своих гостей. Мне казалось, что, доверив принца Великому магистру и нашему острову-крепости, я каким-то образом верну все в исходную точку. С согласия Его святейшества и с письмом, написанным его рукой, мы ночью поднялись на одномачтовое судно, которое ожидало нас в Чивитавеккье…

— Судя по всему, вы оба прибыли в нужное место! — констатировал Тремэн, который не собирался сдаваться. Но воспоминания так далеко унесли бальи, что он не почувствовал иронии своего гостя. Его усталые глаза видели что-то далеко за обветшалыми стенами замка, за садом, в котором по-прежнему бушевала буря. Он видел остров, освещенный средиземноморским солнцем, голубые волны, высокие крепостные стены, красное знамя с белым крестом, полощущееся на фоне лазурного неба…

— Признаю, что для меня это была большая радость, — негромко произнес он. — После стольких лет! Вы не бывали на Мальте, Гийом?

— Нет, но в прошлом вы так часто мне рассказывали об этом острове, что он стал мне знакомым, — поторопился ответить Тремэн, не испытывающий большого желания снова выслушивать описание этого бастиона христианства в сердце варварских вод.

В самом деле, во время визитов в дом «Тринадцать ветров» бальи часто рассказывал об этом. Поэтому Гийом попытался слегка поторопить его:

— И как все там прошло?

Очнувшись от воспоминаний, бальи де Сен-Совер как будто съежился.

— Скорее плохо. Тот, на кого я возлагал столько надежд, умирал. У него была частично парализована левая сторона после апоплексического удара, случившегося в 1791 году, но ум его, к счастью, не пострадал. Великому магистру оставалось жить несколько дней, и его состояние ввергло Орден и жителей Мальты в глубокую печаль. Но он принял нас, меня и королевского наследника, которого я ему доставил, как особое благословение. Хотя у него и без нас забот хватало: на острове уже укрывалось немало провансальских семей, прибывших на Мальту во время Террора. Слухи о победах Бонапарта тоже не добавляли радости, потому что Великий магистр чувствовал в этом человеке неутолимый голод захватчика. Некоторые из его шпионов сообщали, что корсиканец мечтает о том, чтобы когда-нибудь напасть на Египет. И это пугало Великого магистра: стратегическое положение Мальты делало ее важным опорным пунктом на пути в Александрию.

— Судя по всему, у него были причины опасаться…

— У умирающих бывают такие предчувствия… Прежде чем навеки закрыть глаза, он сказал: «Я последний Великий магистр знаменитого и независимого Ордена…» То, что произошло позже, позволяет предположить, что он был прав и что Орден никогда более не будет независимым…

— Надо отдать должное его предвидению, но что сталось с вашим протеже?

— Когда мы были рядом с Великим магистром, он решил поразмыслить о будущем наследника французской короны. Мальчика нельзя было принять в Орден. Он был слишком мал для этого — всего лишь двенадцать лет! Более того, его представили как моего племянника, и в этом случае мы не могли предоставить необходимые доказательства его дворянского происхождения. И, наконец, на острове были ненадежные люди в окружении презренного Карузона, человека Директории, который пытался влиять на умы людей… и даже на умы членов Ордена. И тогда господин де Роган-Польдюк принял удивительное решение: отправить христианнейшего короля в единственное убежище в мире, где никто не станет его искать. К неверным.

— Что? Его, надеюсь, не отправили к туркам?

— Это кажется немыслимым, правда? Но не стоит забывать о том, что Франциск I был союзником Сулеймана. В любом случае это был гениальный ход…

— Но который все же требует некоторых объяснений!

— Вот они. Среди укрывшихся на Мальте провансальских семей была пара, имени которой я не назову, желавшая отправиться в Смирну. Там с недавних пор жил их брат, пожелавший восстановить свое состояние.

— Но как это возможно? Я слышал, что султан ненавидит чужестранцев…

— Только не французов, с которыми он хочет сблизиться…

— Приятно слышать, но это так неожиданно, — сказал Тремэн. Он уже начинал задаваться вопросом, уж не собирается ли бальи своей прекрасной историей сбить его со следа, как говорят охотники, отправив путешествовать по странным неведомым дорогам.

— Вам будет легче это понять, если вы узнаете, что в сердце Селима и во дворце Топкапи безраздельно властвует француженка. Она бывшая фаворитка отца Сулеймана, старого Абдул-Гамида, от которого она родила сына. Ее называют белокурой султаншей и говорят о ее удивительной красоте. Именно из-за этой красоты ее похитили алжирские берберы. Почти сразу же девушку переправили в гарем в Константинополь. В то время ее звали Эме Дюбук де Ривери. Она родилась на Мартинике и доводится кузиной этой виконтессе де Богарне, на которой женился Бонапарт. Благодаря ей Селим благосклонно относится к нашим соотечественникам. Он охотно разрешает им оставаться в стране и заниматься коммерцией или культурой, особенно в Смирне, которая была греческой, римской и византийской до того, как стала принадлежать Ордену, а потом Оттоманской империи. Местность богатая, город роскошный, порт большой, активный. Цивилизации, сменявшие друг друга, оставили там свои следы. Именно туда вечером 10 июля 1797 года отправился мой король, с которым я попрощался на укреплениях Ла-Валетты. Не без печали: нельзя прожить два года рядом с таким трогательным ребенком и не привязаться к нему всем сердцем. Предполагалось, что он будет считаться сыном этой супружеской четы, которой мы его доверили. Я ничем более не мог быть ему полезен, даже напротив…

— И что потом?

— Ничего такого, что было бы вам интересно! Я жил на Мальте, чтобы защитить остров, если на него случится нападение. Я бы принял как Божью милость смерть в бою на Святой земле. Но от врага я получил только рану, которая превратила меня в инвалида. Великий магистр умер через три дня после отъезда нашего принца. Он был совершенно разорен: все свое имущество он раздавал нуждающимся. Я уже говорил вам, что у нас укрывалось так много беглецов! Из того, чем когда-то владел господин де Роган-Польдюк, осталась лишь трость с хрустальным набалдашником и тридцать пять печатей из того же материала с гравировкой. Бальи де Омпеш, пришедший ему на смену, совсем не был на него похож и довел остров до гибели. Остальное вам известно[4]…

— Таким человеком можно только восхищаться, — согласился Гийом, — но вернемся все же к юному наследнику. Я не совсем понимаю, что он делал последнее время в Котантене, если, как вы мне сказали, он отправился жить в Смирну.

— Откуда мне знать? Я никогда не сомневался в том, что он полюбил вашу дочь, Элизабет. Говорят, что любовь, как и вера, сдвигает горы. Она может пересечь и моря…

Гийом подумал немного, потом снова принялся расспрашивать бальи:

— Как вы полагаете, мог ли он запомнить тех, кто помогал вам при его бегстве?

— Меня бы это удивило. Он был слишком юн!

— Но, если я не ошибаюсь, у него был острый ум. Он может попытаться их разыскать. Не могли бы вы назвать мне хотя бы какие-то имена?

Господин де Сен-Совер напрягся еще больше, хотя его побелевшие губы изогнула понимающая улыбка:

— Имена без адресов ничего не значат. Мне кажется, я говорил вам о леди Аткинс и об адвокате Кормье, хотя я не знаю, живы ли они еще. Если живы, то первая должна жить в Англии. У нее там был замок в Кеттеринхэме. Второй, на самом деле граф де Кормье, владел обширными угодьями возле Нанта. Может быть, он туда вернулся?

— А глава заговора, этот барон… де Батц, кажется?

— У вас удивительная память. Жан де Батц действительно возглавлял похищение… Но я не знаю, что с ним стало. Возможно, он удалился в Овернь.

— В Овернь? Я считал его гасконцем!

— Он действительно гасконец, но именно в Оверни он купил себе поместье, когда разругался с Конвентом. У него замок к югу от Клермона, неподалеку от деревни Отеза. В действительности именно там он предполагал спрятать дитя из Тампля. Но в последний момент нам пришлось изменить наши планы, и Нормандия показалась более надежным местом. И в этом мы оказались правы…

Трапеза закончилась десертом из джемов и прошла в молчании, которое не без горечи подчеркнул хозяин дома:

— Кто бы поверил, что до Революции в этом замке было всегда шумно? Щелканье хлыстов, крики доезжачих, лай своры, смех детей и переливы разговоров, которые заглушали звуки скрипок, арф и гобоев… А теперь здесь только тени, к которым вскоре присоединюсь и я. Не знаю, что станется с замком после моей смерти. У нас, разумеется, есть родственники, многих из которых унесла Революция. Лучше всего, если Морель станет здесь хозяином. Но я заставляю вас скучать, друг мой, своими несвоевременными сетованиями. С приближением ночи я становлюсь мрачным и несносным. Оставьте меня, мне пора лечь…

— Могу ли я вам помочь?

Старик вежливым жестом и улыбкой отказался. Бальи не хотел, чтобы Гийом, ставший свидетелем его нищеты, увидел еще и его телесную немощь. Тремэн поклонился и вышел. В коридоре он взял из рук Маркоса зажженную свечу и поднялся к себе в комнату, довольный тем, что в одиночестве сможет немного собраться с мыслями.

Он был сбит с толку и встревожен услышанным. Столько различных слухов ходило о судьбе ребенка из Тампля — они хотя бы помогали надеяться на то, что он не умер в тюрьме, что ему с трудом верилось в эту новую версию, пусть даже она прозвучала из уст человека, чьим словам у него были все основания доверять. Если только бальи не пытался заставить его отказаться от поисков, внушив мысль о том, что Луи Шарль проделал долгое и опасное путешествие только затем, чтобы увезти Элизабет в Смирну. Нет, это невозможно!

Этот путь возможен только для такого человека, как сам Тремэн, который приплыл из Канады во Францию, потом из Франции добрался до Индии и не боялся больших расстояний! Или бальи счел его слишком старым, думая, что он отступит перед опасной экспедицией, в результате которой у него был бы шанс обрести свою дочь? В таком случае старик глубоко ошибался: Гийом готов совершить кругосветное путешествие, только бы найти свою маленькую Элизабет и вырвать ее из рук соблазнителя, рожденного под знаком несчастья, который не мог ей предложить ничего, кроме стыда и боли… Но голос разума нашептывал ему, что любовь была не единственной целью короля без трона. Сын Марии-Антуанетты определенно не отказался от своего намерения вернуть корону. И он был в том возрасте, когда самые опасные безумства кажутся осуществимыми. Он должен быть еще во Франции. Он просто не может уехать! Завтра же Гийом продолжит свой путь в Париж, и на этот раз он пустит в ход все средства: состояние, полицию и даже Первого консула, только бы добиться своей цели…

Гийом долго размышлял и уже совсем было собрался лечь спать, когда дверь его комнаты медленно отворилась, и на пороге появилась высокая фигура в черном.

— Прошу прощения, — прошептала Феодосия. — Я должна с вами поговорить… Но тсс!

Она прижала палец к губам и бесшумно подошла к Тремэну, не забыв тщательно закрыть за собой дверь. Качнув головой, она отказалась от стула, предложенного ей Тремэном, и снова заговорила:

— У меня мало времени, а вы должны знать…

Феодосия медленно произносила слова, как будто подбирала их, но, скорее всего, она просто хотела избежать любой двусмысленности.

— Что я должен знать? — тоже шепотом спросил Гийом.

— Молодой человек, которого вы ищете… Он приезжал сюда. Я не помню, в какой именно день… Примерно недели три назад.

Сердце Гийома пропустило один удар, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки при мысли о том, что бальи намеренно обманул его.

— Почему вы решили, что я ищу именно его? С ним была молодая девушка?

— Нет, он был один, но это точно он. Хозяин называл его монсеньором и просил прощения за то, что не может преклонить перед ним колени. Я оставила их одних, но я слушала. Не из дурного любопытства! Хозяин слишком добр, и сейчас он очень слаб, поэтому я всегда боюсь, как бы ему не причинили боль! Это был белокурый молодой человек, очень красивый, и говорил он с большой нежностью.

— Чего он хотел?

— Имена, адреса людей, способных помочь ему вернуть его титул. Он также сказал, что с ним три человека, но он оставил их в гостинице в Алансоне…

— Откуда он узнал, что бальи вернулся в замок?

— Он этого не знал, он лишь надеялся на это.

— Но откуда же он приехал?

— Я не все слышала. Кажется, из Англии… Если я правильно поняла, он вернулся на Мальту после прихода туда англичан, чтобы они позволили ему вернуться во Францию. Они, должно быть, отправили его к себе, и думаю, что он оставался там какое-то время…

— До разрыва Амьенского мира,[5] возможно? — сыронизировал Тремэн. — Проклятые англичане наверняка сочли ситуацию подходящей, чтобы отправить этого бешеного пса к ногам Первого консула. А если ему случайно удалось бы выиграть, какая удача иметь в Париже преданного им короля!

Гийом говорил, и в нем нарастала ярость, питавшаяся страхом перед теми опасностями, которыми эта авантюра грозила его дочери. Когда идешь в бой, не берешь с собой дитя, пусть она и чувствует себя героиней! А именно так и было с Элизабет: она, должно быть, сочла захватывающей идею отправиться с мужчиной, которого любила, вновь завоевывать трон…

Но момент для того, чтобы повышать голос, был неподходящим. Недовольство отца, которое подстегнуло внезапное недоверие, заставило Гийома повернуться к гречанке:

— Почему вы пришли ко мне и рассказываете все это? Вам не кажется, что вы предаете доверие хозяина дома, которого вы, как мне кажется, почитаете?

Женщина не отвела взгляда черных глаз.

— Да, вы правы, но я поступаю так именно потому, что люблю его. Он отдал этому красивому молодому человеку то малое, что у него было, и даже пообещал продать замок, если тому потребуется помощь. Должна ли я смириться с тем, что он умрет в богадельне? И потом я не знала, что монсеньор похитил молодую девушку. Эта идея мне совсем не по душе, потому что в юности я пережила такую же историю, еще до того, как вышла замуж за моего Бранаса. Она причинила мне только страдания…

— Ваш хозяин тоже ничего об этом не знал. Это может изменить его намерения?

— Возможно, но я предпочитаю не рисковать. Сегодня вечером он отправил в путь Мореля, который должен сесть в парижский дилижанс в Алансоне. Он везет с собой два письма для людей, адреса которых ему назвал хозяин.

— Вы знаете имена этих людей?

— Да. Господин граф де Кормье, улица Рампар, и госпожа Аткинс, улица Турнон, номер 5.

Они только что говорили с бальи об этих двоих! Гийом мысленно обозвал себя болваном. Если бы он разгадал расплывчатые намеки бальи, он бы уже галопом мчался к Нанту. А ведь старик знал о том, что Гийому известен дом на улице Рампар, и его хозяин, несомненно, тоже. Именно благодаря ему Пьер Анбрюн и он сам получили страшную привилегию своими глазами увидеть, как Аньес, жена Гийома, поднимется на эшафот. Англичанка в свое время хотела заменить собой королеву, когда та была в тюрьме Консьержери, и вместо нее взойти на эшафот, а потом фрахтовала корабли, чтобы спасти ее сына. Но странно, что она живет в Париже. Правда, она уже вполне могла покинуть столицу. Правительство Первого консула очищало Париж от англичан, даже от тех, кто состоял в браке с французами или француженками, и отправляло их жить в провинцию под надзор полиции. Но, судя по всему, бальи знал довольно много, учитывая его пребывание в лесной глуши…

Феодосия дала Гийому возможность немного поразмыслить, а потом снова направилась к двери.

— Я вас предупредила. Теперь я ухожу, но я надеюсь, что вы найдете вашу дочь. Если она останется с этим очаровательным, но слишком эгоистичным монсеньором, она будет сломлена…

— Неужели вы думаете, что я этого не знаю? Подождите еще минуту! Ваш хозяин что-то отдал своему протеже?

— Три золотые монеты! — с горечью сказала женщина. — У него их оставалось четыре, и последнюю он отправил с Морелем.

Феодосия уже собиралась выйти из комнаты, когда Гийом снова остановил ее, раскрыл свой кошелек, достал оттуда горсть «золотых» и вложил женщине в руку.

— Хотя ваш хозяин и попытался меня обмануть, я не хочу, чтобы он сильно пострадал от своей слепой преданности французскому престолу. Возьмите это золото и присмотрите за ним!

— Вы меня не выдадите, я надеюсь? Если он узнает о том, что я вам рассказала, он выгонит меня и моего сына. Хотя он понимает, что, оставшись в одиночестве и без ухода, он просто будет ждать смерти от голода, жажды, нищеты…

— Я знаю, но вам нечего бояться! Это просто благодарность за вашу помощь!

Рано утром Гийом попрощался, получил из рук юного Маркоса отлично вычищенного Сахиба и снова направился по дороге через Экувский лес в Алансон, чтобы оттуда ехать в Париж.

После отъезда гостя старый рыцарь Господень приказал, чтобы его оставили одного. Он начал молиться о том, чтобы Всемогущий защитил и странствующего короля, которому он служил, и молодую девушку, о которой в его сердце оставались самые нежные воспоминания. Он искренне надеялся, что хотя бы одно из его писем достигнет цели, и Луи Шарль поймет: он не может держать Элизабет рядом с собой, потому что для осуществления великой цели необходим чистый разум, а плохой поступок может принести только ядовитые плоды…

Глава II

Предсказательница

За десять лет старая улица Рампар ничуть не изменилась. Те же спокойные дома, тот же ненавязчивый флер зажиточной буржуазии, те же плиты мостовой, в конце которой виднелись деревья бульвара. Из-за стен монастыря поднимались круглые кроны каштанов. Только суровый силуэт башни Тампля казался более серым и более зловещим, чем в прошлом, если такое вообще было возможно.

При ближайшем рассмотрении некоторые из старых зданий казались необитаемыми, но, к радости Гийома, это не относилось к тому дому, который его интересовал. Напротив, в нем кипела активная жизнь. Ворота были широко открыты и не скрывали двор, в котором стояла большая дорожная карета. Двое слуг привязывали к ней сундуки, другие носили мешки и другой багаж. Здесь явно готовились к отъезду, который больше походил на переезд, если учесть фургон для мебели позади кареты, в который грузили тщательно упакованную легкую мебель.

— Пожалуй, я приехал вовремя, — пробормотал Гийом. — Остается только узнать, собрался ли в путь сам Кормье.

Долго ждать ему не пришлось. Адвокат вышел из дома. Он нес плотную черную дорожную сумку, которую сам поставил в карету. Время, прошедшее после драмы, которая объединила его и Гийома буквально на несколько часов, прибавило адвокату несколько килограммов и немного седых волос.

Внешность Гийома тоже мало изменилась, и Кормье узнал его с первого взгляда, стоило только тому войти во двор. Тремэн сразу понял, что этот визит не слишком обрадовал хозяина. Но адвокат направился ему навстречу и даже изобразил подобие улыбки.

— Господин Тремэн? Какое событие! Не могу поверить, что спустя столько лет вы вспомнили обо мне…

— После того, что нам пришлось пережить вместе, удивительным было бы предположить обратное, — сурово ответил Гийом. — Но боюсь, я вам помешал. Вы отправляетесь в путешествие?

— Скажем так: мы возвращаемся домой. Вы просто чудом застали меня дома. Мы с женой теперь бываем здесь лишь наездами, чтобы сделать покупки, повидать старых друзей… Госпожа де Кормье предпочитает наш замок возле Нанта, откуда мы оба родом…

— Понимаю. Сможете ли вы все же уделить мне несколько минут?

На лбу адвоката появилась складка недовольства, но он был слишком хорошо воспитан, чтобы позволить себе большее.

— Довольно ли вам будет небольшой прогулки по двору или желаете войти в дом? Там полный беспорядок, да и в комнатах уже не на чем сидеть.

— Давайте останемся здесь. Места для уединения вполне достаточно.

— Значит, речь пойдет о серьезном деле?

— Боюсь, что так. Вы только что говорили о старых друзьях. Недавно вас должен был навестить молодой человек, белокурый, лет восемнадцати… Очень красивый. Мы оба приняли участие в том, чтобы изменить его судьбу.

Взгляд Тремэна устремился поверх головы хозяина дома, через распахнутые ворота и уперся в старую башню тамплиеров. Утреннее солнце робкими лучами золотило черепицу на каменных караулках. Этот взгляд сказал намного больше, чем произнесенные слова, и лицо адвоката стало серым.

— Как вам могло прийти в голову, что мне известна его судьба? — пролепетал он. — Никто в мире не может сказать, где он сейчас находится. Если он вообще еще жив…

— Конкретно в эту минуту, без сомнения. Но я знаю, — и Тремэн подчеркнул голосом это слово, — что он был здесь в прошедшем месяце. И послал его к вам бальи де Сен-Совер.

— Откуда после стольких лет и такого количества пролитой крови бальи мог знать, что я жив и по-прежнему живу в этом доме?

— Возможно, он это лишь предполагал. Его… протеже приехал к нему и попросил помочь найти преданных людей. Теперь бальи стар. Он указал на тех, кого помнил. Значит, принц к вам не заезжал?

— Нет… Нет, я никого не видел. Предположим, что эта история правдива. Но он мог не решиться или прийти, когда дома никого не было.

Кормье начинал нервничать. Его взгляд заметался, он как будто боялся увидеть подслушивающих. Адвокату было страшно, но Гийом пока сдаваться не собирался. Он выложил свой последний козырь:

— И вы не получали вчера или позавчера письма от бальи, которое должен был доставить его интендант?

— Нет… Я уже сказал вам, что никого не видел, никого не принимал и ничего более об этой старой, давно забытой истории не знаю.

— Признайтесь, что вы просто не хотите о ней вспоминать! Я знал вас более храбрым, господин граф де Кормье, потому что это ваше настоящее имя.

Его собеседник густо покраснел, отвернулся, нервным жестом вынул часы и посмотрел на них.

— Прошу меня извинить, господин Тремэн, но нам пора расстаться. Здоровье моей супруги оставляет желать лучшего, и мне необходимо увезти ее отсюда как можно быстрее. Она, должно быть, уже спускается…

Кормье направился к карете, но Гийом крепко удержал его за руку:

— Еще одно слово, прощу вас, и я вас оставлю. Вы случайно не знаете, что сталось с бароном де Батцем, главой заговора?

Адвокат побагровел, но на этот раз от гнева.

— Я этого не знаю и знать не хочу. Прекратите задавать ваши бессмысленные вопросы, господин Тремэн! Вы рискуете спровоцировать катастрофу. Тому, кого вы ищете, не на что больше надеяться в этой стране, разве только на новую кровь! Слишком многие заплатили жизнью за его свободу! Слишком много жертв пало на площади Революции, как ваша жена, или среди колонн площади Свергнутого трона. Почти все прежние соратники Батца заплатили по счетам! Прошу вас, смилуйтесь, ведите себя спокойно и дайте жить тем, кому удалось избежать эшафота!

— Я от всей души желал бы этого, но если я не хочу, чтобы моя дочь подвергалась такой же опасности, как и ее мать, я должен найти вашего протеже. Он похитил ее, а ей всего шестнадцать лет!

— А! История любви?

— Взаимной! Именно это меня так пугает!

Мгновение адвокат хранил молчание, как будто колебался, потом бросил:

— Мне известно, что Батц некоторое время служил в армии принца Конде. Но она больше не существует, и он, должно быть, вернулся к себе в Шадье. Это в Оверни, возле Отеза, к югу от Клермона. Но я полагаю, что вы даром потеряете время, отправившись в столь долгое путешествие. Барон всегда отличался реалистичным подходом к жизни. Он прекрасно понимает, что это дело проиграно. Скорее он постарается сблизиться с принцами. Особенно с тем, кто называет себя Людовиком XVIII. И будет прав. Этот мальчик сумасшедший! Похитить девушку! Сейчас не время действовать, как Людовик XV… А теперь я желаю вам удачи, господин Тремэн! Мне необходимо присоединиться к графине. Вот она выходит…

На пороге дома появилась женщина в дорожном костюме и сиренево-розовом тюрбане, окутанная вуалью такого же оттенка. Она опиралась на руку девушки, должно быть, ее камеристки. Дама взглядом поискала мужа. Тот ответил быстрым взмахом руки, когда женщина уже садилась в карету с помощью сопровождавшей ее девушки. Тремэн почти ничего не увидел, но здоровье графини, должно быть, действительно оставляло желать лучшего, если судить по бледности лица и кругам под глазами.

— Моя супруга креолка, — Кормье счел себя обязанным объяснить ее состояние. — Ее семья, Бутлеры, из Сан-Доминго, и Тереза плохо переносит парижский климат. Полагаю… мы больше сюда не вернемся.

Гийом, со своей стороны, был в этом уверен. Этот отъезд очень был похож на бегство, несмотря на удачно найденный предлог. Он спрашивал себя, не оказалось ли письмо бальи, которого здесь якобы не получали, тем самым фитилем, который поджег порох?

Раскланявшись с адвокатом, он вернулся к нанятому экипажу, который ожидал его на углу бульвара, сел в него, но приказал кучеру не трогаться с места до нового приказа. Он хотел убедиться в том, что дорожная карета действительно направится в Бретань. Гийом решил принять меры предосторожности на тот случай, если Кормье решит перед отъездом кое-кого навестить. В этом деле оказались замешаны многие люди, которые только делали вид, что ничего не знают.

Ему не пришлось испытывать свое терпение. Через несколько минут карета и мебельный фургон выехали из ворот и направились в сторону улицы Сент-Антуан. Тремэн приказал кучеру следовать за маленьким кортежем на почтительном расстоянии и удобно устроился на сиденье. Стоило его экипажу проехать, как из-под глубокого портика соседнего дома появился мужчина и направился к кабриолету, стоявшему на прилегающей улочке. Кабриолет, в свою очередь, направился следом за Кормье и Гийомом…

Рядом с Лувром фургон Кормье свернул налево, определенно на улицу Жан-Жака Руссо, где располагалась почтово-пассажирская контора, где его поклажу перегрузили бы на почтовую телегу. Гийом не стал его преследовать. Его интересовала только дорожная карета, а та продолжала свой путь. Кабриолет все время держался позади него. Гийом заметил это и уже начал беспокоиться. Так они доехали до заставы Шайо.

Когда Тремэн увидел, что карета Кормье выезжает из города, он прекратил свое преследование. Но человека в кабриолете убедить оказалось сложнее. К огромному облегчению Гийома, он последовал за каретой. Он преследовал не его… А путешественники явно направлялись на запад. Гийом приказал везти его в гостиницу.

По совету своего старого друга банкира Лекульте дю Моле он устроился в гостинице «Курляндия», роскошном отеле, открывшемся только весной этого года в старинном особняке эмигрировавшего маршала герцога Крийонского. Эта гостиница предоставляла куда больший комфорт, чем можно было найти в большинстве парижских гостиниц.[6] То, что отель стоял на бывшей площади Революции — переименованной в 1795 году и получившей примиряющее название площадь Согласия, — где когда-то стоял эшафот Аньес, его жены, могло бы отвратить от него Гийома. Но этого не случилось. Напротив… Из окна своего номера Гийом видел всю площадь, и его взгляд устремился прямо к разводному мосту Тюильри. Перед этим мостом тогда стояла страшная машина смерти, рядом с которой он с Пьером Анбрюном пережили невероятный ужас. И Гийом не только не отталкивал от себя воспоминания об этом ужасном моменте, он, напротив, снова и снова вызывал их в своей памяти, чтобы пропитаться ими, чтобы не дать остыть ненависти, которую он питал к соблазнителю своей дочери. Этот юноша посмел похитить дочь женщины, казненной из-за него, и этого нельзя было простить!

Были еще две причины, по которым Гийом выбрал именно эту гостиницу. С давних пор он более не останавливался в «Золотом компасе» на улице Монторгей. Там бесконечно долго сохранялся аромат нескольких дней страсти, пережитых им с нежной Милашкой-Мари, когда она только что вышла замуж за сэра Кристофера Дойла, и стало понятно, что их окончательный разрыв стал неминуем. Ни за что на свете Гийом не хотел бы туда вернуться. Он даже делал крюк, если случайно оказывался неподалеку во время своих визитов в столицу. А они были редкими.

Кстати, официальным поводом для его путешествия стали необходимость вооружения морских судов и интересы в банке Жан-Жака Лекульте, который и настоял на том, чтобы его друг остановился в ставшей уже модной гостинице, где жили и дипломаты, и иностранные финансисты.

— Снимите номер, наймите экипаж и лакея. Это позволит объективно оценить размеры вашего состояния. Мой собрат Лабушер, с которым мы с вами оба вели дела, должен на днях приехать из Амстердама. Он остановится в том же отеле, и вы сможете встретиться.

— Терпеть не могу делать что-то напоказ, — проворчал Гийом, прибывший в Париж на почтовых лошадях. Сахиба он оставил у одного из своих друзей, нотариуса, у которого было хорошее поместье на окраине города. — Тем более перед теми, кто и так меня прекрасно знает.

— Разумеется, но там будет не только он. Есть и те, кого привлекает процветание страны, и им стоит продемонстрировать ваше состояние. Особенно если вы, как написали мне в последнем письме, намерены снова направиться к островам Индийского океана, в Африку или даже в Индию. Я смогу дать вам несколько советов, чтобы наполнить ваши трюмы перед отплытием.

— Охотно, но…

— И потом, — добавил банкир с кривой усмешкой, — если у вашего путешествия будет иная цель, кроме встречи со мной, неплохо, если полиция не проявит сомнений по вашему поводу.

— Полиция? Я считал, что Бонапарт, став пожизненным Консулом, упразднил это министерство…

— И превратил опасного Фуше в мирного сенатора от Экса, что позволило честным гражданам, каковыми мы с вами являемся, вздохнуть свободнее? Вы не совсем ошибаетесь, но и не совсем правы. Не стоит повторять ошибку одного из моих корреспондентов, роялистского агента, который написал мне: «Вопрос Фуше снят». Что же, я могу вас заверить, что этот вопрос остается. Действительно, у нас была вездесущая полиция, которая просачивалась всюду. Но теперь у нас их три. Одна, мало докучающая, отправляет текущие дела в особняк Жуинье, где, благодаря новому сенатору, уже не осталось важных досье. Вторая полиция, практически глухая и слепая, учреждена Верховным судьей Ренье, человеком ни на что не способным, им Бонапарт заменил Фуше… И есть еще одна полиция, тайная, скрытая, невидимая, но куда более активная, чем можно было бы подумать. Франция и особенно Париж буквально нашпигован шпионами Фуше.

— Что вы, это невозможно! Как мог бы Фуше, лишенный власти, всех их содержать?

— Проще простого. «Отблагодарив» его, Бонапарт бесплатно передал Фуше остатки фонда полиции, а это два миллиона четыреста тысяч франков. Будьте уверены, наш лис использует их очень разумно. И потом, его люди умеют ждать почти так же терпеливо, как и он сам.

Они знают, что, отправив министра в отставку, консул совершил громадную глупость. Рано или поздно, когда он устанет служить мишенью для всех рыцарей кинжала, обрадованных уходом их заклятого врага и возобновлением военных действий против Англии, Бонапарт вернет Фуше. Особенно если он не откажется от своего намерения сменить свой титул пожизненного Консула на титул императора!

— Императора? Вы полагаете, что он зайдет так далеко?

Лекульте кивнул, и на его крупном лице появилась широкая, немного лукавая улыбка:

— Остался всего один шаг до передачи трона по наследству. Будьте уверены, Бонапарт сделает его, как только поймет, что восстановление монархии не слишком сильно возмутит французов.

— Это бессмысленно! Прошло всего десять лет после того, как казнили короля, королеву и половину знати! Французы должны сойти с ума!

— У французов всегда присутствует доля безумия. И еще огромная любовь к переменам. Из-за своего непостоянства французы, пожалуй, самый трудный народ для управления. Бонапарт вернул им богатство, гордость и вкус к жизни: да здравствует Бонапарт! А вам, друг мой, я бы настоятельно посоветовал почаще выбираться из вашей провинции и быть в курсе дел! Приходите ко мне завтра на ужин. Раз уж вы отказываетесь воспользоваться моим гостеприимством, отправляйтесь в гостиницу «Курляндия»! И не забывайте держать глаза и уши открытыми!

Тремэн отправился в отель и устроился там с комфортом. Один из лакеев гостиницы должен был постоянно его обслуживать. Потом Гийом пренебрег советами банкира и самостоятельно отправился на улицу Рампар.

Вернувшись на площадь Согласия, он приказал подать ему еду в маленькую гостиную и сервировать стол перед распахнутым окном, откуда открывался вид на залитую солнцем площадь. В эти последние дни августа установилась мягкая и теплая погода. Площадь окружали каштаны Елисейских полей, мост, который вел прямо к старинному особняку герцогов Бурбонских и садам Тюильри с Залом для игры в мяч и Оранжереей. Несмотря на все его заботы, Гийом позволил себе небольшую прогулку: приятно было видеть на парижских улицах дам в светлых платьях и мужчин в легких костюмах. По Сене плыли баржи и шаланды, с ее берегов доносились радостные крики купальщиков. Тремэн чувствовал, что ему необходимо собраться с мыслями. Он не хотел печалиться из-за утренней неудачи, потому что встреча с Кормье все равно дала результат. Раз адвокат решил в такой спешке переехать, значит, Морель успел у него побывать до приезда Гийома, которого на несколько часов задержала в пути сломавшаяся ось. И это значило, что Луи Шарль где-то в Париже и адвокат желает, чтобы его отделяло от такого опасного персонажа как можно большее расстояние.

Впрочем, странно было констатировать, в какой страх, граничащий с ужасом, повергало одно только упоминание о странствующем короле его бывших верноподданных. Не считая бальи, который был слишком близок к смерти, чтобы об этом беспокоиться. Все остальные явно хотели остаться в живых. Героические времена давно миновали…

Но с госпожой Аткинс, храбрость которой в доказательствах не нуждалась, все может сложиться иначе. Если она, конечно, не вернулась в Англию. Если же ее отправили жить под присмотром полиции в какой-нибудь провинциальный город, Гийом был настроен поехать и туда. Это был шанс, которым он собирался воспользоваться. Если ему снова не повезет, тогда, возможно, он отправится в Овернь, чтобы расспросить обо всем де Батца.

Решив, что лучше дождаться времени ужина, чтобы отправиться на разведку, он провел день в китайских банях на бульваре Итальянцев. Там, в здании, напоминавшем пагоду, можно было вымыться, чтобы снять все следы усталости после долгого путешествия. Услуги стоили не дешево, но они того стоили. Даже в самых комфортабельных гостиницах ванные комнаты все еще были редкостью. Потом Гийом отправился с визитом к госпоже Лекульте, которая принимала гостей каждый день в пять часов за чаем, на английский манер. Наконец он вернулся в «Курляндию», отпустил кучера до следующего утра, переоделся, дождался сумерек и вышел из гостиницы спокойным шагом человека, намеревающегося поужинать в модном ресторане. На углу улицы Согласия — бывшей Королевской! — он остановил фиакр и дал кучеру адрес на улице Турнон, который он узнал от Феодосии.

Когда Гийом прибыл на место, уже почти стемнело. Во время его поездки на улицах зажигали большие фонари, расположенные через каждые пятьдесят метров.

Многие окна оставались открытыми, и огни семейного ужина вносили ноту радости в этот вечерний час.

Увидев дом под номером 5, Гийом остановил фиакр чуть дальше, на углу улицы Сен-Сюльпис, и расплатился. Потом он вернулся немного назад и какое-то время рассматривал нужный ему дом. Это было буржуазное здание, выстроенное в предыдущем веке, украшенное довольно красивыми деталями из чугунного литья. Крытый вход, под сводом которого горел огарок свечи, вел в узкий двор. Туда твердым шагом и направился Гийом. Эхо его шагов выманило из мрачной квартиры консьержа, существо в хлопчатобумажном колпаке. Это, судя по всему, был привратник.

Давно усвоив прием, позволяющий расположить к себе людей такого сорта, Гийом многозначительно положил руку в карман, и этот жест привлек привратника, как мед муху.

— Вы что-то ищете, гражданин… Гм, я хотел сказать, сударь?[7]

— Я ищу как раз такого человека, как вы. Вы давно здесь?

— Пару лет!

— Это не много. Возможно, вы не сможете мне помочь, — сказал Тремэн, поигрывая одной из новеньких и красивых монет с профилем Бонапарта.

— Давайте все же попробуем! — услужливо предложил консьерж. — Работаю я недавно, но зато я вырос в этом квартале.

— Тогда слушайте! Когда-то здесь жила одна знакомая мне дама, англичанка, госпожа Аткинс. Не могли бы вы мне сказать, здесь ли она, или ей пришлось уехать?

— Увы, она здесь больше не живет! Такая добрая дама! Щедрая и всегда такая вежливая. Но из-за начавшейся снова войны она вынуждена была уехать.

— Не могли бы вы подсказать мне, куда именно?

Консьерж подозрительно огляделся по сторонам, как будто ожидал увидеть армию шпионов, поднявшуюся среди плит двора или улицы, и понизил голос до шепота:

— К несчастью, нет! Госпожа Аткинс не захотела мне сказать, чтобы мне не пришлось лгать, если меня начнут расспрашивать. Когда ничего не знаешь, выглядишь более убедительно. Так она сказала. Но в этом доме есть человек, который знает, куда она отправилась. Это одна из ее подруг, и живет она здесь, в этом дворе. Дверь над крылечком в две ступеньки, вон там, справа от вас. Вам нужно только постучать и сказать, что это я вас прислал. Она наверняка ответит на ваш вопрос.

— И как ее зовут, эту даму?

— На двери написано. Вы увидите. Некоторые имена лучше не произносить ночью.

Тремэн отдал мужчине вознаграждение, которого тот явно ждал. Монета перекочевала в руку консьержа.

— Благодарю, друг мой!

Тремэн поднялся по двум ступенькам. Фонарь освещал коричневую дверь, тщательно покрытую лаком. Табличка на двери гласила: «Кабинет корреспонденции мадемуазель Ленорман». Имя напомнило ему о его любимой провинции, поэтому понравилось Тремэну. Ему даже пришло в голову позвать услужливого консьержа и спросить, не работает ли эта дама общественным писарем. Но тот уже исчез, и Гийом воспользовался звонком, расположенным по правую руку.

На пороге появилась внушительного роста служанка в белом чепце и сурово на него посмотрела. Потом ворчливым тоном она объявила, что в такой поздний час негоже наносить визиты и что ее госпожа только что удалилась в свои апартаменты. Так что гостю остается только вернуться завтра во второй половине дня, если он не хочет ждать слишком долго.

Если странная речь и удивила посетителя, то он решил оставить вопросы на потом.

— Соблаговолите попросить вашу хозяйку простить мне мою настойчивость. Меня не интересует никакая корреспонденция. Я просто хотел бы с ней поговорить. Речь идет о ее подруге, и меня прислал консьерж.

— Гмм… Да! Как вас зовут?

— Тремэн. Я из Нормандии, и она примет меня, если имя на двери действительно принадлежит ей.

Служанка провела его в маленькую гостиную с канапе и стульями, обитыми красным бархатом, круглым столом из лимонного дерева и двумя часами. Одни стояли на камине, другие висели на стене. И показывали совершенно разное время. Но не в этом была главная странность этого помещения. Удивление вызывали гравюры и картины, украшавшие обои с античным рисунком. Портреты Людовика XVI и короля Англии Карла I, объединенные, без сомнения, их трагической участью, висели по бокам гигантского сфинкса, глаза которого слегка косили. Младенец Иисус соседствовал с крылатым Меркурием с хитрым выражением лица. Но завершающим аккордом был портрет женщины в зеленом бархатном платье, сидевшей перед хрустальным шаром. У ее ног устроилась собачка, очень похожая на кролика. На столе лежали отпечатанные листки, в которых было написано, что мадемуазель Ленорман, автор и продавец книг, живет на улице Турнон в пригороде Сен-Жермен.

Гийому не хватило времени, чтобы потеряться в догадках. Открылась дверь, и в комнату вошла дама с портрета. Полная, лет тридцати, довольно маленького роста, с волосами соломенного цвета, которые были бы красивыми, если бы их так сильно не завили. Лицо сохраняло деревенскую свежесть, несмотря на появившиеся красные прожилки. Дама определенно пила не только воду… Короче говоря, вся она, облаченная в зеленый бархат, выглядела скорее вульгарно. Но Гийом приветствовал женщину с учтивой галантностью, извиняясь за то, что осмелился явиться в час ужина. Наградой ему была широкая улыбка:

— Моя ассистентка сказала мне, сударь, что вы хотите поговорить со мной о подруге?

— Да. О даме-англичанке, которая была еще и вашей соседкой. Я был хорошо знаком с ней ранее. Не могли бы вы мне сказать, где она сейчас?

— Не желаете ли пройти в мой кабинет? Там нам будет удобнее…

Упомянутый кабинет оказался спальней мадемуазель Ленорман, но кровать наполовину была скрыта за неким подобием ширмы с изображением луны, солнца и звезд, под которыми стояла задумчивая женщина с палочкой в руке. У стола, покрытого ковром, на котором лежали три колоды карт и стоял хрустальный шар, друг напротив друга стояли кресло и стул.

— Садитесь! — сказала мадемуазель Ленорман, указывая Тремэну на стул. Сама она устроилась в кресле.

Гийом уже понял, какого рода корреспонденцией занималась хозяйка дома, и сел, изо всех сил пытаясь справиться с сильным желанием рассмеяться.

— Вы предсказываете будущее? — произнес он с улыбкой, надеясь, что она получилась любезной.

— Я та самая предсказательница, — сурово поправила его женщина. — С трудом верится, что вы этого не знаете! Весь Париж знает мадемуазель Ленорман, которая предсказала трагическую и заслуженную судьбу Дантону, Сен-Жюсту и Робеспьеру. Ко мне приходят за консультацией многие известные люди. Жена генерала Бонапарта, осмелюсь сказать, относится к числу преданных мне людей, и…

— Простите мне мое незнание. Я уже говорил вашей… ассистентке, что приехал из Котантена.

— Тем более странно: на родине меня хорошо знают. Я из Алансона, мой дорогой сударь! Несравненная и несчастная Шарлотта де Корде приходилась мне кузиной. Но вернемся к вашему делу. Я полагаю, что вы хотите поговорить о леди Аткинс, действительно моей дорогой подруге.

— Именно о ней. Ее отправили в провинцию?

— Вовсе нет. Леди Аткинс вернулась в Англию, как только началась война.

— В таком случае, — вздохнул Тремэн, — я не понимаю, почему ваш консьерж посоветовал мне потревожить вас. Он и сам мог мне сказать об этом.

Гийом встал, намереваясь уйти, но женщина протянула к нему через стол полноватую белую руку.

— Перестаньте! Не стоит так спешить! Она уехала, это факт, и заявила об этом очень громко. Но вполне возможно, что она вернется, а может быть, и уже вернулась, — с загадочным видом добавила прорицательница. — Этой даме не сидится на месте. Даже когда она жила здесь, она все время была в разъездах…

Надежда возвращалась. Гийом снова сел.

— Сможете ли вы помочь мне ее найти?

— Может быть…

С доброй улыбкой мадемуазель Ленорман взяла одну колоду карт и начала их перемешивать.

— Мы посмотрим, что об этом думают мои духи. За какую цену вы желаете получить консультацию? Она колеблется от десяти до ста франков.

Тремэн едва не вспылил. Уж не собирается ли эта женщина сообщить ему то, что покажут эти куски картона? Потом ему в голову пришло, что это, возможно, всего лишь еще один способ заставить заплатить за свои услуги. В таком случае стоит проявить свою щедрость!

— Сто франков! — объявил он, вынимая деньги из кошелька.

— В добрый час! Мы отлично поработаем, я уверена. Возьмите эту колоду и снимите верхнюю карту левой рукой.

Гийом повиновался. Предсказательница встала и подошла к комоду, на котором стоял винный сундучок. Она наполнила два стакана и пояснила:

— В это время я чувствую себя несколько усталой, поэтому испытываю потребность взбодриться. Выпьете капельку испанского вина? Оно превосходно: его прислала мне госпожа Бонапарт.

Гийом подумал, что портрет прекрасной Жозефины тоже стоило бы повесить в гостиной мадемуазель Ленорман, но, решив получить желаемое, он не стал отказываться от вина. Хозяйка дома вернулась на свое место, одним глотком осушила свой стакан, потом разложила карты и принялась внимательно их рассматривать. Ее гость тоже выпил с удовольствием: вино оказалось хорошим…

— Вы богатый человек, — пробормотала мадемуазель Ленорман, — и не только в смысле имущества или золота! Женщин у вас тоже много! Вы притягиваете их, как свет привлекает бабочек. Дайте мне вашу левую руку!

Предсказательница несколько минут разглядывала ладонь Гийома, открывая и закрывая ее, но не говорила ни слова. Гийом заскучал и зевнул.

— В данный момент меня интересует лишь одна дама, та, о которой я вам говорил.

— Мы до этого доберемся! Я скажу вам, что вы ее вскоре встретите, но пока позвольте мне рассказать немного о вас самом. Потому что вы в самом деле удивительный человек. Я вижу два брака… Один уже позади, и закончился он трагически…

Тремэн очнулся. Откуда толстухе об этом известно?

— А другой? — услышал он свой вопрос.

— Не думаю, что он будет заключен в ближайшее время. О! Как это странно! Сколько любви, сколько страсти и сколько ненависти! Вы много путешествовали и будете странствовать еще… Вы отправитесь далеко! Я вижу опасности… могущественных врагов… заговор. О! Я вижу безумие…

Это было последнее слово, которое услышал Тремэн. Потом на него нахлынуло непреодолимое желание спать, и он упал на стол, головой прямо на разложенные карты.

Как истинный профессионал, мадемуазель Ленорман посмотрела на изменившееся расположение карт, пожала плечами и, выбравшись из кресла, подошла к двери, выходящей в вестибюль.

— Готово, — сказала она. — Вы можете войти!

* * *

Толчок привел Гийома в чувство. Он с огромным трудом открыл глаза и понял, что темнота, в которой он находился, все время перемещается. Звук галопа подтвердил его догадки: его везли в карете, которая мчалась с огромной скоростью по ночной сельской местности. Сказать, что Гийом хорошо себя чувствовал, было бы откровенной ложью. У него пересохли губы, во рту было мерзко, как после хорошей попойки, виски ломило, запястья тоже, потому что их стягивала веревка. И дышать ему приходилось ужасным запахом застоявшегося табачного дыма и характерным «ароматом» грязных тел.

Все еще не придя в себя полностью, он попытался нагнуться вперед, чтобы посмотреть в окно кареты, но двое мужчин, сидевшие по бокам от него — и от которых так дурно пахло, — одним движением, в котором не было ни малейшей учтивости, толкнули его в глубь кареты.

— Сидите спокойно! — рявкнул один из них.

— Но кто вы такие? Что я здесь делаю? Куда вы меня везете?

— Не нужно задавать так много вопросов. Это вредно для здоровья.

— Скажите мне, по крайней мере, куда мы едем.

— Вы довольно скоро об этом узнаете, а когда мы приедем, там будет тот, кто вам ответит.

— Кто?

— Довольно! — прорычал другой бродяга (никем другим эти мужчины быть не могли). — Замолчите, если не хотите, чтобы мы вам заткнули рот кляпом!

Гийом не заставил повторять эту угрозу дважды. Впрочем, ему было неприятно разговаривать, потому что слова болезненно отдавались в его голове. Возможно, молчание поможет ему прийти в себя, чтобы встретиться с тем, что ожидало его в конце этого пути.

Они ехали еще какое-то время, потом один из мужчин нагнулся, чтобы посмотреть в окно. Он даже опустил стекло, чтобы лучше сориентироваться.

— Мы уже близко. Можешь завязать ему глаза.

Но прежде Тремэн успел заметить, что в карете стало темнее, потому что она въехала в коридор густых зарослей. Наверняка это был лес. Чувствительный к запахам и привыкший к ароматам просторов своей родины, Гийом почувствовал запах смолы, смешанный с ароматами каких-то растений. Он с наслаждением вдохнул воздух. Ароматы леса оказались приятной переменой после миазмов, источаемых его спутниками.

Путешествие действительно подходило к концу. Ухабы дороги сменились песчаной почвой. Спустя несколько секунд карета остановилась.

Похитители помогли Гийому выйти из кареты и, поддерживая его под обе руки, повели в дом. Там витали ароматы жареной курицы, неприятно напомнившие Тремэну о том, что он не успел поужинать. Они прошли сначала по плитам вестибюля, потом раздался скрип довольно скользкого паркета. Пленника усадили на скамеечку у стены, и там он ждал какое-то время, показавшееся ему бесконечным. Наконец, скрипнула дверь, и Гийома провели в комнату. Он с удовольствием ощутил под ногами ковер. А потом и кресло под собой.

— Повязка на глазах нужна, согласен, — раздался сухой и немного хриплый голос, — но зачем было его связывать? Он же спал!

— Так было надежнее, сударь. В последний раз у нас были неприятности, потому что мы не сочли нужным связать того парня. Он едва от нас не удрал, а этот еще крепче.

— Снимите с него все это!

Освобожденный от пут и от повязки, Гийом увидел перед собой мужчину, который сидел за письменным столом, заваленным бумагами. Оливково-зеленый бархатный халат, кашне, укрывающее шею, и поверх всего этого серая шерстяная шаль, что для такой теплой августовской ночи выглядело странно. Но, помимо этого одеяния, в визави Гийома не было больше ничего смешного. Узкое лицо с тонкими губами и тяжелыми опущенными веками представляло собой странную смесь невозмутимости и ума. Подбородок, лежащий на складках связанного вручную шарфа, выдавал энергию его обладателя, но выражение глаз и даже их цвет оставались неразличимыми под густой завесой белокурых, явно седеющих волос, которые прилипали ко лбу короткими прядями. От этого мужчины с бледной кожей исходила бесстрастность, под которой легко угадывалась железная воля. Но этого было недостаточно, чтобы произвести впечатление на Гийома. Он уже вполне овладел собой и не видел никаких оснований сдерживать кипевший в нем гнев.

— Соблаговолите сказать, что я здесь делаю и по какому праву эти люди похитили меня! — воскликнул он, вскакивая на ноги.

— Сядьте, господин Тремэн, — устало вздохнул мужчина. — Ведь таково ваше имя, не правда ли?

— Вам известно больше, чем мне, потому что я вашего имени не знаю, — сквозь зубы процедил Гийом.

— Я обязательно вам его назову, как только мы проясним некоторые ваши действия.

— Мои действия? Что такого необыкновенного я сделал? Я приехал в Париж по делам.

— Остается узнать, по каким именно.

— Позвольте мне сказать вам, что это вас не касается! Я не вижу ни единой причины отвечать на вопросы человека в домашнем халате, который без малейшего повода использует против меня невероятное принуждение под предлогом того, что мои дела и поступки необходимо контролировать. Насколько мне известно, вы не Первый консул. У вас не его возраст и не его лицо. И уж тем более вы не Верховный судья Ренье, с которым мне приходилось встречаться. Или вы с тех пор слишком сильно изменились.

Под полуопущенными веками визави Гийома мелькнули искорки гнева.

— Вам, господин Тремэн, следует произносить лишь приличествующие случаю слова. Или вы не хотите найти вашу дочь?

Гийом почувствовал, что бледнеет. Этот человек с ледяным выражением лица задел его больное место. И тут его осенило.

— Чтобы знать, что я ее ищу, вы должны быть дьяволом или… Жозефом Фуше.

Чем больше он смотрел на хозяина дома, тем больше он становился в этом уверен. В памяти всплыли слова Лекульте: бывший министр содержал собственную полицию и сеть шпионов по всей стране. Тонкие губы мужчины сложились в слабое подобие улыбки.

— Вы умнее, чем я думал, — любезно сказал он. — Но позвольте мне предпочесть второе предположение.

— Что вы знаете обо мне и моей семье?

— Многое! У себя в Котантене вы личность известная, и мои службы — то есть мои прежние службы! — всегда интересовались подобными людьми. Итак, о вас. Вас зовут Гийом Тремэн, вы родились в Квебеке 3 сентября 1750 года. После потери новой Франции вы вернулись вместе со своей матерью в Сен-Ва-ла-Уг, на ее родину, где она была убита. Вы чудом избежали смерти и отправились в Индию, откуда вернулись вот уже почти двадцать лет назад с большим состоянием, которое позволило вам построить вашу усадьбу «Тринадцать ветров». Вы женились на молодой дворянке Аньес де Нервиль, вдове барона д'Уазкура. У вас от нее двое детей, Элизабет и Адам. Во время Революции вы сидели тихо. Тише, чем ваша жена. Ее ложно обвинили в том, что она хотела убить Робеспьера. В действительности ее вина заключалась лишь в том, что она участвовала в заговоре с целью похищения из Тампля дофина. Она была казнена 8 февраля 1794 года… Или нам следует сказать 20 плювиоза II года, если пользоваться этим дрянным календарем, который до сих пор в ходу, хотя многие люди в нем путаются? Если бы я в то время знал то, что узнал позже, вам бы не удалось выпутаться. С тех пор у меня появилась глубокая убежденность в том, что в тот момент, когда ваша жена взошла на эшафот, беглец жил в вашем доме. Я не вижу для него других возможностей познакомиться с вашей дочерью. Они тогда были еще детьми, но такого рода привязанность иногда оказывается очень крепкой. Добавлю, что с тех пор в вашей семье появился ваш незаконнорожденный сын, плод вашей любви с леди Аствелл, которого вы привезли из Англии после ее кончины. Все верно?

— За исключением слова «незаконнорожденный». У нас никто его не употребляет. Артур мой сын, и точка!

Фуше положил на стол листок, содержание которого он только что прочел вслух.

— Прошу вас, давайте вернемся к тому, что вас привело в Париж и… сюда…

— Мне нужно было повидаться с моим банкиром.

— Господином Лекульте дю Моле, я знаю. И вы остановились в гостинице «Курляндия». И это совершенно естественно. Вот только куда менее естественно то, что утром вы отправились к гражданину Кормье. Он не банкир и не коммерсант…

— Мы когда-то познакомились с ним при трагических обстоятельствах. Мне захотелось вновь его увидеть…

— Бросив все остальные дела! Или это случилось из-за содержания вот этого письма? И ваше неотложное желание увидеть нынче вечером госпожу Аткинс, роялистского агента, если на то пошло, также связано с содержанием вот этого второго послания, впрочем, мало чем отличающимся от содержания первого письма.

Из ящика стола Фуше достал два одинаково сложенных листа бумаги, которые он сам сунул под нос своему пленнику. Тому хватило одного взгляда, чтобы узнать письма, которые по поручению бальи повез в Париж интендант Морель. Более того, из-за присущей ему склонности к рисовке и из-за уверенности в чувствах адресатов старик подписал оба письма полным именем, подвергая тем самым себя серьезной опасности. И текст, впрочем, в обоих письмах был почти одинаковым.

«Вы были не правы, монсеньор, когда скрыли от меня, что в вашем предприятии вас сопровождает девушка. И вы еще более были не правы, когда увезли ее при тех обстоятельствах, о которых мне только что сообщили. Когда речь идет о написании Истории, не стоит в качестве предисловия использовать скандальную историю любви. Со своей стороны, я бы никогда не согласился помочь вам, если бы знал, что Элизабет Т. ждала вас с вашими спутниками в гостинице в Алансоне. И вам это отлично известно. А теперь я прошу вас простить вашего старого слугу, если он осмеливается говорить с вами на языке мудрости и твердости. Говорю вам, вы плохо начинаете. Отправьте к отцу это шестнадцатилетнее дитя. Храбрость ее мне известна, но ей нечего делать в этой ситуации, она годится только для мужчин. Отправьте ее, повторяю вам, пока ее отец не нашел вас, потому что его гнев может привести к вашей гибели. Он разыскивает вас. Нынче вечером он у меня, и хотя я ничего не сказал ему о вашем визите, но вы можете не сомневаться в том, что он не отступится. Это суровый охотник сейчас он ненавидит вас и может быть безжалостным. Не стоит его недооценивать, как и мнение того, кто до последнего своего дня останется вашим самым верным слугой и кто просит Господа взять вас под Его защиту. Сен-Совер».

К подписи был добавлен восьмиконечный крест, по которой Гийом с нежностью провел пальцем. Несчастный старик, так жестоко лишившийся всего, что у него было самого дорогого! Королевский флот потерпел поражение практически у него на глазах. Священный Орден, которому он посвятил жизнь, потерял свое суверенное в прошлом могущество из-за притязаний военных. У него оставался только этот принц, на которого он возложил все свои надежды и который оказался в большей степени печальным отпрыском Людовика XV, короля, окруженного женщинами, чем сыном разумного Людовика XVI. Неужели бальи Сен-Соверу, разбитому параличом и впавшему почти в полную нищету, придется закончить свои дни в тюрьме? Гийом не испытывал больше к нему неприязни, как это было в Монтрувре. Теперь ему хотелось защитить бальи, насколько это представлялось возможным в ситуации, в которой оказался он сам.

— Могу ли я спросить вас, как эти письма попали в ваше распоряжение, господин министр? И не говорите мне, что вы таковым более не являетесь: ваше могущество, пусть и скрытое в данный момент, мне представляется неизменным.

— Я уже говорил вам, что вы умны. Более того, у меня нет никаких причин не отвечать вам, тем более что мы с вами стоим по одну сторону баррикад.

Фуше закашлялся, достал коробочку, вынул из нее две пилюли и проглотил их, запив небольшим количеством воды, потом прочистил горло.

— С тех пор как генерал Бонапарт стал пожизненным консулом и страна кажется спокойной, он уверен — и некоторые специально взращивали в нем эту уверенность, — что ему больше не стоит опасаться заговорщиков всех мастей, мишенью для которых он был.

— Отсюда и отмена вашей должности…

— Которую сочли ненужной и даже оскорбительной для большинства французов. На самом деле никогда еще опасность не была столь велика, особенно после возобновления войны с Англией, когда Питт отпустил вожжи для заговорщиков-эмигрантов, которых держал в узде после подписания Амьенского мира.

— Почему вы не сказали об этом Первому консулу?

— Я довольствовался тем, что довел до его сведения следующее. По моему мнению, «воздух полон кинжалов». Он, должно быть, решил, что я набиваю себе цену и пытаюсь вызвать у него сожаление. Не получив ответа, я не стал настаивать, но решил следить в оба, насколько для меня это возможно, чтобы он не заплатил слишком дорого за свою глупость, которую его заставили совершить… Я хочу, чтобы он остался в живых, даже если он должен стать императором, хотя это и противоречит моим республиканским убеждениям.

— И что же?

— До меня дошли некие сведения с другого берега Ла-Манша. Министерство иностранных дел Англии выпустило на волю самого опасного врага Бонапарта… и моего спокойствия. Жорж Кадудаль — в своем роде чистый герой, потому что он неподкупен, — наверное, уже во Франции. Я жду каждый день известия о том, что он высадился на берег. Поэтому и решил установить наблюдение за некоторыми людьми, которые могли бы оказать ему помощь. Ваш друг Кормье из их числа. Рядом с его домом мы взяли того человека, который привез эти письма. Они стали для меня самым большим сюрпризом за всю мою карьеру. Я искал агента принцев, но должен вам признаться, совершенно не ожидал возвращения дитя Тампля, чей след был давно потерян.

— Вы не усомнились в том, что это он?

— Ни на минуту! Именно потому, что он появился из ниоткуда, в отличие от двух и или трех других, которые пытались выдавать себя за него и о которых мне практически все известно. Впрочем, будут и другие. Но этот настоящий, я в этом уверен. И он мне нужен!

— Что вы с ним сделаете?

— Не думаю, что вас это касается! Вам довольно знать, что мы охотимся на одну и ту же дичь. Возможно, в таком случае мы могли бы сотрудничать?

Тремэн нахмурился. Это слово ему не нравилось, и еще меньше энтузиазма вызывала идея обменяться рукопожатием с тем, чьи руки были в крови расстрелянных в Лионе. Гийом ненавидел Луи Шарля за то, что он сделал, но предложение помочь палачу вызывало у него отвращение. Но ему хватило ума подобрать правильные слова.

— Я не представляю, чем бы я мог вам помочь. У меня мало шансов на успех, тогда как у вас благодаря многочисленной агентуре их должно быть достаточно.

— Ни одного, если речь идет о том, кто вернулся! Его след почти остыл, прошло уже десять лет. Те, кто участвовал в похищении, либо умерли, либо притихли. Может быть, остался лишь только этот? — добавил Фуше, постучав пальцем по восьмиконечному кресту.

— А госпожа Аткинс? — поторопился напомнить Гийом, которому не хотелось, чтобы разговор слишком часто возвращался к старому бальи. Он мысленно пытался определить, как сможет его защитить.

— О, эта дама живее всех живых. Судя по последним новостям, она находилась у себя на родине в своем поместье Кеттеринхэм. Добавлю, что она уже очень давно не живет на улице Турнон. Сведения господина де Сен-Совера устарели.

— Но они тем не менее позволили вам устроить там нечто вроде мышеловки, куда я и попался. Полагаю, эта Ленорман одна из ваших?

Фуше улыбнулся и впервые настолько широко открыл глаза, что его собеседник успел заметить их красивый голубой цвет.

— Она забавная. Иногда она предсказывает странные вещи и… правильные! Должен признаться, что на этот раз я ожидал поймать более крупную дичь, но встреча с вами оказалась приятной компенсацией. Если я говорю, что вы мне нужны, — Фуше неожиданно сменил тон, — то прежде всего потому, что не представляю, как выглядит ваша дочь.

Гийом подскочил на стуле:

— Если вы рассчитываете на то, что я вам ее опишу…

— То вы, разумеется, создадите очень далекий от истины портрет. Я хотел бы, чтобы вы рассказали мне, при каких обстоятельствах интересующее нас лицо и мадемуазель Тремэн встретились вновь и решили вместе уехать.

— Боюсь, вы решите, что я сочиняю. Все произошедшее слишком мало похоже на правду.

— И все-таки расскажите!

Гийом колебался недолго. Риска преследований за то, что было сделано им раньше, больше не существовало. Ложь, напротив, могла оказаться опасной.

— Хорошо, слушайте. Как вы уже знаете, дофин провел в моем доме несколько недель. Тогда между ним и моей дочерью завязалась нежная дружба. Впрочем, это никак меня не тревожило, разве что пришлось утешать Элизабет после неминуемого расставания. Каким бы ни была судьба этого несчастного мальчика, расставание должно было быть окончательным. Поэтому до начала июля месяца мы ничего о нем не знали.

Затем Гийом рассказал, как после ссоры с Элизабет, деталей которой он упоминать не стал, молодая девушка отправилась погостить к знакомой. От нечего делать она совершала долгие прогулки верхом. Гийом вскользь упомянул о бухте, из которой отчаливал корабль принца и где так полюбила бывать его дочь. Точного места он не назвал. Однажды утром принц снова появился в этой бухте, молодые люди встретились. Тремэн рассказал о том, что произошло потом, он также показал и последнюю записку Элизабет.

Фуше внимательно ее прочел, переписал текст и вернул листок Гийому.

— Это было прикреплено к потнику лошади?

— Вы видите след от булавки. Это была королевская лилия… Булавки со мной нет. И это все, что у меня осталось от Элизабет.

Бывший министр встал из-за стола, обошел его и прислонился к нему, оказавшись лицом к лицу со своим «гостем». На этот раз его глаза были широко открыты.

— Я благодарю вас за честность, господин Тремэн, в которой я нисколько не сомневаюсь. Все сказанное вами подтверждает мои размышления. Если он сошел на берег в Котантене, значит, он прибыл из Англии.

— У меня есть все основания этому верить.

Фуше задумчиво провел ладонью по небритой щеке, пальцы затеребили нижнюю губу.

— Итак, Питт будет разыгрывать две карты: Людовик XVIII… и Людовик XVII! — пробормотал он, размышляя вслух. — Один против другого или один вместе с другим, а Питт оставляет за собой право убрать проигравшего? Не верю, что Питт принимает всерьез второго: слишком молод, слишком неопытен. Граф Прованский старый лис, тщеславный, но хитрый. Англичане определенно интересуются им больше, чем его племянником. Но юнец может внести некоторое разнообразие. Мне очень хочется думать, что его следы обнаружатся возле одного из британцев. Из тех, кто давно обосновался во Франции, явно отрезанный от своей матери-родины, и который пользуется покровительством министра иностранных дел. Господин Талейран-Перигор относится к числу ваших парижских знакомых?

— Не имею такой чести.

— Ваш друг Лекульте, как все финансисты, поддерживает с ним великолепные отношения. Мне бы хотелось, чтобы он вас представил. А вы постарайтесь вызвать у него симпатию, чтобы вас почаще приглашали.

— Вы, должно быть, бываете там постоянно, господин министр!

— Ни в коем случае! Мы искренне ненавидим друг друга. Он презирает во мне бывшего якобинца, а я в нем ненавижу бывшего епископа Отенского, развратного представителя высшей знати. Он один из той троицы, которая убедила Первого консула распустить мое министерство. Когда будете в салоне Талейрана, поищите некоего Квентина Кроуферда. Он шотландец, много лет назад влюбился в королеву Марию-Антуанетту и так и не излечился от этой любви. Он создал ее культ. Вполне вероятно, что свое поклонение он мог бы перенести на сына, которого она обожала.

— Отчего же вы не установите наблюдение за этим человеком? Даже если вы персона нон грата у господина Талейрана, для вас это должно быть просто.

— Будьте уверены, что этим я тоже не пренебрег. Но между тем, что происходит на улице, и тем, что происходит в салоне, огромная разница. Тем более что в дом Кроуферда у меня доступа нет. У него есть несколько слуг, которые чрезвычайно преданы ему. Что-то подсказывает мне, что вы могли бы неплохо поохотиться на улице Бак. Например, хорошо было бы посмотреть, как отреагируют на ваше имя сам Кроуферд или некоторые из его друзей. Что скажете о моей идее?

— Ее надо обдумать, но роль шпиона приводит меня в ужас! — высокомерно бросил Тремэн.

— У вас нет выбора, — резко оборвал его Фуше. — Если вы поможете мне схватить принца, вы увезете вашу дочь домой в полнейшей безопасности. Но если же я найду парочку без вашего участия, или же вы решитесь работать только на себя, мадемуазель Тремэн будет считаться соучастницей заговора и станет государственной преступницей. Она может даже… погибнуть: полицейские такие неловкие!

— Только посмейте это сделать! — прорычал Гийом, сжимая кулаки.

— Успокойтесь и постарайтесь меня понять! В действительности меня больше волнует Талейран, чем принц. Если я смогу перед Бонапартом обвинить его в том, что он защищает врагов нации, я отплачу ему той же монетой. Ну-с, что скажете?

— Сначала ответьте мне на один вопрос: что вы сделали с посыльным господина де Сен-Совера?

— Он в погребе, но цел и невредим, уверяю вас! Этот человек вас интересует?

— Я бы хотел, чтобы вы отпустили его, когда все будет закончено. Он всего лишь верный слуга. Его хозяин нуждается в нем, чтобы выжить. И я хотел бы, чтобы бальи не тревожили. Он инвалид, старик, у него попросили больше, чем он может дать. Позвольте ему закончить свою жизнь с Господом и в своем имении, столько же жалком, как и он сам! Вы можете мне это обещать?

Фуше посмотрел в рыжевато-карие глаза Гийома, сверкавшие от пламени свечей, и вздохнул:

— Если вы окажете мне честь и поверите на слово, то я вам его даю. Через несколько дней я отправлю этого Мореля обратно. Что же до вашего старого «мальтийца», он сможет умереть спокойно, если я больше никогда о нем не услышу, а вы сделаете то, о чем я вас прошу. А теперь вас отвезут обратно в Париж.

Бывший министр трижды дернул за шнур звонка. Почти сразу же появился молодой человек. Одет он был не как лакей, а скорее как юноша из хорошего общества. Стройный, среднего роста, но крепкий. У него было необычайно подвижное лицо. Квадратный волевой подбородок, один уголок рта иронично приподнят. Очень глубоко посаженные глаза, цвета которых было не различить, выдавали в нем охотника, настолько острым был их взгляд. Лицо позволяло предположить, что это человек умный, живой, с некоторой склонностью к насмешкам. Каштановые прямые волосы были причесаны по последней моде. Легкий аромат вербены исходил от безупречно белоснежного белья. Одна его кисть была без перчатки, тонкая, нервная, почти аристократическая.

Вошедший поклонился, потом повернулся к Гийому. Он не сказал ни слова, только насмешливая складка у губ стала глубже.

— Позвольте вам представить Виктора Гимара, — сказал Фуше. — Он один из самых молодых и самых лучших агентов, которые остались мне верны. Он отвезет вас в вашу гостиницу и впредь будет осуществлять связь между вами и мной. Каждое утро он будет прогуливаться по вестибюлю гостиницы «Курляндия», и вы сможете передать ему для меня послание. Он, со своей стороны, тоже будет сообщать вам новости, которые окажутся полезны для вас.

— Вы полагаете, что такие ежедневные встречи не покажутся окружающим странными?

— Вы не обязаны заговаривать с ним, если вам нечего сообщить. С другой стороны, Виктор не всегда будет выглядеть так, как сейчас.

— Даже переодетым этого господина будет легко узнать, — несколько презрительно заметил Тремэн.

— Вот как? Вы уверены? Тогда скажите, узнаете ли вы в нем одного из ваших спутников, которые привезли нас сюда? Вы помните тех двоих, от которых невыносимо воняло старым табаком и грязными телами?

И тут же раздался низкий, невероятно вульгарный голос:

— Не стоит задавать слишком много вопросов! Это вредно для здоровья, — и тут же этот голос стал мягким голосом образованного человека: — Я убедил вас, сударь, или вы в самом деле желаете, чтобы я переоделся в лохмотья?

Гийом не удержался от смеха.

— Это ни к чему, вы меня убедили. Мои поздравления! Но если вы преобразитесь, как же я вас узнаю?

На этот вопрос ему ответил бывший министр:

— Вы заметите, что Виктор обычно неразговорчив. Те несколько слов, которые он только что произнес, это для него весьма длинная речь. Что же до отличительного знака, то обратите внимание на веточку вереска в его бутоньерке. Такая веточка всегда будет на его костюме, и вы ее не сможете не заметить, если у вас хорошее зрение… А в этом я уверен!

Несколько минут спустя Гийом Тремэн при первых лучах зари уже отъезжал в элегантной двухместной карете от маленького замка в лесу. Фуше, который купил его для жены годом раньше, проводил там последние дни лета. Это имение называлось Ферьер и состояло из очаровательного замка XVIII века и парка с лесными деревьями, раскинувшегося вокруг большого пруда, чьи воды, подобно зеркалу, отражали робкие утренние лучи солнца.

Небо, на котором еще была видна Венера, было чистым. День обещал быть превосходным. Гийом в глубине души был доволен этой встречей, начавшейся так странно. Он чувствовал облегчение, у него даже появилась какая-то уверенность. Не стоит пренебрегать помощью такого человека, как Фуше. Но Гийом знал, что ему предстоит нелегкая борьба. Ему будет трудно оторвать Элизабет от того, кого она любила. В глубине души Гийом очень боялся, что его дочь окажется той же прочности, что и героини романов, предпочитающие умереть вместе с любимым мужчиной, но не расставаться с ним.

Теперь Тремэн уже чувствовал, что его одолевает усталость. Он с наслаждением вдыхал свежий утренний воздух, но ему становилось все труднее держать глаза открытыми.

— Мы далеко от Парижа? — спросил он у своего спутника.

— Примерно в шести лье… Вам следовало бы немного поспать!

Отцу Элизабет не нужно было повторять это дважды. Он удобно устроился в уголке кареты, закрыл глаза и тут же провалился в глубокий сон. Его молодой сосед с полуулыбкой слушал песню жаворонка, поднимавшуюся прямо в небо.

Глава III

Дом шотландца

Как и предсказывал Фуше, только в первой половине сентября в сопровождении Жан-Жака Лекульте дю Моле он вошел в величественные двери Министерства иностранных дел, которое в ту пору располагалось на улице Бак.[8]

До этого момента Тремэн пытался проводить время как можно более разумно, оттачивая свой образ богатого провинциального судовладельца, который приехал в Париж по важным делам, но не пренебрегающий встречами с клиентами, со старыми друзьями и который не прочь был немного развлечься. Начавшаяся война позволяла Лекульте выигрышно преподнести месторасположение его друга Тремэна, живущего на самом краю Котантена, отделенного от Англии только Ла-Маншем. И это в то время, когда Бонапарт собирал войска в Булони, чтобы попытаться повторить подвиг Вильгельма Завоевателя и занять вражескую территорию. Банкир восхвалял качество кораблей Гийома, искусство его умелых капитанов и надежные экипажи, уверяя всех, что на них можно рассчитывать. Как и предполагал Тремэн, он встретился за кофе с финансистом Лабушером и обеспечил себе контракт на поставку северного леса именно в Булонь, где Бонапарт начал строительство целого флота плоскодонных кораблей, предназначенных для перевозки его войск в Англию и высадки их на берег. Это дело заняло у Гийома пару-тройку дней. Он не расставался с пером, записывая четкие указания для своих служащих в Шербуре. Ему нужно было отправить целую экспедицию за лесом в скандинавские страны.

Благодаря Бугенвилю, которого Тремэн застал как-то после обеда в Географическом бюро, он познакомился с забавным персонажем, американским инженером Робертом Фултоном. Двумя неделями раньше Фултон испытывал на Сене странное сооружение: корабль с двумя огромными колесами, укрепленными на оси. Корабль был оснащен гигантской печью с трубой и маленькой помпой, благодаря которой колеса вращались, а корабль двигался. Париж немало поразвлекся, наблюдая за «большой печкой господина Фултона», но счел ее не более важной, чем очередной ярмарочный балаган. И, к сожалению для непризнанного гения, Бонапарт также не проявил особого интереса к его изобретению.

— Во всех столицах толпятся авантюристы и прожектеры, предлагая всем правителям так называемые чудеса, которые существуют лишь в их воображении, — объявил он Монжу, который просил его повнимательнее приглядеться к этой новинке. — Это шарлатаны и самозванцы. Американец из их числа. Не говорите мне больше об этом!

С точки зрения Гийома, это было несправедливо. Он встретился с Фултоном у Бугенвиля в замке Сюинь. Изобретателя привел туда ученый Лаплас, президент Бюро, чтобы немного утешить после неудачи у Бонапарта. Тремэн считал, что это изобретение способно открыть новую эру в мореплавании. Тем более что в 1801 году этот американец, который, должно быть, изучал труды Леонардо да Винчи, представил в Бресте подводный корабль длиной чуть больше шести метров, который он назвал «Наутилус». Гийому, любопытному от природы, эти изобретения показались чрезвычайно интересными. Ему было жаль, что они обречены на провал только потому, что Первый консул отказывался уделить им минимум внимания. Но чтобы помочь Фултону, нужно было рискнуть состоянием. Тремэн не хотел выбрасывать деньги на эти изобретения, хотя этот человек вызывал у него симпатию. Он долго с ним разговаривал и даже пожелал вступить с ним в переписку, когда изобретатель вернется в Америку.

Бугенвиль, со своей стороны, энтузиазма не проявил.

— Думаю, вы приехали слишком рано, — сказал он американцу. — Пока ваша машина будет плавать медленнее, чем наши парусные суда, на нее нельзя будет рассчитывать во время морского боя. И потом, — добавил он с улыбкой, — вы простите такого старого моряка, как я, за то, что он предпочитает красоту наших кораблей, белизну парусов, совещенных утренним солнцем, песню ветра в снастях…

Это воскресенье в Сюине оставило в душе Гийома острое ощущение грусти. Маленький замок с зеленым парком и сотнями розовых кустов, посаженных мореплавателем и его садовником ради процветания этой части департамента Бри, казался созданным для счастья, радости жизни, для любимой женщины и счастливой семьи. Увы! От этой пьесы, с нежностью написанной адмиралом, остались только декорации: персонажи постепенно удалялись в туман печали. Тень шестнадцатилетнего Армана де Бугенвиля, младшего сына, которого годом раньше нашли утонувшим в пруду, витала над поместьем, несмотря на усилия отца поддерживать привычный уклад жизни и атмосферу. Адмиралу удавалось держать удар. В свои семьдесят четыре года он оставался худощавым, прямым и элегантным. Он долго выглядел молодо, но теперь в его усталых глазах затаилась глубокая печаль.

Гийом почувствовал всю остроту драмы, когда среди немногих приглашенных в этот день он смог поприветствовать хозяйку дома, которая выходила из своих покоев только для того, чтобы навестить могилу сына. И от этой встречи он испытал шок: в прошлом потрясающе красивая, очаровательная Флора де Монтандр, кузина Розы де Варанвиль, почти такая же смешливая, как она, превратилась в серую тень. Черты лица заострились, волосы поседели. Она была на тридцать лет моложе мужа, за которого вышла замуж по любви двадцать два года назад, но теперь казалась его ровесницей.

Какое-то время Гийом был влюблен в ее сияющую красоту и огромные голубые глаза. Когда он склонился над ее прозрачной рукой, которую та протянула ему со слабым подобием улыбки, ему с трудом удалось сдержать слезы. Но встреча была короткой. Флора, сказав несколько слов, в которых все еще сквозила дружеская теплота, извинилась за то, что не может присоединиться к гостям мужа, и передала гостю тысячу нежных приветов для «дорогой Розы и малышек». Она дала понять, что желает остаться одна в своем будуаре, где принимала Гийома и где она жила, ежеминутно обращаясь к портрету своего умершего сына.

Присоединившись к остальным, Гийом признался себе, что, если это огромное горе и произвело на него впечатление и даже тронуло его сердце, понять Флору он не мог. Арман не был единственным сыном в семье. Да, конечно, старший, Гиацинт, выпускник Политехнической школы, теперь служил во флоте. Третий сын, Альфонс, поступил служить в армию, и это отдалило его от родительского очага. Но был еще самый младший сын, Адольф, который учился в колледже. И его отсутствие в родительском доме последние дни каникул показалось Гийому странным. Неужели его мать не могла найти в его присутствии хоть капельку радости? Но Адольф гостил у своей тетки, и никто даже не попытался объяснить эту странность. Разве его мать любила только ушедшего? Или его трагическая смерть, на которой сосредоточились все страдания Флоры, превратила в тени еще дорогих ее сердцу, но уже далеких остальных сыновей? Разумеется, и он сам, несмотря на то что у него было еще два сына, сейчас все свое время посвящал малышке Элизабет, думал только о ней. И, возможно, если бы он ее потерял, то реагировал бы так же, как и госпожа де Бугенвиль. Но он был уверен в том, что Адам и Артур, скорее всего, стали бы ему еще дороже. Правда, он не женщина. И, хвала Господу, Элизабет жива!

Когда Тремэн вернулся в библиотеку, где собравшиеся обсуждали будущее флота, он поймал взгляд адмирала и прочел в нем вопрос. Он ответил ему улыбкой: все хорошо. Гийом сам спросил хозяина дома о своем старом друге Жозефе Энгуле. Энгуль был платонически влюблен в Флору и долгие годы посвящал свою жизнь старого богатого холостяка, все свое время даме сердца, ну просто как средневековый рыцарь. В семье он занимал определенное место, нечто среднее между опекуном и всегда готовым на жертвы дядюшкой.

— Вы могли встретиться с ним по дороге, — объяснил Бугенвиль. — Дорогой друг несколько дней назад был вынужден отправиться в Шербур, где ему необходимо проследить за процессом по межеванию земель, который ему навязывает не слишком приятный сосед. Судя по всему, даже ангелам-хранителям приходится иногда макать их крылья в чернила бумагомарательства, — добавил он с улыбкой. — Но если вы останетесь ненадолго в Париже, то, возможно, дождетесь его возвращения.

— Я был бы счастлив, ведь мы не виделись несколько месяцев.

На самом деле впервые в жизни Гийому было безразлично, встретится он со своим старым другом или нет. Он опасался слишком живого и пытливого ума этого адвоката без практики. Энгуль умел задавать неудобные вопросы. Хотя Гийом доверял ему, он не хотел делиться с ним секретом исчезновения Элизабет. Ни с ним, ни с Бугенвилем, ни с кем другим: и без того достаточно много людей уже были в курсе его истории.

Все эти дни ожидания Гийом каждое утро встречал молодого человека с веточкой вереска. Он мог появиться в образе элегантного мужчины, зашедшего выпить великолепного кофе в гостиницу «Курляндия». Иногда в образе рабочего или военного он бродил под аркадами площади Согласия. А то вдруг Гийом увидел его на козлах собственного экипажа.

— Ваш кучер кое-чем мне обязан, — объяснил Виктор Гимар. — Когда мне нужно, он уступает мне свое место, тем более что получает за это двойную плату.

— Стоит ли тратить лишнее, когда у меня по-прежнему нет никакой информации, представляющей хотя бы минимальный интерес?

— Нет ничего бесполезного. Для начала мне приятно убедиться в том, что моя система работает без сбоев. И потом, — добавил молодой человек с улыбкой, которая делала его похожим на пятнадцатилетнего подростка, — я начинаю верить, что вы интересуете больше людей, чем думали. За вами следят, сударь!

— Кто же?

— Пока не знаю. В любом случае это не полицейский. Я знаю всех из полиции. И потом, они всегда заметны, как нос на физиономии. Вы бы тоже их сразу обнаружили. А этот человек более ловкий. Он маленького роста, без особых примет. Обычный прохожий, но куда бы вы ни пошли, он всегда находит способ устроиться по соседству со своей газетой. Газета иногда меняется, а он нет… Не беспокойтесь, я постараюсь разузнать об этом побольше.

— Если я вас правильно понял, вы тоже за мной следите?

Гимар пожал плечами и коротко улыбнулся, на мгновение показав белоснежные зубы.

— Проклятье! А вы что, об этом и не подозревали?

Поэтому Гийом почти не удивился, когда в салонах Министерства иностранных дел заметил свою тень, восхитительную в черном фраке, белоснежной рубашке и огромном галстуке, на котором покоился подбородок молодого человека. Жилет из белого атласа пересекала цепочка с золотыми брелоками. Шелковые чулки облегали красивые икры, ступни украшали лаковые туфли. Гийом удивился еще больше, когда услышал, проходя мимо Гимара, стоявшего с двумя другими молодыми людьми, как один из них со смехом назвал его «мой дорогой барон»…

Тремэн оставил на потом анализ этих странностей, решив, что блестящий прием требует его абсолютного внимания. И особенно те, кого он должен был на этом приеме встретить.

Аристократ до кончиков ногтей, Шарль-Морис де Талейран-Перигор, который по рождению принадлежал к высшей французской знати, всегда был настоящим хозяином дома, отличаясь этим от большинства тех, кто работал с Первым консулом. Переехав из своего особняка на улице Анжу в особняк министерства, он постарался сделать так, чтобы все забыли о том, что этот пост при Робеспьере занимали менее блестящие люди: граждане Брюо, Мангури, Мио и Кольшан. И это ему отлично удавалось. Маленькое исключение он делал лишь для гражданина Шарля Делакруа, чья очаровательная супруга соблазнила его до такой степени, что родила ему ребенка.[9]

Тремэн достаточно долго жил в Индии, чтобы его могла взволновать роскошь. Но на этот раз он вынужден был признать, что обстановка произвела на него сильное впечатление. Гости пересекали парадный двор, настолько тесно заставленный каретами и колясками, что приходилось ждать своей очереди, чтобы подняться на крыльцо. Потом они попадали на широкую лестницу, освещенную бронзовыми канделябрами. Последние утопали в цветах, создавая иллюзию триумфальной аллеи в каком-нибудь сказочном саду. Наверху, в сиянии сверкающих хрустальных люстр, открывались галереи с колоннами и гостиные, украшенные крупными позолоченными листьями и полные приглашенных. В помещениях витал аромат амбры. Среди гостей были мужчины в вышитых камзолах с орденами и женщины в платьях из атласа, крепа, муслина или бархата, чаще всего белого цвета. Были и пожилые дамы в черных кружевах, но каждую из них украшало множество бриллиантов. Среди этой толпы ловко сновали лакеи в малиновых ливреях с большими подносами, уставленными бокалами с шампанским.

— Сколько народа! — разочарованно проворчал Тремэн. — Вы уверены, что правильно выбрали день для этой встречи? Хозяин дома не обратит ни малейшего внимания на такого провинциала, как я.

— Он всегда уделяет внимание тем, кого приглашает, а вы входите в их число. Запомните, что такие ассамблеи происходят два раза в неделю, и перед вами лишь ограниченный круг. Несколько посланников, члены семьи министра, его подружки, которые принадлежат к старой аристократии и высшей знати. Ничего необычного! Если бы вы видели праздник, который Талейран устроил для госпожи Бонапарт после подписания Кампоформийского мира,[10] вы бы лучше представляли роскошь этого дома. Я в жизни не видел ничего подобного. Гостиные были полностью украшены золотисто-зелеными лавровыми ветвями. Но мы приближаемся к хозяину дома. Последняя рекомендация: не забудьте галантно проиграть несколько золотых, если он пригласит вас сыграть с ним в вист!

— Можете на меня рассчитывать! Как у любого хорошего игрока, у меня это отлично получается.

Их имена объявил выездной лакей гигантского роста, и двое друзей вошли в просторную комнату, где министр и его супруга принимали приглашенных. Тремэн увидел перед собой необыкновенного человека, облаченного в пурпурный бархат, щедро расшитый золотом. На груди сверкали усыпанные бриллиантами вставки. Хозяин дома был похож на какого-нибудь императора без короны. Шелковистые белокурые волосы средней длины с легкой сединой были умело завиты и уложены. Они обрамляли бледное лицо, кожа которого была так стянута, что давала идеальное представление о том, как человек будет выглядеть в гробу. Талейран был очень высокого роста и обладал естественной элегантностью. У него был волевой подбородок, отвислая нижняя губа придавала лицу презрительное и высокомерное выражение. Высокие скулы, прямой, немного вздернутый нос, чувственный рот и глаза цвета сапфира, которые казались сонными под тяжелыми веками, завершали впечатление. В целом он выглядел внушительно и необычайно соблазнительно, особенно когда улыбался. Улыбнулся он и на этот раз, когда увидел, что к нему подходят банкир со своим протеже.

— Добрый вечер, дорогой дю Моле! — произнес Талейран, извиняющимся жестом прося пожилого человека, с которым он разговаривал, остаться. — Итак, вы привели с собой вашего друга, которого вы мне так хвалили, э?

У Талейрана была привычка заканчивать предложения этим восклицанием. Это был не столько вопрос, сколько манера, приобретенная за время его дипломатической карьеры. Преимущество этого восклицания заключалось в том, что оно вызывало невольное согласие у его собеседников, хотя они сами об этом и не подозревали. Голос звучал тягуче, был глубоким и достаточно монотонным. Чувствовалось, что он никогда не выходит за рамки определенного регистра. Голос доказывал, что его обладатель великолепно владеет собой. В нем появились еще более любезные нотки, когда Талейран обратился к Гийому.

— Добро пожаловать, господин Тремэн! Я счастлив принимать в вашем лице одного из тех людей, кто способствует процветанию нашей страны. Более того, ваше имя мне знакомо. У вас есть родственник в Англии, не так ли?

— Совершенно верно, господин министр, — с некоторым удивлением подтвердил Гийом. — Племянники…

— Так случается: канадская семья, разлучившаяся после падения Квебека. Вы вернулись во Францию, тогда как ваш брат выбрал английский лагерь, э?

— Вы абсолютно правы, но я чувствую себя одновременно польщенным и очень удивленным тем, что обо мне так хорошо известно одному из самых важных лиц в государстве!

Талейран рассмеялся.

— Я никогда не забываю хорошенькую женщину, особенно если она так красива, как достопочтенная Лорна Тримейн. Она была совсем еще молоденькой, когда я познакомился с ней у леди Шелберн во время моей эмиграции в Англию. И я был очень рад принимать ее прошлой осенью. Она намеревалась посетить вас в вашем поместье в Котантене, а потом вернуться в Англию и выйти замуж за герцога Ленстерского, э?

Разговор о Лорне не доставлял Тремэну никакого удовольствия. Но если та, которую он считал своей личной Немезидой,[11] могла хотя бы раз чем-то быть ему полезной в поисках Элизабет, не стоило упускать такую возможность. Он ответил, что Лорна побывала с визитом в поместье «Тринадцать ветров» на Рождество. Визит несколько затянулся, к несчастью, потому что молодая женщина очень плохо себя чувствовала, чтобы преодолеть Ла-Манш до того, как возобновилась война с Англией.

— Это меня тревожит, — добавил он, ни капельки не солгав. — Мне очень жаль, что бракосочетание моей племянницы откладывается на неопределенный срок. И, разумеется, она почувствовала на себе действие недавних декретов, которые касаются англичан, живущих во Франции.

— Об этом вам не стоит беспокоиться! Я сам этим займусь. О ее возвращении домой мы еще поговорим, мой дорогой друг, когда вы придете к нам на ужин в более тесном кругу. У меня есть кое-какое влияние, — добавил он с улыбкой, которая наполовину предназначалась подходящей к нему паре. — Только что сэр Кроуферд, старый парижанин, позвольте так выразиться, вернулся к нам из изгнания в провинции.

— Благодаря вам, мой дорогой министр, только благодаря вам. Вы меня спасли. Мне плохо дышится вдали от Парижа.

С трудом верилось, что этому старику, сложением напоминавшему медведя, а лысиной — Бенджамина Франклина, где-то трудно дышалось, особенно если учитывать ширину его грудной клетки. Его голос был груб, к тому же с сильным шотландским акцентом. Вместе с женой они представляли собой довольно забавную пару. Она была итальянкой, оставшейся очень красивой, несмотря на полноту, благодаря прекрасным черным глазам, тонким чертам лица и его цвету, напоминающему камелию. Жизнь этой дамы вполне годилась для романа. Анна-Леонора Франки родилась в Люке и поначалу танцевала в балетной труппе. В пятнадцать лет она вышла замуж за премьера. Путешествия уже упомянутой труппы привели ее сначала в постель герцога Вюртембергского, от которого она родила то ли двоих, то ли троих детей, потом в постель австрийского императора Иосифа II и, наконец, в постель французского дипломата шевалье д’Эгремона. Овдовев, она вышла замуж за ирландца Салливана, который увез ее в Индию. Именно там она встретила Кроуферда, нажившего огромное состояние благодаря службе в Индийской компании. Когда в 1780 году шотландец решил вернуться во Францию, итальянка бросила своего ирландца и последовала за своим любовником сначала в Англию, потом в Голландию, затем в Германию и, наконец, в Париж, где пара в конце концов и обосновалась. Леонору и Квентина быстро приняли в свете. Им оказали честь, приблизив к королеве. И помог в этом лорд Стратэйвон, но особенно знаменитый швед, граф Аксель де Ферзен, которого так любила Мария-Антуанетта. Правда, это не помешало ему быть любовником Леоноры.

С тех пор миссис Салливан — ей пришлось сохранить это имя, под которым она была известна, хотя она давно вышла замуж за шотландца — была душой и телом предана королеве. Она активно участвовала в подготовке злосчастного бегства в Варенн. Не переставая, она доказывала свою преданность, даже подвергая себя опасности. А шотландец просто поклонялся королеве. В конце концов, сколь бы странным это ни казалось, Ферзен и Кроуферды образовали некий брак втроем, который признавало их окружение.

Миссис Салливан в ярко-красном платье и с копной черных волос, увенчанных сверкающей диадемой, резко отличалась от остальных дам, одетых в белое или черное, но она, должно быть, к этому привыкла. Чувствовалось, что она совершенно в своей стихии. Ее певучий голос весело взлетел вверх, а глаза смело посмотрели в глаза Гийома.

— Dio mio![12] — воскликнула она. — Наконец-то появилось новое лицо, с которым мне хочется познакомиться! Представьте же нам этого господина, дорогой друг!

— Я собирался это сделать, дорогая Леонора. Но ваша торопливость меня опередила. Что скажете, господин Тремэн?

— Я и смущен, и польщен тем, что меня заметила такая прекрасная дама…

— Итак, позвольте, дорогие друзья, представить вам господина Гийома Тремэна, одного из крупных нормандских судовладельцев, который приехал к нам из… Но что с вами, Леонора? Вам плохо?

Дама действительно внезапно побледнела и инстинктивным жестом даже убрала руку, которую с удовольствием протягивала минутой раньше. Ее муж, который, как заметил Гийом, нахмурился, тут же пришел на помощь.

— Неужели опять приступ, Леонора? Это все жара и грозы, которые мучают нас последние два дня… Вам, возможно, не следовало выходить?

Талейран торопливо предложил руку миссис Салливан и проводил ее до кресла, в которое она опустилась со вздохом облегчения, уверяя хозяина дома, что капелька шампанского совершенно приведет ее в чувство. Муж остался стоять перед супругами Лекульте и Гийомом, к которым присоединились и другие гости. Когда Талейран вернулся к ним, его засыпали вопросами о замке. Первый консул желал, чтобы он приобрел его для Министерства иностранных дел. Бонапарту хотелось собирать там известных иностранцев, как это делал герцог де Шуазель в Шантелу. Все говорили с таким пылом, что Талейран рассмеялся.

— Если я вас правильно понял, то вам всем не терпится узнать, куда я вас приглашу разделить со мной радости сельской жизни? Что ж, успокойтесь: я нашел это место!

Взяв руку герцогини де Лаваль (госпожа де Водемон, госпожа де Жокур и она составляли неразлучное трио), Талейран коснулся ее поцелуем, в котором к галантности примешивалось нечто более интимное.

— Скажите же нам скорее! Где это? — воскликнула герцогиня.

— В Валансэ, очень красивом месте в Берри. Пока замок еще принадлежит господину графу де Люсэ, но я на днях собираюсь купить его. Возвращаясь с обычного сезона купаний в Бурбон-л’Аршамбо, мы с госпожой Талейран сделали крюк и остановились там. Это большое поместье примерно в двадцать тысяч гектаров, в него входят двадцать три общины. Что касается замка, то он не такой оригинальный, как Шенонсо, и менее фантастический, чем Шамбор, но достаточно импозантный. Он состоит из двух корпусов, расположенных под прямым углом друг к другу, их линии мощные, но гармоничные. С моей точки зрения, это типичный образец французского Ренессанса. Там у нас будет около тридцати апартаментов. Мне не терпится вам его показать.

Гийом перестал его слушать. Он смотрел на Кроуферда, Кроуферд смотрел на него. На фоне речи Талейрана, который описывал свою будущую летнюю резиденцию, между двумя мужчинами явно что-то происходило. Кроуферд был преисполнен подозрений и тревоги, Тремэн испытывал отчаянное любопытство, его охватил инстинкт охотника. Для Гийома реакция супружеской четы на его фамилию стала очень показательной. Они явно слышали ее не в первый раз. Они что-то знали. Возможно даже, им было известно, где скрываются Луи Шарль и Элизабет.

Шотландец неожиданно вздрогнул: хозяин дома обращался к нему.

— Будьте так добры, мой дорогой Кроуферд, представьте господина Тремэна госпоже Талейран! К нам направляется Монрон, и мне необходимо перекинуться с ним парой слов до ужина. Если вы представите нашего нового друга, его примут благосклонно… Во всяком случае, я на это надеюсь! — вполголоса добавил он.

Брак бывшего епископа Отенского с красавицей госпожой Гран, его последним страстным увлечением, заключенный годом раньше, в прошлые времена стал бы скандалом века. Но при свободных нравах Директории, при которой зародилась эта страсть, к этой связи относились достаточно снисходительно. Это была не первая любовница Талейрана. К сожалению, связь продолжалась, несмотря на то что этот умный мужчина влюбился в довольно глупую женщину. Директорию сменил Консулат, и общественная мораль изменилась. Бонапарт требовал от своего окружения абсолютной респектабельности, так как планировал превратить окружение в придворных. Талейрану поставили условие: он должен жениться на своей любовнице, если хочет ее сохранить. Но даже после разгула Революции было очень сложно повенчать человека, имеющего сан епископа. Тем более что в конце 1800 года начались переговоры о конкордате, благодаря которым во Францию должна была вернуться религия, а на колокольни — колокола.

Талейран принимал активное участие в переговорах о конкордате, поскольку надеялся получить для себя секуляризацию. У него не было призвания к служению церкви, его практически силой принудили к этому, потому что для младшего сына, тем более хромого, другого пути не оставалось. Увы! Несмотря на настойчивые просьбы Первого консула — ведь речь шла о его министре иностранных дел, которого поддержал кардинал Консальви, государственный секретарь, — для Талейрана смогли добиться лишь папского бреве с разрешением примкнуть к светскому обществу, носить гражданское платье и заниматься общественной деятельностью. И ни слова о браке! Но Бонапарт приказал Государственному совету зарегистрировать пресловутое бреве, и 9 сентября 1802 года Талейран женился на своей возлюбленной на вилле в Нейи, а на следующий день этот брак «освятил» сочувствующий священник из маленькой церкви в Эпинэ-сюр-Сен. С тех пор бывшая госпожа Гран с наслаждением царствовала в прекрасном особняке на улице Бак, не думая о своем первом муже, господине Гране, которого с ней развели и отправили с глаз долой в дебри Южной Африки. Он был обеспечен высоким положением и баснословной суммой денег, что позволяло ему чувствовать себя вполне удовлетворенным. Талейран, со своей стороны, пожалел об этом браке сразу же после его заключения…

Со слов Лекульте, Гийом в общих чертах знал эту историю, но, направляясь вместе с Кроуфердом к ее героине, он спросил:

— Почему так важно, чтобы именно вы представили меня хозяйке дома? Она из вашей семьи?

— Нет, но я долго жил в Индии, а она там родилась, в Транкебаре, маленьком городке неподалеку от Пондишери. Она ценит эту деталь.

— Тогда, возможно, она оценит и меня, — проговорил Тремэн с видимым удовольствием. — Я провел много лет в Порто-Ново.

— Я зн…

Шотландец прервался на полуслове, но это не укрылось от его спутника, хотя Кроуферд мгновенно поправился:

— Я предлагаю вам сказать об этом сразу же. Вы, разумеется, услышите знаменитую фразу «Я из Индии», которая стала частью ее репутации. Вы предупреждены! И не станете смеяться…

Склонившись в поклоне перед Катрин де Талейран, Гийом не скрывал своего восхищения. Он подумал, что такая красота достойна трудов, которые приложил ради нее супруг. Под копной белокурых волос, очень светлых, которые редко можно встретить, эта дама была воплощением совершенства: высокая фигура, достойная резца Праксителя, очаровательное лицо с маленьким вздернутым носиком и огромные глаза невероятного лазурного цвета. Эти глаза были бы неотразимы, если бы не их выражение, несколько напоминавшее коровье. Госпожа Талейран была к тому же изумительно одета и обладала потрясающим цветом лица.

Она приняла Гийома с еще большим энтузиазмом, потому что гости вокруг нее вовсе не толпились. Правда, госпожа Талейран не слишком от этого страдала. Пока ею восхищались и оставляли за ней прерогативы ее ранга, она была довольна. Но Тремэн, которого ей представили, имел счастье ей понравиться. Она задержала его подле себя, а Кроуферд отправился к своей жене. Хозяйка дома долго говорила с Тремэном о Порто-Ново и обо всем Коромандельском береге, который она хорошо знала. В голосе Катрин де Талейран даже звучала ностальгия, которая завоевала симпатию ее собеседника. Гийом подумал, что общество, должно быть, несправедливо к этой апатичной и грациозной женщине, определенно доброй. Тремэн, разумеется, воспользовался случаем поговорить о шотландце, который был частью ее воспоминаний.

— Он человек щедрый и любезный, но утомительный. Ему не сидится на месте даже теперь, когда он начинает стареть. Мне не доводилось видеть столько жизненной энергии в человеке. Он всегда был готов нестись на край света, чтобы удовлетворить свои капризы или страсти. Но теперь из всех страстей у него осталось лишь поклонение Марии-Антуанетте, и он продолжает искать вещи, которые ей когда-то принадлежали.

— Готов ли он рискнуть жизнью ради… того, что было особенно дорого покойной королеве?

— Вне всякого сомнения.

Тремэн уже был готов уточнить, кого именно он имел в виду, но тут объявили, что ужин подан. Он отошел от хозяйки дома, чтобы найти своих друзей Лекульте.

Званый вечер закончился глубокой ночью. Играли в вист, как люди, которые питают страсть к этой игре, и Гийом очаровал хозяина дома, проиграв ему кругленькую сумму.

— Вы из тех людей, которые мне нравятся, господин Тремэн, — сказал Талейран, пожимая ему руку согласно моде, введенной англичанами. — Приходите к нам поужинать в узком кругу. Скажем, в среду? Я буду просто счастлив, если вы расскажете мне что-нибудь еще о вашей прекрасной племяннице!

Честно говоря, Гийом был совершенно не склонен к светским развлечениям и еще меньше склонности он питал к восхвалениям в адрес Лорны, главной причины его серьезных неприятностей. Но он принял приглашение с выражением глубокой признательности. Одному Богу известно, где он окажется через пять дней! Гийом решился следить за домом Кроуферда и оставить это занятие только после того, как убедится в присутствии или отсутствии Элизабет в его стенах.

Уже светало, когда карета банкира Лекульте доставила его к гостинице «Курляндия». Там уборщицы уже принялись за работу и мыли широкие мраморные плиты. Единственный ночной прохожий, опершись на один из пилястров, курил сигару и наблюдал за голубыми клубами дыма. Дым исчез, словно по мановению волшебной палочки, стоило только карете свернуть за угол улицы Елисейских полей.[13]

— Не найдется ли у вас огонька, сэр? — спросил юный Гимар с сильнейшим английским акцентом. — Эта… штука только что погасла.

— Не утруждайте себя, старина! — проворчал Тремэн. — Вокруг ни души. Если не считать припозднившихся темных личностей, которые возвращаются к себе домой.

— У всех есть уши. Особенно у женщин. Я это знаю: однажды я был одной из них. Я божественно выгляжу в образе уборщицы!

— У вас есть что мне сказать? — спросил Гийом, пытаясь разжечь потухшую сигару.

— Да. Вы не увидите меня завтра, вернее, уже сегодня, и послезавтра тоже. У меня особое задание. А у вас есть новости? Кажется, вы отлично провели время! Я видел вас с Кроуфердом. Вы теперь друзья?

— О нет! Не думаю, что я ему понравился. У меня такое впечатление, что мое имя ему совершенно не пришлось по душе.

— Впрочем, его жене тоже, — произнес полицейский, улыбаясь уголком рта и выпуская восхитительный клуб дыма. — Эти люди что-то знают.

— Если вы это заметили, то почему задаете все эти вопросы?

— Возможно… для того, чтобы проверить качество нашего сотрудничества. Будет вам, не сердитесь! — поторопился добавить Гимар, видя, что Тремэн покраснел, как небо, которое окрасила заря. — Если вы хотите что-то узнать, самое время спросить об этом.

— Да, я хочу знать адрес этих людей.

— Это легко. Улица Варенн, ближе к середине. Кроуферд живет в маленьком дворце за высокими стенами, к которому ведет огромный крытый подъезд в виде арки. Над ним написано: «Особняк Матиньона». Вы его не пропустите.

— Дворец?

— Дворец принца. Он принадлежал принцу Монако. Но не будем все же преувеличивать. Это не Версаль, но красиво. Что вы намерены делать?

— Сначала посмотрю. Потому войду, если представится такая возможность.

— Будьте осторожны! Мужчины-слуги похожи на хорошо вышколенных медведей. Некоторые из них индийцы. Еще есть дети, которых каждый из супругов нажил по всему свету. И потом, вполне вероятно, что принц, окажись он там, будет не один…

— Не беспокойтесь! Я себя берегу. Я намерен войти через парадный вход, во всяком случае, в первый раз.

— Под каким предлогом вы это сделаете?

Улыбка Тремэна была идеальным воплощением высокомерной иронии:

— Странный вопрос для светского человека, не так ли, мой дорогой… барон? Кстати, вы должны будете как-нибудь объяснить мне этот титул. Леди Кроуферд стало нехорошо этим вечером. Вполне естественно, если я зайду справиться о ее здоровье…

На самом деле у него был совершенно другой план, но его Гийом предпочел оставить при себе. Он быстро попрощался и поднялся в свой номер. Ему нужно было поспать несколько часов, чтобы ум снова стал ясным. Это было необходимо для того, чтобы Тремэн мог осуществить свой план.

Было десять часов с минутами, когда он вошел в рабочий кабинет Лекульте, который радостно приветствовал его:

— Надеюсь, вы пришли, чтобы пригласить меня на обед? Из-за этой адской игры у вас не было времени поделиться со мной своими впечатлениями. Как вы находите нашего министра?

— Замечательный человек! Исключительная личность! Но не он причина этого утреннего визита, хотя я и обязан вас от всей души поблагодарить. Кстати, желание поесть тут тоже ни при чем… Я хочу попросить вас об одной услуге.

— Тем лучше! Если это возможно, то уже сделано, если невозможно, то будет сделано. Так говорил господин де Калонн покойной королеве.

— Вы, как всегда, любезны… и, возможно, обладаете даром предвидения, потому что именно память о ней и привела меня к вам.

— О Марии-Антуанетте? Это Кроуферд оказывает на вас влияние?

— Скажем так: он кое о чем мне напомнил. Моя племянница Лорна, о которой господин де Талейран отзывался с таким энтузиазмом, преклоняется перед этой несчастной женщиной. Перед моим отъездом она просила меня найти какой-нибудь предмет, который ей принадлежал. Вы здесь всех знаете. Не могли бы вы подсказать мне, каким образом мог бы исполнить ее просьбу? Я уже было решился обратиться к шотландцу, но…

— Вы впустую потратили бы время, Гийом! Этот человек никогда не расстанется даже с сантиметром порванных кружев. Давайте посмотрим, кто из коллекционеров, кого я более или менее хорошо знаю, согласится уступить вам какую-нибудь безделушку. У королевы было столько всего, что во многих домах много чего осталось. Но некоторые относятся к ним как к святыне и не расстанутся с этими вещицами ни за что на свете! Не стоит даже пробовать! Кое-кого это дельце может соблазнить, но они могут ободрать вас как липку.

— Это не имеет значения! Мне действительно хочется доставить ей удовольствие.

— Закавыка в том, что я мало кого знаю из коллекционеров. Дайте мне минутку на раздумье…

Банкир размышлял добрых десять минут, потом вдруг вскочил с кресла и почти бегом покинул кабинет, настолько поглощенный своими мыслями, что он даже не сказал о том, куда идет.

Когда Лекульте вернулся, улыбка освещала его широкое лицо, и он выглядел вполне довольным.

— Прошу прощения за то, что бросил вас здесь, но мне неожиданно пришла в голову одна мысль, и я решил свериться с нашими книгами. Среди наших старинных клиентов есть человек, который в настоящее время испытывает определенные трудности. Он бывший член Конвента, один из тех, кто голосовал за смерть короля. Но это не помешало ему сыграть достаточно важную роль 9 термидора: ему доверили изучать бумаги Робеспьера и то, что находилось в кабинете Фукье-Тенвиля.

Я знаю, что у него есть несколько документов, компрометирующих людей, которые находятся сегодня у власти. Он сохранил и некоторые из тех вещей, которые отобрали у жертв на эшафоте. У него наверняка есть пара-тройка предметов, которые могут вас заинтересовать. Вы хотите, что я его навестил?

— Я буду вам бесконечно благодарен, дорогой друг… Особенно если вы отправитесь туда поскорее. Например, сегодня.

— Вы так спешите? Ваша племянница, должно быть, действительно очень красива.

— Она красавица, но дело в том, что я не намерен задерживаться в Париже. Поэтому мне хотелось бы решить этот вопрос поскорее, чтобы отправиться на поиски в другое место, если ваш член Конвента нас разочарует… или если там уже побывал Кроуферд.

Вошел лакей и объявил, что обед подан. Лекульте взял своего друга под руку:

— Прошу за стол! Госпожа дю Моле ненавидит ждать. После кофе мы отправимся к этому человеку, но вы останетесь в карете, чтобы не сердить его. Впрочем, один я сумею выторговать лучшие условия. Что же касается Кроуферда, я полагаю, что он даже не подозревает о существовании этого Куртуа. А тот, в свою очередь, поостережется вступать в любые контакты с англичанином.

У старинного клиента банкира действительно было много предметов, которые некогда принадлежали королевской семье,[14] но он не собирался с ними расставаться.

После долгих разглагольствований он все-таки решился отдать в распоряжение покупателя маленький карманный гребешок, некогда принадлежавший королеве, и детскую перчатку, которую когда-то надевал дофин. За оба предмета, разумеется, он назначил заоблачную цену. Осторожный Лекульте приобрел только гребень и не смог скрыть своего удивления, когда Гийом отправил его еще и за перчаткой.

— Вы полагаете, что потратили недостаточно денег? — возмутился Лекульте. — Мне казалось, что вас интересовала только королева.

— Для матери гребешок имеет второстепенное значение, но любая вещица ее ребенка, с которым ее жестоко разлучили, становится для нее бесконечно дорогой.

— Хорошо, иду! Вы чертовски правы! Хотите, чтобы я вернул гребень?

— Нет, его я отдам моей племяннице. Что же касается перчатки, я уже знаю, кому ее подарить.

Ближе к вечеру Тремэн приказал отвезти его на улицу Варенн и без труда нашел адрес, который ему указал Гимар. Он остановил карету неподалеку, чтобы изучить дом.

С его губ сорвался восхищенный вздох. Шотландец должен был быть очень богатым, чтобы позволить себе владение такого размера! С улицы невозможно было полностью разглядеть дом, скрытый высокими стенами, которые полумесяцем расходились в стороны от гигантского округлого крытого въезда, по обе стороны от которого возвышались ионические колонны. Попытка проникнуть внутрь без ведома хозяина граничила с совершенным безумием, если заранее не подкупить всю челядь или не привезти с собой пушки. Вполне понятны трудности бывшего министра полиции! Но решив для начала совершить визит вежливости — ему нужно было побывать внутри дома и посмотреть пресловутую коллекцию, чтобы завести нужный разговор, — Гийом попросил кучера подъехать к гигантским воротам и спросить у привратника, дома ли сэр Квентин Кроуферд и примет ли он господина Гийома Тремэна.

Наемный экипаж был элегантным, и высокомерное лицо его пассажира говорило в пользу Гийома, но цербер — усатый гайдук, настоящий венгр в лучших венских традициях — согласился распахнуть огромные створки только после долгих минут ожидания, заполненных звоном колокола и явными переговорами с мажордомом. Наконец карета въехала в просторный двор, окруженный красивыми службами, в глубине которого стоял прекрасный особняк. Фасад с ажурной балюстрадой представлял собой центральную полукруглую часть с лепными консолями, которые поддерживали балкон, украшенный трофеями. Они напоминали о победах маршала Люксембургского, для сына которого особняк и был построен. Над крышей виднелась зелень парка.[15]

«Даже правящий король довольствовался бы таким дворцом, — размышлял Гийом, — тем более принц-изгнанник…» Но мысль о том, что здесь, возможно, живет его дочь, не доставила ему ни радости, ни гордости.

Когда Тремэн вошел, дом показался ему странно мрачным и тихим, вне сомнения, такое впечатление складывалось из-за плотных бархатных портьер, закрывавших высокие стеклянные двери вестибюля. Невозмутимый лакей в строгой коричневой ливрее провел его по широкой мраморной лестнице с очень красивыми перилами из позолоченной бронзы на площадку второго этажа, откуда начиналась анфилада гостиных. Слуга в белом тюрбане стоял у двери, которую он с поклоном распахнул перед посетителем. Тремэн очутился в некоем подобии большого кабинета, настолько заполненного книгами, мебелью и предметами искусства, что он бы ни за что не увидел тяжелый силуэт и лысину шотландца, если бы тот не пошел ему навстречу. То, что занавеси были уже задернуты, а высокие свечи в драгоценных канделябрах — зажжены, подчеркивало сходство комнаты со святилищем.

Их свет помог Тремэну увидеть, что на картинах и в предметах искусства запечатлен только один человек. В бронзе, на холсте, в мраморе, в алебастре, в серебре — всюду было прекрасное высокомерное лицо Марии-Антуанетты, которое проницательно смотрело на посетителя. Мебель, вне всякого сомнения, некогда стояла в Версале или в Малом Трианоне. В витринах расположились веера, флаконы, табакерки, носовые платки. Всюду лежали книги с монограммой королевы Франции. На стенах, затянутых серым шелком, в золотых рамках висели записки, написанные ее рукой, и гравюры с ее изображением.

— Простите, что не принимаю вас в парадной гостиной, — сказал Кроуферд, указывая Гийому на кресло, — но здесь мне нравится больше.

— Поверьте, что ценю оказанную мне честь. И это я должен принести свои извинения за неожиданный визит. Мне очень хотелось узнать о здоровье леди Леоноры. Ее плохое самочувствие накануне вечером меня встревожило тем сильнее, что я, боюсь, оказался его невольным виновником.

— Что навело вас на эту мысль?

— Обстоятельства. Вспомните. Меня только что представили вашей жене, она уже протянула мне руку для поцелуя, потом тут же ее убрала и сильно побледнела. Мне на мгновение даже показалось, что она вот-вот упадет в обморок. Я не подозревал, что способен вызывать такой страх или такую антипатию.

На этот раз шотландец рассмеялся:

— Ни то, ни другое, сударь. Вы просто стали жертвой совпадения. Моя жена итальянка и, к несчастью, слишком чувствительна к перепадам температуры и особенно к запахам. В момент вашей встречи она почувствовала аромат туберозы, который она не выносит. Надеюсь, я вас успокоил?

Это объяснение годилось бы для любого, кто имел бы менее чувствительный нос, чем Тремэн. Он не представлял, как можно было различить какой-то один запах в том букете ароматов, который царил в доме Талейрана, где цветов было больше, чем в июньском саду. Но Гийома обоняние никогда не подводило. Он готов был поклясться, что в тот момент рядом не было никого, от кого пахло бы туберозой. Следовательно, именно он вызвал волнение дамы. И для этого волнения могла быть только одна причина. Что ж, в любом случае нужно было продолжать спектакль.

— Совершенно успокоили. Будет ли у меня нынче вечером приятная возможность выразить ей мое уважение?

— К несчастью, нет. Моей жены нет дома. Поверьте, она будет очень об этом сожалеть.

Повисло молчание, которое Гийом с легкостью расшифровал: хозяину дома не терпелось выпроводить нежданного гостя. Но Тремэн пришел не ради того, чтобы обменяться банальными фразами. Впервые в жизни он повел себя как плохо воспитанный человек. Гийом встал, словно намереваясь уйти, только вместо этого он застыл перед одной из витрин и принялся дотошно изучать ее содержимое. Потом он обратил внимание на одну из записок в золотой рамке и на восхитительную пастель, на которой была изображена Мария-Антуанетта в то время, когда она была женой дофина. Наконец Тремэн повернулся к шотландцу, который уже некоторое время сверлил взглядом его спину.

— Мои поздравления! — льстиво сказал он. — Я слышал похвалы в адрес вашей коллекции, но не предполагал, что она настолько значительна.

— Меня шокирует слово «коллекция», сударь. Вы видите перед собой лишь знаки преданности памяти очаровательной женщины. С того дня, как я был ей представлен, я поклоняюсь королеве-мученице, и здесь собраны предметы, относящиеся к ней. Пока Мария-Антуанетта была жива, я делал все, чтобы вырвать несчастную из рук ее врагов. А теперь я пытаюсь вырвать из недостойных рук те предметы, которыми она себя окружала или которые были ей дороги.

Тон был грубым, но Тремэн решил не обижаться. Он довольствовался горькой улыбкой и презрительно пожал плечами.

— Вы же не думаете, что вы единственный, кто чтит ее память? Мы тоже ей верны. Едва ли вам известно, что моя жена стала одной из жертв Террора. Правда, королева была уже мертва, когда моя Аньес взошла на эшафот… из-за ее сына! Поэтому и у нас есть кое-что интересное.

В серых глазах шотландца вспыхнул огонек, и его взгляд стал заинтересованным. Его страсть напомнила о себе.

— В самом деле? И о чем идет речь?

— Я не собираюсь расставаться с этими вещами, поэтому говорить о них нет смысла. Ах да! Совсем недавно я приобрел здесь, в Париже, две вещицы: гребень из слоновой кости и детскую перчатку, которая принадлежала дофину. Мы, нормандцы, — добавил он с истинным лицемерием, — любим вспоминать, что он был нашим герцогом. Я не теряю надежды найти кое-что получше. У человека, который мне их продал, есть завещание королевы.

Холодная сдержанность Кроуферда растаяла, как снег под солнцем. В его глазах вспыхнул огонь.

— У кого это завещание? Я хочу это знать! За то, чтобы им обладать, я готов отдать целое состояние.

— Спокойно, сударь! Вы принимаете меня за вашего маклера? Я ввел вас в курс дела только для того, чтобы вы поняли, что имеете дело с серьезным человеком. И я достаточно богат, чтобы заплатить ту цену, которую мне назовут.

— Сначала следует убедиться в подлинности завещания. Кстати, это относится и к вашим последним приобретениям, — сказал Кроуферд, снова насупившись. — В наше время все средства хороши, чтобы получить деньги, и есть такие умельцы…

— У меня их подлинность не вызывает никаких сомнений. Желаете, чтобы я показал вам мои покупки?

— Они при вас?

— Полагаю, вы шутите? Но, — с улыбкой добавил Гийом, — я принесу их вам, если пожелаете. Я пробуду здесь еще несколько дней. Хотите, я приду завтра?

Последняя фраза, произнесенная так быстро, не позволила шотландцу сказать, что лучше он сам придет к Тремэну. Ему оставалось только согласиться. И он проделал это с учтивостью, которой от него нельзя было ожидать:

— Я буду счастлив! Итак, до завтра! Хотите прийти в это же время?

Его жест уже приглашал незваного гостя к дверям. Хотя Гийому и хотелось задержаться, ему пришлось подчиниться. Этот дом, в котором не было слышно ни малейшего шороха, даже скрипа паркета или звона посуды, вызывал у него тревогу и одновременно раздражал. Инстинкт подсказывал Тремэну, что дом хранит тайну и ему здесь не рады. Страсть шотландца должна была быть очень сильной, раз он согласился принять Гийома еще раз! Но при новой встрече Гийом решил узнать немного больше: он пойдет ва-банк.

Тремэн хотел остаться вечером у себя в номере и поразмышлять, подготовиться к будущим событиям. Но, отказавшись от ужина, он не смог усидеть на месте. Его словно магнитом тянуло к дому шотландца. Он должен был туда вернуться.

Гийом отпустил наемный экипаж, когда вернулся в гостиницу, поэтому теперь он сел в фиакр и приказал везти себя на улицу Варенн, охотно признавая, что ведет себя как идиот. Ночью стены особняка, его «укрепления» были еще более немы, чем днем. Поблизости не оказалось даже припозднившейся кошки…

Тремэн оставался там некоторое время, слушал, смотрел. На улице по-прежнему не было ни души, ни единого прохожего. А в особняке ни малейшего движения…

И вдруг Гийом вспомнил слова Гимара: позади этой резиденции принца раскинулся самый большой частный парк Парижа. Но он должен был где-то заканчиваться. Интересно было бы на него взглянуть. Он подозвал своего кучера, дал ему золотую монету, при виде которой у старика округлились глаза, и спросил, указывая на особняк Матиньона:

— Вы знаете, по какой улице проходит задняя граница этого парка, если предположить, что он где-то заканчивается?

— Разумеется, ваша милость! По улице Бабилон. Вы хотите посмотреть?

— Почему бы и нет?

Но смотреть там было не на что. Стены, снова стены. Разумеется, в них была дверь, но, хотя она и была меньше парадной, выглядела не менее крепкой.

— Это вход для слуг, я полагаю?

— Нет, особняк отсюда слишком далеко. За стенами расположен летний домик, который называли Малым Трианоном господина де Матиньона. Удобное место и… тайное, чтобы принимать дам!

— Откуда вы об этом знаете? — удивился Тремэн, потрясенный осведомленностью кучера, внешность которого никак не позволяла предположить, что он посещал дворец. Если только грабил его в веселые времена санкюлотов. Но, оказалось, перед ним стоял вовсе не революционер.

— О, все очень просто. Мой покойный отец был выездным лакеем у принца Монако. А сам я начинал поваренком в кухне дворца. Мне это не понравилось, и я отправился на поиски лучшей доли. Но дом я хорошо знаю.

Гийом задал ему еще несколько вопросов и вернулся в гостиницу. Он твердо решил проникнуть в парк следующей ночью в самые темные часы перед рассветом, если его не удовлетворит второй визит к Кроуферду…

* * *

На рандеву Тремэн прибыл вовремя, и церемониал встречи повторился, как в прошлый раз. Дом был точно таким, каким он его оставил: мрачным и тихим. Тот же самый лакей провел его на второй этаж, тот же индус склонился в поклоне и открыл перед ними ту же самую дверь. Только прием шотландца оказался чуть более сердечным.

— Мне жаль, что я причинил вам неудобства. Было бы намного проще… и учтивее мне самому заехать к вам.

— Говорить о священных предметах в вульгарном номере гостиницы? Мне кажется, мы проявили бы к ним неуважение. Здесь… они… в семье.

— Как верно подмечено! Прошу вас, садитесь.

Сам Кроуферд устроился на стуле рядом с креслом гостя. Не говоря ни слова, тот достал из кармана две маленькие коробочки, обтянутые черным бархатом, и открыл первую, демонстрируя гребешок из слоновой кости, украшенный монограммой из серебряной нити. Если у Гийома были хотя бы малейшие сомнения по поводу этой покупки, то они рассеялись при виде трясущихся рук Кроуферда, покрытых старческими пятнами. Шотландец благоговейно взял гребешок, будто на нем еще сохранились белокурые волосы, и долго гладил его пальцами.

— Вам повезло, — хрипло сказал Кроуферд. — Эта вещь подлинная. У меня у самого есть пилочка для ногтей из того же дорожного несессера. Одному Богу известно, где находится остальное! Я бы дорого отдал за то, чтобы найти остальные предметы…

— А теперь взгляните на перчатку. Что скажете?

Влюбленный в королеву шотландец лишь мельком взглянул на крохотную перчатку из белого шелка, пожелтевшую от времени и, возможно, от пролитых над ней слез. Монограмма, вышитая голубыми и золотыми нитями, была едва заметна. Глаза Кроуферда смотрели на перчатку, а пальцы по-прежнему поглаживали гребешок из слоновой кости. Он быстро отвел взгляд и снова принялся рассматривать гребешок с почти маниакальной настойчивостью.

— Итак? — несколько нетерпеливо Гийом напомнил ему о себе. — Этот предмет настолько же подлинный?

Кроуферда как будто вырвали из сна.

— Что? Ах да… Это… совершенно подлинная вещь. Я сам видел в Версале его высочество дофина в подобных перчатках… Господин Тремэн, не согласились бы вы продать мне эту безделицу?

Гийом ожидал этого и был готов к ответу.

— Я только что купил ее, господин Кроуферд. Речь вообще не шла о том, что я вам что-либо продам. Впрочем, я собирался подарить вам перчатку. Но она, как мне кажется, вас не интересует, и это меня удивляет. Королева не один раз прикасалась к ней после того, как ее жестоко разлучили с сыном.

— Это всего лишь предположение, а вот гребень она действительно часто держала в руках. Я же сказал вам, что разыскиваю все предметы из несессера. Я готов заплатить…

— Довольно, сударь! Я пришел сюда не для того, чтобы что-то продавать. Но если вы настаиваете на сделке, я вам предложу мои условия. Я готов отдать вам этот гребень.

— Отдать? У вас для этого нет никаких причин.

— Вы полагаете? Дослушайте меня до конца. Я отдам вам гребень, если вы вернете мне мою дочь! Или хотя бы скажете мне, где я смогу ее найти.

Кроуферд побелел, как полотно, и встал так стремительно, что ножки стула с визгом проехались по паркету.

— Вашу дочь? Вы обезумели? Что я могу знать о…

— Вам известно, где моя дочь, потому что вы ее видели и потому что знаете ее имя. Это мое имя! Услышав его, ваша жена едва не упала в обморок. И если эта перчатка вас не интересует, то только потому, что с ее владельцем вы видитесь так часто, как пожелаете! Я не ошибаюсь?

Гийом внезапно почувствовал, как ему в спину уперлось дуло пистолета. И в то же мгновение спокойный голос произнес со вздохом:

— Ошибаетесь вы или нет, это значения не имеет, сударь! Вы совершили огромную глупость, когда сунули нос в этот дом. Несмотря на ваш благородный вид и прекрасные слова, вы всего лишь обычный шпион… А со шпионами…

— Что ж! — Тремэн презрительно рассмеялся и пожал плечами. — Я вас считал настоящим хранителем музея, господин Кроуферд, а вы, оказывается, содержите притон головорезов. Вы, человек с пистолетом, встаньте так, чтобы я вас видел! Когда собираешься убивать людей, нужно иметь смелость смотреть им в лицо!

— Пусть будет по-вашему! Тем более что один из моих людей стережет дверь…

Мужчина, не выпуская пистолет из рук, встал перед Гийомом. Он был не похож на бандита с большой дороги. Маленького роста, с круглым и приятным лицом, которое пытались удлинить бакенбарды красивого светло-каштанового цвета. Он был хорошо одет. Идеальные кисти рук за версту выдавали в нем дворянина. Но стальной блеск в ореховых глазах подсказывал, что его добродушие мнимое. Мужчина был явно способен без колебаний убить того, кто ему мешал.

— Что ж, прекрасно! — сказал Гийом. — И как вы намерены со мной поступить?

— Пока не решил. Вы слишком любопытны, господин Тремэн.

— А как повели бы себя вы, если бы похитили вашу дочь?

— У меня нет дочери. В любом случае вашу дочь никто не похищал. Она действовала по своей воле. Я это знаю, я там был. Вы поверите мне, если я скажу, что она ни о чем не жалеет и что она счастлива?

— Почему же не поверю? Но сколько времени это продлится? Она — натура гордая, цельная, страстная, которая не сможет слишком долго прятаться, убегать…

— За ней никто не гонится… кроме вас! Вы спрашивали меня, как мы собираемся с вами поступить. Итак, я намерен предложить вам сделку.

— Отлично!

— Если вы дадите нам слово… скажем, слово дворянина — насколько мне известно, вы и есть дворянин в некотором роде, — то вы покинете этот дом и забудете все, что вы здесь увидели, услышали, и, разумеется, то, о чем вы догадались. И с вами не случится ничего плохого. Вы уедете так же, как и приехали, спокойно завершите свое пребывание в Париже и в конце концов вернетесь в свое нормандское поместье.

— Вы же не думаете, что я на это соглашусь? Пока я не найду мою дочь, я не буду знать ни сна, ни покоя.

— Даже если я пообещаю вам сообщать новости о ней так часто, как это позволит безопасность нашего дела?

— Кто знает, сдержите ли вы слово? Я хочу услышать новости из ее уст. Иными словами, я хочу ее увидеть, услышать ее голос… Дайте мне возможность с ней увидеться, и мы решим…

— С таким человеком, как вы, это слишком опасно, следовательно, невозможно. Прошу вас, — добавил незнакомец, делая упор на слове «прошу», — соглашайтесь на мое предложение! Дайте мне ваше слово и уезжайте. С дочерью вы встретитесь позже.

— Позже? Когда? Вы вовлекли ее в такую авантюру! Как же вы можете уверять меня в том, что она будет жива через полгода, через год? Кстати, не один я вас ищу.

— А кто еще? Полиция? Она не слишком нас беспокоит, и потом у нее есть другие дела.

— Вы сумасшедший или лишены зрения и слуха? Официальная полиция вас не ищет, в этом я с вами согласен, но неужели вы верите, что Фуше сидит сложа руки?

Впервые в диалог вмешался Кроуферд.

— Фуше? Что вы об этом знаете? — прозвучал его суровый голос.

— Знаю кое-что, и этого вам должно быть достаточно.

— Значит, вы еще более опасны, чем я думал! — произнес мужчина с пистолетом. — В таком случае, боюсь, у меня не остается выбора. Поверьте, я сожалею, но на войне как на войне… А для нас это почти война. Прошу вас, господин Тремэн, повернитесь и идите к двери! Парк большой, в нем тенисто и спокойно: вы будете покоиться там с миром…

Пожав плечами, Гийом повернулся и оказался лицом к лицу еще с двумя пистолетами, направленными прямо на него.

— У вас странное отношение к законам гостеприимства, господин Кроуферд, — презрительно сказал Гийом. — Но, видите ли, я не уверен, что моя дочь по достоинству оценит этот эпизод ее любовного романа.

— Она об этом ничего не узнает.

Один из заговорщиков уже взялся рукой за ручку двери, когда та распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

— И вы могли допустить, господа, что я позволю вам убить моего отца? — воскликнула Элизабет…

Глава IV

Необычный полицейский

Гийом не ожидал так быстро очутиться лицом к лицу с дочерью, но была ли это на самом деле его дочь? Высокая и грациозная фигура явно принадлежала Элизабет. Нежное, словно цветок, лицо и очень светлые рыжие волосы тоже были ее, как и большие темно-серые глаза. Но ледяной высокомерный взгляд этих глаз, но повелительные интонации в этом знакомом голосе были новыми и очень напоминали Аньес.

— Мадам, — отозвался круглолицый коротышка с уважением, но с оттенком досады, что не укрылось от пленника, — вы не должны были здесь появляться.

— Но я здесь, господин де Сент-Алин, и это к счастью! Я никогда бы не простила вам такого преступления, и монсеньор тоже.

— Вот это приятная новость! — вздохнул Тремэн. — Я счастлив видеть тебя, Элизабет! Я думал, что этого уже никогда не случится. Твои друзья явно не собирались позволить нам встретиться.

— Они превысили свои полномочия. Я тоже счастлива видеть вас, но это лишь на мгновение, потому что мы, к сожалению, отныне принадлежим к различным лагерям…

— Не говори так! Я никогда не стану твоим врагом, и ты знаешь…

— Мадам, — вмешался Сент-Алин, — мы оказались в очень сложной ситуации. Вы, разумеется, привязаны к вашему отцу.

— Слабо сказано, виконт! Я просто люблю его, и какой бы ни была ситуация, это ничего не изменит.

— Несомненно, но ваш отец дал нам понять, что Фуше интересуется нами. А вы знаете, какую опасность он представляет для нашего дела.

— При этом следует помнить, с кем имеете дело вы! Как вы могли предположить, что мой отец опустится до того, чтобы шпионить в пользу убийцы короля, одного из палачей моей матери? Это доказывает, что вы совсем его не знаете…

— Возможно, именно вы плохо его знаете. Я предложил ему свободу в обмен на то, что он о нас забудет. Я даже пообещал ему сообщать новости о вас…

— А я вам ответил, — перебил его Гийом, — что хочу увидеть мою дочь и поговорить с ней. Видите ли, нам с ней нужно многое сказать друг другу.

— Очень хорошо. Вы ее увидели! И что мы будем делать теперь?

Сент-Алин занервничал, и это, казалось, забавляло Тремэна.

— Как вы торопитесь от меня избавиться! Я вижу дочь, но мы не обменялись с ней и двадцатью словами.

— В любом случае не вам, сударь, принимать решение по столь важному вопросу, — услышал Гийом голос Элизабет. Потом она повернулась к отцу: — Я полагаю, что нам действительно нужно поговорить. Не хотите ли пройти в сад? Там нам будет спокойнее. Прошу вас, господа, оставить нас там одних. Вы можете наблюдать за нами через высокие окна.

Элизабет привычно взяла отца под руку, как делала это всегда, стоило ей подрасти. Он тоже ответил ей так, как делал всегда, накрыв своей большой рукой хрупкие пальчики, которые легли на его рукав. Гийом был счастлив вновь ощутить их тепло и нежность после стольких месяцев разлуки. Он вдруг почувствовал себя сильным, пусть ему и предстояло выстоять в непростой схватке. Боже, что бы он ни сделал ради того, чтобы эта ручка осталась в его руке!

Они спустились по лестнице, пересекли гостиную, которую уже заполнили вечерние тени, и вышли в парк. Конец этого дня выдался серым и печальным. По небу над Парижем с утра плыли облака, изредка поливая город короткими дождями. Осень по праву заявила о себе, было почти холодно.

Огромный сад, в котором не осталось ни одной статуи, чтобы радовать глаз, — их все сняли или разбили во время Революции — был похож на триумфальную улицу с уходящей вдаль лужайкой между высокими грабами и густыми рощицами. На другом конце лужайки тонуло в серых сумерках маленькое одноэтажное здание, этакая архитектурная безделушка, которыми славился предыдущий век. Его очертания были размытыми, за окнами не было видно ни единого огонька.

— Что-то подсказывает мне, что ты живешь там, — пробормотал Гийом, и это были его первые слова, произнесенные наедине с дочерью.

— Да. Идемте в ту сторону, но постараемся оставаться на виду. Не стоит волновать тех, кто наблюдает за нами. Отец… Почему вы приехали сюда?

Он не ответил, предпочитая продолжить свою мысль:

— В таком случае я надеюсь, что ты живешь там одна.

Элизабет остановилась, выпустила руку Гийома и повернулась к нему лицом.

— Почему я должна жить одна? Вы знаете, за кем я последовала.

Гийом почувствовал, как в нем закипает гнев. Это был один из тех приступов ярости, которых так боялись все обитатели «Тринадцати ветров». К этому примешивалось ужасное чувство досады, разочарования и даже стыда. Неужели он проделал такой путь, чтобы обнаружить в девочке, которую он любил больше всего на свете, признаки распутства, возможно даже извращенности, унаследованные от ее омерзительного деда?

— Ты осмеливаешься говорить об этом мне? — прорычал он.

— Я никогда вам не лгала. Разве мне следовало начать это делать?

Элизабет слишком хорошо знала своего отца, чтобы не догадаться об обуревавшей его ярости. Но она не опустила голову, напротив. Под сверкающей массой ее волос голова поднялась еще выше, взгляд светлых глаз оставался решительным.

— Ты, моя дочь, живешь с мужчиной и заявляешь мне об этом, даже не краснея! Будь он принц, король, да кто угодно, ты все равно меня позоришь. Ты хотя бы отдаешь себе в этом отчет?

— А вы? Вы-то сами поняли, наконец, что вы сделали, обрюхатив вашу племянницу, дочь вашей любовницы? И все это происходило в нашем доме! Кстати, вы на ней женились?

Элизабет говорила гневно, облегчая душу, выплескивая горечь, копившуюся так долго. Разъяренный Гийом едва не отвесил ей пощечину. Лишь опасение поставить между ними непреодолимую преграду остановило его. А может быть, и осознание собственной вины.

— Нет. Я говорил это и повторю снова: этого не будет, пока ребенок не родится живым!

— И эта мораль вас устраивает? Прежде чем кого-то проклинать, посмотрите прежде на себя! Итак, эта Лорна по-прежнему сидит в кресле моей матери, демонстрируя свой живот? Увидев вас, я надеялась, что вы приехали сказать мне, что этот кошмар закончился, что она наконец уехала… Но если этого не случилось, что такого срочного вы хотели мне сообщить, чтобы искать меня? В нашем доме ничего не изменилось, зачем же преследовать меня? Вы отлично знаете, что, если бы не эта ужасная история, я никогда бы не покинула «Тринадцать ветров».

— В самом деле? И ты бы отказалась следовать за этим юным ничтожеством?

— Я запрещаю вам оскорблять его!

— Ты ничего не можешь мне запретить! Лучше ответь: что бы ты сделала, если бы вы не встретились на пустынном пляже, а он оказался в окрестностях нашего поместья?

— Он бы не ограничился окрестностями. Он бы приехал в дом. Он как раз направлялся туда, когда мы встретились.

— Зачем он туда ехал? Чтобы поблагодарить меня за приют, за пережитую опасность, за смерть твоей матери?

— Вы не считаете, что именно вам не следовало бы упоминать об этом? Она погибла за свои убеждения, это так, но еще и потому, что вы ее предали. Поэтому прошу вас, оставьте ее покоиться с миром! Что же касается меня…

— Ты хочешь, чтобы я и тебя оставил покоиться с миром рядом с твоим любовником? — усмехнулся Гийом. — Ты моя дочь, ты несовершеннолетняя, и я приехал за тобой…

— За мной? Чтобы отвезти меня? Но куда? Не в наш дом, потому что ваша любовница по-прежнему там! Или вы собирались меня запереть? Тогда где? У тетушки Розы? Бедная очаровательная тетушка Роза! Только из-за нее меня немного мучили угрызения совести, потому что я, должно быть, причинила ей много горя. Но вы полагаете, что она приняла бы меня после того, что со мной случилось? Вы бы даже не осмелились попросить ее об этом!

— Нет, попросил бы, потому что считаю, что она бы тебя приняла. Элизабет, ты не можешь идти этим путем, на котором ты рискуешь погибнуть.

— Рано или поздно нам всем суждено умереть. А я счастлива, вы слышите, счастлива! Я живу с тем, кого люблю, вместе с ним иду по трудной дороге. Может быть, она вернет ему трон, и от этого я испытываю огромное счастье.

— Допустим, он вернет себе этот трон, хотя я в этом сильно сомневаюсь. И что станет с твоим огромным счастьем? Оно разобьется на ступенях лестницы, по которой поднимется твой дружок и на вершине которой его будет ждать какая-нибудь принцесса королевской крови.

— Отчего вы не скажете ему, моя прелесть, что вы моя жена перед Богом и что мы супруги?

В пылу ссоры ни Гийом, ни Элизабет не услышали и не увидели, как к ним подошел Луи Шарль. Но он вышел из тени деревьев и теперь стоял рядом с ними. Высокая фигура в черном, которую, словно цветок стебель, венчало красивое лицо. Нос Бурбонов и австрийская губа каким-то образом сочетались в соблазнительной гармонии под короткими белокурыми волосами, которые трепал ветер.

— Вы женаты? — ошеломленно выдохнул Гийом.

— Ну да! Я слишком сильно и слишком давно люблю Элизабет, чтобы осмелиться предложить ей ту унизительную роль, о которой думаете вы, господин Тремэн. Я на ней просто женился. Разумеется, без вашего согласия…

— Что позволяет признать этот брак недействительным. Не считая того, что вы заключали брак под вымышленным именем.

— Отец! — воскликнула Элизабет. — То, что вы говорите, недостойно.

— Так расскажите же мне, где, когда и как это произошло!

Гийом с трудом сдерживался, но молодой человек улыбнулся, и обаяние этой улыбки поразило отца в самое сердце. Как могла устоять перед ней шестнадцатилетняя девочка? Луи Шарль взял руку Элизабет и нежно коснулся ее губами.

— За исключением вашего согласия, отсутствие которого не является существенным препятствием для короля, наш брак был заключен по всем правилам. 8 июля этого года в день Святой Елизаветы нас соединил в своей церкви аббат Николя, кюре из Вьервиля. Четверо свидетелей, имена которых я не назову из осторожности, могут подтвердить, что я, Луи Шарль Французский, герцог Нормандский, дофин Венский, король Франции и Наварры, по традиции монархов взял в жены Элизабет Матильду Тремэн перед Богом и перед людьми, чтобы мы были вместе до тех пор, пока смерть не разлучит нас.

Спокойный голос, который произносил совершенно естественно слова, проникнутые таким величием, обезоружил Гийома. Но он был из тех, кто отличается быстрой реакцией.

— Я не ставлю под сомнение ваши слова, — вздохнул Гийом. — Но я очень сильно сомневаюсь в том, что, когда вы достигнете ваших целей, у вас хватит смелости сделать мою дочь королевой Франции.

— Почему нет? Мы живем в такое время, когда младший офицер артиллерии, корсиканец, серьезно думает о том, чтобы стать императором. Элизабет — моя жена, господин Тремэн, и я люблю ее всей душой. Никогда я не откажусь от нее. Даже если вам трудно увидеть во мне сына, — добавил Луи Шарль, и на этот раз его улыбка была окрашена иронией.

— А я, — вступила в разговор молодая женщина, — никогда не откажусь от моего мужа. Отец, это надо понять и принять.

— Что именно? Что отныне я должен склоняться перед тобой в поклоне и называть тебя «Ваше высочество»? — гневно спросил Гийом. — Не рассчитывай на это! Все это кажется мне кошмарным сном…

— Не говорите глупостей, отец! — нежно сказала Элизабет, подходя к нему. — Для вас я навсегда останусь вашей дочерью, которая вас любит… О, папа, — она привстала на цыпочки, чтобы поцеловать его, — вы же знаете, что в нашей семье никто не создан для спокойной и монотонной жизни. Вы пережили столько приключений, столько драм…

— Веская причина, чтобы желать избавить тебя от чего-то похожего!

Гийом не мог более сопротивляться. Он обнял дочь и прижался губами к ее волосам, как любил делать до их разлуки. Вновь обретенная нежность растопила его ярость, и к молодому человеку он обратился уже достаточно любезно:

— Если вы так ее любите, зачем же было вовлекать ее в вашу борьбу за трон? Вокруг вас сплошные опасности. Неужели вы хотите подвергнуть им и Элизабет? Подумайте о том, что она может поплатиться за это жизнью!

— Будьте уверены, я об этом думаю. Нас, людей, решившихся вернуть трон, очень немного, а Элизабет — хрупкая молодая женщина. Мне бы очень хотелось иметь возможность доверить ее вам.

— Но я этого не желаю! — резко бросила Элизабет. — Нас поженили, чтобы мы были вместе и в радости, и в горе. Сейчас, возможно, радостный момент, но поверьте мне, отец, он стоит того, чтобы рисковать. Я не хочу, чтобы меня разлучали с моим мужем. Я пойду за ним до конца.

— В тюрьме вас могут разлучить на долгие годы.

— Будем надеяться на то, что с нами этого не случится! И потом, — добавила Элизабет, одаряя своего мужа сияющей улыбкой, — если все обернется неудачей, мы всегда сможем уехать в ту страну, откуда приехал Луи. Там есть дом, друзья, почти семья, и, кажется, Смирна — это очень красивое место.

И снова Гийом почувствовал, как им овладевают боль и горечь.

— Так далеко? Ты могла бы уехать жить так далеко от нас, от твоего дома, от твоих братьев?

— Вы знаете, что я думаю о нашем доме, отец. Время покажет. О, друг мой, — Элизабет обратилась к мужу, — я вижу, что по ступеням спускается господин де Сент-Алин. Вы должны все знать. Когда я пришла, он намеревался убить моего отца и закопать его тело в парке…

— Будьте уверены в том, что он не сделает ничего подобного. Я отдам приказ, который никто не посмеет нарушить. Что же касается вас, господин Тремэн, я не забываю о том, чем вам обязан, и умоляю вас прогнать ваши страхи. У Элизабет слишком живое воображение. Кроме отъезда в Смирну у нас, к счастью, есть и другие варианты. Начиная с моей Нормандии, где у нас есть друзья и где мы могли бы скрыться. Не тревожьтесь, умоляю вас! Возможно, я сам привезу Элизабет в ваш дом «Тринадцать ветров»… А пока вы будете получать от нас вести. Поцелуйте вашу дочь и дайте мне вашу руку!

Словно во сне, Гийом пожал протянутую руку. Он чувствовал, что почти покорен странной властностью, исходившей от этого восемнадцатилетнего мальчика. Он знал, что проиграл, но не испытывал той острой грусти, которую представлял себе. Возможно, Гийом понял, как сильно Элизабет любит Луи Шарля. Этой любовью она могла гордиться: странствующий король достоин ее. Но это не делало Тремэна счастливее.

Когда подошел Сент-Алин, Гийом получил еще одно подтверждение. Тоном, в котором сквозило высокомерие его матери, Луи Шарль ясно дал понять, что не потерпит впредь никаких попыток причинить физический вред своему тестю. Господина Тремэна следует проводить до его экипажа со всем почтением, которого достоин такой храбрый и достойный человек. Но упрямый, как все бретонцы, барон решил поспорить:

— Я никогда в этом не сомневался. Поэтому я и попросил его дать мне слово…

Ответил ему Гийом:

— Я даю вам слово! Никто никогда не узнает о том, что я увидел в этом доме и кого здесь встретил. Прошу вас, монсеньор, помните, что я доверяю вам Элизабет и что я могу потребовать у вас отчета.

Произнеся эти слова, Тремэн поклонился и направился к дому, где уже зажигали огни. Он уносил в памяти образы этих двух красивых юных существ, одетых в черное, словно они уже носили траур по своим неразумным надеждам.

— В любом случае, — признался Гийому Сент-Алин, поручая его заботам уже знакомого Тремэну выездного лакея, — мы здесь надолго не останемся. Место становится слишком людным.

Гийом направился к своему экипажу, но барон удержал его:

— Прошу вас, подождите! Вы забыли предметы, которые принесли. Вы же не собираетесь, полагаю, подарить их господину Кроуферду?

— Разумеется, нет. Хотя ему бы этого очень хотелось, но я не намерен доставлять ему удовольствие. Передайте господину Кроуферду, чтобы он отдал вещи их законному владельцу. Мне они более не нужны. И позвольте дать вам совет: уезжайте отсюда как можно быстрее! У меня есть все основания полагать, что домом господина Кроуферда интересуются…

— Спасибо, но не стоит волноваться! У нас есть и другие убежища.

Хлопнула дверца кареты, в ту же минуту ворота бесшумно отворились. Наступила ночь, и снова пошел дождь, мелкий и частый. Капли стекали по лакированным стенкам кареты. Миновав каменную арку, она погрузилась во влажную темноту, которую спешил разогнать припозднившийся фонарщик. Но два загоревшихся желтых фонаря совсем не изменили мрачную атмосферу. Еще более глухая холодная темнота царила в душе Гийома. А еще огромная усталость… Он даже не оглянулся, чтобы взглянуть еще раз на то место, где он оставил частицу своего сердца. Но мог ли он поступить иначе? Как бороться с этой двойной любовью, этой двойной волей, если на стороне этих детей сам Бог? Ничего с этим не поделаешь, можно только попытаться их защитить.

Если бы Гийом слушался только своего искреннего желания, он бы этим же вечером вернулся в дом «Тринадцать ветров», где его ждала Лорна, еще одна проблема, требовавшая немедленного решения. Какого именно решения, он и сам не знал, но об этом следовало серьезно подумать. «Тринадцать ветров» должны быть готовы принять Элизабет и ее мужа на тот случай, если им понадобится убежище. А в присутствии этой враждебно настроенной англичанки такое будет просто невозможно.

Но Тремэну нужно было задержаться в Париже: слишком поспешный отъезд мог стать сигналом для Фуше и его банды. Если он хотел их обмануть, то ему следовало остаться в столице и создавать видимость продолжения поисков, ходить на ужины к Талейрану, показываться в обществе с дю Моле, слушать парижские сплетни, собирать столичные слухи, а потом, может быть, отправиться в Овернь, чтобы полицейские последовали за ним. Завтра появится юный Гимар, чтобы услышать новости. Он их услышит, но в тщательно отредактированном виде.

На следующее утро Гийом спустился вниз около девяти часов и сразу увидел Гимара. Молодой полицейский с веточкой вереска в бутоньерке костюма для верховой езды — сюртук мышиного цвета, белые брюки в тонкую серую полоску и сапоги с желтыми отворотами — наслаждался чашечкой кофе в гостиной гостиницы «Курляндия».

Так как слуги гостиницы уже неоднократно видели их беседующими, Гийом направился прямо к молодому человеку, попросил принести ему кофе и устроился в маленьком кресле формы «кабриолет», сложив руки на животе.

— Итак, — спросил Гийом, — как ваша поездка?

— Удовлетворительно. Как у вас? Вы смогли довести до конца план, о котором вы мне говорили?

— Да, все получилось. Я дважды побывал на улице Варенн. Позавчера я нанес визит вежливости под предлогом того, что хотел узнать о самочувствии миссис Салливан, чье нездоровье на вечере у министра обеспокоило меня. Следует признать, что меня приняли… без особого энтузиазма. Эти люди показались мне домоседами. Они богаты, в этом я не сомневаюсь, но они слишком экономят на освещении, да к тому же не слишком разговорчивы. Но вчера я снова был там и уже по приглашению.

— Что вы сделали? Соблазнили даму? — поинтересовался Гимар, не поднимая глаз от чашки.

— Скорее мужа! Он оказал мне честь, приняв меня в комнате… в одной из комнат, в которой собрана его коллекция предметов, принадлежавших королеве. И мы говорили именно об этом. С помощью друга мне удалось приобрести гребень из дорожного несессера Марии-Антуанетты. Я сказал хозяину дома, что купил это для моей племянницы. Он, разумеется, захотел взглянуть на вещицу. Я доставил ему удовольствие, принес ее и даже продал ему гребешок. И мы сразу же стали лучшими друзьями. Хозяйка дома предложила мне чаю, я посмотрел гостиные, прошелся по парку…

— А летний домик в глубине парка вы тоже видели?

— Разумеется. Красивое маленькое строение, которое Кроуферд планирует превратить в музыкальный салон. Вы были правы, когда говорили мне о великолепном владении.

— Искренне рад за вас… Но вы больше ничего не хотите мне сказать?

Слуга нагнулся над круглым столиком, расставляя на нем чашку, кофейник и сахарницу.

— Оставьте, я сам налью себе кофе, — сказал Тремэн, отвечая своему визави искренней улыбкой. — К сожалению, мне больше нечего вам сообщить, — со вздохом добавил он. — Я видел индийских слуг, слуг-мулатов и многое другое. Но ничто не позволило мне предположить, что в этом доме кого-то прячут. Может быть, только в шкафах…

— Вам, я надеюсь, не показывали спальни?

— Отчего же нет? Мне продемонстрировали некоторые портреты, украшающие спальные помещения, и сердечно пригласили заходить в любое время, — на этом Гийом оставил легкомысленный тон и заговорил с тревогой: — Мне кажется, мы пошли по ложному пути, сосредоточившись на этой пожилой супружеской чете. Они живут прошлым.

— Есть ли лучший способ его воскресить, чем дать приют выжившему наследнику престола?

— Возможно, но не обязательно. Кроуферд влюблен в Марию-Антуанетту, а не в ее сына. У меня сложилось впечатление, что он его совершенно не интересует. Я сказал, что мне предложили перчатку, которая принадлежала принцу, но шотландец жестом отмел предложение, как ненужное. Я даже подумал: уж не верит ли он в ту сказку, согласно которой дофин вовсе не сын Людовика XVI?

— У него были на это веские основания, потому что он часто бывал у Ферзена.[16] Но это не значит, что он его любил. Что вы намерены предпринять теперь?

— Я провел часть ночи, размышляя над этим. Возможно, я вернусь на улицу Варенн завтра, перед тем как отправиться на ужин к господину Талейрану. С ним бы мне хотелось поговорить наедине. Может быть, если я ему кое в чем признаюсь…

— Будьте осторожны! Это очень ловкий и хитрый человек. Он с легкостью обведет вас вокруг пальца.

— Ну, знаете, я тоже не полный остолоп, — резко парировал Тремэн. — Если я не найду другой след, то, возможно, решусь поехать в Овернь. В конце концов, нет никаких оснований считать, что молодой человек и сопровождающие его люди все еще находятся в Париже.

— Господин Фуше в этом уверен. Впрочем, я тоже, но он редко ошибается, и самые сильные наши предчувствия связаны именно с шотландцем. Возможно, что ваш первый визит спугнул наших пташек, и они сменили гнездышко. Хотя бы для того, чтобы вы могли посещать этот дом…

Гимар на несколько мгновений задумался, допивая свой кофе, потом встал, взял шляпу, стек и перчатки, оставленные им на стуле.

— Действуйте так, как сочтете нужным, — посоветовал он. — Я отправляюсь на улицу Бак!

— В Министерство иностранных дел?

— Нет, но это рядом. Когда господин Фуше покинул полицию, он сначала жил на улице Бас-дю-Рампар, потом на улице Бак неподалеку от своего «друга» Талейрана. Господин Фуше покинул Ферьер и вернулся в Париж пять или шесть дней назад.

Оставшись один, Гийом долго смотрел вслед молодому человеку. Гимар машинально похлопывал хлыстом по голенищу сапога. Тремэн надеялся, что выглядел достаточно убедительно, но не был в этом уверен. Он плохо владел навыком сплетать правду с вымыслом, но надеялся, что ему это удалось.

Чтобы привести мысли в порядок, Гийом решил проехаться верхом. Он зашел к управляющему гостиницей, чтобы для него нашли верховую лошадь, и отправился переодеваться.

По широкому неровному проспекту, одна сторона которого еще оставалась нетронутой ремонтными работами и которую называли Елисейскими полями, Тремэн доехал до заставы Шайо, потом проехался по променаду Лоншан, снова вошедшему в моду, как только в страну вернулось процветание. Но в это утро там было немного народа: всего лишь несколько всадников, отважившихся бросить вызов непогоде, — всю ночь шел дождь, и временами снова начинался настоящий ливень — и редкие кареты. Гийом, как истинный нормандец, не обращал внимания на капризы погоды, когда ему хотелось сесть в седло и прокатиться верхом. Местность вокруг была, конечно, не такой красивой, как привычные для него пейзажи Котантена. И все-таки прогулка пошла ему на пользу, и, когда Гийом вернулся, промокший до нитки, но успокоившийся, он почувствовал, что разум его ясен. Увы, эта эйфория не продлилась долго, потому что в вестибюле его ждал Виктор Гимар с недовольным лицом.

— Я должен немедленно препроводить вас к господину Фуше, — объявил Гимар без всяких предисловий.

— Для чего?

— Он сам вам об этом скажет, но нам лучше не опаздывать. Я жду вас здесь уже некоторое время.

— Вам придется подождать еще. Возможно, вы этого не заметили, но я промок. И потом, я голоден.

— Вы поедите позже. Я дам вам несколько минут, чтобы вы переоделись, но при условии, что буду вас сопровождать.

— Что это значит? — взвился возмущенный Гийом. — Вы пришли меня арестовать?

— У меня нет на это полномочий. Мне приказано доставить вас как можно быстрее, и в ваших же интересах не доводить господина Фуше до крайностей, о которых потом придется пожалеть.

— Отлично. Идемте со мной, мне нужно буквально несколько минут.

Они оба поднялись в номер Гийома, но когда тот хотел оставить Гимара в маленькой гостиной, полицейский без приглашения проследовал за ним в спальню. Тремэн хотел было запротестовать, но юноша приложил палец к губам.

— Оденьтесь, как для путешествия, — сказал Гимар, — и приготовьте самую маленькую сумку с минимумом необходимого. Остальное оставьте здесь! Позже я постараюсь вам все это прислать. Оставьте мне деньги, чтобы я мог оплатить ваш счет в гостинице.

— Что все это значит? Я не собираюсь никуда уезжать!

— Я все вам объясню в карете. Мы и так потеряли слишком много времени. Если вы не уедете сейчас со мной, то рискуете ночевать в тюрьме. Итак, выбирайте, но выбирайте быстро!

Судя по всему, дело было серьезное. Тремэн поступил так, как ему посоветовали, и несколько минут спустя он отъехал от гостиницы «Курляндия» в кабриолете. За кучера был Гимар. Но вместо того чтобы проехать по мосту Согласия — самый удобный маршрут на улицу Бак, — коляска резко свернула вправо и покатилась по Елисейским полям.

— Куда вы меня везете? — встревожился Гийом.

— В Версаль, откуда вы сможете с почтовой каретой вернуться к себе или спрятаться достаточно хорошо, чтобы все решили, что вы уехали. Ради бога, сидите смирно! Что вы делаете?

Гийом схватил вожжи легкого экипажа, натянул их, заставляя лошадей остановиться.

— Вы сами видите! Милостивый государь, я не из тех, кого можно отправить, как посылку, без всяких объяснений. Или вы мне все объясните, или я вернусь пешком, чтобы встретиться с вашим бывшим министром, который, как я понимаю, меня не ждет!

— Он-то вас как раз ждет. Но он прождет вас весь день, если это будет нужно. Когда я вернусь к нему, то скажу, что вы исчезли.

— Это что еще за история? — ошеломленно выдохнул Гийом. — И почему вы не желаете везти меня на улицу Бак, если ваш начальник поручил вам это сделать?

— Потому что если вы туда поедете, то покинете дом только в тюремной карете и отправитесь прямиком в Тампль! — Молодой человек неожиданно дал волю своему гневу: — И не спрашивайте меня, почему я это делаю. Вы сами во все это вляпались, когда солгали мне сегодня утром.

— В чем же я вас обманул?

— О! Все просто: вы не только убедились в том, что те, кого мы ищем, находятся в доме Кроуферда, но еще и виделись с вашей дочерью и принцем. Вы разговаривали с ними в парке особняка Матиньона.

— Откуда вам это известно? — прогремел Гийом, не обращая внимания на редких прохожих. — Я полагал, что у вас нет возможности проникнуть в этот дом. И потом я думал, что вы на задании!

— Я действительно уезжал. Если вы хотите все знать, Фуше посчитал, что мы с вами слишком хорошо поладили, что я… слишком вам симпатизирую. Поэтому он отправил меня на два дня в Фонтенбло. Оказалось, что я вас отвлекал, чтобы вы не заметили того, кто действительно за вами следил. А делал это инспектор Паск, самый опасный полицейский из тех, кого воспитал Фуше, — закончил Гимар с горечью, которая не укрылась от Гийома. Молодой человек осознал, что им воспользовались, и это ему не понравилось.

— И этот Паск вошел в дом Кроуферда?

— Нет, но он нашел способ заглянуть за ограду. Вчера, когда вы были в саду, вам даже в голову не пришло, что за вами наблюдают в подзорную трубу с верхушки дерева возле особняка Рогана-Рошфора, ближайшего соседа, откуда удалось на неделю удалить всех обитателей. Фуше знал, что делает, когда отправлял вас по следу Кроуферда. Он понимал, что вы не отступите, пока не узнаете всю правду. И вы сделали работу за Паска. Все остальное не составляло труда.

— Остальное? — Тремэн почувствовал, что бледнеет.

— Ближе к утру наши люди перелезли через общую стену, чтобы обыскать «Малый Трианон». Один из тех, кто караулил снаружи, был убит. Второй успел предупредить своих сообщников. Произошел короткий бой. Одного из слуг принца схватили.

— А он сам?

— Ускользнул, благодаря преданности этого самого слуги… и кое-кого другого. В доме, вероятно, был проход через погреб. Но не было времени осмотреть там все как следует, иначе проснулись бы люди в большом доме.

— Вы хотите сказать, что все это было проделано без ведома Кроуферда и его слуг?

— Вы видели расстояние между двумя зданиями? И потом, действовала не официальная полиция, у нее не было ордера.

— А моя дочь? Она, конечно же, убежала с ним?

— Нет, она захотела остаться, чтобы задержать преследователей…

Гимар отвернулся, но в следующую секунду он уже задыхался от железной хватки побагровевшего Тремэна:

— Этот несчастный оставил ее одну? Где Элизабет? Что с ней?

— С ней все в порядке, успокойтесь. А у него не оставалось выбора: его сообщники оглушили его, чтобы унести. Отпустите же меня! Если вы меня задушите, вам это не поможет.

— Отпущу, когда ответите на мой вопрос. Где моя дочь?

— У господина Фуше. Во всяком случае, она была там, когда я приехал туда после нашей… беседы.

Гийом разжал пальцы, но только ради того, чтобы взяться за вожжи и развернуть экипаж.

— И вы хотели помешать мне поехать туда? — с яростью выкрикнул он. — И вы хотели отправить меня домой?

На этот раз молодой человек попытался остановить экипаж, но в гневе Тремэн обладал недюжинной силой. Ему хватило одного удара, чтобы отделаться от Гимара, и тот едва не вылетел из кабриолета. Только в последний момент ему удалось удержаться.

— Ради всего святого, выслушайте меня! — воскликнул он. — Вы потеряете всякую возможность спасти вашу дочь!

— Их у меня будет больше, чем если я сяду в дилижанс и уеду отсюда!

— Я предлагал вам спрятать вас, и я знал, что вы начнете задавать вопросы. А теперь, ради бога, позвольте мне закончить!

— Говорите! Вам хватит времени, пока мы не приедем.

Молодой полицейский послушался. Он рассказал, как приехал к Фуше, намереваясь доложить ему о том, как прошел разговор с Тремэном. Но его ждал насмешливый прием. Его выслушали с любезной улыбкой, а потом бывший министр вздохнул: «Я был прав, когда не поверил этому Тремэну. Но он сыграл свою партию вполне удовлетворительно. Так как он сегодня утром бесстыдно обманул вас, нам больше незачем миндальничать ни с ним, ни… с его дочерью. А теперь вы отправитесь за ним и привезете его сюда, чтобы мы все вместе поговорили по душам!»

— Я, разумеется, ничего не понял и попросил, чтобы меня просветили. И мне в этом не отказали. Мне рассказали все, но постарались пощадить мое самолюбие. Роль, которую я играл, слишком походила на роль дурака, и я не скрывал того, что мне это не по нраву. Меня даже поздравили с тем, как хорошо я справился, и сказали, что если бы я заранее был в курсе дела, то не смог бы так хорошо действовать, — в голосе юноши звучала горечь, которой удалось пробить броню гнева Тремэна.

Последние слова юный сыщик произнес так искренне, что вызвал жалость Гийома. Он придержал лошадей.

— Я могу понять, что вы оскорблены, — сказал Тремэн. — Но это не объясняет того, что вы, вместо того чтобы отправиться вместе со мной прямиком к Фуше, захотели отвезти меня в Версаль. Неужели вы хотите меня спасти?

— В общем-то да. Если вас посадят в тюрьму — именно это с вами и произойдет, если вы будете продолжать упрямиться — у мадемуазель Тремэн не останется ни единого шанса выйти на свободу.

— И это вас мучает? Вас, полицейского? — презрительно бросил Гийом, заставив Виктора Гимара покраснеть.

— Да, меня, полицейского! Я изо всех сил стараюсь служить Первому консулу. Я выслеживаю его врагов и заговорщиков. Если бы я мог схватить принца, я бы сделал это не моргнув глазом… Но эта совсем молодая женщина, такая гордая… такая красивая! Она не совершила никакого преступления, насколько мне известно! Она не угрожает жизни генерала Бонапарта.

— Вы ее видели? — спросил начавший понимать происходящее Гийом.

— Да. Фуше показал мне ее. Ваша дочь сидела напротив Паска в маленькой комнате рядом с рабочим кабинетом. Бывший министр пользуется ею, когда нужно кого-то допросить. Она даже не взглянула на меня. Впрочем, мадемуазель Тремэн ни на кого не смотрела. И голоса ее я не услышал. На все вопросы она отвечала презрительным молчанием. Честно говоря, она держалась, как королева!

— Надеюсь, ей не причинили боли?

— Нет. Этого не стоит опасаться. Это не в духе Фуше. А потом, ваша дочь ему нужна. Он надеется, что она станет приманкой для того, за кем он охотится.

Экипаж свернул на улицу Бак. На этот раз молодой человек сам придержал лошадей.

— Умоляю вас, не ходите туда! Фуше наверняка уже приказал отвезти вашу дочь в Тампль.

— Но по какому праву? Он уже не министр. Теперь не его дело арестовывать людей.

— Это сделает Паск. Он не ушел из официальной полиции, что не мешает ему работать со своим бывшим патроном. Инспектор может получить любой ордер на арест, какой только пожелает. С вами будет точно так же. Теперь, если вы не передумали…

— Передумал. Но что же нам делать?

Гимар со вздохом отчаяния опустился на сиденье экипажа и закрыл глаза.

— Понятия не имею! Если бы вы только доверились мне утром, вы бы могли потребовать вернуть вашу дочь, потому что вы исполнили вашу часть договора, но теперь…

— Вы думаете, что мне вернули бы Элизабет? Вы только что сказали, что Фуше рассчитывает на нее как на приманку для ее… спутника.

Гийом чуть было не сказал «ее мужа», но вовремя спохватился. Если этот мальчик, явно влюбившийся в Элизабет с первого взгляда, узнает, что она замужем, у него может пропасть желание спасать ее.

— С другой стороны, — продолжал Тремэн, — она бы навсегда возненавидела меня, если бы сочла меня виновником событий этой ночи.

— А вы уверены, что она не станет так считать? Паск появился почти сразу же после вашего визита…

— Я дал слово. Этого для нее должно быть достаточно. Лучше бы вы сказали мне, как вытащить Элизабет из тюрьмы.

— Не знаю! Потребуется вмешательство очень высокопоставленного человека. Но позвольте вам напомнить, что вы даже не знаете, где будете сегодня ночевать. До наступления ночи я должен вернуться к моему патрону и сказать, что вы исчезли. После этого вас начнут искать.

Гийом отмахнулся от этого обстоятельства, неприятного, разумеется, но мало его заботившего. Кабриолет медленно ехал по улице Бак, и тут ему пришла в голову неплохая мысль. Идея окончательно оформилась, когда Гийом увидел знакомый подъезд Министерства иностранных дел. Ворота были широко распахнуты, куда все время въезжали и выезжали разного вида экипажи.

— Возможно, решение кроется здесь, — пробормотал он и, не раздумывая более, направил кабриолет в большой двор.

— Что вы делаете? — в ужасе воскликнул Гимар.

— Вы сами видите: я намерен повидать господина Талейрана. Он ведь враг вашего Фуше, не так ли?

— Да, но разумно ли это?

— Когда моя дочь в опасности, я готов отправиться с визитом к самому дьяволу. Ждите меня здесь!

Поставив скромный кабриолет рядом с роскошной коляской, Гийом спрыгнул на землю и бегом поднялся по ступеням лестницы к входу, возле которого дежурили два швейцара в ливреях с галунами.

Тремэну пришлось уговаривать их несколько минут, чтобы его провели к импозантному служащему, сидевшему у подножия большой лестницы. Тот объяснил, что в этот час министр обедает. Кроме того, еще нескольким посетителям было назначено на послеобеденное время. Поэтому господину Тремэну лучше было бы приехать в другой день.

— Завтра я приглашен на ужин к господину Талейрану, — нетерпеливо объяснил Гийом. — И если я хочу его увидеть сейчас, то только потому, что не смогу присутствовать на ужине по очень серьезной причине.

— Значит, вы его личный гость? В таком случае поднимитесь по лестнице и спросите господина д’Отрива. Он знает, как следует поступить.

Своим тоном служащий ясно давал понять, что не понимает, зачем беспокоить одного из главных лиц режима ради какого-то господина Тремэна. Пусть улаживает дело секретарь министра. Решив проявить чудеса терпения ради своей цели, Гийом поднялся по лестнице, назвал упомянутое имя, но отказался присесть на скамью на площадке лестницы, на которую ему указали. Его дорожный костюм указывал на то, что он торопится. Тремэн даже позволил себе недовольное восклицание, когда увидел, что служащий возвращается один. Но тот вернулся, чтобы провести его через две гостиные, уже знакомые ему, к двойным дверям библиотеки. Лакей открыл их и объявил его имя. К немалому удивлению Гийома, он оказался лицом к лицу с самим Талейраном.

— Входите, господин Тремэн! — небрежно произнес глубокий голос. — Счастлив вас видеть.

— Господин министр, я приношу вам свои извинения за то, что осмелился явиться к вам и помешать вам в столь неурочный час. Поверьте…

— Не стоит извиняться! Такой человек, как вы, не появился бы у меня нежданно без веских на то оснований. Впрочем, я был только рад прервать обед в компании швейцарского банкира, полнейшего ничтожества. Остается только надеяться, что госпоже Талейран не будет слишком скучно, э?

— Я был бы искренне опечален этим.

— Это лишнее! Если собеседник ею восхищается, она отлично справляется с подобными ситуациями. Садитесь же и расскажите, что вас привело ко мне. Я вижу по вашему костюму, что время вам дорого.

— Оно крайне ограничено, так как мне необходимо бежать и укрыться от недовольства господина Фуше.

В светло-сапфировых глазах дипломата вспыхнули искры.

— Фуше? Смотрите-ка! Что вы ему сделали?

— Ему лично — ничего. Во всяком случае, как человеку, если он таковым является! Господин министр, история, которую я вам сейчас расскажу, является государственной тайной, в которую оказались замешаны честь и жизнь моей семьи. Я доверяюсь вашему сердцу и вам, как члену правительства.

— Я наименее болтливое существо из всех, живущих на земле, господин Тремэн. Церковь, которой я служил… как и наш дорогой Фуше, впрочем, — заметил Талейран с усмешкой, — научила меня ценить молчание и чтить нерушимый закон тайны. Вы пришли ко мне, повинуясь порыву, и я это ценю. Говорите без опасений!

Гийом рассказал все, кроме его собственных проблем с Лорной. Он начал с появления в доме «Тринадцать ветров» ребенка, спасенного из тюрьмы, и закончил событиями этого утра. Талейран ни разу не прервал его. Министр умел слушать. Он сидел в кресле, положив больную ногу на табурет. Можно было бы подумать, что он превратился в каменное изваяние, если бы время от времени он не постукивал кончиком трости из черного дерева по носку туфли. С бледного и красивого лица на Тремэна, не отрываясь, смотрели глаза, полуприкрытые тяжелыми веками. Когда Гийом закончил, Талейран немного помолчал, потом со вздохом произнес:

— Людовик XVII жив! В этом я и не сомневался. Но присутствие Людовика XVII в Париже — это слишком серьезное дело, чтобы оставлять его исключительно в руках господина Фуше. Если беглец попадет к нему в руки, то ему не придется ждать от него ни жалости, ни снисхождения. Фуше без колебаний убьет его хотя бы ради того, чтобы принести его голову Первому консулу! Если верить вашему рассказу, король был очень хорошо спрятан. Каким безумием было возвращение! Ему нечего ждать от будущего, в котором сияет лишь звезда Бонапарта.

— Если позволите, его судьба меня мало волнует. Меня интересует лишь моя дочь. Именно она сейчас находится в тюрьме и рискует своей жизнью.

— Я хорошо вас понимаю. Со своей стороны, мне нестерпима мысль о том, что этого юношу, который уже столько страдал, убьет на улице какой-нибудь негодяй, или ему придется гнить в подземной тюрьме. Кровь короля и королевы и без того тяжелым бременем лежит на Франции…

Неожиданно сменив тон, Талейран добавил:

— Скажите мне, друг мой, вы доверяете полицейскому, который вас ждет внизу?

— Да, потому что у него не было никаких обязательств передо мной, чтобы любой ценой спасать мою жизнь. Он рискует своей карьерой, может быть, даже жизнью, но мне кажется, что он просто влюбился в Элизабет. Влюбился так, как влюбляются только в юности.

— Почему бы и нет? Любовь заставляет делать сомнительные глупости.

— Есть еще ваш друг Кроуферд, — почти застенчиво проговорил Тремэн. — Но его уже могли арестовать.

Трость с громким стуком опустилась на паркет.

— Бросьте! Фуше не осмелился бы пуститься в подобную авантюру, не имея на то ни малейшего права. Между налетом Паска на стоящий в удалении летний домик под предлогом преследования заговорщика и законным появлением полиции с ордером в дом человека, которого я защищаю, лежит целая пропасть. Никогда Верховный судья Ренье не подпишет такой ордер, не предупредив меня об этом. Он из тех, кто помог мне вырвать самые опасные когти Фуше. В то же время…

Талейран встал, замер на мгновение, крепко обхватив пальцами золотой набалдашник трости, подумал и неожиданно решил:

— Лишь один человек в мире способен решить это дело, вернуть вам вашу дочь и напомнить Фуше, что он больше не министр. Это Бонапарт.

— Первый консул?

— Кто же еще? Но не стану скрывать от вас, что вы и ваша семья сильно рискуете, если вы пойдете и расскажете ему то, что рассказали мне…

— И вы, возможно, тоже, — тихо предположил Гийом.

— Нет. Он слишком нуждается во мне. Он защитит даже моего старого Кроуферда с его манией… коллекционировать. Вы — это другое дело. Все будет зависеть от его настроения. Если он дурно настроен, или его жене приснился сон о неминуемом покушении, вы тоже можете оказаться в тюрьме.

— Если в Тампле, то там я хотя бы буду рядом с дочерью.

— Именно по этой причине вас отправят в Венсенн. А теперь нужно действовать, и действовать быстро. Мы не должны допускать, чтобы у Фуше было время подсказать Жозефине Богарне тему для очередного провидческого сна!

— У него есть доступ к ней?

— Лучше будет сказать, что он пользуется ею многие годы в обмен на круглые суммы наличными. Несчастная всегда по уши в неоплаченных долгах. Но сначала давайте побеседуем с вашим ангелом-хранителем!

На звон колокольчика явился лакей, одетый в черный бархат, величественный, словно епископ, но его улыбка ясно давала понять, что он очень близок к своему хозяину.

— Мой добрый Куртиад, — обратился к нему Талейран, — во дворе вы найдете кабриолет, а внутри симпатичного, как я понял, молодого человека. Кстати, как его имя?

— Виктор Гимар, господин министр.

Очень скоро молодой человек вошел в библиотеку, и глаза Талейрана округлились.

— Барон де Класи? Вы полицейский?

— Я работаю под именем моей матери, ваше превосходительство. Я надеялся, что вы меня не узнаете.

— Я знаю всех, кого приглашаю. Вашу маленькую компанию элегантных молодых безумцев любит приглашать хозяйка дома для развлечения дам, но мне и в голову не приходило…

Забавное асимметричное лицо молодого человека осветила улыбка.

— Это не значит, что я шпион. Такие вечера, как ваши, господин министр, позволяют мне стать самим собой, в каком-то смысле отдохнуть. Я встречаю там друзей, которые тоже не могут даже подумать, каким способом я зарабатываю себе на жизнь. Но что вы хотите? Надо как-то жить, а я получил в наследство только старые книги, несколько трудов, которые невозможно опубликовать, и ностальгию по старым временам. Добавьте к этому, что армия мне не по душе и что меня всегда очень привлекали загадки и тайны, которые требовали решения. И, кажется, я работаю хорошо! — добавил он, моргнув, чтобы прикрыть насмешливый огонек в глазах.

— Почему вы не пришли ко мне и не попросили должность?

— Потому что я не люблю просить у тех, кто и без того дает мне больше, чем я заслуживаю, — с гордостью ответил Виктор. — Случай свел меня с гражданином Фуше, которого я вытащил из неприятной ситуации. Он предложил мне работать на него. Должен признать, что его ловкость меня восхищает. С другой стороны, он знает, что я гожусь не для всякого дела… Господин Тремэн только что получил тому доказательства: в этом деле меня «дублировал» Паск.

— Мне нравится ваша искренность. До нового приказа мы ничего не станем менять в наших отношениях, и я сохраню ваш секрет. Но вполне вероятно, настанет день, когда я попрошу вас об услуге. Но вернемся к нашему делу: я везу господина Тремэна в Сен-Клу…

Лицо Гимара исказила гримаса.

— Вы уверены в том, что привезете его обратно?

— Я готов на любой риск, если будет хотя бы один шанс спасти мою дочь, — резко сказал Гийом. — Разумеется, мы с вами попрощаемся здесь, господин де Класи. Моя судьба с этой минуты становится неопределенной, и я не хочу вас компрометировать.

— Не беспокойтесь обо мне. Я очень хочу узнать, как решит дело Первый консул. Я поеду за вами в кабриолете. Или нет, я вернусь к себе, переоденусь, загримируюсь и буду ждать в Сен-Клу карету господина Талейрана. Не удивляйтесь, если увидите, что к ней подходит военный.

— Он в своем роде Протей,[17] — объяснил Тремэн, — меняет облик так, как ему угодно.

— У него это в крови. Как поживают ваша матушка и господин Деспро? — поинтересовался министр.

— Благодарю вас, хорошо. Они стареют, они небогаты, но они вместе, и, следовательно, они счастливы.

— Святая простота! Передайте ей мой поклон, когда ее увидите! Она из тех, кого невозможно забыть.

В карете, которая везла их в Сен-Клу, Талейран рассказал своему спутнику историю этого необычного полицейского. Он был сыном Гимар, великой звезды балета при Людовике XV. Она была замужем за графом де ла Борд и уже имела дочь, когда по беспечности родила этого ребенка от скромного барона из Пикардии, будучи при этом любовницей принца Субиза. Барон оказался поэтом, очаровательным и вполне земным, который блестяще сумел сыграть роль червя, влюбленного в звезду. И сделал он это настолько правдоподобно, что балерина согласилась «погасить его пламя». Роман был очень коротким, разумеется, но этого времени хватило, чтобы любовь дала свой плод, от которого оказалось невозможно избавиться. Будущий сыщик сумел так ловко спрятаться в материнском чреве, что ни одна попытка извлечь его оттуда не увенчалась успехом. Пришлось позволить ему появиться на свет в условиях строжайшей секретности, чтобы не привлекать внимания роскошного Субиза, которого преспокойно продолжала разорять его красивая любовница. Сразу после рождения Виктора отправили к его отцу, с которым он и жил довольно долгое время до самой смерти поэта. Правда, довольно длительное время мальчик провел у кормилицы. Революция не коснулась барона, у которого практически не было имущества. После его смерти Виктор продал все то немногое, что досталось ему по наследству, и отправился в Париж искать счастья. А еще он намеревался отыскать там мать, свое восхищение которой барон передал сыну вместе с изящной миниатюрой. Мать казалась Виктору очаровательным созданием, сияющей куклой, сотканной из атласа, бриллиантов и жемчуга. Когда он ее нашел — без особого труда, кстати, — ее уже звали госпожа Деспро. Спустя месяц после взятия Бастилии она вышла замуж за человека, который давно был в нее влюблен: бывшего инспектора театров двора. Супруги жили на улице Менар в достаточно скромной буржуазной квартире, куда и отправился юный барон. Этой паре, довольно пожилой и бездетной (дочь балерины давно умерла!), Виктор подарил немного юности и отражение прекрасного прошлого. Даже старинным друзьям актрисы его не представляли как сына, чтобы не смущать старого мужа. Его просто называли «племянником».

Все эти детали Тремэн узнал позже. Талейран рассказал только то, что знал, с особым удовольствием задержавшись на истории знаменитой балерины, а не на истории барона-поэта. Для него это был обычный способ вернуться в XVIII век, о котором он часто говаривал: чтобы узнать радость жизни, надо было жить именно тогда.

Дворец Сен-Клу, особенно его окрестности и сады, очаровали Гийома, который всегда был чувствителен к красоте зданий и очарованию цветочных клумб. Некогда замок принадлежал Филиппу Орлеанскому, брату Людовика XIV, потом его купила Мария-Антуанетта. Это произошло незадолго до Революции, и за это ее упрекали. Здание стояло на вершине нескольких террас, возвышаясь над Сеной и всем Парижем. Оно было украшено гармоничными коринфскими пилястрами, между которыми над окнами располагались барельефы, символизирующие двенадцать месяцев года. Центральный выступ фасада украшали четыре колонны, увенчанные статуями, символизирующими Силу, Мудрость, Осторожность и Войну. Они располагались над фронтоном, где великолепные часы изображали Время, состоящее из символов Утра, Дня, Вечера и Ночи. Воздух в Сен-Клу был удивительно чистым, возможно, благодаря прохладной и ясной осени, которая уже позолотила вершины деревьев, служивших своеобразной ширмой для зданий и просторного бассейна с фонтанами. Пространство между строениями и бассейном буквально кишело слугами в ливреях и солдатами консульской гвардии.

— Разве генерал Бонапарт не купил Мальмезон, поместье нашего друга Лекульте, чтобы проводить там лето?

— Мальмезон по-прежнему принадлежит ему, но для его славы этого уже недостаточно. В прошлом году он расположился здесь, после того как во дворце были проведены работы на шесть миллионов. И обратите внимание на то, что дворец принадлежал королевским особам… А Тюильри он выбрал в качестве зимней резиденции.

— Если он желает стать императором, то почему не Версаль?

— На это он не осмелился, и полагаю, не осмелится никогда. Дворец Короля-солнца — это слишком пугающий призрак. Даже для него! Но мы уже приехали! Кабинет Первого консула находится в левом крыле, на одном уровне с террасой, которую вы видите с другой стороны дворца.

— Вы уверены, что он нас примет?

— Когда я говорю, что хочу с ним поговорить, он всегда меня принимает. Впрочем, туда я пойду один, а вы подождете меня в гостиной для адъютантов.

Карету Талейрана в Сен-Клу знали. Лакеи в зеленых ливреях торопливо окружили ее, а потом передали гостей с рук на руки двум префектам дворца. Опекаемые ими посетители прошли в дверь, возле которой застыл караул. По обе стороны от нее стояли апельсиновые деревья в ящиках. Этот вход предназначался только для ближайших советников Первого консула. На пороге одной из гостиных молодой человек с каштановыми волосами, зелеными глазами и с пачкой документов в руке подошел к ним с вопросом:

— Господин Первый консул ожидает вас, господин министр?

— Нет, господин Меневаль. Но мне хотелось бы с ним поговорить об одном срочном и… важном деле.

— Полагаю, это возможно. Только я должен предупредить вас: он в очень плохом настроении.

— Рискнем! — вздохнул Талейран. — Не соблаговолите ли доложить обо мне и найти уголок для господина Тремэна? Вполне возможно, генерал захочет поговорить и с ним.

— Это просто. Прошу вас, подождите меня минуту.

Молодой человек удалился.

— Это секретарь Первого консула, — еле слышно произнес дипломат. — Бонапарт «свистнул» его у своего брата Жозефа, когда ему пришлось расстаться с Бурьенном, которого он очень любил. Вы по-прежнему полны решимости идти до конца?

— Более чем когда бы то ни было!

Ожидание было недолгим. Спустя пару минут Меневаль вернулся и попросил мужчин проследовать за ним в соседнее помещение. Там перед двойной дверью стоял на страже человек, похожий на джинна из «Тысячи и одной ночи». На нем был белый тюрбан и роскошное одеяние из голубой ткани с серебряным шитьем. Это был мамелюк Рустам, которого Бонапарт привез из Египта. Тремэна оставили под его наблюдением. Взгляд мамелюка был почти таким же грозным, как и длинный арабский кинжал у него на животе. Тремэн предпочел подойти к окнам. Возможно, для того, чтобы не слышать того, о чем будут говорить собеседники — их голоса неожиданно послышались из рабочего кабинета.

Ему показалось, что прошла целая вечность. Наконец, на пороге появился Меневаль.

— Будьте любезны пройти со мной.

Тремэн подошел к нему, сделал глубокий вдох и переступил опасный порог.

Глава V

Правосудие Бонапарта

Гийому показалось, что он вышел на яркое солнце. Перед ним открывалась комната со множеством высоких окон, выходящих в сад. Светило выглянуло из-за туч, и его все еще теплые лучи усилили яркость желтого цвета обоев и обивки мебели. Он был здесь, человек, совершивший чудо, гений, который силой поднял Францию из кровавых сумерек. Он строил страну заново, решал, создавал, пробовал помирить противников, успокоить народ. Его слава была такой, которой не видели никогда прежде. Бонапарт стоял у стола, заваленного бумагами, поверх которых раскинулась огромная карта какого-то порта. Опустив голову, скрестив руки за спиной, нахмурившись, он рассматривал план, словно был им недоволен. Спустя мгновение он оперся на него обеими руками и продолжал изучать, не обращая никакого внимания на вошедшего. Когда Бонапарт поднял голову, он обратился к Талейрану, сидевшему в кресле:

— Поймите же! Подготовительные работы в лагере в Булони идут недостаточно быстро! Англичане этим пользуются! Вы знаете о том, что они обстреляли Гранвиль? К счастью, канонерские лодки смогли их разогнать. Надо покончить с этими пиратскими действиями, а для этого нам нужны корабли!

Неожиданно Первый консул резко повернулся к Гийому, и его серо-голубые глаза приобрели в эту секунду стальной оттенок.

— Вы, кажется, судовладелец?

— Да, господин Первый консул.

— Надо говорить: гражданин Первый консул!

— Прошу прощения. Я так и не смог привыкнуть к этому обращению, которое, впрочем, по моему скромному мнению, вам совершенно не подходит… гражданин Первый консул!

— Меня это не удивляет, потому что вы друг Талейрана. Ему это тоже не нравится, но он аристократ.

В глазах Бонапарта блеснула лукавая искорка, и он спросил:

— И как же вы предпочли бы ко мне обращаться?

Тремэн знал, что хочет услышать от него Бонапарт, но льстить он не умел. Лишь умоляющий взгляд Талейрана заставил его решиться:

— Если в будущем сбудутся пожелания, которые я слышу все чаще и чаще, то почему бы не обращаться к вам, например, «сир»?

— В самом деле? Вы полагаете, это обращение мне подойдет?

Гийом позволил себе рассмотреть этого человека маленького роста: бледное лицо с высоким лбом, мощный подбородок, очень правильные черты, коротко стриженные каштановые волосы, уже начинающие редеть на макушке, широкие плечи, благородная осанка. Он бы мог служить моделью для скульптуры римского императора. Поэтому Гийом совершенно искренне ответил:

— Да, я так считаю.

Бонапарт отошел от стола, снова сплел руки за спиной и принялся мерить шагами очаровательный старинный ковер, покрывавший пол его кабинета. Он прошелся так несколько раз, потом резко остановился перед Тремэном и смерил его взглядом с ног до головы.

— Странные слова для роялиста.

— Я никогда не был роялистом в полном смысле этого слова. То есть я никогда не испытывал большой любви к королям.

— Вы революционер?

— Ни в коем случае. Возможно, вы поймете меня лучше, если я скажу, что родился в Новой Франции и видел, как она погибала. И я ненавидел с одинаковой силой и Людовика XV, который нас бросил, и короля Англии, который нас порабощал. Честно говоря, я желаю лишь мира и величия моей страны, каков бы ни был режим правления. А величие приносите ей вы, господин Первый консул.

— Но ваша семья придерживается роялистских взглядов?

— Моя жена, Аньес де Нервиль, была страстной роялисткой. Она заплатила за это своей жизнью. Мои сыновья слишком молоды, чтобы иметь четкие политические взгляды. Что касается моей дочери, она любит человека, а не принца крови.

— Вы хотите сказать, что она любила бы его, будь он простым рыбаком или бог знает кем еще?

— Вне всякого сомнения. Она никогда не хитрила и всегда жила сердцем. Допускаю, что поначалу, когда мальчик из Тампля нашел у нас убежище, ореол столь трагической судьбы мог повлиять на ее живое и пылкое воображение. Но взаимная симпатия маленькой девочки и маленького мальчика была очевидной с их первой встречи. А теперь она любит его, как любят в шестнадцать лет. Так любит Элизабет Тремэн. Она отдаст жизнь за свою любовь.

— В этом возрасте все очень отважны, смелы и самоуверенны. К счастью, это проходит.

Раздался ленивый голос Талейрана:

— Этого не произойдет, если оставить ее в тюрьме! Благородные по рождению души становятся еще крепче в испытаниях, если к ним примешивается капелька героизма. Женщине труднее забыть мужчину, из-за которого она страдала. Это еще более верно, если речь идет о молодой девушке. Ее любовник превращается для нее в рыцаря. Она будет надеяться на то, что он вернется и принесет ей счастье и свободу.

По дороге в Сен-Клу Талейрану удалось убедить Тремэна ни в коем случае не упоминать о бракосочетании Элизабет и Луи Шарля. Бонапарта, возможно, удастся убедить отпустить девушку-подростка, убежавшую из дома и потерявшую голову из-за прекрасного принца. Но он дважды подумает перед тем, как отпустить на волю супругу того, кто может стать для него угрозой, соперником. Молодость принца и легенды, окружающие его имя, делают его опасным для Первого консула. Но теперь Гийом почувствовал, как при слове «любовник» его дубленую кожу заливает румянец, словно Талейран оскорбил чистоту его дочери.

После слов дипломата воцарилась тишина. Бонапарт размышлял. Он нашел среди беспорядка на своем столе золотую табакерку, взял щепотку табака, втянул носом, рассыпав часть на зеленый мундир с красными обшлагами, надетый поверх довольно длинного голубого жилета. Странно, но это сочетание цветов ему шло. Ансамбль завершали черные короткие панталоны и черные шелковые чулки. С наслаждением понюхав табак, Бонапарт вернулся к Гийому.

— Я верну вам эту юную безумицу, господин Тремэн.

— Как мне выразить вам мою признательность, господин Первый консул? — прошептал взволнованный Гийом.

— Не старайтесь сделать это сейчас. Я освобождаю ее, но у меня есть условия. Что вы планируете делать в ближайшее время? Полагаю, вы намереваетесь отвезти дочь домой?

— Разумеется! — без колебаний подтвердил Гийом, оставляя на потом рассмотрение этой проблемы. — Мы вернемся к себе, в Сен-Ва-ла-Уг.

— Трагические и прекрасные воспоминания в истории флота! Местное население их хранит?

— Конечно, мы не можем этого забыть! Образ господина де Турвиля и его кораблей, расстрелянных англичанами, не так просто стереть из памяти.

— Я твердо намерен заставить его заплатить за это! А теперь слушайте, каковы мои условия: вы ответите передо мной за дальнейшее поведение вашей дочери своей собственной свободой и всем вашим имуществом.

Тремэн вздрогнул и в душе поблагодарил свой густой загар за то, что теперь тот скрыл его бледность.

— Моим имуществом?

— Да. Мне сказали, что вы человек богатый, и я не хочу, чтобы этим богатством воспользовался высокомерный юнец, которого к нам послали англичане. Никакой помощи, вы поняли? Никакой! И никакого приюта в том случае, если, желая по той или иной причине увидеть вас или вашу дочь, или вас обоих, бывший дофин попросит у вас убежища. Вы должны дать мне слово… Но не думайте, что вы можете этим пренебречь, потому что живете на окраине Франции. Я всегда узнаю то, что хочу знать, и буду за вами присматривать!

Голос с легчайшим корсиканским акцентом как будто вбивал слова в голову Гийома, чтобы он их лучше запомнил. Тот догадывался, что грядущие дни едва ли будут для него простыми, но он был готов на все, лишь бы спасти Элизабет, которая — это он знал по опыту — с трудом поддавалась на уговоры. Взгляд Тремэна встретился со взглядом этого молодого орла, который явно не собирался усмирять свой инстинкт хищника.

— Я даю вам слово… гражданин Первый консул!

Гийом сделал ударение на ненавистном обращении.

Бонапарт это услышал, нахмурился, возможно, уже жалея о своей снисходительности, но он уже обещал, что освободит Элизабет, и это было сказано при свидетеле. Талейран, который как будто совершенно не интересовался разговором, обводил кончиком трости контур одного из цветов на ковре.

— Хорошо! Вы должны уехать сегодня же вечером! Но поймите меня правильно: это не ссылка, и вы можете вернуться в Париж, чтобы заниматься вашими делами.

Потом чуть громче Бонапарт позвал секретаря:

— Меневаль! — Тот появился мгновенно. — Посмотрите, приехал ли Верховный судья Ренье! Я вызывал его на этот час.

Спустя несколько минут Меневаль вводил в кабинет мужчину с торжественным выражением лица. Луч солнца осветил его фигуру. Этот пожилой мужчина коротко, «под ежик», стриг свои поседевшие волосы спереди, а сзади собирал их в «конский хвост» по старинной моде. И такая прическа была сама по себе декларацией. Обменявшись с ним приветствиями, Бонапарт сообщил Верховному судье, что дочь присутствующего в кабинете господина Тремэна была только что по ошибке арестована и препровождена в Тампль. Поэтому для Первого консула, который успел нацарапать своей рукой приказ об освобождении, было очень важно, чтобы Верховный судья исполнил его сразу же по возвращении в Париж.

— Наш дорогой Фуше перестарался? — пробормотал Ренье снисходительным тоном, которым пользовался всегда, если речь заходила о его предшественнике. — Могу ли я узнать, кто произвел арест?

— Инспектор Паск, — прошелестел Талейран.

— Ему давно пора понять, кто его начальник, а кто таковым более не является, — Верховный судья явно был оскорблен. — У Паска — кстати, это один из лучших наших инспекторов — есть другие дела, незачем ему преследовать молоденьких девушек. Я прослежу за тем, чтобы такое более не повторялось.

— Соблаговолите сначала исполнить мой приказ. Господин Тремэн будет ждать свою дочь напротив тюрьмы в шесть часов. Задержитесь на минуту, господин Верховный судья, вы ведь хотели переговорить со мной! Эти господа уже уходят.

Талейран встал и подошел к Гийому, которому Бонапарт протягивал другой листок бумаги.

— Это паспорт, который позволит вам беспрепятственно покинуть Париж Помните одно: вы дали мне слово!

— Я этого не забуду… и я вам бесконечно благодарен!

— Возможно, ваша благодарность могла бы быть более конкретной? Мы в состоянии войны, а вы владеете кораблями. Было бы неплохо, если бы они несли службу…

Тремэн позволил себе перебить Первого консула с легкой улыбкой:

— Все мои суда оснащены вооружением. Для них, как и для всех капитанов кораблей из Шербура, вылазки против англичан — любимое занятие.

Тучи, омрачавшие лицо Первого консула, неожиданно рассеялись. Его взгляд смягчился. Он улыбнулся в ответ, и Гийом вдруг почувствовал необыкновенную магию, исходившую от этого человека.

— Вот это я рад слышать! Когда у меня будет время, я приеду в Шербур, который я решил сделать крупным портом. И я буду счастлив встретиться с вами, господин Тремэн!

* * *

— Какой необычный человек! — проговорил Гийом, когда они вместе с Талейраном вышли в парадный двор. — Он угрожает разорить меня, а спустя мгновение заявляет, что будет рад снова встретиться со мной.

— Не сомневайтесь в том, что он был искренним в обоих случаях! Я охотно бы поверил в то, что вы ему понравились.

— Благодаря вам, я полагаю. Вы хорошо расчистили для меня путь. Я глубоко признателен вам, господин министр.

— Докажите это: во время следующего приезда в Париж пригласите меня на ужин… в обществе мисс Тримейн, — ответил Талейран с улыбкой фавна. — Одного ее взгляда будет достаточно, чтобы вознаградить меня за труды. И еще, — добавил он более серьезным тоном, — примите мой совет. Постарайтесь вместе с Лекульте разместить часть ваших средств за границей. Мы сказали только половину правды. Вы рискуете оказаться в трудной ситуации, и надо все тщательно предусмотреть. Теперь нам надо действовать быстро!

Как Гимар и обещал, он ждал их возле ограды дворца. Переодетый курьером, он поил лошадь из одного из фонтанов. Его ввели в курс дела, и он, как и Талейран, решил, что медлить нельзя:

— Если господин Талейран будет так любезен и отвезет вас в гостиницу «Курляндия», вы оплатите счет и соберете багаж. Я, со своей стороны, найму почтовую карету и заеду за вами в половине пятого. Будьте готовы!

— Разве вы не должны прийти с отчетом к господину Фуше? — спросил Тремэн.

— Я отправлю ему записку, в которой будет сказано, что я вас искал весь день и нашел лишь в тот момент, когда ваша почтовая карета отъезжала от гостиницы. Я сообщу ему также, что я последовал за вами. Так как он узнает о вмешательстве Первого консула только ночью, и ему останется только похвалить мое рвение. А я прослежу за тем, чтобы с вами ничего не случилось во время путешествия. Я буду вашим кучером.

Молодой человек выглядел таким счастливым, что Гийом с трудом сдержал улыбку. Нетрудно было догадаться, ради кого Гимар так старался. Именно перспектива провести несколько ближайших дней в обществе Элизабет приводила его в такое хорошее настроение.

Талейран тоже был доволен. С помощью полуправды и уловок, на которые он был мастер, ему удалось спасти положение своего старого друга Кроуферда, «вынужденного в большей степени под угрозой оружия целой шайки заговорщиков, чем под влиянием своей посмертной любви, открыть двери своего дома для сына Марии-Антуанетты». Шотландца и его семью никто не побеспокоит.

— И с чего это Меневаль решил, что у Первого консула плохое настроение? — пробурчал министр, постукивая пальцем по брови. — Мне он показался очаровательным, э?

* * *

Тюремные часы пробили шесть раз, когда почтовая карета въехала во двор Тампля и остановилась у подножия маленькой башни, примыкавшей к более крупной. Вечером воздух был довольно теплым, но Гийом почувствовал, что дрожит. Он никогда не приближался к главной башне Тампля. Поднимающаяся над ним громада из почерневших от времени камней с узкими окнами, защищенными толстыми ржавыми решетками, и увенчанная уходящими в небо каменными караулками, выглядела пугающе. Особенно когда Тремэн думал о том, что его дитя оказалось в плену этой средневековой ловушки, где закончили свою жизнь столько людей. Она провела там менее суток, но и этого было достаточно. Гийом почувствовал, что ему не терпится вырвать Элизабет отсюда, увезти как можно дальше. Но его мучили опасения: а если у Фуше есть способ заставить Бонапарта передумать? Действительно ли бывший министр не знал о том, что происходило в течение этого сумасшедшего дня? Один раз он уже «продублировал» Гимара. А что, если за их визитом в Первому консулу тоже следили?

Своими опасениями Гийом поделился с молодым полицейским, когда тот заехал за ним в гостиницу. Но тот лишь рассмеялся в ответ.

— Дважды меня в одну ловушку не поймаешь. Будьте уверены, я с самого утра внимательно смотрю по сторонам. И потом не стоит принимать Первого консула за флюгер. Фуше это отлично известно. Но вы рискуете приобрести в лице бывшего министра злейшего врага. Если он случайно вернется в свое министерство, вам придется остерегаться. Но пока до этого не дошло и ничего подобного на горизонте не видно.

Гийом остался в карете один. Боясь реакции Элизабет на его появление в тюрьме, он отправил своего лже-кучера убедиться в том, что приказ об освобождении уже доставлен из Министерства юстиции. И теперь Тремэн считал секунды. Он видел, как в ворота пропустили прачку с корзиной на руке. Когда дверь открывалась, его сердце всякий раз останавливалось, а потом болезненно сжималось, поскольку на пороге никак не появлялась та, кого он так ждал. Смеркалось, и наступающая темнота усиливала его тревогу.

И вдруг Гийому показалось, что небо расступилось, давая дорогу прекрасному теплому свету. Низкая дверь отворилась, пропустила Гимара, который сразу же отошел в сторону, а за ним появилась высокая фигура женщины в черном. Она куталась в плащ, капюшон прикрывал ее рыжие волосы.

Оба прошли мимо караульных и подошли к карете. Тремэн быстро нагнулся и открыл дверцу. Элизабет поднялась на подножку, но, увидев отца, резко отпрянула.

— Как? Это вы?

И ни капли радости в этом холодном вопросе! Скорее разочарование, и оно поразило Гийома.

— А кого ты, собственно, ждала? — негромко спросил он.

— Не знаю… Кого-нибудь из наших.

— Садитесь же, мадемуазель! — прошипел Гимар, которого начала тревожить эта ситуация. — Мы не можем терять время!

Элизабет машинально повиновалась, села рядом с отцом, а Гимар птицей взлетел на козлы. Его кнут щелкнул, и лошади с ходу пошли галопом. С нарастающей грустью Гийом смотрел на неподвижный профиль дочери.

— Ты меня не даже обнимешь?

— В нынешних обстоятельствах меня этот вопрос удивляет.

— Обстоятельства? Я уже понял, что ты не считаешь меня одним из «ваших», но я тем не менее только что вытащил тебя из тюрьмы.

Элизабет повернула голову, и Тремэн увидел перед собой воплощение гнева и боли одновременно.

— Кто вам сказал, что я не хотела там остаться, зная, что вы сделали все, чтобы нас туда отправить?

Гийому показалось, что ему на плечи упала ледяная глыба. Неужели она действительно могла поверить?..

— Я? Я бросил тебя в тюрьму? Ты подозреваешь меня в том, что я вас выдал?

— А кто еще мог это сделать? Полиция как будто случайно атаковала нас спустя всего несколько часов после вашего ухода. В вашей виновности никто не сомневался, я думала, что умру со стыда!

— Ты могла в это поверить? Поверить до такой степени, что тебе было стыдно, хотя я дал вам слово? Я надеялся, что ты знаешь меня лучше.

— Я тоже так считала, но после прошлого Рождества мне пришлось констатировать, что я почти совсем вас не знаю.

— И что ты думаешь теперь?

— Что для вас превыше всего исполнение вашей воли и ваших желаний. Вы стали близки с Лорной, не думая о последствиях. Я ускользнула от вас, и вы жаждали принудить меня к повиновению. Любыми средствами!

Вот до чего все дошло! Девочка, которую он любил больше всего на свете, превратилась в его врага! Боль, которую испытал от этого Гийом, была такой нестерпимой, что он едва не заплакал. Неожиданный приступ гнева спас его от этого.

— Насколько мне известно, ты еще не королева, поэтому поумерь-ка свою спесь! Я знаю свои ошибки, но тебе пришло время задуматься о своих. Любая приличная девушка, сбежавшая с юношей, испытывала хотя бы неловкость, возможно, угрызения совести из-за того, что она натворила. Но только не ты! Ты слишком хороша для этого! Ты решаешь, ты судишь, ты обвиняешь, при этом ты не знаешь ровным счетом ничего! Разумеется, я тебя искал, но какой отец на моем месте поступил бы иначе? И я сказал тебе об этом. Разумеется, я хотел, чтобы ты вернулась. В этом случае я не представляю, как я мог надеяться увезти тебя домой, сначала отправив в тюрьму по обвинению в заговоре против безопасности государства…

— Судя по всему, вам не стоило большого труда освободить меня. Этот эпизод — о, какой драматичный! — был всего лишь частью постановки, которую вы придумали. Меня арестовывают, вы меня спасаете… и я падаю в ваши объятия, плача от облегчения и признательности! Все отлично продумано!

Раздался звук пощечины. Она была настолько сильной, что голова Элизабет ударилась об обивку кареты. В первый раз Гийом ударил свою дочь. И от этого он пришел в ужас, его трясло от сознания, что он совершил непоправимое. Молодая женщина даже не моргнула глазом, лишь прижала ладонь к щеке, на которой осталось красное пятно.

— Прости меня, — прошептал Гийом. — Ты же знаешь, насколько опасно выводить меня из себя. Я не хотел этого делать!

— Если вам стало от этого легче, я не стану жаловаться.

И снова этот холодный, отстраненный, высокомерный тон! Тремэн разочарованно пожал плечами.

— Ты упрямее мула. Но все же выслушай меня. Я клянусь жизнью твоих братьев, что ни с кем не говорил о нашей встрече. Атака, жертвами которой вы стали, была инициирована полицейскими, которые следили за поместьем Кроуферда из соседнего владения, откуда предварительно вывезли хозяев. За вами наблюдали с верхушек деревьев. Впрочем… Подумай хоть немного! Каким образом я мог убедить этих людей арестовать лишь тебя и позволить убежать более важному персонажу? А ведь он сбежал, оставив тебя в руках ищеек!

Маленькое холодное личико вдруг осветилось радостью.

— Он действительно смог от них ускользнуть? Эти люди не схватили его?

— Нет. Он еще бегает. Возможно, это ненадолго, но пока он свободен. Тебя взяли одну… Хотя нет, был еще один какой-то сообщник. Все остальные ускользнули!

— А Кроуферды? Их тоже арестовали?

— Нет, они пользуются высоким покровительством. Кроме того, им очень повезло, что их особняк расположен довольно далеко от летнего домика. И потом полицейские действовали по приказу бывшего, а не действующего министра. А так как эти двое воюют между собой, результат получился плачевный. Господину Талейрану это не понравилось.

Элизабет вздрогнула.

— Вы знакомы с Хромым дьяволом?

— Благодаря ему ты сейчас здесь, со мной. Днем он отвез меня в Сен-Клу, познакомил с Первым консулом, который соблаговолил увидеть в твоей эскападе всего лишь одну из тех глупостей, которые совершают молоденькие девушки…

— Проклятие! — с легкой усмешкой воскликнула Элизабет. — Меня освободил сам Бонапарт! Какая слава! Ему известно, кто я такая?

— Ты сошла с ума? Мы поостереглись упоминать о твоем замужестве, — сказал Гийом, понизив голос. — Так захотел Талейран. И не без причины: как бы он стал просить у консула помилования для так называемой королевы Франции? Ты бы осталась в тюрьме до конца жизни!

В карете повисло молчание. Опершись головой о подушки, Элизабет закрыла глаза. Через некоторое время она прошептала:

— Тюрьма до конца жизни? Это то, что ожидает Луи Шарля, если они его схватят?

— Не знаю. Может быть.

— Если произойдет это великое несчастье, я присоединюсь к нему. Больше ничто не должно нас разлучить.

— Ты до такой степени его любишь?

— Мне невыносима мысль о жизни без него. Вы должны были бы понять меня, вы же сами любите одну женщину более сорока лет!

Гийом почувствовал, как его сердце тает. Эти слова произнесла исполненная решимости женщина, но голос принадлежал все еще очень ранимой маленькой девочке.

— Я понимаю тебя, — очень нежно произнес он, — но я не хочу, чтобы ты жертвовала собой.

— Вам придется привыкнуть к тому, что я прежде всего его жена.

— Это значит, что мы ничего для тебя не значим?

— Никакая любовь не может вырвать вас из моего сердца, вас, мальчиков и всех остальных из дома «Тринадцать ветров». Вы плоть и кровь поместья. Но ведь в любом случае вы знали, что когда-нибудь я выйду замуж.

— Это так, но Варанвиль всего лишь маленький городок, а ты выбрала опасности больших дорог. И это совсем другое.

— Судьбу не выбирают… Кстати, куда вы меня везете? Я надеюсь, вы не видите никаких неудобств в том, что я попытаюсь воссоединиться с мужем?

— Потому что ты знаешь, где он может находиться?

— Нет, но наши друзья предусмотрели несколько убежищ на случай неудачи. Вспомните наш разговор! Луи Шарль сам сказал вам об этом. Вам остается только довезти меня до начала улицы… Сент-Оноре! Да-да, именно так! А потом я сама легко найду дорогу.

Гийом в немом изумлении смотрел на дочь.

— Ты совершенно обезумела! Ты случайно не думаешь, что мне разрешили забрать тебя из тюрьмы только для того, чтобы доставить тебя по другому адресу? Это абсолютный бред!

— Отнюдь нет! Это доверие: разве это не лучший способ для вас доказать, насколько мы заблуждались насчет вас? Я даже скажу вам, к кому я направляюсь. Речь идет об английском священнослужителе, который живет в Париже с тех пор… Ай!

Гийом взял дочь за руку и сжал ее с такой силой, что сделал ей больно. Одновременно он сквозь зубы отчитывал ее:

— Довольно! Я не желаю больше ничего слышать! Лучше ты послушай меня внимательно: приказ Первого консула не допускает двойного толкования. Мы вместе с тобой должны покинуть Париж и нынче же вечером отправиться в Нормандию. Это одно из условий твоего освобождения.

— А остальные условия? Каковы они?

— Тебе незачем об этом знать. На тот случай, если ты не заметила, обращаю твое внимание на то, что мы едем в почтовой карете, а не в фиакре.

— И вы увезете меня в Нормандию? Но не в «Тринадцать ветров», я надеюсь? Вам известно мое мнение о пребывании там Лорны…

— Я ничего не забываю. Ты не поедешь и в Варанвиль. После того, как ты поступила с Розой, я не осмелюсь ее попросить приютить тебя снова.

— Дорогая тетушка Роза! Я уже вам говорила, что больше всего угрызений совести я испытывала из-за нее! Она сильно на меня сердится?

В первый раз после встречи с отцом в голосе Элизабет послышались нежность и даже теплота.

— Роза никогда не была злопамятной, — проворчал Тремэн. — Она желает лишь одного: чтобы тебя нашли. Роза не перестает упрекать себя за то, что не сумела уследить за тобой. Но об этом мы поговорим позже. Я долго думал о том, куда ты можешь поехать. Ты можешь выбирать между домом Анн-Мари Леусуа, которая тоже за тебя переживает, домом твоего крестного, или, если расстояние между Сен-Ва и «Тринадцатью ветрами» кажется тебе недостаточно большим, я могу доверить тебя моему другу Жозефу Энгулю. Ты можешь пожить в Шербуре, пока я не…

Гийом не закончил фразу вслух, но мысленно, с огромной надеждой произнес: «Пока я не сумею, наконец, убедить Лорну покинуть наш дом». Он знал, что это будет очень непросто, потребуется время, придется подумать и проявить чудеса ловкости.

— Не думаю, что поеду так далеко, — негромко ответила Элизабет. — Нет, не гневайтесь! Я согласна ехать в Нормандию, но не к нам домой. И я не хочу находиться поблизости от «Тринадцати ветров». Каково официальное объяснение моего отъезда?

— Желание уединиться в одном из монастырей в Байе, — сердито пробурчал Гийом. — Монастырей там много, и это достаточно далеко от Сен-Ва, чтобы унять любопытных.

— Байе! — радостно воскликнула Элизабет. — Какая удача! У нас там есть друзья… Они присутствовали при нашем венчании. Именно у них я смогу получать новости о моем муже. Надеюсь, вы согласитесь отвезти меня туда?

— Что еще за друзья? Ты считаешь меня сумасшедшим, способным оставить дочь у незнакомых людей?

— Некоторых из них знаете и вы! Вам же доводилось встречаться с дочерью госпожи де Меснильдо? Шарлотта де Вобадон в душе роялистка. Это самая верная и отважная подруга, которую только можно найти.

— Госпожа де Вобадон!

Тремэн видел ее в последний раз в 1791 году, когда медленно выздоравливал в доме Пьера Анбрюна после того, как побывал в лапах у Николя Валетта. Частично из любопытства, частично из интереса она пришла к нему с визитом вместе с матерью. Дамам хотелось знать, сумеет ли Гийом переправить их мужей в Англию. В то время Шарлотта де Вобадон была молодой семнадцатилетней дамой, не слишком красивой, но полной очарования. Очень белая кожа, рыжеватые волосы и ласковые глаза. Особую прелесть ей придавал удивительно музыкальный голос, настоящий голос сирены, против которого Гийому тем не менее удалось устоять.

Он мало что знал о ней. Шарлотта выросла в монастыре бенедиктинок в Кутансе. В пятнадцать лет ее выдали замуж за господина Летелье де Вобадона, очень богатого и достаточно приятного человека, который создал для нее в Байе такие прекрасные условия, которым завидовали окружающие. И Шарлотта очень дорожила своим благополучием: желая защитить свое имущество от закона об эмигрантах, она попросила у мужа развод «по расчету», к которому пришлось прибегнуть многим знатным дамам, чьи мужья вынуждены были бежать из страны. В то время ее одобрила даже мать. Этот республиканский развод был всего лишь бумажкой, не способной отменить церковный брак. Когда гроза миновала, супруги были готовы пожениться снова, если того потребует закон. Несколько лет назад Жанна дю Меснильдо умерла, от светского общества Валони почти никого не осталось, и Тремэн ничего не знал о ее дочери, которая, впрочем, мало его интересовала. Судя по всему, Шарлотта де Вобадон по-прежнему жила в Байе, раз Элизабет хотела у нее поселиться. Но Гийому не слишком хотелось доверять этой даме свою дочь. У прекрасной Шарлотты была своеобразная и незабываемая манера обращаться с мужчинами.

— Так ты хочешь жить у нее? — наконец спросил он.

— Почему бы и нет? У нее очаровательный особняк Но если она вам не нравится, я смогу выбрать другой дом. Я могу поехать к госпоже Амфри, она более строгая, но очень добрая, или, например, к госпоже де Шивре. Поверьте мне, отец, это лучший выход в сложившейся ситуации.

— Можно сказать, что для тебя худшее — это и есть самое лучшее! — пробормотал Гийом, касаясь рукой кармана, в котором лежала та самая записка, которую Элизабет приколола к седлу своей лошади перед тем, как убежать со своим принцем. — Хочется верить, что на этот раз все будет иначе.

Тремэн несколько минут подумал, а потом объявил:

— Вполне возможно, я сделаю то, о чем ты меня просишь, но при одном условии. Я хочу, чтобы ты поклялась мне, что не уедешь из Байе, не предупредив меня об этом. Я всегда должен знать, где ты находишься, и твое местонахождение должно быть достаточно близко, чтобы я мог быстро добраться до тебя.

— Это может создать определенные трудности. Если мой муж позовет меня…

— Смею надеяться, что ему хватит ума… и любви держать тебя подальше от тех опасностей, которые угрожают ему самому. Ты не должна ни под каким видом покидать Нормандию.

— Но почему?

— Я отвечу тебе честно. Мне пришлось поручиться за твое поведение не только своей свободой, но и всем моим имуществом. Если тебя снова поймают на том, что Первый консул сочтет заговором, от «Тринадцати ветров» ничего не останется, как, вероятно, и от тех, кто там живет. Поэтому, если твоя семья хоть что-нибудь для тебя значит…

Темнота не позволила Тремэну увидеть, как побледнела его дочь, но он почувствовал, как она вздрогнула.

— Это ужасный шантаж! — прошептала она.

— Я согласен с тобой, и я бы ничего тебе не сказал, если бы речь шла только обо мне. Но есть твои братья, дом и все те, для кого он необходим, как хлеб и вода. Ты не имеешь права…

— Больше ни слова, прошу вас! Я клянусь не совершать ничего, что могло бы навлечь опасность на мою семью. У Луи Шарля слишком теплые воспоминания о «Тринадцати ветрах», чтобы он не понял этого, когда я расскажу ему обо всем.

Карета уже некоторое время катилась по Булонскому лесу по направлению к Сен-Клу, когда она неожиданно замедлила ход и остановилась. Виктор Гимар спрыгнул с козел, снял шляпу и подошел к дверце.

— Мы сменим лошадей на почтовой станции в Пуасси, — сказал он. — Я думаю, что вы захотите там поужинать и даже остаться на ночь. Мадемуазель, должно быть, нуждается в отдыхе после того, что ей пришлось пережить. Мы выехали из Парижа, следовательно, приказ выполнен. Или вы очень торопитесь?

— Отдых был бы кстати, — одобрила Элизабет. — И потом, я думаю, что нам лучше вести себя, как обычным путешественникам. Ужин в обществе моего отца доставит мне удовольствие… И потом, я бы хотела привести себя в порядок. К сожалению, мне не во что переодеться.

— Я взял на себя смелость и заехал на улицу Варенн за вашим багажом, к которому миссис Кроуферд добавила несколько подарков. Сундуки привязаны сзади к карете.

Элизабет засмеялась, что доставило Гийому огромное удовольствие.

— Но, сударь, кто же вы на самом деле? Вы так обо мне заботитесь…

— В некотором роде ангел-хранитель! — ответил за юношу Гийом. — Это он предупредил меня о том, что произошло в особняке Матиньона. Благодаря ему мы сейчас здесь с тобой. Позволь тебе представить… барона де Класи, друга господина Талейрана.

Элизабет неожиданно протянула ему руку для поцелуя через опущенное стекло кареты. Молодой человек склонился к ней.

— Я думаю, что за время путешествия у меня будет время высказать вам мою признательность, барон, — произнесла молодая женщина с такой сияющей улыбкой, что окончательно покорила этого ангела-хранителя.

Он ответил своей странной асимметричной улыбкой.

— Забудьте о бароне! — посоветовал он ей. — В обычной жизни меня зовут Виктор Гимар. Я к вашим услугам, мадемуазель!

Спустя мгновение лошади уже снова мчали почтовую карету вперед.

— Какой очаровательный мужчина! — вздохнула Элизабет. — Но если это друг, почему он называет меня «мадемуазель»? Разве он не знает…?

— Нет! — сказал Гийом. — И он не должен знать… Возможно, ты лучше поймешь, если я добавлю, что в обычной жизни, как он это называет, Гимар полицейский и даже один из лучших сыщиков Фуше.

— Кто? Я понимаю все меньше и меньше… — выдохнула ошеломленная Элизабет. — Но почему он все это делает?

— Причина стара, как мир, — вздохнул Гийом. — Подозреваю, что молодой человек влюбился в тебя сегодня утром. Кроме того, ему не слишком нравятся методы работы его патрона. По мнению Талейрана, Гимар человек чести. Но осторожность все равно не помешает. Юноша предан Бонапарту, и, если он готов быть преданным тебе, то твоего… венценосного супруга он с радостью засадит в тюрьму! Я тебя предупредил.

* * *

Было уже поздно, когда уставшая упряжка проехала по старинному мосту, некогда возведенному через Сену Людовиком Святым, и остановилась у почтовой станции Пуасси. Она располагалась рядом с двумя башнями с караулками, единственными, оставшимися от могущественного аббатства, с которым были связаны воспоминания о великих королях Капетингах. Хозяин торопливо вышел встретить гостей с полотенцем, висящим на руке.

— Нынче вечером у нас не так много народа. Вас ждет добрый ужин и славный ночлег. Вы можете сразу садиться за стол. Что же до вашего кучера…

— Он поужинает с нами, — резко бросил Гийом, не вдаваясь в объяснения.

Они нашли место в конце длинного стола, на другом конце которого сидели пассажиры с дилижанса из Кана, а середину занимал торговец вином из Бордо, объезжавший Нормандию. Он вежливо поприветствовал новых гостей и вернулся к своей трапезе, заметив, что капустный суп великолепен, а вот вино следовало бы закупать у него: винный погреб заведения от этого только выиграл бы. Гийом обменялся с ним несколькими любезными фразами, но, догадавшись, что этот господин слишком разговорчив и от него трудно отделаться, постарался сесть от него подальше.

Этот ужин, кстати, отменно приготовленный, оставил у него странное ощущение и к тому же открыл ему новые грани характера дочери, заставив пожалеть о том, что он рассказал ей о влюбленности Гимара. Была ли эта молодая женщина, уверенная в себе и в своей власти, его маленькой дочкой, откровенной до грубости, насмешливой, но совершенно лишенной жестокости? Во время ужина Элизабет вела себя с молодым полицейским как настоящая актриса, задавала вопросы, отвечала, разумеется, на его вопросы, но делала это так, что он абсолютно не мог догадаться об истинном положении дел в семействе Тремэнов. Она была очаровательной молодой девушкой, совершившей глупость и сожалеющей об этом, которая испытывала лишь одно желание: как можно скорее вернуться на свое еще не остывшее место у семейного очага. И Элизабет вела себя настолько естественно, что Гийом уже начал задаваться вопросом: уж не приснился ли ему этот неразумный брак, который связал ее с наследником французского престола?

Когда, вооружившись подсвечниками с горящими свечами, они дошли до своих комнат, он не удержался от замечания:

— Мне кажется, что ты была излишне любезной этим вечером. Я бы даже сказал, что любезность твоя была немного подозрительной. Чего ты хочешь добиться от этого мальчика?

— Сначала мне хотелось убедиться, правы ли вы, когда говорите, что я его интересую. А еще я пыталась заручиться его дружбой. От этого не стоит отказываться, учитывая его профессию.

— Дружба? Позволь сказать тебе, что это нехорошо. Он без ума от тебя. И этот влюбленный поторопится, если обстоятельства ему позволят, пустить пулю в твоего мужа или пронзить его шпагой, чтобы расчистить место рядом с тобой.

— Вы не преувеличиваете, отец? В конце концов, он дворянин.

— Прежде всего это мужчина, настоящий мужчина, не мальчик, как Александр де Варанвиль, Жюльен де ля Гонделер… или твой прекрасный юный принц восемнадцати лет, даже если половина этих лет выковала его характер в огне несчастий. Гимар привык и к подковерной борьбе, и к открытым схваткам. И ни тебе, ни мне ничего не известно о том, что творится у него в душе. Послушай меня, Элизабет, не играй с ним! Ты можешь добиться совершенно противоположного результата.

Молодая женщина пожала плечами и лукаво улыбнулась.

— Господи, как же вы строги, отец! Вы сейчас обвиняете меня в отъявленном женском плутовстве.

— А разве это не так?

— Не совсем. Не буду скрывать от вас, ваш барон-полицейский кажется мне очень симпатичным. В нем есть что-то сильное, внушающее доверие. Он немного похож на вас.

Ну что на это ответить? Гийом ограничился тяжелым вздохом, открыл перед Элизабет дверь ее комнаты, поцеловал в лоб и пожелал спокойной ночи. Он был уверен, что сам не уснет, потому что мысли помешают ему это сделать. Идея оставить Элизабет у Шарлотты де Вобадон не казалась ему подходящей. Молодая женщина была очаровательной, но Гийом слишком хорошо помнил дошедшие до него неприятные слухи о ее добродетели, которые передавала старая госпожа де Шантелу.

— Если разговоры о ней правда, то ее мать умерла вовремя, — сказала как-то тетушка Роза де Варанвиль. — Не спорю, Жанна дю Меснильдо любила нравиться, но никаких последствий это не имело. О ее дочери такого не скажешь. Она распространяла свои роялистские симпатии на всех тех, кто просил у нее приюта. Ей приписывают уже полдюжины любовников, среди которых знаменитый шевалье де Брюслар. Ведь это он поклялся когда-нибудь сразиться на дуэли с Бонапартом. Разумеется, свечку никто не держал, и вы можете мне возразить, что люди злы.

Опасная перспектива для совсем молоденькой женщины! Но есть ли другой вариант? Элизабет — замужняя женщина, у нее есть право выбрать место проживания, которое устраивает ее супруга. И потом, принуждением от Элизабет ничего не добьешься. Он может запереть ее на ключ и следить за ней днем и ночью, но она, воплощая слова о том, что у любви есть крылья, найдет тот или иной способ сбежать от него. Кроме того, следует помнить об обещании, которое Гийом дал Бонапарту: ни под каким предлогом не давать в «Тринадцати ветрах» приюта странствующему королю. Но если туда вернется его дочь, как закрыть дверь перед ее мужем? Тем более что законы гостеприимства в Нормандии были очень строгими: тот, кто их нарушал, становился изгоем или почти изгоем!

Тремэн курил трубку, положив ноги на подставку для дров в камине. Вдруг ему пришло в голову, что последнюю проблему вполне можно решить. Как только он вернется домой, он сразу же отправит рабочих в дом каторжника, чтобы привести его в порядок, даже обставит его заново, чтобы прогнать призраков бывших хозяев. Он может пригласить кюре из Морсалина освятить его. Одновременно с этим он повидается со своим нотариусом, чтобы переписать владение на имя одной только Элизабет. До этого времени оно было частью наследства ее матери, Аньес де Нервиль, не разделенной между Элизабет и ее братом Адамом. В этом случае достаточно будет предоставить сыну равноценную замену. И тогда Элизабет сможет спокойно жить в собственном доме со своим мужем так долго, как они оба захотят. И, таким образом, Тремэн не нарушит слово, данное им Бонапарту.

«Завтра, — подумал он, — я расскажу Элизабет о моих намерениях. Возможно, это заставит ее быстрее вернуться домой… Но ей все равно придется пожить какое-то время в Байе!»

Гийом немного успокоился, и ему захотелось подышать свежим воздухом. Он вышел на деревянную галерею, куда были обращены двери номеров гостиницы, чтобы выкурить последнюю трубку. Потом он ляжет в постель. А вдруг ему удастся заснуть?

Ярко сияла луна, и ночью было почти так же светло, как на рассвете. Воздух был прохладным, и Гийом, прежде чем зажечь трубку, вдохнул запах мокрой травы, горящих дров и лошадиного навоза. Он подошел к перилам, ведущим к наружной лестнице, и хотел было облокотиться на них, но, выглянув во двор, сделал шаг назад. Посреди двора росло большое дерево, к которому днем привязывали лошадей проезжие путешественники. Под этим деревом стояла скамья, — доска, положенная на старые подставки для посадки верхом, — и на ней сидел человек.

Внимание Тремэна сначала привлек красный огонек его сигары. Он отчетливо светился в тени ветвей, с которых еще не облетели листья. Среди тех, кто ужинал на почтовой станции, только один мужчина курил сигары. Это был Виктор, и Гийому захотелось понаблюдать за ним какое-то время. Спрятавшись за одной из деревянных опор, он стал всматриваться в темноту. Его глаза с детства привыкли к этому. Ему не пришлось слишком сильно напрягаться. Молодой человек неожиданно встал и подошел к дому, оставляя за собой длинную тень на лунной дорожке, пересекающей двор. Медленно, подняв голову, он подошел к тому месту, куда выходила дверь Элизабет, и остался стоять там, глядя на эту дверь так напряженно, что заставил Гийома улыбнуться. Этот юноша страстно полюбил девушку, которую впервые увидел лишь сутки назад.

Какое-то время мужчины оставались каждый на своей позиции: один смотрел на дверь своей возлюбленной, другой за ним наблюдал. И постепенно в голове Гийома начал вырисовываться план. Скорее, это был порыв: почему бы полностью не довериться этому молодому человеку, который рискнул вызвать на себя гнев и злобу такого опасного человека, как Фуше, ради того, чтобы прийти на помощь даме своего сердца? Почему не поручить ему защиту Элизабет, ведь ему, отцу, этого никогда не разрешат?

Гийом немного подумал об этом и неожиданно решился. Пройдя по галерее тихо, как кошка, он спустился во двор, сделал несколько шагов, остановился и начал набивать трубку. Услышав скрип сапог по гравию, Гийом обернулся.

— О! Вы здесь? — он разыграл удивление. — Неужели и вам эта скверная луна не дает спать? По мнению моего врача, у меня слишком чувствительные нервы, и каждый месяц я мучаюсь бессонницей из-за ночного светила…

— Это не мой случай. Мне просто не хотелось спать.

— Какое удачное совпадение! Я хотел поговорить с вами без свидетелей, но не смел побеспокоить вас. Не хотите ли присесть на скамью? Ни один любитель ночных прогулок нас там не увидит.

— Ну, что ж, давайте присядем.

Несколько минут мужчины курили молча. Гийом пытался подобрать слова для начала разговора. Наконец он решился:

— Я хотел поговорить с вами о моей дочери, Класи.

— Я предпочитаю, чтобы вы называли меня Гимаром.

— Не в этом случае: я обращаюсь к дворянину, а не к полицейскому. Я хочу попросить вас об огромной услуге. Речь идет об очень серьезном деле, поэтому мне хотелось бы быть уверенным в том, что вы сразу же забудете мои слова, если не сможете мне оказать эту услугу. Я не хочу приносить несчастье невиновным…

— Даю вам слово! — серьезно ответил молодой человек.

— Слушайте. Элизабет ни под каким предлогом не желает возвращаться домой. Я должен объяснить вам, почему. Она не жила там в то время, когда встретила принца и решила последовать за ним.

Гийом не любил долгие разговоры. Он умел в нескольких словах передать главное, поэтому ему понадобилось немного времени — ровно на одну выкуренную трубку — для того, чтобы объяснить Гимару положение дел в доме «Тринадцать ветров».

— Вы понимаете, — закончил Гийом, — что я сейчас не в том положении, чтобы чего-то требовать от Элизабет. А она не хочет ехать ни к кому из наших друзей. Я знаю еще одно решение этого вопроса, но для этого мне потребуется терпение. А Элизабет хочет поехать к своим друзьям.

— Где они живут?

— Я вам скажу об этом чуть позже. Мне нужно сначала услышать ваш ответ.

— Все достаточно справедливо, но должны ли вы действительно подчиняться абсолютно всем требованиям? В конце концов, если вы совершили ошибку — для мужчины вполне простительную, — ваша дочь совершила ошибку куда более серьезную. Ей всего лишь шестнадцать лет…

— Я знаю, но более не чувствую себя вправе влиять на ее судьбу.

Гийом замолчал, сделал глубокий вдох, словно собирался нырнуть. Все решится в следующее мгновение.

Ему оставалось только молить Бога поразить его немотой в том случае, если он совершает огромную глупость.

— Мне это стало известно совсем недавно, — заговорил он, — но от этого ситуация не стала поправимой. Элизабет и… беглец поженились.

— А!

Чего же боялся Гийом? Взрыва ярости? Упреков или другой реакции, вызванной глубоким разочарованием? Он услышал только глубокий вздох и слова Виктора Гимара:

— Не думаю, что вы давали на это свое согласие.

— По-моему, я сказал вам, что сам только что узнал об этом? Разве это что-то меняет?

— С точки зрения законности брака, несомненно. Особенно если речь идет о простом церковном благословении. Через несколько месяцев закон вдвойне будет на вашей стороне. Сейчас много говорят о Гражданском кодексе, который так нравится Первому консулу. Но я полагаю, что, задавая ваш второй вопрос, вы говорили не о легальном аспекте этого брака. Вы хотите узнать, меняет ли это что-то для меня?

— Вы правы. Мне показалось… что вы не совсем равнодушны к моей дочери.

— Вы честны со мной, и я тоже буду честным. Это правда, я люблю ее. Ведь такие вещи случаются с людьми без предупреждения. Но замужем она или нет, это ничего не меняет в моих чувствах. Мое желание ее защитить стало еще сильнее, потому что вам она определенно в этом праве отказывает. Вот только…

— Именно об этом я и хотел вас попросить! — с облегчением выдохнул Гийом. — Слава богу, вы меня поняли!

— Вы не дали мне возможности закончить. Я собирался сказать вот что: моя защита не будет распространяться на ее супруга, которого я по-прежнему считаю врагом порядка и мира в нашей стране. Если мне удастся его схватить…

— Осторожнее! Элизабет вас возненавидит, а она очень склонна к этому.

— Я в этом не сомневаюсь, но я выполню свой долг. Могу вам обещать лишь одно: я сделаю все возможное, чтобы самому в этом не участвовать.

— Есть еще люди, у которых она намерена остановиться. Если их арестуют, она будет скомпрометирована навсегда. Я не испытываю к ним никакого доверия, хотя и не знаю их. Они могут выдать Элизабет.

— Между арестом подозреваемого и облавой — большая разница; тут есть пространство для маневра. Приказы Верховного судьи Ренье не допускают двойного толкования: принца следует захватить тайно, всеми силами избегая скандала, который возродит крайне опасную легенду. Добавлю, что ни при каких условиях ему не может быть причинен вред. Арестовать его — да, убить его — нет! Бонапарт всегда сожалел о том, что короля и королеву казнили. Он не хочет пачкать руки в крови принца… Теперь вам все известно. Вы по-прежнему готовы мне доверять?

— Полагаю, да. Элизабет хочет ехать в Байе. Я не знаю точно, к кому именно. И вы понимаете, что даже речи не может быть о том, чтобы я сам отвез ее туда.

В тени дерева Гийом увидел, как сверкнули темные глаза и белоснежные зубы сына балерины.

— Если она знает, чем я занимаюсь… А я уверен, что вы ей об этом сказали… Она была со мной подозрительно любезна.

— Вы недооцениваете себя! Моя дочь находит вас симпатичным. Ей даже кажется, что между нами есть некоторое сходство…

— Это приятно слышать. Теперь давайте все обсудим! Лучше всего, правдоподобнее, если она сбежит от вас где-нибудь по дороге. Я предлагаю… выбрать для этого перегон после Байе. Это достаточно близко к морю, чтобы можно было предположить, что она села на корабль.

— Это Изиньи на Вейсе, в устье рек Вир и Ор. Оттуда легко добраться до островов Сен-Маркуф, опустевших после отъезда англичан.

— Великолепно! Я устрою так, что мы остановимся на ночь на этой почтовой станции. Вы объясните Элизабет по дороге, что она должна сделать. Если только вы не боитесь, что для нее будет утомительна длительная поездка верхом…

— Вы шутите? Можно сказать, что она родилась в конюшне и ездит верхом, как гусар. Семь-восемь лье ее не испугают.

— Еще лучше. Что касается нас, то мы с вами разделимся после ее отъезда. Вы вернетесь к себе, а я буду присылать вам весточки. Я же последую за… нашей юной королевой, переодевшись кем-нибудь. Вам подходит такой расклад?

— Абсолютно. Я отправлю ее на рассвете. Ночью слишком опасно.

— В любом случае я буду неподалеку…

Все было сказано. Гийом встал, выбил трубку, постучав ею по каблуку сапога, спрятал в карман и, повернувшись к Виктору, протянул ему руку.

— Вы будете защищать ту, что для меня дороже всех на свете. Знайте это! Если с ней случится несчастье…

— Вы меня убьете! Я это понимаю. Но не беспокойтесь: пока я жив, она будет под защитой. Даже от себя самой, если это потребуется.

На другой день утром они снова тронулись в путь. Проехали Мант, Паси, Эвре, Ла-Коммандери, Лизье и Круассанвиль и менее чем за два дня добрались до Кана, где остановились в гостинице «Золотой лев». Путешествие проходило приятно, между Элизабет и Виктором установились почти дружеские отношения. Во время трапезы они охотно беседовали, а на почтовых станциях Элизабет даже выходила иногда из кареты, чтобы переброситься парой слов с необычным кучером.

— Как жаль, что он полицейский! — как-то призналась она отцу. — Как было бы приятно иметь такого друга!

— Можно быть полицейским и при этом оставаться достойным человеком. Я могу заверить тебя в том, что Гимар настоящий друг. Ты можешь на него рассчитывать.

— Я все же в этом сомневаюсь. Как он отнесется к моему побегу?

— Это мое дело! Я уже достаточно хорошо его знаю, чтобы найти к нему подход. Подумай о том, чтобы сдержать свое обещание!

— Я ваша дочь, но еще я его жена. Там, где я оказалась благодаря ему, обещание не может быть нарушено…

В этих словах Элизабет было столько гордости, что у Гийома сжалось сердце. Представляет ли это дитя, что однажды она может стать королевой? Возможно! Мечты юных не знают пределов! Но для Тремэна было ясно одно: его девочка не найдет счастья в этом браке с тенью.

Он все еще думал об этом на следующее утро, когда отдавал в руки своей дочери ключи свободы. Перед этим он за большие деньги тайком приобрел для нее одну из почтовых лошадей. Мысли о будущем Элизабет не позволили ему силой удержать ее подле себя в последний момент. Даже если она его потом возненавидит, но сейчас пусть Элизабет считает себя совершенно свободной, пусть идет к своей мечте. А Гийом будет полагаться на ловкость и удачу Виктора больше, чем на милость Божью.

Часть вторая

«Герцогини»

Глава VI

Ужин в узком кругу

Лошади возвращались. Новая конюшня в поместье «Тринадцать ветров» была отстроена практически заново. На восстановленной колоколенке на фоне разноцветных облаков красовался огромный букет из овса, полевых трав, поздних ромашек и вереска. Промытая сильным дождем, который принес западный ветер, новенькая черепица блестела не хуже начищенной меди, отполированной, как зеркало.

Кавалерия Тремэна с празднично вплетенными в гривы и хвосты зелеными лентами возвращалась после «ссылки» в Варанвиль, чтобы поселиться в своем новом жилище. Двенадцать голов, кони, кобылы и жеребята, не считая тех трех, которых после большого зимнего пожара удалось устроить в уцелевшей части конюшни. Хозяева встречали возвращавшихся на конях, тоже украшенных лентами. Они выстроились перед аркой, ведущей во внутренний двор. Трое мужчин, как будто составляя приветственный комитет: Гийом верхом на своем великолепном Сахибе, а за ним, образуя треугольник, Артур на Селиме и Проспер Дагэ, старший кучер, застывший, словно конная статуя, вместе со своим Траяном. Этот конь был, пожалуй, самым старым, но при этом определенно самым крепким и даже самым красивым из всех лошадей Тремэна.

Окруженные конюхами, прекрасные животные двигались парами. Возглавлял процессию Антуан, кучер госпожи де Варанвиль, который посчитал за честь самому вернуть своих временных постояльцев, которых стало на одного больше. Тремэн отдавал одиннадцать лошадей, а обратно получил двенадцать: в июле Прекрасная дама, золотисто-рыжая кобыла, родила Дамуазо, маленького нахального жеребенка. Он был как две капли воды похож на свою мать и уже показывал свой независимый характер.

Подъехав к Гийому, Антуан поприветствовал его на старинный манер, отведя руку с шапочкой далеко в сторону. Те, кто следовали за ним, повторили его жест. Хозяин «Тринадцати ветров» и его сын ответили им тем же, подставив ветру свои рыжие шевелюры. С течением времени их внешнее сходство становилось все более очевидным. У Потантена, старого мажордома, знавшего Гийома еще подростком, даже сердце сжималось: настолько сын стал похож на отца. Единственным различием были глаза: Артур унаследовал светло-голубые глаза своей матери, а глаза Тремэна-старшего были рыжевато-коричневыми.

— Всем спешиться! — крикнул Антуан, не оборачиваясь. А потом объявил с улыбкой: — Вот они и вернулись, мсье Тремэн, и в хорошем состоянии! И с поздравлениями госпожи баронессы!

— Спасибо, Антуан. Благодарю вас за вашу заботу и за поздравления вашей хозяйки. Сначала мы все вместе перекусим, а потом я передам вам письмо для нее. Попрошу вас самому распорядиться, чтобы лошадей поставили в стойла. Дагэ с рассвета не терпится устроить их в новых апартаментах.

— Хорошую работу вы сделали за полгода, мсье Тремэн! Никогда и не скажешь, что тут был пожар.

— Все восстановили с точностью, как и было: и конюшни, и интерьер дома. Мы все очень хотим как можно быстрее забыть ту страшную зимнюю ночь.

Гийом и Артур остались в седлах одни и наблюдали, как мимо них гарцевали лошади, чьи шкуры блестели на солнце, а масти варьировались от темно-коричневой до серой в яблоках. Уголком глаза Тремэн наблюдал за мальчиком, ноздри которого трепетали, втягивая запах животных, смешанный с ароматом тонкой кожи их упряжи. Артур обожал лошадей так же, как Элизабет, чье отсутствие в эту минуту ощущалось отцом как особенно жестокая несправедливость. Она была бы так счастлива видеть возрождение ее любимых конюшен!

Прошло уже десять дней после того, как она скрылась в густом утреннем тумане. И каждое утро Тремэн страдал все больше. Тем более что ему пришлось солгать двум мальчикам, Адаму и Артуру, чьи глаза были полны разочарования, когда он вернулся домой один. Гийом сказал им, что их сестра нашла приют у госпожи де Бугенвиль, которую она упросила устроить ее в монастырь. Гийом якобы уговорил Элизабет отказаться от мысли о парижском монастыре и даже привез ее в Нормандию, но она ни за что не хотела возвращаться в дом «Тринадцать ветров» и в его окрестности.

— Я оставил ее в Байе в доме у благородных дам. Элизабет обещала мне не пытаться уехать, не предупредив нас об этом.

Что ж, мальчикам пришлось довольствоваться таким объяснением. Для правды они были еще слишком юны. Гийом особенно опасался страстного и пылкого характера Артура, более вспыльчивого и решительного, чем его брат, хотя он и был моложе его на несколько месяцев. Впрочем, об этом никто бы не догадался: мальчик рос, как гриб после дождя, и уже перерос Адама на добрых полголовы. Он привык к жизни на свежем воздухе, к длинным прогулкам верхом, к лодке и плаванию. Судя по его длинному мускулистому телу, можно было сказать, что это шестнадцатилетний юноша. А его голос уже начал ломаться. Адам, все время погруженный в свои книги, гербарии, археологические раскопки и учебу, не любивший ездить верхом и боявшийся моря, был своего рода гурманом. С приятным характером, он был мягким и округлым, что заставляло его отца улыбаться и одновременно приводило его в отчаяние.

— В двадцать лет ты будешь похож на каноника! — предсказывал Гийом, когда находил сына в библиотеке растянувшимся на ковре и жующим шоколад. В то же время он «поглощал» «Историю природы» господина де Бюффона.

Впрочем, после возвращения отца, несмотря на их разочарование, мальчики стали более сговорчивыми, чем до его поездки. Тогда из них невозможно было вытянуть ни слова, каждый их взгляд был упреком Гийому. А теперь печаль на усталом лице их отца показалась им достаточным наказанием. К тому же Лорна пребывала не в лучшем состоянии.

Было начало октября, срок родов приближался, талия Лорны заметно округлилась, но выглядела она просто ужасно. Встретившись с ней по возвращении из Парижа, Гийом даже испытал угрызения совести. Он уже сердился на себя за то, что взвалил на плечи этой женщины вину за их общую ошибку. Его злоба — и он не мог ее не испытывать — была вызвана требованием Лорны жениться на ней. Она отлично знала, что Гийом ее не любит и никогда не полюбит, потому что его сердце навсегда отдано Розе де Варанвиль. Самым лучшим вариантом для нее было бы доверить Гийому новорожденного младенца, а самой вернуться в Англию и выйти, наконец, замуж за герцога, терпение которого казалось просто неисчерпаемым. Гийом испытывал жалость, глядя на ее изможденное лицо с темными кругами вокруг золотисто-зеленых глаз, горящих лихорадочным огнем. Впервые за несколько месяцев он обратился к ней с нежностью, упрекая за то, что она так мало заботится о себе.

— Мне сказали, что вы отказываетесь от еды? Это в любом случае неразумно, а уж в вашем положении это неразумно вдвойне.

— Я не отказываюсь от еды, я не желаю есть то, что готовит ваша Клеманс. Она меня ненавидит и жаждет моей смерти.

— Это просто смешно! Госпожа Белек вас не любит, и это легко понять. Она любит Элизабет, как любила бы свою родную дочь. Поэтому она сердится на вас. Ведь именно из-за вас Элизабет покинула наш дом. Но Клеманс истинная христианка и очень совестливая женщина. Она никак не может быть отравительницей. Если бы она хотела вашей смерти, она бы выстрелила в вас из пистолета или ударила ножом, но при этом она смотрела бы вам в лицо. И что же вы едите в такой ситуации?

— Китти занимается этим. Она приносит мне хлеб, молоко, фрукты, мед, сыр. Иногда она мне что-нибудь готовит, ни на минуту не отходя от очага.

— Но ваше поведение вызывает только отторжение всех обитателей нашего дома. Осмелюсь вам напомнить: вы по-прежнему хотите стать здесь хозяйкой?

— Я ею стану, когда вы на мне женитесь. Теперь уже осталось недолго ждать.

— Вы действительно считаете, что это будет хорошо?

— Это единственный выход! — неожиданно закричала Лорна. — Вы сделали мне ребенка, и вы должны нести за это ответственность.

Женщина занервничала, засуетилась. Гийом с трудом сдержал нахлынувшую ярость.

— Я никогда не утверждал обратного. Но пока дело до этого не дошло и учитывая ту обстановку, которую вы создали в доме, я должен вас предупредить: все те, кто находится у меня в услужении, останутся на своих местах. Вы меня поняли?

— У хозяйки дома есть все права.

— Только не в моем доме. Даже если вы станете моей женой, вы будете обязаны повиноваться мне. И, поверьте, это не пустые слова. Я здесь хозяин. Вам придется подчиниться. Или примите решение, которое я вам предлагаю: вы оставляете мне ребенка и возвращаетесь в Англию.

— Я не намерена рисковать жизнью в разгар войны. И я хочу быть вашей женой.

— Хорошо. Тогда придется жить по-другому. Отныне вы принимаете пищу вместе со всей семьей и будете есть то, что вам подадут.

Лорна колебалась лишь мгновение. Гийому даже показалось, что ее губы тронула улыбка.

— При условии, что вы тоже будете за столом, я согласна!

— Отлично. И еще: вы, наконец, проконсультировались с врачом? Или врачу вы тоже не доверяете?

— Вы сами это сказали! В любом случае я в нем не нуждаюсь!

— У меня другое мнение. Состояние вашего здоровья оставляет желать лучшего. Это написано большими буквами на вашем лице. И если вы позволите мне слишком интимное для англичанки замечание, ваш живот не так велик для вашего срока. Я приглашу Анбрюна.

— Я не желаю его видеть. Он ваш близкий друг. Пусть я не рожу гиганта, но со мной рядом будет только Китти. Она сумеет мне помочь!

— С вами невозможно договориться! — вздохнул Гийом, которого приводило в отчаяние это бессмысленное упрямство. — Поступайте как хотите, но помните о том, что я вам сказал. Ребенок должен быть жив, иначе я на вас не женюсь!

В тот же вечер Лорна, причесанная, подкрашенная, в платье из черного бархата, которое ей удивительно шло, заняла свое место за столом. Она ела все, что ей подавали, но при каждой перемене блюд требовала, чтобы с ней поменялся тарелками кто-то из мальчиков или сам Гийом, или Джереми Брент, английский наставник Адама и Артура. Этот человек долгие годы страстно восхищался Лорной.

Хотя Гийом счел такое поведение скандальным, потому что оно оскорбляло его старых слуг, он решил простить ей этот каприз нездорового человека. Запротестовал только Артур.

— Это смешно! — заявил он своей сводной сестре. — Вы создали невыносимую обстановку и вините в этом всех остальных. Меняйтесь с кем хотите, я отказываюсь!

— Хорошо. Господин Брент, вы согласны поменяться со мной тарелками? Или я не притронусь к этому блюду.

Так продолжалось каждый день. В те редкие случаи, когда Гийом ел вне дома, Лорна оставалась в своей спальне, и еду ей подавала Китти. Той было не по себе, несмотря на всю доброжелательность госпожи Белек.

Клеманс Белек была здравомыслящей женщиной и прекрасно понимала, что незачем винить горничную госпожи Лорны из-за прихотей ее хозяйки. Напротив, она даже испытывала дружеские чувства к этой англичанке, нежной и печальной, чье существование с семнадцати лет было воплощением верности. Китти служила матери Артура до ее смерти. В доме на берегу Олонда в Овеньер она приняла Артура при рождении, а потом прожила с Милашкой-Мари и малышом долгие трудные годы. Это продолжалось до той поры, пока Мари, считая Гийома мертвым, не согласилась выйти замуж за сэра Кристофера Дойла.

Кончина ее дорогой хозяйки оставила Китти без работы, и она охотно приняла предложение Лорны стать ее горничной. Но истинную радость она испытала, когда мисс Тримейн решила отправиться во Францию и воссоединиться с Артуром. «Чтобы посмотреть, — сказала она, — хорошо ли с ним обращаются». С тех пор как Китти узнала о планах молодой женщины, приехавшей в дом «Тринадцать ветров», она жила в состоянии глубокого огорчения, к которому примешивался страх. То, что Лорна решила стать сначала любовницей, а потом и супругой своего дяди, который к тому же был когда-то любовником ее матери, было для простого сердца воплощением дьявольских козней. Но попавшая в плен некоего магнетизма мисс Тримейн, Китти только молилась и время от времени пыталась ее вразумить. Хотя и знала заранее, что это ни к чему не приведет.

Клеманс Белек что-то знала, а о чем-то догадывалась. Если она всем сердцем ненавидела Лорну, то изо всех сил пыталась облегчить жизнь несчастной эмигрантки, вынужденной терпеть ее капризы.

В день возвращения лошадей повариха «Тринадцати ветров» пребывала в куда менее спокойном расположении духа, чем обычно. Она постоянно гневалась. Не потому, что Гийом приказал устроить для него, его сыновей и людей из конюшни Варанвиля настоящий пир. Клеманс очень нравилось готовить сложные блюда, позволявшие ей продемонстрировать свой талант. И не из-за присутствия в кухне Китти, которая пришла приготовить еду для своей хозяйки. Причиной недовольства Клеманс был ужин, который следовало приготовить этим же вечером. Ужин на две персоны следовало подать в библиотеку. «Фантазия» будущей матери, на которую Гийом имел глупость согласиться.

— Лорна попросила меня об этом, как об одолжении, — объяснил он Клеманс. — Она говорит, что чувствует приближение родов, знает, что они будут тяжелыми, и чувствует себя настолько измученной, что не надеется остаться в живых. В любом случае потом она уже не будет выходить из своей спальни.

Что на это ответить? Даже если госпожа Белек считала, что Гийом совершает глупость, теряя бдительность, пусть и на один вечер, отказать ему она никак не могла. Мальчики и господин Брент поедят овощное рагу на кухне, а Валантен, один из лакеев, подаст парочке на ужин устриц из Сен-Ва, яичницу с трюфелями, куропаток в шартрезе и еще несколько деликатесов; кроме того, они выпьют хорошего вина. Правда, Потантен, главный распорядитель винных погребов, отказался его выбирать, воспользовавшись правом бывшего наставника, которое позволяло ему сказать «нет» хозяину, которого он знал еще подростком.

— Выбирайте сами, господин Гийом! В этом случае прекрасная дама будет уверена, что я не пытаюсь ее отравить. И потом я чувствую приближающийся приступ подагры.

Эти приступы подагры, иногда мучившие Потантена, слишком сильно любившего очень хорошее вино, уже стали казаться Гийому излишне частыми, и он даже подозревал, что они служат своего рода алиби для его старого товарища. Но он не стал упрекать его за это. У Потантена тоже было право относиться к Лорне как к моровой язве…

Когда госпожа Белек пребывала в таком настроении, Китти старалась стать совсем незаметной. Но это оказалось не лучшей идеей.

— Прекратите вести себя как мышь! — рявкнула шеф-повар «Тринадцати ветров». — Я отлично знаю, что вы должны ее кормить, эту ненормальную. Что вы хотите сделать?

— Омлет и, возможно, немного салата. Для завтрака этого будет достаточно.

— Тогда вам придется немного подождать. Я послала Белину на ферму за яйцами. У меня осталось всего одно.

— Тогда я вернусь через некоторое время.

И камеристка с облегчением ретировалась, покинув без особых сожалений кухню, в которой витали божественные ароматы. За пределами кухни было темновато, не так тепло, но намного спокойнее. Китти поднялась к своей хозяйке.

Когда она вошла в ее спальню, Лорна как раз выходила из маленькой комнаты, где хранились платья, и казалась не менее возбужденной, чем Клеманс. Появление Китти явно стало для нее неприятным сюрпризом.

— Ты уже вернулась? А моя еда?

— Я схожу за ней чуть позже. Клеманс ждет, пока ей принесут яйца. Вы уже решили, что наденете сегодня вечером, мисс Лорна? — поторопилась спросить Китти, чтобы перевести разговор на любимую тему молодой женщины.

— Нет еще! Я выбираю… Возможно, мое платье из перламутрового атласа: оно хорошо скрывает талию и освежает. Этим вечером я хочу быть очень красивой.

— Вы всегда очень красивы. Даже когда плохо выглядите.

Надув губки, Лорна посмотрела на свое отражение в большом зеркале, стоявшем на туалетном столике.

— Ты полагаешь? Но сегодня я должна быть неотразимой! Я хочу, чтоб он стал тем любовником, каким был в Овеньере. Ты даже представить себе не можешь, что это была за ночь!

— В вашем-то положении? Это было бы безумием! Вы можете причинить вред ребенку. Впрочем, я совершенно спокойна: господин Гийом слишком разумен, чтобы поддаться вашим чарам. Когда родится ребенок…

— Я не стану этого ждать. Уже много недель он меня избегает. Но этим вечером он снова станет моим. Так нужно. Именно на тот случай, если рождение… не удастся!

Лорна стояла спиной к Китти перед туалетным столиком, но в зеркале камеристка увидела, что та держит в дрожащих руках маленький пузырек в серебристой оплетке. Китти хорошо его знала, потому что однажды зимним вечером сама нашла его в теплом дорожном манто своей хозяйки.

Тогда ей помешали, и она сразу же положила флакон на место. Но на другой день, воспользовавшись тем, что молодая женщина спит, Китти вернулась, чтобы хорошенько рассмотреть его. Кое-что ее заинтриговало. Флакон был очень красивым, с гербом принца Галльского, слишком дорогим для того, чтобы его держали в кармане манто, пусть даже этот карман потайной и внутренний. Маниакально аккуратная Лорна обязательно убрала бы его в дорожный несессер, где он прекрасно подошел бы к другим вещицам из слоновой кости и серебра.

Продолжая расследование, Китти открыла флакон. Жидкость почти ничем не пахла, если не считать легчайшего аромата шафранно-опийной настойки. Она капнула на блюдце, и жидкость оказалась совершенно бесцветной. И Китти задумалась.

Ей пришло в голову, что это мог быть яд. И дрожь страха пробежала у нее по спине. Странные вкусы принца Галльского, его увлечение всем опасным и даже дьявольским были хорошо известны. Если он подарил Лорне этот флакон, в нем определенно была не святая вода. Одному дьяволу известно, как мисс Тримейн собиралась им воспользоваться: против какого-нибудь врага или — почему бы и нет? — против себя самой. И Китти посчитала своим долгом вмешаться. Даже речи не могло быть о том, чтобы она позволила молодой женщине совершить преступление! Она унесла пузырек в свою комнату, вылила содержимое из флакона с флердоранжевой водой и перелила туда неизвестную жидкость. А в маленький пузырек с гербом принца Галльского она налила чистую воду, добавив туда для запаха лишь каплю шафранноопийной настойки. Потом она тщательно привела все в порядок, не забыв заменить флакон с флердоранжевой водой в коробке, где он всегда находился рядом с мылом и другими предметами, которые Китти использовала каждый день для туалета хозяйки.

В течение долгих месяцев злополучный флакон оставался на своем месте. Каждый день Китти проверяла это и ни разу не видела его в руках хозяйки. И вот когда та впервые собиралась поужинать наедине с Гийомом, она взяла пузырек. Очевидно, мисс Тримейн собиралась им воспользоваться. И камеристка возблагодарила Бога за то, что она нашла его. Но теперь ей хотелось узнать, что на самом деле было в этом загадочном флаконе.

И в этом ей мог помочь лишь один человек, доктор Анбрюн. Он был наполовину шотландец, как и она сама. Даже если мисс Тримейн вела себя с ним оскорбительно и вызывающе, Китти знала, что этому великолепному врачу и человеку чести можно довериться. С тех пор как Лорна оказалась беременной, Китти не уставала сокрушаться по поводу того, что его так и не пригласили для консультации. И если теперь мисс Тримейн боится плачевного исхода родов, то винить ей следует лишь себя. Но в любом случае у нее не будет возможности помешать Гийому пригласить друга к постели роженицы… И Китти вдруг очень захотелось поделиться с ним своим секретом. Но как это сделать?

Пройдет немало дней, прежде чем она сможет поговорить с врачом. А пока у нее и без того полно всякой работы. Лорна, охваченная странным исступлением, переворачивала все в спальне вверх дном, требовала ванну с травами, велела, чтобы ей вымыли голову, а потом сделали невероятную прическу, приказала погладить свое самое тонкое белье и выбранное ею платье. Она никак не могла решить, какие духи и какие украшения выбрать. У Китти хватит забот до самого вечера.

Мисс Тримейн всегда очень любила готовиться к торжественным событиям, на которых хотела быть самой красивой. В этот день она принялась за дело с особым рвением: предстояло за несколько часов восстановить то, что было утрачено за девять месяцев попустительства и усталости. Она должна была вновь обрести то теплое и чувственное сияние, перед которым могли устоять лишь немногие мужчины. Даже Гийом поддался ему. Лорна проявила недюжинную волю. И самое невероятное, что у нее все получилось.

Когда Лизетта, первая горничная в доме «Тринадцать ветров», вошла в ее спальню, чтобы сообщить, что «господин Гийом» ожидает мисс Тримейн в библиотеке, где будет подан ужин, она ошеломленно вскрикнула, но вовремя удержалась и не перекрестилась, хотя это было бы совершенно естественно. Подозрительная и желчная больная, к которой уже привыкли все в доме, превратилась в сияющее создание, излучающее ту поразительную красоту, о которой домочадцы уже успели забыть.

Роскошные волосы были собраны в высокую прическу, которую удерживали жемчужные ленты, открывавшую длинную грациозную шею и хрупкие плечи, немного похудевшие, но по-прежнему очаровательные. Просторное платье из белого атласа с голубоватым отливом с поясом под пышной грудью, наполовину открытой смелым декольте, скрывало живот, но разрез сбоку временами открывал ногу, достойную резца скульптора. Жемчуга опутывали тонкие обнаженные руки и в длинных серьгах свисали с хорошеньких ушек Лорны. Косметика маскировала синеватые тени под глазами, удлиняла разрез зеленых глаз с золотистыми искорками и подчеркивала красоту губ, умело подрисованных и накрашенных.

Не в силах вымолвить ни слова, Лизетта ограничилась тем, что широко распахнула дверь перед молодой женщиной. Та переступила через порог, изящно поигрывая перламутровым веером, и направилась к лестнице. Китти и Лизетта наблюдали, как она медленно спускается по ней, и каждый ее шаг сопровождает шелест платья.

— Невероятно! — пробормотала Лизетта. — Вы совершили настоящее чудо. Она как будто отправилась на придворный бал.

Такое же ощущение возникло и у Гийома, когда он увидел входящую в библиотеку Лорну. Она была невероятно красива. И он подумал, что любой другой мужчина был бы горд и счастлив сделать ее своей женой. В частности, тот самый герцог Ленстерский, который так долго ее ждет! Гийом выразил свои чувства шестью словами:

— Вы ослепительны! Какой герцогиней вы станете!

— Возможно… Только мне уже совершенно не хочется становиться герцогиней. Я хочу лишь одного: как можно скорее стать госпожой Тремэн.

Он молча проводил даму к столу, накрытому перед камином, помог ей сесть, наполнил два высоких узких бокала шампанским, один из которых вручил Лорне и, подняв другой, с легким поклоном произнес:

— За вашу судьбу… какой бы они ни была!

— Я бы предпочла выпить за «нашу общую судьбу», но пока таковой нет, я ограничусь тостом за здоровье и счастье! Мне кажется, это традиционный тост?

— Но я всегда желал вам и того, и другого.

— При условии, что вы не будете иметь к этому никакого отношения, не так ли?

Гийом не ответил.

Со смешанным чувством гнева и огорчения молодая женщина рассматривала высокого мужчину, стоящего перед ней: узкое энергичное лицо, черты которого как будто были вырезаны из старого дерева, решительный взгляд рыжевато-коричневых глаз. Удивительное лицо, не лишенное очарования, несмотря на легкую седину на висках. Напротив! До глубокой старости этот мужчина сохранит свою власть над женщинами. Неожиданно ее охватило яростное желание быть с ним. О! Воскресить безумства той единственной ночи, крепкие объятия, ласки, приправленные такой нежностью, от которой хотелось умереть! Но Лорна сдержала свои эмоции. Она просто улыбнулась Гийому обворожительной улыбкой.

— Если вы интересуетесь моим здоровьем, не будете ли вы так любезны подбросить несколько поленьев в огонь? Я хотела предстать перед вами в наилучшем виде, а это будет невозможно, если мне придется кутаться в шали и шерстяные вещи. Я немного мерзну. Октябрь в этом году сырой.

— Здесь часто бывает сыро. Но все равно не так, как в Англии, — заметил Гийом, вставая, чтобы выполнить просьбу Лорны.

На несколько мгновений он повернулся спиной к столу. Лорне этого с лихвой хватило, чтобы капнуть в его бокал несколько капель из флакона, который она прятала за поясом платья. Она как раз успела убрать его, когда вошел Валантен с огромным блюдом устриц, пахнущих водорослями и морем.

Довольная собой Лорна постаралась, чтобы ужин удался. Она забыла на время обо всех опасных темах и проявила отменный аппетит и радость жизни, удивившие Тремэна. Этот ужин его тревожил, и он надел на себя броню недоверия, готовый выдержать стычку. Но его тревога оказалась напрасной. Лорна говорила о литературе и светской жизни, сравнивая нравы лондонского света и то, что она увидела в Париже, о котором у нее остались чудесные воспоминания. Гийом воспользовался этим, чтобы передать ей восхищение господина де Талейрана.

— Мой друг Лекульте дю Моле, с которым я консультировался по различным вопросам, познакомил меня с ним. Это удивительный человек.

— Но страшно опасный! — заметила Лорна со смехом. — Я полагаю, что ни один мужчина в мире не знает женщин так, как он.

— Не всех, моя дорогая, и господин де Талейран очень этим огорчен. Уверяю вас. Но вы оставили в его душе глубокий след.

— Вы говорили обо мне?

— Почему нет? Разве мы с вами не родственники? И, если меня не подводит память, вы первая упомянули о нем, когда приехали сюда. Поверьте мне, он был бы очень рад снова вас увидеть. Господин де Талейран даже настаивал на том, чтобы я привез вас с собой в следующий мой приезд в Париж.

— Очень заманчивое предложение. Поехать в Париж с вами… Это будет восхитительно.

— Позже мы это обсудим.

Давал ли он ей надежду этой короткой фразой? Лорна, во всяком случае, восприняла это именно так. Ужин шел своим чередом, Гийом становился все любезнее. Молодая женщина постепенно обретала тон их последней трапезы тет-а-тет в тот день, во время грозы. Ей казалось, что Гийом смотрит на нее с большей нежностью. Наркотик ли оказал на него свое действие, или он поддавался очарованию, которое она использовала все более открыто? Гийом смотрел на нее, слегка опустив веки, и этот взгляд она чувствовала на своих плечах, на груди, на губах. От этого Лорну охватывало восхитительное тепло, ее щеки разрумянились, а глаза заблестели. И она позволяла себе бросать на Гийома недвусмысленные взгляды.

На самом же деле Гийом рассматривал ее с любопытством энтомолога, изучающего редкое насекомое. Принимая участие в разговоре, он смотрел на красивое лицо, мысленно отмечая каждое его выражение, и пытался угадать правду. Тремэн, пожалуй, по-настоящему и не знал Лорну. Для него она была просто катастрофой, свалившейся ему на голову рождественским вечером, чтобы разрушить его спокойную жизнь. То, что она была дочерью Милашки-Мари, его вечной любви, ничего в этом не меняло. Так какой же она была в действительности? Бессовестной авантюристкой, достойной продолжательницей интриг своего отца, предателя Ришара Тремэна, ставшего Ричардом Тримейном потому, что слишком ревностно служил англичанам? Или несчастной девочкой, жертвой своей слишком роскошной красоты, чье сердце волновала только она сама? Она была готова пойти на все, чтобы удовлетворить свои капризы, одним из которых определенно был Гийом? Он не мог поверить, что Лорна любит его искренне. По мнению хозяина дома «Тринадцать ветров», племянницей двигали исключительно жажда победы, потребность завладеть всем. А он ей в этом отказывал.

Гийом тоже помнил тот ужин в Овеньере, грозу и безумный порыв, бросивший его в объятия Лорны. Часы, последовавшие за этим, были из тех, которые не забываются. Но странное дело… Вспоминая о них, он испытывал скорее стыд и смущение, чем удовольствие. Когда во взгляде Гийома появлялась нежность, Лорна даже не подозревала, что в эти минуты он с тоской вспоминает другое лицо: веснушчатое, с глазами цвета морской воды, сквозь которую просвечивает солнце, нежную и очаровательную улыбку, все то, что составляло очарование Розы де Варанвиль, навсегда для него потерянной. Именно ее он видел перед собой, сидя за столом напротив Лорны.

Наступил момент, когда разыгрываемая им комедия стала невыносимой для самого Гийома. Благодарение Богу, Валантен уже подал кофе. Тремэн осушил свою чашку одним глотком, и это он, который обычно медленно наслаждался любимым напитком, и сразу же поднялся из-за стола.

— Мы засиделись, — сказал он, не заметив, что перебил молодую женщину на полуслове, — а мне завтра вставать до зари, меня ждет поездка в Сен-Ва. Прошу вас простить меня. Я провожу вас до вашей спальни.

— Уже? Мне кажется, что еще не так поздно…

— Позднее, чем следовало бы для будущей матери, которой скоро предстоит рожать. И потом я не хочу заставлять моих слуг ждать. Так вы идете?

Очень нежно Гийом помог молодой женщине встать с кресла, набросил на обнаженные плечи белый атласный шарф, дополнявший ее туалет, предложил ей руку. И Лорна снова приняла желаемое за действительное: наркотик уже подействовал, и Гийом хочет, чтобы в доме как можно быстрее стало тихо и темно, чтобы он мог прийти в ее спальню.

— Полагаю, вы правы, — вздохнула Лорна, слегка прижимаясь к нему. — Наверху нам будет лучше.

Гийом, разумеется, последнюю фразу не понял, но он решил, что не стоит уточнять смысл сказанного. Они медленно пересекли пустые гостиные и большой вестибюль, где еще горели несколько свечей в канделябрах, дошли до широкой и пологой лестницы, не замечая, что за ними наблюдают. Спрятавшись в темноте большого каменного выступа, Артур и Адам с одинаковым неодобрением наблюдали, как они проходят мимо. Только когда пара поднялась по лестнице и скрылась в галерее, мальчики вышли из своего убежища.

— Мне это не нравится! — произнес Артур. — Совсем даже не нравится! Это белое платье, эти украшения! Они как будто только что закончили свадебный ужин!

— Я боюсь, что у Лорны на уме именно это. Ты сам слышал. Она хотела поужинать наедине с отцом, чтобы набраться храбрости перед рождением ребенка. В одном можно не сомневаться: свадьба состоится очень скоро. Поэтому она и оделась, как невеста.

— Возможно, ты прав. Отец как будто зарыл топор войны. Ты обратил внимание на то, что у них такой вид, будто они о чем-то договорились? Лорна разве что голову ему на плечо не положила.

С того дня, как они познакомились, миролюбивый Адам научился учитывать, но не слишком бояться гнева своего брата. Но на этот раз к гневу Артура примешивались боль и ярость, которые его встревожили.

— Раз нельзя на ней не жениться, то, может быть, будет лучше, если им удастся жить более или менее пристойно? — предположил Адам.

— И забыть Элизабет? Тебе кажется нормальным, что она собирается запереть себя в монастыре? Подумай немного! Элизабет у монашек? Элизабет в тишине, в холоде, в молитве, в отречении, в покаянии? И ради чего?! Чтобы освободить место элегантной шлюхе, которая доводится мне сестрой? Я этого не хочу! Я отказываюсь это принимать!

Адам пожал пухлыми плечами и поднял брови так высоко, что они почти коснулись завитков волос цвета красного дерева.

— И что дальше? Нравится нам это или нет — и клянусь тебе, мне это тоже совсем не нравится! — придется принять этого ребенка, который вот-вот родится. У нас действительно нет выбора!

— Как легко ты сдаешься! А я считаю, что всегда можно что-то придумать. Что ты скажешь о похищении?

— О чем? — шепотом переспросил ошеломленный Адам.

— Ты отлично все понял, — сурово парировал Артур. — И нечего на меня смотреть с таким ужасом. Я же говорю о похищении, а не об убийстве! Полагаю, у тебя есть деньги? Должно было хоть что-нибудь остаться от тех золотых монет, которыми ты собирался воспользоваться для побега на Мартинику прошлой осенью. У меня тоже есть несколько золотых. Отец очень щедр ко мне, потому что он хочет, чтобы я привык ценить деньги. И вот что я подумал. Как только ребенок родится, я увезу его к хорошей кормилице. Мы ей хорошо заплатим, и она будет молчать.

— Кормилица, кормилица! Как у тебя все легко получается! Ее непросто найти.

— Так как я размышляю над этим уже довольно долго, я знаю, куда ехать. И ребенок не будет слишком далеко, мы сможем проследить за кормилицей. Ребенок исчезнет, а мы посмотрим, что произойдет здесь.

— Я тебе и так могу сказать, что произойдет: ужасная драма! Твоя сестра начнет плеваться огнем, она будет кричать так громко, что ее услышит вся Нормандия. Более того, она обвинит отца в том, что он избавился от новорожденного!

— Естественно! — довольный тон Артура шокировал его брата.

— Ты и это предусмотрел? Но это же ужасно!

— Вовсе нет! Так как отец окажется абсолютно ни при чем, он не допустит, чтобы его обвиняли в похищении. Отношения между ними снова ухудшатся. Насколько я знаю Лорну, она недолго это выдержит. Уедет, хлопнув дверью.

Адам недоверчиво посмотрел на Артура и с пессимизмом покачал головой.

— Ты не можешь знать, как она поступит в такой ситуации. Женщины, они как самки у животных: когда они становятся матерями, все меняется. Я не говорю, что твоя идея плоха, но я в самом деле боюсь, что все закончится катастрофой.

Артур не сразу ответил брату. Он размышлял, вид у него был недовольный.

— Возможно, — согласился он спустя несколько минут. — Но если все повернется очень плохо, мы всегда сможем вернуть этого младенца. Видишь ли, главное — это помешать свадьбе.

Его голос мгновенно изменился. Это уже был не голос подростка, но голос страдающего мужчины:

— Если бы я знал, что Элизабет уедет отсюда и больше не вернется в этот дом, я бы тоже уехал. Я никогда не смогу жить здесь без нее!

— Но именно это ты и делаешь уже несколько месяцев, — логично заметил Адам. — И потом уже давно решено, что Элизабет выйдет замуж за Александра де Варанвиля. Правда, Варанвиль недалеко…

— Это меня никогда особенно не беспокоило, — сказал Артур с коротким презрительным смешком. — Элизабет никогда не выйдет замуж за этого красавчика.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, и все! Может быть, потому, что я этого не хочу. Он ее недостоин. Даже король, если на то пошло, не будет ее достоин! — со вздохом закончил он.

* * *

Когда Гийом довел Лорну до двери в ее спальню, он поклонился ей и пожелал спокойной ночи. Он намеренно вел себя грубовато, чтобы она не предложила ему войти. Но ничего подобного не произошло. Лорна лишь привстала на цыпочки в своих атласных туфлях и коснулась его губ легким поцелуем, слишком быстрым, чтобы он успел оттолкнуть ее, но достаточно умелым, чтобы по его спине пробежала дрожь. Но молодая женщина не стала его удерживать и вошла к себе.

Пока Китти раздевала ее, она дала камеристке несколько четких указаний.

— Как только ты услышишь мой стон, сразу же иди за господином Тремэном. Других не беспокой. Скажешь ему, что ты не можешь меня успокоить и что я требую его присутствия.

— Боже мой! Что вы еще надумали?

— Не волнуйся! Делай так, как я тебе говорю. Сегодня ночью я, наконец, займу место, которое должно быть моим… Нет, не эту ночную рубашку, а муслиновую! И не забудь подушить меня… в нужных местах!

Уложив Лорну, Китти вернулась в комнату, смежную со спальней мисс Тримейн. Там она совершила ночной туалет и стала ждать. Прошли добрых три четверти часа, когда она, наконец, услышала условленный сигнал. Китти набросила на плечи шаль и тихонько постучалась в спальню Гийома. Он открыл дверь.

— Это мисс Лорна, сэр! Она в ужасном состоянии! Не могли бы вы зайти к ней?

— Позовите Белину! Она все сделает лучше, чем я.

— Но мисс Тримейн требует вас. Умоляю вас, идемте со мной!

Гийомом снова овладела подозрительность, он колебался, когда услышал крик. Это был почти вой, заполнивший дом. У Китти волосы встали дыбом. Кричала определенно Лорна. Не раздумывая более ни секунды, Гийом торопливо отправился в ее спальню. Китти поспешила за ним, а двери спален открывались одна за другой. Крики раздались снова.

Когда они ворвались в спальню Лорны, они увидели, что та прижалась спиной к задернутым бархатным портьерам, бледная как полотно, с искаженным от ужаса лицом. Теперь она кричала, не переставая. Понимая, что произошло нечто из ряда вон выходящее, Китти подбежала к Лорне. К камеристке присоединилась и Белина, которая никогда крепко не спала. Женщины попытались уложить мисс Тримейн в постель, но та яростно отбивалась, крича:

— Только не в кровать! Только не в кровать! О нет! Только не этот ужас!

В пылу схватки ее тончайшая ночная рубашка разорвалась, обнажив ее тело. Заметив, что мальчики и Джереми Брент тоже вошли в комнату, Гийом подтолкнул их обратно к двери.

— Вы здесь не нужны! Отправляйтесь спать! Господин Брент, я должен попросить вас об услуге. Возьмите лошадь на конюшне и поезжайте за доктором Анбрюном.

— Но вы же знаете, что мисс Тримейн отказывается от его услуг. Его присутствие может лишь усугубить…

— Делайте то, что я вам говорю! И быстро!

— Я поеду! — прервал их диалог Артур. — Я лучше езжу верхом, чем он, и поскачу быстрее! Он не хочет вызвать неудовольствие Лорны, поэтому может нарочно задержаться в дороге! — с насмешкой добавил подросток.

Не прошло и пяти минут, как ночную тишину нарушил звук галопа. Тем временем, по приказу Гийома, Лизетта и Белина приготовили одну из гостевых спален. Туда перенесли Лорну, бьющуюся в страшной истерике. Разбуженная криками Клеманс Белек спустилась на кухню, чтобы согреть молока, которое очень хорошо помогало справиться с такими припадками, и вскипятить побольше воды, необходимой для родов. Они могли начаться в любую минуту. Стоны Лорны, которые сменили ее дикие крики, могли быть вызваны и схватками. На кухне Клеманс увидела Потантена, который тоже спустился вниз. Мажордом только прислушивался к суматохе, но не вмешивался.

Раздувая огонь, пока госпожа Белек наполняла большой чайник, Потантен заулыбался. И это поставило в тупик его старую подругу.

— Вы находите этот переполох забавным, Потантен? — спросила она. — Лично я с удовольствием осталась бы в постели. От этого дождя моя поясница снова дала о себе знать…

— Я думаю, что госпоже Аньес тоже не спится! Признаю, я был несколько удивлен тем, что после отъезда нашей малышки она больше не появляется. Думаю, это было связано с тем, что господин Гийом и мальчики устроили для англичанки нечто вроде карантина. Госпожа Аньес, должно быть, выжидала, ловила удобный момент, чтобы проверить, выдержит ли она такое.

Клеманс выпрямилась, вытерла руки о передник, потом с гримасой потерла поясницу.

— Клянусь моей святой покровительницей, как же противно стареть! Просто ржавеешь изнутри… И с чего это вы взяли, что покойная госпожа Аньес имеет какое-то отношение к этому происшествию?

В самом деле, после приезда мисс Тримейн в дом «Тринадцать ветров» начали происходить странные вещи. Первыми свидетелями появления покойной Аньес стали Потантен и госпожа Белек, словно умершая решила заранее предупредить о своем присутствии этих двух хранителей домашнего очага.

Не отводя глаз от огня, над которым он растирал пальцы, старик сморщился, и от этой гримасы его лицо, и без того похожее на физиономию висельника, приобрело откровенно дьявольское выражение.

— Вы разве не слышали, что бормотала мисс Тримейн? Она говорила о ледяной руке, которая схватила ее за ноги в постели, а еще об ужасном запахе. Госпоже Аньес, видно, совсем не понравился этот сегодняшний ужин в узком кругу. Может, ей захотелось отправить ее на тот свет до того, как она родит?

В низком голосе Потантена явственно звучала сдобренная ненавистью радость. Клеманс вздрогнула и перекрестилась.

— Вы не должны так говорить, Потантен! Во-первых, это не по-христиански, а во-вторых, это совсем на вас не похоже! Я тоже ее ненавижу и хотела бы, чтобы она уехала. Но если она умрет здесь — да защитит Господь этот дом! — то жить тут будет невозможно, если два «привидения» будут оспаривать его друг у друга.

Потантен на мгновение закрыл глаза, что позволило его лицу принять обычное выражение, потом выпрямился.

— Вы совершенно правы, Клеманс! Возможно, я начинаю сходить с ума. Но я так боюсь за нашу Элизабет! Мне так хотелось бы, чтобы она вернулась!

Неожиданно старик разрыдался, подбежал к двери, ведущей в сад, распахнул ее и скрылся в ночи. Госпожа Белек покачала головой, вытерла набежавшую слезу, вздохнула и отправилась за липой и ромашкой, чтобы приготовить успокаивающий отвар.

* * *

Артур и в самом деле не терял времени даром. Спустя полчаса после его отъезда Пьер Анбрюн остановил лошадь у крыльца дома, где его уже ждал Потантен, вооруженный фонарем и зонтиком.

— Что происходит? — спросил врач, бегом поднимаясь по лестнице.

— Она больше не воет, значит, страх немного улегся. Но она по-прежнему жалуется. Ее поместили в цветочную комнату.

— По срокам могут начаться роды. Наконец-то я ее осмотрю! Эта женщина, вероятно, безумна: девять месяцев без консультации врача!

Когда Анбрюн вошел в новую спальню Лорны, женщины, пытавшиеся успокоить больную, расступились. Анбрюн снял верхнюю одежду, засучил рукава рубашки, вымыл руки в тазу, который ему подставила Белина, привыкшая видеть его за работой, потом подошел к постели, где металась Лорна. Она одновременно плакала и стонала. Анбрюн откинул простыни и принялся осматривать тело, которое успели одеть в белую батистовую сорочку, уже мокрую от пота. В изголовье кровати стоял Гийом с подсвечником и светил ему.

Словно почувствовав успокаивающее присутствие врача, мисс Тримейн перестала метаться, но слезы ручьем текли из-под ее опущенных век. Ее дыхание было прерывистым, как у животного, которому снится страшный сон.

Осмотр, проходивший в полнейшей тишине, занял немало времени. Только когда Анбрюн выпрямился, упер руки в бока и с некоторым недоумением посмотрел на больную, Белина осмелилась спросить:

— Ребенок на подходе, сударь?

— Нет, Белина. Мисс Тримейн не рожает. Это просто истерический припадок вследствие сильного испуга.

— Если не считать этого, то ее физическое состояние кажется тебе удовлетворительным? — поинтересовался Гийом.

— Оно обычно для женщины, перенесшей нервный припадок.

— Не возникнет ли проблем во время родов?

Пьер Анбрюн спокойно опустил рукава рубашки, Лизетта помогла ему надеть сюртук.

— Бояться нечего, — очень тихо произнес он. — Никаких родов не будет. Мисс Тримейн никогда не была беременна… Разве что в своем воображении. Идем, мы поговорим внизу! Будет лучше, если она нас не услышит.

Глава VII

Артур принимает решение

Стоя на коленях перед камином, Гийом мешал пепел и угли, словно сердился на них.

— Не беременна! — процедил он сквозь зубы. — Ты уверен, что не ошибся? Ведь… у нее были и остаются все признаки. Ты видел ее живот?

— Он не слишком велик для девятого месяца! Я знаю, что некоторые женщины могут оставаться очень худенькими, утягивая себя корсетом, но не беспокойся: в любом случае в животе ничего нет!

— Тогда как ты объясняешь ее состояние? Я спрашивал ее камеристку: у Лорны была тошнота, отвращение к пище, месячные прекратились, она прибавила в весе…

— Главное в том, что она испытала ужасный шок в ту ночь, когда в «Тринадцати ветрах» начался пожар. Прибавь к этому яростное желание забеременеть от тебя. Ты никогда не слышал о мнимой или истерической беременности?

— Слышал. У животных…

— С женщинами тоже такое случается. Лорна тому доказательство! Заметь, я не требую, чтобы ты мне поверил. Ты и сам скоро поймешь, в чем дело. Можешь стоять на часах у ее двери хоть до Пасхи, хоть до Троицы, и крик младенца тебя не потревожит…

Врач сделал глоток кофе из чашки, которую ему принесла Клеманс, посматривая на Гийома, который наливал себе приличную порцию яблочной водки. Анбрюн не удержался от смеха.

— Неужели тебе в самом деле нужно себя взбодрить, чтобы пережить эту новость? Ты же должен быть доволен! Да здравствует свобода!

— О, я рад! Мне просто нужно немного выпить, чтобы поверить в это и доказать себе, что я не сплю. И чтобы перенести шок: есть радости, которые убивают!

— Полагаю, что ты достаточно крепок, чтобы пережить эту. Тем более что ты теперь не обязан на ней жениться. Разумеется, ей придется здесь остаться еще на некоторое время. Она очень нуждается в уходе… Да и война не облегчает путешествие в Англию.

— Это как раз меня не беспокоит. Есть способы пересечь Ла-Манш без особого риска. И, разумеется, я буду сопровождать ее, если она решит вернуться домой.

— Будь осторожен! Ты можешь оказаться в тюрьме. Она тебе отомстит.

— Наверняка. Но я сумею этого избежать. Но скажи мне, как ты собираешься вернуть ей здоровье и нормальный внешний вид?

— Надо воздействовать на нервы, только на нервы. Я дам ей валериану, боярышник и еще немного опиума. Кстати, я только что дал его твоей племяннице. Будет лучше, если она поспит. Я бы прописал ей курс оздоровительного сна с перерывами только для еды, которая восстановит ее силы. Возможно, ее стоит перевезти ко мне…

— Думаю, об этом лучше забыть. Если Лорна проснется не здесь, она способна поднять на ноги весь Сен-Ва, обвиняя меня в том, что я от нее отделался.

— Ты, несомненно, прав, — согласился Анбрюн после короткого раздумья. — Я буду навещать ее каждый день и пришлю к тебе моего молодого помощника Гасьена. Он быстро учится и уже многое умеет. Необходимо следить за ходом моего лечения.

Анбрюн встал, потянулся всем своим огромным телом и проворчал:

— А теперь пойдем, посмотрим на нее, и я поеду! Воспользуюсь случаем и прочту небольшую лекцию твоим домочадцам, чтобы объяснить им ситуацию. Соберешь всех, пока я буду наверху?

— Я сам могу им рассказать.

— Нет, лучше это сделать мне. Слухов об этой беременности и без этого достаточно. Все обитатели этого дома должны знать о произошедшем. Завтра утром я навещу мадемуазель Леусуа, чтобы вести ее в курс дела. В любом случае не стану скрывать от тебя, что я рад такому неожиданному решению проблемы… Хотя для Элизабет это ничего не меняет… и для госпожи де Варанвиль тоже!

— Напротив, это многое меняет! Элизабет узнает, что та, кого она так ненавидит, никогда не станет здесь хозяйкой. Что же касается Розы…

— Если ты надеешься, что она упадет в твои объятия с криком: «Боже, какое счастье!», то ты ее не знаешь. Она слишком гордая, слишком чистая, слишком честная для этого! По сути, для нее важно лишь то, что по твоей милости Лорна могла оказаться беременной. А с этим уже ничего не поделаешь! Поэтому не торопись трубить победу!

— Мне казалось, что ты мой друг, — с горечью пробормотал Гийом.

— Кто, кроме друга, может тебе сказать об этом? Пусть пройдет время. Подумай о том, что тебе сначала надо убедить мисс Тримейн вернуться в Англию. Мы оба ее знаем и понимаем, что это случится не завтра!

Увлеченные разговором, они не услышали, как кто-то тихонько постучал в дверь библиотеки. Только подойдя к ней, мужчины увидели на пороге Китти. Она покраснела под взглядами двух пар мужских глаз.

— Прошу меня простить, — прошептала она, — но я хотела бы поговорить с господином доктором.

— Разумеется, Китти! Входите! — пригласил ее Гийом. — Я пока соберу всех наших. Вы присоединитесь к нам в вестибюле.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

— Итак, мисс? — Анбрюн указал камеристке на стул. — Что вы хотите мне сказать?

— Я хотела бы, чтобы вы рассказали мне, что там, внутри, — сказала Китти, вынимая пузырек из кармана фартука.

— Если верить тому, что там написано, то это флердоранжевая вода.

— Это не так.

Китти быстро рассказала историю о флаконе в серебряной оплетке, о своей тревоге и возникшем подозрении; о том, как она заменила содержимое флакона, и историю прошедшего вечера.

— Я испугалась, — закончила Китти свой рассказ. — Это может быть опасная жидкость. Возможно, даже яд…

— В любом случае вы поступили правильно, — одобрил ее поступок врач, принюхиваясь к содержимому пузырька. — Я вам скажу, что это такое. Но у меня есть одна идея…

Спустя час в доме снова воцарилась тишина. Лорна спала глубоким сном, за ней присматривала Китти, которую Белина должна была сменить на рассвете. Все остальные разошлись по спальням, чтобы поспать хотя бы несколько часов. Их ждал крепкий спокойный сон, который приносит облегчение, наступившее после долгих месяцев тревоги и принуждения. Больше других радовались Потантен, Клеманс и мальчики, особенно последние, потому что теперь им можно было не думать о мрачных планах похищения ребенка, придуманных Артуром. Следующее утро будет утром радости, потому что теперь они могли надеяться на возвращение Элизабет. Возможно, это случится весной, когда море успокоится, и путешествие для Лорны станет более удобным и безопасным. Для Артура и для Адама будущее, освобожденное от грозной тучи в виде младенца, представлялось абсолютно ясным: у Лорны не останется причин цепляться за «Тринадцать ветров». Она сможет вернуться в Англию, выйти замуж за своего герцога… И вместе с Элизабет к семейному очагу Тремэнов вернется счастье.

Но двое обитателей дома спать не легли, отлично понимая, что им не найти покоя из-за обуревавших их эмоций.

Господин Брент, наверное, был единственным в доме, кто не испытывал радости. Глубоко и безнадежно влюбленный в Лорну, он желал счастья прежде всего ей, пусть даже оно и зависело от Гийома Тремэна. Все те недели, пока Лорна верила, что носит под сердцем ребенка, пока она считала себя достойной стать хозяйкой этого дома, Брент пытался смягчить настрой своих учеников и окружить молодую женщину вниманием и нежной заботой, насколько она это позволяла. Постепенно англичанин свыкся с мыслью о том, что мисс Лорна станет супругой Гийома, хозяйкой «Тринадцати ветров», а он, за неимением лучшего, будет воспитывать ее ребенка, которому потребуется все его внимание, когда Артур и Адам станут слишком взрослыми и отправятся учиться в Париж. Это означало, что Брент долгие годы проживет в этом углу Котантена в тени той, которую он обожал. А уж если бы пара примирилась, то малышей могло быть и больше!

Но все его мечты рухнули в эту октябрьскую ночь. Диагноз доктора Анбрюна обрушился на его голову, словно приговор. Рано или поздно Лорна покинет дом «Тринадцать ветров», и он, Джереми, окажется перед жестоким выбором: навсегда разлучиться с той, которая его очаровала, или же последовать за ней и отказаться от места, которое подходило ему по всем статьям. Дело в том, что после приезда в «Тринадцать ветров» вместе с Артуром Брент чувствовал себя своим в этом теплом доме, где вещи и люди вполне соответствовали его вкусам… И всю эту долгую осеннюю ночь молодой англичанин плакал, потому что в любом случае ему придется очень нелегко.

Мысли Гийома были совершенно другими. Он стоял перед открытым окном, сложив руки на груди и опираясь на раму, не обращая внимания на брызги дождя и порывы ветра, хлеставшие его лицо. Душа Гийома ликовала. Хозяину «Тринадцати ветров» казалось, что льющаяся с неба вода смыла с его души всю злобу, все сомнения, все нездоровые мысли, которые царили в ней после отъезда его любимой дочери. В его сердце не осталось ненависти к Лорне. Он перестал видеть в ней особо опасного врага, она стала для него жертвой. Молодая женщина в большей степени, чем он, попала в западню природы, ведь у нее были все основания считать себя беременной. Поэтому теперь Гийом хотел помочь ей пережить это время, которое, как он догадывался, будет для нее полным мучений и унижения. И в жестокой наивности мужчины, который не любит, он планировал окружить ее почти братским вниманием, семейной любовью. Ему даже в голову не приходило, что такая гордая и страстная женщина увидит в этом лишь оскорбительную жалость… Но ему было так приятно думать, что они, наконец, смогут сложить оружие и — наивысшее наслаждение для прирожденного строителя! — восстановить семью, надеясь на прекрасное будущее.

Где-то на востоке петух криком приветствовал наступающий день и вернул Гийома к размышлениям о той, о ком чувство долга и чести не позволяло ему думать до этой ночи освобождения от своих обязательств. Петух был хрипатым, ночь — черной, как чернила каракатицы, но Гийому казалось, что за мрачными тучами, истерзанными бурей деревьями и яростными струями ливня он видит, как встает сияющая и горячая заря, сверкающая, как волосы Розы, освещая юную весну, такую же зеленую, как ее глаза… Роза! Как будет радостно снова увидеть ее, возобновить разорванные связи, постараться очень бережно, с немыслимыми предосторожностями снова завоевать ее… Она была так близка к тому, чтобы отдаться ему в прошлое Рождество, когда приезд Лорны все разрушил. Разумеется, ему придется подождать. Пьер Анбрюн был прав, но снова надеяться, мечтать — уже это было чудом!

Гийом не виделся с ней после возвращения из Парижа. Хотя он поехал прямиком в Варанвиль, не заезжая в «Тринадцать ветров», чтобы как можно быстрее облегчить тревогу и угрызения совести, которые Роза испытывала с момента побега Элизабет из ее дома. Но к огромному разочарованию Гийома, в замке он нашел лишь Мари и Фелисьена Гоэлей. Баронесса, ее дочери и даже старая госпожа де Шантелу только что уехали в Кутанс, куда их позвал родственник, не желающий умирать, не попрощавшись с ними.

— Они там, конечно, останутся на какое-то время, — сказала тогда Мари. — Госпожа баронесса так давно туда не ездила! Всегда приятно снова встретиться со старыми друзьями…

История про старых друзей совершенно не понравилась Гийому. Во времена помолвки Розы с Феликсом де Варанвилем он слышал, как госпожа де Шантелу от всего сердца жалела «этого несчастного барона де Ламориньера», который, если ей верить, был влюблен в Розу еще с той поры, когда она была подростком, хотя «все девушки Кутанса были от него без ума». Гийом по себе знал, какова сила детской любви, когда ее вновь обретают в зрелые годы. Поэтому он бы дорого заплатил за то, чтобы узнать, живет ли этот Ламориньер в Кутансе, свободен ли он, женат или овдовел. Но в его ситуации он не считал себя вправе задавать подобные вопросы. Теперь же Тремэн сгорал от желания сделать это и мгновенно принял решение: к дьяволу советы! К дьяволу благоразумие и условности! Утром он отправится в Варанвиль. Он никому ничего не скажет, разумеется, но ему необходимо увидеть Розу, поговорить с ней и попытаться понять, изменило ли что-то в ее сердце пребывание в Кутансе. И потом, он так хотел рассказать ей о том, что произошло с Элизабет! Как и он сам, Роза будет не слишком рада, но судьба девушки, без сомнения, найдет отклик в ее сердце, благородном, гордом и нежном.

Рассвет принес сильный северо-западный ветер, который прогнал тучи и очистил небо. Оно было ясным, голубым, пятна пожелтевших листьев радостно кружились под порывами ветра. Гийом обожал такую погоду. Насвистывая какую-то мелодию, он сам оседлал Сахиба, сел в седло и легкой рысью направился к Валь-де-Серу. Прогулка до Варанвиля была очаровательной. Она, словно источник молодости, освежила измученную душу Тремэна. Ему вдруг показалось, что он помолодел на десяток лет. И как же это было приятно!

Когда показался маленький замок, такой знакомый и приветливый среди осенней листвы, Гийом пустил коня галопом, чтобы преодолеть, как он это делал всегда, ров и густую живую изгородь из ежевики, орешника и молодой акации, за которой расстилалась все еще зеленая лужайка. Было так забавно миновать ворота и главную аллею! Сахиб и сам Гийом обожали это упражнение, немного опасное. Это была их обычная манера появляться в Варанвиле и выманивать на улицу либо малышек и их гувернантку, либо саму Розу.

Она увидит, что Гийом снова вернулся к своей привычке прошлых радостных времен, догадается о том, что произошло нечто важное, нечто очень приятное… И тогда Роза выбежит ему навстречу!

Но никто не вышел из дома, кроме старого управляющего Варанвиля Фелисьена Гоэля, опирающегося на трость и не выпускающего изо рта свою длинную трубку с мундштуком. Он, разумеется, поспешил навстречу гостю.

— Как радостно, господин Гийом, видеть, что вы вернулись к прежним забавам. Дела у вас пошли на лад?

— Да, Фелисьен, все стало намного лучше, хотя до идеала еще далеко. Но отчего я никого не вижу? Надеюсь, госпожа баронесса вернулась?

— Э, нет! Позавчера мы получили письмо, в котором сказано, что она останется еще на некоторое время в Кутансе, чтобы успеть нанести многочисленные визиты. Но идемте же на кухню! Мари не простит мне, что я принимаю вас вот так, на лужайке.

Чтобы не огорчать этих милых людей — для него они были старыми друзьями! — Гийом согласился, но сердце у него сжалось. Без Розы замок, каким бы приятным он ни казался, был всего лишь пустой раковиной.

Он был настолько разочарован, что единственным его желанием было вскочить в седло и галопом умчаться прочь. Долгая прогулка верхом была для него лучшим успокаивающим средством, когда он гневался, был чем-то недоволен или просто пребывал в дурном расположении духа. На этот раз Гийом чувствовал себя откровенно несчастным, хотя он и пытался вразумить себя: да, Розы нет дома, жаль, конечно, но она же вернется… Увы! Внутри его тоненький голосок, вредный и жестокий, нашептывал ему: вполне вероятно, что вовсе не друзья удерживают ее в Кутансе, а всего лишь один друг…

Подавая ему горячий яблочный сидр и жаркое, Мари Гоэль посыпала солью эту рану, заявив, что очень приятно видеть, как «госпожа Роза наконец-то весело проводит время».

— Вы полагаете, что находиться здесь ей настолько неприятно? — не удержался от замечания Гийом. — До недавнего времени ваша хозяйка выглядела вполне довольной своим положением.

— Бедняжка думает только о других, добрая душа! А после смерти господина Феликса у нее было больше несчастий, чем радостей. Особенно прошлой зимой, когда мы так испугались за нашего Александра! Разумеется, она любит свою семью, свое поместье и всех нас, но временами я думаю: достаточно ли этого для молодой дамы?

— Она уже не настолько молода! — прервал ее муж, подмигнув Гийому. — Госпоже баронессе тридцать пять лет, если я правильно считаю!

— Нет, ты считаешь неправильно! Тридцать пять лет! Во-первых, это немного, а во-вторых, это не имеет значения, когда речь идет о госпоже Розе. Она всегда будет молодой… И потом, мне кажется, что она с каждым годом становится все красивее.

— Вот те раз! Ты ее любишь, как свою собственную дочь, моя старушка Мари. Ты смотришь на нее любящими глазами.

— Пожалуй, именно они и самые зоркие, — задумчиво проговорил Гийом. — Вы правы, Мари. Всякий раз, когда я снова вижу госпожу де Варанвиль, она мне кажется еще более красивой, чем прежде. Она просто излучает сияние.

— Вот тут я соглашусь, — заявил Фелисьен, вставая, чтобы выбить трубку о каминную доску. — Только я предпочитаю, чтобы она — как это вы сказали? — излучала сияние здесь, у нас, а не в городе. Разве тебе, Мари, понравится, если она вернется в замок с воздыхателем, одним из этих никчемных господ? Нам хватает и господина Франсуа, господин Гийом, с которым вы подружились у дикарей. Он настолько потерял из-за нее голову, что мы думали, что он вообще никогда не вернется к себе на родину. А я вот что скажу: все эти долгие визиты, эти праздники, эти городские развлечения совершенно не для нее.

— Это же надо! Дожить до такого возраста и болтать такие глупости! — проворчала Мари. — Госпожа Роза просто немного развлечется, она же не собирается снова замуж! Она на это не способна, если только не…

Мари замолчала на середине фразы, покраснела как рак и, чтобы избежать взглядов обоих мужчин, начала убирать со стола. Но ни Гийом, ни ее муж не собирались требовать от нее продолжения. Фелисьен спрятал улыбку в усах, а гость встал и начал прощаться. Он чувствовал себя немного успокоенным. Есть такие слова, которые приносят больше пользы, чем долгие речи. Или он полный дурак, или Мари хотела сказать, что только он, Гийом Тремэн, может заставить вдову своего лучшего друга отказаться от одиночества. Но это было всего лишь мнение Мари Гоэль. Разделяла ли это мнение Роза или Ламориньеру удалось переубедить ее?

Пытаясь найти разнообразные ответы на свои вопросы, Гийом решил не возвращаться прямиком в дом «Тринадцать ветров», а сделать большой круг и посмотреть, как идут работы в доме каторжника. Пусть одна забота прогонит другие. Рабочие начали там работать уже дней десять назад. Впрочем, сделали они это не без отвращения. После дела мадемуазель Може и трагического конца разбойничьей банды, этот дом пользовался достаточно плохой репутацией. Действительно, уже более сорока лет судьбы сменявших друг друга его обитателей подтверждали недобрые слухи. Сначала Альбен Периго, влюбленный в юную Матильду Амель, которая позже стала матерью Гийома, был приговорен к каторжным работам за преступление, которого он не совершал. Он в одиночку решил наказать истинного убийцу и предпочел утонуть вместе с ним в зыбучих песках. Именно Альбен Периго, сам того не желая, дал название этому дому. Потом там жила Аньес де Нервиль до свадьбы с Гийомом, пока по ее приказу сносили отцовский замок. Затем ее сменит Габриель, последний слуга де Нервиля, которому Гийом и Аньес предложили пожить в доме. Габриель был страстно, мучительно влюблен в молодую женщину и даже последовал за ней на эшафот. Потом дом заняла Адель Амель, кузина Гийома. Она скрывалась там под именем Элали Може под черной вуалью, запятнанной кровью ее жертв.

Нет, Гийому было непросто добиться того, чтобы в старом доме начали ремонт! Ему потребовалось упорство, уговоры, несколько золотых монет и даже святая вода, которой кюре из Морсалина окропил внешние и внутренние стены здания, чтобы помочь человеку, на щедрость которого он мог рассчитывать в случае необходимости. После этого дела пошли достаточно гладко. Строители хотели не только получить хорошую плату, но и поскорее убраться из этих мест. Крышу починили, поставили новые замки и отремонтировали деревянные украшения, сильно попорченные обысками и теперь нуждавшиеся в покраске. Предстояло еще поменять обои, поставить новую мебель, чтобы в этом доме снова можно было жить.

Гийом подъехал к дому и нашел Барбаншона, старшего плотника из Сен-Ва. Тот отдыхал, подкрепляясь хлебом и сыром и сдабривая еду сидром. Он любезно предложил Тремэну разделить с ним трапезу.

— Даже если бы я и хотел, то не смог бы проглотить ни крошки, — отказался Тремэн. — Я только что из Варанвиля, Мари Гоэль накормила меня досыта.

— Ей трудно отказать, — засмеялся Барбаншон. — Но если вы вернетесь домой сытым, то рассердится Клеманс!

— Истинная правда! По-моему, работы продвигаются неплохо, а? Что скажете? — спросил Гийом, слушая симфонию звуков, создаваемую рубанками, пилами и топорами.

— Надо сказать, что вы все для этого делаете, господин Гийом. Работу, за которую хорошо платят, найти непросто… Но мы с вами знакомы давно, поэтому вы позволите задать вам вопрос?

— Если бы я держал пари на ваш вопрос, я бы наверняка выиграл. Вы хотите знать, зачем я трачу столько сил на старое здание с такой дурной славой. Верно?

— Точно так! У всех этот вопрос вертится на языке, но никто не осмеливается вас спросить об этом.

— И зря! Видите ли, мастер Барбаншон, я всегда любил этот дом. Моя покойная супруга тоже его любила, и мои дети относятся к нему так же. Именно поэтому дом принадлежит теперь моей дочери. Мне бы очень хотелось, чтобы о печальном эпизоде с мадемуазель Може все поскорее забыли. Пусть лучше все вспомнят о других обитателях дома: они жили здесь честно и пользовались всеобщим уважением.

— Вы говорите о семье Периго, бывших управляющих де Нервилей? Вы правы, они были хорошими людьми!

— Счастлив это слышать от вас! Я был знаком лишь с Альбеном, последней жертвой, и к тому же недолго. Но он не только спас мне жизнь, увлекая графа за собой в зыбучие пески, но был дорог сердцу Матильды, этой святой женщины, моей матери. Поэтому я и восстанавливаю этот дом! Теперь, когда с вами об этом заговорят, вы сможете ответить.

— Я предполагал что-то в этом роде, но решил, что лучше спросить! Вы делаете этот дом намного лучше… И не я один так думаю.

— Что вы хотите этим сказать?

— О, ничего такого! Мы об этом говорили в прошлое воскресенье после мессы, я, Луи Кантен и Жан Калас, когда все втроем ели блины в трактире. Больше никого не было, поэтому мы поговорили начистоту…

— И что же? — спросил заинтригованный Гийом.

— А вот что! Мы ваши друзья, и вы давно об этом знаете. Последнее время все только и делали, что болтали о вашей племяннице-англичанке, которая у вас живет… И еще об Элизабет. Говорят, что ваша дочка уехала из-за прекрасной дамы, которую она видеть не могла.

— Это правда! — признал Гийом, который почти не сомневался, что обо всех событиях в доме «Тринадцать ветров» станет известно в округе, несмотря на все предосторожности. — Вам всем известно, что Элизабет — девушка с характером. Она не хотела жить под одной крышей с мисс Тримейн, а так как из-за войны мою племянницу трудно отправить обратно в Англию, я был вынужден позволить дочери дожидаться перемен к лучшему в монастыре.

Широкая, чуть торжествующая улыбка озарила лошадиную физиономию старшего плотника.

— А так как вам совсем не по душе, что она далеко от вас, поэтому вы отдали ей дом каторжника и теперь отделываете его для нее. Мадемуазель Элизабет сможет в любой момент поселиться здесь с людьми из «Тринадцати ветров» или… с мадемуазель Анн-Мари! Так ведь?

Тремэн торопливо ухватился за соломинку, протянутую ему с потрясающей наивностью.

— Именно так! Но пусть это останется между нами!

— Договорились, месье Гийом. Вы правильно сделали, что доверились мне! Мы втроем сможем заткнуть рты кумушкам, если представится такой случай! Что до меня, то я вам так отделаю этот дом, что он станет красивее любого поместья. Дом каторжника будет достоин герцогини Нормандской!

Последние слова поразили Гийома, и он, взволнованный, поторопился уехать. Местные жители всегда будут удивлять его чувством собственного достоинства, соблюдением приличий, естественной щедростью и этой странной способностью употреблять изумительные сравнения, не подозревая о том, что они могут оказаться правдой. Герцогиня Нормандская! Брак дал Элизабет право на этот престижный титул! Самому Гийому это даже в голову не пришло, а ведь это было правдой. В его памяти эхом отозвались слова принца, как будто принесенные усилившимся после недолгого затишья ветром, которые он произнес во время их встречи в парке особняка Матиньона:

— Четверо свидетелей могут подтвердить, что я Луи Шарль Французский, герцог Нормандский… взял в жены Элизабет Матильду Тремэн перед Богом и перед людьми.

Некоторое время Тремэн чувствовал себя настолько ошеломленным, что придержал Сахиба, чтобы конь пошел шагом, и погладил его по шелковистой шее. Его задумчивый взгляд устремился к церкви Сен-Ва и старому кладбищу, где вечным сном спали его предки по материнской линии. Там лежал его дед, Матье Амель, которого Гийом знал лишь по рассказам матери. Что думает в своем вечном покое старый солевар, видя, как его кровь честного, достойного и смелого человека, верного Богу и королю, соединилась с кровью этого самого короля? Титулы, которые получила Элизабет вследствие этого неожиданного союза, могли вскружить голову даже пребывающим в раю. Но, несомненно, Матье Амель, как и сам Гийом, думал, что самое важное — это не титул короля, не титул дофина, а титул герцога Нормандского, не имевшего равных для жителей этих мест. Первыми его носили предки-викинги, Роллоны, Роберы и так до Вильгельма, по прозвищу Ублюдок, но ставшего Вильгельмом Завоевателем, перед которым склонилась Англия, побежденная и никогда от этого не оправившаяся.

Разумеется, речь шла исключительно о моральной уверенности. Официально Луи Шарль был мертв. Его признание всем народом представлялось достаточно сомнительным, но Гийом в глубине души и не желал, ради счастья своей дочери, чтобы трон стал третьим в их браке. Пусть лучше принц живет в тихом уголке под менее звучным именем. Бонапарту не удалось прекратить разговоры о спасенном наследнике престола. Франция его обожала, и для претендента было бы куда лучше жить в тиши какого-нибудь замка в сельской местности, особенно если появятся дети. Гийом, со своей стороны, был готов найти идеальное место, заплатить за него из своего кармана. Дом каторжника был всего лишь крайним средством, остановкой на невероятно рискованном пути, на который вступили юные супруги. На самом деле именно для молодого человека предназначал Гийом этот старый отремонтированный дом, чтобы он мог стать для него приютом в случае необходимости, а Тремэн при этом не нарушил слова, данного Первому консулу. Что же касается Элизабет, то, возможно, она вскоре сможет — с Божьей помощью! — возвратиться к семейному очагу.

Вернувшись в «Тринадцать ветров», Гийом увидел у постели Лорны Пьера Анбрюна. Находясь под воздействием лекарств, молодая женщина послушно ела легкую пищу, которой ее кормила Китти. Лорна выглядела расслабленной, она почти улыбалась и жаловалась лишь на то, что ее хотят накормить, когда она почти засыпает.

— Нужно поесть, если вы хотите вернуть ваше отменное здоровье, — отвечал ей врач. — Когда вы все съедите, мы оставим вас в покое и вы сможете поспать… во всяком случае, до вечера!

— Ты долго собираешься держать ее в этом состоянии? — с тревогой поинтересовался Гийом, когда мужчины спускались по лестнице на первый этаж.

— Думаю, дней десять. Нужно, чтобы ее разгулявшиеся нервы успокоились и полностью восстановились. Не знаю, заметил ты или нет, но ее живот уже уменьшился.

— В самом деле. Но разве такой длительный искусственный сон не опасен?

— Если заставлять человека спать очень долго, то это, разумеется, вредно. Впрочем, я даю ей очень небольшие дозы, ровно столько, сколько нужно для ее пребывания в приятном состоянии отдыха и расслабления в те моменты, когда она не спит глубоким сном. Кстати. Я должен кое-что тебе показать. Прошу тебя, пойдем к тебе.

«К тебе» означало в библиотеку, где Гийом проводил большую часть дня, когда бывал дома. Он вынул часы.

— Скоро нас позовут к столу. Ты с нами пообедаешь?

— Охотно, но все же я хотел бы с тобой поговорить. То, что я собираюсь тебе сказать, не предназначено ни для ушей мальчиков, ни для нашего дорогого мистера Брента.

Несколько суховатый тон, которым были сказаны последние слова, заставил Гийома насторожиться.

— Смотри-ка! Кажется, наш наставник перестал тебе нравиться. Это в тебе говорит шотландец, увидевший англичанина?

— Ни в коем случае. Мне он всегда казался симпатичным, но я сомневаюсь в том, что он по-прежнему служит тебе.

— Его никак нельзя назвать слугой.

— Скажу иначе: я сомневаюсь — на твоей ли он стороне? По моему мнению и мнению некоторых других людей, он стал послушным рабом мисс Тримейн.

— Полагаю, он всегда им был. Еще в Отсвел-парке, когда он стал наставником Артура, Брент уже был безумно влюблен в Лорну. По-моему, он даже попросил разрешения последовать за своим учеником еще и ради того, чтобы избавиться от наваждения, а не только из любви к мальчику. Ему ведь и в голову не приходило, что Лорна появится здесь.

— Как и то, что ты станешь с ней спать! — с намеренной грубостью отрезал врач. — Ты хотя бы отдаешь себе отчет в том, что теперь он должен тебя ненавидеть?

— Пока Брент ведет себя корректно и хорошо выполняет свою работу, это значения не имеет. Если он захочет последовать за Лорной, когда она уедет, я буду об этом сожалеть — он хороший педагог, — но удерживать его не стану. Ты об этом хотел поговорить со мной?

— Нет. Но одно связано с другим. Гийом, скажи, ты помнишь, что ты конкретно почувствовал в ту знаменитую ночь в Овеньере, когда вошел в спальню мисс Тримейн? Вопрос не о твоих чувствах, ответь мне как врачу. Испытал ли ты в какой-то момент яростное, непреодолимое желание заняться с ней любовью?

Гийому не стоило большого труда вспомнить те события. Такие ночи всегда остаются в памяти. Он мысленным взором увидел ужин на двоих перед огнем в доме, теплую красоту Лорны в свете свечей, их расставание, когда она почувствовала себя усталой. Она отправилась спать, а он остался внизу, чтобы согреться. Гийом чувствовал, что нервничает, но все стало еще хуже, когда его охватило желание. Он попытался охладить свой пыл и вышел под ливень, который мгновенно намочил его насквозь. А потом раздался крик Лорны, которой явно приснился страшный сон, и он бросился в ее спальню. Она, полуобнаженная, дрожала в постели. Не забыл Гийом и того, что последовало за этим.

Такому другу, как Пьер, можно было сказать все, поэтому он и не стал ничего скрывать. И был крайне удивлен тем, что этот самый друг слушал его с насмешливой улыбкой.

— Я не вижу ничего забавного в этой истории, — проворчал Гийом. — Мне понадобилось немало сил, чтобы разрушить эти чары. Даже по дороге я боролся с желанием вернуться к ней.

— Ты сумел устоять, и это самое главное. Тебе ведь не потребовалось слишком много сил, чтобы справиться с собой?

— Нет. Мой… пыл успокаивался по мере того, как я удалялся от нее, уступая место стыду и угрызениям совести. Я был сам себе отвратителен, потому что попался в ловушку, силу которой я отлично осознавал. Ты не можешь себе представить, насколько красива эта женщина в любви! О, я не ищу оправданий. Я лишь понял, что мужчина мало что может, оставшись наедине с такой сиреной.

— А что произошло, когда ты поехал за ней?

— Ничего… если не считать неприятной сцены. Я отправился ночевать в гостиницу в Пор-Бай. На следующее утро мы вернулись, но в конце пути нас ожидало ужасное приключение.

— И ты отлично сумел устоять перед… сиреной?

— Да, и без труда: я думал о Розе.

— И ты думаешь о ней до сих пор. Позволь мне сказать тебе следующее: без помощи одной славной женщины ты бы попался в ту же самую ловушку вчера вечером во время того самого ужина, о котором тебя попросили, как о последнем одолжении.

— Я? С женщиной, которая вот-вот родит? — возмутился Гийом.

— Ты бы даже не подумал об этом. Знаешь, что это такое?

Анбрюн достал из своего кармана флакон, который ему передала Китти.

— Флердоранжевая вода, — Гийом поверил этикетке.

— Она там была, но содержимое этого пузырька куда менее безобидно. Я еще не закончил полный анализ, но могу тебя заверить, что в этой жидкости достаточная доза шпанской мухи. Она способна церковного сторожа превратить в сатира. Добавлю, что в большом количестве настой очень опасен. Прекрасная Лорна решила любыми способами тебя завоевать. Она получила тебя благодаря вот этому!

— Неправда! Это невозможно! Такая красивая женщина… дочь Милашки-Мари воспользовалась таким способом?

— Ты забываешь о том, что у нее был еще и отец.

— Боже мой! Но откуда у тебя… вот это? Кто эта твоя «одна славная женщина»?

— Китти, разумеется.

И Анбрюн рассказал Гийому, как по возвращении из Овеньера камеристка обнаружила в потайном кармане манто своей хозяйки маленький пузырек в серебряной оплетке с гербом принца Галльского. Не утаил он и того, что произошло потом: как Китти, опасаясь самого плохого — и для Лорны в том числе! — заменила состав простой водой и забыла об этом до вечера предыдущего дня, когда она увидела, как мисс Тримейн снова взяла этот флакон во время подготовки к ужину.

— Когда Китти уложила свою хозяйку в постель, то получила от нее приказ пойти за тобой, как только она услышит стон Лорны. Привести следовало только тебя и никого другого. Сцена в Овеньере должна была повториться…

— Это безумие! Но ведь теперь обстоятельства были совершенно иными! Я мог причинить вред и ей, и ребенку…

— Сложно сказать, что творилось в ее голове! Возможно, Лорна все-таки заметила что-то странное во время своей лжебеременности, а тебе нужен был живой ребенок! Если бы она добилась от тебя желаемого, то смогла бы обвинить тебя в том, что ты навредил ее ребенку. Но для нее важнее всего было утвердить свою власть над тобой. Вполне вероятно, что ты проснулся бы в ее постели. И все слуги узнали бы об этом. У тебя остался бы лишь один выход: немедленно на ней жениться, чтобы не прослыть худшим из лицемеров. Но все произошло не так, как рассчитывала Лорна. Ты выпил лишь немного чистой воды с каплей шафранно-опийной настойки. И если Китти и услышала условленный стон, то он мгновенно сменился криком ужаса… Этого в плане твоей племянницы уже не было. Кто-то вмешался в тот момент, когда она тебя ждала.

— Кто-то?

— Брось, Гийом, ты же должен догадываться, о ком идет речь! — с неожиданной грустью сказал Анбрюн. — Вспомни ночь пожара, вспомни, как Артур непременно хотел провести ее в комнате сестры, и это помогло ему спасти дом! Здесь есть душа, которая тревожится и не может обрести покой, пока самозванка, дочь другой женщины, будет жить здесь и пытаться присвоить себе дом, который она так любила.

— Аньес? Ты веришь…

— Да. И ты тоже в это веришь.

— Не поверить трудно!

Гийом сразу же вспомнил рассказы Потантена и Клеманс на другой день после драмы и предупреждения Анн-Мари Леусуа. Она не шутила, когда сказала: «Душа Аньес, умершей без покаяния и насильственной смертью, цепляется за эти стены… Она слишком ненавидела Милашку-Мари, чтобы ее ненависть не распространялась и на эту Лорну…»

— Я попрошу аббата Гонена отслужить мессу за упокой ее души, — со вздохом сказал Гийом.

— Это не повредит, но я думаю, что все вернется на свои места, когда твоя незваная гостья уедет…

— Я займусь этим сразу, как только она наберется сил. Разумеется, даже речи быть не может о том, чтобы отправлять ее через Ла-Манш в разгар зимы и во время войны. Но я рассчитываю поселить ее в Париже хотя бы на какое-то время. Там она найдет себе друзей, погрузится в приятную светскую жизнь. Кроме того, господину де Талейрану не терпится ею заняться. А так как Бонапарт к нему прислушивается, он найдет средство облегчить возвращение на родину для невесты герцога!

В дверь постучали, и почти сразу в библиотеку заглянул Артур:

— Госпожа Белек предупреждает вас, что если вам по нраву сгоревшее жаркое, то она отказывается его подавать. Поэтому сжальтесь над нами и идите к столу!

— Она права, — улыбнулся Гийом. — Не будем заставлять ее ждать!

Ласково опустив руку на плечо сына, он вместе с ним направился в столовую. А врач спохватился, что ему нужно вымыть руки. Артур воспользовался этим, чтобы задать вопрос, который не давал ему покоя с самого утра:

— Отец, вы скоро поедете за Элизабет?

В этих простых словах было столько ожидания и тревоги! Гийом почувствовал это, и у него стало тепло на душе.

— Судя по всему, ты уже сделал выбор между твоими двумя сестрами?

— Да. Лорна поселилась здесь, поэтому Элизабет уехала. Это несправедливо, все наоборот! Лорна — женщина, у нее своя жизнь в Англии. А наша Элизабет совсем юная девушка, и у нее нет другого дома, кроме этого…

— Я знаю. Но Лорне надо дать немного времени, чтобы она поправилась. И потом идет война.

Подросток резко отстранился от отца, словно норовистый жеребенок, и рука Гийома, лишенная опоры, осталась висеть в воздухе.

— Ответьте мне, отец! Вы действительно хотите, чтобы она уехала?

— Что за вопрос?! Ты отлично знаешь мое мнение. С чего мне было его менять?

— Я жду вашего ответа, и я задал вам два вопроса. Вы не первый, кому… моя сестра вскружила голову. Я видел вас, когда вы поднимались по лестнице после вашего… интимного ужина. Я бы не сказал, что вы находите ее общество неприятным. Совсем наоборот!

Гийом нахмурился. Ему совершенно не понравились намеки Артура.

— Осторожнее, Артур! Ты ведешь себя непочтительно, и я этого не потерплю.

— Я уважаю вас, просто я жду, что вы мне ответите, когда вы поедете за Элизабет?

— Откуда мне знать? Нам пока нужно дождаться, чтобы твоя сестра пришла в себя. У меня есть планы по поводу ее отъезда. Что касается Элизабет, то тебе ли не знать, как трудно с ней договориться. Она захочет быть уверенной в том, что Лорна навсегда покинула наш дом.

— Нужно хотя бы написать Элизабет, сообщить ей о том, что произошло. Дайте мне адрес ее монастыря! Я давно хотел вас об этом попросить. Я сам напишу ей… Не беспокойтесь, я сумею найти нужные слова! Она хотя бы узнает о том, что скоро вновь сможет вернуться к нам, что мы ее ждем, что нам ее не хватает.

Тремэн несколько мгновений внимательно смотрел на узкое лицо Артура, в котором все отчетливее проступали черты мужчины, а не ребенка. Его глаза горели, на щеках пламенели два красных пятна.

— Нет, Артур, — тихо, но твердо ответил Гийом. — Я не дам тебе ее адрес, и ты должен меня понять. Элизабет уехала из-за меня, мне ее и привозить обратно. Посредники между нами мне не нужны.

— Я не посредник! Я ее брат!

— Мы оба это знаем. Ладно, идем! Мы еще вернемся к этому разговору. А пока мне кажется, что от ворчания Клеманс уже дрожат стены дома.

* * *

Но больше они об этом не говорили. В последующие дни дом погрузился в необычную тишину. Сон, из которого не выходила Лорна, влиял на атмосферу дома, превращая «Тринадцать ветров» в подобие замка Спящей красавицы. Каждый старался шуметь как можно меньше. Мальчики занимались с господином Брентом или проводили время на улице. Адам, по-прежнему увлеченный своими «научными изысканиями», с радостью присоединился к своему другу Жюльену де Ронделеру и его наставнику, ученому аббату Ландье. Все вместе они занялись археологией местности, любимым увлечением почтенного священнослужителя. Плохая погода не благоприятствовала раскопкам древних захоронений, но у них было много работы по классификации летних находок, их сортировке и наклеиванию на них этикеток. При этом велись бесконечные разговоры, которые усыпляли Артура. Пару раз он ходил вместе с братом в экспедиции, но потом отказался составлять ему компанию, предпочитая долгие прогулки верхом по берегу реки или же отправляясь в море ловить рыбу на люгере семейства Калас. Но всякий раз, когда Артур оказывался в Сен-Ва, он наносил короткий визит мадемуазель Леусуа. Он был очень привязан к ней с тех пор, как она с таким вниманием выхаживала его. Она заменила ему бабушку. Это был дар Божий для мальчика, которого с некоторым отвращением отвергла его родная бабушка. Артуру нравилось поболтать с мадемуазель Леусуа у очага, лакомясь жареными каштанами или блинами и горячим сидром.

Разумеется, он попытался выяснить у нее название монастыря, где, как он считал, скрывается Элизабет, но добился не больше успеха, чем со своим отцом. Дело в том, что старая дама была в курсе реального положения дел. Она лишь убеждала подростка проявить терпение.

— Надо довольствоваться тем, что предполагаемое рождение ребенка оказалось ложной тревогой. Возблагодарим Бога за это и пока не станем просить у него ничего другого! Как только мой ревматизм мне позволит, я приеду в «Тринадцать ветров».

Возблагодарить Бога? Артур был готов это сделать, но по его шкале ценностей Всевышний заслужит его благодарность только после возвращения Элизабет домой. А пока Он оставлял ее в монастыре, Артуру оставалось лишь надеяться, что Он не попытается сделать из его сестры еще одну монашку! Подросток не находил себе места, его терпение истощалось с тревожной быстротой. До взрыва было недалеко. Гийому тоже трудно было усидеть на месте, он при любом удобном случае уезжал из дома. Каждое утро, испытывая болезненное нетерпение, он галопом мчался в Варанвиль, надеясь увидеть Розу, и каждый раз возвращался еще более помрачневшим и расстроенным. Он даже съездил сначала в Шербур, а потом в печальную Валонь, куда постепенно начали возвращаться жители из вынужденной эмиграции. Остальное время Гийом проводил в конюшнях. Общество Дагэ и лошадей было для него самым приемлемым, и только оно успокаивало его по-настоящему. Тремэн даже не пытался общаться с сыновьями, особенно с Артуром, чей вопросительный и грустный взгляд он при каждой их встрече ловил на себе.

Наступил вечер, когда доктор Анбрюн объявил, что, с его точки зрения, пора прекратить лечебный сон мисс Тримейн.

— Завтра утром мы позволим ей полностью проснуться. Я постараюсь при этом присутствовать. Полагаю, это произойдет около десяти часов утра.

— Когда она сможет вернуться к нормальной жизни? — спросил Гийом.

— На это уйдет несколько дней, если вы будете продолжать хорошо ее кормить. И ей пора вспомнить о том, что свежий воздух — это великолепное лекарство. Прогулки будут очень полезны.

Вся семья решила, что это хорошая новость. Поэтому за ужином Артур воспользовался случаем, чтобы снова поговорить с отцом:

— Вам не кажется, что сейчас самое время предупредить Элизабет? Если она сможет вернуться домой к Рождеству, это будет для нее огромной радостью! Вспомните, отец, вы обещали мне, что мы вернемся к этому разговору.

— Я знаю, что у тебя отличная память, Артур. И ты, разумеется, не забыл, что я просил тебя позволить мне самому заняться твоей сестрой.

На этот раз пришел черед Адама вступить в полемику.

— Можно подумать, будто речь идет о государственной тайне, — заметил он с добродушной улыбкой, компенсировавшей резкость его слов. — Артур прав, отец! Рождество — это волшебный повод для примирения и для восстановления семьи! Для всех нас это любимый праздник, и без Элизабет…

Раздраженный Тремэн, у которого к тому же не нашлось достаточно аргументов, решил прикрыться своим плохим настроением.

— Вы сговорились, как я посмотрю? Если хотите знать, то именно ваша сестра должна сама выбрать подходящий момент для своего возвращения! Не рассчитывайте на то, что я буду валяться у нее в ногах!

— Об этом речь не идет! — воскликнул Артур. — Или вы по-прежнему в ссоре с Элизабет и просто солгали нам после вашего возвращения из Парижа!

— Все! Достаточно!

Гийом резко поднялся из-за стола, швырнул салфетку и широкими гневными шагами направился к двери, оставив господина Брента и его учеников наслаждаться десертом без него. Наставник счел себя обязанным сделать мальчикам выговор.

— Я шокирован тем, что вы позволили себе разговаривать в подобном тоне с вашим отцом. Особенно вы, Артур! Вы должны понимать, что не стоило атаковать его именно сегодня, когда мы все так рады выздоровлению мисс Лорны. Как и мы все, он, без сомнения, тоже испытывает большую радость… Зачем вызывать у него неприятные воспоминания?

Он не успел договорить, а Артур уже вскочил, побледневший как полотно. Его глаза метали молнии.

— Это Элизабет вы называете «неприятным воспоминанием»? Я давно знал, что Лорна превратила вас в своего обожателя, но не догадывался, что она сделала из вас глупца! Если вы любите ее до такой степени, вам остается только вернуться в Англию вместе с ней! И я не намерен вам мешать. Но прошу вас сделать это до Рождества! Приезд драгоценной мисс Тримейн испортил нам прошлый праздник, и мне бы хотелось провести будущее Рождество с Элизабет!

Он, в свою очередь, вышел из столовой под ошарашенным взглядом Джереми Брента и удивленным взглядом Адама. Последний попросил передать ему тарелку брата.

— Если Артур отказывается от десерта, это его дело. Но я бы счел преступлением, если бы выбросили такую прекрасную яблочную меренгу!

И он принялся совершенно спокойно поглощать долю Артура, как будто никакого неприятного разговора за столом и не было.

* * *

Небо словно желало подбодрить Лорну и помочь ей вернуться к жизни. Довольно сильный восточный ветер очистил его от облаков, и солнце сияло так ярко, когда Китти раздвинула портьеры в спальне молодой женщины. Туда только что вошел врач. Белина, присматривавшая за больной с часу ночи, спустилась на кухню, чтобы позавтракать.

Свет разбудил Лорну. Она несколько раз зевнула и хорошенько потянулась. Не заметив Анбрюна, она улыбнулась Китти.

— Я голодна! — объявила Лорна. — Принеси мне чай, тосты, конфитюр и ветчину.

— Отлично! — заметил врач. — Я вижу, что аппетит к вам возвращается. Это хороший знак.

Приветливое лицо мисс Тримейн мгновенно нахмурилось.

— Что вы здесь делаете? Насколько мне известно, я вас не приглашала.

— В тот вечер вам это было не под силу. Вам срочно требовался врач, и раз вы себя хорошо чувствуете, значит, я не так плохо вас лечил!

— В тот вечер? Когда это было?

— Восемь дней назад, в прошлый вторник. Сегодня четверг.

Анбрюн решительно взял ее запястье, чтобы проверить пульс, но Лорна выдернула руку, пощупала свой живот и радостно воскликнула:

— Мой ребенок! Он родился! Быстрее! Пусть мне его принесут! Я надеюсь, это мальчик?

Врач и Китти обменялись встревоженными взглядами. Никто из них не предвидел подобной реакции. Нежным голосом Анбрюн спросил молодую женщину:

— Вы совсем ничего не помните из того, что произошло?

— Я знаю, что очень сильно испугалась… Потом мне было больно, но это нормально, когда рожаешь. К чему все эти глупые вопросы? Ответьте же мне, наконец, это девочка или мальчик?

— Ни то, ни другое. Вы никого не родили по той простой причине, что вы не были беременны. Я понимаю, что в это непросто поверить, потому что у вас были некоторые симптомы. Но у вас была так называемая истерическая беременность. Вы понимаете то, что я вам говорю? — добавил Анбрюн, увидев, что Лорна оцепенела.

Ее глаза расширились, рот приоткрылся, она быстро и тяжело задышала и вдруг сорвалась с места. Растопырив пальцы, Лорна буквально подпрыгнула в кровати и попыталась вцепиться в горло врача.

— Не беременна! — в ярости вопила она. — Вы хотите сказать, что воспользовались тем, что я была без сознания, и украли у меня ребенка, который никому здесь не нужен! Убийца! Разбойник!

Китти поспешила закрыть окно, открытое ею чуть раньше, чтобы проветрить комнату. Крики Лорны могли услышать даже в деревушке. Потом камеристка бросилась на помощь врачу, хотя тот мог и сам постоять за себя. Ему и в самом деле удалось прижать молодую женщину к подушкам.

— Позовите сюда Белину, Лизетту… Короче, кого-нибудь! — приказал врач. — Ее необходимо успокоить, а это будет нелегко. Где господин Тремэн?

— На конюшне, полагаю. Я не видела, чтобы он выходил оттуда, — ответила Китти. — Мне сходить за ним?

— Нет. Я пойду сам. Лежите спокойно, мисс! Этот… случай мы должны с ним обсудить. Делайте то, что я вам сказал!

Камеристке не пришлось далеко ходить. Лизетта, Потантен и Валантен уже бежали на помощь, привлеченные криками. Они сменили Анбрюна, который смог отпустить Лорну; продолжавшую осыпать его оскорблениями, и отправиться на поиски своего друга.

А Гийом на конюшне столкнулся с небольшой проблемой, перед которой его поставил Николя, первый лакей: Артур пришел примерно на час раньше Гийома и попросил оседлать ему лошадь. Он объявил о своем намерении отправиться в Варанвиль.

— В этом-то как раз нет ничего необычного, — объяснял лакей. — Я только понять не могу, почему он не взял Селима!

Подарок Гийома, Селим, красивый золотисто-рыжий конь, был самым драгоценным сокровищем Артура. Он обожал это прекрасное нервное животное, с которым отлично ладил.

— А Селиму, — добавил Николя, — это совсем не понравилось. Он потом бушевал не меньше четверти часа.

— Так на ком уехал Артур?

— На Роллоне!

— На Роллоне? Что за фантазия? Это один из самых выносливых наших коней… Взять его ради короткой прогулки? Как Артур это объяснил?

— Никак! Он просто сказал, что Роллону нужно размяться.

Приход озабоченного доктора Анбрюна прервал этот бессмысленный диалог и встревожил Гийома куда сильнее, чем прихоть его сына. Узнав о сцене, которая развернулась в спальне Лорны, Гийом сначала дал волю своему гневу, колотя ногой по стене конюшни и ругаясь, как тамплиер. Пьер решил переждать эту неожиданную бурю. Он лишь знаком велел Николя уйти: ругательства Гийома в адрес женщины не предназначались для его ушей.

— Я убью ее! — ревел Тремэн. — Если это единственный способ от нее избавиться, я ее задушу!

— И закончишь свои дни в тюрьме, если тебе удастся избежать смертной казни, — спокойно заметил врач. — Когда ты успокоишься, мы могли бы поговорить серьезно.

— Господи, о чем разговаривать? Хочешь знать мое мнение: она отлично знает, что никого не родила, но решила под любым предлогом остаться здесь навсегда!

— Не обманывай себя! Я считаю, что она искренна. Женщина в состоянии истерической беременности уверена в том, что у нее будет ребенок. И ты знаешь, что мисс Тримейн никому из нас не доверяла. Она убеждена, что стала жертвой заговора.

— Но ведь Китти она верит? Разве камеристка ей ничего не сказала?

— Сказала… Но это не помогло. По мнению мисс Тримейн, Китти предала ее и примкнула к общему заговору. Я не представляю, как мы сможем ее убедить. Может быть, у тебя это получится?

— Это бы меня сильно удивило…

— Для начала возьми себя в руки! И, разумеется, постарайся не задушить ее.

Но опасения врача оказались напрасными. Лорна отказалась принять Гийома, а тот счел более разумным даже не пытаться ее переубедить. Он догадывался, что его ожидает новое сражение, что оно будет долгим.

Тем временем, достав из-под камня походный мешок, который он туда спрятал перед тем, как отправиться на конюшню, Артур галопом мчался на юг. Примерно двадцать лье отделяли «Тринадцать ветров» от Байе. Для такого тренированного всадника, как он, это просто пустяк! На другой день к вечеру он уже будет там.

Глава VIII

Улицы Байе

Как и во многих городах Нормандии, в Байе была своя гостиница «Золотой лев» — герб обязывает! — самая красивая и самая популярная в городе. Она находилась на улице Сен-Жан, которая вместе с улицами Сен-Патрис, Сен-Мало и Сен-Мартен составляла главную артерию города. Стоящая недалеко от собора гостиница привлекала благородных постояльцев из числа местных жителей. Крупные фермеры, нотабли и путешественники, обладающие хоть каким-нибудь влиянием, охотно приходили сюда, в два больших зала с почерневшими потолочными балками, чтобы полакомиться колбасами, сосисками и требухой, запивая все это белым вином и водкой, и поиграть в карты или в шашки.

В общем-то это было единственное веселое место в этом городе, население которого до Революции состояло в основном из священнослужителей. После трагических событий Революции Байе снова погрузился в сонную атмосферу прошлых лет, которую не нарушали размеренные шаги людей в сутанах, большинство из которых служили в великолепном соборе Нотр-Дам, истинном воплощении нормандской готики. Вернулись к жизни несколько монастырей и особняки, в которых местная аристократия училась жить заново под звон колоколов, отмеряющих время, как в Средние века.

А Виктор Гимар, со своей стороны, видел в «Золотом льве» своего рода благословение. Гостиница была теплым островком среди сурового существования, на которое он обрекал себя уже более двух месяцев, с той поры, как он пообещал Гийому присматривать за Элизабет. Им, впрочем, двигала в большей степени любовь, чем чувство долга. Желание схватить за шиворот принца вовсе не было его самым большим желанием, пусть даже он и добился того, что Фуше дал ему именно это задание — очень и очень непростое, — которое следовало выполнить на земле Нормандии. А Луи Шарль носил титул герцога Нормандского, и преданность прежнему режиму оставалась в этих краях очень глубокой. Гимар прекрасно понимал, что «герцогиня», как он называл Элизабет, когда был в плохом настроении, навсегда возненавидит его, если увидит, как он берет под арест ее мужа. Молодой человек надеялся, что, когда Луи Шарль появится в Байе, ему удастся убедить его бежать за границу одному. Тогда Виктор сможет привезти Элизабет к семейному очагу. Его любовь к Элизабет становилась все сильнее. И только поэтому этот человек действия, молодой, с бьющей через край энергией и жизненной силой, смирился с тусклой монотонной и однообразной жизнью в Байе.

Приехав в город, он представился властям под своим настоящим именем: барон Виктор де Класи, историк искусств. Гимар сообщил, что прибыл сюда в поисках документов, необходимых ему для работы. По его словам, труд будет посвящен сокровищу епископов Байе и, в частности, знаменитому «Полотну Победы». Считалось, что оно принадлежало королеве Матильде. Благочестивые руки городских кружевниц укрывали его во время беспорядков, чтобы в конце концов вернуть муниципалитету. Имя и благопристойное занятие открыли перед ним двери некоторых дворянских особняков, в число которых, однако, не вошел особняк Шарлотты де Вобадон. Полицейский и не пытался туда попасть. Напротив, ему, опытному сыщику, не потребовалось много времени, чтобы понять, что Элизабет скрывается именно там. Городок был маленьким, улицы — тихими, за исключением базарных дней, жители внимательно смотрели в окна, поэтому приезд юной и прекрасной наездницы, одетой в черное, едва ли мог остаться незамеченным. Пусть даже жители Байе, как, впрочем, и большинство нормандцев, считали сплетни недостойным занятием. Поэтому Виктору не составило никакого труда вычислить ее убежище. Все знали, что у госпожи де Вобадон живет кузина, находящаяся в глубоком трауре, и это освобождало ее от обязанности принимать у себя гостей и близких друзей. Кроме того, гостья выходила только для того, чтобы отправиться в собор на мессу.

Получив все эти сведения, сын балерины довольствовался скрытым наблюдением, предпочитая избегать встречи с Элизабет. Случайная встреча могла бы поставить его в трудное положение: у дамы его сердца было отличное зрение. Она бы мгновенно его узнала. Дочери Гийома Тремэна было известно, что он полицейский, и едва ли она захотела бы общаться с ним, пусть даже и находила его симпатичным.

На всякий случай Гимар все же изменил свое лицо с помощью усиков и бородки, придававших ему сходство с отставшим от времени мушкетером. Ему удалось поселиться прямо напротив интересующего его дома у вдовы нотариуса, женщины уважаемой и очень больной. Она жила чрезвычайно скромно — из-за своей скупости! — с преданной служанкой. Жилец, который платит, барон и литератор, показался ей Божьим даром, хотя она и опасалась, что он будет жечь слишком много свечей по вечерам, когда сядет работать.

Но «барон» ее быстро успокоил: он намеревался рано ложиться спать, поэтому свечами он будет пользоваться мало. Вдове, разумеется, незачем было знать, что ее жилец предпочитает сидеть в темноте, чтобы наблюдать за тем, что происходит в доме напротив. Его жилье оказалось удобным, но навевало такую печаль, что Виктор предпочел столоваться в «Золотом льве», где его быстро стали считать завсегдатаем. Теплая атмосфера помогала ему немного прийти в себя после долгих часов, проведенных в абсолютной тишине своей комнаты с подзорной трубой. Кроме того, именно в гостиницу приносили самые интересные новости.

Виктор Гимар был там и этим утром — пятница, базарный день — когда в большой зал по двум ступенькам спустился совсем молодой человек. Он отказался от общего стола и указал на круглый столик в укромном уголке у камина. Высокому и худому юноше могло быть шестнадцать или семнадцать лет. Одетый довольно элегантно, он явно не принадлежал к числу простых смертных. Его лицо мгновенно привлекло полицейского до такой степени, что он даже оставил в покое прекрасный морской язык в сметане, который ему только что подали. Юноша был живым портретом, более молодым и худощавым, отца Элизабет, этого удивительного Гийома Тремэна, чье появление в его, Виктора, жизни изменило ее течение.

Гимар сначала решил, что оказался во власти иллюзии, и ему захотелось от нее отделаться. В самом деле, он слишком много думает о своей «герцогине»! Если ему всюду мерещатся Тремэны, то скоро он окажется в сумасшедшем доме! И все же Гимару никак не удавалось отвести взгляд от нового посетителя. Даже тогда, когда зал заполнили пассажиры дилижанса, отделив их друг от друга шумным занавесом. Так как Виктор не видел юношу, ему пришлось заняться содержимым своей тарелки. Он продолжал трапезу, уголком глаза поглядывая в направлении камина и размышлял, пытаясь догадаться, какая связь может существовать между молодым человеком и хозяином дома «Тринадцать ветров». Гийом рассказывал ему о сыновьях, обоим было примерно по четырнадцать лет. Этому юноше могло быть на два или даже три года больше. Кузен, быть может? Но зачем он тогда приехал именно в Байе, если Гийом, по его словам, хотел скрыть от своей семьи странную судьбу, выбранную его дочерью?

Устав от дискуссии с самим собой, Виктор Гимар закончил ужин, встал и отправился побеседовать с прекрасной Мадлен Ле Прово, женой хозяина гостиницы, занятого на кухне. Белый кружевной чепчик Мадлен то и дело мелькал между женскими шляпками, украшенными перьями.

Прекрасная хозяйка гостиницы питала к Виктору слабость. Когда она увидела, что он направляется к ней, то поспешила оставить двух путешественниц, с которыми вела беседу.

— У вас недовольный вид, господин барон! Вам не понравился ужин?

— Ни в коем случае, моя дорогая хозяйка! Напротив, все было отлично. Просто к вам только что приехал молодой путешественник, и мне показалось, что я его узнал. У него рыжие волосы, и он устроился в уголке у камина.

— Я понимаю, о ком вы говорите. Но если вы знакомы, вам следовало бы подойти к нему и поговорить. Он юный дворянин, точно! Это видно по манере держаться, по его речи и… и по его коню.

— Я давно его не видел и могу ошибиться. А я страшно боюсь попасть в неловкое положение.

— Но я-то его совсем не знаю, господин барон! Что же я могу вам о нем сказать?

— Это просто! Он случайно не носит фамилию Тремэн?

На белом с легким румянцем лице хозяйки гостиницы появились очаровательные ямочки.

— Так оно и есть! Подождите-ка! Артур Тремэн, вот как его зовут. Точно! Он приехал из Валони. Я спросила его имя, потому что он хотел снять комнату, а жандармерия требует, чтобы мы составляли список тех, кто у нас останавливается. Видите? Вы не ошиблись.

— В самом деле. Он вам, случайно, не сказал, зачем сюда приехал?

— Нет, но он задал мне странный вопрос. Он спросил меня, сколько в городе женских монастырей и где они находятся. Как вы думаете, зачем ему это?

О, да! Гимар отлично все понимал, но у него не было ни малейшего желания раскрывать милейшей Мадлен секреты семьи Элизабет. Он быстро нашелся с ответом.

— Страшно даже сказать! — сказал он, понижая голос почти до шепота и увлекая женщину из зала. — Несчастный мальчик безумно влюблен в одну из своих кузин, хорошенькую молоденькую девушку, которую семья хочет сделать монахиней. Это печальная история, и вашего юного путешественника остается только пожалеть.

История любви всегда найдет отклик в женском сердце. И Мадлен не стала исключением.

— Увы! Такой красивый мальчик! А… малышка тоже его любит?

— Полагаю, да. Они надеялись в будущем пожениться, но родители девушки, желая дать больше приданого за ее старшей сестрой, решили отправить ее в монастырь. С этими людьми непросто договориться.

— Пресвятая Дева Мария! Но дело закончится драмой, если я расскажу ему о монастырях?

— Нет… Потому что я здесь и собираюсь за ним проследить. Вы ему расскажите о монастырях, раз он спрашивал об этом, но обо мне ни слова. Мы с ним едва знакомы, моего лица он не помнит, поэтому у меня будут развязаны руки.

— В таком случае вам лучше поселиться у нас, господин барон, чтобы присматривать за вашим протеже. Тут вам будет удобнее, чем у вдовы Вилле, — предложила хозяйка гостиницы, которая весьма сожалела о том, что такой любезный господин поселился вне зоны ее непосредственного влияния.

Виктор ответил ей невероятно соблазнительной улыбкой, унаследованной от матери:

— О нет, моя прекрасная Мадлен! Я человек серьезный, я работаю, а здесь у меня будет слишком много приятных развлечений. Чего не скажешь о доме госпожи Вилле!

Покраснев, словно вишня, хозяйка гостиницы захлопала ресницами, пробормотав, что господин барон — настоящий плутишка, и упорхнула, шелестя юбками, голубой верхней и белоснежными накрахмаленными нижними. Виктор надел шляпу и с тростью в руке вышел на улицу, чтобы все обдумать.

Итак, мальчишке всего четырнадцать лет! Он явно опережает свой возраст, унаследовав худощавую и мускулистую фигуру отца. Полицейский решил, что это нормально. В его возрасте Гийом Тремэн наверняка выглядел старше своих лет. Но зачем его сын приехал в Байе? Искать свою сестру, это ясно. Отсюда и горячее желание посетить женские монастыри. Гимар готов был поспорить, что на эту вылазку паренек решился, не спросив одобрения у отца. Что ж, надо за ним последить!

Забыв на какое-то время об особняке Шарлотты Вобадон, в котором царила обычная тишина, Гимар предпочел посвятить послеобеденное время слежке за юным Артуром Тремэном. А потом он решит, как поступить!

Дилижанс, направляющийся в Сен-Ло, сменил упряжку и вернулся, чтобы забрать своих пассажиров. Он мгновенно наполнил улицу грохотом металлических колес, цокотом копыт, шутками форейторов и разговорами покидающих гостиницу пассажиров, пришедших после обеда в хорошее расположение духа. Весь этот радостный гомон позволил полицейскому остаться на другой стороне улицы вместе с зеваками, не привлекая к себе внимания. Но когда дилижанс уехал, ему пришлось искать другое место. Провидение удачно расположило почти напротив «Золотого льва» небольшую книжную лавку, торговавшую исключительно подержанными книгами религиозного содержания. В лавке было темно и пыльно, заходили туда в основном старые каноники. Гимар побывал там всего лишь один раз и поклялся больше никогда этого не делать, поскольку болтливый хозяин был просто невыносим. Этот человек без возраста, в больших очках и с длинным носом, был невероятно похож на цаплю. Как только появлялся посетитель, хозяин лавки цеплялся за него мертвой хваткой и начинал рассказывать историю собора, не упуская ни единой детали создания даже самого крошечного барельефа и углового камня… Но для Гимара было важно другое: через грязную витрину открывался отличный вид на вход в гостиницу.

Смирившись с неизбежным, Виктор все-таки вошел в магазинчик, заявив, что ищет труд о епископе Робере Альбежском, который в XIII веке воссоздал частично уничтоженное пожаром 1105 года здание собора, придав ему готические черты. Теперь ждал последствий: механизм был запущен, книготорговец начал свою лекцию…

Тем временем Артур, закончивший ужинать и получивший в свое распоряжение номер, отважно боролся с желанием броситься на кровать, куда его уставшее тело манили белоснежные подушки и ярко-красная перина. Впервые в жизни он проехал такое большое расстояние всего лишь за одну поездку. Накануне вечером он позволил себе остановиться в скверной сельской гостинице, чтобы дать отдых Роллону, но сам он совсем не отдохнул. Номер оказался отвратительным…

Артур понимал, что в «Тринадцати ветрах» уже начали его искать, поэтому решил как можно скорее выполнить свою миссию. Если ему удастся увидеть Элизабет после обеда, то на следующий день с утра он уже сможет пуститься в обратный путь. И, вполне возможно, вместе с сестрой…

При этой мысли подростка охватила такая радость, что она мгновенно прогнала все следы усталости. Ради счастья снова увидеть Элизабет он был готов выдержать куда большие испытания! Поэтому он быстро привел себя в порядок и спустился вниз, где выслушал объяснения прекрасной Мадлен, которые та давала ему почти с нежностью. Артур не понял настроения хозяйки, но учтиво поблагодарил ее за сведения, откланялся и отправился на поиски сестры.

До Революции это заняло бы много времени. Вокруг огромного и величественного собора, достойного церемонии коронации, располагалось множество обителей. Но после тревожных событий число монастырей существенно сократилось. Несколько женских монастырей, куда постепенно возвращались святые сестры, уже робко открыли свои двери: монастырь августинок, монастырь дочерей милосердия, монастырь «Святой мудрости», и только монастырь бенедиктинок, с которым обошлись наиболее сурово, по-прежнему оставался закрытым. Поэтому поиски Артура обещали быть непродолжительными.

Несмотря на охватившую его тревогу, мальчику даже понравилось шагать по спокойным улицам, которые окольцовывали собор. Спутником Артура был легкий ветерок, доносившийся с находящегося поблизости моря. Подросток видел много дворянских особняков, иногда скромных, но всегда очаровательных, обладающих изяществом минувших времен. Некоторые из них были построены еще при Валуа…

Два часа спустя он, совершенно обескураженный, вернулся в «Золотой лев», так и не заметив, что за ним следили. Впрочем, по его следу могли пустить стаю гончих, Артур и на это бы не обратил внимания: Элизабет не оказалось ни в одном из монастырей, в которых он побывал. Каждый раз к нему выходила сама мать-настоятельница, что не давало оснований заподозрить ложь. Тогда где же Элизабет? Да и в Байе ли она вообще? Отец не мог солгать, назвав Байе, если речь шла о Кутансе, Сен-Ло или Кане! Хотя… Почему не мог?

Несчастный мальчик подошел почти к самой гостинице, когда его вдруг одолела страшная усталость. Но он не хотел возвращаться в свой номер ни с чем, поэтому присел на подставку для посадки верхом на лошадь, чтобы еще немного подумать и вспомнить те обрывки информации, которые сообщил ему Гийом.

— Вас зовут Артур Тремэн? — четко произнес у него за спиной незнакомый голос.

Подняв голову, он увидел молодого человека в широком темном плаще и в круглой шляпе с усиками мушкетера и бородкой в стиле Людовика XIII. Глубоко посаженные глаза цветом напоминали сапфиры, над ними нависали черные брови.

Артур, повинуясь привычке, ответил вопросом на вопрос:

— Разве мы с вами встречались? Откуда вы меня знаете?

— Я знаю вашего отца, а вы на него удивительно похожи. Я как раз ужинал в гостинице, когда вы вошли в зал, и я легко догадался, кто вы. Добавлю, что я знаком и с вашей сестрой. Ведь это именно ее вы искали в монастырях?

— Вы следили за мной? — Артур мгновенно ощетинился.

— Разумеется. Должен признаться, что, увидев вас, я сразу же озадачился: зачем вы приехали сюда и почему вас никто не сопровождает? Для мальчика это слишком далекое путешествие! Мне ничего не оставалось, как пойти за вами следом.

— Могу ли я узнать, откуда вы нас знаете?

— Рассказ о знакомстве с вашим отцом мне представляется несколько сложным. Но я имел честь познакомиться с вашей сестрой при ее освобождении из тюрьмы Тампля, куда ее отправили после ареста, и сам проводил ее к господину Тремэну.

Артур подскочил:

— Моя сестра была в тюрьме? Вы, сударь, должно быть, сошли с ума!

— Это истинная правда! — вздохнул Виктор, удерживая шляпу, которую едва не унес ветер. — Вижу, вы ничего не знаете о том, что произошло в Париже два месяца назад. Честно говоря, я не виню вашего отца за то, что он оставил вас в неведении. Полагаю, он не в курсе того, что вы здесь?

— Нет… Конечно же, нет! На протяжении многих дней я просил его поехать и забрать Элизабет из монастыря, чтобы она провела с нами рождественские праздники, но он все время от этого уклонялся.

— И вы решили сами взяться за дело? Полагаю, ваш отец теперь вне себя от ярости, — констатировал Виктор, решив, что будет полезно использовать одну из своих столь редких улыбок.

И она сделала свое дело. Артур, которого начал уже раздражать этот слишком хорошо осведомленный незнакомец, почувствовал, что его предубеждение в отношении его тает. Но все-таки оно не исчезло полностью.

— Вы, наконец, скажете мне, кто вы такой? — сурово обратился он к Гимару.

— Ну разумеется! Я Виктор, барон де Класи… более известный в полиции Первого консула под именем Виктора Гимара, которое досталось мне от моей матери, но здесь…

— Полицейский? — прорычал Артур. — Я только что доверился полицейскому?

— И что в этом такого? Знаете, полиция необходима. Ваш отец, с которым нам удалось отлично поладить, достаточно высоко меня ценит, если доверил мне присматривать за вашей сестрой Элизабет. И прекратите с отвращением щипать себя за нос: мое происхождение ничем не хуже вашего, я лучше воспитан, вероятно, и я выполняю мою работу с чувством долга… и с честью!

Подросток выслушал суровую отповедь Виктора, но запомнил всего два слова. Этот странный парень приехал в Байе, чтобы присматривать за Элизабет. Значит, он знал, где она находится. И Артур немедленно спросил его об этом.

— Идемте со мной, — вместо ответа сказал Гимар. — Я живу как раз напротив, у вдовы нотариуса. Не забывайте, что здесь я под своим настоящим именем и под видом литератора, историка, который ищет документы… И не создавайте проблем с моей квартирной хозяйкой!

Они быстро дошли до дома госпожи Вилле. Артур дрожал от нетерпения и так широко открывал глаза, словно хотел быстрее разгадать секрет, опасный секрет, какой он вот-вот должен был узнать. Но когда они добрались до временного жилища Виктора, тому пришлось потянуть подростка за рукав, чтобы он вошел в дом. Артур пожирал глазами стоящий напротив особняк.

— Кто там живет?

— Госпожа де Вобадон. Она уроженка Валони, и вы, возможно, ее знаете. А теперь мы должны объясниться!

Войдя в маленькую квартиру полицейского, Артур сразу же бросился к окну. Виктор последовал за ним и даже вручил ему подзорную трубу.

— Вы ничего особенного не увидите. Сейчас еще слишком рано, чтобы зажгли свечи. А когда стемнеет, в особняке сразу же закроют ставни.

— Если все время ничего не видно, откуда вы знаете, что моя сестра там?

— Невероятно интересно наблюдать за теми, кто приходит и уходит из этого дома. Так, я каждое утро вижу, как она под вуалью и в сопровождении служанки идет в собор к первой мессе.

— Каждое утро ходит к мессе? Элизабет? Вы, должно быть, ошиблись. Это определенно не она!

— Вы же готовы были принять то, что она выбрала для себя монастырь? Уверяю вас, это ваша сестра.

— Мне очень хочется вам поверить, но это совершенно на нее не похоже!

— Вполне вероятно, что вы найдете ее очень изменившейся, А теперь оставьте подзорную трубу и садитесь. Я должен зажечь свет. Моя хозяйка, насколько я успел ее изучить, сейчас пришлет к нам служанку с чаем.

Продолжая говорить, Виктор задернул портьеры, а потом с помощью уголька, взятого из камина, зажег фитиль масляной лампы. И сделал он это как раз вовремя: в дверь постучали, и на пороге появилась служанка с подносом.

— Госпожа подумала, что вы захотите…

— Отличная мысль! Поблагодарите ее от моего имени, — сказал Виктор, беря у нее из рук поднос и как можно быстрее закрывая дверь перед носом разочарованной прислуги.

Артур с удовольствием выпил горячий чай. Ему казалось, что он продрог до костей. И виной тому был не ветер, гуляющий по улицам города, а холод, окутавший его сердце. Слишком сильная любовь, которую он питал к своей сводной сестре, позволяла ему предчувствовать ужасную историю. И эту историю он должен принять, как настоящий мужчина.

— Хорошо! — вздохнул он, ставя чашку. — Теперь вы расскажете мне, почему моя сестра попала в тюрьму?

— Да. И думаю, что ваш отец одобрил бы то, что я ввожу вас в курс дела, пусть даже он и не счел нужным сделать это сам. Ситуация, которую вы создали, обязывает меня все вам рассказать.

— Зачем все эти разглагольствования, сударь? Переходите к делу!

— Чтобы вы поняли, мне придется вернуться на много лет назад. Мне кажется, что в ту пору вы еще не жили в доме вашего отца. Вы слышали о мальчике, который зимой 1794 года провел несколько недель в вашем поместье?

— Да, я знаю это от моего брата Адама. Он тогда был совсем малышом, но помнит об этом. Я расспрашивал Элизабет об этом мальчике. И она ответила мне, что он доводился родственником нашему старому другу. Они оба отправлялись в эмиграцию. Мальчик недавно потерял своих родителей, они погибли на эшафоте. Кроме этого старого друга, которого я никогда не встречал, у него никого больше не было. Потом они оба уехали. Но поскольку Элизабет явно не придавала этому большого значения, я об этом быстро забыл. Печальная история, каких было много в ту страшную пору…

— Но ваша сестра так и не смогла забыть того мальчика. Они сразу подружились. Она сильно грустила, когда он уехал из «Тринадцати ветров» и больше туда не вернулся.

— Так вот почему Элизабет не хотела об этом говорить? Потому что ей было больно?

— Нет. Потому что речь шла о государственной тайне. Этим маленьким мальчиком был король Людовик XVII, тот, кого называли «ребенком Тампля», которого верные королю люди вырвали из тюрьмы. Вы отлично понимаете, что любое неосторожное слово могло иметь для вашей семьи самые трагические последствия.

— Я понимаю, но неужели вы пытаетесь мне сказать, что эта старая история имеет отношение к жизни моей сестры? Она получила от него вести?

— Я расскажу вам то, что мне известно, и о том, как я познакомился с вашей сестрой и вашим отцом.

И Виктор рассказал то немногое о внезапном бегстве Элизабет, что доверил ему Гийом, а потом поведал мальчику о парижских событиях и о путешествии в Байе. Артур слушал его очень внимательно, ни разу не позволив себе перебить Гимара. Но когда барон-полицейский закончил свое повествование, он увидел, как слеза покатилась по его щеке. Лицо Артура стало печальным.

— Замужем! — прошептал он с разрывающей сердце горечью. И Виктор даже пожалел о том, что ничего не утаил от Артура (а можно ли было поступить иначе?). — Она последовала за этим мужчиной, явившимся неизвестно откуда, и вышла за него замуж!

Подросток едва не назвал избранника сестры бродягой!

— Я знаю, — мягко сказал Гимар, — что вы воспитывались в Англии. Но это не дает вам право с таким пренебрежением говорить о наследнике французской короны. Принц женился на вашей сестре не под вымышленным именем, а под своим собственным. Перед Богом она теперь герцогиня Нормандская и могла бы стать королевой Франции, если ее супруг вернет себе трон… Отсюда и ежедневные походы к мессе: это традиция, которую она должна соблюдать.

— Только не говорите мне, что вы и мой отец, серьезные люди, верите в эту сказку! Как только этот вор станет королем, он поспешит аннулировать брак, который станет для него помехой! У Пап всегда наготове индульгенции для коронованных особ!

— Не всегда. Если вы знакомы с историей Англии, вспомните Генриха VIII. Он дошел до раскола, чтобы жениться на женщине, которую любил.

— А после этого поспешил отрубить ей голову! — парировал Артур, прекрасно знавший эту историю. — Не такой судьбы желал бы я для своей сестры.

Он неожиданно поднялся и добавил:

— Благодарю вас, барон, за то, что вы мне все это рассказали! А теперь я, с вашего позволения, откланяюсь!

— Позвольте спросить вас, что вы намерены предпринять? — поинтересовался Гимар, которому не понравился боевой огонек, загоревшийся в глазах его собеседника. — Лучше всего, как мне кажется, будет хорошенько выспаться и утром отправиться домой… Буду счастлив пригласить вас разделить со мной трапезу, — произнес он с любезной улыбкой.

Но лицо Артура осталось бесстрастным.

— Я не отказываюсь ни от одного, ни от другого, — ответил он, — но прежде я хочу увидеть мою сестру, поговорить с ней. Поэтому я собираюсь пересечь улицу и войти в дом напротив. Если эта дама де Вобадон из Валони, она знает мое имя. Хочу сразу предупредить вас, что ни при каких обстоятельствах я не откажусь от своих намерений. Единственное, что я готов пообещать вам, это не говорить о вас.

— Я как раз хотел просить вас об этом, — с гримасой сказал Гимар, наполовину встревоженный, наполовину удивленный.

В конце концов, такой неожиданный визит мог оказаться интересным. И все же он на мгновение удержал Артура перед тем, как дать ему уйти.

— На что вы надеетесь?

— На то, что она вернется домой! Она вполне может дожидаться своего коронования в нашем доме, а не у чужой женщины. С моей точки зрения, это будет намного приличнее.

Гимар мысленно зааплодировал ему. У парня хватало и смелости, и решительности. У него было мало шансов на успех, но полицейский не хотел говорить ему об этом.

Укрывшись за задернутыми портьерами, Виктор увидел, как Артур пересек улицу, пренебрег большими въездными воротами и остановился у низкой и узкой двери, ведущей непосредственно в крыло дома. Подросток постучал в дверь бронзовым молотком. Спустя несколько мгновений на пороге появилась служанка со свечой в руке. Они обменялись несколькими словами, потом служанка пропустила его внутрь, сделав реверанс. Дверь за ними закрылась.

* * *

Оставив подсвечник с огарком свечи на консоли у зеркала, украшавшего вестибюль, субретка — у нее была ее грация и повадки! — попросила Артура немного подождать и скрылась за дверью освещенной комнаты. До него донесся звук разговора, потом девушка вернулась.

— Прошу вас следовать за мной! — сказала она.

Артур вошел в маленькую гостиную с серыми панелями на стенах, украшенными тонким золотым узором. Ему показалось, что от молодой женщины, сидевшей там на стульчике у камина с книгой на коленях, исходит настоящее сияние. Ее пышная рыжая шевелюра буквально пылала вокруг очень бледного лица, оживляли которое потрясающие черные глаза. И это с лихвой компенсировало общую неправильность черт. Эта женщина не была красивой, но в ней была бездна очарования. Артур смог в этом убедиться, когда она ему улыбнулась.

— Мне сказали, что вы сын господина Гийома Тремэна. Это так?

— В самом деле, сударыня, и я прошу у вас прощения за то, что пришел к вам, не испросив на то позволения. Но речь идет о чрезвычайно важной новости, которую я должен сообщить моей сестре Элизабет. Для этого я проделал долгий путь…

Прекрасные черные глаза сощурились так, что остались лишь блестящие полоски.

— Почему вы решили, что ваша сестра у меня? — спросила госпожа де Вобадон.

— Неважно, сударыня. Я просто это знаю, — спокойно сказал Артур.

— Вам известно что-то еще?

— Да, сударыня… Но я прошу вас, будьте милосердны и не считайте меня легкомысленным или любопытным. У нас, в доме «Тринадцать ветров», произошло событие огромной важности. Моя сестра будет очень сердита, если не узнает об этом.

— В самом деле? Сколько вам лет?

— Мой возраст не играет никакой роли, сударыня. Меня зовут Артур, и я один из сыновей Гийома Тремэна.

— Это очевидно! Вы удивительно на него похожи… даже в манере поведения. Отчего же он не приехал сам?

— Отец не мог этого сделать. Не всегда можно поступать так, как тебе хочется. И потом, я полагаю, что он мне вполне доверяет.

Ему не пришлось дольше убеждать госпожу де Вобадон. Дверь, скрытая среди резных деревянных панелей, распахнулась. В гостиную вошла Элизабет, за которой следовала пожилая женщина, которая своей манерой держаться напоминала испанскую дуэнью.

— Артур! — с радостью, от которой у нее задрожал голос, воскликнула Элизабет. — Это действительно ты? Я заметила тебя в окно. Я не была уверена, что узнала тебя, но когда Амелия назвала твое имя… Господи, какое счастье!

Она бросилась в его объятия с прежним пылом, и сердце Артура растаяло. Было так приятно поцеловать ее, вдохнуть знакомый свежий аромат волос, увидеть сияющее лицо! Но все же он с нежностью слегка отодвинул сестру от себя, чтобы получше рассмотреть, удивляясь тому, что она одновременно так похожа на себя прежнюю и так изменилась! И перемены были в меньшей степени связаны с ее строгим платьем из черного шелка, которое слегка оживляли манишка и манжеты из белого муслина, чем с ее манерой держать себя, поднимать гордую голову, увенчанную короной золотых волос… Элизабет тоже внимательно рассматривала брата, а потом вдруг рассмеялась:

— Как же ты вырос за несколько месяцев! Теперь ты точно стал выше меня ростом. Адам тоже вырос?

— Нет. Я выгляжу старше, чем он. Думаю, во всех отношениях.

— В самом деле! У тебя ужасный голос! Он ломается?

Элизабет увлекла его к маленькому канапе с обивкой в цветочек. Одновременно она посмотрела на госпожу де Вобадон и другую женщину.

— Мы оставляем вас, мадам! — произнесла первая. — Полагаю, вам надо поговорить.

Сестра Артура улыбкой выразила свое согласие. И тут произошло то, что поразило подростка: прежде чем выйти, обе женщины присели в быстром реверансе. Но Элизабет не дала ему времени удивляться.

— Расскажи мне, как ты здесь оказался.

— Я приехал верхом, разумеется. Вчера утром я взял Роллона. Здесь я остановился в гостинице «Золотой лев». Должен сразу тебе сказать: я уехал без разрешения. Отцу ничего не известно об этой… экспедиции. Но я должен был приехать. То, что я скажу, очень важно!

Элизабет радостно рассмеялась, как смеются девушки в шестнадцать лет.

— Иначе и быть не может, если ты так рисковал! Ты хотя бы представляешь, что тебя ожидает по возвращении?

— Догадываюсь, хотя отец никогда меня и пальцем не тронул. Пусть он нещадно меня бьет, я все равно буду доволен тем, что приехал сюда. Я должен был приехать и сказать тебе: он никогда не женится на Лорне! Никогда, ты слышишь?

— Почему? Она потеряла ребенка?

— Лучше! Лорна никогда не была беременна. Возможно, она в это искренне верила, потому что доктор Анбрюн говорил об истерической беременности. Но в «Тринадцати ветрах» никакой младенец не родится. И как только Лорна поправится, отец устроит так, чтобы она уехала.

— Когда поправится? Значит, она больна?

— Вероятно, даже достаточно серьезно.

Артур коротко рассказал о последних событиях дома и закончил так:

— Поэтому я и приехал. Я хочу забрать тебя с собой. Я мечтаю о том, чтобы ты была дома на Рождество! Вспомни о том, что говорил отец. Мы вместе — листок клевера, а он его основание. Если оторвать одну часть листа, остальные долго не проживут.

— Неужели ты считаешь, что я об этом не думаю? Но, Артур, я не могу нарушить свое слово. Я сказала, что не буду жить в доме «Тринадцать ветров», пока Лорна находится там. Ты можешь счесть меня непреклонной, но Лорна твоя сестра, как и я… Полагаю, тебе придется запастись терпением. Я не смогу провести с вами Рождество. Во всяком случае, в этом году.

— Почему бы тебе не сказать мне правду? Ведь ты не вернешься, даже если Лорна уедет, так? Это из-за твоего мужа? Мы теперь тебя недостойны?

В хриплом голосе Артура прозвучала такая горечь, что молодая женщина перестала сдерживать свою нежность. Протянув к нему руки, она привлекла брата к себе.

— И ты уже об этом знаешь? Ну какой же ты глупый! Как ты мог подумать, что я не стану вас больше любить, тебя, отца, Адама и всех остальных? Я бы отдала свою руку за возможность вернуться к вам. Но ты должен понимать, что есть долг, который необходимо исполнять.

С внезапной яростью Артур высвободился из нежных объятий сестры.

— Ты говоришь о долге, но думаешь о любви! Ты его любишь, этого… этого…

— Не подбирай оскорбления, о которых ты потом пожалеешь. Разумеется, я его люблю. Иначе к чему все эти месяцы скитаний, которые, впрочем, далеки от завершения? Но ты даже не представляешь, насколько я рада твоему сегодняшнему появлению.

— Почему сегодняшнему?

Элизабет поднялась с канапе и, скрестив на груди руки, сделала несколько шагов по комнате, опустив голову, словно подбирала подходящие слова, которые не слишком больно ранят брата.

— Потому что… я пообещала отцу, что предупрежу его, как только соберусь покинуть Байе. Ты скажешь ему об этом вместо меня: слова всегда менее опасны, чем письма.

— Ты собираешься уехать?

— Мы собираемся уехать… И это «мы» я употребила не как августейшая особа. Поверь мне, речь идет о нас обоих, — добавила Элизабет с полуулыбкой.

— Это значит, что он здесь? Твой… муж?

— Нет. Пока нет. Он навещал меня месяц назад после того, как три раза чудом избежал ареста. Поэтому он уехал в Нормандию, пытается собрать своих сторонников. Я полагаю, что это оказалось намного труднее, чем ему обещали. Есть те, кто считают его умершим в Тампле, те, кто устали от сражений, и те, кто не уверены в его королевском происхождении и из трусости повторяют клеветнические слова графа Прованского о том, что он — сын Ферзена… Эти хуже всего! Это ему вынести труднее всего, эти слова причиняют ему самую большую боль. В последний раз, когда я его видела, он был уставшим, обескураженным… Я знаю, что он скоро вернется, и делает это для того, чтобы отправиться в Англию к тем людям, которые помогли ему перебраться во Францию, и там ждать более благоприятных обстоятельств.

— Что ты называешь благоприятными обстоятельствами? Смерть Бонапарта? Он достаточно молод.

— Но его окружает столько врагов! Возможно, звезда Луи Шарля засияет чуть позже.

Раздался стук дверного молотка, потом послышались быстрые шаги камеристки. Элизабет мгновенно насторожилась, но почти сразу же появилась госпожа де Вобадон.

— У нас есть новости, мадам! Позволено ли мне будет предложить вашему гостю покинуть вас?

Артур мгновенно вскочил и с вызовом посмотрел на молодую женщину.

— Я не хочу вам докучать… Но я вернусь завтра!

— Нет! — с живостью воскликнула Элизабет. — Подожди, пока я сама позову тебя! Я пришлю записку в гостиницу «Золотой лев»…

Она торопливо поцеловала брата и подтолкнула его к двери. Хозяйка дома пришла ей на помощь.

— Я провожу вас, — сказала она подростку, ласково глядя на него. — Отдыхайте, мы о вас не забудем!

Артур оказался на улице с такой быстротой, что у него даже не осталось времени осмотреться. На город опустилась ночь, улица была темной, едва освещенной узкими полосками света, падавшими из окон или пробивающимися в дверные щели. Артур задумался. Что же делать дальше? Вернуться в дом к Гимару было бы глупостью, тем более что он увидит его в гостинице. Подросток зашагал по направлению к «Золотому льву», радуясь тому, что у него будет время, чтобы обдумать, что сказать Гимару, а что нет. Он понимал, что ни в коем случае нельзя говорить о принце, о его прожектах или разочарованиях! Даже если этот человек отнял у него Элизабет, у Артура были слишком высокие понятия о чести, чтобы сдавать врага, оказавшегося в бедственном положении. В его характере все восставало против того, что он считал низостью. Подробный доклад Гимару таковой бы и оказался. В конце концов, он всего лишь полицейский… И, вполне вероятно, не слишком хороший, раз приезды и отъезды принца ускользнули от его внимания. Пусть лучше все идет своим чередом! Да и Артуру будет лучше поесть у себя в номере! Ведь он действительно очень устал. Подросток уже не чувствовал ног, он с трудом переставлял их, добираясь до гостиницы.

Войдя в «Золотой лев», Артур сообщил любезной Мадлен, что хотел бы перекусить у себя, чтобы пораньше лечь спать. Она горячо поддержала его решение, добавив, что сама принесет ему поднос с едой.

— Там хватит на двоих! — закончила она, исчезая в кухне, прежде чем мальчик успел сказать ей, что порции на одного будет вполне достаточно. Но так как спорить ему не хотелось, он оставил эту тему и поднялся к себе в номер, еле волоча ноги. Артур предвкушал, как ляжет в удобную постель.

Увы! Неожиданно перед ним возникла высокая угрожающая фигура Гийома Тремэна.

— С чего предпочитаешь начать? — прогремел отцовский голос. — С наказания или с признания?

— С признания, если вы не возражаете, — зевнул Артур, поднимая на отца измученный взгляд. — Я так хочу спать, что не сумею закончить рассказ, если вы меня сначала побьете. У вас будет для этого достаточно времени, пока я буду спать!

Гнев Гийома мгновенно утих. Он расхохотался, усадил сына на кровать, а сам сел рядом.

— Рассказывай! — коротко приказал он.

Рассказ был кратким. У Артура было только одно желание: нырнуть под пуховую перину, соблазнительную, словно малина, и мгновенно заснуть. Но судьба решила, что этот момент придется отложить. Он как раз начал раздеваться, когда раздался нервный, негромкий стук в дверь. Гийом открыл ее и увидел женщину в темном плаще с капюшоном, накинутым на голову. Та быстро переступила через порог. Увидев того, кто открыл ей дверь, она едва сумела сдержать крик радости:

— И вы здесь! Хвала Господу! Я только что говорила с вашим сыном, но вы приехали тоже, и это истинное благословение!

Тремэн склонился к руке в кружевной митенке, которую ему протянули для поцелуя.

— Госпожа де Вобадон? Истинная радость снова видеть вас, — Гийом откровенно лицемерил, потому что молодая женщина ему не нравилась.

— Прошу вас, никаких имен! Не я должна была прийти сюда. Но молодой человек уже встречался со мной, и мы подумали, что он охотнее выслушает меня, чем незнакомого человека. Нам нужно поговорить о важных делах.

Явно взволнованная, она наградила Артура, занятого завязыванием галстука, быстрой улыбкой и села на стул, предложенный ей Тремэном.

— Одну минуту! — сказал он. — Вы не знали о моем приезде и все-таки пришли поговорить о важных делах с мальчиком четырнадцати лет?

— Возраст не имеет значения! Он ведет себя, как мужчина, к тому же у меня не было выбора.

— И все-таки, отчего такая спешка? Если я не ошибаюсь, моя дочь живет у вас уже два месяца. Почему вы мне не написали?

— Никогда не знаешь, в чьи руки попадет письмо. И потом, не было никакой срочности. А сегодня мы торопимся. Ситуация, которую в начале лета у нас были все основания считать благоприятной, лишь ухудшается. Если все пойдет так же и дальше, то принц окажется в большой опасности… и мы тоже! Нужно…

— Жизнь заговорщика никогда не была праздником, — живо перебил ее Гийом. — Меня удивляет тот факт, что вы этого все еще не знаете. Я вспомнил, что во время Революции вы были очень преданы королевской семье.

— И я готова служить ей снова, но на этот раз все становится слишком сложным. Принц должен уехать.

— Ничего нового я от вас не услышал. Элизабет уже сказала об этом своему брату во время их недавнего разговора. Поверьте, я искренне опечален… Но что я могу сделать?

Молодая женщина задрожала от нетерпения, и ее черные глаза под рыжей челкой, откинутой назад капюшоном, вспыхнули.

— Вы не понимаете. Он должен уехать один! Вот почему ваш приезд — большая удача!

— Я все равно не понимаю. Это не первое расставание для моей дочери.

— Эту разлуку она не примет. Он, впрочем, тоже, но это единственный шанс выжить для них обоих.

Бросив быстрый взгляд на сына, который весь превратился в слух в тени полога кровати, Гийом сухо сказал:

— Не будете ли вы так любезны объяснить мне эту новую загадку?

— Я сделаю это охотно, но мне придется вернуться немного назад. Когда принц покинул Англию в сопровождении барона де Сент-Алина и двух других верных людей, первым официальным пунктом назначения должна была стать Валонь, где в доме мадемуазель Дотвиль, поэтессы, ему предстояло встретиться с шевалье де Брюсларом.

Госпожа де Вобадон почти шептала, и все же Гийом не устоял перед соблазном и сделал ей замечание по поводу того, что она называет имена.

— Иначе вы запутаетесь! — парировала молодая женщина. — Если вы не знаете автора «Одиночки из долины Дрома», то понятно, что вы не поймете, кто такой Брюслар.

В самом деле, кто же не знал этого человека: пылкого, непоседливого, дуэлянта и упрямца, в котором вся роялистская Нормандия видела своего самого пылкого борца? Одно только его имя приводило в трепет парижскую полицию и доводило невозмутимого Фуше до холодного пота. В то время ему было лет пятьдесят. Он был уважаемый шуан, в прошлом конфидент и лейтенант маркиза де Фротте, знаменитого руководителя нормандского восстания, попавшего в ловушку в 1800 году и расстрелянного вопреки данному слову после пародии на суд. После этой драмы Брюслар, как говорили, поклялся отомстить Бонапарту за смерть своего друга. Он вел авантюрную, сумасшедшую, безрассудную и даже героическую жизнь странствующих рыцарей прошлых веков, постоянно менял убежища, поэтому казалось, что он вездесущ.

Этой свободой передвижения шевалье был в первую очередь обязан силе личного обаяния, благодаря которой у него было множество любовниц… и столько же укрытий: около Кана у Розы Банвиль, по прозвищу Жанна д’Арк; у мадемуазель Дотвиль в Валони, у госпожи де Талейвод в Байе… И у многих других, не считая его парижских подружек… и у госпожи де Вобадон собственной персоной. Шевалье Брюслар все время сидел в седле, сражался, скрывался или появлялся в том месте, где его менее всего ждали, всегда вооруженный, как линейный корабль, но неизменно веселый. У него было все, чтобы водить за нос самых опытных полицейских ищеек. Но убийство в чистом виде внушало ему отвращение. Он мечтал похитить Первого консула и заставить его драться с ним на дуэли. Убийство тирана — не для шевалье де Брюслара! Честный, но беспощадный бой!

Так вот именно к этому Брюслару, чье имя звучало как выстрел, английский кабинет отправил герцога Нормандского, потому что шевалье вполне был способен организовать отличный заговор. Заговор Брюслара должен был развиваться одновременно с заговором Кадудаля,[18] чтобы вдвое увеличить шансы покончить с Первым консулом и ввергнуть Францию в хаос. Вот только когда принц приехал в Валонь, Брюслара он там не нашел. Тот уехал двумя днями раньше, и, разумеется, никто не знал, где он и что с ним.

— Почему, говоря об этом человеке, вы употребили выражение «первое официальное место назначения»? — прервал повествование Гийом.

— Потому что принц думал о другом. И своими мыслями он не посчитал нужным поделиться со своими британскими покровителями. Он вспомнил, что Валонь находится недалеко от «Тринадцати ветров». Поэтому, прежде чем пуститься в авантюру, он хотел снова увидеть Элизабет, воспоминания о которой были для него дороги, как никогда раньше. По воле судьбы они встретились в той самой бухте, где принц должен был сойти на берег. Вы знаете, что произошло дальше: любовь победила все остальное. Но так как они взяли с собой вашу дочь, о которой прежде речь вообще не шла, Сент-Алин, хорошо знавший местность, решил, что они высадятся на берег в другом месте, чтобы запутать следы. Не могу вам сказать, где они, наконец, покинули корабль, но на это ушло время, и Брюслар уехал. В надежде, что они его догонят, мадемуазель Дотвиль, полагая, что шевалье, возможно, отправился на острова Сен-Маркуф, где он с удовольствием проводил время, отправила принца и его спутников к одному из наших во Вьервиль. Там была и я. Именно там они совершили это безумие, поженились…

— В этой оценке я с вами согласен, но ваше отношение меня удивляет. Разве вы не были свидетельницей на венчании?

— Была. Нас было четверо, мы были одновременно встревожены и покорены их сияющей любовью. Такую любовь мечтает встретить каждая женщина. Брюслар, возможно, нашел бы слова, чтобы переубедить принца или хотя бы отложить бракосочетание. Но его не было ни на островах, ни в Байе, ни в Кане. Предполагали, что он в Париже. Так как принц желал как можно скорее встретиться с надежными людьми из числа тех, кого ему назвали, то ему не терпелось тоже туда отправиться. Часть из того, что произошло потом, вы знаете.

— Я довез мою дочь почти до самого Байе. Но что случилось с ним?

— Эта история займет слишком много времени. И потом, Сент-Алин, который хранит тайны не хуже сейфа, не все мне рассказал. Полагаю, неприятностей было много. Принц вернулся в Нормандию, чтобы собрать максимальное число сторонников.

— Он в конце концов встретился с вашим Брюсларом?

— Брюслар — не мой! — с достаточно грустной улыбкой ответила госпожа де Вобадон. — Нас, тех, кто делит его между собой, слишком много. Но отвечу на ваш вопрос. Да, встреча состоялась. К несчастью, это было в Париже и в мало подходящем для этого месте, у госпожи д’Анжу, еще одной подружки шевалье, но кроме этого, она еще и агент принцев Артуа и графа Прованского. Брюслар, по наущению этой женщины, поставил под сомнение «качество» нашего юного герцога. Впрочем, у него есть оправдания. Его покойный друг Фротте, который был связан с миссис Аткинс, столько сделавшей для королевской семьи и финансировавшей бегство Людовика XVII, умер в убеждении, что побег все-таки не состоялся. И потом женитьба принца на вашей дочери произвела на шевалье пренеприятное впечатление. Тот факт, что сын Людовика XVI начал свое возвращение с мезальянса, показался ему совершенно неразумным… или совершенно естественным для самозванца. Но Сент-Алин и природное благородство принца сумели поколебать его недоверие. Тогда шевалье отправился в Англию, чтобы получить сведения там. Он только что вернулся.

— И что же дальше?

— Теперь шевалье верит в королевское происхождение принца. Вот только при нынешнем повороте событий в Лондоне хотят, чтобы Луи Шарль вернулся, но один! Если он привезет с собой Элизабет, я боюсь, что долго она не проживет.

— У этих бешеных английских псов есть какие-нибудь претензии к моей дочери? — прорычал Тремэн, в котором проснулась застарелая ненависть к англичанам, жившая в нем со времен осады Квебека.

— Нет, но она окажется весьма некстати. Если вы хотите все знать, то там есть одна молодая леди… королевской крови, впрочем, которая испытывает к принцу истинную страсть. Если он и получил помощь, то только благодаря ей. Вполне возможно, что она будет соперницей его нынешней супруге. В лучшем случае она исчезнет в хорошо спрятанной тюрьме.

— И зная об этом, этот мальчишка осмелился подвергать мою дочь такой опасности? Он просто чудовище!

— Нет… Это ребенок, унаследовавший от матери невероятную гордость. Рожденный у трона, он считает, что обладает всеми правами на него. Добавлю, что он надеялся никогда больше не ступать на английскую землю. Вполне вероятно, что принц воспротивится, когда ему скажут о необходимости возвращения. Но если он хочет сохранить свой шанс, ему необходимо туда вернуться.

— В таком случае мне кажется, что все просто. Вы забираете вашего принца и оставляете мне Элизабет! Именно этого, как я понимаю, вы от меня и ждете?

— Вы правы, но мы не можем действовать напролом. Брюслар — и я полагаю, что он прав, — предлагает следующее. Ближайшей ночью следует отправить нашу юную чету на один из соседних пляжей под предлогом того, что их переправят на острова Сен-Маркуф, чтобы там они могли сесть на голландское каперное[19] судно. Здесь ходят слухи, что за работу принялись шпионы Фуше… Как только они выйдут в море, на их судно нападут, принца похитят, переправят на английский фрегат, который будет ждать их появления под прикрытием островов. Останется лишь вернуть Элизабет на берег. Зная о том, что ее брат в Байе, она не удивится появлению отца… И я искренне надеюсь, что со временем она забудет Луи Шарля.

— Как у вас все легко получается! — возмущенно воскликнул Артур. — А вы, сударыня, не забыли о том, что они муж и жена перед Богом и что где-то должны сохраниться свидетельства их брака?

— Разумеется, они есть. В приходских книгах Вьервиля есть запись об этом, у каждого из супругов есть свое свидетельство. Но с точки зрения политики, это всего лишь ни к чему не обязывающие клочки бумаги.

— В глазах всех наших и моей сестры это совсем не так!

— Я знаю, и поверьте мне, я сама очень ее люблю. Именно поэтому я надеюсь, что она окажется достаточно благоразумной и сумеет позже принять развод. Время может стать ее союзником: Элизабет так молода! Она полюбит снова, даже если сейчас она в это не верит. И пока — благодарение Господу! — Элизабет не ждет ребенка. Это было бы настоящим несчастьем. А теперь давайте попытаемся договориться. У меня мало времени.

Визит молодой женщины все же затянулся. Оба Тремэна были рады забрать Элизабет, хотя они и упрекали себя за это. Они отлично знали, что вдали от своего мужа та, которая была им бесконечно дорога, будет несчастна! Мысль о ее страданиях причиняла им боль. Тем более что старая проблема — Лорна — оставалась, поэтому невозможно было привезти Элизабет в дом «Тринадцать ветров».

Когда гостья наконец ушла, Артур высказал свою точку зрения:

— Когда мы вернемся, может быть, будет лучше оставить Элизабет у мадемуазель Анн-Мари? Хотя бы на несколько дней. За это время надо будет дать понять Лорне, что она не может более у нас оставаться. И твердо стоять на своем. Если нам немного повезет, один из ваших бригов сумеет переправить ее в Англию.

— Не считая того, что Ла-Манш зимой редко бывает приветливым, существует опасность подставить ее под огонь английских пушек.

Артура вновь охватили подозрения, и он топнул ногой.

— Отец! Я в конце концов поверю, что вы хотите ее оставить! Если вы ее любите…

— Я не люблю ее, и не стоит снова возвращаться к этой теме. Просто ты не знаешь о том, что произошло утром между Лорной и доктором Анбрюном после твоего тайного отъезда. Сцена вышла ужасная! Лорна убеждена в том, что родила ребенка, пока находилась без сознания. Она обвиняет нас в том, что мы его украли… или того хуже, убили!

— Она лишилась рассудка!

— Пока нет, но это вполне может произойти. Лорна все время требует принести ее ребенка… и требует, чтобы я на ней женился! Ты же видишь, что мы с ней никак не можем закончить!

— Господи милосердный! — простонал Артур. — Только этого нам и не хватало! Я сам с ней поговорю. Я расскажу ей, что произошло. Она всегда мне доверяла.

— Сейчас все изменилось, можешь не сомневаться. Лорна считает себя жертвой всеобщего заговора.

Подросток на мгновение задумался, потом произнес:

— Забудем о Лорне, отец! У нас достаточно проблем с тем, что нас ожидает здесь. Кстати, что мы станем делать с господином Гимаром? Мы сообщим ему о предстоящем отъезде?

— Определенно нет! Он любит твою сестру — если ты этого не знал, я тебе об этом говорю! — но ему очень хочется арестовать человека, который может стать препятствием на пути его идола, Первого консула. Пусть даже Гимар утверждает обратное. Если бы он знал, что Брюслар в Байе, его ничто бы не удержало, потому что Виктор — полицейский в душе. Поверь мне: лучше не играть с огнем.

— Но мы же должны ему хоть что-то сказать!

— Разумеется. Мы с ним встретимся перед отъездом из города. Наша версия будет такой: я приехал за тобой, несмотря на то, что дома меня ждет неотложное дело, которое срочно требует моего присутствия. И мы тотчас же уедем!

— Вы полагаете, что он в это поверит?

— Отчего же нет? Знаешь ли, иногда я могу быть убедительным. Мы проверим это прямо сейчас! Я спущусь поужинать, а тебе еду принесут сюда. Если Гимар там, я приглашу его к столу и поговорю с ним. А тебе после ужина необходимо лечь спать.

Ласково потрепав сына по волосам, Гийом быстрым взглядом оглядел свою одежду, вымыл руки и вышел из номера, моля Господа о том, чтобы Виктор Гимар не встретился с госпожой де Вобадон.

Глава IX

Парус над морем

На другой день оба Тремэна уезжали из Байе, заставив глубоко сожалеть об этом Мадлен Ле Прово, которая от всей души надеялась задержать подольше в своей гостинице этих двух господ, столь не похожих на тех людей, с которыми она встречалась обычно. У нее было доброе сердце, и она очень сочувствовала юному Артуру, чье печальное лицо и устремленный в землю взгляд позволяли догадаться, что отец обошелся с ним довольно круто. По суровому виду последнего было ясно, что он намерен отбить у своего отпрыска вкус к подобным авантюрам. Но так как Мадлен верила в историю любви, рассказанную ей Гимаром, она все же нашла в себе смелость прошептать Гийому, пока тот оплачивал общий с сыном счет:

— Смею ли я надеяться, сударь, что вы не будете слишком строги с этим очаровательным молодым человеком? Моя покойная мать — да хранит Господь ее душу! — любила говорить, что у сердца свои резоны, которые разуму недоступны.

Если Тремэн-старший и удивился тому, что пышнотелая хозяйка гостиницы цитирует Паскаля, то и виду не подал, а ограничился тем, что коснулся быстрым поцелуем ее пухленькой ручки и улыбнулся так, что в сердце Мадлен снова вспыхнуло сожаление:

— Раз вы выступаете в его защиту, прекрасная дама, наказание не будет слишком жестким. Этому мерзавцу повезло.

Присоединившись к сыну Гийом поздравил его с тем, что тот обладает неплохим актерским талантом.

— Наша хозяйка уверена, что я тебя хорошенько побил. Она попросила меня быть к тебе милосердным.

— Очень мило с ее стороны, но я ничего не изображал, отец. Честно говоря, я так встревожен, что мне даже нехорошо. План этой госпожи де Вобадон абсолютно не внушает мне доверия. И потом, ночью ветер только усилился. Море наверняка штормит, а Элизабет придется подняться на борт корабля, пусть даже потом она вернется на берег…

Действительно, казалось, что ветер дует со всех сторон, обрушиваясь на деревья и заставляя их гнуться под мрачным, покрытым тучами небом. Но сильные порывы были кратковременными. Ветер налетал с той или другой стороны, пригибая к земле все растения, встречающиеся на его пути, а потом снова успокаивался.

— Полагаешь, я об этом не думаю? — проворчал Гийом, удерживая шляпу рукой. — Священник, с которым им предстоит выйти в море, судя во всему, лучший моряк на всем побережье. Это значит, что он, без сомнения, ценит человеческую жизнь. В любом случае мы будем у него раньше, чем они, и клянусь тебе, мы внимательно за всем проследим.

Чтобы не слишком утомлять лошадей, оба всадника пустили их легким галопом. Роллон был менее быстрым, чем великолепный Сахиб, и более тяжелым, поэтому его вес позволял ему лучше сопротивляться ветру. Дорога, которая вела к берегу с высокими дюнами, поросшими травой, оказалась ухабистой и достаточно трудной. Им потребовалось более двух часов, чтобы добраться до Вьервиля, рыбацкой деревушки на берегу длинной песчаной косы. На въезде в нее стоял замок. Он вместе с квадратной башней романской церкви возвышался над кучкой хижин. Строения словно сгорбились под потоками ливня, который оставил после себя ветер. Море было серым, с барашками желтоватой пены, но не таким бурным, как опасались отец и сын Тремэны. И это их немного успокоило.

Им не составило никакого труда найти дом священника. Он был лишь ненамного больше остальных, но его камни оказались лучше обтесаны, а крыша была покрыта шифером. Его дополнял окруженный оградой участок с небольшими служебными помещениями. Возможно, виной тому была погода, но нигде не было видно ни души. Под дождем это место выглядело печальным и заброшенным. Казалось, что это и есть край света.

Привязав коней под прикрытием контрфорса церкви, Гийом с сыном подошли к узкой и высокой двери с крестом и постучали. Им открыл священник в сутане, надетой на мускулистые плечи, которой на вид было несколько веков, столько на ней было разнообразных пятен. Это и был аббат Николя, кюре из Вьервиля, тот самый, который 8 июля повенчал Элизабет и принца. Странный это был персонаж.

В этих краях его благотворительная деятельность вошла в поговорку, но кюре не просто пытался помочь нуждающимся. Бесконечная щедрость аббата маскировала его оккультную и политическую деятельность, которые состояли в удивительной гармонии с его убеждениями. Он был самый отважный и самый выносливый из роялистских курьеров.

Закаленный морской волк никого не боялся, был смелым и энергичным. Примерно три раза в неделю кюре, отслужив мессу и прочитав требник, в любую погоду в одиночку на своей лодке отправлялся на острова Сен-Маркуф, возвращенные Франции, но практически безлюдные. Английские корабли все время проходили мимо их берегов. Именно там происходил обмен письмами и посылками, которые храбрый священник привозил жителям Байе. Свои поездки на острова он оправдывал визитами к своему старому другу, госпоже Амфри. Он исповедовал ее много лет. И это совершенно не шокировало священнослужителей из прихода Сен-Патрис. Госпожа Амфри была одной из самых активных роялисток этих мест. У нее хранились пожертвования, которые присылали отправившиеся в Англию в эмиграцию роялисты, и она же занималась их корреспонденцией. Как и аббата Николя, госпожу Амфри очень взволновало возвращение странствующего короля. Она не сомневалась в том, что он именно тот, за кого себя выдает, но это ее тревожило. Хотя эта дама и была умиленной свидетельницей на венчании, это не означало, что она его одобрила.

Увидев на своем пороге совершенно незнакомых ему людей, аббат Николя нахмурился, но выражение его лица мгновенно изменилось, как только он услышал слова старшего из незваных гостей.

— Я Гийом Тремэн, — сказал мужчина, — отец той самой юной Элизабет, которую вы венчали 8 июля. А это мой сын Артур.

— Вы несколько опоздали на церемонию, но я все-таки рад видеть вас, сударь… Если только вы не намерены оспорить брак!

— Ни в коем случае! Я слишком люблю мою дочь, чтобы делать ее несчастной. Мы прибыли сюда, чтобы исполнить одну весьма деликатную миссию. Госпожа де Вобадон, с которой мы встречались вчера, уверила нас, что вы все поймете. Вы позволите нам войти?

— Сделайте милость! Что же это я держу вас на сквозняке! Устраивайтесь у огня и чувствуйте себя как дома.

Более нищенскую обстановку представить себе было трудно. А ведь через руки этого священника-моряка часто проходили огромные суммы. Но в доме были обшарпанные стены, несколько необходимых предметов мебели, не имевших никакой ценности, выложенный красной плиткой пол без ковра, окна без портьер… Но все сияло удивительной чистотой. Ощущение элегантной простоты возникало благодаря сильному огню горевшего в камине утесника и восхитительному распятию из слоновой кости — оно было по-янсенистски[20] строгим — на каменной каминной полке.

И тот же контраст был явственно заметен в самом священнике. Своим лицом с грубыми чертами, загорелым и задубевшим от непогоды, он не должен бы ничем отличаться от рыбаков этого дикого побережья, но его взгляд под седеющими длинными волосами сиял таким же чистым светом, как летнее небо. И этот взгляд сразу же внушал доверие. Поэтому Гийом, у которого не было никаких причин лукавить, рассказал кюре о событиях последних дней и о том, зачем он приехал во Вьервиль. Аббат, с которым накануне с островов Сен-Маркуф вернулся Брюслар, уже знал, что шевалье приехал за принцем и что молодую женщину ожидало жестокое разочарование. И он сам был категорически против этого.

— Человек не должен разлучать тех, кого соединил Бог, — произнес аббат Николя. — К несчастью, в политике с ее манией управлять судьбами людей нет ничего человеческого. Вопреки всякой логике этого юношу уговорили вернуться, без оружия, без военной поддержки и почти без денег, чтобы раздуть пожар в стане куда более могущественного врага. Оказалось, что юноша случайно встретил девушку, которую давно любил и которая была основной причиной его желания вновь увидеть Францию. Они оба бесконечно любят друг друга, и я не нашел в себе смелости отказать им в венчании. Это был единственный способ позволить им познать самое большое счастье с высоко поднятой головой. Пусть у этого несчастного мальчика, подвергшегося столь жестоким испытаниям судьбы и ставшего скитальцем, будет хотя бы тепло любимой женщины. И вот теперь по воле политиков он должен с ней расстаться, чтобы не вызвать неудовольствия какой-то английской титулованной дуры, которая уже видела себя в роли королевы Франции в изгнании! О, как это недостойно! Недостойно!

— Должен ли я понимать, господин аббат, что вы не одобряете моего решения принять предложение госпожи де Вобадон, которое она передала мне от имени своих друзей? — неожиданно встревожился Тремэн.

— Что вы, это не так! Вы отец, и я слишком хорошо знаю англичан, чтобы понимать, что они способны на все. Мы оба полагаем, что с этой малышкой случится несчастье, если она отправится с принцем. Именно по этой причине я собираюсь помочь вам хоть как-то залечить ее душевную боль. Но это единственная возможность ее спасти. Но все же я буду просить Господа, чтобы он позволил этим двум детям вновь когда-нибудь соединиться. Но вы, должно быть, голодны?

— Мы не хотим причинять вам беспокойство. Здесь наверняка есть гостиница…

— Да, но вы там будете слишком выделяться, как петух среди лис. У вас чересчур приметная внешность, господин Тремэн. Поэтому я оставлю вас у себя до вечера. Будет лучше, если ваш сын приведет лошадей, чтобы мы поставили их в конюшню. Она невелика, но места там хватит, так как мою лошадь вчера забрал господин де Брюслар.

Еда, состоявшая из «шербурского жира» — смеси топленого свиного сала и почечного свиного жира, долго тушенной с морковью, репой, душистыми травами, луком, бутонами гвоздики и чесноком, — сыра и свежего хлеба с румяной корочкой, была скромной, но превосходной. Оба путешественника сильно проголодались, поэтому поели с большим аппетитом. А потом, сначала переглянувшись, приняли приглашение аббата и устроились в его спальне, чтобы немного отдохнуть. В комнате камин не горел, но, завернувшись в плащи, они быстро уснули. Кюре остался в общей комнате, чтобы читать требник.

Приезд Тремэна принес ему некоторое облегчение, успокоил тревогу, мучившую его с той минуты, как Брюслар сел в его лодку. Несколькими часами раньше шевалье доставила на острова лодка с английского фрегата, бросившего якорь в тумане неподалеку от трех островков, составляющих архипелаг Сен-Маркуф. Несмотря на окружающие их скалы, достаточно крупные корабли могли без риска подойти к берегу примерно на сто пятьдесят метров. Разумеется, если их капитаны знали, где это сделать. Новости, которые привез Брюслар, священнику совершенно не понравились. Они мало чем отличались от того, что аббат Николя услышал у госпожи Амфри. Дворянство в этих местах не было уверено в законности притязаний принца и предпочитало возлагать надежды на того, кто называл себя Людовиком XVIII, то есть на графа Прованского. Аббат переживал за красивую молодую женщину, с которой принцу предстояло расстаться. Разумеется, она бы не осталась в одиночестве. Ее бы приняла госпожа де Вобадон, отвезла в Байе, где на этот раз ее судьбой занялась бы госпожа Амфри, чтобы наилучшим образом сохранить ее репутацию. Чего нельзя было сказать о репутации прекрасной Шарлотты, несмотря на всю ее преданность роялистам, — она была не из лучших. Мысль о том, что юная «герцогиня» сможет занять свое место в кругу семьи, сняла камень с души аббата Николя. Он бы, разумеется, предпочел, чтобы его лодка не стала тем местом, где совершаются плохие поступки… И потом, в море несчастья случаются быстро и неожиданно. Нет, ему решительно не нравился план шевалье де Брюслара, но как иначе помешать молодой женщине сесть на корабль вместе с мужем?

Эта же проблема мучила Гийома и Артура, пока они ждали полуночи — это был час прилива, — спрятавшись в темной спальне и ожидая, когда раздастся условленный стук в дверь священника. По мере того как назначенный час приближался, придуманный план похищения принца начал казаться им неразумным, слишком жестоким. Вдруг Гийом услышал голос сына:

— Если бы мы только смогли найти весла, мы бы взяли одну из лодок и последовали за ними. Для нас это было бы детской игрой.

Темнота скрыла улыбку Тремэна-старшего. Он всегда испытывал искреннюю радость, когда видел проявления храбрости своего сына. Он понял, что Артур готов на все и что он сам не может его разочаровать. И потом, ему все меньше нравилась роль пассивного наблюдателя.

— Возможно, это будет трудно! Но будь спокоен! Я обещаю тебе, что не позволю им увезти Элизабет. Я слишком боюсь несчастного случая!

— Вот только если вы помешаете ей уехать, она вас возненавидит.

— Лучше рискнуть, но сохранить ей жизнь.

Гийом замолчал. Сильный мужской кулак громко постучал в дверь аббата условленным стуком.

— Тихо! Они уже здесь! — прошептал тот.

Прижавшись ухом к двери, отец и сын затаили дыхание. До них доносились голоса: голос аббата и голос другого мужчины, но слов им разобрать не удавалось. Потом раздался шум шагов и стук закрывшейся двери. В то же время тонкая полоска света, которая пробивалась под дверь, потускнела: аббат, должно быть, задул свечи. Гостиную действительно освещал лишь камин, и Тремэны увидели это, когда в свою очередь выходили из дома священника.

Луна в последней четверти и без того плохо освещала берег, да еще она все время пряталась за облаками, но оба Тремэна видели в темноте, словно кошки. На некотором расстоянии они заметили группу людей, которые шли следом за кюре. Они направлялись туда, где он всегда оставлял свою лодку. Оттуда до деревни было не более сотни метров. Ничего не было слышно, кроме шума прибоя, песок заглушал шаги. И это позволило Тремэнам идти быстрее.

Вскоре они увидели, что группа состоит из пяти человек, трех мужчин и двух женщин. Одну из женщин поддерживали ее спутница и самый высокий и худой из мужчин. Это явно была Элизабет, что смутило ее отца и брата. Она была не из тех, кто нуждается в поддержке. То, что она шла под руку с мужем, было совершенно естественным, но почему госпожа де Вобадон — а это была именно она! — служила ей опорой с другой стороны? Гийом чуть не ахнул: Элизабет только что споткнулась. Она бы упала, если бы ее не поддержали спутники. Беспокойство тут же сменилось тревогой, которую Артур почти сразу же облек в слова.

— Неужели они ее чем-то напоили, чтобы усыпить ее бдительность? — прошептал подросток. — Вчера, когда я ее видел, она отлично себя чувствовала.

— Если они это сделали…

Группа уже спускалась к скалам, которые образовывали маленькую бухту. Аббат сказал Тремэнам, что уже поставил лодку носом в открытое море около больших камней, служивших дебаркадером. Стало по-настоящему холодно, и, хотя была только середина декабря, в воздухе над темной водой запорхали снежинки.

— Еще и снег в придачу! — сквозь зубы процедил Гийом. — Только этого нам и не хватало.

Они с сыном прижались к скалам, чтобы подойти ближе. У них должна была быть возможность вмешаться и — главное — слышать то, о чем говорили эти люди.

Вокруг было настолько пустынно, что шептаться не было необходимости.

— Странно! — выдохнул Артур. — Такое впечатление, что они кого-то или чего-то ждут.

— Скорее кого-то. Я не вижу Сент-Алина, — ответил Гийом, который хорошо различал стоящих на берегу людей, благодаря вышедшей из-за тучи ущербной луне. — Высокий молодой человек, на которого опирается Элизабет, это и есть принц.

— Я бы и сам догадался! — рявкнул в ответ его сын, находясь в ярости от того, насколько гармонично смотрелась юная чета и с какой нежностью Луи Шарль прикрывал полой своего плаща свою спутницу, чтобы еще лучше укрыть ее от ветра.

Голова Элизабет лежала на его плече, а принц прижался губами к ее лбу, не прикрытому капюшоном.

Гийом не стал пенять сыну за непочтительность. Он был занят тем, что следил за единственным незнакомым ему персонажем, бородатым мужчиной, крепко скроенным, но небольшого роста. Он нес целый арсенал пистолетов и кинжалов. Без сомнения, это и был знаменитый Брюслар. Он о чем-то говорил с аббатом, но слишком тихо, чтобы можно было разобрать слова. Они явно спорили. И вдруг Гийом услышал:

— Это безумие! Госпожа герцогиня больна! Заставляя ее сесть в лодку, вы обрекаете ее на мучения.

— Скажите лучше, что я сама себя на них обрекаю, — отрезала Элизабет. — Даже если бы я умирала, я бы последовала за моим мужем. А это всего лишь недомогание.

На этом дискуссия закончилась. По прибрежной дороге к ним подходили двое мужчин и тащили за собой третьего, который отбивался, не в силах вырваться из их рук. Пару составляли Сент-Алин и его лакей огромного роста, фигурой напоминавший шкаф. Гийом сразу же узнал третьего мужчину, потерявшего в пылу схватки накладные усы и бородку.

— Проклятье! Они схватили Виктора Гимара! Этот безумец, скорее всего, последовал за ними!

— Вы уверены, что это он? — спросил Артур.

— Абсолютно. Ты видел его с фальшивыми усами и бородой. Присмотрись получше!

— Вы не думаете, что нам бы следовало взять его с собой? В конце концов, он бы мог нам пригодиться…

— Я уже говорил тебе, почему не хочу этого. Но, тсс! Давай послушаем!

Гимара уже швырнули к ногам шевалье де Брюслара, он упал носом в песок. Его объявили шпионом.

— Он следует за нами от самого Байе, — сказал Сент-Алин, — но я предпочел довести его до этого места. В этом глухом уголке нам будет легче от него избавиться.

Несмотря на всю серьезность ситуации, полицейский попытался защитить себя:

— Вы, должно быть, сошли с ума, милейший! Разве у человека нет права поехать из Байе во Вьервиль? Дорога существует не для вас одного… Или вы все разбойники! Возьмите мой кошелек и оставьте меня в покое!

— Нам не нужны ваши деньги! Кто вы такой?

— А вам какое дело? Вас много, я совсем один. Чего вы от меня хотите?

— Правду. Почему вы следовали за нами?

— Еще раз говорю, я не следовал за вами. Но я, вероятно, напрасно теряю время, повторяя вам это.

— У вас действительно осталось совсем мало времени, поэтому поспешим! Если вы не ответите, я вас застрелю на месте.

В руке Сент-Алина блеснул пистолет, который он приставил к виску Гимара. Принц сразу же запротестовал:

— Уберите это, барон! Я никогда не допущу хладнокровного убийства человека.

— Даже приспешника Фуше? Держу пари, что он один из них! Оставить его здесь — значит рисковать слишком многим.

— Я предпочитаю рисковать! Свяжите этого человека, заткните ему рот кляпом и оставьте за какой-нибудь скалой. Не пройдет и часа, как мы окажемся вне досягаемости.

Барон насмешливо отсалютовал принцу своим оружием:

— Ваша безопасность — прежде всего! Я считаю себя ответственным за вас, и вы будете прислушиваться ко мне больше, когда мы будем далеко отсюда.

Пистолет снова превратился в угрозу. Луи Шарль уже готов был броситься на Сент-Алина, рискуя получить ранение, когда раздался холодный голос:

— Опустите пистолет, барон! Если вы выстрелите, я всажу вам пулю в голову. Будьте уверены, я стреляю метко. Вы умрете, не успев сказать «уф»!

Тремэн вышел из своего убежища за скалой и спокойно подошел к ним. В обеих руках он держал по пистолету.

— Какие предосторожности! — съехидничал Сент-Алин. — У меня всего одна голова, и вы хвалитесь своей ловкостью…

— Да, я очень ловкий, — с нажимом ответил Гийом. — Но присутствующий здесь господин де Брюслар мог бы прийти вам на помощь.

Раздался приглушенный возглас Гимара:

— Брюслар! Вы сказали Брюслар? Господь Всемогущий! А я ничего не знал! Я ведь мог избавить Первого консула от этого ядовитого фурункула!

— Остыньте, барон! — укоризненно сказал ему Гийом. — Вам повезет в следующий раз.

Пока происходил этот «обмен любезностями», Сент-Алин быстро направил свой пистолет на Гийома. Но тут вмешался принц. Бросившись вперед, он оттолкнул руку барона, и пуля ушла в море. Эхом выстрела отозвался крик обеих женщин.

— Довольно, Сент-Алин! — сурово сказал принц. — Я уже сказал вам, что не хочу, чтоб пролилась кровь. Если вы убьете моего тестя, я вам этого никогда не прощу… Сделайте так, как я вам приказал. Свяжите этого человека, и покончим с этим. Прилив не станет нас ждать.

На этот раз Луи Шарль был уверен, что его послушают, поэтому он вернулся к своей молодой жене, которую госпожа де Вобадон усадила на покрытый водорослями камень и поднесла к ее носу нюхательную соль. Элизабет почти теряла сознание. Но все же она оттолкнула флакончик с солью и протянула руку к отцу, зовя его.

— Отец! — пролепетала она. — Что вы здесь делаете? Зачем вы приехали? Артур не сказал мне…

— Я не знал, что отец сразу же поехал следом за мной, — отозвался подросток. Он тоже был вооружен и не сводил глаз с Сент-Алина и Брюслара. — Когда вчера вечером я вернулся в свой номер, он уже ждал меня там.

Решительность сына позволила Тремэну опустить пистолеты и подойти к дочери.

— Вчера я приехал за Артуром, но сегодня вечером я хочу увезти тебя. Ты больна, Элизабет! Ты не можешь ехать.

— Несколько часов назад ее здоровье было превосходным, и я сумею о ней позаботиться, — голос Луи Шарля звучал твердо. Он опустился на колени рядом с женой. — Ведь я обещал вам это, не так ли?

— Именно так, но вы не сможете этого сделать, потому что ваши спутники не позволят вам взять Элизабет с собой. Все спланировано заранее. Как только вы выйдете в море, вашу лодку возьмут на абордаж, вас похитят, а ее оставят на попечение аббата.

— Откуда вы это взяли? — возмутился молодой человек. — Мои друзья — люди суровые, это несомненно, но они никогда бы не стали пятнать свою честь участием в подобной комедии.

— И все-таки это правда, мой принц, — с грустью произнес аббат Николя, который закончил возиться со снастями на лодке и теперь помогал Сент-Алину связать полицейского. — Не скрою, этот обман меня тяготил. Видите ли, многие ваши сторонники не приняли ваш брак, англичане тем более его не примут. Если ваша юная герцогиня отправится с вами, вполне вероятно, что по дороге вы ее потеряете…

— И вы пошли на это? Вы, служитель Бога?

— Да, монсеньор. Потому что это была единственная возможность ее спасти.

— Полагаю, вам достаточно доказательств, — проворчал Гийом. — Вам не кажется странным, что Элизабет едва стоит на ногах? Отправляйтесь по своим делам и на этот раз позвольте мне увезти ее! Вы придете за нею позже.

— Нет, отец, умоляю вас! Не просите его меня оставить! — голос Элизабет звучал еле слышно, и это терзало сердце Гийома.

Но супруг обнял ее и сел с ней рядом.

— Я не покину вас, сердце мое. Я остаюсь с вами. Уезжайте без меня, господа! Мне не нужна Англия… да и корона тоже! Я вверяю свою жизнь господину Тремэну. Он найдет для нас в нашем прекрасном герцогстве какой-нибудь уголок, чтобы мы спокойно там жили!

— Тем более что я уже его нашел, — сказал Гийом, думая о доме каторжника. — Я подарил дочери небольшой дом, который я только что отреставрировал, и в ожидании лучшего…

Восклицание шевалье де Брюслара прервало Гийома. Шевалье уже некоторое время всматривался в море, отойдя от остальных.

— Взгляните на это! Судя по всему, эти бешеные псы англичане нам совершенно не доверяют. А ведь я дал им слово!

В самом деле, выйдя из снежного занавеса, неожиданно появилось судно под парусами. Оно двигалось совершенно спокойно, как будто собиралось бросить якорь в британском порту. Одновременно с этим из-за мыса появилась шлюпка: восемь моряков на веслах, один у руля, десяток солдат с ружьями, направленными в сторону пляжа. Плюс офицер с рупором.

— Поднимайтесь на борт, джентльмены! Мы не можем дольше задерживаться в этих водах, и я получил приказ вас доставить. Если вы передумали, сопротивляться не советую: мы откроем огонь при малейшем подозрительном жесте.

— Это называется иметь хороших друзей, — с иронией заметил Тремэн. — Что будем делать, монсеньор? Приказывайте. Мы будем защищать вас до конца, если потребуется.

— Говорите только за себя! — отряхиваясь, запротестовал Гимар, которого освободил от пут нож Артура. — У меня нет короля.

— Это означает, что вы будете помогать этим проклятым англичанам, если мы решим сопротивляться?

— Нет, конечно, но это было бы безумием. И меня бы удивило желание ваших любезных компаньонов быть убитыми. Вы только посмотрите на этого! — добавил Гимар, указывая на Сент-Алина, который уже шлепал по волнам навстречу шлюпке и советовал сидящим в ней высадиться на берег.

— Решительно, мне никогда не нравился этот человек! — прорычал Брюслар. — Хотите, чтобы я его убил, монсеньор?

— Боюсь, что это не поможет, — удрученно прошептал аббат. — Нас слишком мало…

Принц со вздохом поднялся. Его рука все еще лежала на плече жены.

— Вы правы, аббат! Никто не умрет! Король, мой отец, да хранит Господь его душу, умер потому, что отказался проливать кровь своих восставших подданных. И я хочу быть похожим на него. Если я позволю стрелять, последствия могут быть трагическими, а с нами дамы. Так как эти люди приплыли за мной, мне лучше будет последовать за ними.

— Нет! — простонала Элизабет. — Нет, я этого не хочу!

— Будьте мужественны, Элизабет, я прошу вас. Мы расстанемся с вами на некоторое время.

— Вы хотите ехать? Без меня?

— Так нужно. Вы мне слишком дороги, чтобы я рисковал вашей жизнью. Но если я останусь в живых, будьте уверены, мы обязательно встретимся. Я безмерно люблю вас, и вы об этом знаете.

Шлюпка уже ткнулась носом в берег. В свете луны сверкали высокие лакированные шапки солдат, которые бежали к ним под предводительством барона де Сент-Алина. Принц остановил их настолько королевским жестом, что они отступили.

— Я еще не закончил! Сент-Алин, когда-нибудь вы мне за это заплатите! Господин Тремэн, я доверяю вам герцогиню до той минуты, пока я не позову ее. Что же касается вас, господин кюре, благодарю вас за то, что вы сделали… и за то, что неустанно продолжаете делать. Вам, любовь моя, я говорю «до свидания»… Придет день, когда мы забудем эту дурную привычку расставаться на нормандском берегу.

Быстро нагнувшись, он опустил лицо в дрожащие руки своей молодой жены, потом вложил их в руки потрясенного Гийома.

— Идемте, господа!

Принц подошел к кромке прибоя. По приказу офицера двое солдат подняли его на руки, чтобы он не замочил ног. В это мгновение Брюслар быстро поклонился Элизабет, рыдавшей на плече отца, и его горящий взгляд встретился с глазами Тремэна.

— Я не люблю, когда мои планы нарушают, и мне нужно кое с кем посчитаться в Лондоне. Поэтому я отправляюсь с ними… В любом случае я могу понадобиться нашему юному королю.

— Теперь вы верите в его происхождение? — с сарказмом поинтересовался аббат Николя.

— Да. Он определенно сын Людовика XVI, и я заявлю об этом. Благословите его, аббат, и благословите меня тоже! Полагаю, мы будем очень нуждаться в Божьей помощи.

— Если это будет зависеть только от меня, вы ее получите. Я не ждал вашего разрешения, Брюслар, чтобы молиться!

Шевалье побежал к шлюпке, а кюре начертил в воздухе большой крест. Они увидели, как Брюслар прыгнул в шлюпку в тот момент, когда солдаты толкали ее в море. Последовал короткий приказ, весла нырнули в волны, приводя шлюпку в движение, и скоро она скрылась в ночи. Оставшиеся на берегу не сводили с нее глаз, пока она не исчезла из виду. Элизабет тихо плакала в объятиях отца. Рядом с ними стояла госпожа де Вобадон, которая более не осмеливалась утешать молодую женщину. Она лишь плотнее куталась в плащ и смотрела в пустоту. В ее глазах стояли слезы, и время от времени она рассеянно отмахивалась от редких снежинок. Стало еще холоднее.

— Надо отвести вашу дочь в мой дом, — сказал аббат Тремэну, — иначе она заболеет.

— Благодарю вас. Идем, мое дорогое дитя! Потерпи еще немного!

Но когда Гийом хотел помочь ей подняться, ноги Элизабет подкосились, и она опустилась на песок. Артур, объяснявшийся неподалеку с Гимаром, подбежал к сестре, взял ее за руку и обвиняющим взглядом посмотрел на госпожу де Вобадон.

— Она вся холодная! Что с ней сделали в вашем доме? Вчера вечером, когда я уходил, она великолепно себя чувствовала.

— Я ничего не знаю, клянусь вам! Ее здоровье было в полном порядке, когда мы садились в карету, чтобы встретиться с шевалье на дороге во Вьервиль. Нас сопровождал господин де Сент-Алин. Принц и лакей барона ушли пешком на два часа раньше нас, как обычные визитеры. Мы присоединились к ним в сельской часовне… Элизабет неожиданно захотелось спать, ее мучила тошнота.

Гимар, последовавший за Артуром, резко спросил:

— Она ела что-нибудь перед отъездом?

— Ни ей, ни мне есть не хотелось. Но мы все же слегка перекусили. На этом настоял господин де Сент-Алин, он боялся, что мы ослабеем по дороге…

— Вот оно что! Этот ваш Сент-Алин не внушает мне доверия. Он не мог что-нибудь подложить ей в еду?

— Зачем?

— Чтобы сделать расставание более легким! — рявкнул Гийом, который пытался привести дочь в чувство, слегка похлопывая ее по щекам. — Или чтобы ему было удобнее столкнуть ее в воду! Дайте же мне этот ваш флакончик с нюхательной солью!

— Мы перенесем ее в дом священника! — прервал их аббат Николя. — Я схожу за носилками. Вы пойдете со мной, — он потянул Гимара за рукав. — Не знаю, кто вы на самом деле, но на вид вы парень крепкий.

— Достаточно крепкий, чтобы донести ее самому, без чьей-либо помощи.

Виктор уже было нагнулся, чтобы подхватить Элизабет, но Гийом воспротивился этому.

— Нет. Ей как будто трудно дышать. Будет лучше отнести ее в лежачем положении. Идите быстрее!

Двое мужчин торопливо зашагали в сторону церкви и по дороге не обменялись ни словом. Но едва они переступили порог дома священника, как тот открыл шкаф, достал ружье и прицелился в изумленного Гимара.

— А теперь, мой мальчик, расскажите-ка мне, кто вы такой! Вы что-то не похожи на католика!

— Тем не менее я такой же католик, как и вы. Что заставило вас предположить обратное?

— Мелкие детали! Разумеется, господин Тремэн явно с вами знаком. Он называет вас бароном, и его сын освобождает вас, пока остальные стоят спиной. Но вас поймали на месте преступления: вы шпионили. И потом человек, назвавший шевалье де Брюслара ядовитым фурункулом и преклоняющийся перед шалопаем Буонапарте, не вызывает у меня доверия. Итак, объяснитесь!

— В чем вы упрекаете того, кого вы называете «Буонапарте»? Именно он подписал конкордат с Римом, вернул религию, священников, колокола и все остальное! Разве он не заслуживает хотя бы минимальной признательности?

— Это достойный ответ, но вы не ответили на мой вопрос. Кто вы такой? Я задаю его вам в последний раз!

— А потом выстрелите? Отлично! Стреляйте же сейчас! — ответил молодой человек, опускаясь на колени перед камином и пытаясь разжечь огонь. — Прекрасная добыча для охотника. Но если это доставит вам удовольствие… Так вот: я полицейский.

— Вы… И вы осмеливаетесь говорить об этом?

— Почему нет? Это вполне достойное занятие, и за все время моего пребывания в ваших краях я что-то не заметил, чтобы к жандармам относились, как к прокаженным. Меня зовут Виктор Гимар по имени матери и барон де Класи по имени отца. И я полицейский по призванию! Что же до моих отношений с семейством Тремэнов, то я намерен вам о них рассказать. Вам останется только проверить истинность моего рассказа у них самих.

Гимар, определенно обладавший даром коротко и внятно излагать события, очень быстро завершил свой рассказ. Пока он говорил, кюре, который уже давно отложил ружье в сторону, достал носилки, положил на них одеяло и соломенную подушку, подтолкнул юношу к выходу и вместе с ним пошел по песчаной дороге. На последних словах повествования аббат позволил себе короткий смешок:

— Влюбленный шпик! А я-то думал, что ничего нового уже не услышу! И что вы намерены предпринять теперь? Вернуться к Фуше и объяснить ему, как вы упустили Брюслара?

— Где же ваше христианское милосердие, аббат? Я никогда себе этого не прощу. Но даю вам обещание: с этой секунды я забываю о том, что его видел, и о том, что я знаю, как он попал на острова Сен-Маркуф. Даю вам слово чести! Шевалье часто бывает в Париже, так что рано или поздно я его поймаю. С вами, впрочем, я тоже не знаком!

— Пусть это не помешает вам попросить у меня стакан сидра, когда вы будете в наших краях, — неожиданно мягко сказал кюре. — Как мне кажется, вы будете иногда бывать в Сен-Ва.

— Чтобы снова ее увидеть? Да, полагаю, мне трудно будет устоять перед этим искушением. Она так изменила мою жизнь! Но, вернувшись в Париж, я первым делом постараюсь сделать так, чтобы Фуше оставил ее в покое!

Они снова прошли через деревню, где никто снова не обратил на них ни малейшего внимания. Ставни не открывались, ни один рыбак не спускался к пляжу. Гимар удивился полнейшей тишине, царившей в поселении.

— Наверное, все эти дома стоят пустые, — сделал он вывод.

— Ни в коем случае. Просто мои прихожане меня любят. Если я прошу, чтобы ночью все сидели тихо, они охотно идут мне навстречу. Правда, это бывает не слишком часто.

— Они все роялисты, я полагаю?

— У них нет никаких оснований быть кем-то другим. Революция принесла им только несчастья, и они не ждут ничего хорошего от этого корсиканца, который намерен стать узурпатором.

Удивительная местность, честное слово! Здесь, как и на сонных улочках Байе, кружащих вокруг собора, среди благочестивых людей втайне разыгрывалась драма, в которой каждый рисковал жизнью за дело короля, заранее обреченное на провал. Крестьяне попросту отказывались реально смотреть в будущее просто из-за ненависти к Первому консулу, который для них был подобием Робеспьера и его клики… Впрочем, могли ли они считать иначе, когда их пастырь, человек умный и щедрый, упрямо видел в нем воплощение Антихриста?

Спустя полчаса Элизабет пришла в себя, согретая чашкой очень горячего сидра и горячим камнем, приложенным к ступням. Она заснула в постели аббата Николя. Ее отец и брат уселись перед камином, чтобы скоротать остаток ночи. Госпожа де Вобадон и Гимар уехали обратно в Байе в карете Шарлотты, которую та оставила в наполовину одичавшем парке замка Вьервиль. Полицейский получил немалую сумму денег от Гийома и должен был вернуться днем с дорожной каретой и почтовыми лошадьми, чтобы забрать Элизабет. За это поручение Виктор взялся с энтузиазмом, потому что Гийом попросил его отложить отъезд в Париж, чтобы сопровождать их в Сен-Ва. Молодой человек даже покраснел от радости, услышав, как хозяин «Тринадцати ветров» объявил ему:

— Мы с Артуром оба приехали верхом, а мне не хочется, чтобы моя дочь оставалась одна во время путешествия. Если вы согласитесь, то Артур поедет с сестрой в карете и уступит вам своего коня. Мы будем рады, если вы погостите у нас несколько дней. Полагаю, что теперь вы заслужили право называться нашим другом!

День выдался печальным, желтовато-серым и с легким снежком, но это не имело никакого значения. Гимар все видел через призму своей радости, согретый горячими лучами своей любви.

В Байе он заехал к госпоже Вилле, чтобы забрать свой багаж. Дама перепугалась и не узнала его, потому что ее жилец лишился усиков и бородки. Он успокоил вдову нотариуса, объяснив, что неаккуратный цирюльник лишил его одного уса и части бородки, поэтому он предпочел сбрить все. И потом его невесте не нравилась растительность на лице. Она считала, что это его старит. Де Класи выглядел таким довольным, что вдова задалась вопросом, не лишился ли рассудка этот всегда серьезный литератор. Поэтому она дала себе клятву сдавать комнаты только пожилым мужчинам.

Вернувшись во Вьервиль, Виктор убедился, что Элизабет чувствует себя намного крепче. Во всяком случае физически. Ее моральное состояние оставляло желать лучшего.

— Она и двадцати слов не сказала с того времени, как проснулась, — прошептал ему Артур, почти такой же печальный, как и его сестра. — Элизабет попросила кюре ее исповедать, а после исповеди она только и делает, что плачет и молится. Это так на нее не похоже! Вы считаете, что она может стать такой же скучной, как настоящая королева?

— Элизабет не прошла церемонию коронации, поэтому королевой не является. И потом, я думаю, ей надо дать немного времени. Ее рана еще слишком свежа.

Гийом придерживался такого же мнения и обращался с дочерью с уважением и осторожностью, как с больной. Но он спешил с отъездом, чтобы до ночи добраться до Карантана, чтобы там сменить лошадей и дать молодой женщине как следует выспаться. Последняя явно не видела к этому никаких препятствий. То, что ее ожидало в последующие дни, не имело для нее почти никакого значения, потому что Луи Шарль не разделит их с ней. Уже садясь в карету, Элизабет все-таки спросила Тремэна:

— Вы скажете мне, отец, куда вы меня везете? Вам известно мое отношение к возвращению домой.

— Не стоит повторяться, Элизабет. Я не из тех, кто устраивает ловушки. Тебе следовало бы это знать. Все, хватит об этом. Как ты отнесешься к тому, чтобы провести несколько дней у Анн-Мари Леусуа?

На прекрасном печальном лице появилось выражение нежности.

— Это, несомненно, единственное место, где мне будет по-настоящему хорошо. Но вчера вечером вы говорили моему мужу о доме, который переписали на мое имя.

— Я полностью отремонтировал дом каторжника и нотариально оформил дарственную на твое имя, но при нынешнем положении дел тебе там будет слишком одиноко, слишком грустно… И я питаю искреннюю надежду вскоре вернуть тебя в дом «Тринадцать ветров».

— При нынешнем положении дел? — насмешливо повторила она его слова, и в этом на мгновение проступила прежняя Элизабет. — Не стоит обольщаться, отец! Эта Лорна вцепилась в нас, словно пиявка. Она так легко не отступит. В любом случае не мучайте себя. Луи Шарль скоро присоединится ко мне.

Со свойственной ей живостью она села в карету, устроилась рядом с Артуром и опустила стекло, чтобы попрощаться с аббатом Николя, вокруг которого на этот раз собралась почти вся деревня.

— Мы вернемся, чтобы снова увидеть вас! — крикнула она, огорчив этим Артура.

— Ты говоришь о себе во множественном числе как королева? — проворчал он. — Должен предупредить тебя прямо сейчас: даже если ты станешь королевой, ты все равно останешься для меня сестрой. И никем другим!

— Кто говорит обратное? Если я сказала «мы», то только потому, что надеюсь когда-нибудь вернуться сюда вместе с Луи Шарлем. Мне очень нравится аббат Николя, он сама доброта. И потом ведь это он нас повенчал.

Горечь пополам с печалью охватила Артура. Он начал понимать, что отныне для Элизабет главным будет только муж и все то, что так или иначе имеет к нему отношение. Почувствовав, что на глаза наворачиваются слезы, он отвернулся к окну кареты и увидел подпрыгивающий хвост и круп Роллона, который скакал рядом с кучером. Кто бы мог подумать, что еще совсем недавно он так радовался путешествию наедине с Элизабет! А теперь он испытывал отчаянное желание оказаться верхом на коне, подставить голову влажному ветру и мягко покачиваться в седле в такт движению лошади. Желание было настолько непреодолимым, что он не стал сопротивляться. Он открыл стекло, высунул голову и приказал кучеру остановиться. Одновременно остановились и оба всадника.

— Что случилось? — спросил Гийом.

— Ничего… Я просто не могу путешествовать в закрытой коробке. Я там задыхаюсь!

— Я могу занять ваше место, если хотите, — слишком поспешно предложил Гимар. — Я верну вам вашего коня.

— Нет, — торопливо вмешался Тремэн, не сводя глаз с искаженного лица сына. — Я сам с ним поменяюсь.

Суровые черты лица подростка осветились гордостью и радостью.

— Вы дадите мне Сахиба?

— Без колебаний. Разница лишь в том, что ты легче меня. Ему это наверняка понравится.

— Но вы же тоже не любите ездить в карете.

Гийом улыбнулся, переводя взгляд с Артура на Элизабет, сидевшую с закрытыми глазами. Ее даже не заинтересовала причина остановки.

— Путь не так далек. Но этого, возможно, хватило бы, чтобы превратить тебя в ипохондрика. Все, спешиваемся! — добавил он, перенося ногу через луку седла. И потом, понизив голос так, чтобы его слышал лишь Артур, он сказал:

— Пришло время нам с госпожой герцогиней поговорить по душам.

Глава X

Гибель гиацинтов

За четыре дня до Рождества мадемуазель Анн-Мари Леусуа решила, что пришло время забыть о своей природной сдержанности и вмешаться в дела других людей. И не просто каких-то людей, а тех, кого она любила, как своих детей, которых она была лишена из-за своего упорного целибата. Этот приступ необычной для нее нескромности даме пришлось приправить огромной ложью. Она объявила Элизабет, что ей необходимо съездить в Висель, чтобы навестить одну из своих старинных подруг, которая, как передал ей доктор Анбрюн, чувствовала себя неважно и желала повидать Анн-Мари.

Несколько встревоженная тем, что мадемуазель Леусуа одна отправится в такую поездку в разгар зимы, Элизабет вызвалась сопровождать ее.

— Мне ваше решение кажется неразумным! Дни сейчас короткие, а вам как-никак восемьдесят четыре года.

— Как любезно с твоей стороны напомнить мне об этом! И я не думала, то ты так плохо воспитана, моя крошка. Теперь послушай меня: возможно, мне столько лет, сколько ты говоришь, но я лично в этом не уверена, потому что я этого возраста не чувствую! Ты же останешься здесь. Пьер Анбрюн должен зайти и принести мне мазь для нашей соседки, у которой боли. У меня этой мази больше не осталось!

Как только солнце поднялось достаточно высоко, Анн-Мари впрягла своего ослика Сенфуэна в свою маленькую тележку и растворилась в легкой утренней дымке. Направилась она не в Висель, а в Варанвиль. Два лье туда и столько же обратно, такое путешествие крепкие ноги Сенфуэна легко выдержат. Тем более что ему обязательно насыплют добрую меру овса, пока его хозяйка будет говорить с баронессой.

Хотя осень принесла с собой бури и холод, погода накануне Рождества выдалась мягкой. Голубоватый воздух пах землей, опавшими листьями, дымом печей, в котором иногда чувствовался аромат испеченного хлеба: этот запах старая дева вдыхала с наслаждением. Она хорошенько укуталась в свою толстую длинную накидку из грубой шерстяной ткани, ее руки в черных шерстяных митенках спокойно держали вожжи. Анн-Мари наслаждалась этим небольшим приключением, которое она сама считала почти крестовым походом. Разве она не собиралась вновь завоевать для своих дорогих Тремэнов нечто настолько же драгоценное, как и Гроб Господень, а именно, сердце Розы де Варанвиль, которая как будто совсем от них отвернулась?

За сорок восемь часов до этого Адам, приехавший навестить свою сестру и своего старого друга мадемуазель Леусуа, поведал им, что накануне он побывал в замке. Ему хотелось узнать, приехала ли уже из Кутанса Амелия, самая юная из Варанвилей и его любимейшая подруга, которая находилась в городе несколько недель вместе со своей матерью и сестрой Викторией.

Благодарение Богу, все уже вернулись! Но радость подростка несколько омрачилась, когда выяснилось, что в замке гости: некий господин де Ламориньер и две его сестры приехали на рождественские и новогодние праздники в Варанвиль. И Адаму этот дворянин совершенно не понравился!

Если бы речь шла о старике, убеленном сединами, который с трудом ходит или немного болен, Адам не счел бы его присутствие неудобством. Но господин де Ламориньер оказался красивым и достаточно молодым мужчиной, очень высоким, с приятным, несмотря на небольшой шрам, лицом, с легкой походкой и явно пышущий здоровьем. А его карие глаза следили за каждым жестом хозяйки дома. И Адам, мечтавший — как его сестра и брат — о том, что однажды их отец женится на «тетушке Розе», почувствовал себя совершенно озадаченным.

Разумеется, Роза оказала ему обычный нежный прием, но трудно было не заметить, что спрашивала она его исключительно об Артуре. Ни слова об их отце! И об их доме, впрочем, тоже. А так как Адам не мог увести Амелию из гостиной, где все пили чай, слушая, как Виктория играет на арфе, бедный мальчик решил ретироваться. Он был безмерно огорчен тем, что не смог сообщить замечательные новости: беременность Лорны оказалась ложной, и, главное, вернулась Элизабет. Но посторонних эти новости не касались.

Обратный путь оказался печальным, но и дома он не нашел утешения. Его отец, в большей мере, чем он хотел признать, обиженный тем, что в Варанвиле поселился мужчина, которого он считал своим соперником, сухо упрекнул сына за то, что тот отправился в замок, не предупредив заранее о своем визите. Как будто еще некоторое время назад это не было обычным делом! Что касается Артура, то он весьма нелюбезно отозвался о женском непостоянстве и о той легкости, с которой уязвленное самолюбие и мелкие неприятности могут отвратить сердце благородной дамы. Выведенный из себя таким предвзятым отношением, Адам высказал все, что думал по этому поводу, как только отец отошел на безопасное расстояние:

— Приехать к женщине и сказать ей о своей любви после того, как переспал с другой? Разве этого мало для того, чтобы, как ты выразился, «отвратить сердце»? А мелкими неприятностями ты называешь бегство Элизабет, которой, как считала тетушка Роза, она могла доверять? Это, по-твоему, высокоморальный поступок?

Испытывающий отвращение Адам отправился изливать свою печаль всегда готовой выслушать его мадемуазель Леусуа. Та посоветовала ему вернуться домой и больше ни с кем об этом не разговаривать.

— Я сама займусь этой историей, — заверила Адама старая дева, — иначе мы получим неразрешимую запутанную ситуацию, которую умеют создать только любящие друг друга люди.

Ее приезд в замок Варанвиль стал событием. Фелисьен Гоэль поспешил к ней, чтобы помочь спуститься с тележки, и занялся осликом. Мари прибежала обнять Анн-Мари, Викторию и Амелию, которые с радостными криками обхватили ее юбки. Что же касается Розы, то она оставила своих гостей на попечение тетушки, предупредив их, что ее не стоит ждать, так как у нее очень важное дело. Роза подхватила старушку под руку и отвела ее в уютную и теплую маленькую гостиную, которую со смехом называла своей «исповедальней».

— Мы позавтракаем здесь вдвоем, а вы, Мари, — обратилась она к госпоже Гоэль, — подадите завтрак моим гостям. Я уверена, что мадемуазель Анн-Мари нужно многое мне рассказать.

Мадемуазель Леусуа вежливо попросила прощения за причиненное беспокойство, заверила, что ей хватит нескольких минут, но позволила уговорить себя остаться дольше. Во-первых, у нее разыгрался аппетит, а во-вторых, в прекрасных зеленых глазах баронессы она увидела искорки искренней радости и, пожалуй, надежды.

— Если бы я могла предположить, что у вас гости, я бы никогда не позволила себе докучать вам своим визитом.

— И были бы неправы. Вы нисколько не докучаете мне! Как раз наоборот! Что же касается тех людей, которые гостят у меня, то это старинные мои друзья, которых я потеряла из виду в силу некоторых обстоятельств. Они возвращаются из эмиграции, мы встретились с ними в Кутансе. Я привезла их сюда и сделала это с удовольствием. Но… они не заставят меня позабыть о других моих друзьях.

— Например, из дома «Тринадцать ветров»?

— Да. Адам приезжал вчера, но не остался.

— А ему хотелось так много вам рассказать, вот только вы были не одна. Добавлю, что во время вашего отсутствия Гийом много раз приезжал сюда.

Роза подвела Анн-Мари к маленькому столику, который Мари Гоэль накрыла для них двоих, пытаясь скрыть охватившие ее чувства, но женщину выдал собственный голос.

— Мари и Фелисьен сказали мне об этом. Полагаю, в «Тринадцати ветрах» произошло немало событий. Есть ли, наконец, новости об Элизабет?

Мадемуазель Леусуа удобно устроилась в комфортабельном кресле, которое поставили для нее, не забыв подложить одну подушку под спину, а другую — под ноги. С полуулыбкой она подняла на хозяйку дома свой лукаво сморщившийся большой нос и искрящиеся глаза, лазурный цвет которых с годами слегка поблек.

— Что ж! Судя по всему, мне есть, что вам рассказать! От вас до «Тринадцати ветров» меньше одного лье, и вы ничего не знаете о том, что там происходит?

— Откуда я могу это знать? В последний раз я видела Гийома перед его отъездом в Париж Это было более четырех месяцев назад. А домой мы вернулись всего пять дней назад… Как прошло… рождение?

— Никакого рождения не было. Сейчас я вам все расскажу. Но сначала не нальете ли вы мне немного этого прекрасного вина, которое принес Фелисьен? Мне бы это помогло. И вам тоже не помешает немного выпить и… сесть, потому что вы услышите удивительные вещи.

Роза машинально послушалась. Ее лицо, всегда с легким румянцем, порозовело еще больше, и она стала еще красивее. Роза с такой живостью придвинула свое кресло ближе к креслу гостьи, что та подумала: баронесса никогда не состарится, настолько она стала похожа на маленькую девочку, готовую слушать прекрасную сказку.

— Говорите, прошу вас! Говорите быстрее!

Никогда в жизни повествование мадемуазель Леусуа никто не слушал с большим вниманием. Приключения Тремэна в Париже, свадьба его дочери, странная ночь в доме «Тринадцать ветров», побег Артура, отъезд принца и возвращение Элизабет… Старая дева рассказала обо всем, не забывая отдавать должное прекрасному завтраку, который ей подавали. Она не побоялась запивать его вином, но, разумеется, не теряя чувства меры.

Когда подали кофе, рассказ был почти закончен, а Роза де Варанвиль не могла прийти в себя от изумления.

— Элизабет! Наша малышка Элизабет замужем за последним из наших королей! Кто бы мог в такое поверить? Без этой ужасной Революции их встреча и брак были бы невозможны!

Мадемуазель Леусуа про себя поставила Розе высший балл: ее первое замечание относилось к бракосочетанию Элизабет, а не к крушению надежд мисс Тримейн. Баронесса всегда думала прежде всего о других! Со вздохом Роза добавила:

— Элизабет навсегда потеряна для моего бедного Александра! Боюсь, это очень его огорчит. Но он разумный мальчик. В конце концов он поймет. Итак, она у вас в доме? И по-прежнему непреклонна по отношению к своей… кузине? Может быть, ей стоило бы простить?

— Своего отца Элизабет простила. Иное было бы слишком несправедливым после всего, что он для нее сделал. Что же касается мисс Лорны, то не будет преувеличением сказать, что наша девочка ее просто ненавидит. Но ее упорное нежелание вернуться в отчий дом связано не с этим. В ее нынешнем положении это может быть опасным.

— Я не знакома с мисс Тримейн, но мне с трудом верится, что она позволит себе раскрыть тайну…

— Дело не в этом. В данное время мисс Лорна являет собой разъяренную женщину, которая требует вернуть ей ребенка, по ее мнению, похищенного, пока она была без сознания. А Элизабет, оказывается, беременна. Срок около трех месяцев. Она призналась мне в этом вчера. И пока мы с вами единственные, кто об этом знает…

— Ее отец ничего не знает?

— Нет. Элизабет не хочет причинять ему новые страдания. Поэтому я приехала к вам, чтобы спросить совета. Что мне с ней делать? Я не смогу оставить ее у себя.

— Именно у вас ей будет лучше всего, — с улыбкой ответила Роза.

— Возможно. Но сплетни! Меня окружают очень болтливые женщины, и пока жители Сен-Ва с любопытством наблюдают за конфликтом между прекрасной кузиной, которая хочет женить на себе Гийома, и его законной дочерью, которая этого не желает. Все симпатии, разумеется, на стороне Элизабет. Но что будет, когда ее беременность станет заметна? Ко мне люди идут весь день. И это, я бы сказала, естественно. Я же не могу закрыть дверь…

— Понимаю… — Госпожа де Варанвиль на мгновение задумалась. — В первую очередь, я думаю, надо известить Гийома. Возможно, он найдет решение?

— Решение есть, но оно не учитывает предстоящее рождение ребенка. Гийом отремонтировал дом каторжника, который, как он мне сказал, предназначался для молодой четы на тот случай, если им понадобится убежище. Но то, что возможно и даже удобно для супругов, желающих жить в уединении, совершенно не годится для совсем юной будущей матери. Дом стоит на отшибе, и с ним связано столько малоприятных воспоминаний… Я бы, конечно, могла поселиться там с Элизабет, но тогда языки заработают с удвоенной силой. Я же повитуха, и ко мне все время обращаются за советом. Каким бы уединенным ни был этот дом, от любопытствующих там не укрыться…

— Не пытаетесь ли вы попросить меня о том, чтобы я снова приютила Элизабет у себя? — мягко спросила Роза. — Вы должны понимать, что это неразумно. Мои девочки еще маленькие, они не сумеют сохранить такую важную тайну.

— Есть еще ваши гости, увидеть которых я не ожидала, — солгала старая дева.

— Они не помеха. Я легко могу убедить их вернуться обратно и при этом не нанесу ущерба нашей дружбе… Хотя, признаюсь, она мне дорога. Главное, что Александр должен вот-вот приехать. И без того будет непросто убедить его принять этот брак и согласиться с требованием держать все в секрете. Пройдет несколько недель, и талия Элизабет округлится.

Движимая внезапным порывом, что составляло часть очарования Розы, она опустилась на колени рядом со своей гостьей.

— И все же, Господь свидетель! — я была бы бесконечно счастлива… и горда дать приют в моем доме королевскому младенцу, тем более дорогому для меня, что он будет ребенком моей крестницы! Мне невероятно трудно отказывать вам, но могу ли я поступить иначе?

И так же внезапно, как она упала на колени, баронесса встала. На ее щеках вспыхнул румянец, глаза загорелись радостным огнем.

— О! У меня появилась идея! Пока я вам ничего не скажу, потому что из этого может ничего не получиться, но у меня большие надежды. Послушайте, мадемуазель Анн-Мари, возвращайтесь к себе и ни о чем не тревожьтесь. Если мой план удастся, я нанесу вам визит завтра же. Если я не появлюсь, значит, у меня ничего не вышло. Но заклинаю вас, предупредите Гийома! Он должен знать!

— Вы правы. Я заеду в «Тринадцать ветров» на обратном пути. Мне даже не придется делать крюк…

Снова усаживаясь в свою тележку, как раз когда Роза целовала ее, мадемуазель Анн-Мари осмелилась спросить:

— Теперь, когда вам все известно, могу ли я сказать Гийому Тремэну, что вы… будете рады его видеть?

В улыбке баронессы де Варанвиль появилась легкая ирония:

— Иначе и быть не может, не правда ли? Он один из самых старых и самых дорогих моих друзей. Я надеюсь, что он об этом не забыл.

Мадемуазель Леусуа на мгновение погрузилась в глаза цвета моря, полные необычайного света, замялась и вздохнула:

— В таком случае я вообще ничего ему не скажу! Я даже не стану упоминать о моем визите к вам…

А в это время новая — домашняя — драма разыгрывалась в доме «Тринадцать ветров».

По заведенному для этого времени года обычаю госпожа Белек переносила в парадные комнаты очаровательные цветочные горшки, в которых начинали распускаться гиацинты цвета лазури. Так поступали все женщины Котантена: осенью луковицы сажали в специальную посуду, чтобы за несколько дней до Рождества получить множество цветов. Выгонку луковиц Клеманс осуществляла в своей просторной кухне, потому что луковицам требовалось еще и тепло очага. Две подставки с горшками ставили на подоконники.

Как только Элизабет чуть-чуть подросла, она считала за честь помогать кухарке с этим занятием. Они обе торжественно относили горшки с гиацинтами в гостиные, в столовую и в библиотеку, а потом расставляли так, чтобы они хорошо смотрелись. Но в тот день, когда мадемуазель Леусуа отправилась с визитом в Варанвиль, Элизабет заменила Лизетта, и от этого у госпожи Белек щемило сердце. Но она утешала себя тем, что малышка вернулась в родные края и что мадемуазель Леусуа тоже отлично умела выращивать рождественские гиацинты.

Расставив цветы в двух гостиных и в столовой, женщины вошли в «кабинет господина Гийома», то есть в библиотеку, чтобы украсить цветами и эту комнату. Они отлично знали, что его там нет. Но в библиотеке оказалась мисс Тримейн. Она сидела в кресле у камина и жадно читала толстую тетрадь в красном переплете. При появлении Клеманс и Лизетты она подскочила на месте. Нервным жестом Лорна тут же закрыла тетрадь, и это не укрылось от госпожи Белек. Заметила она и приоткрытый ящик письменного стола…

Лорна отлично знала, что Гийом ненавидит, когда кто-то бывает в «кабинете» в его отсутствие, и ей следовало придумать какой-нибудь предлог. Но вместо этого она перешла в нападение.

— Что вы здесь делаете с этими вашими дурацкими цветами? — воскликнула она. — Что-то я сомневаюсь, что господину Тремэну нравится, когда его библиотеку украшают, как дом на ферме. Запах очень сильный и…

— Господин Гийом всегда любил рождественские гиацинты, мадемуазель, — перебила ее Клеманс. Ее обвиняющий взгляд переходил с красной тетради на ящик стола. — Но ему не по нраву, когда роются в его бумагах.

— О чем вы говорите? Ах, об этом! Я просто пришла за листом бумаги для письма и наткнулась на эту книгу.

Клеманс поставила свою жардиньерку[21] на угол письменного стола, резким жестом взяла тетрадь из рук молодой женщины, положила ее в ящик, закрыла его, повернула ключ и взяла его себе, не обращая внимания на приступ ярости, окрасивший щеки мисс Тримейн ярким румянцем.

— Если вы искали лист бумаги для письма, — сказала Клеманс, — вам достаточно было спросить его у одного из лакеев, у Лизетты, Потантена или даже Китти. Господин Гийом был бы очень недоволен, если бы узнал, что вы открывали ящики стола и читали его дневник.

На протяжении многих лет Тремэн записывал основные события своей жизни в тетради с красной сафьяновой обложкой. В год он исписывал одну тетрадь. Утром 1 января он запирал исписанную тетрадь в потайной шкафчик в библиотеке и начинал новую. В доме все об этом знали, но так как он всегда держал тетрадь текущего года под замком в ящике письменного стола, никто бы не посмел открыть этот ящик. Как, впрочем, ни любой другой.

— Я имела на это право! — мрачно заявила Лорна. — Я надеялась найти там рассказ о той ужасной ночи… и указание места, куда увезли моего сына.

Прошло время, и она уже совершенно не сомневалась, что родила именно сына. Из-за девочки никто не стал бы устраивать такой спектакль. Клеманс уже открыла было рот, чтобы дать ей отповедь, но увидела слезы в глазах молодой женщины и тут же разжалобилась.

— И что же? — спросила кухарка неожиданно мягко. — Вы нашли то, что искали?

— В этой книге только ложь, одна и та же ложь! Вы все считаете меня безумной!

— Вы не безумны, мадемуазель, просто упрямы, но в этом нет вашей вины. Вы так хотели этого ребенка, что никак не хотите поверить в то, что это была только иллюзия. Мы все здесь готовы поклясться вам всем самым дорогим для нас, что в этом доме после Адама не рождался ни один ребенок.

— Потому что вы все лжецы, потому что у вас у всех одно на уме: разлучить меня с Гийомом, помешать ему жениться на мне!

И вдруг ярость обуяла Лорну. Стремительным жестом она схватила горшок с гиацинтами, поставленный на письменный стол, и швырнула его на пол, а затем бросилась к тем, которые Лизетта только что успела расставить на подоконниках. Они и Клеманс в унисон закричали от ужаса.

— Если вы не считаете ее безумной, госпожа Клеманс, — воскликнула камеристка, — то и вы сами не в своем уме! Говорю вам, она сумасшедшая! Совершенно сумасшедшая!

Они обе принялись ловить Лорну, которая успела выбежать из библиотеки и уже устремилась в гостиные, по пути сбрасывая горшки с гиацинтами и оставляя на натертом паркете осколки фаянса, землю и сломанные цветы. Привлеченные шумом, прибежали Валантен и Китти.

Вчетвером им все же удалось справиться с одержимой, которая выла и отбивалась, осыпая их проклятиями.

— Удерживайте ее в кресле! — крикнула Китти. — Я принесу ее успокоительную настойку.

К тому моменту, когда Гийом в сопровождении мадемуазель Леусуа, которую он встретил по дороге, вернулся домой, Лорну уже заставили выпить средство, несмотря на ее сопротивление. Им хватило одного взгляда, чтобы оценить масштабы катастрофы, и Лизетта рассказала им о том, что произошло.

— Посмотрите только, что натворила эта злая женщина! — Лизетта плакала навзрыд. — Наши прекрасные цветы! Наши красивые горшки! И все только потому, что мы застали ее в вашем кабинете за чтением одной из ваших красных книжек!

Мадемуазель Анн-Мари подошла к Лорне, инертной, бледной, закрывшей глаза. Лишь губы ее время от времени вздрагивали. Она пощупала ее пульс, послушала прерывистое дыхание и, не дав Тремэну времени что-то сказать, отвела его в сторону.

— По дороге домой я загляну к доктору Анбрюну.

— Что вас тревожит?

— Она действительно сходит с ума! За ней надо наблюдать.

— То есть мне придется оставить ее здесь на какое-то время? А ведь я как раз хотел сообщить ей, что собираюсь отвезти ее в Париж…

— От этого придется отказаться… пока! Я не врач, Гийом, но я опасаюсь, что ее мозг болен сильнее, чем мы думаем. Не переживай из-за Элизабет! Мы сумеем найти подходящее место.

Приятное лицо старой девы выглядело очень встревоженным. Обычно очень уравновешенная, она притянула к себе Гийома и поцеловала его. Это обеспокоило его еще больше.

— Сообщай мне новости! — сказала мадемуазель Леусуа, уходя.

— Я заеду к вам завтра, — пообещал Гийом. — Я все равно хотел увидеть Элизабет… Вы уверены на ее счет?

— Сомнения исключаются. Примерно через шесть месяцев ты станешь дедом!

* * *

Врач проявил меньше пессимизма, чем повитуха, но и он был встревожен. Психическое состояние мисс Тримейн не улучшалось. К нервным потрясениям прошлой зимы добавилась навязчивая идея о ребенке, которого она якобы родила. Это не внушало оптимизма. Анбрюн не предлагал запереть молодую женщину, но ей требовалось постоянное наблюдение. Это было возможно благодаря присутствию Китти, слугам «Тринадцати ветров», среди которых, кроме Лизетты, были еще две камеристки… И еще Джереми Брент. Молодой наставник не находил себе места от тревоги и душевной боли. Он даже перестал скрывать свою страсть к Лорне и умолял, чтобы ему позволили присматривать за ней.

— Не для этого я нанимал его на работу, — признался Гийом мадемуазель Леусуа, когда заехал к ней с визитом на следующий день ближе к вечеру. — Но он настолько несчастен, что мне его жаль. И потом, говоря откровенно, Адам узнает не меньше благодаря аббату Ландье из Эскарбовиля. Что касается Артура, то поместье привлекает его все больше, а учеба все меньше…

Его прервал звук подъехавшей кареты. Гийом подошел к двери, приоткрыл слуховое окошко, выглянул наружу и обернулся к старой деве, явно взволнованный.

— Это Роза! Зачем она приехала?

— Я надеялась, что баронесса приедет. Не стоит так нервничать, Гийом! Полагаю, она сумеет нам помочь. Но ты, кажется, увидел не всех гостей. С ней, по-моему, госпожа де Шантелу?

Действительно, госпожа де Варанвиль помогала старой даме выйти из кареты, а та возмущалась что было мочи:

— Я разве инвалид? Пока еще я могу самостоятельно выйти из кареты, моя дорогая племянница! В конце концов, мне всего восемьдесят два года!

— Но вы выглядите гораздо моложе! — заметила Анн-Мари, выходя навстречу дамам и провожая их в дом. — У меня гость, — предупредила она, увидев Гийома, склонившегося в поклоне, как перед королевой. — Полагаю, вы не будете против?

— Ни в коем случае! Добрый вечер, Гийом! — спокойно сказала Роза, протягивая ему маленькую ручку в перчатке из шевро. Тремэн после секундного колебания поднес ее к губам, но его внимание сразу же отвлекла богатая вдова.

— Какая радость снова видеть вас, друг мой! Мне кажется, что прошла целая вечность… — приветствовала его госпожа де Шантелу.

— Для меня тоже время тянулось томительно долго, госпожа графиня! Но над вами оно как будто не властно!

И это не было преувеличением. Старая графиня по-прежнему была розовой, пухленькой, округлой, она неизменно выглядела добродушной и приветливой. Единственным изменением в ее привычках стал отказ от манеры постоянно и при малейшем возражении падать в обморок. Террор научил ее правильно оценивать события повседневной жизни. Если ей теперь и случалось падать в обморок, то это была чистой воды комедия: она делала это лишь для того, чтобы добиться желаемого. Но в доме мадемуазель Леусуа она об этом даже и думать не смела: графиня была очарована.

— Какой он галантный! — проворковала она. — Я всегда говорила, Гийом Тремэн, что вы один из самых соблазнительных мужчин Франции! Но мы приехали не из-за вас, а из-за малышки. Где же она?

В эту минуту Элизабет, отправившаяся в курятник за яйцами, вошла в дом. Узнав дам, она радостно вскрикнула, но сдержалась и не бросилась к ним. Происходило нечто невероятное, неслыханное: обе дамы одновременно, не сговариваясь, опустились в медленном реверансе, глубоком и величественном, которые умели делать в Версале.

Со слезами на глазах Элизабет запротестовала, протянув к ним руки:

— О нет! Только не вы…

— Почему не мы? — строго спросила госпожа де Шантелу. — Вы отказываете нам в такой чести: первыми воздать королевские почести? Мы приветствуем не вас, юная дама, хотя вы и являетесь нашей герцогиней, а ваш живот! Возможно, в нем растет король! В крайнем случае, его светлость!

Застыв от нахлынувших чувств, Элизабет посмотрела на отца, словно прося его о помощи. Он ответил ей улыбкой и любящим взглядом, прижал руку к сердцу и тоже поклонился ей, молча воздавая должное. И это ее потрясло.

Молодая женщина совершенно растерялась и бросилась в объятия своей крестной. А ее отец помог госпоже де Шантелу подняться и устроиться в кресле с красными подушками, куда она опустилась со вздохом облегчения: ее старые ноги отвыкли от подобных придворных упражнений.

— Я обязана попросить у вас прощения, — произнесла Элизабет. — Вы приняли меня, как дочь, а я отблагодарила вас тем, что сбежала. Вы, должно быть, меня ненавидели?

— Не говори глупости! Я никогда не смогу ненавидеть тебя, и ты не потеряла ни капельки моей любви. Я просто очень испугалась… Но давай больше не будем говорить об этом, прошу тебя! У нас с тобой будет много времени для разговоров, потому что мы приехали за тобой.

— Вы хотите, чтобы я поехала в Варанвиль? После всего, что я вам сделала?

— Нет, — ответила госпожа де Шантелу. — Это невозможно из-за вашего положения, но если вы готовы принять гостеприимство Шантелу, я буду очень счастлива и горда предложить его вам… Дорогая мадемуазель Леусуа, до меня дошли слухи, что у вас пьют лучшую яблочную водку во всем Котантене. Не соблаговолите ли дать мне ее попробовать?

— С радостью, госпожа графиня! Я подам ее сию же минуту!

Пока хозяйка на минуту покинула своих гостей, Гийом подошел к Розе и Элизабет.

— Ну, что скажешь об этом приглашении? — обратился он к дочери. — Мне кажется, это то решение, которое мы не могли найти. В Шантелу ты будешь укрыта от любопытных взглядов. Вот только я, со своей стороны, чувствую себя смущенным и не знаю, как отблагодарить…

— Вы что-нибудь обязательно придумаете! — Элизабет нежно коснулась губами его щеки. — Я пойду собираться. У меня небольшой багаж.

— У тебя будет все, что потребуется… и даже больше, — добавил Гийом, когда его дочь ушла. — Роза, Элизабет попросила у вас прощения. И я присоединяюсь к ней, но прежде я обязан вам все объяснить.

— Полагаю, этой весной вы мне все уже объяснили, и потом, вчера у меня побывала мадемуазель Анн-Мари и рассказала о новостях вашего дома.

— Увы! С тех пор все успело измениться еще раз. Вас не удивляет то, что я так легко согласился принять предложение госпожи де Шантелу? И разве не в доме «Тринадцать ветров», среди своей семьи, моей дочери следовало бы ожидать ребенка?

— Без сомнения… Но обстоятельства…

— Вчера я был полон решимости форсировать эти обстоятельства. Я собирался сообщить мисс Тримейн, что намерен отвезти ее в Париж, поселить там рядом с нашими общими друзьями, обеспечить всем необходимым, чтобы она могла в приятной обстановке дожидаться возвращения в Англию… и своей свадьбы. Я хотел дать ей понять, что от меня ей нечего более ожидать. И, конечно же, я хотел привезти Элизабет домой! К несчастью…

В нескольких словах Гийом рассказал о случившемся у Лорны приступе безумия, о ее расправе с гиацинтами и крушении своих надежд.

— Пьер Анбрюн опасается полной потери рассудка. Он говорит, что эта женщина находится во власти навязчивой идеи и нуждается в постоянном присмотре. По его мнению, Лорна может стать опасной…

— И вы намерены оставить ее у себя? — Роза почти закричала. — Но подумайте о детях, о ваших старых слугах… о себе самом!

Она действительно испугалась, и этот страх вернул немного надежды Гийому, который с самого появления Розы в комнате тщетно пытался вновь увидеть в ее глазах тот теплый огонек, который еще совсем недавно он умел в них зажигать.

— Вы не дали мне закончить фразу, — нежно упрекнул он ее. — Я собирался сказать: опасной для самой себя. Ее отчаяние кажется искренним, и Пьер полагает, что она способна на самоубийство. Я не могу отправить ее из дома в таком состоянии…

— Значит, в этом нет ничего, кроме христианского милосердия?

— Абсолютно верно. Вам прекрасно известно, что я ее не люблю, и что другая женщина…

Заслонившись ладонью, Роза заставила его замолчать.

— Ни слова больше, Гийом! Здесь не то место, и сейчас неподходящий момент… В любом случае наше время ушло!

— Если время ушло, почему бы ему не вернуться? — возразил он.

— Не думаю, чтобы это было возможно. Видите ли, Гийом, мы с вами, вероятно, поторопились с нашими мечтами. Жизнь привела нас в чувство.

— В чувство? Заставив меня совершить ошибку, за которую я не перестаю себя упрекать? Все, что вы могли бы сказать, никак не изменит того факта, что я всегда считал приезд мисс Тримейн в мой дом своего рода проклятием. С момента ее появления в «Тринадцати ветрах» все идет хуже некуда.

Госпожа де Варанвиль улыбнулась Гийому той ослепительной улыбкой, против которой невозможно было устоять: так умела улыбаться только она:

— Каждый из нас должен нести свой крест! Нет никаких причин для того, чтобы мы стали исключением.

Пожалуй, впервые в жизни Тремэн с гневом смотрел на ее прелестное лицо в ореоле черного капора, который подчеркивал изумительный персиковый цвет лица и пряди волос, в которых золото и медь смешивались с теплыми тонами каштана. Господи, как же она была красива, эта Роза де Варанвиль! Он знал ее излишне пухленькой, излишне неуклюжей. Но как в свои тридцать пять лет, после рождения троих детей и очень болезненного для нее траура, этой женщине удается выглядеть более сияющей и энергичной, чем любая молоденькая девушка?!

— Ваш крест, как я погляжу, не так уж и тяжел, моя дорогая Роза. Или это господин де Ламориньер помогает вам его нести?

Баронесса покраснела, а в ее зеленых глазах засверкали искорки гнева.

— Неужели вы стали сплетником, Гийом? Оставьте эти разговоры кумушкам и не беспокойтесь о моих друзьях! Или вы отказываете мне в праве иметь их?

— Нет, но…

Возвращение Элизабет, одетой в дорожное платье, не позволило ему договорить. Роза, впрочем, отошла к двум старым дамам, которые заканчивали по второму стаканчику, сидя у камина. Гийом вдруг почувствовал себя очень одиноким, как будто брошенным. По сути, так оно и было. Две женщины, которых он любил больше всего на свете, отвернулись от него. Они уедут вместе и унесут с собой весь свет его жизни, оставив его в темноте, полной ненависти и безумия. Как в детстве, у него появилось желание умчаться в поля, пока усталость не вытеснит печаль и не свалит его с ног, помогая забыться сном. Но следовало соблюдать приличия.

Усадив дам в карету, Гийом собрался забрать Сахиба, которого он, как всегда, оставил в небольшом яблоневом саду, чтобы конь лакомился тем, что найдет. В этот момент Анн-Мари потянула его за рукав:

— Зайди и тоже выпей стаканчик на дорогу! Мне кажется, тебя гнетут черные мысли. У тебя ужасный вид. Не хочешь поведать мне, что вы друг другу сказали?

— Не слишком много, но этого достаточно! Пробудет ли Лорна в моем доме долгие годы или уедет через восемь дней, теперь это уже не имеет никакого значения. Мне нечего более ждать от Розы. В Кутансе она снова встретила того, кто был когда-то в нее влюблен, и, судя по всему, она дорожит этим.

— Для этого ей пришлось бы сильно измениться! Вспомни! Когда ты и Феликс де Варанвиль впервые встретились с ней, Роза не обращала внимания ни на одного из тех, кто вился вокруг. Зато она сразу же решила выйти за твоего друга Феликса. Так почему бы ей вдруг проявлять интерес к ее новому другу?

Гийом выпил залпом щедрую порцию яблочной водки, которую поднесла ему мадемуазель Леусуа, попросил еще и грустно рассмеялся.

— Вы говорите как по писаному, Анн-Мари! Я бы слушал вас часами, но вы забываете об одном: с годами люди меняются, и я лучшее тому доказательство. Если бы в то время, когда Феликс женился на мадемуазель де Монтандр, мне сказали, что однажды я влюблюсь в этот слишком пышный цветочный букет, который все время вмешивался в то, что его не касалось, я бы назвал такого пророка безумцем. И вот теперь я умираю от любви к ней!

— Умирать определенно не следует! Живи, мой великан, и пусть время сделает свое дело!

— Время мне не поможет, если она выйдет замуж за Ламориньера!

— Уведомительные письма еще не написаны! Наша Роза — женщина благородного происхождения, но прежде всего она женщина… а не ангел. Только ангел смог бы проглотить, не поморщившись, тот отвратительный напиток, который ты заставил ее выпить по вине твоей племянницы. Может быть, ей тоже хочется по-своему тебе ответить?

— Если бы только ваши слова оказались правдой!

И все же уговоры давней подруги немного успокоили Гийома, как и тепло душистой водки. А еще ему согревала душу перспектива визитов в Шантелу — от него до Варанвиля меньше половины лье — и обещание мадемуазель Леусуа поселиться там, когда подойдет решающий момент. Поэтому Гийом шагом направился в «Тринадцать ветров», не обращая внимания на беспокойство Сахиба, который не привык к такому движению. Тремэну совершенно не хотелось возвращаться в свой прекрасный дом, ставший таким негостеприимным благодаря присутствию мисс Тримейн, обосновавшейся там, словно паук в паутине. И это нежелание оказалось настолько сильным, что Гийом на полдороге развернул Сахиба, пустил его галопом и вернулся в Сен-Ва, чтобы напроситься на ужин к своему старому другу, пекарю Луи Кантену. Порция вкусного горячего супа и вечер в кругу этой простой, гостеприимной и дружелюбной семьи принесут ему больше пользы, чем трапеза в компании элегически настроенного мистера Брента и двух мальчишек, которых уже приводили в отчаяние постоянные вздохи наставника.

А в это время Элизабет с удовольствием открывала для себя Шантелу. Маленький замок был построен в самом начале предыдущего века и стоял, по выражению госпожи де Шантелу, на «вздохе» земли. Поэтому он слегка, но все же возвышался над парком-садом, небольшим, но содержащимся в идеальном состоянии, над деревней с квадратной башней церкви, полями, лесами, живыми изгородями, парой ферм и над синей линией моря, того самого моря, откуда весенним утром появился Луи Шарль. Из Варанвиля моря было не видно, и будущая мать с радостью думала о том, что будет видеть его все предстоящие месяцы. Тем более что Элизабет отвели самую красивую спальню, из окон которой открывался вид именно на морское пространство.

Интерьер, который, благодарение Господу, совершенно не пострадал в тревожные дни Революции, напоминал уютное гнездышко. Комнаты небольших размеров — за исключением неизбежной большой гостиной — располагались одна за другой, заполненные изящной и дорогой мебелью, украшенной букетами из севрского фарфора, и уютными креслами с женственными очертаниями и мягкими подушками, обитыми атласом цвета зари или сирени (это был любимый цвет госпожи де Шантелу). Тут же стояли столики и консоли с грациозно изогнутыми ножками, на них теснились фигурки из фарфора и множество безделушек: статуэтки, табакерки, изделия из бронзы… Госпожа де Шантелу обожала подушечки, как и все мягкое и удобное, поэтому в комнатах их было огромное количество. Короче говоря, эта обстановка идеально подходила пухленькой хозяйке, напоминая о пышнотелой грации, столь дорогой сердцу ее возлюбленного…

Госпожа де Шантелу передвигалась среди этой обстановки мелкими шажками, правда, с завидной ловкостью. И хотя после гибели ее любимого племянника Феликса де Варанвиля, расстрелянного революционерами в 1796 году, она заменила муар, бархат и атлас сиреневого цвета, которые обожала носить прежде, черными платьями, дома она всегда носила огромный чепец из белых кружев с атласными лентами. По выражению Розы, он «пригибал ее голову к коленям», но невероятно шел к ее слегка подрумяненным — чтобы вернуть им немного весны — щекам и белоснежным волосам.

Элизабет меньше была знакома с Шантелу, чем с Варанвилем, потому что старая графиня предпочитала жить у своей племянницы, особенно зимой. В прошлом она проводила холодный сезон в своем особняке в Валони, как это делало все местное дворянство. Но если замок уцелел, то городскому дому, к несчастью, повезло значительно меньше. Страшный Лекарпентье, «палач Ла-Манша», и его приятель Бюо, вычистили его, как устричную раковину: от погреба, где не осталось ни одной бутылки вина, до чердака, откуда вынесли даже хлам. Поэтому вдова решила никогда более туда не возвращаться.

— Это слишком печально, — сказала она Розе. — Когда я умру, вы сможете его заново обставить для одного из ваших детей, а пока даже не говорите со мной об этом.

Поэтому приезд госпожи де Шантелу в замок зимой и ее намерение там остаться стали необычным событием. В ее отсутствие прислуга закрывала парадные комнаты, все жили в замедленном темпе. В честь гостьи и особенно того, кто должен был появиться на свет, с кресел сняли чехлы и привели все в порядок. В распоряжении слуг в возрасте от пятидесяти до семидесяти лет — все они давно работали в доме — оказалось лишь одно утро, чтобы все подготовить, разжечь огонь в каминах, поставить в вазы цветы. Замок должен был выглядеть так, будто хозяйка дома только что покинула его, чтоб отправиться к своим знакомым с визитом. Это было не так просто, но когда слуги узнали истинный ранг той, ради кого их просят так быстро привести все в порядок, они принялись за работу с такой радостью и с таким рвением, на какие были способны лишь слуги очень знатного дома, которые со своего рождения были связаны с семьей, членами которой они по праву себя считали.

Государственная тайна, которую им доверили, взывала к их чести. Все они были готовы преданно служить хозяйке и ее гостье и при необходимости даже пожертвовать собой. Зная это, госпожа де Шантелу ограничилась тем, что лишь слегка изменила обычный порядок вещей:

— Вы знаете мадам Элизабет с детства, поэтому вы будете выказывать ей уважение и любовь, которых заслуживает ее ранг, но без пафоса. Она будет всего лишь мадам Элизабет, как я вам уже говорила. Когда родится ребенок, мы вместе подумаем над тем, как сделать так, чтобы обращаться с ним в соответствии с его статусом, но при этом не вызвать любопытства посторонних людей. Мы, разумеется, под каким-нибудь предлогом закроем двери этого дома для всех, за исключением моих племянников де Варанвилей, семьи господина Тремэна и нескольких надежных друзей.

И с этого момента замок закрылся, словно раковина-жемчужница, и молодая женщина с радостью укрылась в его надежных стенах. После нескольких месяцев жизни, полной опасностей, она наслаждалась глубоким покоем, предложенным ей, комфортом поместья, напоминавшего ей родной дом, и особенно вниманием и любовью, которые она в нем обрела. Хозяйка дома отнюдь не была женщиной, склонной к печали, поэтому благодаря ее ровному и постоянно хорошему настроению, а также чувству юмора она стала для Элизабет столь же приятным обществом, как и госпожа де Варанвиль. К будущей матери приехала и Белина. Ее оказалось невозможным отговорить от того, чтобы она отправилась служить своей «малышке».

Они вместе провели рождественский сочельник, а потом отправились на полуночную мессу в маленькую деревенскую церковь, где к ним присоединились Роза и ее дочери. К сожалению, Александра с ними не было… Он приехал из Парижа несколькими часами раньше. Молодой человек плохо воспринял отъезд его «почти сестры-двойняшки», которую он судил с суровостью и бескомпромиссностью юности. Еще хуже он воспринял ее возвращение, и, что самое странное, королевский ореол, окружавший Элизабет, лишь вывел его из себя.

— Герцогиня Нормандская? Как удобно! И почему вы так уверены в том, что он не самозванец? — воскликнул он, когда мать попыталась вразумить его.

— Я верю слову Гийома Тремэна, в котором у нас ни разу не было оснований сомневаться, сын мой! И слову бальи де Сен-Совера. В этой истории замешано слишком много людей, которым можно доверять, так что не стоит сомневаться! Пусть даже для вас это испытание! Пусть даже это причиняет вам страдания, в чем я уверена! Неужели вы и в самом деле можете осуждать Элизабет, которую знаете лучше всех нас?

Роза говорила сурово, и Александр почувствовал, что гнев его ослабевает, так как он ощущал те внутренние страдания, которые его мать пыталась скрыть. Но он не намеревался сложить оружие.

— Осуждать ее? Нет! Но я больше не хочу ее видеть. Она ждет ребенка короля, который, возможно, никогда не наденет корону, а я плохо себе представляю, как преклоню колено и согну спину перед той, которую до того злосчастного весеннего утра я надеялся однажды сделать своей женой. Нет, мама! Не требуйте от меня встречи с госпожой герцогиней Нормандской! Я не сумею сдержаться, и мне кажется, да простит меня Господь, что я смогу даже… да, смогу оскорбить ее! И, может быть, даже ее ударить!

— Что вы говорите, сын мой? Вы позволите себе такие крайности? Вы, чей отец погиб за наши убеждения под пулями революционеров?

— Я разделяю его убеждения, мама, и умру за них. И вам это отлично известно! Если бы Элизабет грозила опасность, если бы она нуждалась в защитнике, я бы стал им. Но пока речь идет о том, чтобы наблюдать, как она мечтает о другом мужчине и заботится о своем животе, на меня не рассчитывайте! Сегодня вечером я займусь вашими гостями вместо вас.

Александр торопливо вышел, и Роза не стала его удерживать. Несмотря ни на что, она была горда тем, что он отреагировал на эту новость как решительный мужчина, пусть даже этот мужчина страдал. А потом баронессе было приятно увидеть разочарование на лице Элизабет, когда ей пришлось рассказать молодой женщине об отношении к сложившейся ситуации того, кого она любила сильнее всего после Луи Шарля.

На эту рождественскую мессу пришли и Гийом с сыновьями, принеся с собой запах кожи и лошадиного пота. Они сразу заполнили узкое помещение храма, и местные жители не могли не отметить, что мужчины дома «Тринадцать ветров» мужают с каждым годом. Сначала был один Гийом Тремэн, потом появились Тремэны. Адам, не такой суровый, как его отец и брат, довольствовался в этой рыжеволосой троице местом, может быть, не слишком святого, но очень добродушного духа. Он тоже взрослел, менялся, его серебряный голос начал ломаться. Годом раньше он звучал восхитительно в рождественских гимнах. На этот раз он допустил несколько фальшивых нот, пытаясь взмыть вверх в светлых и торжествующих нотах гимна «Придите к младенцу».[22] Это очень удивило и обрадовало маленькую Амелию: ее товарищ по сельским забавам скоро превратится во вполне пристойного рыцаря.

После окончания ночной службы компания рассталась. Госпожу де Варанвиль ждал рождественский стол, приготовленный для гостей. И это весьма огорчило Викторию, ее старшую дочь, которая после приезда в Котантен Артура испытывала в отношении его безграничное восхищение. Белокурая девочка надеялась провести этот вечер рядом с Артуром и, возможно, привлечь его внимание чистыми и прекрасными нотами арфы и своего голоса, как делали в древности сирены. Виктория надеялась, но в душе понимала, что обманывает себя. Сыну Гийома, в броне его высокомерия и собственных мыслей, не нужна была девочка тринадцати лет. Он не сводил глаз лишь со своей сестры Элизабет, которую Виктория никогда особенно не любила. Никто так и не знал толком, где она провела последние полгода. Говорили, что в монастыре, но разве такое возможно с ее-то характером! А теперь ее окружали заботой и необъяснимым уважением. Правда, Элизабет сильно изменилась, теперь в ней сочетались породистая красота и королевская манера держаться. Виктория еще этого не понимала, но удивительное очарование дочери Тремэна было тем самым, которое при разделенной любви появляется даже у дурнушек. Элизабет же никогда не была дурнушкой.

Поэтому пришлось расставаться. Под звук колоколов, разносящийся над мирными полями и домами, Тремэны сели на своих коней и галопом ускакали в сверкающую ночь. Карета дам де Варанвиль направилась обратно в их замок. В мягкой темноте элегантной материнской берлины Виктория смогла скрыть навернувшиеся на глаза слезы. Одному Богу известно, когда она вновь увидит мальчика, которого любила! Отношения с домом «Тринадцать ветров» уже не были прежними. Какая-то черная кошка пробежала между матерью и господином Тремэном, а ведь всего год все было так хорошо! Виктория прекрасно помнила большой рождественский обед в доме «Тринадцать ветров», на котором ее мать и Гийом предстали перед собравшимися в ином свете. Это были новые люди, открывавшие друг друга. Какой замечательный был праздник! Мама была очень красивой, а господин Тремэн, явно очарованный ею, был галантным и предупредительным. Пожалуй, даже восхищенным. Потом вся эта радость жизни мгновенно сменилась гримасами, слезами и тревогами. Приехала эта мисс Тримейн, английская племянница. И после этого все пошло совсем по-другому. Как будто в своем багаже она привезла несчастье и уныние. Александр серьезно заболел… Поэтому Викторию и ее сестру отправили в «Тринадцать ветров». Их увез господин Тремэн, чтобы они не заразились. Это было самое восхитительное время для Виктории, хотя она и очень боялась за жизнь брата. Но она дышала одним воздухом с Артуром, видела его каждый день. Они сидели за одним столом, Виктория слушала уроки его наставника. Иногда он даже отказывался от верховых прогулок, усаживался в темном уголке гостиной и слушал, как она играет. Разумеется, он делал это тайком, но Виктория знала о его присутствии, и ее сердце пело от радости.

Однажды вечером, как раз перед ее возвращением в Варанвиль, к ужину спустилась Лорна Тримейн, объясняя свое отсутствие за общим столом и свой отказ знакомиться с ними страхом заразиться. Но с какой непринужденностью она это сделала! Мисс Тримейн сияла красотой, и она доводилась Артуру сводной сестрой. Этих двух причин было бы достаточно для Виктории, чтобы восхищаться ею. Но девочке она не показалась привлекательной. Возможно, потому, что та угадывала в гостье натуру страстную и расчетливую, с которой трудно ужиться со всех точек зрения! Настолько трудно, что Элизабет сбежала из «Тринадцати ветров», потому что больше не могла выносить ее присутствия.

Пока Элизабет гостила в Варанвиле, в сердце Виктории жила надежда. День за днем она ждала визита Артура. Увы, он так ни разу и не появился, а бегство Элизабет положило конец прежним отношениям. До рождественской мессы в Шантелу девочка не видела мальчика, которого полюбила.

Радость была огромной, но такой короткой! Артур поздоровался с Викторией, как ей показалось, довольно прохладно, а его улыбку она сочла рассеянной. Маловато для столь долгого ожидания! Поэтому, выйдя из кареты, девочка попросила у матери разрешения подняться к себе и лечь спать. Она его получила вместе с материнским поцелуем, еще более нежным, чем обычно. Роза давно знала, о ком тоскует сердце ее дочери, но считала ту слишком юной, чтобы говорить об этом, надеясь лишь на то, что со временем эта детская любовь пройдет. Впрочем, баронесса не слишком в это верила. Этих Тремэнов было практически невозможно забыть! Роза лишь пообещала себе еще внимательнее присматривать за Викторией. Как грустно плакать в ночь Рождества, когда на Небе и на земле все воспевают надежду!

Госпожа де Шантелу и Элизабет после мессы вернулись к себе в замок в сопровождении одних только слуг, но ни ту, ни другую это не огорчало. На мессе они стояли рядом с теми, кого любили, и почувствовали их заботу и нежность. Этого им было достаточно для того, чтобы спокойно вступить в долгое одиночество. И этому одиночеству предстояло соединить двух женщин, плохо знавших друг друга, такими тесными узами, которые возникают между бабушкой и внучкой. Их нежность друг к другу только зарождалась, и ее будут подпитывать доверительные разговоры у камина, пока обе будут шить пеленки, достойные ребенка из французского королевского дома. Почти все женщины в замке были заняты тем, что резали, шили, вышивали, вязали и складывали в ящики трех комодов детское приданое с вышитой на нем королевской лилией, включая крохотные костюмчики из бархата, шелка или шерсти, предназначенные для того, кого ждали. Элизабет даже в голову не приходило, что у нее может родиться девочка: дитя ее принца может быть только мальчиком, достойным продолжателем королевского рода, уходящего корнями во тьму веков.

В доме отца Элизабет больше времени проводила на конюшне, чем в гостиной. Но теперь молодая женщина с огромным удовольствием смотрела, как из-под ее пальцев — под руководством Этьеннетты Эртелу, старой камеристки графини, — выходят крошечные одежки, в которые она нарядит своего сына. Ей нравилось возиться с тканями. Их покупала Роза де Варанвиль на те деньги, которые Гийом предоставил в распоряжение своей дочери. Это занятие было для Элизабет самым нежным способом приблизиться к мужу, о котором она никогда не забывала. Чтобы прогнать тревогу, которую вселяло в ее душу отсутствие новостей, молодая женщина представляла тот восхитительный миг, когда муж приедет за ней и примет из ее рук белокурого голубоглазого младенца в шелке и кружевах.

Если им немного повезет, то, возможно, Луи Шарль появится в замке к моменту рождения ребенка.

Часть третья

Разрыв

1804 год

Глава XI

Гнев Гийома

В первый день нового года Гийом и его сыновья приехали к будущей матери, чтобы поцеловать ее и вручить подарки. Как и в Шантелу, в «Тринадцати ветрах» много занимались предстоящим рождением, Клеманс Белек и Лизетта пряли и вязали. Делали они это по вечерам, иногда довольно поздно, когда Китти уже уходила на ночь к своей хозяйке. Не то чтобы женщины ей не доверяли. Как и другие слуги в доме, они жалели несчастную камеристку, которой приходилось дни и ночи напролет терпеть капризы и смены настроения Лорны.

Китти же испытывала к ней одновременно и прежнюю привязанность, и жалость. Она изо всех сил старалась угодить молодой женщине, которую мучили навязчивые идеи: найти «ее» ребенка, заставить Гийома на ней жениться и, наконец, отомстить ему за то отвращение, которое он к ней испытывал. Ее красота ничуть не пострадала от пережитых мук. Она стала, пожалуй, не такой сияющей, но Лорна прилагала все усилия, чтобы вернуть прежний блеск. Она часами занималась своим туалетом, а потом оценивала полученный результат, глядя в умоляющие глаза молодого Брента… О своей мести мисс Тримейн не говорила. Несложно было догадаться, что она по-прежнему намеревалась стать абсолютной хозяйкой «Тринадцати ветров». Ее непомерная гордыня и без того никогда не смирилась бы с поражением, но теперь к ней присоединилось маниакальное упрямство. Гийом должен был вбить себе в голову, что отныне и до конца своих дней ему предстоит считаться с женщиной, готовой на все, чтобы поработить его.

В такой ситуации было разумнее держать Китти в неведении по поводу предстоящего события: из самых лучших побуждений и без всякого злого умысла она могла по неосторожности выдать тайну дома.

Вместе с пожеланиями счастливого нового 1804 года Тремэны принесли дамам охапку белых камелий. Все эти цветы распустились в оранжерее «Тринадцати ветров». Элизабет обрадовалась им, как ребенок.

— Они необычайно красивы этой зимой! — заметила она, зарываясь лицом в цветы, которые казались особенно хрупкими на фоне мощных лакированных листьев. — Надеюсь, сирень также понравилась тетушке Розе?

— Мы не заезжали в Варанвиль, — коротко ответил Гийом. — В этом году наш приезд был бы некстати.

— О! Откуда у вас такие мысли, отец? Тетушке Розе будет очень грустно, если в такой день она не получит свои любимые цветы. Ведь только ради нее сирень заставляют цвести в такое время! Она не заслужила такого наказания… Умоляю вас, вернитесь и отвезите ей цветы. Или поручите это Артуру! Я уверена, что он поторопится это сделать.

— Я бы хотел этого, дочь моя, но это невозможно.

— Ну что вы, в самом деле! Я начинаю думать, что вы сердитесь на тетушку Розу. Неужели это из-за господина де Ламориньера, который поселился в замке? — добавила молодая женщина с насмешливой улыбкой.

— С Ламориньером или без него, но это в любом случае невозможно, — вмешался в разговор Артур, начавший партию в шахматы с госпожой де Шантелу. — Этой ночью сирень погибла от сильного холода. Кто-то открыл дверь того помещения в оранжерее, где сирень оставили для выгонки. И этот «кто-то» в придачу разбил несколько стекол. Дагэ заметил это утром. Цветы уже почернели.

— Но кто мог совершить такое?

— Кто ж знает! — проворчал Гийом, с досадой пожимая плечами. — Возможно, ветер… Но я предпочел бы, чтобы мы больше об этом не говорили!

На самом деле у него были подозрения. Когда они уезжали из дома «Тринадцать ветров» в Шантелу, Лорна как раз вышла прогуляться в компании Брента. Она бросила на них одновременно возмущенный и разочарованный взгляд, увидев в их руках камелии. Мисс Тримейн была убеждена в том, что они направляются в Варанвиль, поэтому и «поработала» накануне в оранжерее. Вне всякого сомнения, она пожалела о том, что не погубила все цветы.

— Тогда отвезите тетушке Розе половину наших цветов! Этот букет слишком велик для госпожи Шантелу и меня. Мы с радостью поделимся им с баронессой.

— Ты когда-нибудь видела, чтобы я забирал то, что принес? И, как мне кажется, ты излишне щедра с тем, что принадлежит не одной тебе! Оставьте себе ваши цветы, дамы, и давайте забудем обо всем этом!

Гийом нагнулся к дочери, чтобы поцеловать ее. При этом он встретился со взглядом госпожи де Шантелу. Графиня быстро отвела глаза, но Гийом успел заметить в них нечто похожее на жалость. А так как старая дама сделала вид, что чрезвычайно поглощена игрой, Тремэн сделал вывод: ей, скорее всего, известно намного больше о намерениях ее племянницы, о которых она предпочитала молчать. И Гийом сразу же почувствовал себя очень несчастным, но при этом поздравил себя с тем, что не поехал в Варанвиль. Ему была отвратительна даже мысль о том, что он мог увидеть иронию во взгляде счастливого соперника.

Его настроение не улучшилось к тому моменту, когда он вернулся домой и передал Сахиба в руки Дагэ. Оно стало даже хуже, когда тот сообщил ему о новостях. Вскоре после их отъезда в Шантелу пришел господин Брент и приказал запрячь кабриолет, чтобы он мог отвезти мисс Тримейн на прогулку.

— Я поначалу спросил у него, есть ли у него на это ваше разрешение. Но он это воспринял очень плохо, сказав, что не понимает, почему ваша племянница должна спрашивать разрешения, чтобы покинуть дом. И добавил, что вы будете очень недовольны, узнав, что я отказал. И тогда… я уступил. Они оба уехали.

— Мне это не слишком нравится, но у вас не было никаких веских оснований для отказа, Дагэ! В конце концов, не так и плохо, что у мисс Тримейн появилось желание подышать воздухом. Они уже вернулись?

— Всего десять минут назад. И вот тогда-то я и подумал, что зря дал им уехать. Если бы вы только видели лицо наставника! Он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— А… моя племянница?

— Она? Совсем наоборот: казалось, что она заключила самую выгодную сделку в своей жизни.

— Что ж, — сказал Артур, слышавший весь разговор, — остается только одно, отец. Надо расспросить мистера Брента. А я пойду побеседую с Лорной.

— Пока не нужно этого делать, Артур! Не стоит ее злить. Мы уже знаем, чем это может закончиться. Лучше я поговорю с твоим наставником.

Гийому не пришлось далеко идти. Как только он вошел в вестибюль, Потантен сказал ему, что молодой человек хочет с ним поговорить, что он ждет его в маленькой гостиной и что он очень расстроен.

Гийом сразу же в этом убедился. Мистер Брент сидел на табурете, упершись локтями в колени. Он, казалось, был воплощением горя. Мистер Брент явно нервничал: наставник вздрогнул, когда под ногой хозяина дома заскрипел паркет. Молодой человек сразу же вскочил и вытянулся перед ним, как преступник перед судьей.

— Что происходит? — задал ему вопрос Гийом. — Вы… как будто плакали.

— Да, я плакал, господин Тремэн, но это из-за того, что я потерял себя. Вы знаете, куда мы только что ездили?

— Я как раз собирался вас об этом спросить.

— Мы были в жандармерии! Да… Именно туда Лорна заставила меня ее отвезти. Когда мы уехали, я не знал, куда мы направляемся. Она просто сказала: «Сен-Ва», хотела взглянуть на порт. А как только мы приехали в город, мне пришлось повиноваться.

— И что ей там понадобилось? — тихо спросил Гийом, который уже начинал обо всем догадываться.

— Заявить на вас, разумеется! Она вас обвиняет, вас и доктора Анбрюна, в том, что вы украли ее ребенка, которого она родила, находясь в бессознательном состоянии. Я пытался ее вразумить, смягчить ее обвинения. Но чтобы меня выслушали, мне нужно было объявить ее сумасшедшей. А на это я пойти не мог! Она бы никогда мне этого не простила! О, как мне стыдно! Как стыдно! Я всего лишь марионетка в ее руках, и ей об этом известно!

Брент снова рухнул на табурет и отчаянно зарыдал, лепеча извинения, обвиняя себя за то, что предал доверие господина Тремэна. Он был на грани истерики, и Гийом понял, что надо действовать: схватив молодого человека за плечи, он поставил его на ноги и наградил парой увесистых пощечин. Брент сразу же замолчал, и это обрадовало Тремэна. Джереми ошеломленно смотрел на него, в его глазах застыл ужас. Гийом мягко улыбнулся ему.

— Теперь лучше?

— Я… Да, кажется, лучше, но…

— Средство довольно сильное, и я прошу у вас прощения, но это был единственный способ привести вас в чувство. А теперь давайте поговорим серьезно. Что вам сказали жандармы?

Порывшись в кармане, молодой человек достал оттуда листок желтой бумаги и протянул Гийому.

— Не слишком много. Они дали вот это для вас и предупредили, чтобы вы действовали как можно скорее!

Это была повестка с требованием явиться в жандармерию. Тремэн с трудом удержался от гримасы. Он был абсолютно уверен в своей невиновности, но ему вся эта история совсем не нравилась. Жандармерия в Сен-Ва была создана недавно, командовал ею свежеиспеченный командир отделения жандармов капрал Пелуз. Он был из чужаков и совершенно не знал местных жителей. Он приехал из Кана и успел заслужить репутацию несговорчивого человека.

— Ладно! — вздохнул Гийом. — Не стоит заставлять их себя ждать. Я отправлюсь туда прямо сейчас.

— Я поеду с вами, — вызвался молодой человек.

— Вы полагаете, что мисс Лорна скорее простит вас за то, что вы помогаете мне сейчас, чем если бы вы сделали это двумя часами раньше?

— Теперь это не имеет значения. Мне в любом случае необходимо уехать. После того, что я позволил ей сделать, мое присутствие здесь будет невыносимо для всех. Артур меня возненавидит.

— Нет, если я сам объясню ему, что произошло. И вы будете мне намного полезнее, если останетесь. Поэтому со мной вы не поедете! Мисс Лорна не должна узнать о вашем поступке. Вы остаетесь дома. Вы ничего не меняете в ваших привычках, а вечером мы с вами поговорим. Впрочем, я не представляю, куда бы вы могли поехать. Вы англичанин, а сейчас идет война!

Спустя несколько минут Тремэн верхом на Сахибе отправился в Сен-Ва-ла-Уг.

Жандармерия располагалась рядом с мэрией, и над ней вывесили трехцветный флаг из крашеного листового железа, скрипящего на ветру. Гийом привязал коня почти под ним. Уже смеркалось, но посетитель хорошо знал это большое здание, в котором жили несколько семей: семья самого командира отделения и семьи его жандармов. Дверь уже заперли, и Гийому пришлось потянуть за цепочку колокольчика. Тот звякнул, дополнив своим звуком звяканье кастрюль в доме.

Кто-то, вероятно, дернул за веревку, открывающую задвижку, потому что дверь распахнулась. Тремэн увидел просторный коридор. Из-под двери пробивалась полоска света. Он постучал, вошел, не дожидаясь приглашения, и оказался лицом к лицу с человеком в темно-голубой форме, сидевшим за письменным столом. Портрет Первого консула над его головой украшал побеленную известью стену. У перпендикулярной стены стояли вешалки с пятью треуголками и слегка изогнутыми саблями в ножнах.

Капралу Пелузу на вид было лет сорок. Он поднял на вошедшего похожее на сочное яблоко лицо с внушительными усами и густыми бровями цвета спелых каштанов.

— Зачем пожаловали, гражданин?

Революционное обращение неприятно поразило Гийома. Оно вызвало у него слишком много страшных воспоминаний. И здесь, в Котантене, где жители называли его господином Гийомом, просто Гийомом или Тремэном, это сразу произвело на него плохое впечатление. Но он достал из кармана желтый листок бумаги и протянул его капралу со словами:

— Вы передали мне вот это! Меня зовут Гийом Тремэн, и я готов ответить на все ваши вопросы.

— А!

Суровые глаза капрала оглядели посетителя. Не предложив посетителю сесть, Пелуз немного отодвинулся от стола, чтобы иметь возможность слегка покачиваться на стуле.

— Я почти рад вас видеть, гражданин! Я недавно в этих местах, но уже много слышал о вас и вашем доме в Ла-Пернель. Вы здесь что-то вроде сеньора?

— Я не дворянин и ни в коем случае не могу быть сеньором. У других есть бумаги, подтверждающие титул, если их не сожгли, конечно. Я же всего лишь простой буржуа.

— Но богатый… Даже очень богатый, как говорят.

В устах Пелуза это слово прозвучало как оскорбление. Гийом сухо улыбнулся и пожал плечами.

— В Нормандии любят преувеличивать. Когда-то у меня здесь была верфь, мельницы в Валь-де-Сере. Я все это отдал, надеясь на то, что они послужат людям.

— И на что же вы живете?

— Я судовладелец, и у меня есть немного земли. Но, капрал, не ошибся ли я адресом? Я шел в жандармерию, а попал, по-моему, к новому сборщику налогов.

— При допросе подозреваемого я имею право задавать некоторые вопросы. Я не имею чести вас знать, гражданин, поэтому мне нужно было кое о чем спросить.

— Подозреваемого? И в чем же вы меня подозреваете, скажите на милость?

— В похищении ребенка… Возможно, даже в убийстве!

— Что вы говорите?! Вот это да!

Увидев стоящий в углу стул, Тремэн взял его, поставил перед столом капрала и сел. Тот сразу же запротестовал:

— Я не разрешал вам садиться!

— В таком случае прошу меня извинить, но у меня больная нога, а я достаточно долго оставался сегодня на ногах. Так как нам с вами предстоит, судя по всему, довольно долгий разговор, сидя я буду лучше соображать. Я помогу вам сэкономить время: к вам недавно приходила молодая дама, мисс Тримейн. Дело в том, что это моя племянница…

— И она жалуется на вас и ваших домочадцев. Вы сделали ей ребенка и пообещали жениться на ней после его рождения, но воспользовались ее нездоровьем и завладели младенцем. Итак, вопрос: что вы с ним сделали?

— Что я могу сделать с тем, чего не существует? Мисс Тримейн считала себя беременной, но не была таковой. Если вы в этом сомневаетесь, спросите доктора Анбрюна!

— Эта дама уверяет, что он ваш сообщник.

— Так арестуйте его! А потом арестуйте всех тех, кто живет в моем доме! Вам все скажут одно и то же: моя племянница стала жертвой того, что называют мнимой или истерической беременностью.

— Это что еще такое?

— Это когда женщина очень хочет иметь ребенка, а ее нервное состояние оставляет желать лучшего. И в этом случае она начинает верить в свою беременность до такой степени, что появляются все ее признаки, но самой беременности нет. Спросите об этом любого врача в Валони или даже в Шербуре, и вам скажут, что такое порой случается. Вы даже можете спросить у ветеринара! С животными тоже такое бывает. К несчастью, моя племянница с ее слабой нервной системой уверена, что родила младенца.

— Ммм… Странные истории вы мне здесь рассказываете! Трудно поверить!

— Что же еще я могу вам сказать? Вы располагаете ее и моим мнениями, а так как вы не знаете ни ее, ни меня…

— Вы сами это сказали. Кстати, кто был тот мужчина, который ее сопровождал? Он всячески пытался заставить ее замолчать…

— Вы могли сами спросить его имя. Его зовут Джереми Брент, он наставник моих сыновей. Молодой человек всем сердцем предан моей племяннице, но ее обращение в жандармерию совсем не радует молодого человека. Он даже хотел еще раз приехать сюда вместе со мной.

— Опять-таки это вы так говорите. Но ведь он англичанин, верно? И, говоря о вашей племяннице, вы называете тоже ее мисс?

— Да, она тоже англичанка. Они оба были у меня, когда началась война. Они не имели возможности вернуться…

Капрал Пелуз неожиданно встал. От гнева его маленькие глазки стали совсем ледяными.

— Довольно! Если у вас там в «Тринадцати ветрах» я бы нашел гнездо заговорщиков, это меня не сильно бы удивило!

— Где же ваша логика, капрал? Если бы мы были заговорщиками, мы бы не стали доносить друг на друга!

— Бросьте! Можно ненавидеть друг друга, хотя я никак не могу взять в толк, как можно желать зла такой красивой даме! В любом случае я достаточно услышал для этого вечера. Но так как я собираюсь завтра отправиться и допросить всю вашу компанию, вы останетесь здесь, под надежной охраной!

Тремэн вскочил так стремительно, что его стул закачался.

— Под надежной охраной? Иными словами, вы меня арестуете? Но у вас нет на это права!

— Когда речь идет о преступлении, у меня есть все права, но пока вы не арестованы. Я пока вас ни в чем не обвиняю.

— Не вижу разницы.

— Все просто: я не хочу, чтобы вы вернулись домой и сговорились со всеми остальными. Поэтому вы проведете ночь здесь, чтобы не помешать моему расследованию. Я должен сам во всем разобраться… И я не советую вам сопротивляться! Вы только усугубите ваше положение. Потом, когда я все узнаю, я приму решение.

— Я не намерен сопротивляться. Но вам все-таки следовало бы проявить больше осторожности и узнать мнение вашего начальства. Меня очень хорошо знают в этих местах.

— Я знаю об этом, но это не значит, что вам не в чем себя упрекнуть.

Капрал потряс колокольчик. Практически тут же появились два жандарма, и Гийом, несмотря на его протесты, вскоре оказался в маленькой комнатке с голыми стенами и единственным узеньким зарешеченным окошком. В ней была лишь перегородка, за которой обычно запирали тех, кто воровал кур, или же других мерзавцев.

Гийом провел в ней несколько самых трудных часов своей жизни. На смену ошеломлению от того, что с ним обошлись настолько бесцеремонно и с таким презрением к правам человека, пришла бурлящая ярость, от которой у него сразу пропало желание спать. И гнев не оставлял его до глубокой ночи. К нему постепенно примешивалось смутное чувство тревоги: упрямство почти безумной женщины в сочетании со скудоумием функционера, желающего выслужиться, могут поставить под угрозу все то, что он создавал всю жизнь, и, возможно, даже привести к его смерти. В какое-то мгновение в тягостной тишине камеры Гийом впал в отчаяние, поверил, что удача отвернулась от него, что теплый и прочный мир вокруг него рухнул. «Должно быть, я старею, — подумал он. — Если я не смогу больше никому верить и перестану доверять самому себе, это значит, что моя броня уже не такая прочная и я стал уязвимым».

Но хуже всего была, пожалуй, ненависть, горькая, отвратительная, отравляющая ему душу, по отношению к женщине, виновной в его падении. Она прилепилась, словно раковая опухоль, к внутренностям его дома, с невиданной настойчивостью продолжая разрушать все вокруг и удовлетворяя свою потребность в мести. Если он выйдет отсюда, пусть Лорна более не ждет от него подарков: он вырвет ее из дома «Тринадцать ветров». Даже силой, если потребуется! Больше никакой жалости, никаких отсрочек! У нее будет кров, будут средства для жизни, но впредь ноги мисс Лорны Тримейн не будет в его поместье. Даже если дело кончится огромным скандалом!

Тремэн предавался этим размышлениям, когда перед жандармерией вдруг послышался шум, напоминающий морской прилив. До него смутно доносились голоса, а потом раздался грохот отпираемых замков и отодвигаемых засовов. Дверь неожиданно распахнулась. На пороге появился растерянный жандарм:

— Выходите быстрее! Иначе они все тут разнесут.

И в самом деле, в той комнате, где накануне с ним беседовал капрал Пелуз, командиру отделения жандармов приходилось справляться с небольшой взволнованной толпой. В передних рядах Гийом увидел Анн-Мари Леусуа, Пьера Анбрюна, Артура, Адама, Потантена и Дагэ. За ними стояли только друзья: семьи Кантен и Калас, нотариус Лебарон, еще несколько знакомых и кюре Жан Бидо. Все говорили одновременно, не позволяя несчастному капралу вставить ни слова.

Произошло следующее: возвращаясь домой после рыбалки, Андре Калас увидел, как один из жандармов отвязывает от кольца, вбитого возле входа в жандармерию, коня и собирается вести его в конюшню. Рыбак мгновенно узнал Сахиба, чья черная масть была отлично известна в этих краях. Разумеется, он задал несколько вопросов, на которые жандарм ответил так, что у Каласа волосы встали дыбом от возмущения. Оказывается, командир отделения жандармов только что арестовал Гийома Тремэна.

Как и их капрал, все жандармы были приезжими, поэтому Калас не стал с ним разговаривать. Он бегом вернулся домой, предупредил отца, а тот сообщил о случившемся всем остальным. Общая мысль была такова: «Если позволить этим чужакам сажать людей под замок, когда им вздумается, мы все окажемся заложниками их капризов. Они к тому же не отличаются большим умом…» Поэтому решили первым делом обратиться к мадемуазель Леусуа, по общему признанию, самой умной женщине в этих местах. Тем более ее с Тремэнами связывали особые отношения.

Когда они подошли к жандармерии, то там встретили кавалерийский отряд из «Тринадцати ветров». Встревоженные отсутствием отца, Артур и Адам с легкостью добились правды от своего наставника, рассказали обо всем Потантену, который решил, что необходимо ехать за Гийомом. К ним присоединились Дагэ и Джереми Брент. Все сошлись в одном: нужно идти вызволять Гийома оттуда, куда его отправило «разоблачение» англичанки. Чтобы придать «делегации» еще больший вес, Потантен решил привести аббата Бидо, святого человека, который мог бы выступить в защиту нравственности Гийома. Правда, кюре не был в курсе того, что происходит в доме «Тринадцать ветров». Но ему очень нравился Гийом, чью храбрость и прямоту он успел оценить, хотя христианином тот был отнюдь не прилежным.

Пелуза подняли с постели протестующими криками, но он все же попытался защитить свою точку зрения.

— Но эта дама пришла с жалобой. Она требует своего ребенка, и пока она его не найдет…

— Гийом останется под замком? — воскликнул Луи Кантен. — Э, так он вообще не выйдет на волю!

— Тем более что ребенка никто никогда и нигде не найдет, — добавил Потантен.

— Потому что он никогда не существовал! — устало объяснил Пьер Анбрюн. — Разве только в воображении мисс Тримейн. А у нее больное воображение, потому что ум этой женщины поврежден. Она хочет любой ценой стать хозяйкой «Тринадцати ветров».

— Вот только у нее это никак не получается, — вступила в разговор мадемуазель Анн-Мари, — и она действует любыми способами. Поверьте мне, капрал, не позволяйте ей втянуть вас в дурно пахнущую историю. Вы ничего не выиграете, кроме неприятностей. Гийом Тремэн в достаточно хороших отношениях с Первым консулом. Многие его корабли воюют против англичан. И на вашем месте я бы с большим подозрением отнеслась к словам полубезумной женщины, которую в «Тринадцати ветрах» держат из жалости, но ведь она подданная вражеского королевства… Ах да! Я чуть не забыла. Я принесла немного успокоительного сиропа для вашей жены. Все эти люди, заполнившие жандармерию в столь поздний час, должно быть, ее потревожили. А в ее положении…

Госпожа Пелуз действительно ожидала ребенка, и она уже приглашала старую повитуху, чтобы та посмотрела, как развивается беременность. Речь мадемуазель Анн-Мари заставила командира отделения жандармов задуматься. При упоминании о Бонапарте он изменился в лице. Забота о будущей матери давала Пелузу возможность выйти из этой ситуации без особого ущерба для своей репутации в глазах сограждан. Пожалуй, он бы стал даже чуть популярнее в этом городке, где на него смотрели с подозрением. У капрала было достаточно здравого смысла, чтобы понимать, где его выгода. Кроме того, он уважал мадемуазель Леусуа. А так как все уверяли, что молодая дама не в своем уме, Гийома сразу же освободили под радостные крики присутствующих. Тремэн даже услышал некое подобие извинений, которые принял, без злобы протянув руку своему недавнему мучителю.

Инцидент был исчерпан. Гийом тепло поблагодарил своих отважных спасителей, но в нем по-прежнему кипела злоба. Она нашла выход, когда он приехал в свой дом, где всю ночь никто не сомкнул глаз. Гийом не кричал, а действовал с холодной решимостью, которая не оставляла места для дискуссий. Он сообщил всем, что намерен попросить Лорну уехать из его дома немедленно…

Фраза прозвучала при общем молчании, но оно выражало одобрение его намерений. Артур лишь пожал плечами, пробормотав:

— Вы были слишком терпеливы, отец! Я никогда бы не поверил, что Лорна способна на это!

Один только Пьер Анбрюн, отлично знавший своего друга, чувствовал, сколько в нем накопилось гнева. Врач боялся, как бы Гийом не дал волю рукам, поэтому осмелился сказать:

— Ты не боишься доводить ее до крайности? Ты ведь уже знаешь, до чего она может дойти…

— Я не представляю, что она может сделать хуже того, что уже сделала! Без вашей помощи я рисковал гнить в тюрьме, пока жандармы разоряли бы мой дом и мой сад в поисках младенца. А Пелуз тем временем успел бы передать жалобу Лорны судье, консульскому прокурору и бог знает кому еще! Я не могу больше выносить ее присутствия в этих стенах. Ведь ум моей племянницы занят лишь тем, чтобы придумать для меня новую ловушку…

— Если хочешь, я могу перевезти ее к себе.

— Старина! Она ненавидит тебя почти с такой же силой, как и меня! Лорна способна отравить тебя одной из твоих же микстур. Но за предложение спасибо. Не тревожься! Я сделаю так, чтобы мисс Тримейн удалилась на достаточное расстояние, и мы, наконец, смогли жить спокойно. Поверь, я даже рад тому, что у меня появились основания удалить ее из дома. Я слишком боюсь, что она узнает правду об Элизабет.

— Возможно, ты и прав. Но будь осторожен!

Лорна находилась в своей комнате. Спрятавшись за портьерами, она не пропустила возвращения Гийома. Отлично понимая, что он предъявит ей счет, молодая женщина ждала его, притаившись, готовая пустить в ход все имеющиеся в ее распоряжении средства. Она уже и сама не понимала, ненавидит она его или желает.

Когда высокая грозная фигура Тремэна появилась в темном проеме двери, Лорна уже сидела у туалетного столика и излишне внимательно изучала свои ногти.

— Я полагаю, — раздался суровый голос Гийома, — что вы вышли за рамки допустимого.

— Они вас отпустили?

— Как видите! Надеюсь, вы не думали, что вашего заявления будет достаточно для того, чтобы меня связали по рукам и ногам и отдали во власть правосудия, у которого и без того достаточно дел. Зачем ему заниматься невиновными?

— Но я на это надеялась! И вы виновны: вы взяли моего сына, чтобы удалить его из дома и…

— Хватит! Я не желаю больше слушать эту душераздирающую и столь удобную для вас сказку! Вы никогда не были беременны и в глубине души сами знали об этом. Именно поэтому вы не хотели обращаться к врачу. Но на этот раз вы слишком далеко зашли. Отныне я не желаю вас видеть. До наступления вечера вы покинете мой дом, чтобы никогда более сюда не возвращаться.

Мисс Тримейн мгновенно вспыхнула.

— Вы намерены вышвырнуть меня вон, словно нечистую на руку служанку? И думаете, что я позволю вам это сделать?

— Я не вижу для вас возможности сопротивляться. Китти уже получила приказ собрать ваш багаж. Она укладывает вещи в гардеробной рядом с вашей бывшей спальней.

— И куда мне идти, по-вашему? В гостиницу, где я просто умру с голода? Или вы намерены выгнать меня в чистое поле в разгар зимы?

— После того, что вы сделали, лучшего вы не заслуживаете. В течение целого года вы методично занимались тем, что разрушали мою семью. Частично вам это удалось, но этого для вас оказалось недостаточно. Вы завершили ваши труды тем, что заявили на меня жандармам, как на обычного разбойника с большой дороги. И сделали это с единственной целью — удалить меня отсюда, возможно, навсегда, чтобы царствовать здесь одной. Это было страшной ошибкой. Против вас поднялись бы все обитатели «Тринадцати ветров» во главе с Артуром, у которого есть все, чтобы в будущем стать хозяином поместья, и который не может простить вам совершенное зло.

— Зло? Вы же сами помогли мне его совершить, не так ли? И у вас слишком короткая память. Когда я приехала сюда, я вам нравилась. Возможно, вы даже меня по-настоящему любили.

— Нет, никогда! Я всегда относился к вам с подозрением, но признаю, что был недостаточно осторожным. Вы мне нравились, это правда. Вы слишком красивы, чтобы взгляд мужчины не задержался на вас хотя бы на минуту.

— Вы не просто смотрели на меня. Нет ни единого дюйма на моем теле, которого бы вы не коснулись, который бы не ласкали ваши руки… Вспомните нашу ночь в Овеньере! Обжигающие мгновения, пережитые в ваших объятиях, невозможно забыть. Я, со своей стороны, все время переживаю их заново, и я уверена, что и вы вспоминаете об этом. Мы были отмечены одним и тем же каленым железом, Гийом. Зачем же отрицать очевидное?

— Я повторял сотню раз: я потерял голову. Той проклятой ночью что-то воспламенило мою кровь. Я как будто выпил любовное зелье и на несколько часов потерял из-за вас голову, но…

— Вот видите! — торжествующе воскликнула Лорна.

— Но стоило мне удалиться от вас меньше, чем на лье, как я почувствовал жгучий стыд. С вами я предал любовь, которую испытывал к Милашке-Мари, вашей матери. И мне предстояло выдержать взгляды ее сына и других моих детей. О, да, я горько пожалел об этом моменте безумия. А вы сделали все, чтобы сожаления превратились в невыносимые угрызения совести! Поверьте мне! Нам пора, давно пора расстаться. Вы понимаете, что партия проиграна, что я на вас никогда не женюсь. Постараемся разойтись миром!

— Я так и думала. Вам мешает ваша буржуазная совесть. Но я знаю, что, если бы я стала вашей женой, я смогла бы пробудить в вас страсть, перед которой вы пасуете. Потому что я люблю вас так, как никто никогда вас не любил. Даже моя мать, эта дурочка! Она могла быть вашей всю ее жизнь, а она выбрала этого блеклого сэра Кристофера, который…

Фраза закончилась возгласом боли. Не в силах более сдерживаться, Гийом, услышав оскорбления в адрес той, которую он так любил, отвесил Лорне звонкую пощечину.

— Я запрещаю вам говорить о Милашке-Мари, вы слышите?

От гнева слезы, наполнявшие глаза молодой женщины, мгновенно высохли. Она выпрямилась, словно гадюка, и повернулась лицом к Гийому:

— Бейте, если вам так нравится, но вам не удастся уйти от правды, хотя вы отбиваетесь от нее долгие месяцы!

— И что же это за правда?

— Откройте глаза и вы увидите! Правда в том, что с первого взгляда, которым мы обменялись, мы были предназначены друг другу, и мы не смогли с этим справиться. Правда в том, что я навсегда ваша, что вам достаточно раскрыть объятия, чтобы в этом убедиться, и что я… не хочу вас потерять!

Лорна порывисто бросилась к нему, обвила руками шею Гийома, обволакивая ароматом духов, который он и в самом деле помнил, и так крепко прижалась к нему, что он почувствовал каждую частичку ее тела. Пожалуй, Лорна никогда еще не была столь красивой, как в эту минуту, когда она жаждала победить, завладеть вопреки всему и всем этим мужчиной, годившимся ей в отцы, но которого она желала сильнее всего на свете. И Гийом на несколько мгновений почувствовал, как разум отказывает ему, но вдруг вместо лица племянницы, предлагавшей ему себя, он увидел другое лицо, очаровательное и нежное, на котором ласково улыбались глаза цвета моря… Роза! Роза, которая, возможно, отвернется от него навсегда, но которую он ни за что на свете не хотел разочаровать до отвращения.

Без малейшей нежности он оторвал от себя Лорну и почти швырнул ее на кровать. Той пришлось даже ухватиться за столбик, чтобы не упасть.

— Вы не можете меня потерять, потому что я никогда вам не принадлежал. Что же до вашей любви ко мне, то я вам не верю. Я вам нужен лишь потому, что не поддаюсь вам, а вы к этому не привыкли. Ваше воображение сделало все остальное. Поэтому прекращайте портить свою жизнь и мою тоже! Вам двадцать восемь лет, вы все еще очень красивы, будущее принадлежит вам. Нас же, обитателей дома «Тринадцать ветров», вы очень быстро забудете, как только уедете отсюда.

— Это невозможно! Даже если вы не верите в мою любовь, есть еще Артур. Как я могу забыть моего младшего брата?

— Нет, не можете, это так. Но знайте, что он — еще одна причина, по которой вы должны уехать, если хотите, чтобы он питал к вам прежнюю любовь. Вы его очень разочаровали. Позже, когда он станет мужчиной… когда пройдет время, он, возможно, снова будет питать к вам прежнюю нежность. Постарайтесь обрести ее, она того стоит, поверьте мне!

— Что вы мне сказки рассказываете? Артуру на меня наплевать. Он любит Элизабет… Пожалуй, даже слишком! Из-за нее он отвернулся от меня, хотя должен был бы стать моим союзником. Артур мне ни к чему! Наша бабушка Вергор была права: он просто ублюдок..

— Как будто эта старая бессердечная карга могла оценить такого чудесного мальчика! — Гийом пожал плечами. — Все, хватит! Нам пора расстаться и подготовить все к вашему отъезду. Что бы вы ни говорили, это не изменит моего решения.

— Даже если я попрошу у вас прощения? Если я поклянусь, что впредь никогда не попытаюсь навредить вам?

— Нет, потому что я не могу доверять вам. Будьте благоразумны, Лорна, и давайте постараемся покончить с этим!

— И куда, по-вашему, мне ехать? — утомленно спросила она. — Как мне жить в нищете, одной и без защиты во вражеской стране?

Гийом сдержал улыбку: мисс Тримейн явно вошла в новый образ. Определенно, это был образ жертвы.

— Не стоит слишком уж плохо думать обо мне. Я никогда не собирался выбрасывать вас из дома с вашими чемоданами, чтобы пешком отправились куда глаза глядят. Я не хочу, чтобы у Артура когда-нибудь появились основания упрекнуть меня в жестокости. Вы остаетесь моей племянницей, поэтому я обеспечу вам комфортное существование до тех пор, пока вы не сможете вернуться в Англию. Я отправил Дагэ в Валонь. Оттуда он вернется с почтовой каретой, которая отвезет вас в Париж.

— В Париж? — со смешком, напоминавшим рыдание, переспросила Лорна. — Вы обещали отвезти меня туда… в качестве свадебного путешествия!

— Ничего подобного я вам не обещал. В очередной раз мы с вами не поняли друг друга. Мне пришла в голову эта мысль, потому что господин де Талейран так жаждал снова вас увидеть. Он министр иностранных дел, и у него до сих пор сохранились кое-какие отношения с Англией. Он может помочь вам вернуться домой.

Лорна резко повернулась к Гийому. Он увидел, что она покраснела от нового приступа гнева.

— Так вот что вы замышляли, когда считали, что я беременна? О, как это недостойно! И вы пообещали на мне жениться? А на самом деле вы всегда мечтали от меня избавиться!

Гийом мысленно обозвал себя идиотом. То, что сорвалось у него с языка, явно выставляло его в невыгодном свете. Поэтому теперь следовало говорить искренне:

— Я никогда этого от вас не скрывал, пусть вам и неприятно это слышать. Это правда: я надеялся, вернув вас в привычный для вас мир, к людям, которые готовы вами восхищаться, подтолкнуть вас к тому, чтобы вы изменили ваше решение. Ведь я всегда знал, что наш брак стал бы настоящей катастрофой. Я бы едва терпел вас. И разве надолго меня бы хватило?

— Вы ошибаетесь. Ребенок соединил бы нас, и я чувствую себя достаточно сильной, чтобы завоевать ваше сердце.

— Если бы оно было свободным, может быть, — ответил Гийом с тонкой улыбкой, — но это не так!

— Вы хотите сказать, что влюблены в эту Розу де Варанвиль, в эту крестьянку? Она мне не соперница.

— Какая неразумная гордыня! Вы недостойны даже того, чтобы поднять платок, который она уронила! Ее очарование бесконечно, и потом, она добрая и чистая. Вы такой не будете никогда. Все, с меня довольно. Вы отправляетесь в Париж. Кроме денег, я дам вам письмо к моему другу, банкиру Лекульте дю Моле. Он присмотрит за вами, найдет жилье, соответствующее вашим вкусам, и обеспечит вашу жизнь…

— Я знаю, кто он, мы с ним уже встречались. Но вы напрасно упомянули о моих вкусах. Я способна вас разорить!

— Лекульте не дурак. Он сумеет вас остановить. Впрочем, письмо, которое я отправлю по почте, предупредит его о вашем приезде и о том, что я намерен предпринять до того момента, как вы вернетесь в Англию.

— А если я не хочу ехать в Париж? Почему бы мне, в конце концов, не отправиться в Овеньер? Я там буду почти что у себя дома!

— Нет, это слишком близко! И потом, этот дом принадлежит Артуру, и он не собирается вам его уступать… Полагаю, мы все сказали друг другу. Я пойду и приготовлю все, что вы возьмете с собой. Я уступаю место Китти!

— Еще минуту, прошу вас! Вы отправляете меня одну, с Китти?

— Вы приехали одна, как мне кажется?

— Это так, только… сейчас я чувствую себя не так хорошо, как тогда. Поездка в сопровождении мужчины меня бы успокоила. Не мог бы Джереми Брент меня сопровождать? Он всегда был таким… внимательным ко мне! И потом я давно его знаю. Если Артур отказывается уступить мне дом, возможно, он не будет столь бескомпромиссным по поводу своего наставника?

Лорна вернулась к туалетному столику, села и вдруг показалась Гийому слабой и уязвимой. Она нежно перебирала драгоценные предметы из своего несессера, словно, осознавая свое поражение, пыталась набраться сил от знакомых безделушек. Тремэн задумчиво смотрел на нее какое-то время, потом пожал плечами и со вздохом сказал:

— Если Брент согласится, я не против! Я пришлю его к вам.

— Благодарю.

Вернувшись в библиотеку, Гийом пребывал в некотором недоумении. Да, битва была жаркой, но не настолько, как он опасался. Он ожидал от Лорны больше агрессии, возможно, даже одного из тех приступов ярости, которых все уже боялись, и был готов усмирить ее, пусть даже силой. Но он оставил Лорну спокойной, внешне смирившейся, и такое поведение сбивало Тремэна с толку. На мгновение он задумался о том, не скрывается ли за этим какая-то стратегия, но это показалось ему маловероятным. Почему бы ему не поверить в то, что мисс Тримейн, как и он сам, просто устала от безуспешной борьбы? Как приятно, наконец, сложить оружие!

Гийом не ошибся в своих предположениях: Джереми Брент действительно согласился сопровождать молодую женщину до Парижа. Для несчастного молодого человека, разрывающегося между безответной и безнадежной любовью и верностью человеку, который полностью доверял ему, последние часы были особенно тяжелыми. То, что Лорна простила ему его предательство и даже потребовала его присутствия на время путешествия, сняло у него с души огромную тяжесть. И он откровенно в этом признался:

— Благодарю вас за разрешение сопровождать мисс Лорну! Что бы она ни совершила, она слишком давно часть моей вселенной, и мне невыносима мысль о вечной разлуке с нею. А так расставание будет менее мучительным, я буду уверен в ее судьбе и со спокойной душой вернусь сюда, чтобы занять мое место подле мальчиков.

— Вы уверены, что вам хватит храбрости для этого? Позвольте мне сказать вам, мистер Брент: если вы решитесь остаться рядом с моей племянницей, скажем, до ее отъезда в Англию, я не буду на вас в обиде. Да и мальчики тоже. Впрочем, я, возможно, все-таки смирюсь с тем, что их нужно отправить в колледж. Хотя бы Адама, потому что Артуру, как я думаю, учеба придется не по душе. В любом случае помните, что когда бы вы ни решили вернуться, здесь вас всегда будут ждать ваша комната и ваше место за столом. Я всегда найду для вас занятие, — с улыбкой добавил Гийом, протягивая ему руку.

Когда настал час прощания, только Гийом с сыновьями, Валантен и молодой лакей, недавно нанятый на работу, — эти двое несли легкий багаж — вышли проводить отъезжающих до тяжело груженной почтовой кареты. Потантен, госпожа Белек и Лизетта укрылись в кухне и решили там дожидаться отъезда, в вероятность которого уже никто не верил. Обе женщины молились, в тишине перебирая четки. Что касается Потантена, то он сидел у камина, задумчиво помешивал угли и прислушивался к шуму во дворе. Он боялся, что в любую минуту могут раздаться крики или еще что-нибудь, из-за чего нежеланную гостью придется снова оставить в доме.

— Пока она не уедет, я не поверю! — время от времени бормотал Потантен.

Но ничего непредвиденного не происходило. У крыльца Лорна, которая не осмелилась обнять Артура, взяла его за руку и внимательно посмотрела в его мрачные глаза.

— Ты меня больше не любишь, не так ли?

— Станьте опять такой, какой вы были, и я полюблю вас снова! С вашей стороны было ошибкой приезжать сюда, где для вас нет места. Но я искренне желаю вам счастья, потому что вы, наконец, это поняли.

— Посмотрим, что принесет нам будущее!

Гийом и Адам церемонно поклонились ей, и молодая женщина села в глубине кареты рядом с Китти, а Джереми Брент устроился впереди.

— Все сели? — крикнул кучер. — Тогда вперед!

Он отпустил тормоз, щелкнул кнутом. И карета, вздрогнув, тронулась с места под скрежет рессор и перезвон упряжи. Потантен, услышавший эти звуки, поспешил выйти из дома.

— Наконец-то! Она уезжает! Хвала Господу!

В ту секунду налетел сильный порыв ветра, от которого затрещали сухие ветки. Он как будто прогонял карету, словно сама природа стремилась изгнать из поместья ту, которая пришлась не ко двору. У ворот конюшни, скрестив руки на груди, стоял Дагэ в окружении своих работников. Они тоже наблюдали за отъездом. Никто из них не сделал ни шагу, чтобы помочь грузить багаж. Для этих простых и грубых людей заявление Лорны в жандармерию было самым страшным преступлением, которое может совершить человек. Они бы поняли выстрел в лицо или даже атаку с ножом в руке, но донос наводил на них ужас.

Когда почтовая карета скрылась за поворотом, Гийом и его сыновья вернулись в дом. Отец положил руку на плечо каждому из сыновей, счастливый от того, что они рядом, что их объединяют очень крепкие узы, чего он не чувствовал последние месяцы. Атмосфера в доме мгновенно изменилась к лучшему.

— Отец! — вдруг обратился к нему Артур. — Как вы думаете, сможет ли Элизабет теперь вернуться сюда жить?

— Препятствий больше нет, но решать будет она. Завтра мы ее навестим и сообщим хорошую новость.

Тем временем Клеманс в кухне убрала четки в карман своего фартука и собралась приготовить горячий сидр.

— После такой ночи и такого дня нам всем это необходимо. Потантен, ступайте же и скажите господину Гийому и мальчикам, что они доставят нам удовольствие, если зайдут чокнуться с нами!

Когда кухарка подходила к огню, от которого отошел старый мажордом, длинный язык пламени, такой белый, что он казался ярче остальных, поднялся от поленьев и торжествующе устремился вверх, словно флаг. Пламя горело не меньше минуты, ясное, радостное, а потом тихо опустилось, издав подобие вздоха.

Госпожа Белек перекрестилась, посмотрела на Потантена, который тоже заметил это явление. Они обменялись улыбками.

— Полагаю, — прошептал старик, — что теперь наши ночи станут намного спокойнее. Душа, живущая под этой крышей, только что сказала нам, что довольна.

Пока Клеманс расставляла маленькие фаянсовые чашки в цветочек на длинном прочном дубовом столе, Лизетта поторопилась принести свое вязание из бельевой, где она обычно прятала его на дне одной из корзин. Она уселась на низенький стульчик, на котором любила сидеть, когда шила или вышивала.

— Наконец-то! — с радостным вздохом облегчения произнесла она. — Теперь незачем прятаться, чтобы приготовить приданое для нашего маленького принца! Последнее время стало совсем невыносимо. Эта бедняжка Китти, конечно, милая женщина, но я не представляю, что бы она подумала, если бы застала нас за шитьем распашонки или за вязанием крохотных чулочек, как те, что я начала. С ее хозяйкой было бы еще хуже. Она все время что-то высматривала. Два дня я совсем не могла работать.

Ей никто не ответил. В кухню как раз вошли Тремэн и его сыновья, вокруг стола поднялся веселый шум. Госпожа Белек разливала горячий сидр, пахнущий яблоками и корицей. Лизетта, которая его не пила и разговаривала скорее сама с собой, не ждала ни от кого ответа. Она развернула белую ткань, достала оттуда тонюсенькие спицы и белые шелковые нитки, из которых она вязала крохотный чулочек, достойный младенца Иисуса…

Она собиралась продолжить начатую работу, но решила сравнить чулок с уже готовым. Лизетта поискала его, потрясла ткань и ничего не нашла.

— Куда я могла его деть? — бормотала она. — Может быть, он упал на дно корзины? Надо пойти посмотреть.

Но напрасно Лизетта переворачивала корзины, шкафы и ящики, она так и не обнаружила недостающий чулок. Могла ли она предположить, что накануне Лорна, пытаясь найти одну из своих любимых сорочек в отсутствие Китти, пришла сама искать ее в бельевой и по несчастливой случайности нашла именно то, что от нее так ревностно пытались спрятать?

Именно из-за этой странной находки молодая женщина решилась выдать Тремэна властям и не стала слишком сопротивляться, когда ей сообщили, что она должна уехать. Она предвкушала новую тайну, но внутренний голос подсказывал ей, что будет лучше уехать, если она хочет разгадать ее. Уехать хотя бы на время… Поверив, что они избавились от Лорны, обитатели «Тринадцати ветров» потеряют свою осторожность…

В любом случае если они считали, что Лорна вышла из игры, то они жестоко ошиблись.

Глава XII

Тревожные новости

Путешественник появился в самый разгар зимы, в ночь очистительного огня.

В эту ночь по всей Нормандии люди проходили по подворьям, большим и маленьким, вооружившись факелами. Они обегали вокруг яблонь и других плодовых деревьев, подносили пламя к стволам, распевая нечто вроде крестьянского гимна, содержание которого зависело от местности. Такова была давняя традиция, чтобы с помощью этого магического заклинания изгнать из сада всех вредителей. После чего все соломенные факелы складывали в один общий веселый костер.

В «Тринадцати ветрах» никому и в голову бы не пришло пренебречь церемонией, которая всегда доставляла столько радости. Потрясая своими факелами, Тремэны пробегали по своему немалому поместью вместе со слугами-мужчинами и распевали:

Горит, огонек, разгорается!

Вы, кроты и мыши, уходите,

Саду моему не вредите,

А не то по спинам огонь прогуляется!

Все это исполнялось с потрясающим местным акцентом, и никто не нарушал традиции, которая требовала обязательно попытаться в шутку погасить факел о спину соседа… После чего все вместе выпивали за будущий урожай, спасенный таким образом от вредителей.

В этот год они участвовали в празднике с еще большим энтузиазмом, чем обычно, несмотря на воспоминания о пожаре, который ровно год назад уничтожил конюшни и повредил дом. Но все в «Тринадцати ветрах» испытывали удивительное чувство облегчения, потому что избавили дом от самого опасного вредителя, который разъедает душу… Потантен по-своему выразил общее ощущение, пробормотав:

— Если бы я был уверен, что это помешает ей вернуться сюда, я бы прошелся этим факелом по стенам дома…

— Ей незачем сюда возвращаться, — ответил Гийом, услышавший его слова.

Потантен промолчал, предпочитая оставлять свои мысли при себе. Прошло уже добрых шесть недель после того, как англичанка оставила дом. Но вот мистер Брент не вернулся, и от него не было никаких известий. И это ничего хорошего не сулило…

После общего костра Гийом привел всех своих в кухню, где Клеманс уже накрыла стол для доблестных охотников на вредителей. Все весело уселись вокруг стола, заставленного блинами и другими лакомствами. Но как только каждый получил чашку или стакан с напитком по своему вкусу, кухарка отвела своего хозяина в сторонку.

— Прошло ровно полчаса после вашего ухода, как приехал какой-то дворянин и сказал, что хочет вас видеть. Он ждет вас в библиотеке, куда я подала ему легкую закуску.

Тремэн нахмурил брови:

— Вы знаете, что я привязан к нашим традициям гостеприимства, Клеманс, но почему вы не остались с гостем? Мне не нравится, когда в мой кабинет пускают невесть кого.

— Он хочет видеть лишь вас, господин Гийом. И потом это не невесть кто. Если я говорю, что он дворянин, так это потому, что он назвал себя. Все в наших местах знают шевалье де Брюслара. Он сам поставил своего коня в конюшню.

— Брюслар? Здесь? Проклятие, Клеманс, вы поступили правильно. Я иду к нему! Ах да, может, следует приготовить для него комнату?

— Уже приготовлена.

Шевалье де Брюслар дремал в одном из кресел, положив ноги на подставку для дров и скрестив руки на животе. Гийом сразу же узнал его черные курчавые волосы, длинный нос и густо заросшее бородой почти до самых глаз лицо. Высокие сапоги были заляпаны грязью, но манжеты и жабо отличались безукоризненной белизной и почти сияли на фоне серого сюртука из хорошего сукна. И, наконец, последний характерный штрих: привычный арсенал из пистолетов и ножей был, как всегда, засунут за широкий кожаный пояс. Рядом с ним на полу стоял поднос, на котором не осталось ни капли съестного. Следовательно, шевалье отдал дань кулинарному искусству Клеманс.

Как только паркет скрипнул под ногой Гийома, Брюслар уже был на ногах, держа по пистолету в каждой руке. Для человека, привыкшего быть все время настороже, это был своего рода условный рефлекс. Но он расхохотался, узнав хозяина «Тринадцати ветров», и мгновенно спрятал оружие.

— Простите меня! Это моя вторая натура. Иначе я бы давно уже был покойником.

— То есть вы хотите сказать, что, окажись на моем месте мой мажордом или лакей, вы бы превратили их в решето?

— Нет, что вы! Я мгновенно понимаю, кто передо мной. Но все-таки должен заметить, что такая реакция не один раз спасла мне жизнь.

— Охотно верю, но садитесь же, прошу вас. Вы явно нуждаетесь в отдыхе.

— Истинная правда. Я высадился на берег в Киневиле после достаточно тяжелого путешествия через Ла-Манш.

— Вы приплыли из Англии?

— Да, я вышел в море на острове Уайт, покинув Лондон в некоторой спешке. И пока я не собираюсь туда возвращаться. Англичане бывают гостеприимны, но это качество сразу же исчезает, как только им покажется, что вы представляете собой угрозу их интересам. Забудем об этом, я обо всем расскажу вам чуть позже. По приезде я попросил о встрече с вами, но я приехал ради вашей дочери… Я хочу сказать, госпожи герцогини…

— Ее здесь нет, она гостит у подруги. Если пожелаете, я провожу вас туда завтра утром.

Брюслар с облегчением вздохнул, но его лицо осталось хмурым.

— Нет, не нужно. В каком-то смысле даже лучше, что ее нет дома, и новость сообщите ей вы, ее отец. Возможно, вам удастся как-то смягчить удар. Я же человек грубый.

— Что за новость? — выдохнул Гийом, встревоженный тем оборотом, который приняла их беседа.

— Худшая для молодой женщины, влюбленной в своего мужа: принц мертв.

— Мертв? — ахнул ошеломленный Гийом. — Но что произошло?

— О, в наше время может случиться все, что угодно! Едва мы прибыли в Англию, Луи Шарля, вместо того чтобы отвезти в Лондон, как я предполагал, переправили на остров Уайт и заперли в замке Кэрисбрук, несмотря на мои протесты. Его убили при попытке к бегству. Да, вот так глупо получилось! Вот это вы и должны сообщить его юной супруге. Мне… не хватит храбрости.

Пока Брюслар произносил последние фразы, Тремэн, оправившийся от шока, внимательно его разглядывал. Тут явно было что-то не так. Особенно обращал на себя внимание тон шевалье! Казалось, что он торопится пересказать выученный урок, чтобы побыстрее покончить с этим неприятным делом. Пытаясь разузнать больше, Гийом саркастически заметил:

— Откуда вдруг такая деликатность? Вы же были против их брака, считали его глупым, неподходящим…

— Неподходящим — нет, глупым — да. Когда хочешь стать королем, не стоит начинать с женитьбы на пастушке.

— К которой, впрочем, вы не испытываете особой симпатии. Тогда почему же вы перекладываете на мои плечи вашу миссию? Завтра же я отвезу вас к моей дочери, и вы сами ей все расскажете. В подробностях, разумеется, потому что она обязательно ими заинтересуется. Как можно больше подробностей!

— Завтра утром меня здесь уже не будет. Я немедленно уезжаю.

— Уже? Но вы нуждаетесь в отдыхе. Для вас приготовили комнату и…

— Отдыхать я буду позже. Еще до рассвета я должен быть в Валони.

— Замечательно! Я вас провожу. Мы заедем в замок, где живет моя дочь, и вы вовремя будете на месте. Это всего лишь небольшой крюк.

— Не стоит, благодарю вас, вы сумеете лучше меня подобрать слова. Я прихожу в ужас от женских слез.

— Я буду рядом и помогу вам, — пообещал Гийом с улыбкой, не сулившей ничего хорошего. И он действительно мгновенно сменил тон: — Хотите, я назову вам истинную причину вашего нежелания увидеть «герцогиню»? Дело в том, что вы боитесь слишком проницательного взгляда моей дочери и особенно ее вопросов.

— Не понимаю, почему я мог бы их опасаться…

— О нет, вы все отлично понимаете! Вы не сказали мне правды. Ваша история — ложь.

— Почему вы так думаете?

— Скажем, я нюхом чувствую фальшь. Итак, говорите правду, и побыстрее! Он действительно мертв?

В душе Брюслара явно шла борьба, потом он все-таки неохотно признался:

— Нет, но было бы лучше, если бы он умер. И прежде всего для вашей дочери.

— Я не понимаю, почему.

— Это очевидно. Ей всего шестнадцать лет, и, овдовев, она могла бы начать жить заново.

— Мне казалось, что вы с уважением относитесь к религии, господин шевалье де Брюслар. Вы считаете пустяком брак, освященный аббатом Николя?

— Да хранит меня Господь от этого! Без вашего согласия его все равно можно считать незаконным. В крайнем случае у Рима будет право расторгнуть его. И это обязательно будет сделано, если принцу действительно удастся вернуть себе трон. Поверьте мне! Для вашей дочери будет лучше считать его умершим. В любом случае это случится довольно скоро.

Шевалье показалось, что он убедил хозяина дома, потому что тот позвонил в колокольчик, после чего на пороге библиотеки появился Валантен.

— Принесите нам кофе и водки. Или мой гость предпочитает вино? — добавил он, вопросительно глядя на Брюслара.

— Нет, кофе — это замечательно, только…

— Нам с вами необходимо поговорить, и мне лично просто необходимо выпить… А теперь садитесь на ваше место и расскажите мне все!

— Чего ради? Эти двое никогда больше не будут жить вместе. Поймите же! Пусть лучше она думает, что он мертв! Так она быстрее его забудет.

— Элизабет не из тех, кто забывает. И потом, у нее есть великолепная причина помнить о своем супруге: в июне месяце она станет матерью.

— Господи! Ничего хуже и придумать было нельзя!

Сидевший в кресле Брюслар как будто съежился. Он действительно выглядел удрученным. И Тремэну даже стало его жаль.

— А вы не преувеличиваете? Почему же это самое худшее?

— О, не для него, нет! Вполне вероятно, принц никогда не узнает, что стал отцом. Но для нее… Поймите же, Тремэн, если в Лондоне узнают о существовании этого ребенка, он будет в постоянной опасности. И его мать тоже. Если только герцогиня не разрешится девочкой.

— Соблаговолите объяснить.

Когда Валантен принес кофе и напитки, шевалье де Брюслар, который наконец понял, что Тремэн просто так не сдастся, начал свой рассказ:

— Вам уже известно, что Лондон потребовал возвращения принца под предлогом того, что операция показалась англичанам плохо подготовленной и шансы на успех уменьшались с каждым днем. Но вы не знаете того, что за помощью, оказанной Англией, стояла женщина.

— Я знаю об этом. Госпожа де Вобадон мне рассказала.

— Тем лучше. Значит, она упомянула о том, что эта дама близка к королевской семье, у нее есть и состояние, и доверие Вильяма Пита, которого привело к власти возобновление войны. Молодая и красивая леди Люси — вы позволите мне не называть ее фамилии — влюбилась в принца с первой же встречи, когда он прибыл с Мальты. Она приняла его, если можно так выразиться, с одобрения правительства, и принц долго жил в ее замке в Шотландии. Разумеется, леди Люси поддерживала его стремление вернуть трон. Думаю, не без задней мысли. Королевой она бы, скорее всего, не стала, но приобрела бы признательность нового короля или его любовь и заняла бы место, подобное месту Дианы де Пуатье при Генрихе II, хотя разница в возрасте была бы куда меньшей. Судя по всему, поначалу их соединили достаточно нежные чувства, и насколько далеко все это зашло, вам никто не скажет. И принц, естественно, не подавал виду, что в сердце живет другой образ, как говорят поэты. Именно леди Люси доверила защиту принца барону де Сент-Алину, эмигранту с острыми зубами, входившему в число ее друзей…

— Входившему? Разве они поссорились?

— Ни в коем случае! Не прерывайте меня по пустякам! Я никогда не был хорошим рассказчиком! Итак, небольшая группа, к которой примкнули еще два или три человека, привычных к авантюрам, отправилась во Францию. Печальный результат вы знаете. Сент-Алин, грезивший не меньше чем о должности премьер-министра, далеко не дурак, и он действительно сразу понял, насколько малы шансы на успех. Особенно после заключения брака с вашей дочерью!

— Вы тоже от него не в восторге, как я успел понять.

— Я никогда этого не скрывал и продолжаю думать, что это была глупость, которую не следовало совершать. Но я прекрасно понял чувства принца, когда увидел мадам Элизабет. Но Сент-Алин сразу же ее возненавидел. Он сделал все, чтобы от нее избавиться. В Париже, к примеру, барон устроил так, чтобы она осталась позади, когда полиция ворвалась к Квентину Кроуферду. Он очень рассчитывал на то, что Фуше ее так быстро не выпустит. Но он не принял в расчет вас.

Именно в этот момент он отправил письмо леди Люси, советуя ей положить конец авантюре и забрать принца на нормандском берегу. Разумеется, он не упомянул о знаменитом браке, рассчитывая, что финансирующая его дама никогда об этом не услышит. Вы видели сами, что произошло на пляже во Вьервиле. Но вы не подозреваете о том, что одна из служанок госпожи де Вобадон сумела дать герцогине лекарство, чтобы та не оказала сопротивления в момент расставания с мужем, а на обратном пути та же самая служанка, которой заплатил Сент-Алин, должна была просто-напросто ее отравить.

— И госпожа де Вобадон об этом знала? — в ужасе воскликнул Гийом.

— Нет. Она любит деньги, но муж, с которым они сейчас в разлуке, присылает ей достаточно. Госпожа де Вобадон никогда бы на такое не пошла. Она яростная роялистка и светская дама. Давайте вернемся к приключениям в Англии. Фрегат, который забрал нас во Вьервиле, причалил в Портсмуте, где нас ждал экипаж леди Люси, чтобы отвезти в Лондон: принца и Сент-Алина в роскошный особняк в Мейфере, которым она владеет, а меня… к одной очень близкой — во всех смыслах этого слова — подруге леди Люси.

Вы и сами догадываетесь, что во время всего путешествия принц был очень подавлен, несмотря на все усилия Сент-Алина его успокоить и, главное, добиться от него обещания, что он ни словом не обмолвится о свадьбе, так как барон мог предугадать реакцию влюбленной женщины. В первые дни казалось, что его слова были услышаны. Леди Люси связала мрачную меланхолию своего гостя с крушением его надежд. Она проявила чудеса такта и деликатности, не задавала лишних вопросов, уважала молчание принца. Но когда она попыталась помочь ему избавиться от бесконечной грусти, все пошло прахом. Принцу необходимо было высказаться. И, словно несчастный ребенок, который стремится в объятия своей матери, он начал изливать душу этой женщине, такой любящей, такой внимательной, которую он считал другом. Он был уверен, что она все поймет, и в конце концов рассказал ей о причине своей печали и… о своем браке. Это стало настоящей катастрофой.

Сент-Алин первым испытал на себе гнев леди Люси, который она все-таки попыталась скрыть от принца. Барон ссылался на полученные приказы, на невозможность для него помешать осуществлению желания молодого человека, который уже считал себя королем. Потом Сент-Алин вообще устранился, потому что считал дело проигранным, и ничего не сделал для того, чтобы уговорить влюбленную женщину отказаться от не слишком элегантной мести. Как только леди Люси узнала, что принц женат, она стала воспринимать своего протеже исключительно как опасного авантюриста, и дело дошло до того, что она поставила под сомнение его королевское происхождение, хотя Питт ни минуты в нем не сомневался. Женщина заявила, что молодой человек — возмутитель общественного спокойствия, и потребовала его ареста. Она не отступила даже перед тем, что ее поместье буквально оккупировали полицейские. Но благодаря усилиям премьер-министра дело не получило большой огласки и не наделало много шума, как того требовала леди Люси. Пит, уверенный в том, что действительно имеет дело с сыном Людовика XVI, решительно отказался отдавать принца под суд, как требовала того его подруга. Но так как попытка захвата власти во Франции провалилась, Питт не мог более поддерживать принца. Поэтому Луи Шарля арестовали. Это был единственный способ заставить замолчать леди Люси, которая превратилась в его заклятого врага. Принца арестовали ночью без лишнего шума. Сделано это было лишь для того, чтобы сохранить жизнь этого несчастного юноши, так как друзья графа Артуа уже пронюхали об этом деле: при дворе английского короля слухи распространяются мгновенно. Поэтому арестованного сразу же отправили в замок Кэрисбрук, о чем я вам уже сказал.

— То есть в вашем первом рассказе, слишком лаконичном, на мой взгляд, кое-что все-таки было правдой?

— Естественно. Трудно придумать такую историю. И еще один факт: попытка бегства. Бедный мальчик почти обезумел от отчаяния. Он не мог поверить, что такая нежная подруга могла столь разительно перемениться. И ему нестерпимо было находиться в тюрьме. Кэрисбрук, где провел свои последние дни перед казнью Карл I, был построен примерно в то же время, что и парижский Тампль. Он пробуждал слишком страшные воспоминания! И потом… принц знал, что он на острове, на берегу того самого моря, которое отделяет его от молодой жены. Наверное, он бы бросился с башни, когда его выводили на прогулку под серьезной охраной, если бы кто-то над ним не сжалился. Это как в нашей песне об узнике из Нанта: у тюремщика была дочка с чувствительным сердцем, да и ваш покорный слуга был неподалеку.

— Простите, что снова перебиваю вас, шевалье, но как вы могли там оказаться?

— На другом берегу Ла-Манша у меня есть друзья. Прежде всего это подруга леди Люси, о которой я уже упоминал. От нее мне многое стало известно. Плюс ко всему — эмигранты, которые упорно не желают признавать этого разбойника Бонапарта. Есть еще лорд Гренвилл. И наконец, — с притворной скромностью добавил шевалье, — мне доводилось встречаться лично с великим Питтом, и иногда он прислушивался ко мне. Я узнал все, что хотел узнать. Поэтому я последовал за принцем на остров, чтобы посмотреть, не удастся ли его оттуда вытащить. Я выяснил, что в крепости есть женщина, и встретился с ней. Все шло хорошо, у меня появилась надежда…

— Но дело кончилось провалом?

— Да. И все по вине Сент-Алина, да накажет его Господь! Я не заметил его присутствия, но у него тоже были свои осведомители, благодаря деньгам леди Люси. Барон устроил заговор, отлично зная о моих планах: нам должны были позволить бежать, а потом убить принца при попытке к бегству. Благодарение Господу, я вовремя понял это и спасся, а его увели обратно в тюрьму. Добавлю, что я едва не убил на дуэли этого мерзавца де Сент-Алина, но ему удалось ускользнуть в последний момент, когда я уже был готов насадить его на мою шпагу. Ничего, пусть пока побегает. Когда-нибудь мне удастся его уничтожить, этого оппортуниста, который перешел на сторону толстого Людовика XVIII и, разумеется, действует его методами. Бывший граф Прованский всегда мечтал убить своего племянника, и бедная Мария-Антуанетта знала об этом…

— Мне кажется, об этом знали все. Но вы уверены в том, что принца втайне не казнили тюремщики?

— Абсолютно. Приказ Питта был четким: ни в коем случае не причинять вреда узнику и не покушаться на его жизнь. Убийство при попытке к бегству было единственной легальной возможностью. И еще! Зная, до какой степени переменчива любовь народа, особенно французов, премьер-министр твердо намерен удерживать сына Людовика XVI у себя. Питт ни за что не станет проливать королевскую кровь: это не приносит удачи, а своей удачей он дорожит…

— Итак, Луи Шарль по-прежнему в Кэрисбруке?

— Нет. Премьер-министр и раньше планировал увезти принца подальше, но после сообщения о попытке бегства он решил ускорить этот процесс. Несколько дней — вернее ночей! — назад к острову подошел линейный корабль «Эссекс». Принца под усиленной охраной перевезли на него. Единственное, что я знаю, корабль взял курс на юго-запад… Но от острова иначе не отойти, поэтому направление неизвестно!

— Даже вам? Человек с вашими многочисленными связями не сумел этого выяснить?

— Нет, на этот раз речь идет о государственной тайне. Хорошо еще, что я смог узнать о его отъезде, ведь по официальной версии он умер. Даже для леди Люси! Лишь премьер-министр и капитан корабля знают, куда они везут… нашего короля.

Произнося последнее слово, шевалье издал странный звук, похожий на рыдание. Он достал носовой платок и громко высморкался.

— Теперь вы понимаете, почему вашей дочери лучше считать его мертвым, — сказал Брюслар.

— И вы в самом деле не имеете ни малейшего представления о том, куда его отправили?

— Откуда же! Гибралтар, Мальта, остров Святой Елены или любое другое английское владение! В любом случае его ждет тюрьма, хотя обращаться с ним будут хорошо. Но он никогда оттуда не выйдет! Не стоит давать вашей дочери возможность всю жизнь оплакивать такую его судьбу. Вдовья вуаль принесет ей меньше страданий. Что ж! Теперь позвольте мне вас покинуть!

— Вы действительно не хотите провести остаток ночи здесь?

— Нет! Меня ждут в Валони, и я не хочу терять время даром. Надо быстрее приниматься за работу.

— Это значит, что вы продолжите охоту за Первым консулом?

— Пока он не стал императором? О, да! Вы не могли бы попросить, чтобы привели моего коня?

— Сию минуту! Но пока вы не уехали, я хочу вам сказать: знайте, что в этом доме живут ваши друзья, и они всегда готовы вас принять.

— Благодарю. Присматривайте за нашей маленькой герцогиней и особенно за драгоценным плодом, который она носит! Скажите все же, вы последуете моему совету?

— Нет. Я ничего ей не скажу. Она сейчас спокойна, и пусть это продлится как можно дольше.

— Пожалуй… молчание — это лучший выход! Да хранит вас Господь, Гийом Тремэн! Вас и вашу семью.

Взяв фонарь, Гийом проводил гостя до крыльца, а потом долго наблюдал, как он исчезает в ночи, в которой, словно светлячки, догорали последние угольки костров. Повернувшись, чтобы войти в дом, он увидел на крыльце Потантена.

— Что-то мне подсказывает, что новости у вас плохие, — пробормотал старик.

— Это не так… Но я в первый раз рад отсутствию Элизабет.

Молодая женщина действительно оставалась в Шантелу. Узнав, что ее враг наконец покинул дом, она тем не менее отказалась переезжать.

— Пока мой супруг не вернулся, мне лучше оставаться здесь. По крайней мере, до родов, — объяснила она свое решение братьям, которые поспешили в Шантелу в надежде привезти ее домой. — У нас мне будет труднее скрывать мое положение. И потом, я не хочу огорчать госпожу де Шантелу. Она счастлива и ждет рождения ребенка, для которого уже все готово. Я не могу лишить ее этой радости. Это было бы невежливо. Я вернусь позже.

— Даже если твой муж так и не приедет? — спросил Артур, которому плохо удавалось скрыть свое разочарование.

— Разумеется! Я знаю, что кумушки начнут чесать языками, но я замужем, и мне не придется краснеть. Впрочем, я надеюсь, что мои братья сумеют заставить сплетниц замолчать, — с улыбкой добавила она.

— Рассчитывай на нас! — ответили они в унисон.

Вернувшись домой, подростки были удивлены тому, что отец одобрил решение Элизабет.

В ночь «очистительного огня» Гийом искренне радовался тому, что Элизабет отказалась вернуться домой. В противном случае скрыть от будущей матери визит Брюслара вряд ли удалось бы. Пришлось бы что-то говорить, а Гийом намеревался как можно дольше сохранить в тайне судьбу ее мужа. Он никогда ничего ей не скажет, если только позже не будет каких-то известий. Гийом, со своей стороны, решил сам провести небольшое тайное расследование с помощью своих иностранных корреспондентов и корреспондентов банка Лекульте. Линейный корабль незамеченным не останется, хотя на океанских просторах обнаружить его след невозможно. Когда «Эссекс» вернется в Англию, можно будет примерно прикинуть его маршрут, хотя, если посмотреть трезво, это напрасный труд, потому что корабль мог выполнять не одну миссию… Нет, рассчитывать нужно на удачу, а Гийом по опыту знал, что эта капризная госпожа умеет разочаровывать. Значит, молчание — лучшее решение, как сказал Брюслар? Возможно, но только в том случае, если оно поможет забыть о предмете любви. А с таким человеком, как Элизабет, на это надеяться не приходилось.

Ворчливый голос Потантена, который сгорал от желания узнать, что за «плохие новости» привез Брюслар, прервал раздумья Гийома:

— Вы собираетесь простоять на улице всю ночь?

Тремэн вздрогнул, повернулся, отдал фонарь своему старому слуге, но взял его под руку, чтобы вернуться в дом.

— Идем, тебе я расскажу все, как есть, но ты никому не скажешь ни слова. Остальные — даже Клеманс! — не должны узнать ничего. У них одна задача: сделать так, чтобы никто не узнал о том, что шевалье де Брюслар был здесь сегодня вечером.

— Конечно же, я им ничего не скажу. Это оскорбление для них! — сурово ответил Потантен. — Здесь каждый знает, что если новость дойдет до больших ушей капрала Пелуза, все обитатели дома отправятся в тюрьму, а сам дом будет уничтожен!

Позже, когда Гийом рассказал обо всем старику-мажордому, тот не смог скрыть своего беспокойства.

— Если Господь всемогущий слышит наши молитвы, он пошлет нашей Элизабет девочку, потому что в случае рождения мальчика нашим неприятностям не будет конца! А что, если враги его отца узнают о его существовании? Такие бешеные псы, такие, как Сент-Алин, будут способны на все!

— Я все это знаю, Потантен, и я, так же как и ты, предпочел бы, чтобы родилась девочка. В любом случае после родов мы привезем Элизабет сюда, а потом будем думать, что делать дальше. Возможно, стоит поразмышлять о том, чтобы ребенка воспитывали где-то в другом месте.

— Вдали от матери? Она никогда на это не согласится!

— Возможно, найдется другое решение, — мечтательно продолжал Тремэн. — Мы могли бы… Да, почему нет? Мы могли бы выдать мальчика за девочку. Так мы выиграем время и подумаем о его будущем. Нам нужно именно время!

— Неплохая идея! — одобрил Потантен. — Это возможно, потому что мадам Элизабет все время говорит о том, что хочет сама кормить ребенка грудью. Никакая кормилица ничего не узнает! И все-таки, — добавил он после недолгого размышления, — я почувствую себя спокойнее, когда мать и младенец будут под нашей крышей, под нашей защитой! В Шантелу они, конечно, все милые и преданные, но надо сказать правду: там одно старичье! — закончил свою речь этот «молодой человек» семидесяти четырех лет от роду.

* * *

Но в последующие недели приходящие из Парижа новости лишь усилили тревогу Тремэна и Потантена. Чтение «Монитора» не приносило людям успокоения, ожидавшим появления на свет того, кого полиция Бонапарта сразу же окрестит заговорщиком. Заговор Кадудаля, раскрытый благодаря предательству в феврале и увенчавшийся его арестом 9 марта, спровоцировал цепочку арестов, дошедших до самого близкого окружения Первого консула. Под стражу взяли генералов Пишегрю и Моро, причем последний в глазах народа являлся самым опасным соперником Бонапарта, потому что был настоящим героем.

Полиция, по-прежнему остававшаяся под руководством ни на что не способного судьи Ренье, неистовствовала. Верхнюю Нормандию и нормандский Вексен заполнили шпионы и даже войска, поскольку выяснилось, что заговорщики прибывали во Францию через прибрежные отвесные скалы Бивиля возле Дьеппа. К счастью, обыски и визиты в дома ограничились устьем Сены. Но Тремэн и Потантен не успели даже вздохнуть спокойно: дело герцога Энгиенского внушило им подлинный ужас.

Факты были таковы: сын принца Конде, поселившийся в городке Эттенхайм на землях маркграфа Баденского, на нейтральной территории и на другом берегу Рейна, был арестован 15 марта отрядом, пересекшим пограничную реку под покровом ночи и в нарушение всех законов. Почти сразу же арестованного отправили в крепость Страсбурга, потом в тюрьму Венсенн, куда он прибыл 20 марта, чтобы следующей ночью предстать перед военным судом. Приговоренного к смерти принца расстреляли во рву замка в три часа утра. По какой причине? Его обвинили в участии в заговоре Кадудаля с целью убийства Первого консула и смены власти. Разумеется, никаких улик предъявлено не было. Герцог действительно имел небольшое количество солдат, но, скорее, держал их ради собственной безопасности, чем с намерением воевать против военной мощи Бонапарта. Более того, герцог Энгиенский всегда выступал против политики убийств, за которую ратовали в роялистском комитете в Лондоне и в кабинете министров Питта.

Поводом для такого пренебрежения правосудием, о котором Фуше пришлось сказать, что «это больше, чем преступление, это ошибка», стал подлинный ужас, охвативший Первого консула после заговора Кадудаля. Выяснилось, что заговорщик прожил в Париже пять месяцев, прямо у него под носом, и этого никто не заметил. Документы, которые забрали в Эттенхайме, доказали, что принц не входил в число заговорщиков. Но зло уже свершилось. Впрочем, это не имело значения для того, кто собирался подняться на верхнюю ступень абсолютной власти. Принц был Бурбоном, и это само по себе было преступлением в глазах Первого консула. Он заплатил за других, только и всего!

Бурбон! Именно это слово мучило Гийома и Потантена в поместье «Тринадцать ветров». Тем более что 18 мая Первый консул стал императором Наполеоном I… и в его окружение вернулся Фуше! Он сумел должным образом преподнести свои заслуги, и новоиспеченный император пребывал в уверенности, что без этого хитрого лиса ему на троне не усидеть. Поэтому Фуше вернули его министерство. Гийом Тремэн догадывался, что в душе нового министра он едва ли оставил приятный след. Оставалась лишь одна надежда: барон-полицейский Виктор Гимар и та любовь, которую он питал к Элизабет. Гийом искренне верил, что если угроза приблизится к дому «Тринадцать ветров», этот друг, доказавший свою преданность, сумеет их предупредить. Но могли ли они действительно на него рассчитывать?

Время шло, и Гийом чувствовал, как его нервозность возрастает. Он не знал, как лучше поступить. Стоило ли увезти Элизабет и ее младенца подальше от Котантена, который она так любила? Но куда ехать? Во время бессонных ночей к хозяину «Тринадцати ветров» возвращались воспоминания. Он снова видел Порто-Ново, Коромандельский берег и маленький дворец своего приемного отца Жана Валета, где прошло его отрочество и где однажды утром появился Потантен, спасшийся с затонувшего португальского галиона. Гийому даже приходила в голову мысль вернуться туда вместе со всеми своими близкими, но надолго она не задерживалась. Нет, невозможно было вернуться назад! Ненавистная Англия закрыла перед ним эту дверь, как закрыла когда-то дверь Квебека. Приходило к нему и осознание собственной усталости.

— Все начать заново? Уехать с родины? Нет. Я слишком стар! И потом, мне просто этого не хочется.

Потантену тоже не хотелось никуда уезжать. Гийом доверял ему свои тревоги, но старый мажордом видел все под другим углом.

— Вы не можете бросить все, что построили в этом уголке земли, и особенно тех, кто, как и я, надеется оставить здесь свои кости. Нужно готовиться к худшему, действовать так, будто нам придется уехать из дома со дня на день: держать багаж наготове, собрать оружие, провиант и, возможно даже, убедить капитана Лекюйера выйти из Шербура и привести «Элизабет» в порт Сен-Ва-ла-Уг, подготовив судно к плаванию на Антильские острова. Всегда полезно иметь под рукой такое быстроходное судно, и это ни у кого не вызовет удивления. Подумайте о том, что в случае несчастья вы сможете взять с собой многих.

— Ты забываешь лишь об одном: возвращаясь из Скандинавии с грузом леса для верфи в Булони, бриг получил повреждения, и сейчас он на ремонте в сухом доке. И, кстати, для человека, который не хочет уезжать, ты ведешь очень странные разговоры!

— Нет, уезжать я не хочу! Если обстоятельства сложатся так, что вам придется увозить отсюда нашу малышку и ее младенца, я останусь здесь с Клеманс. Мы будем сторожить дом до тех пор, пока вы не вернетесь. Возможно, безобидных стариков никто не тронет.

— Никогда, мой Потантен! Если придется уехать, отправимся все вместе… в любом направлении. Но ты прав: я приму меры предосторожности. В любом случае до родов Элизабет осталось совсем мало времени. И тебе отлично известно, что если родится девочка, мы сможем спать спокойно! Ни императору, ни Фуше не будет никакого дела до девчонки!

Глава XIII

Похищение

В ночь на Святого Иоанна, в тот час, когда зажигались традиционные костры, Элизабет почувствовала первые родовые боли. Она приняла их с глубокой радостью, к которой примешивалась и тревога. И тревожилась она не из-за предстоящих страданий, а из-за огромного желания родить мальчика. Она как будто предчувствовала, что других детей у нее не будет, и поэтому вкладывала всю свою волю, всю свою энергию в эту надежду и в течение всей беременности пылко молилась именно об этом.

Уже четыре дня мадемуазель Леусуа находилась рядом с ней в ожидании первых симптомов, весь дом тоже был начеку. Как только приблизилась дата родов, госпожа де Шантелу приказала днем и ночью держать на конюшне оседланную лошадь, чтобы послать гонца в «Тринадцать ветров». Там Дагэ проявил такую же предусмотрительность, чтобы сменить гонца и в кратчайшие сроки предупредить доктора Анбрюна.

Но самые тщательные меры предосторожности не всегда помогают. После того как Элизабет издала первый стон, гонец из Шантелу очень быстро домчался до «Тринадцати ветров». Там его сменил Гийом, отправившийся на поиски своего друга. Долетев до дома врача со скоростью пушечного ядра, Тремэн выяснил, что Анбрюн находится в форте Ла-Уг, где выхаживает офицера после неудачного падения.

— Он уехал верхом или в коляске? — спросил Тремэн.

— Верхом, но…

— Отлично!

И Гийом помчался в форт. Там его остановили часовые, но он устроил такой скандал, что один из солдат согласился сходить и передать доктору, что его срочно ждут в доме «Тринадцать ветров». Тремэн полагал, что Анбрюн прибежит следом за солдатом, но ему пришлось ждать добрых три четверти часа, усевшись на парапет дамбы и кусая до крови ногти под развеселые звуки скрипок и волынок: в порту горел огромный костер, вокруг которого танцевали парни и девушки. Они ждали того момента, когда через него можно будет прыгать парами.

Хозяин «Тринадцати ветров» был почти в трансе, когда появился врач, поэтому он сразу же набросился на него.

— Чем ты там занимался?! — завопил Гийом вне себя от злости. — Разве тебе не сказали, что ты мне нужен?

— Конечно же, сказали. Но бедному парню, напоровшемуся на штык, я был нужен еще больше. Что случилось?

— Ты еще не понял? — взревел Гийом. — Моя дочь рожает! Это значит, что ее жизнь в опасности, а ты стоишь тут и глупо улыбаешься.

Анбрюн не просто улыбался, он захохотал во все горло.

— Она не первая женщина в твоей семье, которая произведет на свет ребенка! Ты никогда так не нервничал!

— Тогда все было иначе, — проворчал Гийом, усаживаясь в седло. — На этот раз речь идет о моей Элизабет, и если из-за твоей беспечности с ней что-нибудь случится, я убью тебя…

— Вот как? Но у твоей дочери прекрасное здоровье. Она Тремэн, и этим все сказано. К тому же с ней рядом мадемуазель Анн-Мари, не считая своеобразного двора из старых слуг, обожающих ее. Что с ней может случиться?

— Она очень молода, и это ее первый малыш.

— Еще минута, и ты заплачешь! Едем, мой друг Гийом, и галопом, если тебя это успокоит!

Оба всадника по лесам и полям помчались в Шантелу. Сахиб буквально летел, пришпоренный своим хозяином. За ним без особого труда следовала лошадь доктора, которая, впрочем, родилась и выросла на конюшне Ла-Пернель. Друзья очень спешили. Но когда они подъехали к замку, освещенному, как в праздник, на звук галопа выбежала Белина. Она приветствовала их широкой улыбкой и реверансом: только что родился «господин Луи», и это самый красивый младенец в мире.

Так Гийом Тремэн узнал, что стал дедом.

Счастье, которое он испытал, было абсолютно нового качества. Гийом был горд и одновременно остро ощущал свою ответственность за дочь и внука, ведь он знал, что отец малыша, которого так ждет Элизабет, вполне вероятно, никогда не вернется. Именно ему, Тремэну, придется заботиться об этом мальчике, его внуке и… возможно, будущем короле! Со всеми вытекающими из этого опасностями! Но Гийом не хотел о них думать сейчас.

В большой комнате, обитой голубым шелком, молодая мать лежала на кровати под балдахином, чьи лазурные складки ниспадали из-под королевской лилии из позолоченного дерева, которая могла сойти за украшение. Артур, успевший приехать раньше отца, потому что ему не пришлось гоняться за врачом, сидел на низенькой скамеечке и зачарованно смотрел на прекрасную картину, которую являла собой его сестра. Элизабет была очаровательна: в белом батисте, кружевах и лентах, она не сводила восхищенного материнского взгляда с малыша, которого мадемуазель Леусуа только что положила ей на руки.

Когда Тремэн, Анбрюн и Потантен — он приехал следом за врачом и Гийомом с корзиной, полной подарков от женщин из «Тринадцати ветров» — приблизились к кровати, Элизабет приветствовала их улыбкой:

— Посмотрите, какой он красивый! Он похож на своего отца, и я уверена, что даже младенец Иисус не был красивее!

Мадемуазель Анн-Мари рассмеялась.

— Ни одна новоиспеченная мать не удержалась от того, чтобы сравнить своего малыша с младенцем Иисусом, даже если новорожденный выглядел ужасно!

Но бросив быстрый взгляд на троих мужчин, подходивших на цыпочках к кровати и нагруженных подарками, которые между ними щедро распределил Потантен, она добавила:

— Должна сказать, что на этот раз сходство потрясающее: вот и волхвы пришли!

Все засмеялись. Только Гийом сделал это через силу, так как ему пришлось не по душе это евангельское сравнение. Разве после появления волхвов Марии, Иосифу и Младенцу не пришлось бежать в Египет? Такое сравнение ему не нравилось.

В доме царила радость, и все же появление на свет этого ребенка отличалось от всех прочих. Старые слуги, подавшие гостям легкую закуску, хотя было далеко за полночь, оделись в праздничные ливреи. Служанки не забыли о своих самых красивых высоких вышитых чепцах, а госпожа де Шантелу, взявшая ребенка у матери, чтобы доверить его Белине, временно возведенной в ранг гувернантки, надела для этого белые перчатки. И, проходя мимо колыбели, которая была вся в кружевах, графиня обязательно преклоняла колени, как перед алтарем.

На заре прибыл кюре, старый священник, чудом избежавший революционного топора, который совершил помазание ребенка, чтобы Господь хранил его до обряда крещения в церкви. Он называл его «господином Луи Шарлем Гийомом Иоанном». Руки у него тряслись от волнения, в глазах стояли слезы. Он едва осмеливался поливать крошечную голову младенца с короткой почти белой прядкой волос святой водой, которая должна была уберечь его от всяких злоключений до крещения в церкви. Потом, стоя за импровизированным алтарем, кюре отслужил мессу. Во время нее все слуги замка стояли на коленях, несмотря на ревматизм. Тремэны, врач и повитуха присоединились к ним, а Элизабет заснула с улыбкой на губах. Наконец, гости решили, что им пора отправляться домой.

Гийом чувствовал, что сквозь радость пробивается разочарование. Он надеялся, что Розу де Варанвиль успеют предупредить, и он сможет увидеться с ней подальше от ее друзей, по-прежнему гостивших у нее.

В самом деле, семейство де Ламориньеров так и не покинуло гостеприимный замок. Это крайне раздражало Гийома и вызвало пересуды. За это время Гийом ни разу не виделся с той, кого любил еще более отчаянной любовью, потому что уже не питал никаких надежд. Он знал, что баронесса часто приезжает в Шантелу, но удача отвернулась от него, и они ни разу там не встретились. Эта ночь Святого Иоанна, святая ночь, как известно каждому, ночь чудес, лекарственных трав, собранных в нужный момент, и обмена клятвами между влюбленными, заканчивалась, не оставляя ему даже маленькой надежды.

Неожиданная печаль друга не прошла незамеченной для Пьера Анбрюна. Они возвращались вместе, отправив Артура с хорошими вестями в Варанвиль, и врач решил выяснить причину этой грусти.

— Куда пропала твоя радость, старина? Это твой первый внук, и ребенок чудесный!

— Все верно! Но я бы хотел, чтобы он был менее помпезного происхождения. Луи де Варанвиль обрадовал бы меня куда больше, и я бы намного меньше тревожился о нем, чем о Луи де Бурбоне!

— Насколько я тебя знаю, ты бы даже предпочел Луи Тремэна!

— Элизабет — мать-одиночка? Благодарю покорно! Нет, если хочешь знать, я бы больше всего обрадовался девочке.

— Что за новости? Для матери рождение сына — это всегда победа.

— Обычно — да, но нужно думать о последствиях, которые при данных обстоятельствах могут стать драматическими. Ты забываешь, что теперь у нас император, и Фуше снова взялся за дело. Кроме того, в конце февраля — в ночь «очистительного огня» — у меня был гость. Сейчас Элизабет на седьмом небе от счастья, она утопает в мечтах, но что с ней будет, если я расскажу ей, что она никогда более не увидит своего мужа?

— Что? Но…

— Останься ненадолго у меня, я введу тебя в курс дела. Здесь и у лесов есть уши. Возможно, ты сумеешь дать мне совет. Должен признаться, что я просто не представляю, как поступить.

Спустя некоторое время Анбрюн уже возвращался к себе домой в лучах зари, розовое сияние которой отражало море. После их разговора Тремэн уже не был таким напряженным, он почти успокоился. И это благодаря здравомыслию доктора, которое он унаследовал от матери-шотландки и отца-нормандца.

— Страх не избавит тебя от опасности, Гийом, и все, что вы придумали с Потантеном, не стоит выеденного яйца. Прежде всего, Элизабет никогда не согласится выдать мальчика за девочку. Особенно если ты не хочешь рассказать ей все то, о чем поведал тебе шевалье. Что касается опасности, то я не отрицаю ее существования, но я не верю, что в настоящее время в Париже кого-то интересует молодая женщина, спрятавшаяся на самом краю Котантена. Лучше всего не привлекать к вам внимания, а этого не избежать при том переезде, который вы задумали. Но я настоятельно советую тебе привезти дочь в «Тринадцать ветров». Нигде она не будет так защищена, как под твоим крылом.

Это слово заставило Гийома улыбнуться.

— Ты так считаешь?

— Элизабет пора вернуться в отчий дом. И не говори мне, что это не доставит тебе огромную радость. С тобой будут твоя дочь и твой внук, и никакого зятя, присутствием которого ты в конце концов начал бы тяготиться. И это не считая того, что все эти реверансы, которыми окружают малыша в Шантелу, могут закончиться катастрофой. Когда хотят кого-нибудь спрятать, его не сажают на трон. Итак, Версаль, двор, этикет, обо всем этом надо забыть! Это нездоровая обстановка!

— Согласен. Но я не могу запереть Элизабет в доме, поэтому для ее нового состояния необходимо придумать хотя бы подобие объяснения!

— Легко! Твоя дочь сбежала. Она вышла замуж без твоего разрешения, разумеется, но все-таки она замужем. Ты доверишься священнику, и когда твою дочь увидят в церкви, никому и в голову не придет сомневаться, что ее муж действительно был вынужден эмигрировать, потому что принимал участие в заговоре против Бонапарта. Вы даже не солжете! И все успокоится…

— А как быть с именем? Какое имя она будет носить? Не могу же я объявить ее королевским высочеством и герцогиней Нормандской!

— Ты обсудишь это с госпожой де Шантелу. Она знает королевских родственников как свои пять пальцев и сумеет подсказать тебе, какое имя Элизабет сможет носить, чтобы не вызвать неудовольствия своего мужа, если он все же вернется. Что касается мальчика, постарайся просто вырастить из него настоящего мужчину, истинного Тремэна! Это стоит всех Бурбонов в мире. И его жизнь будет намного легче!

Успокоенный Гийом все-таки отправился спать. Он умирал от усталости и впервые за очень долгое время заснул спокойным, тихим сном без всяких кошмаров. Ему даже в голову не приходило, что у него будет всего лишь восемь спокойных дней. Восемь коротеньких дней! И ни днем больше…

* * *

Всадник, остановившийся утром 30 июня у крыльца дома «Тринадцать ветров», был бледным как смерть и трясся, словно в лихорадке. Это был тот же самый верховой курьер, уже далеко не молодой мужчина, который привез известие о начале родов. Он с детства служил графине де Шантелу и наравне с другими слугами был почти членом семьи. Его глаза были полны слез, но он отказался отвечать на вопросы Дагэ. Курьер заговорил, только увидев Тремэна:

— Ребенка украли! Я хотел сказать, господина Луи!

Гийом тоже побледнел. Схватив за плечи курьера, который еле держался на ногах, он не слишком любезно усадил его на одно из кресел в вестибюле.

— Повторите, что вы сказали! Только медленно, прошу вас!

— Это… ужасная правда, господин Тремэн! Когда мадемуазель Белина, которая спит рядом с младенцем, проснулась и собралась отнести его к мадам Элизабет для первого кормления, она увидела, что колыбель пуста. Вы должны немедленно ехать туда! Все в панике, а госпожа графиня упала в обморок. На этот раз обморок был настоящий, и она очень плохо выглядит!

Гийом уже не слушал его. Громкими криками он всполошил весь дом и бросился на конюшню, чтобы взять лошадь и поднять по тревоге конюхов. Спустя несколько минут, оставив перепуганного Потантена следить за домом и успокоить курьера, обессилевшего от охвативших его эмоций, Тремэн уже галопом мчался в Шантелу. За ним неслись Артур, Дагэ и все конюхи. Адаму он поручил привезти доктора Анбрюна, услуги которого могли понадобиться и отчаявшейся молодой матери, и старой даме. Такая драма в ее доме и в таком почтенном возрасте!

Тремэны ожидали увидеть замок в лихорадке, но там царила тишина, как будто в доме был покойник. После ночного дождя, принесенного западным ветром, его черепичные крыши будто бы сгорбились под грузом несчастья. Во дворе не было ни души. Никто не вышел принять лошадей. Лишь какая-то старушка при виде всадников убежала, прихрамывая.

Ощущение кошмара усиливалось, но когда Гийом и его люди вошли в замерший в ужасе замок, они вдруг услышали высокий женский голос, чистый, четкий, от которого замерло сердце хозяина «Тринадцати ветров». Роза! Она уже приехала и явно взяла дело в свои руки. Из-под охватившей все существо Гийома тревоги пробился крохотный росток радости. Он толкнул дверь большой гостиной и увидел свою подругу. Роза де Варанвиль стояла, скрестив на груди руки, окруженная собравшимися слугами, и задавала вопросы. Элизабет тоже была здесь, но отец ее поначалу не заметил. Зато Артур, искавший именно ее, направился прямо к ней: его сестра сидела в уголке вместе с Белиной и плакала, опустив рыжеволосую голову на плечо своей бывшей гувернантки.

— Вы должны вспомнить, — говорила госпожа де Варанвиль, — видели ли вы возле дома незнакомых людей в последние дни?

— В последние дни — нет, — ответила Этьеннетта Эртелу, первая горничная, — но они были здесь три недели назад. Как обычно, весной здесь проходили цыгане, которые плетут корзины. Но они точно не представляли никакой опасности: старик, две женщины и мальчик, которые направлялись в церковь. И никто не жаловался, что его обокрали. Даже куры все целы!

— Эти цыгане после вас были у нас в Варанвиле, но оставались они всего лишь на пару дней. Фелисьен Гоэль их очень не любит. И я согласна с вами, Этьеннетта: к этой драме они не имеют отношения… А, Гийом, вот и вы! — добавила Роза так естественно, будто они виделись накануне, а не много месяцев тому назад. — Вы нам очень нужны, и я боюсь, у нас нет никаких оправданий…

Гийом взял ее руку, к которой едва успел прикоснуться губами, когда Роза очень печально сказала:

— Страшусь я и того, что вы навсегда потеряли доверие к нашим домам, которые оказались не способны сохранить самое ценное для вас, хотя вы на нас и рассчитывали.

— Что за глупости, Роза! Как я могу не доверять вам, когда вы были самым лучшим, самым внимательным моим другом? Ваши слова причиняют мне боль. Вспомните, как в прошлом году Элизабет покинула Варанвиль по своей собственной воле, и это ей пришлось просить у вас прощения. Что касается драмы, которая происходит сейчас, то, очевидно, избежать ее было невозможно.

— Нам следовало быть внимательнее. Двери были заперты, и окна открыты, но летом это вполне естественно. Неосторожность, конечно, но от нее моя тетушка слегла.

— Я не хочу, чтобы вы терзали себя. Я привел с собой людей, мы обыщем окрестности…

Гийом подошел к ней, желая взять обе ее руки, но Роза быстро спрятала их за спину и даже отступила назад.

— Обнимите сначала вашу дочь! Можно подумать, будто вы ее не заметили. Именно она больше всего нуждается в вашей помощи.

Стыд, затопивший Гийома оттого, что он даже не подошел к дочери, немного смягчил огорчение, которое причиняло ему отношение Розы. От былой нежности явно ничего не осталось. Она даже не позволила ему встретиться взглядом с ее большими зелеными глазами. Не ответив баронессе, Гийом подошел к Элизабет и нежно обнял ее. Она с печальным вздохом прижалась к отцу.

— Кто мог это сделать, отец? Кто мог украсть моего малыша? И для чего? А что, если ему причинят боль?

— Не надо об этом думать, моя дорогая! Мы сделаем все, чтобы его найти. Эти цыгане все же вызывают у меня подозрения. Этот народ часто крадет детей, особенно красивых, чтобы их воспитать, научить разным фокусам и заставить работать на себя.

— Но ведь не малышей, которым всего несколько дней от роду?

— Кто знает? — вступил в разговор Артур. — В любом случае мы немедленно отправимся на их поиски. У нас быстрые кони, у цыган не было времени уйти далеко.

В глубине души Гийом ничуть не верил в цыган, ворующих детей. Бродяги с темными лицами, корзинщики и гадалки с наступлением лета переходили из деревни в деревню, чтобы принять участие в ярмарках и базарах. Они были слишком приметны, чтобы пойти на такое преступление. Тремэн куда больше боялся того, что о беременности Элизабет узнали, несмотря на все принятые меры предосторожности, и вдохновитель этого похищения находится далеко и в высших кругах общества. Если похититель или похитители прибыли из Англии, следовало опасаться того, что маленького Луи уже переправили на корабль или… Гийом боялся самого плохого.

Последовавшие часы, казалось, подтвердили его страшную догадку. Когда примчался Пьер Анбрюн, помощь которого требовалась и старой графине, и Элизабет, бившейся в истерике, Гийом с сыновьями и его люди обыскивали окрестности, разделившись на несколько групп. Они расспрашивали всех встречных: не видели ли они подозрительных людей? Тремэн категорически запретил предупреждать о случившемся жандармов. Он опасался капрала Пелуза и его предвзятого отношения: если ему сообщить еще об одном похищении новорожденного, то одному Богу известно, до каких крайностей может дойти этот весьма ограниченный человек.

Подозрительных цыган разыскал Дагэ. Было уже совсем поздно, когда он вернулся в «Тринадцать ветров» с Николя. Гийом только что привез туда Элизабет. Дом закрылся, охраняя ее, как шкатулка драгоценность. Если тайные страхи ее отца окажутся обоснованными, в доме «Тринадцать ветров» ей будет находиться безопаснее, чем в Шантелу, да и для Шантелу опасность будет куда меньше в ее отсутствие. Старую графиню оставили на попечении Розы, которая, впрочем, собиралась перевезти ее в Варанвиль, как только старушке станет немного лучше.

В течение всего дня Тремэн с сыновьями тщательно прочесывали окрестности замка. Безуспешно. Никто ничего не видел, ничего не слышал, ничего не заметил. Можно было сойти с ума! Создавалось впечатление, что явился бесплотный дух, не касавшийся земли, и похитил маленького Луи, вылетев потом через окно.

На первый взгляд Дагэ тоже не принес никаких новостей. Цыганская кибитка тихо и мирно стояла возле Губервиля. Цыгане явно пришли в ужас от того, что их могут обвинить в столь тяжком преступлении, и не возражали против обыска их повозки.

— Вид у них смирный, — закончил свой рассказ Дагэ. — И потом их совсем мало! Всего лишь три человека: старик, довольно молодая женщина и мальчишка лет десяти. А вы, господин Гийом, вы нашли что-нибудь?

— Нет, ничего! Я очень боюсь того, что похищение может оказаться делом рук людей куда более ловких, которые не имеют ничего общего с этими несчастными. Но еще больше я боюсь того, что мы не найдем моего внука живым. Без материнского молока такой маленький ребенок не сможет прожить долго. Нужна кормилица…

— Простите, что я вас перебиваю, отец! — неожиданно вмешался Артур. — Вы только что сказали, Дагэ, что среди цыган была только одна женщина?

— Да, господин Артур. Одна-единственная, мать мальчика.

— Но Этьеннетта Эртелу и госпожа де Варанвиль говорили о двух женщинах, когда цыгане находились на их землях. Так куда же делась другая?

— Ты прав. Это надо выяснить, и как можно быстрее! — воскликнул Тремэн. — Дагэ, приготовьте для меня свежую лошадь! Или лучше две, — добавил он, увидев, что Артур уже открыл рот. — Всего нам понадобится три лошади: скажите Николя, что он будет нас сопровождать!

— Почему не я? — возмутился старший конюх.

— Потому что вы нужны здесь. Мадам Элизабет теперь с нами, и, поверьте мне, она сейчас очень нуждается в надежной охране. Адам присмотрит за ней в доме вместе с Потантеном. Так как Николя был с вами, он сможет проводить нас к этим людям! Быстрее! Нам нужно взять оружие.

Времена все еще были неспокойные, законы Бонапарта действовали еще не в полную силу, и по ночным дорогам ездить было небезопасно: остатки древнего огромного леса Бри по-прежнему укрывали злодеев: дезертиров, контрабандистов, разбойников всех мастей, порой скрывавшихся под невинным обличьем угольщиков или дровосеков, которые достаточно часто на них жаловались.

Гийом проверял запальные устройства на двух пистолетах, когда раздался звук галопа. Артур, поспешивший к окну, изумленно воскликнул:

— Но… это же мистер Брент! И в каком он виде!

Подросток выбежал на крыльцо, чтобы почти сразу же вернуться со своим наставником. Тот едва переводит дух. Шляпы на нем не было, одежда была изорвана в клочья ветками деревьев. Глаза ввалились, черты лица заострились, и он выглядел куда старше своего возраста. Джереми едва держался на ногах, и без поддержки своего ученика он бы просто рухнул к ногам Гийома.

— Я не могу добиться от него ни слова, отец. Думаю, ему надо что-нибудь выпить, — сказал Артур, помогая молодому человеку опуститься на канапе. Тот не сел, а распластался на сиденье. Гийом тем временем налил ему стакан рома.

— Выпейте это! — приказал он, протягивая напиток Бренту. Джереми взял стакан, осушил его залпом и только потом поднял на Гийома полные ужаса глаза.

— Вы должны… поехать со мной, господин Тремэн! — пролепетал он. — Судить меня… вы будете потом… Но если вы хотите найти ребенка, нужно торопиться! Она… сядет на корабль… во время утреннего прилива!

От ярости у Гийома потемнело в глазах. Он схватил англичанина за лацканы его сюртука, поднял над полом и прошипел ему в лицо:

— Она? Кто такая «она»? Это же не…

— Да, это мисс Лорна… Это она украла младенца… Мы… уже давно в этих местах… Больше двух месяцев! О! Я сейчас потеряю сознание…

И он действительно обмяк в руках Гийома, который что было силы заорал:

— Этого только не хватало!

Выпустив добычу, он отвесил ему с лету пару звонких пощечин. Артур как будто превратился в изваяние.

— Лорна? — выдохнул он. — Она способна на такое преступление? Но разве это возможно?

— Вот это нам сейчас и расскажет этот интересный молодой человек.

— Позже! — простонал Брент, который немного порозовел от пощечин и второго стакана рома. — Нужно немедленно отправляться в путь…

— Где она находится?

Услышав ответ, Гийом посмотрел на свои часы.

— Мы выезжаем через час. А пока вы нам все расскажете и что-нибудь съедите. Иначе вы не удержитесь в седле. Для верности вы поедете с нами.

— Эта тряпка? — с сокрушающим презрением процедил Артур. — Он способен предать нас в последнюю минуту. Я и сам знаю, где находится этот старый летний домик…

— Но я все же предпочитаю взять его с собой. Передай мое приказание Дагэ. Все должно быть готово. И предупреди Потантена и Адама! Скажи им, что мы уезжаем…

— Адам, возможно, захочет ехать с нами!

— Меня бы это удивило! Даже если он старается стать приличным наездником, чтобы не ударить в грязь лицом перед своей подругой Амелией, он для таких поездок не годится, — с намеком на улыбку произнес Гийом.

Артур, разумеется, сгорал от желания услышать рассказ Брента, и поручения отца пришлись ему не по вкусу. Но Гийом поймал застенчивый и благодарный взгляд Брента и понял, что тому не хочется говорить о своей неудаче при любимом ученике.

В самом деле, история, рассказанная молодым человеком, была горестным повествованием мужчины, оказавшегося во власти слишком давно обожаемой им женщины. После их отъезда из «Тринадцати ветров» Лорне потребовалось совсем немного времени — всего несколько дней! — чтобы полностью подчинить себе Брента, который был полностью очарован ею. После приезда в Париж Джереми стал ее любовником и жил лишь ради нее, жил только ею, принимая все, что она ему приказывала. Но Брент охотно признался, что первые дни в столице были просто волшебными.

Он был настолько счастлив, что не понимал, почему Китти, всякий раз, когда они оставались наедине, умоляла его вернуться к Тремэнам и оставить их. Брент даже убедил себя в том, что несчастная камеристка не совсем в своем уме и просто завидует своей хозяйке. Лорна в самом деле пользовалась огромным успехом в тех немногих домах, которые она посещала.

Банкир Лекульте вел себя по отношению к ней максимально предупредительно. Он снял симпатичную квартирку на улице Ла-Виль-д’Эвек и открыл щедрый кредит для племянницы своего друга Тремэна. И этим кредитом она весьма широко пользовалась. Но эти деньги она предпочитала не тратить, а сберегать. Она почти никуда не выходила. Впрочем, предлогом была новая любовь, которая связала ее с Джереми. Мисс Тримейн утверждала, что светская жизнь ее более не привлекает. Она, разумеется, нанесла визит господину де Талейрану, который объявил себя еще большим ее поклонником, чем прежде. Но Лорна дала ему понять, что желает отдохнуть перед непростым возвращением в Англию. Для этой поездки, как и для вошедшего в моду летнего путешествия на воды в Экс, она получила от него французский паспорт на «совершенно обычную фамилию» госпожи Лекюйер. Но ведь именно такой была фамилия одного из капитанов Гийома! В действительности ее главным желанием было остаться незамеченной! Что касается Брента, то он был невероятно счастлив и совершенно забыл о своем обещании сообщать новости в дом «Тринадцать ветров». Ему не хотелось писать о своем счастье Гийому Тремэну… Так продолжалось до конца марта, когда его любовница объявила о том, что они возвращаются в Котантен.

Сначала Брент ничего не понял. Зачем возвращаться туда, где никто не желает их видеть?

— Речь не идет о том, чтобы вернуться в окрестности Сен-Ва, — объяснила Лорна. — Я хочу сделать так, чтобы наш приезд никто не заметил, и поселюсь на северо-западе. Видите ли, я тут раздобыла труд по географии, посвященный этой местности, и думаю, что Сен-Пьер-Эглиз, например, или… Токвиль могли бы мне подойти!

— Это слишком опасно! В Сен-Пьер-Эглиз, согласен, никто никогда не ездит, но это всего в трех лье от Ла-Пернель. Почему не остаться здесь до нашего отъезда в Лондон? Мы никогда больше не будем так счастливы!

— Говорите за себя, мой дорогой! Я — и для этого вы должны достаточно хорошо меня знать! — не из тех, кого можно запросто отослать из дома. Поэтому я намерена заняться Варанвилем и его очаровательной хозяйкой. Если Гийом захочет взять ее в супруги, я получу огромное удовольствие от того, что поставлю несколько преград на пути этой прекрасной любви.

Ни просьбы, ни увещевания не смогли ее переубедить. Лорна стояла на своем: либо любовник поклянется помочь ей привести в исполнение ее прекрасный план мести, либо они немедленно расстаются. Ночь любви, последовавшая за этим, помогла молодому человеку правильно оценить свои любовные интересы. Разве Лорна не поклялась, что они никогда не расстанутся, как только она исполнит свой «каприз»? Молодую женщину влекла в Варанвиль почти полная уверенность в том, что именно там прячут рожденного ею ребенка.

Обдумав все, она пришла именно к такому выводу. Сына Гийома Тремэна могли доверить лишь дорогому и надежному другу, так как любого из семьи Тремэнов всегда считают сокровищем. Для кого же еще женщины в «Тринадцати ветрах» вязали эти крохотные чулочки из белого шелка? Но, заранее зная, что ей ответит Брент, Лорна поостереглась делиться с ним своими подозрениями.

Итак, они отправились в Котантен. Лорна превратилась во вдову Лекюйер с помощью парика из темных волос, умелого макияжа, черных одежд и густой вуали, которая отлично скрывала ее лицо. Мисс Тримейн, Брент и Китти на дилижансе доехали до Шербура, там наняли карету и отправились в Сен-Пьер-Эглиз, крупный город, расположенный недалеко от побережья. Они временно поселились в самой приличной гостинице. Но сразу же по приезде Лорна отправила Брента — она выдавала его за своего брата — к местному нотариусу, чтобы справиться у него о подходящем доме, который продают или сдают внаем неподалеку от Токвиля. Бренту следовало говорить, что его сестру туда влекут воспоминания, но подыскивать дом, расположенный достаточно уединенно, чтобы молодой вдове никто не докучал неуместным любопытством. Также ему следовало «скормить» нотариусу историю, придуманную Лорной.

Итак, Джереми рассказал ему, что госпожа Лекюйер, англичанка по рождению, была замужем за нормандцем, которого она, к прискорбию, потеряла за несколько дней до разрыва Амьенского мира. Брат, то есть сам Брент, узнал о печальном событии и, будучи уверенным в том, что она одна в Париже, поспешил к сестре во Францию, чтобы присоединиться к ней и, по возможности, увезти ее обратно в Лондон, пока еще было время.

Но сестра отказалась уезжать от могилы того, кто составлял счастье ее жизни. Ситуация осложнилась, и после долгих колебаний доброму брату все же удалось убедить ее покинуть Париж, где обстановка становилась небезопасной. Сестра согласилась покинуть столицу лишь при одном условии: они отправятся в этот прекрасный уголок Котантена, где она и ее дорогой Жерар встретились, полюбили друг друга и провели незабываемые дни. Кроме того, при такой близости к морю им, возможно, представится возможность вернуться в Англию, несмотря на войну.

Короткой встречи с красивой и такой трогательной госпожой Лекюйер хватило для победы над нотариусом, старого холостяка с нежным сердцем, который ни на минуту не усомнился в правдивости рассказанной ему истории. Разве Революция и исход из страны эмигрантов не породили множество еще более романтических историй с участием англичан? Почти мгновенно нотариус нашел дом, соответствующий требованиям его клиентки, предложил свои услуги, чтобы ей было легче обустроиться в этих краях, и даже намекнул, что, пожалуй, найдет корабль, который вернет на родину несчастных изгнанников. Но это случится не слишком скоро, поскольку в хорошую погоду жить в Котантене одно удовольствие!

Дом, который предлагал нотариус, располагался на угодьях замка Токвиль. Граф поселил там родственницу-старушку, бывшую монахиню, которая недавно умерла. Дом защищали небольшой лесок и полоса песчаной равнины, поэтому тишина и уединение были гарантированы. Управляющий замка согласился сдать его за умеренную плату, довольный тем, что удалось найти приличных людей, которые хотя бы будут следить за домом. И они поселились там, купив предварительно лошадь и двуколку, чтобы Китти или Брент могли ездить за провизией.

Что же касается Лорны, то она исчезла. Зато местные жители часто встречали молодого крестьянина в голубой блузе, полотняных штанах и в старой помятой черной шляпе. Переодетая таким образом молодая женщина покидала дом ранним утром, чаще всего пешком, и отправлялась бродить вокруг Варанвиля, находившегося на расстоянии в три четверти лье. Она наблюдала за обитателями замка, изучала их привычки и даже подружилась с одной из девушек, работавших на кухне, которую звали Жаннетт. Та была простушкой и очень обрадовалась вниманию такого красивого парня, как этот Кола. Первое время Лорна возвращалась разочарованная: баронесса жила в замке очень тихо в окружении семьи и троих гостей, двух старых дев Ламориньер и их брата господина Огюста. О последнем шептались, что он может стать новым мужем Розы. А вот господин Тремэн, который, как все надеялись, женится на госпоже баронессе, совсем перестал приезжать. И это всех огорчало, потому что Ламориньер никому не нравился!

Лорна также выяснила, что ни в Варанвиле, ни на его фермах не было ни одного младенца. Она уже начала разрабатывать другой план мести, когда однажды вечером Жаннетт упомянула о том, что госпожа баронесса очень часто ездит в замок Шантелу, расположенный совсем близко. Девушка еще удивлялась тому, что старая графиня, вместо того чтобы, как обычно, провести зиму у племянницы, вернулась к себе незадолго до Рождества, чтобы принять у себя подругу. И лже-Кола сразу же решил проверить и это место тоже. Лорной двигало любопытство, которому не было объяснений. Но все встало на свои места, как только она едва разминулась на дороге с Сахибом и его хозяином. Мисс Тримейн сразу же поняла, что сумела раскрыть интересную тайну. Она увидела в саду Элизабет, которая прогуливалась мелкими шажками под руку с Белиной и была беременна.

— Именно тогда она встретила цыган. Ей не составило никакого труда превратить их в преданных союзников, хорошенько им заплатив. Лорна даже убедила их принять ее у себя, а для этого она переоделась цыганкой.

— Вторая женщина — это была она? — спросил Гийом.

— Да. Я так никогда и не узнал, что Лорна им сказала, чтобы добиться такого результата, но с тех пор ее почти никогда не было дома. Она жила в цыганской кибитке сначала возле Шантелу, потом возле Варанвиля, чтобы все выглядело естественно. Но и ночью, и днем кто-то из ее друзей или она сама наблюдали за Шантелу в подзорную трубу, чтобы ничего не упустить.

— А что делали все это время вы? — сурово поинтересовался Артур, который, разумеется, постарался вернуться как можно быстрее.

— Я ждал. Ни Китти, ни я, мы не знали о том, что Лорна решила предпринять. Иначе, клянусь вам, мы бы не позволили ей это сделать. Впрочем, я надеялся, что мы скоро уедем, потому что Лорна попросила меня найти контрабандистский корабль, чтобы мы смогли на нем добраться до острова Уайт. Но мы все поняли, когда прошлой ночью Лорна вернулась, пряча под блузой младенца в богатых пеленках…

— Она сама его похитила? Как ей это удалось?

— Среди цыган есть мальчишка, ловкий, как обезьяна. Он вскарабкался по фасаду замка, проник внутрь через открытое окно, а потом открыл Лорне дверь кухни. Она вошла. Все спали. Похищение младенца оказалось, видимо, «детской забавой». Потом они разошлись в разные стороны: цыганка с сыном отправились в свою кибитку, мисс Тримейн — в наш дом…

— Отец, — прервал его Артур, глядя на часы на каминной полке, — нам пора ехать!

— Мы сейчас же выезжаем! Вы, мистер Брент, должно быть, уже достаточно отдохнули, и с вами мы разберемся позже…

Впрочем, Брент уже почти все рассказал. Вернувшись в дом, Лорне пришлось столкнуться с шоком и ужасом ее спутников, но она довольно быстро с этим справилась.

— Пришло время раскрыть перед вами мои планы. Надеюсь, вы не думаете, что я хочу убить малыша? Я просто намерена взять его с собой. Как только мы окажемся в Англии, я отправлю посланника к моему доброму дядюшке, который объяснит ему, что он получит ублюдка своей дочери, только если сам за ним приедет! Ко мне! Мы сядем на корабль следующей ночью на рассвете, так что тебе, Китти, пока придется им заняться. Меня груднички никогда не интересовали…

Несчастной камеристке ничего не оставалось, кроме как согласиться. Малыш нуждался в уходе, и никто другой не смог бы ему помочь. Лорна отлично это знала. Кстати, она приняла меры предосторожности: заперла Брента в старом молочном сарае и оставила ключ себе. Молодой человек слишком бурно протестовал против ее планов, чтобы она могла ему доверять. Ему предстояло оставаться там до самого отъезда.

Ночью Китти, воспользовавшись тем, что ее хозяйка спала, тайком взяла ключ и освободила Джереми. Он должен был предупредить обитателей «Тринадцати ветров» о случившемся. Ни в коем случае нельзя было позволить мисс Лорне совершить такое преступление! Тем более что малыш мог умереть во время плавания в Англию. Камеристка даже обмотала тряпками копыта лошади, которую она привязала позади дома… Ей не пришлось долго упрашивать Брента. Поступок Лорны отрезвил его. Спустя несколько минут он уже мчался в дом «Тринадцать ветров».

Брент был хорошим наездником, но из-за темноты и обуревавших его чувств он поначалу сбился с дороги, потом поехал через лес в правильном, как ему показалось, направлении, пробрался через заросли и все-таки сумел сократить путь, правда, с ущербом для своей одежды.

— Господь был, пожалуй, на моей стороне, — закончил Брент свой рассказ, с некоторым трудом усаживаясь в седло.

— Тогда молитесь ему, чтобы мы смогли спасти моего внука, — рявкнул Гийом, — иначе, клянусь вам, я заставлю вас пожалеть о том, что вы появились на свет!

* * *

Луна уже сияла в небе, освещая местность. Поэтому всадники с помощью Брента легко нашли летний домик. Окруженный небольшим количеством служебных помещений, он стоял у самого леса, и его серые стены сливались с ним. Жилище казалось воплощением невинности: блестящая черепичная крыша, закрытые ставни, напоминавшие опущенные веки. Всюду царил такой покой, что Тремэн встревожился.

— Здесь как будто никого нет. В котором часу она должна была сесть на корабль?

— Прилив начинается в пять часов, а сейчас всего два часа десять минут! Мисс Лорна наверняка дома, потому что мы должны были выехать за час до отплытия, а я забрал единственную лошадь…

— Там сбоку есть свет, — сказал Артур, который бесшумно обследовал окрестности. — Это окно какой комнаты?

— Там спальня Китти, которая должна нас ждать. Надо постучать в ставень, как мы с ней условились, три длинных удара, два коротких, и она откроет.

— Ребенок с ней?

— Нет. Мисс Лорна заперлась с ним в своей спальне до отъезда. Видите ли, она нам больше не доверяет! Окно ее спальни выходит на другую сторону.

— Ладно, я иду туда, — решил Гийом, слезая с лошади и давая знак своим людям окружить дом, вокруг которого была живая изгородь.

Он направился к окну, когда Артур удержал его:

— Позвольте сначала мне войти туда, отец! В конце концов, она моя сестра, и мне, возможно, удастся ее уговорить. Это не в первый раз… Дайте мне такую возможность!

— Я не возражаю, но только не забывай: я заберу Луи даже силой, если потребуется.

Артур кивнул в знак согласия. Он подошел к ставням и постучал условным стуком. Китти, должно быть, была настороже. Она почти сразу же открыла и с облегчением вздохнула, увидев позади Артура высокий силуэт его отца и менее внушительную фигуру наставника.

— Хвала Господу, вам это удалось, мистер Брент!

Молодой человек ответил ей печальной улыбкой. Он дрожал, словно лист, и Гийому вдруг стало его жаль. Неожиданно ему в голову пришла тревожная мысль.

— Вы уверены, что ваша хозяйка не выходила из спальни? — шепотом обратился он к Китти.

— Совершенно уверена! Из ее комнаты можно выйти только через эту дверь или через окно, но я ничего не слышала.

— Отлично. Дайте мне ключ от молочного сарая! Мы запрем там мистера Брента, чтобы мисс Тримейн не заподозрила, что он выходил оттуда.

— Почему вы так поступаете, отец?

Искра радости, мелькнувшая в глазах несчастного Джереми Брента, стала лучшим ответом. Да, он пошел против воли Лорны, но если ему придется навсегда расстаться с той, кого любил с такой страстью, он просто умрет. Гийом же ограничился кратким объяснением:

— Пусть на какое-то мгновение у Брента и наступило отрезвление, но от любви такого рода излечиться невозможно! Китти, я его отведу, а вы позовите вашу хозяйку и скажите, что слышали подозрительный шум. Когда она откроет, к ней войдет Артур. Он хочет первым поговорить с ней. Я через минуту верну вам ключ. Вам останется только бросить его на пол в спальне, когда вы туда попадете.

Китти согласно кивнула и подошла к двери Лорны. Гийом увел Брента и закрыл за собой окно. Лорна ответила не сразу, и Артуру даже пришло в голову, что она могла выйти через другое окно. Но тут раздался ее сонный голос, и он успокоился.

— Что тебе, Китти? Еще рано!

— Умоляю вас, откройте мне! Вокруг дома слышен какой-то шум… Стук копыт… Мне страшно!

— Иду…

Артур быстрым жестом вытащил пистолет и направил его на Китти, успокаивающе улыбаясь ей. Пусть Лорна считает, что камеристке угрожают, и должен сработать эффект внезапности.

Его расчеты полностью оправдались. Открыв дверь, молодая женщина вскрикнула, попыталась закрыть ее, но брат бросился на свою сестру и втолкнул ее в спальню со смятой постелью. Мисс Тримейн упала как раз на нее. Подросток быстро огляделся по сторонам и увидел возле кровати большую корзину, служившую колыбелью. Там вполне спокойно спал маленький Луи. Но Лорна уже пришла в себя.

— Зачем ты приехал сюда? — сухо спросила она.

— Чтобы помешать вам совершить преступление!

— В чем ты видишь преступление? Никто не умер, насколько мне известно, и, в конце концов, я лишь ответила Тремэнам на то зло, которое они мне причинили. Да, я взяла этого ребенка и намерена оставить его у себя! Он заменит малыша, которого у меня украли!

— Нельзя украсть то, чего не было, а этот младенец существует. Он принадлежит нам, и вы нам его вернете! Лорна, — мягко добавил Артур, — что с вами случилось? Как вы могли опуститься до такого поступка, стать настолько двуличной? Неужели вы никогда не вспоминаете о нашей матери? Что подумала бы о вас она?

— Не говори мне о нашей матери! Она имела то, чего так желала я. Теперь я презираю память о ней. Но скажи-ка мне, маленький брат, как ты тут оказался? Кто тебя предупредил?

Артур ожидал этого вопроса, и ответ был у него наготове:

— Нам не составило особого труда отыскать ваших друзей-цыган. Они немного подумали и ответили на все наши вопросы.

— Эти несчастные заговорили? Я же им очень хорошо заплатила!

— А мы заплатили им больше! Надо с этим заканчивать, Лорна! Полагаю, вас ждет корабль?

— Да, и я намерена на него сесть! И вместе с этим!

Она бросилась к корзине и быстрым жестом выхватила оттуда младенца, который сразу же закричал.

— Осторожнее, мисс Лорна! — взмолилась Китти, только что вошедшая в комнату. — Малышу и так уже нездоровится! Его нужно оставить.

— Отдайте мне его, Лорна! — воскликнул Артур. — У вас нет никакой возможности покинуть этот дом. Во всяком случае, вместе с мальчиком. Дом окружен. Вы же догадываетесь, что я приехал не один.

— Вы могли привести с собой целую армию, но вы все равно пропустите меня. Китти, иди и приведи Брента! Мы уезжаем, и пусть кто-нибудь попытается нам помешать! Или я брошу этого ублюдка на пол, чтобы он разбил себе голову!

— Вы этого не сделаете! — взмолился Артур, задрожавший всем телом при виде сумасшедшего блеска, который появился в глазах его сводной сестры.

Та в ответ только рассмеялась:

— Вы так думаете? Я и не на такое способна! Я сделаю что угодно, только бы не отдавать вам ваше сокровище!

Резко развернувшись, она подошла к камину, где Китти развела огонь, чтобы в помещении стало теплее. Намерения Лорны были слишком очевидны, Артур с криком ужаса бросился к ней, и в этот момент прозвучал выстрел. Подросток споткнулся о разбитую плитку пола и упал к ногам Лорны как раз в ту минуту, когда боль заставила ее выронить ребенка. Младенец упал на Артура. На пороге спальни, словно статуя Правосудия, стоял Гийом. Это он выстрелил. Его рука все еще оставалась вытянутой вперед.

Отбросив оружие, он торопливо подошел к сыну, а Китти успела взять на руки маленького Луи, который, явно удивленный всем этим шумом, даже перестал плакать.

— С тобой все в порядке? — с ужасом спросил Гийом. — Если бы не эта разбитая плитка, я бы мог попасть в тебя.

— Это невозможно! Вы слишком хороший стрелок! — ответил Артур, вставая. Он подошел к сестре.

Та опустилась на стул, зажимая раненую руку. Лорна смотрела на Гийома со смесью ярости и отчаяния.

— Вы стреляли в меня. Неужели вы меня так ненавидите?

— Вы все для этого сделали!

— И вы способны были меня убить?

— Если бы я хотел вас убить, поверьте, вы бы уже были мертвы. Я всегда стреляю метко. Постарайтесь сделать так, чтобы в будущем мне не пришлось об этом пожалеть. Китти, отдайте малыша Артуру и займитесь раной вашей хозяйки!

Рана оказалась неопасной: пуля, которую нашли на полу, пробила только мышцы, не задев кость. Ловкие руки камеристки быстро наложили удобную повязку.

— Готово! — сказала она. — Полагаю, этого достаточно?

— Отличная работа, — оценил Гийом. — Я уверен, что у вас не будет никаких проблем до самой Англии.

— Вы хотите, чтобы я уехала? — воскликнула Лорна. — Несмотря на то что я ранена?

— Не настолько, чтобы я мог позволить вам долее оставаться здесь. Считайте, вам повезло! Собирайтесь! Я сам провожу вас до корабля, чтобы быть уверенным в том, что вы, наконец, покинете Францию.

* * *

Прилив был высоким, время близилось к утру. Последние отсветы луны серебрили волны, которые тихо шептались у берега.

— Плавание будет легким, — заметил Гийом, помогая Лорне спуститься с лошади, чтобы подойти к песчаному берегу.

— При условии, что нас не атакуют. Насколько мне известно, война еще не закончилась, — ядовито ответила молодая женщина.

— Она вас не волновала, когда речь шла о похищении моего внука! В любом случае вы будете в надежных руках, уверяю вас. Хотя на этот раз на корабле флаг англо-нормандских островов, чтобы безопасно подойти к британскому берегу, этот корабль мне знаком. Его капитан — отличный моряк Вы сделали хороший выбор.

Попросив Китти и Брента проводить Лорну по узкой тропинке и приказав Николя и двум его товарищам не показываться, Гийом направился к мужчине, который его ждал, сидя на камне, и сразу поднялся, увидев его.

— Господин Тремэн? Мне о вас ничего не говорили.

— В этом нет ничего удивительного, Квентин. С вами поплывет моя племянница. Она англичанка, и по соображениям безопасности она не хотела, чтобы я вмешивался в это дело. О ее отъезде меня предупредили только накануне вечером. Мне незачем просить вас присмотреть за ней. Я знаю, что вам можно доверять.

Чтобы подкрепить упомянутое доверие, Гийом сунул несколько золотых монет в руку моряка. Тот ответил широкой улыбкой.

— Да вы не переживайте! Мы ее доставим на остров Уайт в целости и сохранности.

— Я рассчитываю на это! Ах да, кстати! Если моя племянница может передумать и попросить вас привезти ее обратно. Ни в коем случае не делайте этого. Ни за какие деньги! Ей об этом ничего не известно, но она в опасности, и вы тоже окажетесь под угрозой!

— Мне достаточно вашего слова! Будьте спокойны! Хотите, чтобы я потом зашел к вам и рассказал обо всем?

— Это бы меня успокоило. Спасибо, Квентин! Все, в путь!

Оба мужчины подошли к шлюпу с экипажем из трех человек. По привычке рыбаков Котантена, которым нравится всегда стоять на волне, его нос был развернут в море. Шлюп стоял в трех-четырех морских саженях от берега. Но когда один из матросов собрался взять Лорну на руки, чтобы донести ее до корабля, она оттолкнула его.

— Еще минуту! Одно только слово…

Она отвела Гийома в сторону.

— Вы не попрощаетесь со мной?

— Я давно попрощался с вами. Это будет всего лишь повторение. Вам придется довольствоваться простым пожеланием: я желаю вам суметь, наконец, стать счастливой. Что бы вы ни думали и несмотря на эту маленькую рану, я никогда не желал вам зла!

— А я вам желаю муки ада! Пусть они будут столь же сильны, как и моя любовь к вам. Прощай, Гийом! Желаю тебе когда-нибудь страдать так же, как страдаю я!

Лорна пристально посмотрела на него, но так как он не ответил, молодая женщина разрыдалась. Тремэн наблюдал, как она подходит к Китти и Бренту. Камеристка плакала, она повернулась к Тремэну и помахала ему рукой. Что же касается Джереми Брента, он лишь взмахнул шляпой. Молодой человек успел вполголоса поблагодарить Гийома. Ему было стыдно, но он испытывал облегчение от того, что сумел сохранить свое печальное счастье, которое он переживал рядом с этой женщиной. Гийом пожалел его.

Посадка закончилась. Моряки подняли парус, который тут же подхватил утренний бриз. Шлюп отошел от берега, и, когда поднялась заря, он уже превратился в точку, уплывавшую к горизонту. Гийом вернулся к своим, и на душе у него было по-настоящему радостно, по-настоящему спокойно… В эту минуту Артур и Дагэ уже должны были вернуться в «Тринадцать ветров», и Элизабет смогла, наконец, обнять своего сына. На востоке еще пылал огонь маяка, и Гийом улыбнулся этому сияющему предзнаменованию…

Глава XIV

День рождения

«Решительно, любовь — это просто язва какая-то! — размышлял Гийом, идя по улицам Шербура. — Пырей, сорняк, который растет всюду, как ему вздумается, способный своими корнями-когтями разрушить любую стену».

Только что на пороге таверны «Кистр» он расстался со своим другом Жозефом Энгулем, с которым они вместе ужинали. Они давно не виделись, и, несмотря на традиционные и как всегда восхитительные устрицы и омары, Гийому так и не удалось вернуть прежнюю радостную и спокойную атмосферу, которая всегда царила за их столиком, если они трапезничали в знаменитой таверне с ее деревянными панелями на стенах, прокуренными, словно хорошая трубка. Жозеф уже не был прежним. Безнадежная любовь, которую он питал к госпоже де Бугенвиль, разрушала его по мере того, как горе подтачивало силы безутешной матери.

— Я знаю, что Флоре недолго осталось жить. Она тоже это знает, но не только не пытается этому помешать, а ждет этого, желает, надеется, — попытался объяснить он Гийому.

— Ведь у нее есть другие дети и муж, который ее обожает…

— Странно, не правда ли? И все же нам всем кажется, что она думает только о своем несчастном мальчике. У меня такое ощущение, будто Флора считает, что ни ее сыновья, ни ее муж в ней более не нуждаются, а вот Арман заблудился во тьме и все время зовет ее.

— А ты? Разве это повод посвятить ей всю свою жизнь? Мне отлично известно, что ты ее любишь, но ты почти не бываешь здесь, не живешь в своем доме, и твоя экономка уже подумывает от тебя уйти. Что же будет с тобой, когда подойдет к концу жизнь госпожи де Бугенвиль?

— Не знаю, что тебе ответить. Одно я знаю наверняка: я хочу быть с ней как можно дольше. Но потом…

Жест, которым Жозеф сопроводил последнее слово, позволял предположить что угодно, и Гийом нахмурился.

— Надеюсь, ты не собираешься пустить себе пулю в лоб на ее могиле? — иронично заметил он. — Это будет оскорблением для адмирала и для памяти этой восхитительной женщины. Не говоря уже о смехотворности такого поступка!

— Ненужная неразбериха, не так ли? Вот ты сейчас так красиво говоришь, но ты и сам наделал дел: твоя жизнь — далеко не пример благоразумия…

Тремэн охотно с этим согласился, признав даже, что людям трудно бороться с сюрпризами судьбы и особенно с порывами своего сердца.

— Я понимаю, что не мне читать тебе нотации, — произнес Гийом. — Моя любовь к Милашке-Мари, возможно, убила Аньес. А из-за нескольких часов заблуждений я потерял женщину, которую люблю, единственную, которая могла помочь мне забыть Мари… Ладно, поступай как знаешь, но все же вспоминай иногда, что у тебя здесь есть друзья, которым ты дорог!

На этом они расстались, не зная наверняка, когда же произойдет следующая встреча. Рано утром Жозеф Энгуль уезжал из Шербура на дилижансе. Гийом собирался ночевать в городе: ему предстояла встреча с мэром Пьером-Жозефом Делавилем. Поэтому он вернулся в старинную гостиницу «Герцоги Нормандские», переименованную в «Вильгельма Завоевателя», к которой он привык. Было уже поздно, но улицы, по-новому освещенные фонарями благодаря доктору Делавилю — отличным мэром он оказался! — оставались оживленными из-за больших строек, начатых Бонапартом.

В самом деле, одержимый идеей «чудес Египта», его циклопическими монументами и особенно искусственным озером Мёрис, расположенным на сорок пять метров выше уровня Средиземного моря, Бонапарт распорядился начать «работы фараонов», чтобы превратить то, что раньше называли «Королевским лугом», в последовательность водоемов и шлюзов, которые должны быть завершены большой дамбой. На строительстве трудились рабочие и солдаты двух полков. Все эти люди создавали в городе постоянное движение, к которому в этот день добавилось и всеобщее оживление из-за прибытия в порт американского корабля «Делавэр», чей звездно-полосатый флаг весело реял посередине рейда. Это судно доставило хлопок для недавно появившихся в этих местах прядильных фабрик: одна была расположена между Валонью и Негревилем и две — в Валь-де-Сер. Тремэн высоко ценил эти новинки, поскольку он всегда радел за развитие Котантена. Поэтому ему и предстояло встретиться у мэра с Филиппом Фонтенилла, владельцем прядильной фабрики, и обсудить вопрос о совместном использовании склада.

Гийому не хотелось ложиться спать. В этот первый сентябрьский день — все надеялись, что он принесет прохладу, — было так же жарко и душно, как в течение всего лета, которое чередовало знойные дни и грозы.

Вместе с грозами часто приходили и опасные шторма, как это случилось 20 июля. В тот день затонули многие суда в портах по всему побережью. В Булони же, несмотря на категорические возражения адмирала Брюи, из-за упрямства императора, пожелавшего устроить в открытом море смотр кораблям, с которых предстояло осуществить высадку в Англии, произошла настоящая катастрофа. Бонапарт — его еще не привыкли называть Наполеоном! — едва не утонул, а многие корабли с людьми и вооружением пошли ко дну.

Несмотря на такой трагический случай, все были бы рады хорошей грозе, и Гийом очень ее ждал. Развязав галстук, он шел к своей гостинице примерно на сто шагов позади мужчины, который двигался в том же направлении. Вдруг Тремэн увидел, как из темного утла выскочили два разбойника и набросились на мужчину. Один ударил его по голове, а другой принялся обыскивать карманы. Несчастный рухнул, не издав ни звука, но Тремэн заорал во все горло:

— На помощь! Грабят!

Он пустился бежать так быстро, как только позволяла его больная нога, но, разумеется, когда он оказался рядом с жертвой, бандиты уже исчезли.

Гийом не стал их преследовать, ведь это было бесполезно. Он опустился на колено, поднял голову мужчины и едва не уронил ее от изумления. Перед ним, несомненно, был его старый друг Франсуа Ньель, товарищ его детства в Квебеке. Именно на него только что напали разбойники!

К счастью, у канадца оказался крепкий череп, его только оглушили. Когда под присмотром Гийома его принесли в гостиницу, тот быстро пришел в себя благодаря кувшину холодной воды и стакану рома. Франсуа не слишком удивился, увидев перед собой лицо Тремэна.

— Смотри-ка, Гийом! Я не рассчитывал увидеть тебя так скоро! Ох, ну и досталось же мне! — проворчал он, пытаясь сесть. — У меня будет огромная шишка.

— Скажем так, она на подходе, — сказал Тремэн, ощупывая голову своего друга, — но надеюсь, что шишка не появится немедленно. Как ты оказался в Шербуре?

— Я приехал поздравить тебя с днем рождения! Ведь послезавтра тебе исполнится пятьдесят четыре года, верно? Мне исполнилось столько же три месяца назад.

— И ради этого ты прибыл из Лондона? Но как тебе это удалось? И почему я нахожу тебя здесь, а не у меня дома? Или мы подписали мир с англичанами?

— Нет, но я прибыл не из Лондона, а из Нью-Йорка на корабле, который стоит на рейде… и который отчасти принадлежит мне.

— Ты и американский корабль? Ведь ты же ненавидел этих людей почти так же сильно, как и я! Как это возможно?

— Это интересная история, но если ты хочешь, чтобы я ее тебе рассказал, то нам будет лучше устроиться в другом месте. Я снял номер в этой гостинице.

— Я тоже. У меня завтра дела в городе, поэтому я собирался здесь переночевать. Но если я правильно понял, то мои дела непосредственно касаются тебя.

— Возможно! Идем ко мне. Закажи холодного вина и несколько ломтиков паштета: я сегодня не ужинал…

Чуть позже, устроившись перед широко распахнутым окном, выходившим на ночное море, Франсуа Ньель, уже совершенно оправившийся, зажег трубку, последовав примеру своего друга, и начал свой рассказ об этом путешествии-сюрпризе.

— Когда два года тому назад я останавливался у тебя, я не рассказывал тебе о моем друге Джоне Доусоне, потому что я знал о той антипатии, которую у тебя вызывают янки. Я побоялся, что ты вспылишь и назовешь меня предателем. Но мы с Доусоном знакомы уже лет семь-восемь. Он торговец из Олбани, человек прямой, добрый и щедрый. Впрочем, его бабушка — уроженка Труа-Ривьер. Я встретился с ним в племени могавков, с которым я поддерживаю хорошие отношения из-за торговли мехами. А он их совсем не знал. Доусон впервые имел дело с индейцами и, естественно, не представлял, как за это взяться. В результате с него едва не сняли скальп к тому моменту, когда я оказался у вождя Хомобока. Разумеется, мне удалось его вытащить из этой передряги, и мы стали друзьями. Чтобы отблагодарить меня, Доусон предложил мне работать вместе с ним. Какое-то время я отказывался, опасаясь осложнений с английскими губернаторами. Но потом мне пришла в голову мысль: если тайно работать вместе с Доусоном, то я смогу обойти запрет на торговлю с другими странами, кроме Англии. Так как война с Францией возобновилась, то и остальная Европа оказалась для нас, парней из Квебека, под запретом. Это было настолько заманчиво, что я не устоял. Мы вместе купили корабль, загрузили его хлопком и отправили в Шербур, где у моего друга есть клиенты. И вот он, результат! «Делавэр» стоит в порту!

— Но как вам удается поддерживать отношения?

— Долина Гудзона — это удобный проход между Монреалем, где у меня контора, и Олбани, а, следовательно, и Нью-Йорком. Пусть озеро Шамплейн все еще контролируют англичане, и по нему пройти непросто, но у нас обоих есть ловкие ребята. Мне самому довольно часто удается бывать в Олбани, и я вот-вот стану действительно богатым человеком!

— Я очень рад этому, Франсуа, но, возможно, этим вечером денег у тебя стало меньше? Много у тебя украли?

— Деньги, которые были при мне, всего лишь несколько американских долларов. Крупные суммы остались на борту. Так я приглашен 3 сентября на твой день рождения в «Тринадцать ветров»?

— Конечно же, я возьму тебя с собой завтра. Но если твой друг Доусон на борту, может быть, стоит пригласить и его?

— Нет. Доусон остался дома. Но когда я узнал, в какой порт зайдет «Делавэр», я не смог устоять перед искушением встретиться с тобой. Доусон снабдил меня американским паспортом. Официально я Джефф Доусон, его кузен. Я проведу здесь несколько дней. За это время выгрузят хлопок и погрузят вина, шелка и другие товары прекрасной Франции. Ты даже не представляешь, как я счастлив! Снова увидеть «Тринадцать ветров»! Истинное счастье!

— Только «Тринадцать ветров»? Я тронут тем, что ты вспомнил о дне моего рождения, но… разве в твоем плане не нашлось местечка для Варанвиля?

Приятное лицо Франсуа под шевелюрой седеющих белокурых волос изменило цвет. Полное и розовое при обычных обстоятельствах, оно сжало кирпично-красным. Гийом понял, что задел его за живое и что воспоминания о Розе не стерлись из сердца его друга, оставшегося простым и наивным, несмотря на свои таланты торговца. Слишком взволнованный, чтобы говорить, Франсуа надеялся ограничиться застенчивой улыбкой, но все же пробормотал:

— Это правда. Глупость в моем-то возрасте, а?

— Возраст у нас одинаковый, и я такой же глупец, как и ты. Но только если ты хочешь поприветствовать Розу, тебе придется поехать в Варанвиль. Она у меня практически не бывает. Навещает баронесса исключительно мою дочь и моего внука, и ее визиты всегда коротки…

— Элизабет вышла замуж?

— Да… Вернее, и да и нет! Я все тебе подробно расскажу, потому что ты мне как брат, и такие авантюры случаются только со мной. Но чтобы закончить разговор о Розе, я добавлю, что ни ты, ни я — мы теперь ничего для нее не значим. В ее доме уже несколько месяцев гостит некий Ламориньер с сестрами. Мне кажется, что они решили остаться там навсегда. Все уверены, что дело закончится свадьбой… Не скрою, что я был бы в сотню раз счастливее, если бы она вышла за тебя, потому что ее нынешний избранник не внушает мне доверия. Неприлично вот так жить за счет дамы!

— Ты с ним знаком?

— Нет, я не захотел с ним встречаться. Впрочем, я больше не бываю в Варанвиле.

— Тогда ты не можешь судить о нем. Роза не из тех, кто ошибается в людях.

Тремэн восхищенно посмотрел на своего друга:

— Какой же ты человек! В тебе нет ни единой унции злобы, хотя тебе следовало бы инстинктивно ненавидеть этого прощелыгу!

— Отчего же? Ты тоже любишь Розу, но ты мне все так же дорог, — просто ответил Франсуа. — И я продолжаю считать, что ты ошибаешься: нельзя сражаться с врагом, уступая ему поле битвы. Лично я собираюсь поехать в замок и сказать то, что хочу сказать.

— Кто знает, может быть, тебя ждет успех, потому что ты ей очень нравишься. Но ты поедешь один. Там не только Ламориньер, а еще и Александр, сын Розы. Его всегда считали женихом Элизабет, и он не смирился с ее браком и не хочет более с ней встречаться. Теперь ты видишь, что наши отношения действительно стали сложными.

— Тогда расскажи мне об Элизабет, если ты хочешь, чтобы я все понял.

Стояла уже глубокая ночь, когда Гийом закончил свои излияния, которые Франсуа выслушал без особого удивления. Как и сам Тремэн, он с детства привык к трагическим событиям и опасностям. К тому же он знал, что его друг не нуждается в жалости. Поэтому Франсуа ограничился простым ответом:

— Если не считать оказанной чести, то эту историю удачей не назовешь, но у тебя достаточно широкие плечи, чтобы все это выдержать. И вокруг тебя хватает преданных людей. Кстати, как местные жители отнеслись к рождению ребенка, отца которого они никогда не видели?

— Куда лучше, чем я предполагал. Мне кажется, мы поступили так, как следовало.

В самом деле, после возвращения дочери Гийом поговорил с аббатом Годеном из Ла-Пернель и аббатом Бидо из Сен-Ва-ла-Уг. Он не стал оскорблять их требованием соблюдения тайны исповеди, а просто показал свидетельство о браке, выданное Элизабет аббатом Николя, кюре Вьервиля. Поэтому когда все увидели, что оба священника относятся к молодой женщине — истинному воплощению достоинства в черных или белых платьях — с уважением и дружбой, злые языки притихли. По смутным слухам, просочившимся за стены Шантелу, в округе поняли, что молодая мать несла на своих плечах груз судьбы августейшей, но трагической. И когда госпожа де ла Э-Гишмон — Гийом вспомнил, что это имя бальи де Сен-Совер дал своему протеже после бегства из Тампля — присутствовала на церковной службе, во взглядах, которыми ее провожали, было больше слез, чем иронии. Врожденная деликатность и сдержанность жителей Котантена проявились в полной мере. Их любовь к легендам и интересным историям была удовлетворена. А их сострадание и верность в горе были приняты с благодарностью. Люди из Сен-Ва оказались достойными собратьями жителей Сен-Пьера, которые во время Террора отправились целой делегацией выручать из тюрьмы Кутанса своего маркиза де Сен-Пьера, чтобы отвезти его домой. Потому что они его очень любили…

Любили в этих местах и «ребятишек» из «Тринадцати ветров». И если несколько ядовитых кумушек пытались, к примеру, в базарный день, почесать языками, всегда находился тот, кто затыкал им рот. Дурные слухи ни в коем случае не должны были дойти до капрала Пелуза — этого безбожника! — и пробудить его служебное рвение. Он и так все еще не переварил то, как его заставили освободить Гийома Тремэна.

Поэтому Элизабет прожила два летних месяца в покое и счастье от того, что она снова вернулась домой и могла возиться со своим маленьким Луи, который рос как на дрожжах. Ее немного тревожило отсутствие вестей от супруга, но ей хватало мудрости понять, что между ними море и может пройти очень много времени, прежде чем они снова смогут соединиться. Хотя бы в письмах! Иногда Элизабет говорила об этом, но ее отец, хотя сердце его разрывалось от сочувствия, продолжал хранить тайну.

Франсуа Ньель одобрил его. На месте Гийома он поступил бы так же. За такими разговорами время бежало быстро, и было уже очень поздно, когда мужчины все-таки решили немного поспать. Утром им предстояло заниматься делами, а потом их ждала дорога в дом «Тринадцать ветров».

* * *

День рождения Гийома был праздником семейным, разумеется, но на этот раз он приобрел чуть более торжественный характер. И прежде всего потому, что вся семья оказалась, наконец, в сборе, избавившись от враждебного присутствия Лорны, и даже увеличилась на одного человека, которого все обожали. Младенец хорошо себя вел и все время улыбался. Его называли Лулу, и с высоты своей колыбели он управлял всеми домочадцами, которые просто зацеловали бы его, если бы Элизабет и Гийом не наложили на это строгий запрет. Элизабет, ее братья, Потантен и Клеманс решили, что этот день рождения следует отпраздновать с двойной пышностью, так как годом раньше в отсутствие Элизабет ни у кого не лежала душа к праздникам. Впрочем, программа была довольно простой. Все начнется с торжественной мессы в честь Гийома в церкви Ла-Пернель, потом герой дня в компании лучших друзей отдаст должное блюдам, которые госпожа Белек готовила в течение трех дней на своей кухне, выгнав оттуда всех любопытных. Госпожа де Варанвиль, увы, приехать отказалась, сославшись на то, что ждет Александра. Ее сын должен был вернуться домой из Бретани, где недолгое время гостил у родственников. А вот госпожа де Шантелу пообещала быть: никакая сила в мире не помешала бы ей воспользоваться случаем и навестить «маленького принца», как она упорно продолжала называть младенца, несмотря на мольбы Гийома. И потом графиня решила слегка смягчить разочарование Гийома, которого не убедил предлог, придуманный Розой, хотя он, безусловно, был истинным. Все в «Тринадцати ветрах» отлично знали, что замужество Элизабет настолько глубоко ранило Александра, что юноша не желал находиться в ее обществе.

За праздничным столом должны были собраться мадемуазель Леусуа, доктор Анбрюн, Ронделеры, нотариус Лебарон и его жена, Кантены, Каласы и, разумеется, аббат Годен. А неожиданный приезд Франсуа Ньеля привел в восторг всю семью. Во-первых, потому, что его все любили и были рады снова его увидеть. А во-вторых, потому, что он привез два больших сундука с подарками. И не только для Гийома! Пусть виновнику торжества и досталась львиная доля в виде роскошной шубы из куницы, остальные меха предназначались для семьи. Были среди подарков и войлок, и кожа, расшитые яркими цветами индейскими женщинами, и фигурки из стеатита, выточенные эскимосами. Адаму достался потрясающий гербарий, в который вошли почти все растения Канады, и этот подарок заставил Гийома прослезиться, так как напомнил ему о детских вылазках в лес в компании индейца Коноки. Не забыл Ньель и о трех бутылках кленового сиропа, чтобы госпожа Белек смогла испечь блины и пирог, которыми он наслаждался в прошлый приезд. И снова, пробуя тягучую коричневую жидкость с ложки, хозяин «Тринадцати ветров» чуть не расплакался.

Когда солнце встало после сильной ночной грозы, прогнавшей жару, отмывшей пейзаж от пыли и наполнившей легкие свежим воздухом, каждый приготовился достойно отпраздновать пятьдесят четвертый день рождения Гийома Тремэна. И не только гости, но и все окрестные бедняки, которые отлично знали, что получат свою долю. Обычай, принятый среди дворянских семей Нормандии, требовал раздать бедным ровно столько, сколько было потрачено на прием гостей. После своей женитьбы Гийом всегда ему следовал. Причиной тому была не только его природная щедрость, но и память о его супруге, Аньес де Нервиль, благодаря союзу с которой его дети принадлежали к старинному дворянскому роду и несли в своей крови капельку крови Вильгельма Завоевателя. Поэтому к «Тринадцати ветрам» обязательно начнут стекаться бедняки этого уголка Котантена, заранее зная, что не уйдут с пустыми руками. Но придут они ближе к вечеру, чтобы не докучать хозяевам и не слишком бросаться в глаза. Причиной тому были природные стыдливость и деликатность тех, кому хорошо знакомо бремя действительно тяжелого существования.

День рождения удался на славу. Солнце приятно согревало, и в его ласковых лучах все прошло — ко всеобщему удовольствию — словно в прекрасном сне. На какое-то мгновение Гийому даже показалось, что он получит самый сладкий подарок. Когда большинство гостей уже уехали, а Потантен возле кухни руководил раздачей милостыни, провизии и сладостей, Тремэн задержался в саду вместе с мадемуазель Анн-Мари, Франсуа Ньелем и Пьером Анбрюном. Ему вдруг показалось, что он видит, как карета госпожи де Варанвиль въезжает в ворота… Но это не было иллюзией.

Охваченный радостью и убежденный в том, что Роза решила все-таки его поздравить, Гийом бросился навстречу, но он даже не успел открыть дверцу. Она распахнулась сама, и из кареты выскочил Александр, едва не наступив на ноги Гийому. Тому с трудом удалось скрыть свое разочарование.

— Я привез вам одного из ваших друзей, которого я нашел на дороге! Он ранен, но перед тем, как потерять сознание, он попросил меня отвезти его к вам, уверяя, что это вопрос жизни и смерти, — сказал молодой человек.

— Прошу вас, сходите за доктором Анбрюном! Он прогуливается в розарии, — сказал Гийом, поднимаясь в карету.

Действительно, на подушках лежал мужчина. Бледный, с закрытыми глазами, он дышал с трудом. На груди расплывалось пятно крови. Виктор Гимар выглядел так, будто умирает.

— Что он здесь делал и что могло произойти? — воскликнул Артур, прибежавший следом за отцом.

— Я не знаю. Александр сказал, что нашел его на дороге.

При звуке знакомого голоса раненый открыл глаза, а рот растянулся в слабой улыбке:

— Надеюсь, я… вовремя? Они еще не добрались сюда, верно?

— Кто «они», друг мой?

— Сент… Сент-Алин… и его лакей…

— Нет. А разве они должны быть здесь?

— Они… уже близко!

— Выходи и позволь мне его осмотреть! — вмешался в разговор Пьер Анбрюн, потянув Артура назад, чтобы самому подняться в карету. — Иди и распорядись, чтобы принесли носилки и приготовили комнату. Его нужно вытащить из этого ящика!

Артур, поймав взгляд своего отца, стрелой помчался на кухню, где слуги помогали Потантену и Клеманс раздавать подаяние. Их окружала галдящая толпа. Мажордом пытался освободиться от нищего, который вцепился в него мертвой хваткой и пытался рассказать о своих недавних несчастьях. Мужчина выглядел весьма живописно, и этот словесный поединок всех забавлял. Артур позвал Валантена и Сильвэна, чтобы они перенесли раненого, а потом отвел в сторону Лизетту, чтобы попросить ее приготовить комнату.

Они вместе выходили из служебных помещений, когда им под ноги с лестницы буквально скатилась маленькая, бедно одетая крестьяночка.

— Аннетт? Что ты здесь делаешь? — удивился подросток.

— О, господин Артур… Туда только поднялся ужасный человек… Попрошайка… Он был с тем, кто так сильно ругается…

Сердце Артура пропустило один удар.

— Бегите за моим отцом, Лизетта! Скажите, чтобы шел быстрее и взял оружие! Моя сестра наверху вместе с малышом. Она в опасности. Я иду туда! Ах, да! Пусть схватят того человека, который ругается с Потантеном!

Схватив по дороге бронзовый подсвечник за неимением лучшего, Артур взлетел по лестнице и побежал еще быстрее, когда услышал приглушенный крик из спальни сестры. Он бросился туда и увидел ужасное зрелище: высокий и сильный мужчина держал Элизабет за горло. Несмотря на лохмотья, Артур сразу же узнал лакея, которого видел на берегу во Вьервиле. Ноги уже не держали молодую женщину, из ее горла вырывалось лишь слабое хрипение. Любивший петь песенки своему племяннику Адам, которого громила явно застал врасплох, и Белина с окровавленным ртом неподвижно лежали на полу.

У Артура от ярости потемнело в глазах. Бросившись к убийце, он изо всех сил ударил его подсвечником по голове, но не оглушил, а лишь поцарапал ему кожу. В этом человеке-горе было что-то первобытное. Но нападение Артура заставило его отпустить жертву. Бросив Элизабет, которая опустилась на пол с мягкостью тряпичной куклы, монстр повернулся к Артуру. Он растопырил пальцы, его губы исказила дьявольская усмешка.

Артур Тремэн был храбрым юношей, но тут он в ужасе отступил. В чудовище, надвигавшемся на него, не было ничего человеческого. Демон, тупое и злобное создание ада, которым двигало лишь желание убивать. Артур подумал, что, возможно, ему повезет, он сумеет выбраться в коридор, или отец войдет в комнату. Вот только завороженный пристальным взглядом чудовища, он уже не понимал, в какой части комнаты находится, и, споткнувшись о низенькую скамеечку, упал на спину. С победным рычанием убийца бросился на него. Артур почувствовал запах застарелой грязи и пота, под весом нападавшего у него перехватило дыхание. Он едва не потерял сознание, когда его грудь неожиданно освободилась от тяжести, а в ушах раздался настоящий рев. Из поля его зрения исчезло ужасное лицо с выпученными глазами, и Артур увидел Франсуа Ньеля и одного из лакеев, которые пытались оттащить от него огромную тушу.

— Ты цел? — спросил Франсуа, протягивая ему руку и помогая встать на ноги.

— Цел! Но как вам это удалось? У этого парня медвежья сила.

— Именно поэтому я с ним и обошелся, как с медведем, — ответил канадец, указывая пальцем на поверженное чудовище: между его лопаток торчал охотничий нож.

— Благодарю вас, господин Ньель, от всего сердца благодарю! А что с остальными? О боже, Элизабет! Он ее убил.

В комнате, где сразу стало много народа, Артур поискал глазами сестру. Он увидел, как Гийом поднял дочь на руки и отнес на кровать. Тем временем мадемуазель Леусуа приводила в чувство Белину. Адам уже очнулся и теперь помог брату сесть.

— За Элизабет не волнуйся. Она дышит. Ты-то сам в порядке?

— Теперь уже лучше, спасибо. Я бы только чего-нибудь выпил. А ты как? Когда я вошел, тебе было не слишком хорошо!

— Этот ужасный человек уложил меня ударом кулака в челюсть. Но это пустяки. Как же я испугался, когда увидел, что он подошел к колыбели! Потому что он пришел за Лулу… за нашим Лулу! — простонал Адам и разрыдался. У него сдали нервы.

Но никто серьезно не пострадал. У Элизабет посинела шея, и ей было трудно глотать. У Белины вскочила шишка на голове. Губы Адама распухли. Но доктор Анбрюн, оставивший ненадолго Гимара, чтобы заняться остальными, ничего серьезного не нашел. И все-таки Артур никак не мог успокоиться.

— А тот, другой? Отец, вы схватили другого? — спросил он Гийома, который никак не мог решиться отпустить руку своей дочери.

— Разумеется! Спасибо малышке Аннетт, мы его не упустили. Александр, Дагэ и его конюхи набросились на него вместе с этими несчастными людьми, среди которых осмелились затесаться эти два злодея, чтобы проникнуть в усадьбу. Они помешали ему уйти, встав перед ним стеной. Теперь Сент-Алин в кипятильне[23] и под надежной охраной, можешь мне поверить! Мы скоро к нему пойдем.

— Что вы с ним сделаете? Убьете?

— Сначала мы будем его судить! Мне не по душе хладнокровное убийство человека, даже такого дьявола, как он.

— А мысль отпустить его, чтобы он продолжал вредить, вам нравится? — грубо поинтересовался Артур.

— Нет, что ты! Он причинил слишком много зла.

Сент-Алин причинил его намного больше, чем Гийом мог представить себе в эту минуту! Позднее, перевязанный и накормленный Виктор Гимар, рана которого оказалась серьезной, но менее опасной, чем они думали вначале, а слабость была связана с потерей крови, сумел многое рассказать об этом страшном персонаже.

Тремя днями ранее, когда Гимар возвращался в министерство после инспекции собора Парижской Богоматери, где велись большие работы по подготовке к коронации, он встретил в вестибюле инспектора Паска.

Инспектор, с которым Гимар поддерживал вежливые, но прохладные отношения, вдруг страшно обрадовался встрече. Паск взял Гимара под руку и повел прогуляться по набережной, не спрашивая его мнения на этот счет.

— Вы как будто интересуетесь той молодой женщиной, которую я арестовал в сентябре прошлого года у Квентина Кроуферда? — Паск сразу приступил к делу. — Кажется, ее звали мадемуазель Тремэн?

— Да, я это признаю, — ответил Гимар, поколебавшись немного, потому что он не знал, насколько можно доверять этому молчаливому и замкнутому человеку. — Но вот уже почти год, как у меня нет о ней известий.

— Зато их получил господин Фуше, и я должен сразу вам сказать, что она в опасности.

Действительно, этим утром курьер принес анонимное письмо, адресованное лично министру. Там все было изложено очень подробно: бракосочетание с принцем в церкви Вьервиля, выход на свободу из Тампля благодаря милости Бонапарта, жизнь в Байе у госпожи де Вобадон, отъезд Луи Шарля благодаря помощи шевалье де Брюслара и приходу английского фрегата, возвращение молодой женщины в окрестности Сен-Ва-ла-Уг и наконец рождение ребенка мужского пола, оставшегося единственной надеждой для сторонников герцога Нормандского, потому что сам герцог погиб в Англии.

— Я получил приказ арестовать всю банду, — закончил свой рассказ Паск, и Виктору показалось, что у него остановилось сердце.

— Кого Фуше называет бандой? — с трудом выговорил он.

— Кюре, госпожу де Вобадон, «герцогиню» с младенцем, Брюслара, разумеется, если я сумею его поймать, и нескольких сообщников, фамилии которых сообщил автор письма.

— Указана ли в письме семья мадам Элизабет?

— Нет. Фуше не дурак. Он знает, что Тремэн сумел уговорить императора, что он владеет кораблями, которые действуют безукоризненно. Операцию следует провести тайно, узников держать в секретной тюрьме. Тремэна попросят не показываться у дверей Его императорского величества, если он не хочет, чтобы все эти люди погибли. Поэтому я намерен выехать в Нормандию, но сделаю это лишь завтра вечером. У вас будет время спрятать ее… Спрятать далеко, за пределами Франции, потому что я буду искать всюду. Вы меня поняли?

— Нет, — сказал Гимар. — Почему вы это делаете?

— Я мог бы вам ответить, что это касается только меня. Скажем, малышка мне понравилась, когда я ее арестовал. Такая юная и такая отважная! И мне претит мысль о том, что ее с сыном живьем замуруют в какой-нибудь крепости! И потом… — инспектор Паск на мгновение задумался и наконец произнес:

— У меня была дочь ее возраста, я ее потерял и слишком страдал из-за этого! А теперь поспешите! Когда я приеду туда, я буду исполнять свой долг, у меня больше не будет знакомых. А это значит, что я убью вас без колебаний, если вы попробуете мне помешать… Ясно?

Часом позже Виктор уже выехал из Парижа, решив спасти как можно больше людей. В Байе он просто оставил записку с предупреждением для прекрасной Шарлотты, которой не оказалось дома, и направился во Вьервиль. Ему очень нравился аббат Николя, которого он хотел убедить уйти в море. То, что он увидел в маленьком домике священника на берегу моря, потрясло его: окровавленное, еще теплое тело! Несчастного священника задушили и пронзили кинжалом. Рядом с ним валялась приходская книга, из которой явно вырвали одну страницу.

— Кюре только что нашел его старый ризничий, — рассказывал Гимар. — Подходя к дому священника, ризничий увидел, как убийцы вскочили на коней и ускакали галопом. Но он их мне описал — у него оказалось отличное зрение, — и я сразу понял, о ком идет речь. Барона де Сент-Алина и дракона, который служит у него лакеем, забыть невозможно. Тогда, убежденный в том, что они направились сюда, я бросился следом за ними. Меня подгоняла необходимость обогнать их. Но, несмотря на все меры предосторожности, они поймали меня в западню… и едва не убили. Если бы не этот молодой человек, я бы погиб!

— И мы вместе с вами! — заключил Гийом. — Благодарю вас, друг мой! Я вам обязан жизнью моей дочери и моего внука.

— Вспомните, что ей по-прежнему грозит опасность! Паск уже выехал. Он обязательно приедет сюда, и если он ее найдет…

— Я помню об этом, — печально ответил Тремэн. — У меня действительно нет времени радоваться. Как вы полагаете, когда он будет здесь?

— Я определил его более чем на сутки, но из-за раны я потерял немало часов. С другой стороны, если он выбрал тот же маршрут — а это почти наверняка! — ему придется задержаться в Байе, потом во Вьервиле. Скажем, его следует ждать завтра к вечеру… Послезавтра он будет здесь, это несомненно. Что вы намерены делать?

— Что касается моих детей, я пока не знаю. Но сейчас я просто обязан свершить правосудие! Когда имеешь дело с таким бандитом, как этот Сент-Алин, высокие принципы почти смехотворны!

Два факела освещали кипятильню, когда Гийом пришел туда со своими сыновьями. Их сопровождали Потантен, Франсуа Ньель, Пьер Анбрюн и Александр де Варанвиль. Хотя уже наступила ночь, последний отказался покинуть «Тринадцать ветров» до окончания последнего акта разыгравшейся драмы.

— Моя мать не будет встревожена моим опозданием, — просто сказал он. — Она подумает, что дилижанс не прибыл вовремя, что нередко случается, и карета меня ждет… Или вы не собираетесь покончить с этим сегодня ночью?

— Мы не будем тянуть, — ответил ему Гийом.

В самом деле, телега для сена уже ждала возле кипятильни, у двери в которую дежурили два конюха. На телеге под бреднем лежало тело лакея-убийцы. Дагэ и Николя были внутри, присматривая за крепко связанным бароном, лежавшим на глинобитном полу.

Когда семеро мужчин вошли в кипятильню, Сент-Алин поднял голову и съехидничал:

— Сколько народа! Неужели даже связанный я внушаю вам такой ужас?

— Я не из тех, кто убивает путешественника в лесной чаще или закалывает кинжалом беззащитного священника в доме без слуг, как это делаете вы, — бросил ему Гийом, презрительно пожимая плечами. — Перед вами ваши судьи, я буду обвинителем, потому что мне очень важно, чтобы они узнали, какой перед ними негодяй.

— Судьи? К чему они? Вы же даете мне понять, что я уже осужден!

— Если хотите, можете называть их свидетелями, потому что я действительно не собираюсь оставить вам больше шансов на спасение. Поднимите его! — приказал Гийом, обращаясь к своим людям. — Я хочу, чтобы он стоя выслушал то, что я должен ему сказать.

Дагэ и Николя подхватили Сент-Алина и прислонили его к одному из больших котлов, который в дни большой стирки подвешивали над очагом из плоских камней. Несмотря на красноватый свет факелов, было заметно, что барон побледнел, и пот заструился по его лицу. С жестокой радостью Тремэн увидел в его глазах страх.

— Только за ваши преступления двух последних дней вы десять раз заслуживаете смерти! Вы убили аббата Николя, кюре Вьервиля, в его доме.

— Я его даже пальцем не тронул!

— Вы — нет, но это сделал ваш лакей, а приказ отдали вы. Он был всего лишь исполнителем вашей воли. Этим утром на дороге в Валонь вы, словно кролика, подстрелили барона де Класи, который непременно умер бы, если бы к нему на помощь не подоспел господин де Варанвиль.

— Он всего лишь ищейка, паршивый полицейский! Разве он идет в счет?

— Для нормальных людей — да, но вы этим не ограничились, а решили убить мою дочь и моего внука, не считая тех, кто пытался их защитить. Должен ли я добавить, что перед этим вы выдали их министру полиции, написав анонимное письмо?

— Так вам и это известно? Проклятье, в этой ужасной стране все отлично осведомлены!

— Вы даже не отрицаете этого? — с отвращением спросил Гийом. — И вы считаете себя дворянином? Но, увы, и это еще не все. Несколько месяцев назад в Англии вы сделали все, что было в ваших силах, чтобы предать, а потом и попытаться чужими руками убить принца, который верил в вас и доверился вам. Только за его несчастья и страдания вам следовало бы уважать его, если вы не уважаете его королевскую кровь.

На этот раз пленник расхохотался резким оскорбительным смехом:

— Королевская кровь? Я думал, что вы серьезный человек! Пусть вы считаете вашу дочь герцогиней Нормандской, это можно понять. Но верить всему остальному вранью… Этот несчастный был всего лишь сумасшедшим с манией величия, безумцем…

Его прервала звонкая пощечина, ошеломившая Гийома, потому что Сент-Алина ударил Александр де Варанвиль. Побелев, как полотно, молодой человек смотрел на барона сверкающими от гнева черными глазами.

— Ты и сам знаешь, Иуда, что ты лжешь! Ты продал своего хозяина, сына монархов-мучеников, того единственного, у кого было право управлять Францией! Господь свидетель, я ненавижу этого принца за то, что он отобрал у меня мою возлюбленную! Но Варанвиль никогда не поступится ни своей верностью, ни своим уважением к нему! Господин Тремэн, — юноша обратился к Гийому, — я требую покончить с ним! В другое время этого негодяя четвертовали бы. Но нам остается только очистить от него землю Нормандии. А так как я здесь единственный представитель дворянства, которое он бесчестит…

— Ты не один! — запротестовал Адам. — Я по матери де Нервиль!

— Ты прав. Прости меня, но позволь мне закончить! Так как вы назначили меня судьей, я осуществляю свое право и требую его смерти!

— Я тоже!

Эти два слова одновременно произнесли все присутствующие, но они стали последними, прозвучавшими в кипятильне. Раздался короткий, громкий выстрел, вычеркнувший барона де Сент-Алина из числа живых. Выстрелил не Гийом, а Потантен, решивший избавить тех, кого он любил, от необходимости марать руки. Потом наступила тишина.

Пока Дагэ и его люди увозили тела барона и его лакея в глухую чащу, чтобы сбросить в болото, пока Пьер Анбрюн возвращался к себе домой, а Александр де Варанвиль, несчастный и встревоженный, ехал к матери, Гийом и Франсуа ушли в библиотеку. Праздник, к сожалению, закончился слишком плохо.

Друзья долго молчали. Их не беспокоила сцена, участниками которой они стали. Они уже забыли о ней, поглощенные надвигающейся опасностью: тюрьма до конца дней для Элизабет и ее ребенка!

Канадец машинально достал свою трубку, набил ее, но не зажег. Мысли его витали где-то далеко. С огромной жалостью он смотрел на своего друга, чувствуя его страдания. Если Тремэн хотел, чтобы дочь осталась свободной, ему предстояло расстаться с ней, хотя он любил ее больше всего на свете. Не говоря уж о крохотном мальчике, ставшем таким дорогим для его сердца.

Помня о том, что молодая мать, чудом избежавшая смерти, отдыхает в своей спальне наверху под милосердным действием опиата, который ей дал врач, они оба не осмеливались заговорить. Неожиданно Франсуа решился:

— Почему ты не скажешь, о чем ты думаешь, Гийом? Я хорошо знаю, каково тебе сейчас, а ты знаешь, что есть только один-единственный выход: мой корабль.

Гийом вздрогнул, как человек, которого неожиданно разбудили.

— Что ты сказал?

— Я только что предложил тебе увезти Элизабет. Подумай о том, что на «Делавэре» американский флаг — именно его сильнее всего уважают во французских портах! — и мне ничто не мешает взять на корабль членов твоей семьи, за которыми я буду следить как отец. И в любом случае до другого берега Атлантики всего лишь три или четыре недели плавания!

Тремэн устало провел ладонью по осунувшемуся лицу и сел рядом с другом.

— Признаю, что мне пришла в голову мысль попросить тебя об этом, — вздохнул он, — но я не осмеливался это сделать. И потом… мои дети у этих американцев, которых я ненавижу почти так же сильно, как англичан…

— Тебе понравится Джон Доусон! И потом, тебе просто необходимо с ним поладить, если ты хочешь навещать своих детей: пройдут долгие годы, прежде чем французский корабль сможет войти в порт Квебека.[24] А в Нью-Йорке никаких запретов! Даже наоборот! Корабли под трехцветным флагом принимают там по-братски. Ничто не помешает тебе и твоей семье приезжать туда так часто, как вы захотите. А у меня есть дом в Олбани, где Элизабет сможет оставаться до того момента, пока я не смогу официально привезти ее в Канаду. Это займет совсем мало времени!

— А что скажут твои дочери? Им может не понравиться появление Элизабет и малыша…

— Напоминаю тебе, что одна из них монахиня. А другая — самое замечательное создание в мире. Будь то в Олбани или в Квебеке, Элизабет будет в семье, под защитой. Но если у тебя есть другое решение… — добавил Франсуа таким тоном, словно боялся, что у Гийома оно действительно найдется.

— Его нет, но существует препятствие. «Делавэр» пришел разгрузиться и взять груз на борт. Ведь он не сможет отплыть в течение суток?

— Учитывая время года, мы предусмотрели стоянку на неделю. Если ты согласен, то я увезу Элизабет завтра вечером и потороплю команду с отплытием. В любом случае на борту, то есть на американской территории, ей нечего будет бояться господина Фуше.

— Завтра! — в голосе Тремэна послышалось рыдание. — Уже завтра! О, Боже мой!

— Ты предпочитаешь дождаться приезда инспектора Паска?

— Нет… Нет, ты прав! Это мой эгоизм… Хотя я должен был бы благодарить тебя на коленях! Франсуа, Франсуа… Ты спасаешь мою дочь, а я плачу! Все, хватит! Я пойду займусь подготовкой ее отъезда.

— А я благодарю тебя за твое доверие. Но ты уверен, что Элизабет согласится?

— Ей не остается ничего другого! Для переживаний у нас нет времени. Более того, она была готова последовать за своим супругом в Турцию. Ради своего сына она примет эту новую разлуку.

В эту ночь Гийом так и не лег спать. Он за полночь засиделся за своим рабочим столом, изучая одни бумаги, составляя другие, выкраивая из своего состояния часть для тех, кому предстояло уехать. И делал он это с ужасным ощущением: ему казалось, будто он составляет завещание. В портфель из зеленого сафьяна он убрал переводной вексель банка Лекульте, который примет любой американский банк, несколько акций голландских и ганзейских компаний, ценность которых нужно будет объяснить Франсуа Ньелю, некоторую сумму в золотых монетах и, наконец, свидетельство о браке, составленное аббатом Николя в двух экземплярах, по одному для каждого из супругов, из которых осталось лишь то, которое Элизабет доверила своему отцу. Потом Гийом написал длинное письмо своей дочери. Покончив с бумагами, он взял свечу, вышел из библиотеки, поднялся в свою спальню и заперся там.

Поставив свечу на стол, он передвинул его, отогнул угол ковра, опустился на колени и поднял одну планку пола с помощью перочинного ножа. Под планкой располагался маленький стальной сейф, ключ от которого он никогда не снимал с цепочки часов. Это была всего лишь небольшая коробочка, где лежал еще один ключ, который Гийом взял и направился с ним в свою туалетную комнату.

Там за деревянной панелью находился тайник, устроенный им и Потантеном вскоре после постройки дома. Только они двое знали о его существовании. Долгие годы Гийом не открывал тайник. В нем хранилось то, что когда-то было сокровищем Жана Валета, его приемного отца. Это была коллекция великолепных драгоценных камней без оправы: рубины, сапфиры, изумруды и еще три розовых алмаза, которые когда-то подарил негоцианту из Порто-Ново его друг набоб Гайдер-Али. Гийом привез эти сокровища незадолго до Революции.

Гийом не брал их даже в самые трудные времена, намереваясь сохранить эти сокровища для своих детей. Но в эту ночь пришла пора их разделить. При слабом мерцающем свете свечи Тремэн разобрал камни на три равные части, сложил одну часть в замшевый мешочек, убрал остальные и закрыл тайник.

Вернувшись в библиотеку, Гийом положил мешочек с камнями в сафьяновый портфель. Усевшись в большое кресло из черного дерева и слоновой кости, украшенное резными головами слонов, которое некогда принадлежало Жану Валету, он задул свечу и наконец полностью погрузился в свою печаль. Гийом одну за одной считал минуты этой последней для Элизабет ночи в доме «Тринадцать ветров» и ждал утра. Когда засияло солнце, он поднялся к дочери, чтобы сказать ей следующее: если она хочет сохранить шанс быть счастливой, ей нужно уехать.

Гийом боялся сопротивления, отказа, слез. В любом случае он готовился к резкой реакции своей дочери, но ничего подобного не произошло. Он понял, что Элизабет изменилась сильнее, чем он предполагал. Она выслушала отца молча, потом подошла к колыбели, взяла на руки своего сына и нежно прижала его к груди.

— Другого решения нет? — спросила Элизабет.

— Увы, нет! Мы должны считать приезд Франсуа настоящей удачей. Без него…

— Я понимаю… Но если вернется мой муж?

— Для него всегда найдется корабль, чтобы доставить его к тебе. Я обещаю.

Элизабет грустно улыбнулась, на мгновение подняла глаза на отца, и тот увидел, что они полны слез.

— А вы… и все остальные? Вас я увижу?

— В этом ты можешь быть уверена! Никакой тирании не под силу навсегда разлучить нас, Тремэнов!

— Поклянитесь! Поклянитесь, что либо вы приедете ко мне, либо я вернусь к вам!

— Клянусь тебе моей жизнью и твоей жизнью тоже!

Тогда Элизабет с ребенком на руках подошла к отцу и крепко прижалась к нему. Он обнял дочь, и они долго стояли, прильнув друг к другу. Это и было их прощанием…

* * *

Когда карета под эскортом Артура, Адама и Дагэ скрылась за поворотом, Гийом, опираясь одной рукой на трость, а другой — на Потантена, который как будто состарился на десяток лет, вернулся в дом. В вестибюле не было ни души. По его просьбе женщины собрались в кухне вокруг мадемуазель Анн-Мари, чтобы Гийом мог один проводить дочь. Они знали, что ему нужно побыть одному, чтобы легче было мысленно следить за тяжело нагруженной дорожной каретой, которая ехала по знакомой дороге. Разумеется, Элизабет уехала не одна. С ней были Франсуа Ньель и Белина, решившая разделить судьбу молодой женщины.

— Она будет настолько же нуждаться во мне, насколько я нуждаюсь в ней и в малыше, — сказала эта простая женщина, которую слишком долго считали глупышкой.

Впрочем, труднее оказалось помешать другим волонтерам присоединиться к этой компании. Во-первых, Артуру, которого эта новая разлука привела в отчаяние, а во-вторых, Виктору Гимару, который из своей кровати умолял позволить ему подняться на корабль, уверяя, что не желает более служить в полиции Фуше и что его раны в море затянутся куда быстрее. Ему пришлось дать успокоительное. Перед тем как уснуть, Гимар успел поклясться, что, как только он выздоровеет, никто не сможет помешать ему отправиться в Америку за богатством, в частности, в долину Гудзона…

Гийом завидовал этой его надежде. Ему самому было отказано даже в праве проводить до корабля своих дочь и внука. Но ему нужно было быть на месте, когда появится инспектор Паск: через час, через день, через несколько дней… Его отсутствие имело бы слишком драматические последствия.

На пороге гостиной Тремэн оставил Потантена, который спросил его:

— Хотите, чтобы я побыл немного с вами?

— Нет, мой старый друг. Ты же знаешь, я, как зверь, ищу одиночества, когда мне плохо.

Он медленно прошел по пустым комнатам, в которые через высокие открытые окна вливались ароматы сада. День выдался великолепным, и вечер не уступал ему в мягкости. Проходя мимо, Гийом как будто в первый раз рассматривал мебель и безделушки, обои и подушки, украшавшие его дом. Каким печальным все это будет без хозяйки дома! Когда-нибудь она обязательно появится: жена Артура или жена Адама, но сколько лет пройдет в ожидании?

Тяжелыми шагами Гийом дошел до своего «логова» и рухнул в старое кресло. Он оперся локтями о колени, опустил голову на руки, тщетно пытаясь успокоиться, сдержать вновь подступившие слезы. Откуда в нем эта слабость? У него были деньги, корабли, все возможности видеться с дочерью и внуком хоть каждый год, если ему так захочется! И потом, у него есть сыновья! Разве он перестал их любить? Или та, которая уехала вместе со своим маленьким принцем-изгнанником, унесла его сердце с собой? Разумеется, нет! И все же ужасная мысль о том, что «Тринадцать ветров» навсегда потеряли свою душу, не переставала мучить его.

В глубине своего отчаяния он услышал скрип паркета, шелест платья и проворчал сквозь слезы:

— Простите меня, Анн-Мари, но я не хочу, чтобы меня беспокоили сегодня вечером!

— А я не хочу, чтобы вы оставались в одиночестве! Ни сейчас, ни потом!

Тремэн уронил руки, увидел перед собой шелковое платье, за которое он ухватился, как будто боялся, что это иллюзия, которая вот-вот растает.

— Роза, вы! Или это сон?

— Возможно, но тогда мы посмотрим его вместе!

— Как вы здесь? Я ничего не слышал…

— Потому что я уже почти час брожу под вашими деревьями. Сегодня в полдень Элизабет прислала мне письмо, в котором попрощалась со мной. И я поняла, что должна приехать. Гийом, мой дорогой Гийом, не будьте таким несчастным! Вы с ней обязательно встретитесь. Надо просто уметь ждать.

— Если вы подождете вместе со мной, мне хватит терпения. Но, Роза, вы действительно сказали, что вы никогда не оставите меня в одиночестве?

Гийом встал, чтобы ему было удобнее любоваться отсветами солнца в ее волосах цвета красного золота, сиянием ее зеленых глаз. Он все еще не осмеливался обнять свою возлюбленную.

— Больше никогда, Гийом! Я это сказала…

— Значит, вы меня еще немного любите?

— Я никогда не переставала любить вас. Особенно тогда, когда мне отчаянно хотелось вас ненавидеть!

И тогда Гийом осмелился. В наступившей тишине был слышен только крик чайки, усевшейся на крышу дома «Тринадцать ветров»… Похоже, «Тринадцать ветров» вновь обрели свою душу…

* * *

В субботу, 4 декабря 1804 года, Гийом Тремэн венчался с Розой де Монтандр в церкви Ла-Пернель в тот самый час, когда в ярко освещенном соборе Парижской Богоматери Наполеон Бонапарт стал помазанником Божиим. Очень далеко от Франции, на другом берегу огромного океана, малыш королевской крови, изгнанник, начинал совершенно другую жизнь.

А Тремэны продолжали свою.

Сен-Манде, февраль 1994 года

Примечания

1

Позже генерал Ле Венер служил Бонапарту, потом императору Наполеону I, который сделал его виконтом. Его имя выгравировано под сводами Триумфальной арки в Париже. (Прим. автора.)

2

Санкюлотами называли революционно настроенных бедняков в Париже во время Великой французской революции. (Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, примечания редактора.)

3

Так называли Мальтийский орден. (Прим. автора.)

4

Знанием всех деталей, касающихся Великого магистра, я обязана Бертрану Галимару Флавини, журналисту и историку, и с удовольствием благодарю его за это. (Прим. автора.)

5

Амьенский мирный договор был заключен между Францией и ее союзниками Испанией и Батавской Республикой, с одной стороны, и Англией — с другой. Подписан 27 марта 1802 г. в г. Амьене (Франция). В соответствии с этим договором Англия обязалась вернуть Франции и ее союзникам захваченные у них колонии (кроме острова Цейлон и острова Тринидад) и очистить от своих войск остров Мальту, который должен был быть возвращен Ордену иоаннитов. Франция обязалась вывести свои войска из Рима, Неаполя и с острова Эльба. Обе стороны гарантировали целостность владений Турции, в связи с чем предусматривалась эвакуация французских войск из Египта.

6

Отель «Курляндия», в котором одно время располагалось посольство Испании, во время Реставрации был возвращен семье Крийон и оставался гостиницей до 1907 года, когда «Общество магазинов Лувра» купило его и превратило в один из красивейших дворцов Парижа, нынешний отель «Крийон». (Прим. автора.)

7

Такое обращение снова становилось привычным. (Прим. автора.)

8

Этот прекрасный особняк до Революции принадлежал маркизу де Галлифе. Его фасад выходил на улицу Бак. Особняк занимал большой участок. В наши дни это дом под номером 73 на улице Гренель. В нем находится генеральное консульство Италии. (Прим. автора.)

9

Талейран действительно является отцом знаменитого художника Эжена Делакруа. (Прим. автора.)

10

Кампоформийский мир 1797 года завершил победоносную для Французской республики войну с Австрией.

11

В греческой мифологии богиня возмездия.

12

Бог мой! (ит.).

13

Теперь это улица Буасси-д’Англа. (Прим. автора.)

14

В числе которых и «подлинное завещание» Марии-Антуанетты (Мемуары барона де Френейи. Frenilly. Memoires. Paris: Perren, 1987.486 р.). (Прим. автора.)

15

В 1808 году Кроуферд отдал Талейрану это огромное владение в обмен на особняк министра на улице Анжу. (Прим. автора).

16

Ханс Аксель фон Ферзен (младший) (1755–1810) — шведский дипломат и военачальник. Он был тепло принят в высшем свете Парижа и стал близким советником короля и Марии-Антуанетты. Последнее обстоятельство породило слухи о том, что шведский граф был любовником королевы.

17

Протей — в древнегреческой мифологии морское божество, сын Посейдона. Мог принимать различные облики.

18

Жорж Кадудаль — один из вождей шуанов во время Французской революции; в 1803 году организовал заговор с целью свержения Первого консула и его убийства, однако в 1804 году заговор был раскрыт, а Кадудаль казнен на гильотине.

19

Мародерское, пиратское.

20

Янсенизм — неортодоксальное течение во французском и нидерландском католицизме; явился частью той волны индивидуалистического мистицизма, которая прошла по Западной Европе в XVII–XVIII веках.

21

Корзина, ящик.

22

Adeste fideles (лат. «Придите, верные»).

23

Маленькое помещение, расположенное обычно рядом с прачечной, где стояли большие котлы, в которых два раза в год кипятили белье. (Прим. автора.)

24

Это случится в 1856 году. (Прим. автора.)

Content

Жюльетта Бенцони
Изгнанник

Часть первая Охота

Глава I Зима рыцаря Господня

Глава II Предсказательница

Глава III Дом шотландца

Глава IV Необычный полицейский

Глава V Правосудие Бонапарта

Часть вторая «Герцогини»

Глава VI Ужин в узком кругу

Глава VII Артур принимает решение

Глава VIII Улицы Байе

Глава IX Парус над морем

Глава X Гибель гиацинтов

Часть третья Разрыв

Глава XI Гнев Гийома

Глава XII Тревожные новости

Глава XIII Похищение

Глава XIV День рождения

Примечания