Евгения Кононенко

Без мужика

Поцелуй в попку

— Сколько можно говорить, паскудная ты старуха, бабка малокультурная, не целуй ребенка в попку! Сколько можно это тебе повторять! В конце концов разовьешь у ребенка нездоровые наклонности!

— Да кто тебе такое сказал, что я целовала ребенка в попку?! Откуда ты это взяла?! Я не идиотка!

— Ты хочешь сказать, что я — идиотка?!

— Спроси у нее самой! Солнышко, неужели же я?!

— Не учи ребенка врать!

— Я не учу! Это ты ее учишь бог знает чему! Куришь при ней, пьешь!..

— Я?! Это ты приучаешь ребенка к каким-то извращениям! Да я вон еле оттерла твою помаду, когда вчера ее купала!

— Я не целовала ребенка в попку!

— Но у ребенка на заднице была твоя жлобская помада!

— Послушай, ты вчера заявилась домой в четыре часа утра! Я сидела с твоим чадом всю ночь! А потом бегом бежала к себе через весь район, когда уже не ходил транспорт! Где ты была прошлой ночью?

— Ты мне зубы не заговаривай! При чем тут где я была?!

— Ты обещала вернуться вечером! В девять! Собиралась сама уложить дите! Чего мне стоило выдумать, что мама встретила фею из страны бабочек и та рассказывает ей много новых детских сказок!

— Боже, ну и идиотская у тебя фантазия! При чем тут фея из страны бабочек! Не могла сказать ребенку, что мама на работе!

— На какой такой работе можно быть ночью?!

— Ты что, не знаешь, дурында старая, что у меня за работа?! Мне же необходимо было увидеть ночную натуру — как у Сюченко на картине! Как я могу написать статью о картине, если не видела натуру?!

— В девять уже и так темно! Зачем тебе третий час ночи?!

— Это только таким недотепам, как ты, кажется, что в девять то же самое, что в два! На самом деле после полуночи совсем другие краски! Это знает даже ученик четвертого класса художественной школы!

— Божечки! Ты была за городом ночью!

— Не за городом, а на Щекавице! Я сто раз тебе говорила! Сюченко — урбанист!

— Нет, я с тобой повешусь!

— Вешайся! Принести веревку?! Или повесишься на резинке от своих штанов?

— Ты одна ходила по Щекавице, где живут сплошь алкоголики! Мне, старому человеку, там днем-то страшно! А ты еще дитя!

— Какое я тебе дитя? У меня у самой дитя!

— Тем более ты должна себя беречь, а не лазить ночью одна по Щекавице!

— Неужели, старая вобла, ты думаешь, что я была одна?

— С кем же?! С Сюченком?

— При чем здесь Сюченко?! Что у тебя за идиотские мысли?!

— А при том, что Сюченкова жена однажды уже искала его здесь! Даже под кровать заглядывала!

— Да говорила же я: у тебя что, совсем голова с дырками?! То была не жена, а мама!

— Нет, то была молодая женщина!

— Сколько раз тебе говорить! У Сюченко нет постоянной жены! То была его мать! Она очень молодо выглядит! Она — сильный график! Не все же в 48 лет выглядят на 64 с половиной!

— С тобой я скоро стану выглядеть на 74 с половиной и на все 75! Доченька, я должна знать, с кем ты была прошлой ночью на Щекавице?

— Прошлую ночь я провела дома со своим ребенком!

— Ты понимаешь, о чем я спрашиваю! С кем ты была позапрошлой ночью на Щекавице?!

— Неужели тебе не достаточно того, что я была там не одна? Неужели ты думаешь, что я — я! — буду ходить по Щекавице ночью одна?!

— Но этот Сюченко, он же такой худенький, такой низенький, он и не защитит, если нападут какие-нибудь хулиганы!

— Ну при чем тут Сюченко?! Чего ты прицепилась к несчастному Сюченко?! Что тебе от него нужно?!

— Как это, при чем тут Сюченко?!

— Именно, при чем тут Сюченко?!

— Так картина же Сюченка?! Или нет?!

— Какая картина?! Какая еще тут картина?!

— Ну… Картина… Щекавица… поздно ночью…

— Боже мой! На поэзию ее потянуло!

Щекавица… поздно ночью…

Осенний ветер колет очи,

А мы залезли в темный льох,

Поллитру выпили на трех!

— Поллитру! На трех! И ты пила?!

— И я пила! Знаешь, как тогда было холодно! Ты хотела, чтобы я простудилась?! Ты всегда мне желаешь зла?!

— Я ей желаю зла! Я? Ей? Зла? Дочка, что ты говоришь?! У меня слов нет!

— Ну так помолчи, раз нет!

— Я ей желаю зла! Кто же тебе желает счастья?! Сюченко?! Или тот третий?!

— Кто третий?! Какой третий?! Что ты мелешь?!

— Ну… третий, из льоха!

— Нет, у тебя мышление гения! Или полной дебилки! Ты что же думаешь, если сказали, «красное», значит, так оно и есть?!

— А разве нет?! Я привыкла только так!

— Боже мой! И она всю жизнь прожила с художником! И не научилась понимать язык красок, цвета, теней и полутеней!

— Главное, что я научилась отчищать ваши краски и полутени ото всего на свете!

— Она, глядя на картину, видит только запачканный пол! И это человек с высшим образованием!

— Правильно! Кому-то надо и пол отмывать! И стены! И стирать одежду!

— Да не это, не это нужно! Пойми ты своей пустой головой!

— А что?! Что вам, гениям, нужно?!

— Не издевайся! Мы с отцом не гении, а просто одаренные люди! Не издеваться над нами — вот что нам нужно! Не из-де-ва-ться! Ясно?!

— Так неужели, когда я стираю ваши свитера, я над вами издеваюсь?! И тебе, как и отцу, необходимо стоять у мольберта только во всем импортном! В отечественном нельзя! Последнее приличное платье стянула с меня и пошла лазить по Щекавице! Штаны скоро с меня снимешь!

— Нужны мне твои штаны до колен!

— Ну как же! Не нужны! Ты же демонстрируешь свои бикини всем Щекавицам!

— У тебя что, совсем крыша поехала?! Какие бикини?! Каким Щекавицам?!

— А почему твои трусики все были в репьях?!

— Вспомнила бабка, как девкой была! То ж было летом! Летом! Я упала! Съехала вниз по глине! Хорошо, что жива осталась! А тебе только одно — трусы в репьях! Каждый разумеет в меру своей распущенности!

— Вот уж меня только в распущенности обвинять! В чем угодно, только не в этом!

— Конечно, кто на тебя клюнет?! Ты хотела, чтобы я была такой же монашкой, как ты! Это была твоя заветная мечта?!

— Какая уж там монашка! Я терплю твое антимонашество начиная с твоих 15 лет!

— Какие слова! Какие неологизмы! Антимонашество!

— Тебе в восемнадцать лет понадобилась отдельная квартира — тебе сделали! Тебе для творческого вдохновения потребовалось взять на год академку и путешествовать по Татарии! Я терпела! Деньги высылала! Тебе приспичило — тоже для творческого вдохновения — ребенка бог знает от кого!..

— Прошу не трогать отца моего ребенка! Прошу не издеваться надо мной!

— Хорошенькое «издеваться»! Я сижу с твоим ребенком! День и ночь! Пока ты лазишь по Щекавицам!

— Слушай, между прочим, я надумала отдать ее в садик! Надоели твои нарекания! Ты все равно ничего не можешь дать ребенку! Не развиваешь ее как нужно! Кормишь хреново! Только целуешь в попку!

— В детский садик! Ты сдурела! Туда, где детей кормят грязным и радиационным! Где детей голыми ставят на стульчики! Вместе с детьми сантехников!

— Это тебя нужно голой поставить на стул перед сантехниками! Вот это была бы Венера Милосская!

— Меня можно куда угодно! Но ребенка!.. Ты для детского садика ее рожала?!

— А сколько я могу слышать, что живу со своим ребенком только за счет тебя?! Да ты счастлива должна быть уже тем, что я разрешаю тебе приближаться к ней!

— Я счастлива! Я самая счастливая на свете! Такая дочка! Такой муж! Я очень счастлива!

— И муж тебя не устраивает?! Да ты была хоть на одной его выставке?!

— Не была! Но все коньяки на его вернисажах были куплены на мои деньги! Я все статьи о нем собираю в папку!

— А ты спросила, ему это нужно?!

— А ты знаешь, чего мне стоило, чтобы он тебя впихнул в институт! Это не он, это я тебя туда устроила! Без меня ты бы училась в Институте нефти и газа вместе с сантехниками!

— И ничего страшного! И в нефти-и-газе есть люди! Я в Татарии была на выставке работ нефтяников! Такая экспрессия!

— Ну вот и сидела бы со своей экспрессией, а твой отец со своей бутылкой! Видела б ты ту живопись! Видела б ты то искусствознание! Как ты сказала? Бутылка на трех и темный льох!

— Гениальная память! Просто фантастическая! Ну, так ты знаешь, чем кормить ребенка? Дашь ей 150 грамм пюре, только не смей давать 200, одну тефтельку, яблочко потрешь на морковной терке, только чтоб не терла на свекольной! Почитаешь ей про индюка! Нет, про индюка не надо, это неэстетичная сказка!

— Я сама разберусь, что читать ребенку!

— Она разберется! А прошлый раз читала ей про скелетов! Додумалась, старая вешалка!

— А ты снова на Щекавицу?! Ты же там все уже повидала?!

— Она знает, что я видела, а что нет! То была облачная ночь, а мне нужна ясная, со звездами!

— Так сейчас ведь дождь идет! Где же твои звезды?!

— Слушай, ты решила сегодня меня добить?! Ты уже с утра надо мной издевалась! В два часа облака развеются, будет полная луна!

— Когда уже над моей жизнью развеются облака?! И когда ты вернешься?!

— Нет, это невозможно терпеть! Ты отца всю жизнь добивала этим «когда ты вернешься?», а теперь взялась за меня?!

— Доча, надень теплую куртку, не беги в плаще!.. Ты слышишь, вернись, надень куртку!.. Вдруг схватишь пневмонию, — я с ребенком сидеть не буду! Сама будешь ее нянчить!!

— Чего ты кричишь на весь подъезд! Горлопанка!

Внизу хлопнула дверь. Бабуся растерянно вернулась в квартиру. В груди клокотали рефрены ссоры, но нужно было готовить ребенку ужин. Она поплелась на кухню.

— А где мама?

— Мама пошла на работу.

— На ляботу? А поцему ты на нее клицяла?

— Я не кричала. Мы просто разговаривали.

— Пльосто ласьговаливали?

После ужина читали книжечки. Потом пошли в постельку. Стали переодеваться в ночную пижамку. Дитя было милое-милое, самое дорогое на свете и хорошенькое, как амурчик с заграничной открытки. Бабуся не выдержала, тщательно вытерла тыльной стороной ладони губы от помады и…

— Ну сьо ти такое делаесь, бабуся?.. — засмеялась малышка.

Полтора Григорюка

И больше всего на свете хотелось ему каким-нибудь образом подслушать или перехватить письмо и узнать, что она любит его больше всего на свете. Что в водовороте людских отношений и связей, брачных и внебрачных, легких и сложных, существует великая любовь, и она любит его именно так. Она появлялась дважды или трижды в год в связи со своей диссертацией. Звонила ему, и они встречались. И всегда было хорошо. Она появлялась как раз тогда, когда он оставался дома один, как будто кто-то подавал ей условный знак, что его жена с дочкой уехали в отпуск или к теще. Хотя жена уезжала довольно часто и попасть как раз в ее отсутствие было нетрудно. Итак, она появлялась дважды или трижды в год, и всегда было великолепно. Никаких лишних разговоров, никаких нареканий, никаких претензий. Все другие женщины, случавшиеся в его жизни, претензии к нему имели. Для одной он был чем-то даже хуже, чем палачи гестапо. Те калечили людские тела, а он, оказывается, размазал по стене ее душу, осталось только тело, правда, вполне гладкое и ухоженное: ходит, покачивает аппетитными бедрами… Нет, она всегда появлялась с улыбкой, с ней же и исчезала где-то в своем Ровно. А ему все казалась, что вот-вот — и он узнает ее тайну. Но, наверное, для этого еще не пришло время…

Однажды она исчезла более чем на год. Он начал тосковать, несколько раз звонил в Ровно: трубка долго стонала и грустила, но никто не отзывался. А потом она появилась и сказала, что родила ребенка, но диссертацию все равно надо писать, и вот она приехала к шефу. Каждый раз она по-разному называла имя и отчество шефа. Он у нее был и Дмитрием Петровичем, и Петром Дмитриевичем, и Демидом Платоновичем. И тема диссертации у нее менялась: то «Особенности конечностей шмелей», то «Эволюция слуха от амебы до человекообразной обезьяны», а то и «История инсектологии в Новой Зеландии». Ему же порой так хотелось думать, что никакой диссертации она не пишет, ни шефа, ни полшефа в Киеве у нее нет и приезжает она за свой счет лишь за тем, чтобы увидеться с ним. Порой она рассказывала о своем муже. То он ее побил, аж ребро сломал, то запер на всю ночь в туалете — и как она только не ударилась головой об унитаз, а то подарил бриллианты — вот этот платиновый крестик, а в нем два камешка. Не подделка — настоящие бриллианты. Он не разбирался в драгоценных камнях и благородных металлах, но ловить губами тот крестик было прекрасно. А может, никакого мужа у нее вовсе нет, и никого нет, а когда она не с ним, то только и живет что ожиданием встреч, воспоминаниями о минувших свиданиях, а этот муж, поломанные ребра, конечности шмелей — все выдумки, есть только он, она, ненадежное прибежище на несколько часов, его губы на сомнительных бриллиантах… А ребенок, которого она родила?.. Здесь туман очарования исчезал. Иметь ребенка в Ровно ему не хотелось. Хватит с него законнорожденной в Киеве.

Но всему свое время. А время идет быстро. Они встречаются уже — о, Господи! — 8 лет! Познакомились еще при Брежневе, ребенка она родила вроде при Андропове, а теперь уже перестройке который год! Скоро будет 10, 15, 20 лет со дня их первой встречи. И вот войдут в его жизнь две чудесные женщины — тайная жена, тайная дочь… Мечты об этом согревали его в тяжелые минуты, когда казалось, что жизнь зашла в глухой угол, и тогда он представлял их обеих, стройных и прекрасных, похожих друг на друга и все же разных: осенью — в белых плащиках, в сапожках на звонких каблучках, зимой — в пушистых шубках, летом — в одинаковых открытых платьицах, только крестик будет на шейке у дочки. Хотя, кажется, у нее мальчик, а не девочка, да он уже как-то привык, если ребенок — то обязательно девочка… Хотя, есть ли у нее вообще ребенок? За тот год, что ее не было, она не изменилась, осталась такой же…

И что же будет, когда она напишет свою диссертацию и защитит ее? Неужели тогда она навсегда исчезнет из его жизни? Он никогда не провожал ее на поезд, может, она и не в Ровно живет, а где-нибудь в другом городе или вообще в Киеве, что тут удивительного — в городе, где есть и Березняки, и Троещина, и Борщаговка…

Но однажды сквозь него таки прошел ток высокого напряжения, а нижняя челюсть отвисла. Он читал в «Золотой рыбке» газету и прихлебывал кофе, когда вдруг за спиной послышался знакомый голос:

— Он огромный. Ну, представляешь… Ну… — Она, по-видимому, долго не могла подобрать слова, чтоб описать, насколько велик был тот, о ком шла речь. — Ну… полтора Григорюка!

— Полтора Григорюка? — не поверила собеседница. — Не может такого быть!

— Ну, если не полтора, так один и три от Григорюка — это уж точно!

— Все равно, — не верила другая, — да один Григорюк, да ноль восемь от Григорюка — и то очень много!

— Да нет, какие там ноль восемь! Полтора! Ну может один и три.

Он считался большим мужчиной, носил 44-й воротник рубашки и 44-й номер обуви. Но чтоб полтора какого-то Григорюка… И что это за единица измерения такая — Григорюк? Он начал нервно прислушиваться к их разговору. Женщины что-то зашептали друг другу на ухо. Захохотали… Он немного пододвинул стул к их столику, и она его увидела, он даже не знал, что она уже в Киеве, она познакомила его с подругой, он подсел к ним, и началась непринужденная беседа, когда каждое слово воспринимается легко и к месту. Он угостил их кофе со словами «гулять так гулять», что было встречено веселым хохотом, а потом они ели еще какие-то пирожные и фруктовое желе.

А вечером она пришла к нему. Рассказывала, что ее муж ездил в Таиланд оформлять какой-то торговый договор (и что может делать человек такого уровня в Ровно?) и привез оттуда альбом с цветными иллюстрациями, на которых изображены разные способы любви между мужчиной и женщиной, так теперь не дает ей покоя; ей же хотелось поделиться приобретенным опытом с ним, и она посоветовала обязательно показать это жене. Он возразил, что с женой у них иные пропорции, и снова вспомнил про Григорюка. И впервые ощутил что-то похожее на ревность. Тот Григорюк, что составлял две трети или три четверти от него, может-таки существовал в ее жизни. Хотя кто его знает, какую роль играл Григорюк в жизни этих женщин. Может, совсем и не о нем шла речь, и это не он равен полугорам Григорюков. А ему еще нужно выяснить, какую тайну скрывает ее внешне веселый смех. Выяснить то, чего она и сама не знает.

Колоссальный сюжет

Грибок на детской площадке плохо защищал от дождя. Холодные капли назойливо примешивались к кофе в чашках с отбитыми ручками. И к белому сухому в граненых стаканах. Дождь шумел о вечном, а думалось о минувшем, которое не хотело миновать. Над головой в черной осенней сырости между другими вечерними окнами висели два окна. Одно — комнаты. Другое — кухни. Там было сухо и тепло. Но туда не хотелось. Домой, как в могилу. В девятом классе, — он уже тогда знал, что будет актером, — когда задали выучить на память монолог из драмы Островского «Гроза», он читал так, что все поняли: «Домой, как в могилу». И не имеет значения, что монолог женский. Настоящий актер сумеет все.

Здесь, здесь, во дворе, в мокрой темноте, была жизнь. Звучали невероятные аккорды, горели неоновые фонари, отражаясь в сонных витринах и мокром асфальте, мерцали окна, щемяще летели осенние листья, постепенно оголялись костлявые деревья, — и это была жизнь, жизнь. Спешили люди, и незримый дирижер задавал ритм их шагам и их коротким разговорам. И грузчики, прислонившись к грязным контейнерам, пили пиво из только что откупоренных зубами бутылок, и в этой группке возле черного хода в гастроном также пульсировала жизнь. Все это можно было вобрать в себя, а потом отобразить и заставить других ощутить этот пульс, это биение в висках, эти краски, этот грубый вакхический хохот.

Утром он убегал из дома в мокрый неуютный город с его неспокойными улицами и прокуренными кофейнями. Дожди той осени уже шумели в его крови.

— Давай за этот дождь. — Менченко достал из-под лавки бутылку, плеснул в стаканы. Те немелодично звякнули друг о друга.

— За дождь так за дождь, — согласился он и снова поглядел на окна. Оба окна пропали, слились с чернотою дома. Значит, она пошла укачивать малыша. Не дай боже появиться дома прямо сейчас. Сразу сунет сына ему в руки, а сама побежит стирать. В ванной забулькает вода, и в этом шуме не будут слышны звуки жизни. И черный вечер не пробьется сквозь душные створки быта.

— Допивай кофе.

— Какой залог ты оставил за чашки? По три?

— По пять. Ничего, завтра отдам. — Менченко засунул в портфель чашки с отбитыми ручками, зато вытащил бутылку «Золотой осени». — Давай греться, а то, честное слово, пить сухое под таким дождем — это просто пижонство. Чтоб не сказать извращение.

Он обреченно протянул стакан. Окна оставались темными. Малыш может не засыпать час. А то и два. И осенние дожди не усыпляют его… Господи, спал бы!.. Когда где-то там, за чужими окнами, плачет дитя, в этом плаче слышится вселенская тревога, горькая и необъятная поэзия жизни. А тут свое собственное. Вопит над ухом, и нужно преодолевать сон, носить его на руках, пихать какую-то бутылочку, менять штанишки, и так каждую ночь.

— Почему ты не пьешь? — толкает его Менченко.

Он машинально подносит стакан к губам. Вино дешевое. Во рту сладко и противно. Но приятное тепло разливается по пищеводу и шумит в голове. Ах, боже мой, сколько дешевого вина выпили выдающиеся люди в начале своей карьеры в такие вот неуютные осенние вечера!

— Давай еще. — Менченко разливает еще.

Шум в затылке перекрывает шум дождя. В голове начинает танцевать пьяная мысль: «Все будет хорошо». А окно в кухне безнадежно чернеет. Менченко знает, куда он глядит.

— Я тебе говорил, не надо рано жениться. 21 год — не брачный возраст для творческой личности.

— А сам женился в двадцать. И настрогал уже двоих.

— У меня другое дело. Теща заваптекой. Ее мать еще на ногах, сидит с правнуками. А ты радовался, что берешь сиротку, говорил, не будет тещи. А теща тоже, бывает что и пригодится.

— Она не сиротка, у нее есть отец.

— А какая от него польза? Тихо пьет самогон где-то в Тальном. А ты пьешь «Золотую осень» на краю стольного града.

— И что же мне делать? Что делать?

С начала осени жена просит его посидеть с малышом, чтоб она сбегала в свой институт оформить отпуск на год по уходу за ребенком. Он каждый день все откладывал: сегодня давали камеру, а завтра должен быть как раз нужный ему бутафор. Шел фестиваль студенческих работ в Доме кино. Приезжал венгерский сценарист, и это нельзя было пропустить. Уже несколько дней он носил в кармане письмо о том, что жену отчислили из института из-за академической задолженности. Кретины. Неужели не видели, что до мая она ходила с животом? Не могли оформить ей академку без тех бумажек? Идиотизм. Как и все в этой жизни.

А прошлую осень они с женой обошли всю — вдоль и поперек. Вместе мерзли в темных скверах, встречая первый снег. Весь город принадлежал им, это была их вотчина. И люди, что вечно куда-то бежали, не слыша звона струн жизни, не ощущая великого ритма, были хором в симфонии бытия. Перед Новым годом оформили брак. Нашли эту квартиру. Перезимовали. Потом пришла черная бессильная весна. Юной жене стало тяжело подолгу ходить. Но ее все равно тянуло с ним туда, в водоворот города, в сердцевину жизни, продолжением которой стала и их любовь. И жизнь даровала им великие радости, которые доступны только избранным. Тяжелая весна миновала. Цвели сады. Грело солнце. Когда они вдвоем сидели на Хоревой горе среди роскошных в майском цветении кустов и заброшенных плит Фроловского кладбища, жена почувствовала, что ей пора в больницу. Боже мой, а как хотелось еще до этого успеть сдать сессию! Он довел ее до Глибочицкой, остановил «скорую». Через два часа они с Менчем пили припрятанный как раз для такого случая «Боржес». Под окнами родильного дома. Он хорошо помнит вкус того вина. Это вам не «Солнечная долина». Или как там оно? «Золотая осень».

— Допивай.

— Больше не могу.

— Так что же мне, тащить домой открытую бутылку? Чтоб эта сладкая дрянь залила мой сценарий? — И после паузы: — У меня для тебя есть колоссальный сюжет.

Окно кухни ярко вспыхнуло. Так, один этап закончился. Малыш спит. Но домой идти еще небезопасно. Его могут поставить на стирку.

— Вся наша жизнь — это колоссальный сюжет. Который порой оказывается достаточно мелким.

— Этот сюжет не из нашей жизни.

— Снова из жизни слонов? Или насекомых?

— Из жизни людей.

— Сюжет из жизни людей! Это действительно колоссально! Напиши сценарий о моей жизни.

— Про твою жизнь писать еще рано.

Верно, еще рано… Ну никак она не идет стирать! Шла бы скорее. Он уже замерз. И «Золотая осень» не греет.

— Значит, так. Действие происходит в годы застоя.

— Начало интригует.

— Ты не смейся. Действие происходит в годы застоя.

— Я уже слышал.

— Слушай дальше. Главный герой — сын высокого партийного работника. Члена ЦК.

— ЦК Украины или Союза?

— Не задавай глупых вопросов.

— Ладно. Умный вопрос. Кто нам даст деньги на цековские апартаменты?

— Ты слушай сюда внимательно. Деньги не нужны.

— Ты что же, поселишь цековского сыночка в общежитие?

— Я его поселю в барак, где обитают бомжи. Это можно отснять на Саперной Слободе, пока она еще стоит. Или…

На кухне выключили свет. Теперь только слегка угадывается окошко из ванной в кухню. Минут через двадцать можно будет идти домой.

— Я собственными руками сделаю для тебя декорации. Возьмешь меня к себе бутафором? Фильм поедет в Канны. И Оскара я тебе тоже гарантирую. Если только все снимешь как следует. Так, у нас осталось по полкапли на донышке.

Дождь припустил, как перед концом света. Пространство вокруг задрожало, прошитое неровными дождевыми нитками. А жена уже постирала. На кухне снова зажегся свет. Если он сейчас прибежит домой, то поможет ей развесить пеленки и ползунки на веревке в кухне. Все-таки не надо будет ей залезать на стул.

— Слушай дальше.

— Что дальше? Мне домой пора.

— Вспомнил! Где ты раньше был?

— Пил с тобой.

— А теперь слушай.

— Я уже слышал. Цековский сыночек среди бомжей. В застойный период. Они что, выкуп за него хотят? Так их бы всех из автомата!

— Нет, все совсем не так. Ты ничего не понимаешь.

— Зато ты все понимаешь.

— Не все. Но кое в чем больше, чем ты. Я все-таки служил в армии. Ну вот, сын высокого партийца. Понимаешь, ему все надоело.

— Партийцу?

— Нет, сыну. Ты меня не перебивай. Ему не дают дружить, с кем он хочет. Он не может никого полюбить. Ему все надоело, и аппаратура, и Карловы Вары. И он элементарно бежит из дома. И… без определенного места проживания… У него, кроме всего прочего, обостренное чувство свободы, которую он ощущает только в странствиях.

— Такого не бывает.

— В том-то и дело, что бывает. Я с ним разговаривал в Тотьме. Я там служил. Бывает! Еще и не такое бывает! Вот, скажем, кто твои родители? Из какой ты среды? Сам знаешь, какие у них убогие интересы. А вот ты у нас — гордость и надежда национального искусства!

— Ну, мне мама читала сказки братьев Гримм, — немного обиделся он.

— А Стендаля ты уже прочитал сам. И Борхеса, и Акутагаву. Но не об этом речь. Так вот, сначала он убегает в какую-то геологическую партию, но там его выслеживают. И он бежит к этим… вольным птицам.

— И все?

— Подожди! Я забочусь о том, чтобы у него был Оскар, а он не хочет. Ты что, не хочешь Оскара?

— Хочу. Но…

— Отец-партиец не оставляет его. У него знакомый генерал КГБ, который дает ему… Андрея… разыскать сына, которого тоже зовут Андрей. Если потребуется — уничтожить. Сын члена ЦК не имеет права стать бродягой. Это право есть только у детей простых родителей. И вот Андрей из КГБ временно становится бичом, чтобы найти того Андрея. И находит. Андрей из ЦК читает Андрею из КГБ свои стихи: «Сквозь меня проходит время, дождь растворяет все мои оковы…»

— Лучше размывает! Размывает оковы!

— А дождь такой, как сейчас. Андрей из ЦК — счастливый человек. Он поет свои стихи, аккомпанируя себе на разбитой гитаре, бродяги поют его песни, и ему больше ничего не нужно. Он таким образом оставляет свой след на этой земле.

— А бомжи, которые любят песни Андрея, убивают Андрея из КГБ? Да?

— Нет. Андрей, разыскивая Андрея среди тех отщепенцев, стал другим. В бараке умирает старый туберкулезный бродяга. Андрей объяснил Андрею, кто его подослал. Они вместе поджигают халабуду, где умер тот, туберкулезник, подбросив туда паспорт Андрея, — он еще сохранял свой паспорт. А теперь его паспорт с противной цековской фамилией сгорит, утром придут местные менты и констатируют смерть Андрея, который на самом деле остался жив. Но уже без имени и прошлого. Они пожимают друг другу руки. Молча. А дождь такой, как сейчас. И лица обоих Андреев. Андрей из КГБ все сделает как надо. Паспорт сгорит лишь наполовину. А тело сгорит так, что его уже никто не узнает. Он дарит Андрею паспорт свободы…

Менч замолчал, а он уже видел тот барак, и тот дождь, и лица обоих Андреев, и слышал песню Андрея за кадром.

Они сидели молча, только дождь шумел, такой же дождь, как над одиноким пристанищем бомжей в застойный период. Бил озноб от холода и от коллизий колоссального сюжета.

— Но ведь ты сам меня учил первой заповеди — не лезть в такое, чего досконально не знаешь. Помнишь, как ты на втором курсе отбоярился от сталеваров?

— Так к чему я веду? Завтра идем за билетами на поезд до Архангельска. В общем вагоне.

— Ой, хотя бы в плацкарте!

— В плацкарте ты не узнаешь настоящей жизни. Сориентируешься, где нужно будет сойти. Потолкаешься там до весны. Летом сдашь обе сессии. Будешь держать связь со мной. Я тебе буду высылать бисептол. Плохо, конечно, что впереди зима…

— До весны я тут не выживу! Я погибну как личность! Сойду на нет как художник!

— И я о том же. Поедешь изучать материал. К будущей осени все отснимешь. А через осень поедешь в Канны.

— А… — Он вытянул руку в сторону своего дома, где тоскливо светилось окно кухни.

— Ты знаешь, жена все вынесет. Это мы умираем от каждого гриппа. А они живучие. И запомни: всем на свете мы обязаны женщинам. Об этом тоже стоит отснять фильм.

Рваные колготки

Раз в два года выпадал случай надеть «золотое» платье — из тех, настоящих, вечерних платьев мезон ля валет, воспетых еще Вертинским. Наверное, ради этого стоило жить. Почему же тогда настроение такое, словно предстоят именины свекрови или открытое партсобрание?

Платье сидит прекрасно. Твердые пластинки, вмонтированные в ткань, делают фигуру безупречной. На спине элегантные крючочки, а не вульгарная «молния». Туфли цвета одесских лиманов, и изготовлены не на Малой Арнаутской, а уважаемой в мире фирмой. Каблуки такие, что стоять можно лишь на цыпочках. И — о ужас! — нет хороших, целых колготок. Приглашение на прием от собственного мужа пришло так неожиданно — времени на сборы оставалось в обрез — и не успела купить новые. А, ладно! В конце концов, надену эти, внизу они без дыр, а что там под юбкой — никто не увидит.

— Ну, ты готова? — Муж в «тройке», в белой рубашке, с красивым галстуком под цвет глаз. Он часто так одевается: должность обязывает.

— …Как в лучших домах.

Муж целует ее в плечо, подает плащ. Они выходят из дома, а возле подъезда уже ждет такси.

— Проведем вечер, как белые люди, — говорит муж и с гордостью называет водителю престижный ресторан, где должен состояться прием.

— Зал «Феникс», сюда, пожалуйста.

— Знаю, знаю.

С мужем почтительно здороваются гардеробщицы и официанты, в дружественном приветствии поднимают руки другие сопровождающие групп. Это один из немногих вечеров, на которые сотрудникам «Интуриста» разрешено приходить с женами. Закрытие конгресса по геронтологии. Вот они, все с крашеными сединами, собрались возле стола на 24 персоны. На нем много бутылок и блюд. Салаты в корзиночках из теста, маслины, рыбы, икра. Рядом с Ириной садится бойкий дедок. «I’m eighty, мне восемьдесят», — гордо говорит он, ожидая, по-видимому, что в ответ ему не дадут и пятидесяти.

Время бежит быстро. Водка льется легко.

— Don’t mix, don’t mix! — кричит геронтолог из Эдинбурга. Начинает играть оркестр. Муж приглашает танцевать франкоязычную пани-геронтолога с темно-фиалковой сединой.

— О, вы такой милый, — смеется она, покачивая фиалковым «каскадом».

Ирину тоже не оставляют без внимания. Сперва ее приглашают дедки — ученые, потом — гости из-за других столиков. Немец в смокинге. Очень высокий, Иринины руки не достают до его плеч, скользят по благородным бортам пиджака, это очень неудобно. Он что-то говорит ей на немецком.

— I don’t speak German.

— May I invite you to me?

Она знает, что нужно быть вежливой в любой ситуации.

— But I’m with my husband!

— Where’s your husband?

Она ищет взглядом мужа. Тот сейчас не танцует. Воспользовавшись тем, что все гости заняты танцем, наворачивает рыбные закуски. Увидев немца, встает, и они о чем-то разговаривают. Делает ей знак подойти, и они все трое выходят в холл.

— Слушай, Ира, он очень хорошо заплатит.

— Ты хочешь, чтобы я?!

— Так хорошо, что ты даже представить себе не можешь.

— Я, кажется, не проститутка.

— Конечно нет. Поэтому и так дорого… Нам же скоро в Норвегию ехать, ты не забыла?

— Ну и что с того?

— Ну… валюты, сама знаешь, сколько дадут… Сейчас налоги снизили, но и валюту урезали.

— Да ты же не сможешь провезти валюту!

— А он даст чек! Представляешь? Чек на мое имя! Я все смогу купить для нашего ребенка!

— И ради этого мать твоего ребенка должна выйти на панель?

— Это еще не панель… Один раз — это так… Ты ведь и со мной часто бываешь бесчувственна, словно я — тот немец.

— О боже! Это не укладывается у меня в голове! Я еду домой!

— Послушай, Ира, брось эти штучки! Спишь же ты с Васькой, и абсолютно бесплатно!

Это козырный туз из рукава. Пол и потолок становятся непараллельными, смещаются в разные стороны. Откуда он знает?.. Все в мгновение ока исчезает из головы и из сердца. Муж легонько подталкивает ее к немцу, который терпеливо ждет в некотором отдалении. Лифт гостеприимно раздвигает свои двери. Проплывают мутные сумасшедшие светильники и панели под мореный дуб. «Боже мой, рваные колготки, рваные колготки…» — трагически шепчет внутренний голос.

А Васька был слесарем-сантехником из ЖЭКа на их участке. Типичный алкоголик-интеллигент. После первой он читал Пастернака:

«Чтоб тайная струя прощанья

Согрела холод бытия…»

После второй — «ту soul is dark» на языке оригинала. Когда-то Василь учился на юридическом факультете, откуда его, как он говорит, выгнали за то, что он отказался «стучать». Был в армии, лечился. После третьей он пел: «Три дивчины, три дивчины, то велика зрада, / Одна плаче, друга скаче, третя цьому рада».

Тоже на языке оригинала… После четвертой пел местный фольклор с матюгами, но от четвертой Ирина старалась его уберечь.

Главное — это то, что у Василя были золотые руки. Кран на кухне начинал течь именно тогда, когда у Ирины случался выходной день, а у мужа — рабочий и когда бабушка забирала дочку к себе. Совпадение этих обстоятельств невозможно было предвидеть. Какое такое реле устанавливал Василь на кране — неведомо, но его система действовала безупречно.

Немец, которого так и звали — Фриц, подарил Ирине новые колготки. А те, рваные, взяв двумя пальцами, бросил в корзину с мусором.

И снова лифт с мутными зеркалами, ползущий в ритме жалобного марша, как будто в нем — покойник. Фриц проводил Ирину к столу, поцеловал руку, клацнул каблуками. Муж сжал ее руку под столом: все хорошо, и пододвинул тарелку с горячим, которое уже успело остыть.

Вырезка оказалась очень вкусна. Ирина пугается своего аппетита, но ест и не может остановиться. Восьмидесятилетний геронтолог замечает, что это вредно. Музыка наяривает. То гуцульские мелодии, то «Червону руту», то «Мама, милая мама, как тебя я люблю», ее зовут танцевать, не дают вволю поесть. Молоденький красавчик с библейским лицом, в рубашке и черных джинсах à la балетное трико затягивает под фонограмму «Тот вечер, такой прекрасный». Она танцует с французом. Это не геронтолог, какой-то другой, он невысокого роста, жгучий брюнет, бритые щеки аж синие. Очень пьяный и очень в нее влюблен.

— Puis-je, — шепчет он ей на ухо.

Она делает в воздухе жест пальцами — это будет стоить денег, а он в ответ показывает, что все будет ОК. Она уже не отыскивает своего газбед-мэри, едет с французом в том же самом мутно-зеркальном лифте.

…Француз порвал ей колготки, которые подарил немец. По ногам побежали «стрелки» — стыдно из номера выйти. Они вдвоем над этим хохочут, пьют коньяк, она покусывает его пальцы, когда он кладет ей в рот квадратики швейцарского шоколада. Француз запихивает чек за декольте ее «золотого» платья. Достает пакет, на котором нарисованы три женские ноги, и вкладывает туда подарки: бутылку, конфеты, мыло «Орхидея».

Когда они возвращаются в холл, гульбище уже кончается. Геронтологи, улыбаясь, шлют ей воздушные поцелуи, муж ждет возле гардероба с плащом в руках.

Их подвозят. Дома она протягивает мужу два чека. Он кричит на нее:

— Как ты могла?! Всему есть мера, в конце концов! Ты же сама говорила, что не проститутка!

Она пристально смотрит ему в глаза, и он меняет тон:

— Тебя же могли обидеть те курвы, что сидели за столиком у входа…

— Какие? Я думала, это уборщицы.

— Нет-нет, это они! Они могли тебя побить. Сдать в милицию. А что бы я без тебя делал?

Последние слова муж говорит обычным, обиженно-ворчливым тоном. Все хорошо. Приятно вспоминаются вырезка, маслины и швейцарский шоколад, и это ужасно.

В постели муж проявляет такт и не напоминает про супружеские отношения. На стуле висит золотое платье. На полу — рваные колготки. Остатки торжественного выхода в свет. Провели вечер, как белые люди. И вдруг что-то успокаивающее тепло отзывается внутри. Что это? Наверное, это потому, что, пока муж был в ванной, она успела быстренько спрятать подарки от француза в книжный шкаф за томами БВЛ. Будет чем угостить Василя, когда в очередной раз потечет на кухне кран.

Новые колготки

— Главное на свете — это мать. Мать и только мать. Женщин и жен может быть много. Детей тоже можно наделать немало. А мать на земле только одна! Ее никому не заменить!.. На кого же я тебя оставлю, сынок? — стонала мамаша.

— Мама, мама, успокойся, тебе нельзя волноваться, мама, мамочка!

— Если бы еще у тебя была хорошая жена! На кого я покидаю единственного сына?

— Мама, ты нас не покинешь. Тебе сделают операцию, все пройдет хорошо. — Он кинулся обнимать мать, а жена, что стояла тут же, рядом, держась за перила больничной кровати, со вздохом закатила к потолку глаза: вся ее десятилетняя супружеская жизнь прошла под девизом: «жен на свете много, мать на земле одна». Наивысшее проявление человеческой любви — это любовь матери и сына. Все остальное — животный инстинкт. Свекровь верила, что ее сын выше всяческих проявлений животной страсти. И — какое разочарование на старости лет! Если б еще взял порядочную женщину, а то… Когда молоденькая, милая девушка, не прожив в общежитии и полгода, созвала подруг на девичник перед отъездом в мужнин дом, все от души ей завидовали. И только одна, будучи немного старше остальных, сказала с искренним сочувствием:

— Двадцать девять лет, женат не был, живет с мамой, да еще без отца? Я тебе не завидую.

— Да не тряси ты мою кровать, — крикнула мамаша невестке, которая машинально облокотилась на перила больничной койки. — Боже, боже, последние дни невозможно прожить спокойно!

На следующий день сын пришел без немилой невестки.

— Уж не могла прийти в больницу к смертельно больной матери, которая так много для нее сделала?

— Она должна встретить дочку из музыкальной школы.

— И зачем она водит девочку на музыку? Ее нужно учить рисованию и вышиванию. Внучка вся в меня! А твоя и не понимает, что нужно ребенку. Боже, боже! И таким Бог дает детей…

Матери была необходима операция. Вся официально и неофициально собранная информация свидетельствовала: лучшего хирурга, чем Зеленович, по профилю ее заболевания нет и быть не может. Иное дело — профиль самого Зеленовича. Мамаша велела разузнать, что стоит за подозрительной фамилией. Но когда через длинную цепочку знакомых удалось выяснить, что Зеленович по паспорту белорус, мать была разочарована: в медицине больше доверия вызывает иная расшифровка «пятого пункта».

Но была еще проблема, которую расшифровать оказалось сложнее. Дело в том, что Зеленович БРАЛ. Брал нахально и откровенно. Без этого договариваться об операции не имело смысла. Говорили, что бесплатно Зеленович оперировал только детей из детдомов.

— Мама, у тебя на книжке лежат такие деньги! Речь идет о твоей жизни.

— Это на мои похороны. У нас бесплатная медицина, на которую я имею право.

— Мама, но без этого он не станет тебя оперировать.

— Пойди к нему и скажи, что я ветеран труда, заслуженный работник науки и у меня три почетных грамоты.

— Мама, ему на это начхать.

— А ты пойди и скажи.

Зеленович жестом пригласил его сесть в кожаное кресло.

— Слушаю вас.

— Я по поводу операции Клименко.

— Операцию нужно делать. Мы с вами на эту тему уже говорили.

— А… условия…

— Об этом мы тоже говорили.

— Но, доктор, у нас нет таких денег…

— Уверен, что такие деньги у вас есть. Более того, это не последние ваши деньги. Но я готов сделать операцию за бутылку хорошего коньяка.

— Что вы называете хорошим коньяком?

— Ну… «Двин», «Ереван»… вы что, не знаете, какие коньяки считаются хорошими?

— В-всего-то-на-всего?

— Всего-навсего. Только пусть эту бутылку принесет ко мне домой ваша очаровательная жена.

— Домой? — Он впервые за время разговора внимательно и удивленно посмотрел на Зеленовича. Мало того, что хапуга, еще и котяра. Белый халат эффектно подчеркивал черную бороду Зеленовича и его ярко-зеленые глаза.

— Да, домой. Вот. — Зеленович протянул свою визитку. — Например, завтра вечером я буду дома один. Буду ждать. Впрочем, если для вас это слишком дорого, цену в рублях вы знаете. И поспешите. Через неделю я уезжаю на конгресс в Тбилиси, а когда вернусь, операция может оказаться уже не нужной.

По материному требованию его вызвали в больницу ночью. Мать мучили страшные мысли о смерти.

— Сейчас я напишу тебе доверенность, отдай ему эти проклятые деньги, я согласна на операцию. Хочу жить.

— Выключите свет, дайте поспать, — сердились другие больные. Ему так и не удалось выхлопотать для мамы отдельную палату.

— Помолчите, вы еще не умираете, — затыкает мамаша своих соседок.

— Вот зараза, хуже карценомы…

Свет пришлось выключить. Они с матерью шепотом разговаривают в темноте.

— Мама, доверенность нужно заверять у нотариуса, ночью они не работают.

— Поедь, поищи, может с кем-то сумеешь договориться. И сразу снимай деньги с книжки, вези этому Зелендровичу домой. Или нет, пусть лучше твоя отвезет.

Тогда он рассказал маме о предложении Зеленовича. Мама радуется впервые с тех пор, как попала в больницу.

— Ну конечно, какие тут могут быть сомнения, почему ты не сказал мне об этом вчера, зачем заставил вызывать себя ночью? А деньги — их только начни снимать!.. Скоро останемся голые и босые, не на что будет и похоронить.

— Тише вы! — Это снова с соседней койки.

— Но ведь ты понимаешь, чего он от нее хочет?

Мать понимает.

— Ничего ей не сделается… Сумела вон окрутить тебя…

— Она была девушкой, когда мы встретились. Я тебе уже сотню раз об этом говорил.

— Притворилась. Я тебе об этом тоже уже сто раз говорила.

— Мама, сейчас это не имеет абсолютно никакого значения. Завтра, нет, уже сегодня вечером она пойдет к нему. Только бы согласилась.

— Еще бы ей не согласиться! Ради матери, которая столько для нее сделала!..

— Мама согласилась на операцию.

— А деньги?

— Понимаешь, тут такое дело… — Он не знает, как начать, хоть обычно их семейные дела решались просто: он сказал, она сделала. Но тут такое… В конце концов он все же объясняет жене, что от нее требовалось.

— Это тот, с бородой, что подходил к нам в вестибюле?

— Да, еще высокий такой, н-негодяй.

— Идти сегодня?

— Да, вот адрес, это недалеко от Львовской площади…

Жена спокойно идет в ванную. Выходит оттуда в черной, полупрозрачной комбинации. Садится перед трюмо. Стаскивает с волос черную аптечную резинку, стягивавшую «хвостик», делает прическу «ракушка». Подкручивает горячим феном челку. Надевает симпатичный костюмчик, который обычно доставался из шкафа только в материн день рождения. По комнате распространяется запах умопомрачительных духов. Откуда у нее такие? Обращается к мужу:

— У меня нет новых колгот.

Муж злой как собака.

— Может, тебе еще черные чулки на резинках?

— Мне?!

— Сойдут для него и штопаные, пес п-породистый.

Жена надевает колготки с зашитыми дырочками, сапожки, синий плащ, берет маленькую кокетливую сумочку и говорит, прежде чем уйти:

— Встретишь дочку из музыкальной школы.

Он готов разорвать в этом доме все на мелкие кусочки. Все-все. Боже, как он влюбился в эту женщину 10 лет назад! Мать как раз уехала в Трускавец на 45 дней. И тут такая встреча, такое юное дитя! До нее он встречался только с бабами, как говорится, двадцати пяти тире пятидесяти лет, и когда рассказывал о них, то и секунды не думал о женитьбе, чем очень радовал мамашу. А тут эта юная девушка — красивая, бездомная, влюбленная в него до безумия. Так легко было стать для нее Господом Богом. Теперь же она идет к этому зеленоглазому коту, сделав соблазнительную прическу, надев откровенное белье, а он даже лишен права считаться оскорбленным.

Он ждал, что жена вернется домой, глотая слезы, как возвращалась из больниц от матери, если ходила туда без него. Мамаша несколько раз в год ложилась в больницу. Очень любила, чтоб носили передачи и подносили судно. Поэтому сначала мало кто и поверил, что теперь заболела по-настоящему. Он пошел встретить дочку и разминулся с ней. Дочь была уже дома. Села за пианино играть очередные упражнения.

— Да прекрати ты тарабанить! Уши вянут! Бабушка давно говорит, что тебе нужно заниматься рисованием.

— А где мама?

— Пошла к бабушке.

Тут как раз бабушка звонит из больницы. Звонит сама, не посылает злых на нее нянек.

— Еще не вернулась.

— Господи, когда же она придет? Скажи, она хотя бы новые колготы надела? А то ведь село было, село и осталось…

Мать звонила еще дважды.

— Боже мой, Боже мой, мне мука, а ей удовольствие. Я же тебе говорила, кто она такая.

Велела перезвонить в ординаторскую, когда она вернется.

Слышно, как под окнами останавливается машина. Через две минуты жена входит в дом. В глазах не слезы, а радостные огоньки.

— Мама, где ты была? Бабушка звонила…

— Была в гостях, на дне рождения. Я же тебе говорила, ты что, забыл?

— Да, но тебе пришлось поздно возвращаться, почему ты не позвонила, чтобы я встретил? — инсценирует он недовольство.

— Я знала, что меня подвезут. Вот, доченька, тебе передали «Птичье молоко». — Она вынимает из маленькой сумочки пакетик со сладостями, а также картонную коробку, в которую запихнуты штопаные колготы, бросает ее на пол в ванной и говорит мужу: — А ты, что ж ты забыл дать мне бутылку коньяка? Но все обошлось. И все будет хорошо. Другого такого врача больше нет на свете.

Операция прошла успешно. Мать быстро встала на ноги и забыла про страшный диагноз. А главное, Зеленович «ампутировал» определенную часть ее вредности. Она по-прежнему требовала к себе повышенного внимания, но уже не посылала своих домашних разбираться в магазин, если, по ее мнению, ей недовесили 50 грамм масла или сыра, не требовала судно при первом же недомогании и, хоть и оставалась недовольной невесткой как матерью и хозяйкой, но больше не рассказывала всем, что она, мол, «такая». А через два года мать умерла, совсем от другого. Сын настоял на вскрытии, потому что говорили, что Зеленович возвращает часть денег, если пациент уходит в мир иной раньше чем через три года. Но вскрытие показало, что прооперированный Зеленовичем орган был в порядке.

Они продолжали жить вместе, но уже без матери. И каждый раз, когда он, в соответствии с программой, вложенной в него покойной, выражал свое недовольство женой, она, непонятно почему, начинала вспоминать, какая была квартира у доктора Зеленовича, какая гостиная, какие книжки в кабинете, какие розы в вазе, какие коньяки в баре… и он замолкал, и она замолкала и не рассказывала, что было дальше.

Но сама она чаще, чем первый счастливый месяц их знакомства, вспоминала тот осенний холодный день, когда шла темными мокрыми улицами, заляпывая свои красивые ножки в штопаных колготках. Как собрала все деньги, что были в карманах синего плаща и маленькой сумочки, и купила в галантерее импортную коробочку с новыми колготками. Как переодевалась в темном подъезде, замирая от холода и страха. Как вошла в троллейбус и кто-то уступил место красивой женщине, и она ехала и думала: «Боже мой, куда я еду». И когда шла по переулку от Львовской площади, отыскивая высокий дом на углу, почему-то думала, что этот вечер необыкновенным образом изменит ее жизнь. Зеленович открыл ей со словами:

— А, это прекрасная невестка ведьмы Клименчихи? Проходите, прошу.

В квартире был кто-то еще. Она не видела, кто это, но где-то в кухне или в дальней комнате горел свет, слышались тихие голоса. Зеленович пригласил ее в кабинет, смежный с гостиной. Прикрыл дверь, предложил сесть. С его лица не сходила приятная, но нагловатая улыбка.

— Боже мой, — вдруг вскрикнула она. — Он же забыл дать мне коньяк!

— Не нужно коньяка. У меня есть — видите сколько. — Он поставил на маленький столик две рюмочки, початую бутылку и коробку дефицитного в те времена «Птичьего молока». — Главное, что вы пришли. Давно у меня не было такой прекрасной женщины.

— А меня так давно не называли прекрасной, — она вздохнула, — разве что в предыдущей жизни.

— Вы верите в переселение душ?

— Нет. Но хотелось бы.

— И мне тоже. Вы и в предыдущей жизни были такой же милой. А я и там был каким-то эскулапом… А здесь и в этой стране моя операция стоит вы знаете сколько. Не будем касаться морально-этического аспекта проблемы. Будьте уверены, я помогаю бесплатно, если это необходимо порядочному человеку, у которого нет денег. Ваша свекровь не из таких. Но я чувствую, что косвенным образом могу помочь вам. И сделаю это. Давайте за вас выпьем.

Они выпили. Потом еще. Он разглядывал ее уверенно и нежно, и ее неловкость постепенно пропадала.

— Уверяю вас, все будет хорошо. Вы заслужили хорошее отношение в вашей семье. У вас кто — сын, дочка?

— Дочка.

— У меня тоже. Вот, возьмите для девочки. — Он собрал пакетик «Птичьего молока», протянул ей. Она раскрыла свою маленькую сумочку, и оттуда выпала новая коробочка со старыми колготками. Он наклонился и подал ей эту коробочку.

Доктор Зеленович хорошо разбирался не только в хирургии. Он понял, насколько серьезно молодая женщина отнеслась к тому, что от нее требовалось.

— Давайте я отвезу вас. — Он подал ей синий плащ, они спустились вниз и сели в его авто. В блестящей черноте поплыли окна и фонари.

— Когда очень устаю после работы, люблю ездить по городу без определенной цели.

Они поехали по Артема, потом по Соляной, потом по Глубочицкой. Направо темнела гора Хорив, слева мерцали огни Щекавицы. Она смотрела, широко раскрыв глаза, на знакомые места, которые из окна машины выглядели совсем иначе, и думала, что впервые за много лет может не переживать о том, что ей надо быстрее домой. На Подоле въехали в узенькую улочку и остановились возле окошек с решеточками.

— Тут неплохо варят кофе, интересно, еще открыто?

В кофейной громко смеялись молодые парни и девушки. Это была чужая, незнакомая жизнь, ее сумасшедшее кружение.

— Как Вас зовут? — нежно спросил он.

— Ганна.

— Очень хорошо, что у вас такое имя. Донна Анна… Это имя женщины, которой так и не было у Дон Жуана.

— Боялся командора…

— Ну, во-первых, Дон Жуан ничего на свете не боялся, а во-вторых, во-вторых, ваш муж — не командор.

После кофейни они ехали по набережной. Чернел Днепр, проплывали мимо окон машины убогие каменные домики Набережной Крещатик. Зеленович рассказывал о жизни и событиях в этих дворах, что происходили давно-давно, когда он еще студентом подрабатывал на «скорой помощи».

Темный город плыл по реке жизни и нес в дальнюю даль. Вот и их сонная Куреневка, и их темный дом.

— В моей машине долго будут жить ваши духи, Анна. Прощайте. Все у вас будет замечательно. Я же хочу вам дать небольшой совет. Никогда, даже в свой смертный час, если, не дай Боже, будете умирать раньше мужа, не признавайтесь ему, что между нами, как говорят обыватели, ничего не было. Он этого не стоит.

С левой ноги

Она проснулась рано, но муж уже сидел на кухне. Вокруг — серый сумрак. Хотелось спать. Суббота. Можно позволить себе подольше побыть в постели. Но желтый свет из кухни маячил въедливо и тоскливо. По дому снова шастал гадкий домовик — предвестник скандалов. А вчера только подумала: вот уже несколько дней живем как люди. Стоит лишь так подумать — сразу все идет наперекосяк. Она побежала на кухню. Муж тщательно бреет недовольное лицо. Не здоровается. Скребет левую щеку. Кривится еще больше.

— Завтракать будешь?

— Долго ты меня за идиота будешь держать? Да, я проснулся, а завтракать не стану. Буду гопака плясать.

— Сосиски сварить?

— А ты что, можешь предложить жареных рябчиков?

Она поставила на огонь кастрюльку с водой, вытащила из холодильника сосиски.

— Тебе сколько?

— Будто ты не знаешь, что я всегда ем четыре сосиски? Или ты, как и твоя мать, лишний раз хочешь выставить меня идиотиком?

Она тоже начинает кричать:

— Ты каждый раз ешь разное количество сосисок! А идиотиком ты себя сам выставляешь!

— Это вранье! Эффектное вранье! Я всегда съедаю четыре сосиски! Это может подтвердить каждый! Спроси мою маму!

Вода закипела. Она бросила в кастрюлю четыре сосиски. Он стукнул кулаком по столу.

— Ну все! С меня хватит! Сосиски не варят, а запаривают при температуре семьдесят градусов! Только так они сохраняют все витамины!

— Совсем с ума сошел?! Какие в сосисках витамины?

— Сосиски запаривают, а не варят, это любая хозяйка знает! И ты знаешь! Только не хочешь так делать для меня! Потому что вообще не считаешь меня человеком! И почему это ты варишь только четыре сосиски? А себе? А дочке? Мне не нужны эти подачки! Я хочу завтракать с семьей!

— Дочка еще не проснулась.

— Почему она до сих пор спит? Утром спать вредно! Моя мама всегда встает рано! Это твоя приучила ребенка спать по утрам!

— Ты и сам спишь утром, как байбак, когда у тебя другое настроение!

— И снова эффектный поклеп! Клепай, клепай! Еще Геббельс сказал: ложь, повторенная несколько раз, это уже не ложь, а полуправда! А ты гробишь ребенка! Клетки головного мозга отмирают, если спать после семи часов утра!

— Да что ты несешь?! Сам ты Геббельс!

На пороге кухни появилась сонная дочка.

— Ты гробишь ребенка! Ты не даешь ей молока! Это твоя мать нарочно не дает ей молока. Без молока люди умирают!

— Да у нее аллергия на молоко!

— У всех детей, которым не дают молока, будет аллергия! Моя мама регулярно пьет молоко, и никогда у нее не было вашей аллергии!

Дочка подошла к рассерженному отцу:

— Папа, вот мой рисуночек!

Он взял рисунок и швырнул его в угол.

— Уже научила ребенка зубы заговаривать! Это наука твоей матери! Все! Больше я терпеть не намерен! Дочь мне растить не дают! Вр-рут в лицо! Делают из меня идиота!

Он схватил жену за плечи, прижал к стене.

— Хулиган! Я вызову милицию!

— Вызывай! А я расскажу, что ты не даешь ребенку молока! Что не пускаешь ее к бабушке, что сушишь белье в доме, тем самым кислород забираешь!.. — Это уже доносится из комнаты. Муж быстро собрался и, уже одетый, бросил: — Так и знай! Хоть мы и разъехались по разным квартирам, но твоя наушница всегда будет между нами! А моя мать — честная, благородная учительница!

Дочка начала плакать. Дверь с грохотом закрылась. Из кастрюльки с сосисками выкипела вся вода, они начали гореть.

Отошла первая волна боли. Голос и речь вернулись.

— Сейчас пойдем к бабусе.

Дочка послушно одевалась.

— Мама, портфельчик брать?

— Нет, сегодня дома сделаем уроки.

Улица холодная и хищная. Здесь тоже ходят какие-то незримые злые духи, только с большим полем действия, чем у домовика-скандалиста из их квартиры. Люди, растерянные и тревожные, спешат запастись продуктами. Во вторник очередное повышение цен. Сегодня суббота, нужно поторопиться.

Молча доехали к бабушке. Она не может идти к матери с таким лицом. У нее заплаканные глаза не отходят по три часа. Мать снова догадается.

— Скажи бабусе, что я иду стоять в очередь за мясом. Выглянешь из окошка, как обычно.

Бабушка с внучкой улыбаются в окне четвертого этажа. Пока что мама ничего не знает.

А теперь нужно встать в какую-нибудь очередь. Настороженные серые улицы. Людей почти нет. Все они где-то там, в гастрономах, в очередях. Говорят, теперь все подорожает ровно в восемь целых и семь десятых раза. Зарплату увеличат втрое. Точнее, в два и семь. Несложный подсчет показывает, что все мы скоро умрем. До весны не доживет никто. Боже мой, боже мой! Как жить дальше? А тут еще дома такое. Хочется бежать по городу, искать мужа, а не продукты. Из автомата на улице позвонила подруге.

— Привет! Давай быстрее, а то я спешу в парикмахерскую, хочу сделать химию по старой цене. У тебя что-то срочно?

Нет, не срочно. На вопрос, как жить дальше, срочно не ответишь. Она положила трубку.

— В сером доме говядина по семьсот. И привезли много, — выдает информацию какая-то женщина на улице. Мир не без добрых людей. Нужно идти к серому дому.

В сером доме черная очередь. Но мяса действительно много. Люди тащат красные глыбы. Эпоха тошно гудит в ушах и затылке. В помещение залетел воробей, бьется под потолком. Что же будет?

— Это все националисты довели страну. С Россией жили и горя не знали.

— С Россией? Россия из нас всю кровь высосала, одни жилы оставила, а вы говорите, горя не знали?!

— Не знали! Все было: и куры, и мясо.

— А шоколадное масло!

— А кабачковая икра!

— Все Россия забрала!

— Да идите вы со своей Россией, бандерюги!

Мясо закончилось. Не хватило ни сторонникам союза с Россией, ни тем, кто категорически против.

— А больше не будет?

— Нужно нарубить.

— А когда нарубите?

— Женщина, вставайте рубить вместо меня! Я живой человек!

Не хватило, не хватило… А что будет дальше? А дальше килограмм мяса будет стоить ползарплаты. А тут еще муж встал сегодня с левой ноги.

— Надо ехать на Крещатик. Там мясники настоящие — один рубит, другой продает, — снова дают совет добрые люди.

В метро наконец-то села. Как зря проходит день! Грызет голод, и в то же время мутит при мысли о еде. На нее кто-то смотрит не отводя глаз. Кто это? Мужчина в очках, с изможденным, страдальческим лицом. Смотрит не так, как, бывает, разглядывают женщин наглые мужские глаза. Смотрит глубоко и трагично. Наверное, прочитал на ее лице всю тяжесть ее страданий. Ей неловко, она не привыкла к тому, чтоб ее разглядывали незнакомые мужчины на улице или в транспорте. Да еще так внимательно! Встала, уступив место какой-то бабушке, повернулась к нему спиной. А он все равно смотрит на нее из черного окна вагона. Ей трудно дышать от этого взгляда через очки. Вышла на Крещатике и краем глаза заметила, что он вышел тоже. Остро чувствовала его присутствие на эскалаторе. Наверху обернулась. Измученного лица в очках не было. И что она себе придумала? Ее судьба — мучиться с другим.

По Крещатику ходит как неприкаянная, будто впервые в жизни приехала из своего села в Киев за покупками. Везде безнадежные очереди, парни с откупоренными бутылками пива, нервозное веселье и гнетущая суета. А вот уголок покоя. Тут пьют кофе, покачиваясь в такт потустороннего ритма. Она не умеет находить отраду в этой горьковато-солоноватой жидкости, равнодушна к аромату, от которого сходят с ума ее подруги. Не умеет успокаиваться от сигареты, от чтения детективов, от хождений по улицам. Не умеет нырять в вымышленный мир, когда в невымышленном все так болит.

Позвонила подруге, той, на которую утром хотела обидеться.

— Я ничего не могу купить перед повышением цен…

— И это трагедия? И от этого слезы в голосе?

У подруги экстравагантная прическа. Она не надевает капюшон, не обращает внимания на пронизывающий осенний ветер.

— Ты б и себе соорудила такую красоту. Твой орел бы умер.

Не хотелось, но все же рассказала подруге про очередную выходку мужа.

— Наверное, сейчас он у своей благородной учительницы! Если так, то это надолго.

— Поехали посмотрим, там ли он.

— Не надо!

— Я зайду сама, прикинусь страхагентом.

Когда приехали к дому свекрови, уже совсем стемнело. Зажглись окна…

— Какой номер квартиры?

— Подожди. Его здесь нет. Свет горит только на кухне. Значит, она одна, потому что, если с ним, всегда сидят в комнате.

— Ты уверена?

— Слава Богу, не первый год…

— Ну так поехали к тебе. Он, наверное, уже дома. Или сначала заберем малую?

— А если он снова будет скандалить?..

Дома никого нет. Заварили чай. Кроме чая ничего в горло не лезет. За окном черно и тоскливо.

— Это еще не то горе, от которого умирают. Ребенок здоров, и мама, и сама, да и он…

— Я знаю. Но каждый раз от таких вещей умираю… А тут еще повышение цен… А может, он у какой-нибудь женщины?

— Ну этим он у тебя, кажется, не грешит. Если же какая-нибудь и накормит в это паскудное время твоего мужа, — так что тут плохого?

— Так если б только накормила…

— Ну так и пусть у нее, а не у тебя сердце болит!

Но она никому не хочет отдавать свою боль в сердце…

Звонит телефон. Она обреченно берет трубку. Знает, что это мама.

— Я, конечно, могла бы и в школу ее отвести, но у ребенка нет ни школьного платьица, ни портфеля!

— Не нужно, мама, я ее завтра утром заберу… Я весь день стояла в очередях, правда, ничего не купила…

— А что, дома снова скандал? Уже и неугодной тещи нет рядом!.. Так, может, надо было все же не так разъезжаться? Не старой женщине, а кому-то другому ехать на четвертый этаж без телефона?

— Мама, ну неужели сейчас надо об этом?

Совсем поздно. Ушла и подруга, а то страшно возвращаться. Легла в постель, и ее охватил цепкий муторный сон, который не приносит отдохновения…

…Муж громко вошел в квартиру, напевая бал из «Травиаты». Нервно выбежала в коридор. Стоят две сумки, из которых торчат индюшачьи ноги. Веселый муж снова дома, притащил две огромные сумки с продуктами.

— Уффф… все сразу было не унести, бегал дважды. Ты же знаешь, во вторник снова подорожание, так я уж набрал. Смотри!

— Я вижу, — вздохнула она.

— Нет, ты посмотри, посмотри! — Он вытащил индейку, размером с их дочку, если не больше. — Держи!

Она не смогла удержать в руках это могучее создание отечественного птицеводства.

— Вот так-то! А ты говоришь… Из грудки нажарим котлет, я завтра накручу фарш, из крыльев сварим бульон, а ножку — муж смачно причмокнул, — потушим в сметане! Сметану я тоже взял. Вон трехлитровая банка. Кур взял, сыра, масла… Малая у мамы? Пойдем завтра к ней, занесем ей курицу и еще чего-нибудь. Разгружай сумки!

Муж начал рубить индейку, потому что она не помещалась в холодильник.

— А покушать что-нибудь есть? Ага, сосиски!

— Да они же с утра на плите! Я забыта убрать в холодильник!

— Ничего! Мы — не баре! Я могу есть и жареные гвозди, ты это прекрасно знаешь… Видишь, какой сегодня удачный день! Сколько я всего припер!.. Устал! Ничего, завтра выспимся! Чего ты кривишься? Ты чем-то недовольна? Тебе мало?

— Я всем довольна, — тихо ответила она.

— Не, ты гляди, какая индюшечка! — не мог угомониться муж. — Хоть сейчас на стол королю! Меня за это поцелуют? Хотя бы в щечку?

Три мира

(киевская элегия)

Бабушка уже несколько лет не вставала. Ежедневно, под вечер, мама делала ей необходимый туалет, а он с тетрадками и учебниками перебирался в коридор. Там был роскошный низкий подоконник. Он приносил из кухни табуретку и садился писать. Подоконник заменял письменный стол, соседи по коммуналке прижимали палец к губам: «Пусть мальчик занимается». За спиной гремела кухня с тремя плитами и единственным умывальником, хлопали в бесконечных коридорах двери. Эти звуки постепенно стали необходимым элементом для самоуглубления. Большая часть умопомрачительных открытий юности была сделана здесь, за этим письменным подоконником. Здесь были прочитаны любимые книжки и просто сделано множество домашних школьных заданий, которые он выполнял весьма старательно. Он был рад выбраться из непрямоугольной комнаты с узким подоконником — окно выходило в небольшой внутренний дворик. Из окна же в коридоре открывалась небывалая панорама Города. Позднее ему случалось вылезать с друзьями на крыши различных домов, чтобы увидеть Город. Но ниоткуда краски весны или осени не казались такими пронзительными, и купола церквей так не сияли, и открывавшийся Днепр нигде больше не был словно соединенным таинственными сосудами с кровеносной системой юного киевлянина, у которого в этом городе были только уставшая мама, несчастная бабушка, не способная ничего рассказать, и непрямоугольная комната в квартире, принадлежавшей когда-то адвокату то ли с еврейской, то ли с немецкой фамилией. Его фамилия — с буквой «ъ», сохранилась на парадной двери квартиры, и адвокат, сам, по-видимому давно умерший, бродил поздними вечерами по коридорам своего дома, и чуткое, знающее ухо различало звук его шагов среди шарканья и звяканья в квартире, населенной многочисленными нынешними жильцами.

Иногда к подоконнику подходила Марианна, ее мать кричала из-за двери: «Оставь мальчика в покое! Пусть занимается!» Но Марианна тихонько садилась на краешек и с увлечением разглядывала его тетради и книжки. Сама она никогда не делала домашних заданий, ела стоя в кухне возле плиты и до вечера тынялась в школьной форме. Марианна была очень красивой: грациозная, тоненькая, с чистым нежным личиком, с роскошными золотистыми волосами, которые она никогда не заплетала в косы. Он любил смотреть на Марианну, когда она этого не видела. «Какая красивая! Это ж надо, такое чудо на коммунальной кухне!» — думал он про себя. Он не был влюблен в Марианну и этим гордился. Не попался на крючок роскошных волос и маленьких грудей. Постепенно Марианна тоже стала чем-то, что создавало комфорт во время его сидения за письменным подоконником. Иногда, не имея других собеседников, он излагал Марианне некоторые положения своих открытий, сделанных прямо здесь.

— Понимаешь, в мире людей есть три мира…

Каждая классификация сплющивает объемный мир, это он знал уже тогда. И все равно, придуманное им вертикальное распределение людей его очень увлекало.

— А, третий мир, нам говорила географичка или историчка…

— Нет, это совсем другое… Другая классификация… три мира… Нижний, средний и там, вверху, высший. Все мы живем во втором, среднем мире, стоим в очередях или даже если не стоим… Ездим в переполненном транспорте… Что-то делаем ради хлеба насущного, иногда ходим в гости с бисквитным тортом…

— А дядя Юра вчера принес «Киевский»! Вот повезло! Почти без очереди! Давали на углу Житомирской, представляешь?

— Даже, если достанем «Киевский», это все равно средний мир, не высший. А под нами — низший… Там на грязных матрацах спят в подвалах или на чердаках. Там проигрывают людей в карты, там тюрьмы, следственные изоляторы, привычка к побоям, синяки.

Он замолчал, — вспомнил, что дядя Юра недавно залепил маме Марианны как раз такой синяк.

— Это все, конечно, бывает и в среднем мире, но там, внизу, понимаешь, все в сто раз страшнее, там страшные законы, там люди уже не люди!..

Однажды в их почтовом ящике оказалась открытка с таким текстом: «Положи, паскуда 500 руб. под тот камень, а то матку вырву». Перепуганная мать побежала к участковому милиционеру.

— А, это не вам, это Вальке из тридцатой квартиры, — успокоил участковый, и реальное, законное существование ужасного нижнего мира с его серыми, непонятными и пугающими, но все-таки людьми, впервые поразило его.

— Но существует еще третий мир, высший. Там читают Шекспира! В оригинале! Без словаря! Там люди собираются, чтоб читать стихи и слушать музыку, а не пить водку, хотя рюмочку могут выпить и там… Там что-то поняли про жизнь, что-то важное…

— А что тут понимать? Есть деньги — вот и хорошо, — будут и книжки, и музыка. Маме Булгакова предлагали — так за 120 рэ. Это же кримпленовый костюм! А хороший проигрыватель — знаешь, на сколько потянет?

Ответы Марианны его не раздражали. Что с нее взять? Безнадежная обитательница среднего мира. Неблагоприятные условия могли бы толкнуть такую ниже. Но никакое счастье не заставит ее пробить верхнюю границу, за которой начинается бесконечность.

Больше всего он любил сидеть за письменным подоконником в последние дни весны, когда уже не нужно было тащить через весь коридор удлинители для лампы. В розово-фиолетовом небе вспыхивала первая звезда. Лента Днепра синела словно вена на горле. А когда цвели яблони и вишни, от красоты вида из окна можно было сойти с ума. Он открывал окно, не боясь шальных сквозняков большой несуразной квартиры, и иногда в окно залетали бело-розовые лепестки. И тогда ему казалось: еще немного — и он вырвется из тенет среднего мира и навсегда переберется в высший, третий мир. Там будет с кем поговорить и будет где побыть в одиночестве. Там будут по-настоящему прочитаны вечные книги и найдутся ответы на вечные вопросы. А рядом будет девушка, красивая, как Марианна, и такая же умная и добрая.

— Молодой человек, а почему бы Вам не делать уроки в моей комнате? У меня есть хороший письменный стол. Я им почти не пользуюсь.

Он вздрогнул, к нему впервые обратились на «вы». Это был Микола Маркиянович, собственник квартиры за дверью, обитой дерматином. Комната служила адвокату парадной гостиной, и была так велика, что Миколе Маркияновичу и его покойной жене удалось выкроить себе небольшую прихожую и даже добиться постановления местного совета, чтобы построить собственный санузел. Так что коммунальными удобствами Микола Маркиянович не пользовался, а значит, не принимал участия и в их уборке, что вызывало лютую ненависть на коммунальной кухне. Но кипятить чайник или одиноко варить какую-нибудь кашу приходилось на общей с горластой Зинкой плите. На кухне Миколу Маркияновича называли «профессор», но, как выяснилось потом, профессором он так и не стал, хотя много лет преподавал в университете.

— Профессор! У вас снова каша убежала! — кричала горластая Зинка с особым восторгом. Так ликовала дворничиха, если его мама, случалось, бросала мусор не в тот бак: «А еще учительница!..» Микола Маркиянович покорно вытирал плиту тряпкой, обжигая руки о горячую решетку.

— Профессор, вы взяли не ту тряпку! Сколько раз вам говорили: тряпка для плиты висит на гвозде, а эта для посуды! — не успокаивалась горластая Зинка…

— И почему бы вам не воспользоваться моим помещением, молодой человек? — повторил Микола Маркиянович.

Так он попал за дерматиновую дверь. Мать не позволяла часто беспокоить старика, но все-таки он нередко садился за его письменный стол, перед бронзовыми письменными принадлежностями, возле лампы, в основании которой возвышалась фигура прекрасной женщины. Микола Маркиянович молча сидел в кресле с книжкой или газетой, а иногда они разговаривали.

Ряды книг высились от пола до потолка старинной комнаты. Картины и фотографии на стене напоминали алтарь. В этой комнате хотелось молиться, хотя икон в ней, собственно, не было.

Иногда Микола Маркиянович не слышал, что к нему стучат. Стучать громче было неловко, и он садился за свой письменный подоконник, где тоже хорошо думалось и даже Марианна не мешала.

— Ну что, у профессора красиво?

— Очень. Понимаешь, Марианна, там третий мир. Тот, самый высокий, и он здесь, совсем рядом с нами.

— А между прочим, твой профессор сидел, ты это знаешь?

Он знал. Он знал, что миры переплетаются между собой, и в провалах нижнего есть люди из высшего. В тетради он записал:

«Принадлежность к высшему миру дает возможность оставаться человеком в страшном нижнем. Но как выбраться в третий мир из унылой грязи серой обыденности?»

— Знаю, Марианна. Между прочим, он выучил там фарси. Сидел вместе с одним востоковедом.

— А что это — фарси? Такие приемчики?

— По-видимому, это приемы борьбы за жизнь.

…Квартиру на Радужном они получили, когда он уже поступил в университет. Как раз тогда умерла бабушка.

— Трехкомнатную вам бы все равно не дали, — успокоил их инспектор в райисполкоме.

Жизнь пошла по-новому. Изредка он заходил к Миколе Маркияновичу и тогда обязательно останавливался возле своего письменного подоконника, смотрел на Киев и узнавал новости коммуналки. Мать Марианны расписалась с дядей Юрой, чтобы занять непрямоугольную бывшую их комнату. Марианна собиралась замуж за здоровенного бугая, который щупал ее прямо в коридоре, даже не разглядев, какая она красивая.

А через несколько лет пришло и его время жениться. Когда вернулся из свадебного путешествия, узнал, что Микола Маркиянович умер. Все, старики уходят, новые не приходят… Ни для кого он не будет тем, чем был для него Микола Маркиянович. Никому не укажет он дорогу в третий мир. И даже никогда не войдет в свою бывшую квартиру, не посмотрит на город сквозь окно над письменным подоконником. Боже мой, как грустно!.. Молодую жену обижала эта грусть. А его обижала ее обида…

Жизнь продолжалась, и жизненные пути не пролегали мимо бывших пенат. И все-таки в один из весенних дней, когда полетели бело-розовые лепестки, он твердо решил приехать с полуторагодовалым сыном к своему дому. Это была авантюрная идея. Первые штанишки он поменял возле метро, вторые — на Владимирской горке, и это уже были последние. Жена дала на прогулку только две пары, малыш, непривычный к длительным путешествиям, начал хныкать, а растерянный отец нервно подсчитывал, хватит ли денег обратно поехать на такси. Он взял ребенка на руки и так дошел до заветного места. Сел на лавку, пустил мальчика походить, закурил, поднял голову и нашел глазами эркер Миколы Маркияновича. А в торце было его одинокое окно с тем самым письменным подоконником по ту сторону.

— Привет! Это твой? — Толстая некрасивая женщина села рядом с ним. — Не узнаешь? Пришлось рожать третьего, чтобы захватить профессорские апартаменты. Теперь у нас всего две семьи. Знаешь? Горластую Зинку посадили. Хоменкам достались ее комнаты, занимаемся теперь переделом кухни. Возьмем себе парадный ход, а они пусть берут черный. Будет у нас изолированная квартира, совсем как у вас, будем жить в третьем мире… А я помню, как ты учил уроки в коридоре… Три мира… Помню! Мы то окно заложили досками, сделаем полочки для консерваций. Приходи, гостем будешь!

Даты

— Как же все-таки решаем: оливье или винегрет? — спрашивает жена.

— Оливье, — сонно отвечает он.

— Знаешь, к шпротам действительно лучше оливье, а вот к селедке — винегрет.

— Так пусть будет винегрет.

— Да, но твои братья любят оливье, всю салатницу сразу к себе тащат, ну прямо хоть накладывай одному двойную порцию, а другому — тройную!

— Ну делай оливье.

— Но ведь без винегрета не подашь ни селедку, ни грибы… Придется готовить и оливье, и винегрет. — Жена озабочена так, словно речь идет о спасении земной цивилизации.

— Так делай и то, и другое.

— Но это же займет не менее шести больших тарелок, на столе не останется места для консерваций! Огурцов и кабачков должно быть шесть-семь салатниц. Маринованных грибов — минимум — три, это святое. И между прочим, с повестки дня не снимаются ни буженина, ни фаршированные яйца.

— Яйца можно снять, — ему очень хочется спать, он бормочет сквозь сон.

— Да ты что?! Фаршированные яйца — это наше семейное фирменное блюдо! Сделаем все виды фарша — и печеночный, и сырный, и луковый… В общем так: яйца вне конкуренции, даже не обсуждаем… Но какая же будет основа — винегретная или оливьевная?

— Оливковая, — мямлит он на свою голову. Такого презрения к событиям глобального масштаба жена перенести не может. Она включает светильник возле кровати и трясет его за плечо.

— Снова бросаешь меня, оставляя один на один с домашними заботами! Я, кажется, научный работник, а не куховарка! И при этом должна рассчитать, как накрыть полноценный стол минимум на тридцать персон!

— Сколько-сколько?! На черта тебе тридцать персон?

— Да ты что?! Видно, тебе пора уже пройти курс йодистого золота! От склероза! Не иначе! Мы же еще год назад решили, кого будем звать!

Уже несколько ночей подряд жена вдохновенно талдычит про холодные и горячие закуски, напитки и десерт, а до него только сейчас дошло, о чем это она. Да, да, приближается дата. Двадцать пять лет вместе. «Сере-е-бряные свадьбы — негаснущий костер, серебря-ные свадьбы — душевный разговор», — эта песня как раз была популярной в тот год, когда они подъехали на «Чайке» к особняку в Липках, поднялись по белым ступеням, прошли сквозь неимоверно роскошные комнаты, а кто-то из гостей все повторял: «Ну и жили же люди!» — намекая на дореволюционных владельцев. Все было торжественно до умопомрачения. Запомнился багряный маникюр сотрудницы Дворца Счастья, которая тыкала в строчку в реестре, где нужно было поставить свои подписи.

— А теперь поздравьте друг друга, — сказала она, когда, они кое-как — от волнения — вывели те подписи. Они не понимали, чего от них хотят, пока гости не подсказали, что теперь нужно поцеловаться.

Жена была очень горда тем, что они тогда подъехали на «Чайке» и что расписались в старинном особняке на Печерске, а не в «бермудском треугольнике» на проспекте Победы, куда перенесли Дворец Счастья через несколько лет после их свадьбы. Но главная гордость — это то, что они будут праздновать серебряную свадьбу. Никто из их родных или друзей не сподобился такой житейской роскоши. Один из его братьев развелся, прожив со своей Валентиной двадцать лет. Теперь видится с детьми в дни их рождений, когда мамы нет дома. Второй брат тоже развелся, недавно опять женился, родился ребенок, который моложе внучки от первого брака. Сестра жены опять сошлась с мужем, с которым не жила лет десять. С дня их первой свадьбы прошло двадцать пять лет, но праздновать серебряный юбилей было бы смешно. Друг семьи, Михайло, приходит к ним в гости каждый раз с новой женой Еще один друг семьи, Виктор, вообще ни разу не женился. Живет с мамой. У него еще все впереди. Соседка Лариса накануне серебряной свадьбы застукала своего мужа (мастер, кстати, был на все руки!) с беспутной женщиной. Как ни уговаривали ее друзья, близкие, даже мать родная, но Лариса проявила моральный максимализм и прогнала из дома своего мастеровитого супруга.

Подобно им, в мире и согласии прожили двадцать пять лет еще только их друзья Семеновские. Но когда подошла юбилейная дата, Семеновским было не до празднования: главные плоды брака, дети, достались честным и порядочным Семеновским совсем никудышные. И сын, и дочка, окончив школу, нигде не учились и не работали, «доили» преждевременно постаревших родителей, которые никак не могли понять, как это в интеллигентной трудовой семье выросли такие агрессивные тунеядцы. Впрочем, не находили себе места в этом мире не только дети Семеновских. Многие из поколения детей оказывались за бортом жизни. Хорошенькая племянница Оля бросила институт, пошла работать в бар — очень деньги нужны были, — а потом угодила в больницу, сестра и не рассказывает, что же там приключилось. А сын бабника Михайла работает дистрибьютером по продаже памперсов. Хотя сам Михайло — уж какой ни на есть, а кандидат наук. Неужели и вправду поколение их детей — безжалостно «потерянное»?

Тем более могут они гордиться своими детьми, потому что их сын и дочка в это сумасшедшее время придерживаются традиций интеллигентной семьи: сын работает, дочь заканчивает учебу, их не прельщает легкий сомнительный заработок. А также они — и это тоже радует — не спешат заводить собственные семьи. И жена, понимая реалии сегодняшнего дня, не подгоняет дочку определяться с семейным положением, как когда-то подгоняла своего парня, ее, дочкиного, будущего отца: хватит-де проверять чувства, лучше начать углублять их в законном браке, чтоб быстрее родить ребенка и чтоб отпраздновать серебряную свадьбу до пятидесяти. И добилась своего, и сын вырос неплохим парнем. Потом брак укрепился дочкой, и она тоже оказалась способной девочкой, которая не бросает учебу, не идет работать в бар, подобно несчастной племяннице. Конечно, не последнюю роль в этом играет и то, что рядом — родители, готовые прийти на помощь, если что…

Так что нужно приготовить стол как следует, чтоб аж ломился от закусок, и чтоб и водка, и шампанское, пусть потом хоть на копейках сидеть, полуголодными, но со столом мелочиться нельзя: гулять так гулять и праздновать, пусть хоть какие времена на дворе, дом — это самое святое.

Он понял, что в ближайший час заснуть не дадут, и обреченно предложил:

— Сделаем и винегрет, и оливье.

— У праздничного стола должна быть идея! Суммарный вектор!

— Вектор с яйцами?

— Брось! В твоем возрасте двусмысленные шуточки неуместны!

— Почему двусмысленные? — Он только сейчас заметил дешевую пикантность сказанного.

— Селедка — это непременный элемент. Какой славянский стол может быть без селедки? Селедка требует свеклу, твои братья требуют оливье… — Кажется, жену снова зациклило, словно в поисках выхода из мирового кризиса.

— Ну так подай селедку под «шубой» на большом прямоугольном блюде, сверху положи яйца…

— Ну вот! Работаешь головой, когда захочешь! Гениально!

Он невольно загордился от похвалы жены:

— У меня все-таки сорок девять научных трудов!

— Мог бы написать и пятидесятую, юбилейную! Но идея «шубы» может быть засчитана как постдокторат!..

Он и не надеялся, что застольная проблема развяжется так легко. Идея стола окончательно сформировалась. Впереди — ее грандиозное воплощение. Не за горами уже тот августовский день — дата, к которой они шли двадцать пять лет. Дата — итог, дата — венец.

И тут он вспомнил, что вскоре после этой даты на один из первых, еще теплых сентябрьских дней придется еще одна — туманная, прозрачная, нежная, как последнее сентябрьское тепло. Всколыхнется занавеска от синего сквозняка, милые губы задуют тоненькие свечки, остановится сердце, в окно залетит перышко нездешней птицы. Исполнится двадцать лет с того дня, когда над холодным забытым двором на окраине города пролетела сентябрьская звезда и упала в колодец. Поехал проводить почти незнакомую женщину домой, а возвращался последним трамваем сквозь черный грозный лес… До сих пор он помнит, как целовались в том трамвае молодые парень и девушка. Он не любил, когда целуются на людях, но те влюбленные в пустом ночном трамвае казались такими милыми… Где они сейчас? Они были так нескрываемо счастливы. Он же тогда ощущал неимоверную дрожь и был сам не свой. А чувство счастья нахлынуло скоро, когда в этом же трамвайчике снова ехал, возвращаясь из маленького деревянного домика на окраине.

Поначалу параллельная жизнь пугала и тревожила.

— О чем ты думаешь? — спрашивала жена, когда он подолгу смотрел в пустоту.

— Думаю, отрицательная или положительная кривизна у нашего пространства, — отвечал он.

— Полагаешь, это так важно?

— Полагаю…

И вот огромный стол сервирован на тридцать пять персон. В центре — блюдо с селедкой под «шубой». По нему — как декоративной галькой по малиновой клумбе — фаршированными яйцами выложено убедительное число «25». Двойка и пятерка. «Плохо» и «отлично». «Неразрывное единство слабых и сильных сторон законного брака», — пошутил друг семьи бабник Михайло.

— Разве у брака, тем более если он продержался столько лет, бывают слабые стороны?

— Бывают, — гнет свою линию Михайло, пришедший на серебряную свадьбу друзей вместе с одной из своих давних престарелых жен, которую называет «Воспоминания о будущем». — Брак хорош, потому что регулярно кормят. Но он же и плох, потому что заставляют выносить мусор. Под боком гарантированная женщина — хорошо. Но все время одна и та же — плохо.

— Ну есть такие женщины, которые умеют каждый раз быть иной.

— Это искусство свойственно женщинам без стационарного мужа, — продолжает Михайло. — Женщина, которая глубоко интегрировалась в законный брак, может вносить новую изюминку разве что в искусство кулинарии. Ну-ка, невеста, — кричит он в кухню, — что у нас на горячее?

На горячее — «ростбратен» — мясо по-немецки, которое готовится не в кастрюле и не на сковородке, а на противне в духовке.

Это должно ошеломить всех. Суть домашнего праздничного стола — в соединении новаторства и традиций. Фаршированные яйца — дань традиции. «Ростбратен» — веяние нового времени.

— Это в честь падения Берлинской стены? — спрашивают гости.

— Нет, это в честь того, что все вы сегодня здесь, у нас, — отвечает счастливая хозяйка. — Ну что ж, просим к столу!

Столы ломятся от закусок. Они с женой садятся под увеличенное фото двадцатипятилетней давности. Под потолок, салютуя, выстреливают пробки шампанского. После первого же тоста начинают азартно кричать «горько». Он целует жену в щечку.

— Ну-у-у!.. И это после двадцати пяти? — недоволен стол. Тогда они встают и целуются уже в губы. Гости с набитыми ртами громко считают до десяти, отрабатывая шинку, «шубу» и оливье.

А он думает: как давно они не целовались в губы, хотя, естественно, Эрос в пижаме еще кружит над их брачным ложем.

— Дайте мне что-нибудь съесть, а то я выпил и не закусил, — произнес наконец «молодой». Жена заботливо накладывает ему в тарелку всякой всячины, а беспутный сын Семеновских нарочито спрашивает:

— Так вы именно в этот день поженились?

— Да, — гордо отвечает жена, — тогда это была пятница, день свадеб.

— Так что же, ваш Сергей — семимесячный? — А «молодой», между прочим, предлагал жене, учитывая именно это обстоятельство, отметить серебряную свадьбу в июне, но она категорически отказалась, так как в июне еще нет малосольных огурцов.

Стол раздосадован Семеновским-младшим.

— Раз ты так хорошо умеешь считать, так почему не идешь работать хотя бы в магазин?

— Там подсчеты гораздо сложнее, — не лезет за словом в карман нахальный дармоед.

— Именно поэтому Сергей в неполные двадцать пять знает три иностранных языка и получил грант, а ты — неуч и бездельник, — кричит девушка сына, а несчастные Семеновские тяжело вздыхают. Неужели и действительно дело в том, что молодой Семеновский родился спустя полный календарный год после женитьбы родителей?

Ни баламут Семеновский, ни бабник Михаил не могут испортить праздник. Напротив, их двусмысленные реплики, с одной стороны, хоть и противоречат духу и букве праздника, с другой — контрастно подчеркивают чистоту и моральную целостность их семейства. Шампанское льется рекой. Гости отводят душу, от пуза наедаются оливье, розовой шинкой и бужениной, которые в тяжелые времена имеют особенно божественный вкус. Поют «Підманула, підвела» и «Гей, наливайте повніі чари». На горячее и сладкое ни у кого уже не остается сил. «Ростбратен» в полулитровых банках отдают для детей Семеновских. «Наполеон» разделили между соседкой Ларисой, которая безутешно и не скрываясь рыдала, когда кто-то поднял тост за красоту супружеской верности, и сестрой жены, чья дочка уже вышла из больницы после инцидента в баре, но прийти поздравить тетушку с серебряной свадьбой еще, бедняжка, не смогла. Сын пошел провожать свою девушку. Дочка сказала, что мыть посуду не может, так как ей на завтра нужны красивые руки. И вообще, сказала дочка, все прогрессивное человечество, то есть весь цивилизованный мир давно перешел на бутерброды и одноразовую посуду. Так что они с женой остаются вместе с фамильным сервизом, кучей объедков — кожиц от соленых помидоров, недохрумканных малосольных огурцов, надкушенных фаршированных яиц со следами настоящих и вставных зубов.

Два часа ночи… Организм активно требует активированного угля. Напиток счастья — шампанское — уже не усваивается легко и радостно, об этом не стоит забывать. Сколько раз давал себе слово не предаваться так жадно радостям жизни, которые предлагает роскошный славянский стол, и вновь не сдержался! Горячей воды нет. Они с женой по очереди возятся с посудой в миске с жирной водой, где плавают шкурки от помидоров и крошки от хлеба.

— Ты знаешь, — вдруг заговорила жена, — у нас на конференции была одна женщина, — ты, может, помнишь ее, она заходила к нам, такая стройная, с роскошной прической?

— Ну и что эта женщина?

— Мы на закрытии конференции немного выпили, и когда вышли с сигаретами в коридор, и рассказывали — я о себе, она — о себе, — ну вот она мне сказала, что они с мужем в ночь после серебряной свадьбы любили друг друга горячее, чем в первую брачную ночь.

— Пойдем, — решительно говорит он, снимая фартук.

— Куда?

— Как куда? На брачное ложе. — Он готов на все, только бы не мыть эту жуткую посуду.

— Надо домыть…

— Тогда уже нич-чего не выйдет…

Разбивается одна из сервизных тарелок. Ясное дело, на счастье.

— Это нам знак, чтоб на сегодня мы уже бросили эту посуду…

— Нет, нужно все вымыть.

И они моют. До первых петухов моют. До молочно-серебристого света за окном моют. Возвращается сын. Идет к себе, не заглядывая на кухню.

Два-три дня казалось: чувство усталости от серебряной свадьбы никогда не пройдет. Но проходит все. Жена мается: двадцатипятилетие сына еще не скоро и пока что приходится жить без великой цели. Зато великая цель есть у него: вернуть долги — несколько сот долларов.

Август их серебряного юбилея уплывает в небытие. А сентябрь несет ему другую заветную дату. Он любил мечтательно размышлять: куда деваются прожитые дни, как вызревают дни будущие? Недоступные пониманию вещи, как тайна человеческого «Я». Наступит день, и он сядет в вагон метро, вынырнет из-под земли, переедет Днепр, бросит взгляд на очертания Правого берега, отыщет среди новостроек Левого ее дом. Она уже давно не живет в деревянном домике в Пуще, и домика самого давно нет, и колодца, куда падали тревожные осенние звезды. И он, и она поменяли несколько квартир за эти двадцать лет, теперь она окончательно поселилась на верхнем этаже одного из высотных домов Левого берега, в котором во время сильного ветра дрожат стены. Он приедет к ней, едва очухавшись после серебряно-свадебного обострения гастрита, — худой, сгорбленный, лысый человек, который и выглядит на все свои пятьдесят. Принесет белые гвоздики и бутылку красного вина. Теперь она живет одна. Отец умер, у матери своя квартира, сын работает по договору в Соединенных Штатах. Они сядут за стол, она зажжет свечи, поставит в вазу белые цветы, он нальет вина. Она попросит, чтобы сегодня он остался на ночь, но он вздохнет и скажет без слов, что за двадцать пять лет ни разу не… И она расплачется. Двадцать лет не плакала. А в этот день заплачет, заплачет.

— Ты хоть когда-нибудь думал, что я чувствовала, когда ты от меня уходил? Каково мне было оставаться одной, когда ты бежал к себе? Иногда казалось: лучше ничего, чем объедки…

— У нас с тобой были не объедки, а десерт, раз уж мы заговорили на кулинарном языке…

— Разве может спасти шоколад, когда постоянно — смертельный голод.

Это не спасение, он знал. Без мысли о ней не проходило ни одного дня. Дома семья, это навсегда. Недаром на серебряной свадьбе за него пили как за человека долга. И для нее он делал все, что мог. И, возможно, по каким-то меркам сделал немало. Но все равно это мелочь в сравнении с чувством, которое можно оплатить только всей жизнью…

— Я думал, что дарю тебе счастье, хоть вполовину того, которое ты даришь мне…

Поезд метро переехал по мосту через Днепр. Из ее окна Правый берег выглядит еще красивее, чем из окна вагона. С тяжелым сердцем вышел он из метро, поискал глазами цветочниц, ага, вот они, выбрал несколько белых гвоздик и одну темно-розовую. По дороге сорвал со стеблей дурацкие бантики.

Она открыла ему, пригласила в комнату и пошла закрыть балкон, так как неожиданно налетел сильный ветер.

— Какая ты красивая, — прошептал он.

— Да вот, нацепила эти высоченные каблуки, ходить могу только по квартире, на улице упала бы не пройдя и несколько шагов! Это сколько нам уже?

— А мы немного еще обманем время…

Они поцеловались.

— Знаешь, — говорит она, когда они наконец разомкнули объятья, — я впервые поцеловалась с парнем, когда мне было двадцать. Так жалела, что этого не было в мои семнадцать. Тогда казалось, что впереди совсем мало времени. Где-то до двадцати пяти. Но на самом деле все началось только в тридцать.

Они снова поцеловались. Так странно видеть во время поцелуя какие-то предметы вокруг и помнить их потом, как помнится сломанный колодец на убогом дворике и крошечная клумба астр, которую в черноте сентябрьской ночи заливал яркий свет с веранды. И сейчас у нее на столе малиновые астры. Шевельнулась занавеска. Балконная дверь опять распахнулась. Ее руки ласкают остатки его волос. Он усмехается:

— Я скоро буду приходить к тебе на костылях.

— В мой грузовой лифт помещается и инвалидная коляска.

Она приглашает его к столу. Солнце медленно садится на Правом берегу. День кончается. Немного осталось осеннего тепла. Заканчивается в полутьме их нежный ужин. Заканчивается вино в высокой бутылке. Только жизнь продолжается. А его душа переполняется чувствами, которые не передать ни на одном языке. Наконец он говорит:

— Давай я помогу тебе вымыть посуду!

Посуду нужно мыть только после ужина на двоих.

Письмо из Киева

Дорогая Алена!

Очень рада была узнать, что ты не просто жива и здорова, а живешь хорошо, до сих пор работаешь и жизнью своей довольна. Мой внук Славик, с которым ты познакомилась в Германии, передал мне твое письмо, которое ты переслала по компьютеру. Так что я вижу, что ты хоть и принадлежишь к тому же поколению, что и я, — но вполне освоила новейшие способы коммуникации. Я же, «прирожденная училка», как окрестил меня мой внук, так и умру с самопишущей ручкой, вот и сейчас пишу тебе от руки. Надеюсь, ты разберешь, ведь на мой учительский почерк никто не жалуется, а если захочешь ответить, так отвечай любым удобным для тебя способом.

Алена, хоть ты давно уже Элиана, но для меня ты всегда оставалась и останешься Аленой, так что обращаться к тебе буду так. Мы не виделись с тобой почти сорок лет, а это не просто сорок лет, это несколько эпох, когда все векторы поворачивало на сто восемьдесят градусов, и поэтому я просто не знаю, с чего начать. Начну, наверное, с того, что со всей откровенностью скажу тебе: вопреки всем нашим невзгодам, вопреки всему, что нас разъединило, у меня не было подруги ближе, чем ты. Более того, ты расширила мои представления об этом мире, об этой жизни. Да, мы тогда абсолютно искренне осуждали эмигрантов из СССР, потому что считали нашу страну государством справедливости, государством, которое основывается на высокой моральности и уважении к человеку труда. Но у меня в ушах всегда звенели твои слова: «Не могу ходить по городу, где мой любимый идет под руку с другой женщиной». И я в душе благословила твою эмиграцию. И моя мама благословила. И я убеждена: тебе было легче уезжать из нашего города и пережить исключение из комсомола, зная, что ближайшая подруга тебя понимает. И ее мать, которая любила подругу дочери чуть ли не так же, как саму дочь, понимает тебя тоже.

Мы с мамой долго думали: неужели у тебя есть еврейская кровь, которая позволила вашей семье эмигрировать? Нет, ты не подумай, что от этого могло измениться мое отношение к тебе или к кому бы то ни было. Ты же помнишь нашу Берточку Мардер, как все мы ее любили, она, кстати, уехала в восемьдесят восьмом, часто бывает в Киеве. А что касается тебя, так Дмитро объяснил мне, что вы выехали не по еврейской, а по немецкой визе, кто-то там у вас из советских немцев. Я ничего не знала, что у тебя были какие-то немецкие корни. Ведь твой отец был участником Великой Отечественной! И опять же, хоть на определенном этапе мы ненавидели немцев, и это вполне понятно, даже тогда мы с мамой всегда повторяли: среди немцев были и Эрнст Тельман, и Эрнст Буш, и Йоханес Бехер!..

Аленочка, так мое письмо будет бесконечным, я попробую его писать, следуя тому плану, который очертили вопросы из твоего письма. Все они очень болезненны для меня, но это жизнь, моя жизнь, и что уж теперь тут поделаешь?

Так вот, ты спрашиваешь, почему мы с Дмитром расстались и когда это произошло. Более того, ты поставила вопрос достаточно прямо: правда ли, что причина развода та, о которой рассказал Славик? Этот вопрос привел к новому, впрочем, не новому, а очередному шоку в общении с моей семьей, о чем расскажу позже, потому что те моральные векторы, на которых держится матрица моей жизни, никогда не позволят мне привыкнуть к тому, как живут они. Я задала Славику вопрос, что ему известно про подоплеку моего развода с его дедом, с которым и он, и мой сын Олесь, и невестка Анастасия регулярно общались, зная, как это меня травмирует, до самой его смерти — он умер несколько лет назад. Но в ответ я услышала лишь то, что моя ментальность никому не налезает на голову и терпеть меня можно только за сто баксов в час — баксами у нас называются американские доллары, хотя тебе это, наверное, известно… Ах, Аленка, я же обещала без лирических отступлений, а то бумаги в доме не хватит на письмо, тем более что и лирики в отступлениях немного…

Так вот, Алена, ты знаешь, как я любила Дмитра. Так же, как и ты. И поэтому я так хорошо тебя понимала. Этот человек мог вызвать к себе сумасшедшую любовь. Он выбрал меня, хоть я и не применяла никаких запрещенных приемов, никогда ничего плохого о тебе не говорила, лишь стала суеверной, какой не была ни до, ни после того, и молилась, если не Богу, то судьбе, чтобы он полюбил меня. Дальше ты все знаешь. Мы и свадьбу не справляли, хоть день нашей регистрации пришелся на то время, когда тебя уже не было в Союзе. Только поехали вдвоем в Ленинград, где провели две восхитительные недели, и это было гораздо лучше, чем стол с закусками и крики «горько». Мы были счастливы — и ходить по городу, и оставаться на ночь в квартире маминых фронтовых друзей, которые очень радушно принимали нас и отвели нам отдельную комнату. Извини, если тебе больно это читать, поверь, и мне писать это больно. Я и тогда много думала о тебе, о том, почему тебе тут, в Союзе, не встретился хороший парень, только не Дмитро.

Когда мы поженились, Дмитро пришел к нам в коммуналку на Большой Житомирской, которую ты прекрасно помнишь, где мы жили с мамой, где кроме нас жили еще две семьи. Мама была такая тактичная по отношению к нам, молодоженам, старалась ночевать где-нибудь у знакомых, это не всегда получалось. Но когда ее не было, у нас были такие счастливые ночи, каких, мне кажется, и не могло быть, если бы нам сразу после женитьбы дали отдельную двухкомнатную квартиру. Мой внук говорит, что «интенсивность переживаний» — ты видишь, какие слова знает этот сопляк в свои пятнадцать лет? — не обратно пропорциональна степени жизненного комфорта, но я все равно считаю, что слишком большой комфорт приводит только к скуке и потери смысла жизни. Когда материальные блага, как говорят, через губу валятся, то это уже не жизнь, а потребительское существование. Я не за бедность, Алена, я за духовную жизнь, за такую высокую в духовном отношении жизнь, когда не замечаешь дискомфорт… хоть я и не люблю слово «духовность», которое у нас тут употребляют к месту и не к месту, так что оно стало почти ругательным… Но я снова оклонилась от плана, чего постараюсь больше не делать. Так выходит потому, что мы очень давно не общались, и очень-очень многое хочется тебе рассказать такого, что могу рассказать только тебе одной.

Ну вот, про наш с Дмитром недолгий брак и про наш развод. Наш сын Олесь родился во вторую годовщину твоего отъезда. Я родилась в День Победы, чем горжусь до сих пор. А мой внук родился в день провозглашения независимости Украины. Он по этому поводу часто иронизирует. Я в тот день торчала под окнами первого родильного дома, помнишь, это на Печерске, там недалеко жил Костик Рудый из нашей группы, а потом там долгое время было посольство России — представляешь?! Посольство России! Для меня это и до сих пор дикий абсурд! — а Анастасию тогда, в девяносто первом отвезли со схватками прямо с какой-то вечеринки, и я была под окнами родильного дома, а Олесь в тот день поперся на какой-то митинг, куда все тогда ходили, а я даже пропустила провозглашение этой независимости, потому что жалела Анастасию, которая еще не собиралась рожать, но, как оказалось, все произошло вовремя, просто она что-то не так посчитала. Родившегося сына Анастасия с Олесем назвали Вячеславом, в честь тогдашнего популярного политика-незалежника, который мне никогда не нравился, но потом он погиб, так что не будем про покойников.

Снова меня понесло не туда, но переписывать письмо не буду. Столько сил потратила, чтоб написать эти восемь страниц! Но, кажется, до сих пор еще не ответила ни на один из твоих, Алена, вопросов. Итак, я родилась в День Победы, а внук Вячеслав — в день независимости. А сын Олександр — в день второй годовщины твоего отъезда из Союза, грустный день, который имеет значение лишь для меня. И как раз тогда одна из семей нашей коммуналки получила отдельную квартиру на Борщаговке, а мы с Дмитром заняли вторую комнату, ту, двери которой, помнишь, тогда были покрашены зеленым — теперь мои родственнички поставили евродвери. И мама как участник Великой Отечественной войны одна заняла нашу тринадцатиметровку, а наша молодая семья перебралась в ту, шестнадцатиметровую с балконом! И в кухне нам уже принадлежала вся плита, а не две конфорки! Мама иногда брала маленького Олеся к себе, школа моя была недалеко, Дмитру до работы было далековато, но один восемнадцатый троллейбус без пересадки! Тот день, когда мы с Дмитром и маленьким Олесем получили комнату с балконом, был, если выражаться банально, самым счастливым днем моей жизни. А какой день был самым счастливым у тебя, Алена? Когда ты пересекла границу «Империи зла»? Многие бывшие эмигранты возвращаются в бывший Союз бизнесменами или руководителями благотворительных фондов — кажется, чем-то подобным занимаешься и ты — и рассказывают на страницах наших газет, что теперь им здесь намного свободнее дышится, чем в проклятые семидесятые. Я скажу тебе честно и откровенно: так, как мне дышалось на том балконе, где мама посадила петуньи в семидесятом году, мне совсем не дышалось в девяносто первом, когда нам стала принадлежать вся эта квартира, в результате того, что Анастасия, провернув какой-то сложный обмен, умудрилась разъехаться со своими родителями и поменяться с семьей наших соседей. Для меня это был шок! Такая прыткость со стороны молодой девки! Я долго не хотела объединять лицевые счета, не хотела и приватизировать жилье, но что поделаешь, если и так все уже стало товаром?

Ну вот, Алена, я ответила на твой второй вопрос, каким образом получилось, что нашей семье досталась вся квартира, в которой ты много раз бывала в нашей с мамой тринадцатиметровой комнатке. В ней я и сейчас сижу и пишу тебе это письмо за тем самым письменным столом, который я не дала им выбросить, даром что они несколько раз приводили грузчиков, чтоб отнести его в ту квартиру… расскажу тебе и про нее, однокомнатную.

Теперь же у нас квартиры, господи! не даются, не обмениваются, а продаются, и цены сумасшедшие, а тогда, когда вся эта катавасия с квартирами — теперь говорят с НЕДВИЖИМОСТЬЮ — только началась, цены были еще если не в сто, то в пятьдесят раз меньше, и Анастасия очень гордится тем, что приобрела тогда столько недвижимости. Они год работали в Америке, Славика я им не дала, на что они согласились. В конце концов, если на него не тратиться, то можно привезти больше денег. Я водила его в садик, брала больничный, когда он простужался, он тогда еще был чудесным мальчиком, а не тем эрудированным юным циником, которого ты встретила у себя в Германии среди его одноклассников-лицеистов — таким он стал потом, — тогда же, хоть и тяжело было одной с ребенком, но я все вынесла и хорошо подготовила его к школе, и Анастасия в благодарность подарила мне ключи от однокомнатной квартиры, кстати, приобрели ее в «сталинском» доме, ты должна его помнить, такой большой дом недалеко от Лукьяновского рынка, где в твои времена была районная поликлиника. Они хотели, чтобы я освободила им жилплощадь для их бесконечных оргий, просмотров порнофильмов по видео, для их депрессивных ссор и шизофренических примирений. Алена, я отказалась переезжать. Я сказала, слава богу, такая квартира, рожайте второго ребенка, я помогу, может, возьметесь за ум, прекратите уродовать свою жизнь. Но у них на жизнь были свои планы. И на ту квартиру, которую они мне будто бы подарили, тоже.

Я, Алена, переезжать не стала, сказала, что останусь в этой тринадцатиметровой комнате, где умерла моя мама, — это еще отдельная история, смерть моей мамы. Я расскажу тебе, хоть ты меня о том и не спрашиваешь. Как, кстати, твои родители? Мой Славик рассказывал, что у тебя трехэтажный дом с розами и что твой молодой человек на пятнадцать лет моложе тебя, что ты, в отличие от меня, классная тетка, вышла замуж за молодого, вместо того чтобы совать нос в личную жизнь своих детей, что твой старший сын — о господи! — нетрадиционной ориентации, а младший сидит в тюрьме за изнасилование несовершеннолетней, «хоть малая курва сама дала», но немецкие законы на стороне женщин, пишет в тюрьме об этом книгу, а мой Славик берется его книгу перевести, как только она выйдет в Германии… Я понимаю, Алена, Славика хлебом не корми, дай подразнить бабусю, которая его вырастила, водила в кружки и во всякие детские академии, чуть ли не до трех лет подтирала ему задик, потому что эти паскудные родители о ребенке не заботились, он всегда у них ходил замурзанный, с нестрижеными ноготками, они только показывали ему порнокино по видео и дрались при нем, швыряли друг в друга грязные кастрюли, а потом мирились — что значит, лезли друг другу на колени и все такое прочее.

Я долго разглядывала твою фотографию, Алена. Я тебя узнала. Конечно, за эти тридцать семь лет ты изменилась, но узнать можно. С этого, собственно, Славик и начал. Сунул мне фото и спросил: узнаешь? Я не была морально готова ко «встрече» с тобой. Но вскоре узнала. И он рассказал, что ты, принимая группу лицеистов из Киева и услышав, что у одного из них фамилия Лиховид, спросила, не сын ли он Дмитра Лиховида. Славик на Дмитра похож больше, чем Олесь. И фамилия та же. Когда Олесю исполнилось шестнадцать, я предлагала ему взять мою фамилию, но он не захотел, да я и не настаивала, я не рассказывала ему подоплеку нашего развода, — об этом и сказать-то никому невозможно, разве что только тебе я могла бы и расскажу в этом письме, просто так много хочется сказать, что никак не доберусь до главного.

Ты не спрашиваешь, чем мы занимаемся в этой сумасшедшей жизни, в этой сумасшедшей стране, потому что об этом тебе рассказал Славик, а вполне логично спрашиваешь, как я отношусь к тому, что делают мой сын и Анастасия. Отношусь я к этому достаточно терпимо, хотя они и занимаются, как сами же говорят, какой-то неартикулированной деятельностью: пишут какие-то проекты, какие-то статьи, которые они называют «материалами», в которых в основном высмеивают СССР и даже Великую Отечественную войну, ездят на какие-то конференции и симпозиумы, Анастасия иногда преподает на каких-то курсах — не курсах, она называет это летними школами, что ли. Но это можно пережить. И мне приходилось по-дурному, да, я признаю, абсолютно по-дурному цитировать материалы партийных съездов, когда я писала планы по классному руководству, а теперь им приходится цитировать теперешнюю идеологию, чтоб зарабатывать себе на хлеб. Я это понимаю, только не надо говорить, что нынешний строй чем-то лучше, чем предыдущий. Тогда было одно, теперь другое. Анастасия — дипломированный специалист по гражданскому обществу, она утверждает, что сейчас существенно больше возможностей для того, чтобы обыватель становился гражданином, но-де обыватели с совковой идентификацией этого не видят и для них гражданское общество ценностью не является. Меня это коробит, и я с этим не мирюсь! Общество, которое не ценит учителей, не имеет права называться ни гражданским, ни гуманным, ни вообще человеческим! Я до сих пор работаю учительницей в той же школе, хотя зарплата моя ненамного больше, чем пенсия, на которую я могла бы пойти, и я могу сравнить положение учителей сейчас и в советские времена. Да, у учителей есть свобода — не работать учителями, никто их к учительским столам кандалами не приковывает. Если им не за шестьдесят, как мне, они вполне могут переквалифицироваться на такую деятельность, как у моей невестки, но это выход для них самих, но не для страны! Можно еще перейти на работу в лицей, типа того, где учится мой бесценный внук, отличник всех наук, какие только есть, включая порчу девчонок.

Они все наказали меня за то, что я не пошла жить в ту квартиру на Лукьяновке, и стали использовать ее как домашний семейный бордель! Расскажу тебе, Алена, о самом болезненном, что случилось уже давно. Произошло это вскоре, как они вернулись из Америки, Славик тогда был еще чудесным мальчиком, а не подобным своим родителям охламоном, каковым он является сейчас. Однажды вечером Анастасия долго умащивала себя различными косметическими снадобьями и душилась во всех местах. Как ужасно это время во всех его детальках! Мы с тобой подкручивали челки металлическими щипцами, когда шли на свидание с парнями, а теперешние молодые женщины мажут волосы какими-то жидкостями. Это у них называется «эффект грязных волос». Но ведь я не дура, я знаю, для чего все это делается и для чего надевают черные чулки и кружевной пояс с резинками. Она ушла, а я через некоторое время отправилась на Лукьяновку. Я не была уверена, что она там, но угадала правильно. Застукала паву как раз в самый момент. И сразу к Олесю: разводись, разменивай квартиру, только чтоб Славик остался с нами! Я выступлю свидетелем на всех судах! И что мне ответил мой обманутый, рогатый — хоть по какой системе ценностей оценивай — сын? Сначала обматерил меня. Да, я не преувеличиваю. Он употребил нецензурную брань, что в переводе на обыкновенный язык означало, не лезь, старая хвойда, куда не просят, хоть мне тогда, во-первых, было только пятьдесят два года, а во-вторых, неужели по отношению ко мне можно употребить слово «хвойда»? Я уже молчу о том, что это он обращался к матери, к родной матери. Он сказал, что Анастасии сейчас крайне необходимо иметь связь с тем кадром, с которым я ее застукала, иначе она окажется на грани нервного срыва и не сможет написать проект борьбы с проституцией, а у него сейчас депрессия и поэтому он не может, да и не хочет, предоставлять то, что ей сейчас так нужно. Сказал, что никогда с ней не разведется, чтоб я об этом и не мечтала, потому что их объединяет не банальное половое влечение, как примитивных самца и самку, а высокая дружба и глубокое понимание проблем друг друга. Анастасия так же терпимо относится к его романам, которые у него периодически случаются, а как тут не крутить романы, если стоит пустая квартира, которую купили для покоя родной матери, а она вместо того, чтобы на этот покой отправиться, осталась мотать нервы всей семье? Тогда же он попытался забрать у меня ключ, я не дала, говоря, что, мол, раз это моя квартира, то я буду бороться с развратом, сколько Бог даст силы и здоровья. Так они там поменяли замок, и ключа мне больше не дали!

Вот такая у меня жизнь, дорогая Алена. Надеюсь, что твоя жизнь лучше. Надеюсь, Славик, который так тебе понравился, наговорил глупостей про твою семью, про твоих сыновей, а твой нынешний муж хоть и не является отцом твоих детей, но вовсе не моложе тебя на пятнадцать лет, а просто хорошо выглядит. Ты тоже хорошо выглядишь, как я уже тебе говорила в этом письме. Я тоже, Алена, вопреки всей своей сумасшедшей жизни, выгляжу неплохо. Прежде чем садиться писать это письмо, я подобрала фотографию, которую тебе и посылаю. Я тут с еще двумя девочками из нашей группы, фото сделали во время прошлогодней встречи выпускников физмата, здесь сфотографировались только те, кто до сих пор работает в школе. Да, я не крашу волосы и не пользуюсь косметикой, потому что не люблю ни в чем обмана, но до сих пор делаю утреннюю гимнастику. «Неведомо зачем», — говорит Анастасия, которая понимает смысл стройной фигуры только в том, чтобы удержать мужчину — законного или левого. Для меня же это самодисциплина. А раз природа одарила высоким ростом, то я держу свою седую голову высоко. Моя семья периодически пытается выдать меня замуж то за отставника, то за иностранца. Ибо я их совесть. А бессовестным людям жить рядом с совестью тяжело. Без меня они либо затеют еще какой-нибудь коллективный разврат, да такой, что я даже представить себе не могу, — а так просто по очереди ходят на Лукьяновку, кажется даже расписание составили и вывесили в гостиной, и пятнадцатилетний Славик ходит туда уже два года — либо поубивают друг друга, потому что иногда разъяряются в ссоре, как дикие звери, и я их чуть ли не растаскиваю и все же останавливаю — единственно, за что они меня ценят и признают мои заслуги перед их ненормальной семьей. Тогда мы все ненадолго начинаем новую жизнь. И они в который раз заводят разговор, не выйти ли мне замуж, пока я еще сохранила, как они говорят, остатки товарного вида. Алена, вот теперь пришло время рассказать, чем кончила моя мама. Ты же знаешь, я родилась в День Победы, — разве могли те, кто встречал маму из больницы, пропустить Победу, как я проглядела ту независимость под окнами роддома, где были Анастасия со Славиком? Так вот, я родилась в День Победы, отца уже не было, не вернулся с войны. И с тех пор у мамы никого не было. И как-то и не представлялось, чтобы кто-то был. А в восемьдесят втором, когда я уже давно развелась с Дмитром, когда Олесь был в шестом классе, мама вдруг познакомилась с одним человеком. Он был очень хороший, участник Великой Отечественной, с другим мама просто не смогла бы сблизиться, вдовец, а через год мама умерла. Умерла от женской болезни, были страшные кровотечения, страшные крики, он ухаживал за ней вместе со мной, это продолжалось недолго, но было ужасно. По-видимому, их брак был не стариковским, а настоящим, плотским. Умирая, она мне сказала: Тала, не выходи замуж в старости. Если останешься одна молодой, одна и доживай свой век. Я всегда помню эти мамины слова, как, впрочем, и другие. Это для меня железно. Когда-то я рассказала о маминых словах Анастасии, попросив: не сватайте меня, для меня поздний брак — это преждевременная смерть. Это моя бедная мама обезумела. И тяжко за это заплатила. Но и оберегла меня своей кончиной. А могла бы еще жить. Некоторые женщины ее года рождения до сих пор живут, хоть уже и старенькие. В День Победы можно увидеть много таких бабушек с орденами. Я всегда беру деньги у своей банды — они только пропьют или купят очередной диск с порнухой, — покупаю цветы и дарю их таким бабушкам прямо на улице. Сын смеется, Анастасия, нужно отдать ей должное, всегда его останавливает, говоря, что это проявление моей гражданской позиции, которому не следует мешать. Если бы я в советские времена захотела раздавать цветы героям УПА, мне было бы гораздо тяжелее это сделать, так пусть ценит теперешнее паскудное время.

Они у меня все, должна тебе сказать, большие патриоты Украины, только какие-то странные. Между собой разговаривают по-русски, но пишут (это для них святое!) только на украинском. Ругаются — исключительно по-матерному, как грузчики на базаре, а в своих «материалах» для разных печатных органов, — он у меня где только не печатается, мой Олесь, — регулярно пишут, что матюги — это глубоко российское явление, чуждое нашей Украине. Когда же я спрашиваю его, зачем он этим чуждым явлением так часто пользуется, он отвечает, что это тяжелое колониальное наследие. Когда я опять спрашиваю, зачем он прививает это тяжелое колониальное наследие своему сыну, ровеснику независимости, он призывает меня посмотреть на себя — мол, не ровеснице Победы судить таких элитных граждан Украины, как они.

Не знаю, на каком языке ты разговаривала с моим Славиком, на русском или на украинском, он говорит, что на немецком и на английском и что ты похвалила его уровень. А я преподаю в украинской школе почти сорок лет, и мои ученики еще в советские времена знали все технические термины на украинском — и «сопротивление», и «электроток», и «напряжение» и все-все-все. И я всегда говорила новеньким: не хотите учиться на украинском — идите в другую школу. Или вообще уезжайте из Украины. И никаких неприятностей из-за этого у меня не было! И пластинки Гмыри у меня всегда звучали! А «они» поломали мой проигрыватель и, вместо того чтобы его починить, купили мне аппарат для прослушивания лазерных дисков! Но я хочу слушать свои пластинки, а не их диски! И всегда у меня на столе стояла и стоит статуэтка Леси Украинки! И сын мой всегда был не Сашей, а Олесем, и муж — не Димой, а Дмитриком!

Алена! Как заболело у меня сердце, когда я написала это слово на двадцатом уже листике моего письма к тебе! Надеюсь, у тебя от этого имени сердце больше не болит. Я так желала тебе встретить парня, с которым бы ты забыла Дмитра Лиховида, и, наверное, так это и случилось. Дмитро умер несколько лет назад, умер внезапно, от сердечного приступа, не дожив до шестидесяти лет. Он был женат, имел дочь, «мои» — сын, внук и даже Анастасия — общались с его семьей. Он ушел от нас, когда мы развелись, но всегда давал на Олеся денег больше, чем следовало по закону. Почему мы расстались? Это случилось не в один день. Я перестала быть для него той женщиной, с которой… Алена, я не знаю, как бы отнеслась к этому ты, если б тебе суждено было выйти за него замуж, но от меня он однажды захотел такого, чего я и представить не могла, что такое бывает. Олесю было уже два года, мы были женаты не первый год. И он решил внести в наш брак, так сказать, разнообразие. В моем представлении такого от женщины может хотеть только насильник, а не муж, возлюбленный. Он ведь был для меня не просто мужчиной, мужем, но героем, воином, тем, кто допоет недопетые песни Великой Отечественной. Я никогда не забуду, как он говорил, что хочет попасть на войну с несправедливостью, которая идет где-то на земном шаре, — во Вьетнам, или в отряд Че Гевары… Не знаю, может, ты изменилась, но тогда и ты была такой же. Помнишь, как ты рассказывала, как твой отец мальчиком убегал на войну в Испанию. Позже, когда я прочитала «По ком звонит колокол» Хемингуэя, я все время плакала и вспоминала твоего отца. И моего Дмитра тоже, хоть тогда уже и не моего.

А расставание наше произошло постепенно. Когда он захотел от меня… я ему отказала. Несколько дней вообще не могла спать с ним в одной постели. Через некоторое время он пришел домой с цветами, с вином, я была счастлива, думала, он прощения просит, а он полагал, что в подпитии я буду сговорчивее. Так продолжалось несколько месяцев. Порой как будто все забывалось, и счастливые дни возвращались, но потом он опять начинал настаивать на своем. А вскоре стал возвращаться домой все позже и позже. Когда же вообще не пришел ночевать, мама ему сказала: вот твоя комната, мы ее тебе освободим, а с Олесем и Талой будем жить в нашей, тринадцатиметровой. Тогда-то он и ушел совсем. И больше не возвращался. Даже за вещами не пришел. Стал жить с одной. Она и пришла под осень за его теплыми вещами — а ушел он от нас весной, когда цвели каштаны.

Вот такая жизнь, дорогая Алена. Никому я не рассказывала о том, что произошло тридцать пять лет назад. Если бы ты была рядом, то, наверное, тебе рассказала бы. Но таких подруг у меня больше не было, разве что мама. Она о чем-то и сама догадывалась. Ведь была медсестрой на фронте. Но ни о чем меня не спрашивала. Олесь виделся с ним. Обсуждали ли они причины нашего развода — мне это неизвестно. Я знаю те грубые слова, которыми такие вещи называются. Учителя все знают, у меня было много учеников из неблагополучных семей. Но чтобы такого хотел романтичный юноша, готовый воевать в отряде Че Гевары — до сих пор не укладывается в голове!

И потом я всегда ощущала боль, когда видела, как мой сын Олесь сморкался в пионерский галстук, хоть ты не думай, что я такая тупая, я видела весь идиотизм пионерской организации брежневских времен, и комсомольской тоже, и выше, но у меня в ушах и в сердце всегда звучали строчки из поэмы «Смерть пионерки» Эдуарда Багрицкого, которые я знала наизусть и не забыла до сих пор, и всегда мне больно за ту несчастную девочку и за тех, что со знаменем шли в поход по льду, не жалея себя! Недолгое время такое настроение было в обществе в последние годы СССР, когда казалось, Союз обновится, все повернется к тем благородным идеям, под влиянием которых его создавали, — о, как бы посмеялись мои родственнички, доведись им прочитать эти слова! А Анастасия — та бы не смеялась, а в который раз начала бы меня убеждать: если мне так хорошо знакомы романтические чувства, связанные с советской — с советской гражданской религией — слова-то какие изыскивает! — так почему я не могу понять тех, кто молится иным богам? А потому что в системе координат только одно начало! — отвечаю я.

«Очко» — отвечает мой внук. Ты понимаешь, что имеет в виду этот разумник? «Очко». То есть туалет. По его мнению, все надо слить в туалет. Все высокие чувства, всю романтику, все. И это мой внук. И Дмитра Лиховида, который хотел умереть за счастье человечества, а умер, кажется, потому, что выпил лишнего.

Так мы и живем, Алена. Кажется, я ответила на все твои вопросы. Если ты уже не такая, какой была раньше, если в моем конфликте с семьей ты готова принять «их» сторону, то лучше не отвечай совсем. Но я буду ждать твоего письма. Надеюсь, ты найдешь слова, чтобы опровергнуть то, что наговорил тебе про меня, а мне про тебя мой внук.

Целую тебя и обнимаю. Боже мой, я так и не обняла тебя, когда ты уезжала из Союза навсегда! Так обнимаю сейчас…

Твоя Наталка.

Наталья Васильевна дописала письмо и спросила у внука, какой почтовый адрес у Элианы Беркгоф. Он сказал, что знает электронный. Предложил бабусе набрать на компьютере то, что она нацарапала на бумаге. Вмешалась его мать, взяла электронный адрес давней подруги своей свекрови, связалась с ней, объяснила ситуацию и уже вечером принесла Наталье Васильевне почтовый адрес той, что когда-то была Аленой. И даже предложила авиаконверт с маркой для отправки за границу. Но письмо оказалось слишком тяжелым, и Наталья Васильевна поехала на Главпочту доклеивать вторую марку, чтоб письмо не вернули с полдороги.

Несколько лет назад Наталья Васильевна отсылала письма с Главпочты кому-то из своих знакомых, из тех, что оказались, как говорили в советские времена, «за бугром». Это было, наверное, еще до того, как столь бурно развились электронные способы связи, разгрузив «бумажную» почту. Тогда она едва впихнула письмо в большой почтовый ящик. А сейчас ее конверт скользнул в щель легко, упал вниз и больно ударился о дно полупустого почтового ящика.

Special woman

Неля Тимченко, научный работник Института гуманитарных проблем современности, включила телевизор и узрела на экране своего бывшего мужа Александра Тимченко, которого не видела бессчетное количество лет. Супруги расстались очень давно, остаточных явлений в виде постбрачных отношений, которые бывают у многих, у них не наблюдалось. От бывшей совместной жизни у Нели остались только «неординарная» фамилия Тимченко и двенадцатилетний сын Юрий. Ежемесячно в почтовом ящике появлялось извещение на почтовый перевод на сумму разной степени мизерности, — на протяжении последнего года она балансировала в районе тридцати семи гривен и шестнадцати копеек. Когда-то студентка пятого курса Неля Зелинская имела счастье обратить на себя внимание молодого аспиранта Александра Тимченко, который в аккуратном костюме при галстуке вел практические занятия по научному коммунизму на факультете точного машиностроения, всем своим видом символизируя глубокий научный подход ко всему, даже к коммунизму образца 1984 года.

Когда Неля в тяжелые минуты жизни припоминала, что, собственно, хорошего было в ее жизни, то в активе оказывались долюбовные отношения с Сашей Тимченко, когда тот удивлял ее нетрадиционным для того времени взглядом на ревизионистскую идеологию, а также неоднозначным отношением к ее проявлениям. А когда началась любовь, все хорошее развеялось. В постели Саша спешил, опасаясь, что придет мама. Когда поженились, Саша тоже боялся, что мама в соседней комнате услышит. Когда родился Юрчик, у Саши на носу была защита диссертации про ревизионистскую идеологию. А когда Сашина мама растормошила Нелю, чуть прикорнувшую после бессонной ночи с ребенком, для того, чтоб та немедленно шла протирать для Саши морковный сок с яблочным пюре, Неля собрала вещи и поехала к своей маме.

Несчастной Нелю Тимченко назвать было нельзя. Особенно по критериям страны, где происходит действие. Жила в центре города в доме, где квартиры дороже, чем в Амстердаме. Работала в учреждении с хитроумным названием. Там хоть и не платили месяцами, зато сотрудников иногда приглашали в Европу. Неля уже дважды была на конференциях по теме вхождения Восточной Европы в Европу настоящую. Вот только с мужем не повезло. Но с ее же мужем повезло, как она узнала из случайно увиденной телепередачи, другой женщине.

Саша Тимченко слегка нагулял щеки и диафрагму, но со времен научного коммунизма практически не изменился. Рядом с ним сидела вульгарная на вид блондинка в откровенном платье на бретельках. Ведущая представила ее широкой публике как одну из крупнейших звезд местной эстрады Татьяну Кудрину. А также как верную жену Тимченко, его подругу и помощницу во всех делах. А самого Тимченко представили телезрителям как поэта-песенника. Так-так! Неля краем уха слышала, как в эфире иногда звучало: «На слова Александра Тимченко!» Но из-за фатальной распространенности имени и фамилии не могла и представить, что какой-нибудь примитивный текст на манер «Я и ты… В мире красоты… Мы плывем… Мы живем» создал тот, кто посылает ей ежемесячно по 37 гривен 16 копеек на содержание сына Юрия. Саша Тимченко перед телекамерой целует Кудриной руки. Доверительно рассказывает телезрителям, что она родила ему двойню. Как удается совмещать семью и творчество? Конечно, очень трудно. Но если в семье царит согласие — то как же без песни?

Потом Кудрину попросили спеть, но она призналась, что сегодня не в форме, так как с утра варила семейству борщ. Но потом все же вышла на подиум и, профессионально демонстрируя ноги, затянула песню о приоритете семейных ценностей надо всеми остальными.

В оконце стало вечереть,

Готовится в кастрюле ужин,

Я жду домой с работы мужа,

Чтоб песню с ним дуэтом спеть.

Кудрина пела медленно, тщательно выговаривая слова. Очевидно, композитор закладывал такой ритм, чтоб донести до слушателя глубокий философский смысл поэзии пана Тимченко.

Настала ночь, уснули дети,

Мы у окна с тобой.

Нет ничего на белом свете

Прекрасней, чем родимый дом.

Когда-то, в долюбовный период отношений, Саша Тимченко цитировал необычайно хороших поэтов, и Неля, сидя в библиотеке, откладывала дипломную работу по машиностроению, выискивала процитированные Сашей стихотворные строчки. Стоило ли приникать к высотам мировой культуры, чтоб в результате поставлять тексты бездарной Кудриной?!

Сейчас многие поют эту песню. Шлягер квартала. Раньше она не обращала внимания и даже не замечала ее, как и тысячи подобных «шедевров». Но сейчас необходимо поделиться с кем-нибудь услышанным и пережитым.

Неля набрала телефон своего приятеля и шефа, заведующего лабораторией духовной интеграции с Европой Володи Сидоренко. Володька спешил, слушал ее невнимательно, однако недаром он считался наисветлейшей головой Института гуманитарных проблем современности, — он отреагировал мгновенно и адекватно:

— На кой ляд ты анализируешь шлягерные тексты по критериям Анакреона? Народу нужны такие песни, и они существуют. Ты лучше подумай, сколько он получает за этот так называемый шедевр. И подумай, где бы найти юриста и устроить так, чтоб и твоему Юрке что-нибудь из этого перепадало. Потому что в нашем институте заплатят еще не скоро.

Вполне конструктивное замечание. Вот что значит мужской ум! Неля начала обзванивать знакомых. Ей посоветовали обратиться к юристу Дашинскому, одному из известнейших специалистов в области интербрачных отношений.

Оказалось все не так просто. Скорее всего, пояснил Дашинский, деньги за исполнение песен на концертах выплачивают спонсоры концертов, причем неофициально, как говорится, «в конвертах». Тимченко-отец нигде за них не расписывается. С таких доходов очень тяжело взыскать как налоги, так и алименты. Конечно, за исполнение песен на радио и телевидении ему тоже перепадает, но это не относится к его основному месту работы. Дашинский внимательно, в лупу, рассмотрел печать на квитанциях на 37 гривен 16 копеек.

— Вот, видите, его место работы — какое-то учебное заведение. Оттуда он и платит вам надлежащие 25 процентов. А добраться до его других официальных доходов можно будет, лишь когда введут систему личных кодов. За то, чтоб обложить реальные доходы поэта-песенника Тимченко, можно взяться, но это будет стоить не меньше чем… — Дашинский назвал солидную сумму, — но гарантии нет, потому как все зависит от совести Тимченко, которая, судя по всему, у него отсутствует. Лучше создать вокруг него негативное общественное мнение, написать в прессе, что первая жена просит милостыню в переходе, пока он с Татьяной Кудриной поет про любовь. Газеты охотно возьмут такой материал, потому что он вызовет резонанс, и тогда с Тимченко можно будет одноразово содрать сумму в валюте.

— Но я же не бомжую с сыном, — возразила Неля, — а работаю в Институте гуманитарных проблем современности.

— Тогда даже не знаю, как вам и быть, — развел руками Дашинский. — У вас еще может быть с ним много проблем, если, например, соберетесь замуж за рубеж. Тогда он может вытащить из вашего нового мужа солидную сумму.

— За что? — не поняла Неля.

— За разрешение на выезд ребенка. До вас у меня тут сидел мужчина, которому я именно в этом помогал.

— Но я не собираюсь замуж за рубеж!

— А почему? Вы образованны, неординарны, ребенок у вас один?

— Один.

— Тем более. Такие хорошо идут.

— Куда идут?

— Замуж за границу. Жизнь сейчас тяжелая. А у нас тут как раз есть солидная картотека. Можете посмотреть. Бесплатно. Может, я еще вам как раз в этом помогу.

Очевидно, в конторе Дашинского делались хорошие деньги. Мало того, что здесь пристраивали женщин за заграничных мужчин, но в результате получали и новых клиентов типа того, что был перед Нелей.

— Гляньте-гляньте, — настойчиво советовал ей Дашинский. — Посмотреть — еще не значит воспользоваться, а марьяжность нашей картотеки очень высока.

В картотеке и правда было немало интересных предложений.

«Профессор университета Париж-4, 63 года, интересы разнообразны, познакомится с девушкой не более 23 лет, стройной и сексуальной. Ответит на письмо с фото в бикини».

«Мечтаю встретить девушку старомодных взглядов, девственницу. Можно с одним ребенком».

«Очень богатый. Обеспечит всем, потребует всего».

Но наконец попался и более-менее нормальный текст:

«Молодой датчанин 48 лет мечтает встретить высокообразованную стройную женщину. Ребенок любого пола ОК».

Неля переписала адрес.

Когда она вышла из юридической конторы, было уже совсем темно. Сеялся противный зимний дождь. Обувь быстро промокла. Неужели вот это жизнь — вода в ботинках, соль в горле. А дома неприготовленный обед и сын, который и не садился за уроки, смотрит идиотские американские фильмы. Зашла в кафе согреться, выпить кофе. Рядом с барменом ревет магнитофон. Взяла чашечку, села. Бармен поменял кассету. О господи! Какой ужасный вкус у людей! Кудрина снова затянула: «И я подпеваю жене». Нужно идти домой. Больше некуда.

Дома сын сказал, что по украинскому языку — двойка, по зарубежке — тоже двойка. Назавтра нужно делать алгебру и английский. Вот это упражнение. Перевод с украинского на английский. Неля села с ним рядом, пытается помочь. Но сын упрямо настаивает, чтоб ему все продиктовали. Все упражнение — от первого до последнего слова. Неля кричит, что так нельзя, она может подсказать, но не может сделать за него все сама.

— Тогда снова будет двойка, — пожимает плечами сын. Закрывает учебник, кладет его в портфель, направляется к телевизору. Мать не пускает, начинается потасовка, сын быстро валит ее с ног, он давно уже сильнее ее. Она плачет, сын усиливает громкость телевизора.

Неля выходит из комнаты в коридор, встает возле окна. Нетипичная квартира с окном в коридоре. Когда-то тут жила ее бабушка. Она любила стоять возле этого окна. Улица очень узкая, чужие окна светятся близко. Бабушка смотрела на окна чужих квартир с добрым, детским любопытством. После ее смерти квартира досталась Неле. Последний раз здесь делали ремонт лет 20 назад. Квартира разваливается. Юрчик смотрит телевизор. Неля плачет. А к завтрашнему дню нужно еще написать статью про нигилизм в бытовых отношениях. Идет в кухню, вспоминает, что она голодна и маленький негодяй тоже, наверное, голодный.

Возвращается в комнату, пробует поговорить с сыном по-хорошему:

— Юрко, ну почему ты не делаешь уроки сам? Ты же раньше делал?

— Так ты мне раньше покупала соки, йогурты и бананы.

— Но сейчас у нас пока что нет денег. Пока не платят! Не можешь немного поработать без премиальных, учитывая тяжелое положение в семье?

— Я-то могу. Но моя голова не может. Думаешь, я не хочу? Просто у меня авитаминоз и гипоксия.

— Боже, грамотный какой. Умные слова знаешь, а элементарную задачу по алгебре решить не можешь.

— Ну я же не оканчивал факультет точного машиностроения. — Он снова пожимает плечами. Ох уж эта его идиотская манера пожимать плечами!

— Выключи телевизор, у меня срочная работа!

Как ни странно, но послушался. Села за письменный стол, разложила материал для статьи. Из блокнота выпал датский адрес.

— Ты что-нибудь знаешь про Данию? — спросила она сына.

— Конечно! Это страна LEGO! Товарный штрих-код — 57.

А Неля представила старый дом, вроде описанного Андерсеном в одноименной сказке: картины, кожаные кресла, большой письменный стол и книжные шкафы от пола до потолка. Well educated woman.

— Не знаю, как другие показатели, но образование у меня хорошее, — решила Неля и быстренько написала письмо неизвестному человеку, который любит детей и мечтает встретить хорошо образованную женщину из Восточной Европы.

Утром бросила конверт на Главпочте и забыла про него. Тема нигилизма в бытовых отношениях ждала своего немедленного освещения.

А потом был еще больший голод, и сын трогательно предложил продать свою коллекцию автомобильчиков, которую ему помогали собирать все мамины друзья на протяжении четырех лет. А потом заплатили двадцать гривен за какую-то давнюю статейку в журнале «Философская мысль». А потом пришел почтовый перевод на паскудные 37 гривен 16 копеек. А потом в Институте гуманитарных проблем современности отвалили две с половиной зарплаты. В отделе духовной интеграции с Европой накрыли столы, потому что был день рождения ее заведующего Володи Сидоренко. Все пили и гуляли, и Неля Тимченко, как никогда, ощутила если не всенародное, то общеинститутское признание своей женской и интеллектуальной значимости. Когда позвонила Юрчику сказать, что уже идет домой, то услышала:

— Тебе пришло письмо.

— Откуда?

— На марке написано: Данмарк.

Из конверта на ладонь выпала фотография светловолосого парня с большими синими глазами и котом на левом плече. Зовут Юрен Кристенсен. И не выглядит на свои 48 лет. Да и она не выглядит на свои. Пишет, что получил очень много писем и все их очень внимательно прочитал. Ни одно из них не было так хорошо написано, как ее письмо. Он просто в восторге от ее стиля. Он сразу понял, что она особенная женщина. Very special woman. Поэтому хочет познакомиться с ней ближе, просит фотографию и номер телефона. Спрашивает также, почему она развелась с мужем, не была ли причиной супружеская неверность? Сам он от природы очень верный, много лет любил одну женщину и был очень предан ей. Но когда окончательно понял, что она так и не выйдет за него замуж, решил поискать счастья в далеких краях. В связи со своей работой он много путешествует по Восточной Европе. В Украине еще не был, эксперты не советуют ему пока что иметь с ней дела. Но приватные отношения с ее страной, как и со всеми бывшими республиками Советского Союза, считает перспективными. Спрашивал, когда бы Неля хотела побывать в Дании.

Всю неделю Неля носила письмо с собой, перечитывала его в троллейбусе, ощущая свою общность со страной русалочки и диких лебедей. А потом ее сразило сознание того, что хорошо образованная женщина, которая гордится своим образованием и эрудицией, ничего, собственно говоря, про Данию и не знает. На пересечении всевозможных интересов лежат Франция, Британия, Германия. Ну Италия. Ну Соединенные Штаты. Формально Соединенные Штаты значительно ближе, чем маленькая европейская страна с высоким уровнем жизни. Потому что в США периодически ездит шеф и друг Володя Сидоренко. Там, в Чикаго, живет институтская подруга Дора Шекельман. Оттуда на весь мир улыбается хорошенько отстиранный 42-й президент Соединенных Штатов. А кто, кстати, в этой Дании? Королева Маргарита — но это для мебели. А на самом деле кто? Ну бог с ней, с политикой. А какая там культурная жизнь, историческое прошлое? Не может быть, чтоб никакого. В книжках много о чем пишут. Оказывается, у Дании давнишние связи с Украиной. Квитка-Основьяненко был почетным членом Королевского товарищества антиквариатов севера в Копенгагене. А их писатели — ну хоть бы одно знакомое имя! Бруун, Эленшлегер, Палудан-Мюлер… Кроме Андерсена все — темный лес. Ах да, еще Серен Кьеркегор. Володя Сидоренко в своих статьях и докладах очень любит цитировать «Либо — либо». Ну и Гамлет — принц Датский.

Ответ написала только через две недели. Сослалась на большую занятость на работе. Написала, что с мужем разошлась потому, что он не ценил ее образование. Был эгоистом. Требовал к себе внимания, даже за счет маленького сына. А что касается путешествия в Данию, то у нее нет денег на билет. Вложила в конверт с письмом свое фото, сделанное на Кипре год назад. На конференции по интеркультурным связям «Восток — Запад».

И вот посреди слякотного сумрака, дождей, домашних заданий и недописанных статей раздался междугородний телефонный звонок.

— Is it Nela? I’m Juren Cristinsen, — звучал уверенный голос.

Значит, он все-таки существует на самом деле. Как и эта Дания — не только в атласах и справочниках.

Юрен говорил, что наконец-то получил ее письмо и высылает приглашение. Хочет уточнить написание ее фамилии. Билет ей он тоже пришлет. Don’t worry. И в гостях у него она полностью будет на его содержании.

— А может, лучше сначала вы приедете? (это английское you — не разберешь, то ли на «вы», то ли уже на «ты».)

— А где я буду жить?

— Пока что я, к сожалению, не могу пригласить к себе, у меня очень маленькая квартира.

— А у меня две спальни на третьем этаже и одна на четвертом. Вам будет очень удобно.

Дальше все было как в кино. Пришло приглашение, и она отнесла его в учреждение, над которым развевался красный флаг с белым крестом. Велели прийти через три недели. Юрен звонил раз в неделю, спрашивал, здорова ли она и какая в Украине погода. Сказал, чтоб она пошла в агентство «Авиалинии Украины» взять билет. Красотка в летной униформе выдала ей пеструю книжечку со словами:

— Имейте в виду. Билет спонсорский. Ни продать, ни обменять нельзя.

Тогда ей впервые подумалось, что, возможно, она делает что-то не то. Взрослая образованная женщина решила стать авантюристкой… Может быть, этот Кристенсен содержит бордель, вербует к себе девчонок из Восточной Европы. Хотя какая она девчонка? Она честно написала ему, сколько ей лет. И потом, еще могут не дать визу. Ну не дадут — так не дадут. Все равно.

Визу дали. Она позвонила маме, сказала, что ее снова на неделю пригласили на международную конференцию. На этот раз в Данию. Мама сказала, что возьмет Юрка.

— Только ты ничего не покупай, лучше привези деньги домой, как тогда, с Кипра.

— Посмотрим, сколько дадут на карманные расходы, — ответила она.

Договорилась с Володей Сидоренко, что на неделю поедет к сестре в Ужгород. Господи, что из всего этого выйдет? Уже когда к ее сумке прицепили цветные бирочки, подумала: а если в аэропорту Каструп ее никто не встретит? Вообще никто. Что ей тогда делать? Искать украинское посольство? Туда, наверное, уже приходили подобные идиотки. Нет, это не метод борьбы с трудностями. Захотелось утереть нос негодяю Тимченко? Ты женился на Кудриной — вот же я выйду замуж за Кристенсена!

Попросили показать паспорт. Она показала. Пограничник долго изучал его номер, серию, заносил данные в компьютер. Если не пропустит — то, может, оно и к лучшему. Но пограничник вежливо вернул паспорт со словами «прошу», «спасибо», «проходите».

…Юрен Кристенсен стоял среди встречающих, ужасно похожий на свою веселую фотокарточку. Он смотрит на толпу прибывших и не может найти ее глазами. Подойти к нему и сказать: «Hello!» Или подождать, пока сам заметит?..

После продолжительных хождений по многоэтажной автостоянке, где сам Юрен вдруг заблудился в поисках своего авто — «Volvo» последней модели, они едут по трассе, пейзаж вокруг вполне обыкновенный, такой может быть и украинским.

— Are you happy? — спрашивает он, и она что-то бормочет в ответ, отмечая про себя глубокий идиотизм вопроса.

Городок, в котором живет Юрен, недалеко, тут же, на острове Зеландия. Всего полтора часа езды. Юрен совершенно не чувствует неловкости ситуации, в деталях рассказывает, как ждал ее, как готовился к ее приезду, навел дома порядок, выкупал даже своих кота и пса. Спросил, с кем она оставила сына. Узнав, что с родителями, сказал, что его родители очень далеко. И замолк. Неля подумала, может, стоит выразить соболезнования?

— Очень далеко, — повторил Юрен. — На севере Ютландии. На этот раз ты не сможешь познакомиться с ними.

«Славный парень, — подумала Неля. — Такой непосредственный. И такой глупый. Зачем ему well-educated woman?»

Приехали. Выкупанный пес Ганс встретил их в крошечном садике. Юрен повел Нелю в дом, где у каждой вещи была своя история. Из этой чашечки его поила еще бабушка по маминой линии. Она была родом из Швеции. А вот будильник. Он давно сломан и починить его невозможно, но он принадлежал деду по линии отца. Гостиная очень большая, кресла, шкафы для статуэток, камин. Книг нет, только толстый телефонный справочник.

— Пойдем наверх. Вот моя спальня. Ты не бойся. Проходи. I'm not going to attack you.

На кровати лежит дебелый кот Эмануил. Юрен открыл дверцы большого шкафа.

— Вот мои рубашки. Я люблю, чтобы было много рубашек. Люблю их часто менять. Знаешь, каждый день разная погода, хочется надеть другую рубашку. Когда мало рубашек, их неудобно стирать. Лучше, когда их много. Полная стиральная машина.

«Сейчас начнет про носки», — подумала Неля и не ошиблась…

— Носки я всегда покупаю на рождественской ярмарке. Покупаю блоки по пять пар. 60 крон за блок! Неплохо, правда? — Юрен гордится своими рубашками и носками.

— У меня в доме еще две спальни. Одна вот, рядом. Другая этажом выше. Какая тебе больше нравится? Can you say definitely? This or that?

Ужинать он повез ее за город.

— Что ты хочешь? — спросил он. — Ничего? Тебе то же, что и мне? ОК. Я люблю мясные рулеты: гусятину, завернутую в копченое мясо. Советую салат из креветок. К ним хорошо подойдет итальянское «Шардоне».

Их первый ресторан, очевидно, не был особо роскошным. Напитки наливал сам Юрен. Официант только разносил блюда. На столе горела свечка в серебряном подсвечнике.

— Тебе нравится?

— Да, — ответила Неля.

— Наконец-то я услышал от тебя определенный ответ. Definite answer. Ты счастлива?

Неля вздохнула.

— Счастье — это такое сложное чувство…

— Но я думаю, что через три дня ты будешь вполне счастлива.

Три дня он возил ее по маленьким городкам Зеландии. Оставляли авто, ходили по узеньким улочкам среди вывесок с перечеркнутой буквой «О». Ездили в старинное местечко Кеге. Это была чудесная сказка. Казалось, будь здесь только один из этих домиков — и то стоило бы сюда ехать, чтоб на него посмотреть. А тут целые улочки таких зданий. Диссонансом к ним смотрелись современные витрины с современными товарами.

— Ты здесь в магазинах ничего не смотри. Тут все очень дорого. За покупками мы в субботу поедем на ярмарку.

Обедали в ресторанах. В бокалах переливались заморские вина.

— В Дании нет своего виноделия. Зато у нас есть вина со всего мира, даже из Австралии, — гордо рассказывал Юрен. — A food stuffs у нас свои. В Дании все самое лучшее. И молоко, и мясо, и рыба.

В Восточной Европе у Юрена было агентство по недвижимости. Работал на себя. Зарабатывал на себя.

— Конечно, легче работать на кого-то. Меньше ответственности. Но и денег меньше. Правда?

— Я не знаю. Я всегда жила в другом мире.

— Да, у вас все было иначе. Но теперь и в вашей стране можно делать деньги. Вы тоже скоро будете счастливыми. Правда, ваше правительство о вас совсем не заботится. У вас за гуманитарную помощь на границе требовали 30 процентов налога! Такого нет ни в одной стране! У нас совсем другое положение вещей.

— А известный западный философ Мишель Фуко назвал ваше общество комфортабельным концлагерем. Писал, что сохранять оптимизм в нем могут только те, что делают деньги. Только они не видят абсурдности этого мира.

— Так, значит, надо делать деньги.

Вечерами Юрен показывал ей семейные альбомы. Она уже знала в лицо и бабушку со стороны отца, и бабушку из Швеции. Показал и письма, которые получил от других женщин.

— Посмотри, что они написали, — обиженно говорил Юрен. — Написали, что хотят создать со мной семью. Разве можно так прямо? А вот твои письма. — Юрен достал пластиковую папку, где знакомые конверты лежали вместе с оплаченными счетами за телефонные переговоры с Киевом и чеком об оплате авиабилета Киев-Копенгаген-Киев.

В Копенгаген он ее повезти отказался.

— Разве ты не видела, что там творится на автостоянках? Помнишь, что было в Каструпе? А в столице еще хуже. Мне некуда будет там поставить свое авто.

— А может, туда ходит какой-нибудь общественный транспорт? Электричка или рейсовый автобус?

Юрен не понял. Она пыталась объяснить. Наконец до него дошло.

— На автобусах ездят лишь те, у кого нет машины! Зачем я повезу тебя на автобусе, если у меня «вольво» последней модели?! Ты обиделась? В столице очень тяжело! Там живет женщина, которую я любил много лет. Когда я ездил к ней, то оставлял машину у нее во дворе. Она и сейчас ничего бы не имела против. Но я больше не хочу. Она очень образованна. Как и ты. Она работает в Национальной библиотеке. Ее тоже приглашают на европейские конференции. Она делает доклады на разных языках. Мы любили друг друга много лет. Но она не захотела выйти за меня замуж. Она ни за кого не хочет замуж. Она тоже знает и Кьеркегора, и Фуко. И тоже не против поговорить про абсурд. Но, по-моему, абсурд — это любить и не хотеть семью. Ты не переживай, что мы не поедем в Копенгаген. Ты очень хотела увидеть русалочку? Ну хочешь, поедем в Хельсингор?

— В Хельсинки? — удивленно переспросила Неля.

— Нет, в Хельсингор. Ну там где Гамлет, принц Датский.

— В Эльсинор?

— Да! — Юрен обрадовался, что наконец-то его поняли.

Утром они поехали в Эльсинор. Тоже сказочно красивый старинный город. Поднялись в башню, долго смотрели сверху. Точнее, вдаль восхищенно глядела она. А он — на нее.

— Можно я тебя поцелую? — спросил он.

Это было неожиданно. Прошлой ночью она подумала, что, наверное, уедет, как и приехала.

— Ты хочешь очень конкретного ответа?

— Сейчас мне достаточно отсутствия запрета.

Они поцеловались. Закружилась башня, памятник архитектуры XVII столетия, поплыл весь Эльсинор, резиденция датских королей. Где, в чем она, эта тайна, эта грань, когда поцелуй — просто касание губ мужчины и женщины, а когда от него кругом идет голова? Где-то там, в потустороннем мире, который так остро чувствуется порой здесь, исчезла гримаса с лица сумасшедшей Офелии. Веял теплый апрельский ветер. Было тепло и тихо.

Они обедали в ресторанчике в самом сердце Эльсинора, не спуская друг с друга удивленных глаз.

— Ты счастлива? — спросил он свое стандартное.

— Не знаю.

— Почему не знаешь?

— Счастье — очень сложное чувство.

— А я счастлив, и мне грустно, что ты не знаешь. Почему ты не любишь точных ответов?

— Я привыкла к вечным вопросам. На которые, по определению, точных ответов не бывает. В чем смысл жизни, например.

— Sense of life? To make love, money and children. You are very special woman. Я сразу понял, что на тебя можно истратить тысячу долларов.

Неля смотрела ему в глаза и знала, что он говорит от чистого сердца.

Вечером Неля, как всегда, ушла спать в свою комнату. Юрен постучал, и она сказала: «Come in!» Ночь была ветреной, доносился шум моря. Юрен осторожно касался разных частей ее тела и просил называть их по-русски и по-украински. А сам называл их по-своему. Неля почему-то подумала, что на свете уже давно существует особенный английский язык, который никому не родной, который несет в себе отпечатки родных языков тех, кто на нем говорит. При помощи этого языка тоже можно выразить чувства…

Еще через два дня Неля летела домой. Юрен просил ее задержаться, она сказала, что ей нужно к сыну и на работу. Она уезжала с тремя сумками, приехав с одной. В самолете думала, как объяснить маме, что не привезла живых денег, а привезла много дорогих вещей. Просить у Юрена наличные ей было неловко.

Она вернулась домой. Неделя в Дании отплыла в небытие. Утром еще проснулась у него в доме, а сейчас сидит на знакомом обшарпанном диване, отвечает на звонки. Звонил Юрен, спрашивал, как доехала, спрашивал, счастлива ли она, что вернулась к сыну, спрашивал, когда она пригласит его в Украину. Звонил Володя Сидоренко, спрашивал, как было в Ужгороде. А еще — подруга-журналистка, которая выяснила, что Тимченко с Кудриной не живет. Живет, как и раньше, с мамой, а к Кудриной только ходит. Детей она родила не от него, они у нее старше Юрчика. А на людях они и правда ластятся друг к другу как голуби, добывая популярность, — эксплуатируют вечную любовь народа к семейным ценностям. Позвонила давняя приятельница, у нее была черная полоса жизни. Свекор со свекровью живут у них, потому что их квартиру муж отремонтировал, столько сил и одолженных средств вложил в ремонт, а квартиранты порезали ножом новые обои, сняли сантехнику и удрали, не заплатив. Подруга спрашивала, как жить дальше. Позвонил давний друг, который не появлялся несколько лет. Говорил, что очень хочет ее увидеть, а хочет ли — хоть немного — она видеть его? Когда-то она ждала этого звонка. Но все в этой жизни приходит с опозданием.

— Мама, ты приготовила поесть? — спрашивал сын. — А пока ты готовишь, можно я включу телевизор?

— Тебе мало ЛЕТО и пять машинок для коллекции?

— То — одно, а это — другое. Ну, можно?..

Вокруг гудели и шуршали вечные и невечные вопросы, на которые не было точных ответов.

Не судьба

(Как я не переспала с американцем)

Раскрою самую заветную мечту феминисток. Обычно в ней не признаются. В чем она? Заработать денег больше, чем все мужики мира? Всласть налюбиться ночью, а утром уйти не попрощавшись? Заставить какого-нибудь мужика выносить и родить тебе ребенка? Вымазать мужа по уши детскими какашками, усадить его с тремя детьми, а самой представительствовать на трех должностях разом, а также на собраниях, симпозиумах и приемах, в перерывах между которыми забегать к любовникам? Подобные перспективы большинству женщин в определенные периоды жизни могут показаться невероятно соблазнительными. Но не они являются их заветной мечтой. Заветная мечта — это встретить мужчину, ради которого можно забросить подальше весь свой феминистический опыт.

Но Бог сотворил мир так, что подобных мужчин в нем очень мало. По крайней мере, их существенно меньше, чем женщин, готовых их встретить. Для большинства женщин их феминизм начался тогда, когда над их порывами идти за Ним на край света надсмеялись если не Он, то сама жизнь. Потому как выяснилось, что на край света идти не нужно. А нужно обеспечивать домашний уют, трехразовое питание, безотказный секс. И альтернативой всему этому может быть лишь женское одиночество либо еще один такой же — требующий домашнего уюта, трехразового питания и пр.

Во времена, когда мир был суровым и грозным, превосходство мужчины обуславливалось не законодательством и не стереотипами, а самой логикой жизни. Женщины были готовы провожать в бой, ждать, встречать и любить в короткие перерывы между боями. Примерно такой же гендерный стереотип прошлого присутствует в общих чертах и в современной культуре. Только сегодня мужчины ходят не в бой, а в какие-нибудь вполне безопасные места — подальше от боев домашних. Мир же при этом, если разобраться, так же безжалостно суров и грозен. Но он иной. В нем женщина постепенно сравнялась с мужчиной и в благородстве, и в паскудстве: она давно перестала быть хранительницей очага, мужчина же перестал быть защитником.

Мужчины-герои существуют только в «кассовых» фильмах, все они там — примитивные, упрощенные, одинаковые, никакие. А в так называемом высоком искусстве фигурируют исключительно психологизированные комплексанты. В повседневной жизни мы встречаем обывателей различного уровня интеллекта. А в душах большинства женщин, особенно феминисток, живет невыговоренная (непроговоренная?) тоска по настоящим мужчинам. Феминизм — это не желание принизить мужчину и возвыситься над ним. Это стремление к миру, где, вопреки всем традиционным взглядам, не нужно притворяться глупой и слабой, чтобы привлечь мужчину, которого любишь.

Какие они — настоящие мужчины? Это те, что не боятся глядеть в глаза своей судьбе, какой бы тяжелой она ни была. И те, что в любых обстоятельствах найдут в себе силу, разум и мужество действовать, не роняя чести. Но почему речь только о настоящих мужчинах? Почему не о настоящих людях вообще? Женщины также способны проявлять мужество, ум, массу талантов. В циничном продажном мире не все еще утратили способность восхищаться непродажностью кого бы то ни было — будь это женщина или мужчина. Один Бог знает, о каких женщинах тайно мечтают мужчины — может, они тоже мечтают о смелых, непродажных, нестандартно одаренных? А на дне обманутых жизнью женских душ таится романтическая надежда встретить настоящего мужчину.

И вот ты сидишь в ресторане с Настоящим Мужчиной. На вашем столе мерцает маленький масляный светильник. За окном, выходящим на центральную улицу американского университетского городка — одну из четырех улиц так называемого даунтауна, — ходят твои коллеги и видят вас. Они подмигивают тебе, жестами выражают восхищение, когда видят, какая бутылка вина у вас на столе — очевидно, и правда — достойного уровня.

Хорошие вина нельзя описать словами. Они говорят за себя сами, едва касаясь языка. Такое вино, наверное, надо пить молча. Но вы еще не дошли до стадии комфортного молчания. Вы разговариваете. Тебе с ним интересно, ему с тобой, кажется, тоже. Это фантастический случай, что судьба свела тебя с этим человеком. Фотокорреспондент ведущих американских политических журналов, он побывал чуть ли не во всех странах мира. После показа слайдов его фотографий, когда одни восторгались его работами, а другие обвиняли его в несусветной продажности, ты подошла к нему и спросила:

— Вы делаете свою работу для истории или для дня сегодняшнего?

— Это хорошо, что Вы спросили о том, о чем никто не спрашивает. Обычно спрашивают, кто вам платит и сколько — правда, которая невыгодна одним, может быть выгодной для других.

— А может быть не выгодной никому.

— Абсолютно верно. Но для истории по-настоящему нужна только правда, иначе это уже не история. Будущим поколениям очень трудно разобраться в том, что происходит сейчас. Я немало часов потратил, разбирая снимки времен Второй мировой войны. То, что не требуется политике, не может не потребоваться истории… Если все это Вам интересно, мы могли бы пообедать вместе, если Вы не возражаете.

Поездки в другие страны — мечта многих. Они невольно ассоциируются со встречами в аэропорту, с дорогими отелями, шведским столом на завтрак и ужинами в ресторанах. Ему же нередко приходилось отправляться в места, где встречают взрывы и пулеметная очередь, где давно нет электричества, воды, освещения, теплой одежды и питья. Где вполне возможно не доехать до очередного пункта, откуда нужно вести репортаж. Но до последнего нужно нажимать на кнопку фотокамеры и делать снимки, которые кроме тебя не сделает никто. И больше, чем собственную жизнь, беречь отснятый материал.

— Я всегда хочу рассказывать правду о тех местах, где побывал. Да, меня аккредитируют известные политические журналы, но сами работодатели не ездят в горячие точки, только говорят, как нужно расставлять акценты. Я не хочу служить никакой политике, когда снимаю картины горя людей, которые имели несчастье родиться и жить в регионе очередного катаклизма. Я никому не служу, когда фотографирую глаза беженцев, идущих неведомо куда, или незакрытые глаза убитых. Но снимки мои используют для тех или иных политических проектов. Или же их вовсе не замечают, если они не выгодны ни одному из этих проектов.

— И не надоела вам такая шальная жизнь? Не хочется ли засесть дома и писать воспоминания обо всем об этом?

— Пока — нет. Мне сорок восемь, и я в силах продолжать такую жизнь. Я остро чувствую, что проживаю именно свою жизнь и именно так, как мне суждено. Не знаю, буду ли я когда-нибудь писать воспоминания. Мои снимки говорят сами за себя.

Этот человек, что сидит напротив меня в японском ресторане и наливает мне дорогое вино, не просто объездил весь мир. Он был именно в тех уголках планеты и именно в те моменты, когда там происходили события, которые первыми попадали на ленты мировых информационных агентств, с них начинались выпуски новостей. Он был в Пекине, когда расстреливали студенческую демонстрацию, и видел кровь на брусчатке китайской столицы. Он стоял в пяти шагах, когда расстреливали семью Чаушеску. Он был в Багдаде во время конфликта в Персидском заливе. А в марте восемьдесят пятого стоял на Старой площади в Москве — там не лилась кровь, но именно там и тогда, как выяснилось вскоре, решилась судьба мира. Он сделал несколько снимков москвичей и гостей столицы, озабоченно спешащих в московские гастрономы, еще не знающих, о том, что события, круто меняющие и их жизнь, и судьбу всего мира, уже произошли.

А в этом году он конечно же снова побывал в Ираке. От его снимков стынет кровь. Вот женщины возле дороги. Только что они видели смерть. А вот американский солдат, поставивший ногу на тело убитого иракца. К чему эта дикость? Ведь на весь мир объявляется, что это наимиролюбивейшая военная кампания, что иракцев спасают от их тяжелого прошлого, что отныне у них все будет хорошо. Теперь ему запрещен въезд в Ирак. Его репортажи не сходятся с тем, что бы хотел видеть и слышать Президент США.

— Фотографии, которые появляются в материалах ведущих американских газет, никоим образом не отражают то, что происходит в Ираке на самом деле. Они отражают неправду, которую хотят навязать миру.

Он делает свои снимки не только в горячих точках. Вот влюбленные в сквере Парижа, вот девушки у фонтана в Риме. И мы с ним встретились не ради интервью для какой-нибудь украинской газеты. Если бы это было так, он бы просто пригласил меня выпить по бокалу вина или пива в баре, а не повел в дорогущий японский ресторан. Не все в мире измеряется деньгами, но стоимость этого ужина — явный знак в какой-то не очень хорошо понимаемой тобой системе. Это тебе объяснят утром, а пока ты не знаешь, что же произойдет дальше. Но вот ужин закончился, он расплачивается, и вы выходите из ресторана на темную холодную улицу.

Дует сильный ветер, но вы идете к отелю медленно, ты не чувствуешь холода, ты боишься сделать что-нибудь не так, как будто впервые в жизни идешь в неизвестность с мужчиной. Он поддерживает тебя под локоть, только когда вы переходите улицу, а потом снова кладет руку в карман. Ну вот вы и пришли к отелю. В холле никого нет. Хотя тебе абсолютно безразлично, что бы подумали про тебя твои коллеги, если б увидели, что к тебе в номер пришел мужчина. Но никого нет, и это хорошо.

Вы останавливаетесь в холле, и он рассказывает тебе, что был в Украине в 90-м году, видел, как разгоняли какой-то тогдашний несанкционированный митинг. Сделал несколько снимков. Правда, их у него с собой нет… Ну а дальше? Почти час вы проговорили в холле отеля. Тебя начинает бить дрожь: возможно, ты находишься с этим человеком на пороге особенно волнующих минут. Но он прощается. Тебе кажется, что делает он это неохотно, но все же прощается и уходит. Ну что ж. Пусть так. С чего ты взяла, что он хотел остаться с тобой наедине? Ты провела интересный вечер с необычным человеком — разве этого мало? Да еще такой роскошный ужин. Ты возвращаешься в свою комнату. За окном раскачивается ветер. Хмель от дорогого вина давно испарился. Это было белое калифорнийское вино. Американские вина, в отличие от французских, по-настоящему качественны только тогда, когда очень дорого стоят.

А наутро ты встречаешь коллег, которые расспрашивают про ваше, так и не состоявшееся до конца, свидание. Тебе объясняют: поскольку все происходило на территории США, пригласить его к себе должна была ты сама. Если б инициатива исходила от него, это можно было б расценить как половое домогательство. Он пригласил тебя в дорогой ресторан, и стейк лосося с тихоокеанской морской травой плюс дорогое вино означали, что если ты согласна, то он тоже согласен. Он проводил тебя в отель и долго поддерживал разговор в холле, ожидая от тебя приглашения, которое так и не последовало.

Выходит, для того чтобы остаться на ночь с настоящим мужчиной на территории США, не нужно отказываться от достижений феминизма. Наоборот, следовало проявить себя феминисткой еще в большей степени, чем ты есть. Тебе жаль, что упущен такой редкий шанс. Возможно, тебя ждал неимоверно новый опыт. Каков он с женщиной, этот человек, который не боится говорить правду в насквозь лживом мире и, более того, имеет мужество добывать эту правду в самых небезопасных местах планеты? Но тебя тревожит не только грусть по поводу романтического приключения, которое не состоялось. Твой опыт — и просто житейский, и как научного работника Центра культурных исследований — вынуждает тебя задаваться и другими вопросами, риторическими. До какой степени женщина должна была бы проявлять активность? Ну ладно, самой пригласить его к себе. А дальше? Пришлось бы брать на себя все, что делает обычно мужчина? Первой обнять и прильнуть к нему? А может, законодательство цивилизованных стран, принятое с учетом прав женщин, уже привело к глубинным переменам в стратегии эротического поведения, когда и переход к интимнейшим моментам должна обеспечивать женщина?..

Вот так. Два мира — два образа жизни. В твоей жизни случались паскудные моменты, когда ты оказывалась плохо защищенной от этих самых половых домогательств. И нужно было действовать самостоятельно, полагаясь только на силу слова, рук, ног, дверей и засовов. Но и чрезмерная защищенность тоже может быть нехороша.

Ты не веришь в судьбу хотя бы потому, что считаешь себя достойной лучшей участи. Ты уверена, что слепой случай многое решает в вихре жизненных возможностей. Случай свел тебя с тем человеком. Вы встретились не на территории какой-нибудь из стран, где он бывает регулярно, а на территории той страны, гражданином которой он является и где бывает значительно реже. Вы не увидитесь больше. У него нет твоих координат, у тебя — его. Да, в этом, теперешнем мире, с одной стороны, все так запутано, с другой — предельно структурировано. Конечно же у него есть сайт в Интернете, где указана электронная почта. У тебя вроде бы есть шанс написать ему, что ты бережешь воспоминания о вашем ужине и очень жалеешь, что тебе не было известно, как следует вести себе женщине на территории США в ситуации, подобной вашей. Но такое послание, несмотря на современный способ коммуникации, будет уже атрибутом не далекого прошлого, а нашего представления об этом прошлом. В сегодняшнем же мире надо жить здесь и сейчас.

По законам жанра и сюжета

Дедушка пристально смотрел со своего портрета — увеличенной фотографии — на страшный кавардак в квартире — такой, как бывает в последнюю ночь перед дальней дорогой. Хотя и невозможно было назвать дедушкой молодого парня с ясной улыбкой и кубиками в петлицах на воротнике.

Он исчез навсегда в чудовищном водовороте тридцать седьмого года, за несколько месяцев до того, как стать отцом. В раме большого формата помещены еще несколько снимков тех лет: дедушка с бабушкой в военном санатории на Кавказе… бабушка — какая она была молоденькая! — вместе с обитателями дедушкиного села на Полтавщине… Черно-белые снимки содержат в себе неповторимое обаяние, — из тех времен, когда фотографирование было событием и в него вкладывали всю душу. В эту же большую раму Оксана поставила и яркое цветное фото, на котором она прислонилась к плечу светловолосого парня кельтской наружности. Мама, увидев это, вздрогнула от дочкиного цинизма, переставила карточку в книжный шкаф, развернула тыльной стороной. Дочь повернула снимок лицом, но оставила в шкафу. Теперь двадцатисемилетний дедушка и сорокалетний жених внучки смотрят друг другу прямо в глаза — приветливо и дружелюбно. Словно и нет между ними неимоверной пропасти.

Стрелки часов давно отсчитывают следующие сутки. В пять часов приедет такси в аэропорт. Посреди комнаты стоят две пустые дорожные сумки. Вокруг разбросаны вещи, книжки, документы, а на полу сидят две женщины, не зная, как со всем этим справиться. Вещи нужно уложить, а главное — столько еще надо сказать друг другу! Именно сейчас, в эту черную, осеннюю, холодную ночь.

— Хорошо, что бабушка не дожила…

— Ты в своем репертуаре, мама.

— Она бы не поняла. Твоего Рона.

— Богдана она понимала? Олега понимала? Борьку Веймаровича понимала?

— Слишком много их у тебя…

— Ты просто слишком много про меня знаешь.

— И, наверное, не все! А ты про меня знаешь все! И я тебе как на божьем суде говорю: у меня, кроме твоего отца, никого не было! И у бабушки никого не было!

— По законам жанра у тебя вообще никого не должно было быть.

— Какого жанра?

— Мелодраматического. Не встретился такой, как дедушка, значит, нужно было сидеть и, как ты выражаешься, не паскудиться?

— Какая еще мелодрама? Что ты такое говоришь? Ты в своем уме? Или от радости, что ухватила заграничные штаны, у тебя ум за разум зашел? То, что случилось с дедушкой, и как его всю жизнь любила бабушка — это, по-твоему, мелодрама?!

— Нет, не мелодрама! Это была трагедия, я не настолько не понимаю ситуацию, как ты думаешь… Но этот иконостас, этот культ предков, погибших во времена культа личности, — это уже, согласись, мелодрама!

— Боже, какие мы разные, какие разные… Я не верю, что ты моя дочь…

— Это отец мог не верить, а ты…

— Ты права, мне не стоило выходить замуж, раз не встретился такой, как твой дедушка. Ты — это мое наказание за то, что я… что я…

— Предала идеалы юности, — подсказала дочка.

— Именно так! У меня, в отличие от тебя, они были!

— И у меня, к сожалению, были! Ты действительно не все обо мне знаешь…

— Что? Что я о тебе не знаю?

— А то, как я везла в сумке десять ксероксов с дневниками Винниченко, чтоб раздать их надежным людям, которые прочтут…

— Когда, когда это было, доченька?

— Тогда, когда за это могли если не посадить, то исключить из университета! Это было в разболтанном холодном поезде, а нам с Богданом было жарко от — о Господи! — от юной любви! Мы были уверены, что за нами следят, проводник носил чай из соседнего вагона, мы думали, что в Киеве нас уже ждет бог знает что!

— Тогда за это действительно могли сделать что угодно! А ты говоришь, что я слишком много про тебя знаю! И как же все обошлось?

— Ничего, доехали! И довезли! И распространили! Но это еще не все! После второй поездки его вызвали! А меня нет! Но я сама пошла! И рассказала им, что мы возили джинсы с целью их перепродажи! А нам сказали, что спекуляция позорит образ советского студента столичного вуза!

— Дочка, зачем ты это делала? Еще ведь бабушка была жива! Если б с тобой что случилось, она бы не пережила! А мне ты врала в глаза, что тебе нужно в львовскую библиотеку для чтения книг по польскому периоду…

— Я считала, что спасаю героя нации! Господи, как я его любила! Я тогда думала, что мне Бог послал такую же любовь, как и бабушке с дедушкой… А чем все закончилось? Мамочке спасителя нации твоя дочь не подошла: не научила ты ее печь пироги и солить огурцы! А он, как теленок корову, выбрал мамочку!

— Боже, боже, а сколько лет ты говорила, что поссорилась с Борисом потому, что начала встречаться с Богданом! Почему ты не доверяла мне? Я у тебя не заслужила доверия? Богдан маму послушал! А для тебя мать всегда была чем-то третьестепенным!

— Какое теперь это имеет значение? И что бы это было, если б я зациклилась, скажем, на Олеге? Бегала бы сейчас по наркологам! Кодировала бы его от алкоголизма! И ради чего? Ради стенаний на пьяную голову, что все в мире гибнет? Пожертвовать жизнью ради какого-то ничтожества, как ты пожертвовала — для покойного отца?

— Да, пожертвовала! Пожертвовала всей жизнью ради твоего отца! А он был совсем не то, что дедушка! Но ты прекрасно знаешь, ЧТО нас объединяло! Общие судьбы! Он тоже был сыном репрессированного! Хотя, конечно, его мать — совсем не то, что наша бабушка! Она и квартиру сумела выбить, и персональную пенсию! А у нашей бабушки только и было в жизни, что этот портрет да мы с тобой!

— В квартире Богдана Тарасюка на стене такой же портрет! Только не кубики, а вышитая сорочка!

— Но сколько? Сколько можно всего этого иметь? Борис! Олег! Еще кто-то! И наконец этот… Рон! Какие у них у всех ид-диотские имена — седые виски у дядек, а все — Тэд, Пит, Мил, Рон…

— А дедушка, будучи вдвое моложе, уже командовал полком!

— Да не насмехайся ты над дедом, тоже мне — умница! Раньше таким мазали порог бог знает чем, а теперь с ними заключают брачный контракт!

— А ты бы организовала бабок из нашего подъезда на санкции против распутной дочки! Они бы с радостью!..

Заплаканная дочь начала без разбора бросать в сумки все вещи, что лежали на полу. А заплаканная мать со стоном закрыла лицо руками…

— Ничего не поделаешь, и с этим приходится смириться… достойных мужчин нет… а девушкам надо замуж…

— Да, мама. Замужество — это не метафизика. А биология и экономика. Ты даже представить не можешь, что я ощутила, когда поняла, что могу быть товаром на рынке невест! Что я чего-то стою! И, как оказалось, совсем немало!

— Твои слова — циничные и гадкие! Если уж говорить о цене женщины, которую должен заплатить мужчина, так это вся его жизнь! А ты болтаешь черт-те что! Да еще возле этого портрета… Это даже смешно!

— Нет, совсем не смешно! Я всегда любила… этого человека и сейчас люблю!

— Какого человека? Ты любила много парней!

— Вот этого, на портрете! Ты знаешь, что мне говорили подруги, когда к нам приходили? Они спрашивали: это что, твой брат?

— Да, я знаю. Но как можно до такой степени ничего не понимать? Ведь на портрете человек совсем другой эпохи, таких сейчас нет!

— Ну да! Один этот сталинский френч чего стоит!

— Не френч, а гимнастерка!

— Какая разница? Но именно я больше всех похожа на молодого дедушку изо всей нашей семьи!

— Это правда! Внешне ты на него похожа! Он был красавец, и ты красавица — этого не отнимешь! Какой пример внешнего сходства при таком разительном несходстве душ!

Рон, когда впервые обедал у них, тоже обратил внимание на портрет. И также заметил сходство. Оксана пыталась доходчиво рассказать о страшной судьбе деда.

— Он был диссидентом? — спросил Рональд.

— Oh, how stupid you are, — не сдержала раздражения Оксана, — даром, что доктор экономики!

Рон от чистого сердца захотел оправдаться перед невестой. Уверял ее, что во время нацистской оккупации родной брат его отца прятал английских пилотов. А в давние времена — он не может это доказать с фактами в руках, но абсолютно уверен — его прапрадеды мужественно сражались с испанскими поработителями.

Звонит телефон. Частые сигналы междугороднего звонка.

— Возьми трубку, — стонет мать.

— I know, you are not sleaping. Я знаю, что ты не спишь!

Мать с тоской слушает, как дочка выговаривает: Yes, my dear! OK, my darling!

— Тебе привет…

— Очень трогательно.

— Он уже заказал отель в Женеве…

— Рада за тебя. Попутного ветра…

— Богдан мог предложить лишь сено в селе Надворнянского района.

— А мой муж, твой отец, мог предложить только дом в Боярке без удобств. А твой дедушка принес бабушке лишь клеймо жены врага народа. Но разве в этом дело? Дело в том, что никто никого не любит, как бы мелодраматически это ни звучало… Никто не заплатит наивысшую цену за любимую женщину… Доченька, милая, ты знаешь, я желаю тебе счастья, это правда, правда…

— Верю, мама, родная, верю, но у нас разные представления о счастье…

— Но сейчас… Быть может, мы видимся в последний раз…

— Мама! Не в последний! За мной приедет такси, а не «Black maria»…

— Ну да, ну да… Я говорю так, потому что это особенная ночь все-таки… Как ты думаешь — только честно… твой Рон… он любит тебя?

— Он выбрал меня из многих…

— Доченька, он бы умер за тебя, если б пришлось?

Оксана прекратила подпихивать коленом вещи в одну из сумок, посмотрела на взволнованную мать. Наконец тихо произнесла:

— Полагаю, то общество, в котором мы живем, избавит нас от такой фатальной постановки вопроса. Он ценит мою зрелую красоту, которой я обязана… — Дочь кивнула головой на портрет. — Ценит мое образование.

— Образование… Учила, учила тебя, и вот, выучила. Все у тебя было: и наилучшая по тем временам школа, и музыка, и университет, и курсы английского…

— А знаешь, мама, все наши девчонки с первых городских курсов используют на практике полученные знания именно так, как и твоя дочь. Нелька Тимченко нашла датчанина. Яна Робащук — француза. Она еще и на курсы французского ходила: как в воду глядела. А Гелена — была уже и в Швеции, и, кажется, в той же Бельгии.

— Так Гелена ведь, кажется, замужем?

— Ну и что с того? Какой от такого мужа прок? Чемодан без ручки! Три года нигде не работает, лежит на диване, пописывает стишки! Да, кстати, мама, мама… — у Оксаны задрожал голос, — ты не перепишешь мне в блокнот те стихи, дедушкины, что нам их передал тот человек, который к бабушке приходил…

— Сейчас, сейчас, доченька…

— И может, дашь мне ту фотографию, по которой делали портрет?

Мама принесла из смежной комнаты старый бабушкин портфель, где хранились несколько скромных золотых украшений, документ о реабилитации дедушки, самые дорогие письма и фотокарточки. Написала на конверте, в который положила снимки, несколько строчек, не заглядывая в пожелтевший оригинал:

Из этой бездны не увижу света

Сквозь снежный горестный круговорот.

Но по закону жанра и сюжета

Я верю в то, что оттепель придет…

И вновь зазвенел телефон, теперь местный. Сказали, что такси выехало. Будет через 20 минут. Оксана застегнула вторую сумку, начала переодеваться.

— Ты паспорта положила?

— Да, мама.

— А билет?

— Ну конечно…

— Господи! Мы так укладывались — тут все можно было забыть!

— Поедешь со мной в аэропорт? Там теперь красиво! Не то, что в давние времена, когда мы летали в Крым!

— Нет, доченька, не поеду. Я всего боюсь. Буду, как дура, среди этого модерна. Ты позвони, как долетела. Надеюсь, он тебе разрешит один раз!

— Мама, мои неограниченные телефонные звонки включены в брачный контракт. Как и поездки домой трижды в год!

— Ну, дай тебе Бог!

В напряженной черной тишине раннего утра просигналил автомобиль. Мама с дочкой присели на диванчик. Автомобиль посигналил еще раз. Мать натянула боты на босу ногу, надела старенькое пальто, схватила обе сумки — не надо, мама! — пошла по ступенькам вниз. Водитель встретил их на лестнице, забрал сумки, быстро спустился. Мать с дочерью, взявшись под руки, тихо шли мимо сонных обшарпанных стен. Возле машины обнялись.

— Ну вот куда привели тебя законы жанра, родная моя… Неужели это логика твоего сюжета?

— По законам жанра, это лишь начало сюжета. Самое интересное впереди… Знать бы — что?

…Такси быстро исчезло из виду. Вот его уже и не слышно. Матери стало холодно, она вернулась домой. Открыла стеклянные дверцы книжного шкафа, взяла в руки цветное фото, долго разглядывала Оксану и Рональда. Невольно поставила их фото рядом с Портретом. Вспомнила последние слова, которые сказала ей дочка, садясь в машину. И впервые без слез, а с интересом, будто вся эта история была ей чужой, подумала: «А и правда, что же будет дальше?..»

Утраченные стены

ПОВЕСТЬ

Мы теряли стены! Крыша над головой к тридцати пяти годам у нас, худо-бедно, уже была. Твердую почву под ногами, по-видимому, не обретем никогда. А вот стены, эту роскошь, которой мы владели чуть ли не с самого детства, скоро разломает неумолимый бульдозер.

Роман позвонил на работу Рижанскому, сказал, что день рождения переносится с 21 октября на 21 сентября. Растерянный Рижанский обзвонил нас. Все мы обескураженно отвечали: да, будем, обязательно будем. Даже Милочка. Вот так — все разом — пришли бы на похороны. И это действительно были похороны юности, которая затянулась слишком надолго. Сколько лет прошло с тех пор, как десятиклассник Роман Шутюк, долговязый парень, чужой и неприкаянный в среде ровесников, пригласил к себе на день рождения нас, шестиклассников, с которыми играть в футбол на школьном дворе было намного приятнее, чем курить в туалете со своими? В компанию попали две девочки — Лялька и Милочка. Лялька уже тогда была невероятно сексапильна и не могла «без мужчин». А Милочка уже тогда была очень умная и дружила только с ребятами, так как с «бабами» ей было «неинтересно». Сколько лет прошло с тех пор? Посчитайте.

Тогда Роман со своей, теперь уже покойной, мамой занимал комнату в большой квартире — с «удобствами» на улице. И все помещения в двухэтажном особняке были плотно заселены разнообразным людом. По двору к колонке за водой ходили не привидения, а вполне конкретные и не очень интересные жильцы. Позади двора стоял сад, большой и таинственный. Это уже потом мы узнали, что того сада было-то восемь на восемь шагов… Сразу за садом тянулась стена «шнапс-фабрик» — ликеро-водочного завода.

В этот сумрачный сад с неестественно высокими одичавшими яблонями и кустами какой-то невиданной сирени выходили окна Романовой комнаты. В самой же комнате стоял круглый стол «Дружба», превращающийся в овальный, когда собирались гости, буфет образца 1954 года, желтый шкаф с зеркалом и еще одно зеркало между окон, гулкие стенные часы с маятником и «со звоном», и огромное кресло-кровать, на котором хоть единожды ночевал каждый из нас.

Перед приходом гостей Роман натопил во всех комнатах, которых у него теперь было шесть. Шесть! Шесть неимоверно просторных и неимоверно свободных комнат! О благословенная роскошь газово-печного отопления, когда в квартирах с центральным отоплением царит собачий холод, а у тебя есть заветные серебристые дверки! Здесь когда-то жил репрессированный и реабилитированный, невыносимый в общении, бесноватый Симчак. На общей тогда кухне любили посудачить, что, мол, самое страшное преступление Сталина заключается в том, что Симчака все же выпустили. Особенно тяжко приходилось Роману с мамой, потому что у них с Симчаком была общая печь, а жертве Гулага все время было то жарко, то холодно. Когда Симчак выкричал себе изолированную квартиру, все его соседи перекрестились, даже Мира Марковна. Роман с мамой хлопотали и заняли комнату Симчака, потом уже освобождающиеся комнаты занимали безо всяких хлопот.

Вот «зала», в которой когда-то обитала Мира Марковна. В идеальном состоянии. Добротно выкрашенный до блеска пол отражает аккуратные голубые обои и несколько забытых репродукций на стенах. Без ремонта Миру Марковну не пускали воссоединиться с семьей. Комнату принимала комиссия из ЖЭКа. А потом ее никому не дали, и она досталась Роману и нам вместе с фикусом и китайской розой, которые Мира Марковна не смогла утащить с собой за бугор.

Так все соседи понемногу и разъезжались — кто на Оболонь, кто за океан, кто еще дальше, то есть на кладбище. А дом стоял и служил нам прибежищем ото всех наших невзгод. Здесь мы отмечали все праздники — и религиозные, и пролетарские, и свои личные. Здесь каждый из нас мог перекантоваться, если возникала нужда переосмыслить свои отношения с домашними. Здесь останавливались наши друзья из других городов — конечно, только те из них, кто был достоин стать временным членом нашего «клуба». Несколько лет назад пижон Рижанский привел к Роману даже профессоров из Канады. Это были настоящие иностранцы, которые ни слова не знали по-неиностранному.

— We teach how to teach, — обозначили они свою роль на этом свете.

С тех пор Вася — Сократ повторял это «ви тич хау ту тич» к месту и без, а вернее, всегда не к месту.

К тому времени, когда граждане Канады переночевали в голубой гостиной Миры Марковны, в доме, кроме Романа, уже никто не жил. Особняк стоял забытый Богом, а главное, архитектурным управлением, или кто там еще вершит судьбами городских зданий? Пивень и Фещенко долбали Рижанского за то, что он привел иностранцев в забытый дом, и это-де не могло остаться не замеченным соответствующими органами.

— Ну что вы прицепились? Это же не сталинские времена, — отбивался Рижанский. — Никто вас не посадит.

— Нас не посадят, но дом возьмут на заметку и снесут. Роману дадут однокомнатную в губернии.

Но тогда этого, к счастью, не произошло. Канадцы благополучно уехали, а дом выстоял, и мы поверили в его бессмертие.

Настенные часы гулко пробили пять. Традиционные пять пополудни. И сразу раздался звонок в дверь. Как всегда, первым пришел Пивень с гитарой. Роман открыл ему и, как всегда, сказал:

— Не закрывай. За тобой будут люди идти.

Пивень протянул Роману «Топологию» Курнатовского. Традицию дарить Роману умные книжки основала Милочка, когда прилюдно преподнесла нашему Роману свой автореферат по колоидной химии.

— Ну матюги! Ну матюги!.. И ты в этом на самом деле что-то сечешь? — наперебой бросились все расспрашивать тогда нашего первого кандидата наук.

И сейчас Роман растерянно перелистывал страницы с непонятными, но, наверное, очень умными буквами и значками, а Пивень уселся в кресло, задрав правую ногу на подлокотник, и начал перебирать струны своего инструмента.

— Ой, не мучь меня! Не рань мне душу! — это в недавнюю тишину обреченного дома громко вломилась Лялька. — Романчик, это тебе, чтоб ты всегда был такой же красивый и высокий. — Лялька прижалась к впалой груди Романа, тот, как всегда, смутился, а потом она подарила ему «Проблемы насилия в постиндустриальном обществе и кризис ревизионистской идеологии». — Вот, почитаешь на досуге.

С сумкой провизии Лялька направилась в кухню и, как всегда, крикнула оттуда: «Ну, Романчик, ты молодец!», увидев батарею водочных бутылок, а Пивень, не обращая внимания на просьбу Ляльки не рвать душу, начал наигрывать нашу отрядную, или, как бы это сказать, просто «нашу»:

Сей старый дом в саду возле обрыва,

Где все мы собираемся гурьбой,

Там в наших душах происходит диво,

Ведь каждый там становится собой.

Но подоспели злые перемены,

Услышь, земля, отчаянный наш крик,

И двор, и сад, и лестницу, и стены

Нахально забирает шнапс-фабрик.

Все в мире превращается в руины,

Но этот дом стоит еще пока.

Объедешь всю столицу Украины —

Прекраснее не сыщешь уголка.

Да вот она какова, жизнь! И Пивень дописал новые строчки к нашей песне:

Но подоспели злые перемены,

Услышь, земля, отчаянный наш крик,

И двор, и сад, и лестницу, и стены

Нахально забирает шнапс-фабрик.

— Все, распалась компания. Больше нас не будет, — предрек неслышно вошедший Фешенко.

— Не будь таким пессимистом, Феся.

— Я не песимист, а реалист.

— Ты соленые огурцы принес, реалист?

— Принес. — Фещенко протянул Ляльке трехлитровую банку, а Роману вручил пакет Фещенко единственный из нас не придерживался традиции и дарил Роману носки или сорочки вместо умных книг. — Держи, Роман, это спортивные штаны. Пригодятся в новой квартире. Впереди зима.

Роман опять, как всегда, растерянно улыбнулся.

— Приветствую всех, кто пришел раньше. А жизнь в очередной раз доказывает абсурдность своей возможной реализации. — Это Борисенко пришел с банкой сайры и полкило твердого сыра, а также с чешско-венгерским словарем для Романа. — Абсурдны наши встречи, абсурдна дружба, абсурдна… — Борисенко глубоко вздохнул, — любовь. Абсурдны воспоминания юности… — Борисенко любил слушать себя и говорил бы бесконечно, если б не Фещенко, который всегда был в опозиции к любым заявлениям Борисенка.

— И где ты теперь будешь упражняться в своих философствованиях? Все польется на голову твоей несчастной семье?

Борисенко начертал рукой в воздухе лемнискату Бернулли:

— На чем зиждется твоя позиция квалифицировать мою семью как несчастную? Этот твой первобытно-общинный подход, основанный на культе отца и деда, может быть признан как…

Дискуссия Фещенка и Борисенка могла длиться сколь угодно долго. До появления бульдозеристов. Если б не Лялька, у которой была феноменальная способность всех расставлять по своим местам.

— Борюся, иди порежь сыр. А ты, Феся, открой консервы. А ты, Пивник, вставай чистить картошку. Еще напоешься сегодня.

Пришел Рижанский. Дверь была незаперта, но он все равно вызвонил начало пятой симфонии Бетховена, чтобы всем стало ясно — это он пришел!

— Парижанский! — Лялька бросилась ему на шею. Рижанский был роковым красавцем. Седина сделала еще более живописными его кудри.

— Подожди, Ляля, я поприветствую Романа. — Рижанский пожал Роману руку. — Пусть там будет лучше, чем здесь, — и протянул помпезный альбом «Перестили и балюстрады в советской архитектуре».

Пожелание прозвучало фальшиво. Там не может быть лучше, чем здесь. Нигде не может быть лучше. Все почувствовали эту фальшь, но пока делают вид, будто ничего не происходит.

— Так… Роман, скатерть ты уже расстелил… Феся, неси закуски… Борюся, расставляй тарелки.

— А как насчет лакун?

— Ла… что?

— Это он о тех, что еще не пришли, — объяснил Фещенко.

— Ну, лакуна Вася-Сократ придет. Я ему должна пятьдесят рублей. А лакуна Милочка…

— И Милочка придет, — отозвался Рижанский.

— Значит, расставляй на всех.

— Ви тич хау ту тич. — Это ввалился Вася-Сократ.

— Вася, мой руки, режь хлеб, — велела Лялька.

Вася положил перед Романом книгу «Бухгалтерский учет на предприятиях агротехнического строительства», книгу, которая почему-то показалась Васе-Сократу умной, громко крикнул «Служу Советскому Союзу!» и пошел резать хлеб.

Последней прибежала Милочка, растрепанная и запыхавшаяся.

— Все уже здесь? Что помочь?

— Ты всегда приходишь, когда уже надо садиться есть, а не помогать — если вообще приходишь, — ответила ей Лялька.

Милочка подарила Роману очередной номер «Вестника» своего института, где опять была ее статья. Чтоб все присутствующие еще раз осознали, что она работает головой. Хотя и кормит ребенка грудью. Наконец сели. Первую выпили молча, не чокаясь, словно пили за упокой. Так же молча заработали челюстями.

— Вот она, маргинальность нашей экзистенции, — нарушил безмолвие Борисенко.

— То есть, говоря человеческим языком, каюк компании, — заметил Фещенко.

Обычай разводить философские диспуты у нас учредила Лялька. Когда Милочка преподнесла Роману свой автореферат, роскошная Лялька, не потянувшая, однако, Института культуры, решила переплюнуть парвенючку. Она, то есть Лялька, где-то слышала, что наимудрейшая в мире наука — философия, а не колоидная химия, и в следующую нашу встречу притащила Роману в подарок «Историю античной философии», которую купила в букинистическом за 76 копеек.

— Сильная книга, — оценил Борисенко и начал что-то вещать про гомсомерии Анаксагора и их влияние на нашу ментальность. Фещенко заметил, что нужно работать без всякой ментальности, а Вася-Сократ похвалился, что у него есть шеститомник Сократа, Мюнхенское издание.

— Шеститомник? Мюнхенское издание? Тебе повезло.

С тех пор Борисенко и Фещенко — в этом они были заодно — каждый раз просили продемонстрировать хотя бы первый том. Пока Вася-Сократ не заявился в клеенчатом пиджаке цвета молоденькой травки, сказав, что пиджак этот кожаный и куплен на деньги, вырученные за достославный шеститомник…

— Если бы это не было с точки зрения маргинальности, но поле когитивности тут очень сильное. Здесь, наверное, проходят силовые линии космической когитивности, — изрекла Милочка.

— Милочка заболела философозом, — искренне удивился Фещенко, — будем надеяться, что процесс пока обратим.

Хоть Фещенко и считал, что место женщины возле плиты и хозяйства, но уважал Милочку как человека, который работает, а не философствует. Люди, пораженные философозом, провозглашал он, не могут быть полезны обществу, так как ищут не настоящую работу — а лишь тихие болота. Типа НИИ проблем городского цветоводства, где трудился — если это можно так назвать — Борисенко, которому Фещенко ставил диагноз: третья стадия филосифилиса. Сам Фещенко работал в акушерском отделении областной больницы. Это была настоящая РАБОТА. Его пациентки — не распущенные горожанки, а истинные труженицы. Одну такую привезли сегодня Фещенку на стол, она скинула после того, как сеятель и хранитель дал ей ногой в живот, а потом сразу опять забеременела и теперь не могла разродиться, тут уже не помогут ни Анаксагор, ни Анаксимандр. Только Фещенко.

— Феся, но все житейские проблемы не решишь с помощью лишь кесарева сечения.

— Конечно. Обычно они решаются более естественным образом.

— Неужели ты не понимаешь, что кроме грубого физиологического мира твоей больницы есть еще другие миры? Не хлебом единым.

— Он это осознает, но на невербальном уровне. Иначе не приходил бы сюда. Но его тянет к нам, в той или иной степени больных философозом.

— Хватит уже вам обо мне. Давайте поговорим о ком-нибудь другом из присутствующих. Мсье Парижанский, как здоровье графини?

Красавец мужчина Рижанский обзавелся семьей последним из нас, если, конечно, не принимать во внимание Милочку. В конце концов, утром, после очень крутой пьянки, состоявшейся в Романовом особняке, после выкриков «меня уже завтра не будет», Рижанский повел под венец очень милую девушку. Но… у девушки было что-то такое, чего Рижанский не хотел бы сообщать честной компании. Да шила в мешке не утаишь, существует прописная истина: чтоб над тобой не смеялись — опереди всех, посмейся над собою сам. Дело в том, что юная мадам Парижанская была родом из Конотопа.

— Моя конотопская графиня… — сказал Парижанский о своей жене.

Но «граф» перешутил или недошутил.

— Кажется, в Конотопе обитают не графини, а совсем иная категория женщин.

— Ведьмак! Конотопский ведьмак! — захохотал Вася-Сократ и тут же похвалился: «Каково я его назвал, а?»

Но в нашем клубе только Вася-Сократ называл вещи своими именами, если, конечно, эти имена знал. Все остальные придерживались того уровня, когда высказываются метафорически. Но вместо благородного «Парижанский» все чаще звучало: граф Конотопский. Рижанский мужественно нес свою ношу.

— Моя супруга еще не вернулась из поместья старой графини, где оздоравливает наследника, — ответил он на вопрос Фещенка.

— В то время как ты с какой-то лахудрой стал частым гостем отеля «де Роман» по улице Кудрявской. Перекрыл кислород нам всем. А несчастный Роман вынужден в который раз смотреть «Неуловимых мстителей» в кинотеатре имени Чапаева, — резал правду в глаза Пивень.

— Неправда. Во-первых, Роман смотрел не «Неуловимых мстителей», а фильм нашей юности «Дикое сердце». Во-вторых, она не лахудра, а архитектор. В-третьих, какое ваше дело? А в-четвертых, зачем выяснять отношения? Давайте лучше выпьем.

— Мы все пребываем на таком уровне отношений, когда их не нужно выяснять. Во всяком случае, на вербальном уровне.

— Борисенко, ты уже употреблял сегодня слово «вербальный». Все уже поняли, что ты его знаешь.

— Онтология бытия! — выкрикнул Вася-Сократ.

Та легкость, с которой Борисенко оперировал загадочной терминологией, вызывала у Васи наибольшую в мире зависть. «Карценома-философоз с метастазами в простату» — выставил ему диагноз Фещенко.

— Масло масляное, — ответил Васе Борисенко. — Экономика экономная.

— И все же вернемся к нашим баранам, то есть к Парижанскому. Парижаня, у тебя такая милая жена и после родов даже не располнела. Зачем же тебе…

— Что ты вмешиваешься в его, как говорит Борюся, экзистенцию? Каждый идет к истине через абсурд и иррациональность своей сущности.

— И вообще, если мужчина ходит налево, это еще не значит, что он не уважает свою жену. Может, просто оберегает ее от чрезмерной эксплуатации? Вот посмотрите на доярку нашего Фещенка…

— А ты что, наивно полагаешь, что Фещенко здесь никогда не бывает?

— Какие же грешники тут собрались…

— Ну почему, Ляля, грешники?

— Во-первых, чья бы корова… а во-вторых, здесь никто никого не убивает, никто не ворует, не лжесвидетельствует, а главное, все чтят маму и папу. А если уж кто когда нарушит седьмую заповедь…

— Верность должна существовать как выражение внутренней свободы, а не потому что есть седьмая заповедь, — высказался Борисенко.

— В жизни все бывает, — вздохнул Фещенко.

— Жена нужна для статуса, а любимая женщина — для тонуса, — подытожила дискуссию Лялька. — Давайте выпьем. Граф, наливай!

— У меня есть, — как всегда, сказал Роман, когда белое горлышко оказалось возле его мензурки.

Роман никогда не участвовал в общей болтовне за столом, но был самым счастливым из нас. Откупоривалась очередная бутылка. Овальный стол ломился от закусок. Подрезались сыры и колбасы, подносились еще соленья, масло таяло на горячей картошке, комната наполнялась хохотом и сигаретным дымом. Все думали, что пришли сюда не просто выпить и закусить, а отыскать в этом шуме скрытый и таинственный смысл.

Но время бежало неестественно быстро. Гулкие настенные часы театрально били каждые пять минут. Шесть, семь, восемь… Первой всполошилась Милочка:

— Ну, мальчики, с вами хорошо, но мне нужно бежать кормить малышку.

Милочка не так давно заметила, что она уже миновала и тот возраст, когда даже высокоинтеллектуальные женщины выходят замуж, и быстренько забеременела от разведенного завлаба, оказавшегося порядочным человеком. Теперь вот бегает, кормит. А у Ляльки сын — уже восьмиклассник.

— Парижанский, ты проводишь меня до троллейбуса?

Граф Конотопский-Парижанский подал Милочке плащ, натянул кожаную куртку а-ля «где мой черный пистолет», и они ушли. А разговоры продолжались.

— Ну вот объясни, Борисенко, ты у нас экзистенциалист, хоть это и вражья философия, ты говоришь, будто мы абсолютно свободны в этом мире. Но возьмем хотя бы нашу конкретную ситуацию, где она, наша свобода? Через месяц здесь будет шнапс-фабрик, а нас не будет.

— Ты имеешь в виду, что свобода — это то, что находится внутри этих стен, с которыми мы прощаемся? Нет, Пивник, свобода — внутри нас самих.

— При чем здесь наши внутренности? Свобода — это то, что дает возможность нормально существовать.

— Ты говоришь и верно, и неверно. Да, колебания внешнего не-я-мира могут пошатнуть наш я-мир, но это не значит, что мы не достигли надлежащего уровня внутренней свободы.

— Ну как бы там ни было, а все равно грустно…

— Холодок грусти — неизменный атрибут настоящей космической свободы…

Вернулся Рижанский. Мокрый и невеселый. Мокрый, потому что попал под дождь. А невеселый потому, что по дороге на остановку в Нестеровском переулке Милочка призналась ему в любви. «Так и знай, это случилось еще тогда, когда мы впервые пришли к Роману… И это я тебя впервые назвала Парижанским… И никогда не называла Конотопским», — всхлипывала Милочка. Красавец Парижанский смутился и расстроился не потому, что ему стало неловко от признания Милочки. Просто теперь он явно ощутил то, что понимал и раньше: все в последний раз, в последний. Иначе бы Милочка не заговорила про события — с ума сойти! — двадцатилетней давности.

— Хлопцы, где же мы теперь будем выпивать?

— По подъездам на Большой Житомирской.

— Нет, без шуток. Сейчас интеллигентному человеку нельзя без водки.

— Рабочему тоже.

— Да не смейся ты! Вон «Свободу» как глушат, п-паскуды.

— Как ненормальные.

— По телевизору шестой раз за сезон читают «Малую землю».

— А может, все-таки будем собираться у кого-нибудь…

— Надо всеми, слава Богу, не капает, — сказал Пивень, пока Роман в соседней комнате подставлял таз под капающую с потолка воду (дождь не кончался), хотя в этом теперь уже не было никакого смысла.

— У кого мы соберемся? Да поглядите вы правде в глаза, а не в…

— Фещенко, не выражайся! Ты не в операционной!

— Ну ладно, без выражений. Вы забыли, где мы отмечали новоселье Пивня? Забыли? Тут висел план его квартиры, а вот здесь сидели мы.

— Ну так Пивень же получил квартиру чуть ли не в Черниговской губернии.

И это была правда. Все мы дети центральной части города. Те из нас, что остались на прежних квартирах, безнадежно жили вместе с престарелыми родителями, а, как известно, годы идут на пользу только дорогим винам… Ну а те, кто, так сказать, отделился, заехали безнадежно далеко. Полжизни туда — полжизни назад.

…Как всегда, чай пить пошли в голубую гостиную, то есть в «залу» Миры Марковны. «Как в лучших домах», расселись на диване с чашечками в руках. Бутылки поставили рядом, на пол.

— Пивник, может, ты нам споешь, — наконец разрешила Лялька.

— Давайте сначала выпьем.

В «зале» Миры Марковны было мало мебели и потому — хорошая акустика. Пели долго. Пели, пока не выпили все. Пели «наш» гимн. Пели сложенную в честь Романа величальную. Много раз звучал рефрен:

Ро-о-ман!

Наш князь, наш пан!

Наш любимый

И незаменимый

Без тебя мы

Как дети без мамы

Лишь в доме твоем

Мы счастье найдем

Пели «Била мене мати», «На горi той зелен клен» и «Боже, какими мы были наивными». Уже перестали ходить троллейбусы. Уже прошумело и утихло несколько ливней. Уже ветер разогнал облака и в бесчисленных лужах отразились падающие холодные сентябрьские звезды.

— Мне пора домой. Вы тут что, все с ума посходили?

— Ляля, сиди, ведь в последний же раз!

— Да ты что! У меня дома муж! — Во втором часу ночи Лялька всегда вспоминала, что у нее дома муж. Все засобирались.

— Ну, Роман, спасибо!

— Не забывай о нас.

Роман стоял на пороге комнаты, пока мы в прихожей надевали плащи и куртки, все время задевая огромное цинковое корыто, забытое тут бог знает кем и бог знает когда…

Наконец Пивень выдавил из себя слова, которые Роман ждал весь вечер:

— Мы придем к тебе и туда. Ты от нас не отвяжешься.

— Конечно, конечно, — дружно подхватили все. — Обязательно придем.

— Ой, эти ступеньки! Когда-нибудь я на них ноги сломаю! — как всегда, взвизгнула Лялечка.

— Уже не сломаешь. Если сейчас останешься целой, то больше уж не сломаешь.

Мы долго оглядывались на окна, горящие среди мокрых деревьев. Как всегда, они провожали нас, в то время как все иные окна, мимо которых мы шли на Львовскую площадь ловить такси, крепко спали.

Наутро Роман связывал в стопку «Топологию» Курнатовского и Милочкины «Вестники». Приехал грузовик. Пришел Фещенко помогать грузиться. Все прошло очень быстро. Даже не бросили прощальный взгляд на остающиеся стены. Машина быстро тронулась и через полчаса была уже на месте. Разгуливал ветер, вздымая песчаную пыль. Фещенко и Роман носили узлы и пакеты, грузчики таскали мебель. Лифт работал.

— Куда ставить горку? — спросил один из грузчиков растерянного Романа. — Куда ее ставить, я спрашиваю?

— Сюда, сюда, — быстро показал Фещенко, — а шкаф сюда.

Вскоре Роман и Фещенко остались вдвоем. Предметы мебели, уютные и даже изысканные в «особняке», выглядели несуразно и жалко в однокомнатной квартире улучшенной планировки. Минуту посидели молча. А потом Фещенко сказал, что ему нужно бежать, так как утром привезли очередную беременную из области, которая провалялась трое суток в подвале после драки с мужем.

— А вид из окна у тебя роскошный. — Фещенко на мгновение задержался возле балкона…

— Ну, как там устроился наш Роман? — Рижанский позвонил Фещенку. — Очень далеко?

— Ой, не говори. Дальше, чем твой Конотоп.

…Когда Роман по вечерам возвращался с работы, город в темноте было не разглядеть. Зато в субботу и воскресенье он не отходил от окна, как будто ожидая какого-нибудь знака со стороны своих родных мест. Вон там, поблизости от звонниц Софии, возле Дома торговли еще стоят «его» стены.

Месяц прошел быстро. И настало 21 октября, настоящий день рождения Романа. Накануне он купил водки. Как всегда в этот день, ушел с работы пораньше. В пять расстелил скатерть, сел за стол и начал ждать. Конечно, это не Львовская площадь, сюда к пяти не успеешь. Было бы даже странно, если б кто появился прямо сейчас. Но в семь тоска, давно таившаяся в груди, властно заворочалась и заскреблась. Часы пробили гулко и торжественно. Как «там». В семь все уже бывали навеселе. А сейчас никак не могут собраться. Проклятые автобусы… А еще и от автобуса пешком через грязюку. Восемь. Нужно было кому-нибудь позвонить, договориться, что он встретит их на остановке. А как же им назад? Тут и такси не поймаешь. Выход один: ночевать у него. Кресло — раскладывается. На диване могут лечь двое. А то и трое. Он сам ляжет на полу. Бьет девять. Силуэт Правого берега темный и неясный. Но на крыше Дома торговли красный фонарик. Когда ходил мимо этого небоскреба, не замечал его. В подъезде хохот. Это они идут.

Ром-ман!

Наш князь, наш пан!

Нет, это не к нему. Хоть бы пришли сегодня. Вот придут, и сразу забудутся часы ожидания. Потом пусть уже больше не приходят. Но сегодня, сегодня пусть придут. Вон сколько водки он купил для них. Для них?

— Рома, в свой день рождения обязательно нужно выпить полные сто грамм. Как на фронте. Я как врач тебе говорю.

Роман открыл бутылку, налил полный стакан.

— Я на пять лет младше тебя и почему-то учу тебя жить. Объясняю на конкретном примере. Василь Сократович, будь демонстрационным материалом.

— Служу Советскому Союзу, — гавкнул Сократ.

— Так вот, объясняю. Сначала глубокий выдох. Теперь глубокий вдох. Хорошо. А теперь весь продукт как можно быстрее наливается в ротовую полость. Вот так. Теперь можно закусить, если хочешь.

Закуску всегда приносили они. Даже хлеб. Силуэт берега стал четче. И Софию осветили прожекторами. Это в честь его дня рождения. Десять. Все еще будет. Все придут, даже Милочка. И он больше не станет говорить: «у меня есть», выпьет со всеми. И сейчас, пока ждет их, выпьет еще. Вот так. За твое, Роман, здоровье. За твои сорок лет.

— Это расцвет для мужчины, — сказал бы Рижанский.

— Нет, это расцвет для женщины, а у мужчины, в этом возрасте, впереди — лучшая часть жизни, — сказала бы Лялька.

— Экзистенциональное равновесие бытия и небытия, — сказал бы Борисенко.

— Ви тич хау ту тич, — сказал бы Вася-Сократ.

За это стоит выпить. А может, они пошли туда? Забыли, что его там нет, что он уже здесь. Одиннадцать. Так оно, видно, и есть. Где им еще быть? Надо пойти их предупредить. Это же там, совсем близко, возле Софии, возле Дома торговли! А тут еще какой-то металлический заборчик.

Разбившегося Романа нашли уже утром. Вызвали «скорую» и милицию. Установить личность и определить, из какой квартиры погибший, было нетрудно. Как и то, что на момент гибели он был пьян. У Романа на работе весьма удивились, что тихий бухгалтер, всегда отказывавшийся от выпивок с сослуживцами, выпал из балкона, будучи в нетрезвом состоянии. И чего было ему напиваться — непонятно. Наконец-то получил хорошую квартиру, где мог жить по-человечески. Сколько же намучился без удобств! Недавно подарили ему на новоселье полочку для ванной. А теперь вот — собирай деньги на похороны…

Жена Парижанского вернулась из Конотопа. Но роковая архитекторша не исчезала из его жизни. Уже несколько раз они ходили кругами под художественным институтом, но разве это нормально для взрослых людей? И Рижанский решил обратиться к Роману, попросить на пару часов ключи от его новой квартиры. Ходит же туда хоть какой-нибудь автобус? Поколебавшись немного, позвонил тому на работу, и ошеломленному графу рассказали, что случилось. С подробностями про лужу крови возле затылка и открытые глаза. Кремация уже состоялась. Сослуживцы проводили Романа в последний путь. Вчера, именно вчера, уже можно было забрать урну с прахом.

…В НИИ проблем городского цветоводства проводился месячник дисциплины труда, и Лялька, Фещенко и Рижанский не смогли пройти в комнату к Борисенко, как это они делали обычно: на время месячника ввели систему пропусков. Борисенко вышел в вестибюль к вывеске «Расцветай, наш город».

— Нужно захоронить прах рядом с его мамой.

— Да она же похоронена в Тернополе. Помнишь, Роман возил урну туда, где и отец?..

— Не помню. Помню только сорок дней по Романовой маме.

— Что совпали с рождением дочки Пивня.

— А что же, дочке Пивня надо было не рожаться?

— Я не про Пивня, я про Романа. Так неужели в тот колумбарий?

— Нет, нужно ехать в Тернополь. Непременно!

— Приехали! А кто знает, где там могила Романовых родителей?

— Найдем!

— Как? Я тебя реально спрашиваю, как?

— Но если не Тернополь, то куда? В Киеве у него никого нет.

— Кроме нас.

— Но мы еще здесь.

— Пока что.

— Я могу положить его к моей бабусе на Байковое! Моя бабушка Шутько, а он Шутюк.

— А правда, можно…

— При чем тут твоя бабуся?

— Это твоя бабуся ни при чем, а моя — при чем!

Споры прекратил философ Борисенко:

— Я недавно был там. Дом еще стоит. Крышу сломали, но стены пока есть. Нужно захоронить урну там.

— Но ведь тогда нигде не будет надписи с его именем. Разве так можно?

— Наши мертвые живы, пока живы те, кто помнит их голос и манеру говорить. А потом начинается абстрактная память, она — для знаменитых имен. Нашим же именам табличка не поможет…

— Но у нас эти надписи все-таки, надеюсь, будут.

— Надейся. А пока клади Романа в колумбарий.

Дискуссия могла пойти по новому кругу. Снова вспомнили Тернополь, могилу Лялиной бабушки.

— Ладно. Стены так стены. Только шнапс-фабрик рано или поздно начнет строительство. Урну выкинут. Нужно ее разбить, развеять его прах среди стен. Тогда он навсегда останется там.

Сорок дней по Роману выпали уже на декабрь. Пришли все, даже Милочка. Фещенко уверенно нес урну. Лялька опиралась на руку Пивня, Милочка изо всех сил старалась не смотреть на Рижанского.

Бывшая Романова «усадьба» была огорожена забором с буквами КЛВЗ, но, как это всегда бывает, дырки в заборе имелись. Стены действительно еще стояли. Среди них бродили ленивые галки и вороны. Медленно летел первый снег. Настроение было патетическое.

Фещенко и Рижанский разбили керамическую урну, и черный прах посыпался на остатки пола квартиры, над которыми располагались когда-то Романовы «хоромы». Вверху стояло декабрьское серое небо, а немного ниже — «наши» стены. Вот голубые обои в «зале» Миры Марковны. А вот обрывки фиолетовых шпалер в комнате Романа.

Борисенко взял горсть праха, бросил в проломанное отверстие в полу. Чтобы дошло до земли. Вася-Сократ и Рижанский раздал всем по четвертушке водки. Лялька выдала по бутерброду с колбасой. Пивень грустно взял аккорд. Борисенко отряхнул руки и потянулся за своей бутылкой, уже открытой для него Фещенко.

— Между прочим, смерть Романа — это символ, только мы еще не видим его архетипа. Это апокалипсис…

— Да что ты, Борисенко, со своим акопалипсисом! Ты лучше скажи: ты хоть раз выносил из ведра? — зарыдала Лялька.

И все вспомнили то ведро, что ставилось в одной из пустых комнат, которым беззастенчиво, — с хохотом, с рассказыванием анекдотов — пользовались мы все, потому что уж очень не хотелось идти на двор в темноте по склизким, разбитым ступенькам.

— Спи спокойно, наш Роман, — всхлипнула Милочка. Ветер взметнул и понес черные порошинки нам в лицо, как будто не соглашаясь со словами про спокойный сон.

— А все-таки как же здесь было хорошо… черт побери! И в самом центре города… — вздохнул граф Конотопский-Парижанский.

— А поле когнитивности ослабло, — простонала Милочка. Душа Романа, которая в последний день своего пребывания на земле была, без сомнения, где-то здесь, а не среди песчаных ветров и бетона, могла возрадоваться. Компания собралась еще раз. В память о Романе велись философские разговоры, грустила гитара, лилась водка…

«Нема раю…»[1]

ПОВЕСТЬ

…Но полноту бытия давали только деньги. Да, да, деньги, грубые деньги. Ни розовый свет, ни фиалковые сумерки, ни случайно услышанная прекрасная музыка. А деньги, деньги, пятерки и десятки, двадцатки и пятидесятки. Тот кретин, который сказал, что «не в деньгах счастье», сам, видимо, имел их достаточно. А в чем же оно, счастье? Ах да, в общении! Та що вы говорите? Сидеть с такой же, как ты, голодной подругой за чашечкой жидкого кофе и обговаривать новинки философской литературы! Наконец-то переведено полное собрание сочинений Гадамера! Посидел бы этот разумник без денег хотя бы неделю! Только с деньгами жизнь приобретает краски, запахи, вкус. И все равно, что деньги закончатся через три дня и все вернется на круги своя. Хотя бы сегодня, когда выплатили зарплату, ты человек, а не животное, которое давно не кормили. Появилось то дополнительное измерение жизни, которое дает возможность выбора. Можно купить кило сосисок, а можно — полкило шинки. Можно сделать широкий жест, купив два билета на спектакль гастролирующего театра и пригласить приятельницу, которой вообще никогда не платят. А еще нужно купить полкилограмма ливерки для котяры, который подрядился ходить на обед к соседям, у которых живет овчарка. «В благотворительную столовую», — шутит муж. «Вот бы и тебя где-нибудь кормили!» — думает тогда Гелена. И муж читает ее мысли. Она давно уже не спешит домой к голодному мужу на диване. Но без денег — все равно нужно идти домой, потому что больше — некуда. Сегодня же можно будет походить по магазинам, выбрать помаду и крем для лица. А потом зайти в приличную кофейную, заказать пятьдесят грамм и две хороших конфеты и, мечтательно потягивая янтарную жидкость, думать о жизни вообще, а не о том, как жить дальше.

Медленно падает снег, спокойный и розоватый. Он уже прикрыл наготу каменных кариатид. Вверху загорелось первое янтарное окошко. Знакомая улица, по которой хожено тысячу раз, снова стала далекой страной из детской книжки. Не хотелось нырять в сумрак накуренного кафе — прочь от этого снега, от смеси синей и розовой красок. Из уличного телефона-автомата Гелена набрала номер подруги, и лирику улицы вмиг разнес шквал оглушающих новостей… Оксана Краецкая выходит замуж. За бельгийца Рона. Ты что, ничего еще не знаешь? Эти никчемные законные жены только и держат в голове, как прокормить своих законных тунеядцев, ну и что же у вас сегодня на ужин? Творожная запеканка с изюмом по бабушкиному рецепту? А творог ты растираешь деревянной ложкой или перекручиваешь в мясорубке, чтоб драгоценный за это сделал тебе ненужного ребенка? А кто-то в это время лакомится мясом маренго — это тебе не…

— Послушай, Яна, про деревянную ложку я уже слыхала, но какое еще мясо маренго, что за поток сознания…

— Знаю я вас, преданных и любящих. Варите, парите, толчете деревянными ложками, крутите мясорубки, а свободных женщин тем временем угощают мясом маренго в лучших ресторанах Европы. Хотя, конечно, вина в Бельгии своего нет, если бы они не носились с экспортом, но во Франции, особенно в Провансе, да и в Перигоре…

— Яна, ты пьяна? Что ты городишь, какой Прованс, какой Перигор? Ты что — только оттуда?

— Это вы, законные жены, только и делаете, что перетираете домашний творог деревянными ложками…

— А свободные женщины едят мясо минегро…

— Ой, ой, кандидат наук… минегро! ма-рен-го! Ты где сейчас?..

И вот вместо прокуренной кофейной Гелена сидит у Яны на кухне. Значит, так… Оксана Краецкая… Сколько парней у нее было? А замуж не выходила.

— А может, не брали?

— Молчи, законная жена! Пойди перетри творог деревянной ложкой милому мужу для запеканки!

— Что ты привязалась к этой ложке? Я никогда не готовлю запеканку! Мы с Артемом не отягощаем себя бытом! И в рестораны ходили, когда были лучшие времена!

Деревянная ложка для перетирания домашнего творога для Яны является символом женского закрепощения. Когда-то Яна собиралась замуж за некоего Адрияна. И его мать озабоченно спросила будущую невестку, знает ли она, что творог для запеканки нужно перетирать деревянной ложкой, упаси боже, не металлической, а то у Адрияши может быть аллергия. Яна тогда ответила, что бьет мужчин по лбу той ложкой, какая оказывается под рукой, чем мгновенно разладила свой будущий брак. И не жалеет об этом. Ну что бы с этим браком было сейчас? Она достает кипу ярких фотографий, раскладывает их веером перед Геленой, но это еще не все, вот-вот Роже ей еще пришлет, а пока она собирает документы для оформления брака, ну и бюрократы эти французы! Одно хорошо, дочку Людоньку Яна родила вне брака, и поэтому не нужно брать разрешение на ее выезд от — прости Господи! — ее папашки, а вот у Нели Тимченко эта проблема есть.

— И Нелька тоже встречается с французом?

— Нет, у нее датчанин! Ты представляешь? Дания! Там вообще никто не был!

Гелена вспомнила недавний розовый снег на Ярославовом валу, когда знакомая улица стала похожей на иллюстрации к «Снежной королеве». Радостное возбуждение, возникшее в связи с получением денег, прошло. Охватила влекущая зависть к новым измерениям чужой жизни.

— И где вы понаходили этих иностранцев?

— Кто где.

— И у всех все так хорошо сложилось?

— У кого как. Среди них тоже много жлобов. А главное — скряг. Но все равно, девчонки мир увидели, опыт приобрели. Можно искать дальше! Нужно, чтоб мужчины у тебя были, но к ним не надо относиться серьезно, — выдает свое жизненное кредо Яна. — Ой, чем же мне тебя угостить — ты же после работы!

У безалаберной Яны не нашлось ничего путного поесть, а угощать подругу банальной колбасой и ординарным сыром — это себя не уважать. Вот только чай с бергамотом может подойти. От Яны Гелена уходит затемно. Мечтательный искристый снег превратился в фатальный снегопад. Он летит в лицо, нервно бьется вокруг редких фонарей. Идти трудно, так много снега под ногами, а домой не хочется.

Пятнадцатилетний сын звонил ей на работу, что идет на день рождения. Она разрешила ему взять из супницы в серванте последнюю десятку, потому что сегодня вечером будет что положить туда вновь. Гелена проверила, на месте ли во внутреннем кармане деньги. Столько стоят духи, которые Роже подарил Яне после того, как они впервые… Артем тоже приносил раньше Гелене «Фиджи». Как обесценились некоторые вещи с тех пор, когда, после занятий на первых городских курсах иностранных языков, Гелену встречал не сомнительный кавалер, а уже законный муж. Тогда девочки завидовали молодой жене, молодой маме чудесного малыша, с которым по очереди сидели обе бабушки, пока родители учились в университете, на курсах, в аспирантуре… А теперь бабушки отказались от банально непочтительного внука с культовым для его среды плейером в ушах. Мать же Артема вообще вышла замуж за своего соседа, забрала его к себе, а свободную квартиру сдает посуточно разным сволочам. Когда Гелена, бывает, видится со свекровью, та ругает чужого, невыносимого и никчемного Матвеевича. Чтобы невестка оценила, на какую жертву пошла мать, чтобы хоть изредка подбрасывать сыну немного денег, лишь бы гонористая Гелена не выгнала к бесу уже три года как безработного Артема.

В ночном магазине Гелена купила кило сосисок и полкило ли верки для кота. А потом махнула рукой — один раз живем! — и взяла банку испанских оливок, датских мидий и бутылку французского вина. Хлеб дома должен еще быть. Впрочем, когда нет другой еды, его поедают тоннами. Так что купила и длинный багет, и заграничный кекс в целлофане. А еще — бутылочку соуса, виски и банку сладкой кукурузы. Один раз живем!

Муж, со своей койки, смущенно смотрит, как жена накрывает на стол. Гелена знает: он думает, дадут ли ему. Когда видит, что жена поставила на стол две тарелки, осторожно замечает:

— Сын на дне рождения, вернется сытый.

— Я знаю.

— Тебе чем-нибудь помочь?

— Принеси свечки, они на пианино.

Муж, пряча в сумраке счастливое лицо, выковыривает из подсвечника огарки, ставит и зажигает новые свечи. Сколько раз Гелена садилась ужинать только с сыном, беззаботно бросив:

— Папа весь день дома, он уже давно поел.

А сегодня она, хоть и вернулась поздно, решила накормить и его. Ого, вино! Еще и заморское!

— Ну а пробку ты сама не вытащишь, тут уж позволь мне! За что пьем?

— Не знаю…

— За твою зарплату?

— Это тривиально. За нашу давнюю молодость.

— Мы и сейчас молодые…

Артем продолжает разливать вино. Это их свадебные бокалы. Тогда, больше пятнадцати лет назад, разве они думали, что дойдут до такой жизни? Уже и забыли, когда в последний раз вместе садились за стол. Забыли и когда вместе ложились в постель. Они не ссорились, не ругались, просто однажды ночью, когда безработный муж обнял ее, Гелена раздраженно отрезала, что ей завтра на работу, она устала! Артем среди ночи перебрался на кушетку, где спал их сын до того, как перешел на диван в гостиную. И на следующую ночь Артем постелил себе на подростковой кушетке. С тех пор ему ни разу не намекнули, что он может вернуться. Но сегодняшний вечер плыл вне времени. Горят свечи, в хрустальных бокалах красное вино! Когда-то они были в Тбилиси, пили такой же необыкновенный напиток в ресторане «Дарьял» на проспекте Шота Руставели. Теперь, говорят, в Тбилиси холодно, нет электричества, нет воды и сам проспект полуразрушен. Что-то сейчас в том маленьком ресторане, где на стенах висели копии картин Пиросмани? Свечи оплывают, за окном снег. Звонит телефон, он берет трубку:

— Передай маме, что я выхожу, но мне еще полтора часа ехать.

Сын напомнил про его «второсортный» статус: «передай маме»… Он передает. Гелена улыбается.

— Ну что ж, мы успеем спокойно допить вино.

Свечи горят, догорают, их пламя вытягивается и дрожит. Снег, нападавший на подоконник снаружи, закрыл треть оконного стекла. Когда энное количество лет тому назад у них с Артемом все шло к этому впервые, он не был таким нерешительным… Его руки легли на плечи жены, лицом он зарылся в ее чудесные волосы. Все женщины мечтают о таких волосах. Сидят в парикмахерских, накручивают, травят их химикатами. Но все равно таких кудрей не получается. А у Гелены — свои, от природы. И божественный пепельный цвет, скрывающий первую седину. Сто лет они не целовались. Это все вино из долины Роны — или из долины Луары… Какой благородный хмель от дорогих вин! Скажи Гелена сейчас, что она устала, что ей завтра на работу, а он может себе лежать с утра до вечера, и Артем мгновенно отпустит ее. Но живем один раз — да, один!.. О, Господи, как она по нему истосковалась! Только взрослые люди знают что-то такое, чего не могут знать самые пылкие юные любовники. У Гелены с Артемом долгая память любви, их объединяет очень и очень многое. Солнечные дни были у них не только в юности. Когда начались перемены и все полетело в тартарары, Артему повезло устроиться в экспедиционную партию, работавшую в России, он уезжал надолго, но всегда возвращался с деньгами. Все вокруг копейки считали, а они жили более-менее, потому что хорошие профессионалы всегда выживают. А потом всех нероссиян из экспедиции выгнали, — у вас независимость, так, мол, и сидите себе сами. Артем пришел тогда домой чернее тучи. И что она могла сказать ему? В тот вечер за окном так же шел снег, как и сейчас. А сын, еще не лохматый, еще с детским голосом и без затычек в ушах, сидел над уроками в гостиной. Гелена с Артемом обнялись тогда крепко, как никогда. И дрожь их объятий говорила, что все беды мира можно одолеть, если Мужчина и Женщина вместе.

Свечи из гостиной осторожно плывут в спальную. Объятия становятся значительными и трагическими. Когда-то их супружеская любовь была игривой и задорной, и, казалось, так будет всегда. «Сие есть блуд!» — в соответствующий момент Артем строил из себя пуританина, и они хохотали, прикрывая друг другу рты ладонями, чтоб не проснулся сын в детской кроватке, которую потом сменила подростковая кушетка. Одна свеча догорела. А другая еще горит, хотя зажигали их одновременно. Все происходит так хорошо и так горько. «Словно в последний раз!» Нет, нет, нет, не в последний, не в последний! Никогда не бывает в последний!.. Гаснет и вторая свеча. В окно заглядывает яркий фонарь, окруженный туманными снегами. Считается, что в такие минуты обо всем забываешь. Нет, наоборот, — все схватываешь острее. И запоминаешь навек. И снег, что мечется за окном. И дым, что завис над подсвечником. И слезы на запавших щеках мужа. Он, бывало, неделями не брился. А сегодня — лицо выглядит как прежде… Только похудел. Выпирают плечевые кости. Снег идет… И где этот сын, уже бы должен быть дома… Впрочем, хорошо, что сейчас его нет. Пусть придет через пятнадцать минут. А снега мечутся, и дым над подсвечником стоит, и слова любви такие надрывные… Да, это любовь, любовь…

Почему утром просыпаешься так медленно, а среди ночи — так внезапно? Гелена села на кровати, стала искать халат.

— Боже мой, где он?

— Он вернулся в одиннадцать и уже давно спит. Успокойся, все хорошо.

— Что хорошо? Господи, что на этом свете хорошо?

— Сын вернулся в одиннадцать. Лег спать. Привел кота. Я дал ему сосиску. Он съел и тоже спит. И ты спи.

— Заснешь тут с вами! Он поставил обувь сушиться? В чем он пойдет завтра в школу?

— Сейчас проверю. Лежи.

— А где кот? Надеюсь, не у него в постели?

Муж встал. Пошел в смежную комнату. Кот обиженно замявкал, — очевидно, его все-таки вытащили из теплой постели. Артем вернулся в спальную.

— А бутылка от вина осталась на столе?

— Сейчас пойду уберу.

— Поздно. Какой смысл убирать ее теперь?

Артем снова вышел в соседнюю комнату, потом вернулся к своей подростковой кушетке, где белела смятая постель.

И снова обрыдлая утренняя суета. Гелена и сын собирались на работу, в школу. Артем, как всегда, тоже пришел в кухню, чтобы своим утренним сном не усугублять свою же никчемность. Нужно будет, когда они уйдут, пойти к маме, взять у нее немного денег. Он в который раз пытается сделать сыну бутерброд в школу и в который раз ему дают понять, что он этого не умеет, лучше б и не лез.

Они ушли, оставив грязную посуду и незастланные кровати, а он, как всегда, в доме не убирался. Потому что знал: только начнешь хозяйничать — это уже будет навсегда. А он еще надеялся найти себе достойное место на этом свете. Какое? Конкретика убивает чувство достоинства. Работать по специальности? По какой специальности? Он более десяти лет ездил по экспедициям, не боялся трудностей, спал в палатках, таскал на себе рюкзаки, полные камней и проб грунта. Теперь в этой сфере — кризис. Все это никому сегодня не нужно. Надо срочно менять профессию. Раньше они с Геленой об этом хоть разговаривали:

— Ты хочешь, чтоб я пошел в торговлю (наибанальнейший и самый распространенный сюжет)? В индустрию развлечений (Артем пописывал стихи, сочинял к ним музыку)? В политику (которая считалась наиужаснейшей проституцией и глубочайшим падением)? — спрашивал он Гелену, когда жена, тактично дав ему месяц на реабилитацию после стресса от увольнения, начала потихоньку намекать, что стоило бы заняться поисками работы.

— Ты, как я вижу, никуда не хочешь идти, тебе понравилось дома, — раздраженно говорила Гелена, собираясь на работу.

А потом на эту тему они уже не говорили. Гелена бралась за все работы, где платили — разве Артем отказался бы, если б ему что-нибудь предложили?! Сын рос, у него ломался голос, падала успеваемость, появлялись новые друзья и подруги. Все трое обитателей маленькой квартирки на последнем этаже старого дома в центре города равномерно удалялись друг от друга в разных направлениях. Жена и сын бывали дома все меньше и меньше. А Артем постоянно сидел в четырех стенах. Он мог часами стоять возле окна, тупо наблюдая чужую жизнь в окнах на противоположной стороне улицы. Думал, что становится похожим на старого деда в окне напротив — сколько раз он видел, как тот человек второпях ест на подоконнике, поставив возле себя лампу, отгородившись плотной шторой от тех, кто с ним живет, и голодный Артем завидовал старику: тебе, дед, хоть есть дают…

А когда Артем ходил к матери за продуктами, то всегда вглядывался в глаза прохожих и был уверен, что практически все, кого он встречал по дороге, такие же неприкаянные, как и он. Он видел глаза тех, кто раздает на улице рекламные проспекты. Видел тех, кто ходил по улицам с рекламными плакатами на спине и груди, призывая подключаться к наиновейшей сети мобильной связи или дорого продавать золото и платину. Видел людей с гитарами, что пели в подземных переходах — между прочим, он бы тоже так мог. Посадить на плечо кота, положить перед собой шапку и затянуть:

Подайте, люди, мы давно не ели,

Мы гордость потеряли от тоски.

Подайте, люди, ибо в самом деле,

Для нас настали черные деньки.

Он смотрел на бабушек, которые следили за теми, кто беззаботно пил пиво на лавочках в скверах, чтоб вовремя схватить пустую бутылку и бросить в свою сумку. Смотрел, как женщины из окрестных сел — среди них случались неожиданно молодые и красивые — продавали мясо или творог прямо на улице, а потом наспех собирали свои кошелки, быстро убегали от милиции, чтоб встать со своим товаром в другое место — шагах в двадцати от предыдущего, а он глотал слюну, готовый есть их мясо прямо сырым. И снова, и снова смотрел на нищих, как они протягивали жестянки из-под консервов и просили: «Подайте, люди добрые, подайте!» А он ходит по улицам голодный, но не пристраивается к этим попрошайкам, не собирает бутылки, не перепродает носки, купив их оптом, чтоб получить по пятьдесят копеек «навара» с каждой пары. Не раздает рекламные листочки, которые люди тут же выкидывают не читая. Наверное, он еще не дошел до глубины житейской пропасти или же ему, в отличие от этих людей, не хватает настоящего жизненного мужества, когда сам себе говоришь: нужно хоть как-то, но — жить?..

Он возвращался домой с пустыми руками, с камнем на сердце. В начале его безработного существования Гелена оставляла в холодильнике мясо и овощи, из которых можно было сварить суп. Но он никогда не вставал к плите — это был бы крест, на котором его распнут. Потом и Гелена перестала куховарничать, они с сыном ели продукты быстрого приготовления. Но никогда они не ели то, что он приносил от своей матери, косвенно намекая, что это, мол, — его. «Эта банка занимает половину холодильника! Когда уже ее отсюда уберут?» Артем доедал и относил грязную банку назад к матери. Три зимы и три лета прошли в таком молчаливом режиме! И неизвестно, предвидятся ли перемены — к лучшему, к худшему ли, — впрочем, куда уж к худшему! Хотя — всегда есть куда. Например, можно умереть…

Когда я сажусь в лифт в чужом высотном доме

Еду на последний этаж

Поднимаюсь вверх по каким-то грязным ступенькам

Нахожу дверь, ведущую на чердак

А потом ту, что ведет на крышу

Когда встаю на край плоской крыши

И тихо смотрю вниз

На необычный ракурс знакомых кварталов

Опершись на невысокую ограду

То не переступаю ее

Только лишь потому что тебе станет очень муторно

Когда тебя позовут забрать мое разбитое тело

А у тебя в жизни и так достаточно проблем

Артем был прав, у Гелены и без того проблем хватало. Она работала в организации, занимающейся экологией, на которую, случалось, подбрасывали денег. Преподавала валеологию в коммерческом учебном заведении. А также, поскольку хорошо знала английский, переводила тексты на тему охраны окружающей среды. Денег все равно не хватало. К тому же платили нерегулярно, заказчики ей немало задолжали. Но иногда все-таки платили, и тогда наставали короткие, но бурные периоды жизненного подъема, когда казалось: вот-вот все будет хорошо.

После снегопада транспорт ходит плохо, Гелена опаздывает на свою лекцию, но все равно сохраняет счастливое спокойствие уверенной в себе женщины. Во-первых, вчера заплатили. Несколько дней можно жить спокойно. А потом, даст Бог, заплатят еще. Во-вторых, Гелена ощущает неимоверный прилив энергии от того, что произошло вчера у них с Артемом. Нужно будет почаще кормить его ужином, а потом брать к себе в кровать. Собственно говоря, это их общая кровать. И вообще, он ее законный муж. Сам Бог велел делить с ним ложе. В конце концов, если он опять осточертеет, она его вновь отправит в отставку — подумаешь, горе!

Безсобытийный период жизни закончился. Тот ночной снегопад повлек за собой лавину событий, преимущественно радостных. Заплатили за лекции. Дали аванс за перевод книги «Философия окружающего: антропологический аспект». Плюс одна организация согласилась оплатить ей поездку на месячную евростажировку в университете города Льеж, где была одна из лучших кафедр в Европе по гуманитарным проблемам окружающей среды. Так что надо как-то дожить до весны, а там будет и совсем все хорошо.

— Если ты не найдешь там себе мужика, то будешь последней дурехой, — сказала Гелене Яна. — Можешь подобрать пять-шесть козлов из того региона из списка брачных объявлений, разослать им письма — можно один и тот же текст, только имена менять — а потом назначить встречу уже там.

Но у Гелены не было времени на брачные каталоги. К далеким берегам тянет тогда, когда на родных становится совсем невмоготу. А тут начался подъем. Отовсюду сыпались деньги за давние работы, и, казалось, так будет всегда. Иллюзия полноты бытия делала ее стройнее, улучшала цвет лица. Она постоянно слышала комплименты:

— Пани Гелена! Вы прекрасно выглядите!

Снег уже таял, сквозь грязюку пробивается неприлично запашистая весна. Дома вечером, после изматывающего дня, ее встречает Артем. Снимает с нее пальто, снимает сапоги, шепчет: «Будешь сразу ужинать или немного отдохнешь?» Жаль даже, что нельзя взять его с собой в Льеж.

Они прощались и страстно, и щемяще, и радостно, как в те времена, когда Артем ездил в свои экспедиции. Если бы не частые разлуки — не сберегли бы они так надолго свою любовь. И сейчас все будет, как раньше. Просто так сложилась жизнь, что теперь едет Гелена. Через месяц она вернется, а он будет ждать ее, сладко вспоминая каждое слово и каждое прикосновение в их последнюю ночь перед разлукой.

А Яна все-таки позвонила накануне отъезда:

— Счастливого пути, Гелена! Желаю хороших впечатлений и новых встреч! — Яна сделала особое ударение на «новых встречах».

Когда в ресторане на приеме в честь иностранных специалистов по проблемам экологии голова аж кружилась от разнообразия предлагавшихся блюд и дорогих напитков, Гелена чувствовала гордость, что за это платит не какой-то мелкий буржуа, имеющий половые проблемы, которые он надеется решить с помощью Восточной Европы, а международная научная организация. Вина, шампанское, коньяк, виски смешивались в невероятных пропорциях, но это были высококачественные напитки, от которых наутро ничего не болит. Их поселили в отеле недалеко от Сен-Круа, и, вернувшись к себе, Гелена долго слышала хохот своих коллег в коридоре и торжественное молчание старинного города, где лишь изредка раздавался удар колокола.

Шла первая неделя ее здесь пребывания. Суетная киевская жизнь каким-то образом отошла в ирреальные, потусторонние сферы. Казалось, она испокон веков живет в этом городе, в состоянии светлого и необременительного одиночества. Утром встает рано, пешком идет на работу, а вечером — обратно, по дороге заходя в супермаркет, и, блуждая по огромному залу, выбирает себе что-нибудь на ужин. После ужина стоит возле окна, невольно посматривая в чужие окна на противоположной стороне узкой улочки. Прямо перед окнами ее номера — мансарда, где в окошках нет занавесок. И Гелена видит, как абсолютно седая женщина что-то медленно ест, а потом долго сидит возле неубранного стола, очевидно, не имея сил вымыть свою тарелку и чашку. Гелене казалось, что она знает эту женщину очень давно.

Наступил уикэнд. Организаторы не озаботились тем, как именно проводить стажерам выходные дни, и каждый сам решал, чем ему заняться. Уставшая от киевской суеты, Гелена не стремилась к новым знакомствам. Первый день она одна бродила по старинному городку с туристическим путеводителем в руках, а в воскресенье, устав от хождений по умопомрачительно красивым, но довольно однообразным улочкам в готическом стиле, долго сидела в маленькой кофейне, лениво листая все тот же путеводитель, зная уже все про славных уроженцев славного города Льежа, название которого, оказывается, на фламандском звучит как Льойк.

Кофе был очень хороший, ароматный и крепкий, но после второй чашечки пить его уже не хотелось. Во рту было горько, и Гелена остро ощутила, что ей тоскливо, что здесь, в этой кофейне, в этом спокойном городе, где время остановилось, она напрасно тратит свою жизнь. Кроме нее в кофейне был еще только один посетитель. Он читал газету, потягивая пиво «Августин» из бокала на ножке — специального бокала именно для этого пива. От сознания того, что этот человек смотрит на ее ноги, чувство зряшности жизни усилилось и стало невыносимым. Гелена заплатила за кофе и вышла из кофейни. Она поняла: тот человек заметил, что она разговаривала с официантом по-английски. Когда Гелена медленно пошла по узенькой улочке по направлению к Сен-Ламбер, то услышала, как у нее за спиной хлопнула дверь кофейни.

На следующий день, в понедельник, Гелена все время думала, что надо бы познакомиться с другими стажерами, чтобы не быть такой одинокой в следующие выходные. За обедом подсела к белоруске Асе. Завела с ней разговор ни про что и узнала, что та ездила на выходные аж в Брюгге, ведь когда еще случится побывать в этой стране? А в конце рабочего дня к Гелене подошел доктор Мартин Керт, человек, с которым они работали и который еще в первый день знакомства просил называть его просто Мартом.

Март поинтересовался, не скучала ли Гелена в выходные дни. А потом спросил у нее разрешения представить ей пана Антониуса ван Ремера — владельца магазина антикварной посуды, расположенного недалеко от Сен-Мартина. Этот магазин на протяжении семи поколений принадлежит семейству ван Ремер, а сам Антониус — чрезвычайно порядочный и уважаемый человек — Март протянул руку в сторону мужчины с лысиной и животиком, тот галантно поклонился Гелене. Она узнала в нем человека, который вчера пил пиво «Августин», наблюдая за ней из-за газеты.

Невзирая на брюшко и лысину, Антониус ван Ремер оказался на удивление приятной и даже привлекательной особой. Он сказал, что очень любит свой родной город и хочет, чтоб приезжие полюбили его с такой же нежностью, как он, потому что Льойк лучше Парижа, лучше Антверпена, лучше даже чем Брюгге. Все предки Антониуса ван Ремера по мужской линии были уроженцами Льойка, а все женщины — привозными (everything what comes from far is good). Только у него, Антониуса, жизнь не сложилась, потому что он, нарушив традицию, женился на своей соседке, промучился двадцать пять лет и в конце концов развелся. Но до сих пор верит в счастливое будущее для себя и своего города — с этими словами Антониус ван Ремер вытащил вдвое более толстый, чем был у Гелены, путеводитель и протянул ей.

— Здесь представлены гораздо более точные планы отдельных районов, а также содержится намного больше познавательной информации. Вы узнаете, что в Льеже родились не только Сезар Франк и Андре-Модест Гретри, но и Жорж Сименон. А неподалеку, в селении Эрстал, живет всемирно известный художник и целитель Рене Тевиссен, у которого установлена связь с космосом, он лечит абсолютно все болезни. Лечит даже тех, кто в него не верит, и тоже вылечивает.

Гелена и Антониус ужинали вместе. Антониус предложил взять пива, и когда Гелена сказала, что вообще пиво не любит, Антониус возразил: это, мол, потому, что она не пробовала здешнего. Тут есть такие сорта пива, за которые платят неимоверные деньги, как и за отборные вина. Есть специальное пиво под рыбу, под птицу, под свинину, под дичь. Он с радостью будет каждый вечер угощать ее чем-нибудь новым. Также новый знакомый настоятельно заверил, что это ни к чему ее, Гелену, не обяжет. Он совершенно бескорыстно хочет сделать приятное гостье его города, которая к тому же такая умная и образованная. Однако ее семейным положением поинтересовался.

— У меня есть сын, — ответила Гелена, подумав, что в данный момент ее сын где-то валандается, а его отца это не беспокоит и он пишет свои стихи.

Антониус ответил, что у него есть две дочери и четыре внучки — Рея, Солана, Марианна и Офелия. Но он еще раз сможет стать отцом и успеет ребенка вырастить. Антониус не спросил, куда ее везти, он знал, где Гелена живет, потому что вчера, оставив свое авто, ходил за ней, завороженный ее походкой и пышными пепельными волосами. А по понедельникам его магазин открывается позднее, и он с самого утра сидел в своем автомобиле вот тут, смотрел на двери отеля. Когда увидел ее, тихонько двинулся за ней. Потом она пошла по узеньким улочкам, где нельзя ехать, и он, оставив свое авто, пошел следом и узнал, куда и с какой целью эта пани приехала в Льойк.

Откровенность этого человека средних лет с большой лысиной и большими синими глазами зачаровывала и удивляла. Это были абсолютно новые, не переживавшиеся ранее ощущения, абсолютно незнакомый жизненный путь, по которому хотелось пойти дальше. Оставшись одна в комнате отеля, Гелена листала страницы нового туристического путеводителя и не могла вчитаться ни в одно предложение, хотя книга была даже не на английском, а на русском. Буквы разбегались, иллюстрации расплывались, сердце колотилось от того, как он, прощаясь, сжал ее руку и как попросил разрешения увидеть ее еще раз.

На следующий вечер они встретились снова и был нежный намек: не могли бы, мол, они познакомиться ближе, не каждый же день случаются такие невероятные встречи…

Антониус был фантастическим любовником. А банальная внешность обыкновенного престарелого буржуа с брюшком неимоверным образом делала его еще более привлекательным. Гелена нырнула в невыразимо сладкий любовный туман, которого, казалось, не знала даже в годы ранней юности, когда ей было девятнадцать лет и они с Артемом только-только стали любовниками.

«Тесное общение со вторым мужчиной дает очень много», — слышала Гелена от одной из своих коллег, которая вышла замуж второй раз и была поражена новым опытом. Антониус тоже был вторым мужчиной Гелены. Артема она встретила очень рано. Они рано поженились, а любовниками стали еще раньше. Гелена прежде многих своих ровесниц познала тайны любви и гордилась этим. Но вскоре их опыт сравнялся. А потом у подруг и знакомых начались неудачные браки, стали появляться новые мужья, новые друзья, любовники и спонсоры, и они стали опытнее, чем она со своим Артемом.

Гелена все время сравнивала своего мужа, который даже на дне глубокого жизненного кризиса оставался высоким стройным красавцем, и этого небольшого смешного толстячка. Но как он умеет обращаться с женщиной! Какое лицо у него становится при этом! Как он касается, как целует, какие слова говорит! Артем всегда был классным. Но есть ли слова, чтобы сказать, каким любовником оказался Тони! Особенно Гелену трогало, когда он шептал, что мечтает еще раз стать отцом. Гелена не могла не пожаловаться, что ее муж Артем не занимался сыном. Когда тот был маленьким, Артем воспринимал его не как дитя любви, а как тяжкую обузу, хоть и был героически готов разделять хлопоты о малыше вместе с женой. Когда сын был еще грудным и было необычайно тяжело, Артем сказал Гелене: «Перетерпим это время и больше не станем делать таких экспериментов. Нам обоим нужно жить!» А Тони страстно шептал, что поздние дети — это такое счастье, которое могут оценить только те, кто его познал. Если они с Геленой дойдут до женитьбы, он будет стоять на коленях и целовать ей ножки, чтоб она родила ему ребенка. О, как сладко они будут его делать! Так, что им позавидуют боги любви всех религий! Редкие волосы на голове Тони становились дыбом, напоминая рожки, и Гелене казалось, будто у нее любовь с античным сатиром.

А пока Тони хочет знакомиться с ней все ближе и ближе. Он непременно приедет в Киев познакомиться с ее сыном — а вдруг он сможет найти с ним контакт? И Гелена ужасалась, не ведет ли она слишком рискованную игру, которая может окончиться неведомо чем?!

Днем, сидя на лекциях и участвуя в обсуждениях, она сладко вспоминала ночи с Тони и с тревогой думала о недалеком будущем, делая вид, что слушает, как сотрудница всемирной экологической организации, старательно выговаривая английские слова, рассказывает о системах очистных сооружений в общественных парках. Гелена перебирала в уме возможные ужасы, которыми может закончиться их фатальный роман с Тони: Артем убьет их обоих, когда льежский гость приедет в Киев. Или убьет себя. Или, наоборот, руки на себя наложит Тони, когда узнает, что прекрасная незнакомка со стройными ногами и пепельными волосами оказывается замужем за киевским безработным, который, преодолевая суицидальные состояния, ест из банок супы, не доеденные мужем его мамы, и, сидя дома, пишет щемящие стихи, оставляя их на видном месте, чтоб любимая жена читала их после тяжелого рабочего дня.

Если бы она не позволила событиям развиваться в том направлении, как это произошло, а проявила твердость духа и выпроводила Артема к матери, проблем бы не было. А то держала про «черный день», думала, вдруг понадобится, а вернее, ничего не думала. Просто было очень много работы. Не хватало времени разобраться с тем, что валяется в доме. Стоит, к примеру, в углу целый мешок одежды и обуви — сын из всего этого повырастал, и нет времени разобрать и отдать кому-нибудь, кому бы пригодилось, — вот и стоит, занимает место…

И снова наплывали дурманящие весенние вечера, и Тони встречал ее у выхода, и они ехали куда-нибудь ужинать, а затем к нему. Гелена ходила по комнатам на втором этаже над магазином и рассматривала портреты на стенах и удивительные книги на полках, и Тони снимал с полок фолианты в кожаных переплетах — французские и фламандские старинные книги, листал перед Геленой пожелтевшие страницы, между которыми иногда встречались засушенные поблекшие цветы с неожиданно пьянящим запахом. Новых книг в этом доме не было. Зачем они? Навряд ли какую из новых захотят открыть через триста лет. Эти же книги, если мир не рухнет, и тогда будут привлекать еще не родившихся сегодня читателей. Из библиотеки они переходили в спальню, и в интервалах между поцелуями он говорил ей, что давно мечтал познакомиться с женщиной из Восточной Европы, потому что наилучшие женщины именно оттуда. Но хорошо, что не дал брачное объявление, дождался случая, когда женщина издалека сама приехала к нему.

Беззаботное время экологической евростажировки подходило к концу. Участникам выдали свидетельства, что они прослушали, изучили курс и отныне будут развивать в своих странах передовую экологическую культуру. Оставались только три дня экскурсий по стране для участников стажировки. Антониус договорился с Мартом Кертом, что сам организует для Гелены экскурсионное обслуживание и сам отвезет ее в аэропорт.

— Я буду тебе писать и звонить. Мы скоро увидимся, если только ты этого захочешь, когда вернешься домой, — шептал Тони, и Гелена каким-то невероятным образом чувствовала, что его, так же как и ее, что-то очень беспокоит. Может он ближе пообщался с Мартом Кертом, и тот посмотрел в ее анкету и сказал Тони, что она замужем? Но это же ни о чем не говорит! Случается, люди давно не живут вместе, но по каким-то причинам не оформили развод. Тем более что в нашей стране — попробуй не жить вместе, если большинству просто вообще негде жить. И супружеские отношения хочешь не хочешь, а периодически возобновляются, раз этот тип все время под боком…

Наступил ее предпоследний вечер в его доме. Они — на софе в гостиной. Он положил ей на колени свою голову, едва прикрытую остатками рыжеватых волос, осторожно ласкает косточки ее ног, чуть притрагиваясь, и она боится пошевелиться — так ей хорошо. Внизу раздается шум, это стучат во входную дверь. Кажется, ее хотят выломать. Он неохотно поднимается и выглядывает в окно, видит, кто там внизу стучит, и на его лице появляется апокалипсический ужас.

— Иди открой, — говорит она ему, и он спешит вниз, попросив ее оставаться здесь, наверху. Господи, кто же это испортил им ТАКИЕ минуты? Гелена припомнила, что в течение дня кто-то несколько раз звонил сюда, и Тони бросал трубку, объясняя ей, что это были ошибочные звонки. Встревоженная Гелена сбегает вниз и, замерев на ступеньках, видит, как Антониуса страстно обнимает молодая женщина, прижимаясь к его лицу то губами, то щекой. А Тони растерянно слегка похлопывает женщину по заду.

— My baby! My teddy-bear! — воркует гостья.

Заметив Гелену в пеньюаре, новоприбывшая сразу же наградила Тони звонкой пощечиной. Гелена шустро сбежала по ступенькам и сильно ударила ту по лицу.

— Why me, — весело расхохоталась гостья, — you would better… ой! Как его?.. be so kind…

Сомнений нет, она — соотечественница Гелены. Или гражданка какой-то из соседних северных стран. Той, что больше, или той, что меньше. Женщина молодая, не старше тридцати. Видная, хотя немного и вульгарная. По-английски говорит гораздо хуже, чем Гелена, но пристала к Антониусу и, помогая себе русскими фразами, провозглашает гневный монолог-допрос…

— Так вот как ты заканчиваешь дела по разводу и разделу имущества! Вешаешь лапшу на уши очередной? Думаешь, я не видела, сколько амурных писем лежит у тебя в секретере? Эта уже которая по счету? Пятнадцатая? Двадцать пятая? Аж разум отшибло, когда к тебе в руки пошли дешевые бабы с Востока!

— I can’t say it was cheap… — пролепетал Антониус.

— Старый развратник! — не успокаивалась гостья. — Одна баба за порог, а другая в дом! Вот пришлю к тебе твою полицию! Пусть тебя оштрафуют за аморальное поведение! Тоже мне средний класс! Уважаемый буржуа!

— Ты как здесь оказалась? — наконец опомнился Антониус.

— Ты не отвечал на письма, на телефонные звонки, — начала она драматически всхлипывать. — Я думала, что-то случилось! Ты болен или в тюрьме, нужно спасать! Русская баба всегда так думает! А ты, оказывается, открыт дома филиал антверпенского борделя! Сейчас приведу полисменов! Ты мне за это заплатишь!

— Сколько? — простонал Антониус.

Гелена побежала наверх, в спальню. Опрометью стянула с себя полупрозрачный пенюар с бантиками, надела то, что собиралась надеть в дорогу. Успела подумать, что это один из костюмов, которые Тони купил ей на пасхальной ярмарке. Но куда уж теперь сортировать или перепаковывать вещи…

Тем временем Тони вместе с гостьей тоже перешли наверх, в гостиную.

— У меня есть письма, в которых ты утверждаешь, что собираешься жениться на мне, как только разделишь имущество с бывшей женой! — разносилось по всему дому. — Заплати сейчас хотя бы тысячу, и я дам тебе расписку, что больше не стану тебя беспокоить!

— У меня нет наличных денег…

— Пойди в магазин, в кассу!

— Но это будет в местной валюте…

— Ничего.

Гелена вошла в гостиную с сумкой в руках. Тони тихо застонал и поволокся вниз.

Послышался звук, с каким открывалась дверь в магазин.

— Таня. — Гостья протянула Гелене руку. — Мне очень жаль, что все так получилось.

— Гелена. Мне тоже жаль.

— Ты откуда?

— Из Киева.

— В Киеве еще можно жить. А я из Бородулина. Мы едем туда на машине, можем и тебя взять.

— Вы на машине?

— Да! Брат ждет возле собора.

— У меня самолет послезавтра рано утром.

— Тебе он купил билет на самолет? Мне покупал только на автобус.

— Я здесь в командировке. На стажировке.

— Тогда понятно. Мы можем отвезти тебя в аэропорт. Там есть отель. Ты тоже возьми с него моральную компенсацию.

Антониус вернулся в гостиную, стараясь не смотреть на женщин. В руках у него были деньги.

— Это и все, что ты можешь дать? Я приехала за свой счет! Теперь мне нужно обратно! Да еще чем-то питаться в дороге! — заголосила Таня.

— У меня больше нет. Здесь намного больше, чем дорога в оба конца.

— Мне тоже нужны деньги, — твердо сказала Гелена, — я больше не хочу оставаться в твоем доме, а мне надо где-то перебыть до утра послезавтра. Если б не ты, я бы отправилась на экскурсию со своими…

Антониус обреченно кивнул. Взял ключи от сейфа, пошел в библиотеку.

— Пойдем пока что в спальню, проверим, не забыла ли ты какие-нибудь вещи, — велела Таня. — Вот, смотри, чтоб ты не думала, что я вру. — В спальне Таня выдвинула один из ящиков комода и достала огромную пачку писем с марками и штемпелями стран СНГ. — Глянь, какая разветвленная сеть!

Гелена вытащила наугад из одного конверта женскую фотографию, на обратной стороне которой была надпись: «Ту my baby». Куда она вляпалась? В какое болото?

— Проверь, взяла ли ты зубную щетку. Я свою прошлый раз забыла. И вот — вернулась…

Антониус ван Ремер сидел в гостиной, низко опустив голову. Когда женщины вошли, он протянул каждой из них по одинаковой пачке американских долларов. Таня пересчитала бумажки, Гелена спрятала не считая. Взяла сумку и направилась к выходу. Таня тоже не задержалась. На улице стоял теплый весенний вечер. Интересно, какая погода в Киеве?

Они немного прошли пешком и остановились возле старого «фольксвагена» с украинским номером.

— Витюша, операция сорвалась! У нашего зайчика гостила пани Гелена из Киева. Ее надо отвезти в аэропорт, а потом подумаем, что делать дальше.

— То есть здесь ничего не выходит?

— Я же тебе говорила, что он старый развратник!

— И что теперь?

— Ой, ну человека нужно отвезти в аэропорт. Она не виновата, что так получилось.

Витюша вытащил карту автомобильных дорог, сказал, что до аэропорта далеко. Уже поздно, а он гнал авто два дня почти без остановок, сейчас не доедет, нужно где-нибудь переночевать, но спать в машине втроем невозможно. Нужно искать отель на дороге. А они здесь ужасно дорогие. Даже те, что считаются дешевыми.

— Я заплачу за отель, — сказала Гелена, у которой были только что полученные деньги от Антониуса, а также — сэкономленные из стипендии стажера.

Быстро выехали из Льежа. Разве думала Гелена, что будет так бездарно прощаться с этим волшебным городом? Потом они долго ехали по ярко освещенной трассе — Антониус рассказывал, что автомобильные дороги его страны можно увидеть даже из космоса. Витюша ехал к так называемому «недорогому» отелю, где они с Таней однажды уже ночевали. Только бы там были свободные места!

Ехали молча. Молчание было напряженным и недобрым. Всем было не по себе. Наконец Таня, обернувшись к Гелене с переднего сиденья, сказала:

— Нам был нужен этот опыт…

— Извините, что я вас ударила.

— Да ладно… Я, в принципе, привыкла. Говори мне «ты», сколько можно «выкать»?

— Как ты с ним познакомилась?

— По объявлению. Я со многими знакомилась. У нас в Бородулине жизнь вообще невозможная. Но как-то жить нужно. Это тебе не Киев, где есть даже командировки в Европу.

— Даже в Америку.

— Ну вот, видишь. А у нас одна дорога, точнее, две. На базар или на трасу. Ну и третья — за границу. Но навсегда за границу я ехать не могу — у меня больная мать, и у Витюши очень больные родители.

— Так разве у вас с ним разные родители?

— Ну, если честно, он мне не совсем брат. Мы работаем с ним в паре уже два года. Надо же как-то жить! Даже в Бородулине!

— Как это — работаете в паре? Вы муж и жена? Так зачем тебе понадобился этот Ремер? — удивилась Гелена и тут же вспомнила, что она тоже замужем, но ей Ремер для чего-то понадобился.

— Не очень-то болтай, — прогудел Витюша.

— Мы еще не проехали поворот к отелю? — сменила тему Таня.

В отеле свободные места были, и они заняли двухместный номер. Витюша сказал, что поспит в машине, а девушки пусть спят в комнате.

— Вы, наверное, хотите вместе? — спросила Гелена.

— Нам сейчас не до траханья, — грубо ответил Витюша.

Таня достала продукты, которые они с Витюшей взяли в дорогу: сало, соленые огурцы, вяленую рыбу. Достала и бутылку водки. Гелене есть не хотелось. Она поужинала с Тони. Пить, тем более водку, тоже желания не было. Они лишь делала вид, будто пьет, чтобы не обижать своих странноватых спутников. После второй у них развязались языки. Они откровенно признались Гелене, что уже давно практикуют брачный евробизнес, а именно: Таня с помощью своей пикантной фотогеничной внешности знакомится с евроженихом, приезжает к нему в гости, проводит «разведку боем» и «рекогносцировку на местности», а затем они с Витюшей грабят буржуя. Муки совести и сомнения их не грызут — Гелена только что собственными глазами увидела моральный облик всех этих антониусов и Корнелиусов.

— Но ведь в этих странах хорошо работает полиция! Вас могут поймать!

— Да они же не заявляют в полицию! Знают, что слишком много придется про себя рассказывать!

Таня с Витюшей сказали, что до сих пор все у них было спокойно. Никто не связывает Витюшин «фольксваген» с хорошенькой Таней, которая по паспорту совсем не Татьяна, а Ирина. Единственное правило безопасности, которого она придерживается, это то, что со своими евродрузьями она Таня, а также никогда не ездит по их приглашениям, а берет туристическую визу.

— Работать так гораздо лучше, чем по бардакам, как наша с Витюшей школьная подруга Лена… Но работать нужно, потому что нужно жить.

— Да, нужно жить, — твердо сказал Витюша, а Таня-Ира положила голову ему на плечо.

Потом они выпили еще и рассказали, что непременно собираются достроить свой дом в Бородулине, потому что нет на земле лучшего места. И еще у них обязательно будет ребенок. Только надо подсобрать денег.

— Могли бы сейчас отхватить хороший кусок, если б не ты! — люто закричал на Гелену пьяный Витюша, хватаясь за нож, которым резал сало.

Ира-Таня схватила его за руку:

— Витюша, ты что, спятил?! Ты сам виноват! Нужно было ехать к нему, когда он меня ждал!

Гелена испуганно вскочила.

— Не бойся, — зашептала ей на ухо Ира-Таня, — он скоро заснет! И тебя грабить мы не будем, разве можно грабить своих? Я просто не хотела говорить Витюше про деньги, о которых ты знаешь, потому что он выбросит их на постройку забора вокруг хаты своей матери, а я, наоборот, хотела бы их отложить на наш дом…

— А когда Антониус ждал тебя? У вас была назначена встреча?

— Да, сначала мы договорились, что я приеду в мае. Во второй половине. А Витюша говорит: поедем сейчас! Потому что в мае у нас как раз пять лет свадьбы. Я и решила: приеду раньше, сделаю «деду» сюрпризик! Вот и сделала!

— А когда ты была у него до этого?

— Больше месяца назад, в начале марта.

Таня-Ира отвела пьяного мужа в машину, там его и уложила.

— Пусть бы тут спал, — сказала Гелена.

— Он привык. Дома иногда встает с койки среди ночи и бежит спать в машину. Он очень переутомляется. Работает как зверь. Иногда по сорок восемь часов за рулем. Вот и срывается. Все-таки он у меня настоящий мужчина, — с нежностью сказала о своем муже молодая женщина, — не то что некоторые, — впадают в депрессию от жизненных стрессов и ложатся на диван. Ты, наверное, знаешь таких!

Потушили свет и легли спать. Со стороны соседней койки вскоре послышался пьяноватый храп. Гелена попробовала проанализировать, что самое плохое в ее ситуации. Трезво разложила все по полочкам, как учил ее Артем, когда брал с собой в экспедиции. Вряд ли эти люди ограбят ее и оставят здесь. Она положила под подушку сумку с деньгами и документами. Она не пила, в отличие от своих новых знакомых, так что проснется, если вдруг полезут в ее сумку. Если же ее оставят здесь, в этом отеле, то у нее на всякий случай есть номер мобильника Марта Керта. Ну и телефон Антониуса ван Ремера тоже. Гелена заставила себя успокоиться и заснуть на несколько часов, как ее научил Артем. Впереди еще одна нелегкая ночь вне дома, нужно выспаться — неведомо, что еще приключится…

Но далее все происходило без экстрима. Встали рано, и выспавшийся Витюша пришел умыться в их номер спокойный и вежливый. Они позавтракали остатками вчерашнего сала. Гелена предложила своим спутникам угостить их кофе в кафе при отеле. Но Таня-Ира велела ей беречь ТЯЖКО ЗАРАБОТАННЫЕ ДЕНЬГИ и не тратить их на всякую ерунду. А сама вытащила кипятильник, банку растворимого кофе, банку с сахаром и пластиковые стаканы.

Витюша ухарски вел авто, наслаждаясь тем, что хорошо выспался, и тем, что на этих дорогах можно гнать со скоростью сто шестьдесят. А впереди проклятая Польша, где снова нужно будет переходить на девяносто. Таня-Ира тоже была в хорошем настроении, потому как, призналась она Гелене, удалось лишний раз не паскудиться с европейским средним классом. Когда у нас появится средний класс, то и у нас исчезнут всякие паскудства!

— Но вот у них же есть средний класс, и все равно… — возразила Гелена.

— У них это от переедания.

— У них от ПЕРЕедания, а у нас — от НЕДОедания.

— Нет рая на земле, но нет и на небе, — к месту процитировал великого Кобзаря Витюша за рулем.

Больше на общефилософские темы не разговаривали. Гелена молчала. А из тех реплик, которыми семейство с пятилетним стажем обменивалось между собой, Гелена поняла, что Витюша просто не может ехать домой с такой малой добычей. Нужно окупить дорожные издержки. Как только отвезут свою попутчицу в аэропорт, сразу же отправятся на новое дело. У Тани-Иры есть еще один потенциальный жених в одной из стран шенгенской зоны.

— Нам действительно был нужен этот опыт, — сказала Гелена, прощаясь с новыми друзьями, с которыми только что обменялась адресами и телефонами.

— Приезжайте к нам в Бородулин, — хором сказали оба, — если и есть где-то рай — так это у нас, в Бородулине, летом.

В аэропорту скучно и тоскливо, но спокойно и безопасно. Время идет бессовестно медленно, но все-таки идет. Наступила ночь. Гелена не пошла искать отель, дремлет в кожаном кресле в окружении транзитных пассажиров из стран Ближнего и Дальнего Востока. Она время от времени просыпается, чтоб удостовериться, что деньги и сумка с дорогими обновами на месте. А потом снова забывается сном, и неприятные мысли летят к ней сюда, в зал большого международного аэропорта. То она судорожно ждала Тони — почему он не приехал, он же знает, что ее рейс завтра утром. Он должен приехать и объяснить, что с этой бородулинской авантюристкой у него все давно кончено, и любит он только Гелену. А во время следующего забытья думала уже об Артеме и о том, что не позвонила ему ни разу, хоть деньги на телефонную карточку были. Просто сказала точную дату своего возвращения. Пусть ждет. А вдруг с ним что-то случилось? Может, он наложил на себя руки, пока она тут развлекалась? Не каждый может, как этот Витюша, терпеть авантюрный заработок своей жены, который она получает без всяких угрызений совести, — и вполне довольна. Недаром получила по физиономии от Гелены! Да и ту сумму, которую хотела, выкачала из льежского «жениха» именно благодаря ей! Гелена сильно сжала кулаки и зубы и вновь проснулась. Опять проверила, на месте ли деньги. Все на месте. Денег везет домой неожиданно много. Не в деньгах счастье, но без них нет полноты бытия. А сейчас такое время, что, как говорит ее новая подруга Таня-Ира, денег без блядства не заработаешь.

Настало раннее утро. Объявили посадку. Гелена увидела на регистрации других стажеров, которые с ней поздоровались. Ее сумка уехала по ленте багажа. Если б не та бородулинская лахудра, Тони сейчас провожал бы ее до паспортного контроля, а перед этим они бы долго сидели рядом, сжимая руки друг друга. Но, наверное, так оно лучше, подумала Гелена, плывя по движущемуся полу бесконечного коридора, который выходил к терминалам, возле которых стояли самолеты. Теперь хотя бы не надо думать, что именно врать Артему и куда прятать Тони, если тот приедет. Антониус не приедет, и Таня-Ира тоже к нему не поедет. Только бы с Артемом все было в порядке. Господи, только бы у него все было хорошо…

Артем встретил Гелену в Борисполе. Он отметил новый роскошный костюм, в котором она вышла к нему из раздвигающихся дверей. Всю дорогу в такси ехали молча, потому что сказать друг другу могли только очень значимые слова, которые не скажешь в присутствии хмурого водителя. Артем сжимал ее руку, и она ее не отнимала, и они молчали, и молчалось им легко.

Артем не позволил Гелене расплатиться с таксистом. Они поднялись к себе.

— Ты голодна?

— Я ела в самолете. На международных рейсах хорошо кормят…

— Я знаю. Но все-таки я кое-что для тебя приготовил.

В гостиной накрыт стол. Вино, бокалы, закуски. Артем наблюдает за реакцией Гелены. Господи, она, кажется, даже скрывает слезы. Садится за стол в дорожной одежде, хотя, обычно, с дороги прежде всего хочется пойти в душ. Артем садится напротив.

— Вина?

— Откуда у тебя деньги?

— Две из моих песен купил один театр для нового спектакля. Расплатились сразу. Это не бог знает сколько, но будут и другие заказы, а еще я устроился в тот же театр работником сцены. Опять же не бог знает что. Но все же кое-что… мы с сыном выучили одну песню дуэтом. Сегодня вечером споем ее для тебя… Экспедиций больше нет, но надо как-то жить.

— Да… надо… — тихо сказала Гелена, вспоминая, что вчера она неоднократно слышала эти слова от бородулинского семейства.

— Тебя долго не было. Я тебя ждал. Когда тебя не было рядом, я понял, что должен встретить тебя… Наверное, мне был нужен этот опыт… — закончил он и сразу поменял тему. — Как тебе ездилось, Гелена?

Она вздрогнула. А потом все же заговорила:

— Будто ты не слышал от друзей и знакомых, что такое заграничная стажировка? Месяц оплаченного безделья и полное выпадение из обычной жизни.

— Стихи — это тоже выпадение из обычной жизни…

— Ты можешь издать свои стихи. У меня есть деньги. — Гелена вытащила из кошелька новенькие зеленые купюры, которые позавчера вечером получила от Антониуса ван Ремера.

— Зачем ты хочешь пустить эти деньги… на ветер? Ты же их заработала. Тебе столько всего нужно!

— Это не те деньги, на которые можно жить. Я их не заработала, а… можно сказать… выиграла в какую-то дикую лотерею. Помнишь те деньги, которые ты когда-то привозил из экспедиций?

— Полевые? Которые экономил и под которые писал фальшивые отчеты? Как их забудешь?

— Так разве на них можно было что-нибудь купить? Мебель или хоть шторы на окна? Их можно было только пропить, прогулять, пустить на ветер. Так и эти деньги. Их можно только пустить на ветер. Или на стихи.

— Спасибо, Гелена, не представляю, где ты могла их взять…

— Могу лишь сказать, что не украла.

— И они, если ты так решила, будут оправданы.

— Дай Боже.

— Потому что каждая строчка стихов посвящена тебе…

Без мужика

ПОВЕСТЬ

Мир, в котором мы живем, создан мужчинами. Они строили его для себя и, не считаясь с женщинами, установили свои законы, развязали войны, придумали способы и аппараты подавления и удушения. Женщины же вынуждены жить по негуманным законам, которые им навязали мужчины. Это правда. Но не вся. Лишь так называемая «сермяжная истина», которая не может трансформироваться в настоящую правду. В мире, построенном мужчинами и для мужчин, есть еще немаловажный, чисто женский филиал, государство в государстве, по законам которого живет немереное количество женщин. Женщины организовали его для себя и установили свои законы. Это мир, куда, по возможности, не пускают мужчин и откуда к ним тоже не отпускают.

Ты родом именно из такого мира. Именно в нем всегда принимались самые существенные для тебя решения, хоть женщины, как говорят феминистки, якобы не допущены к сфере принятия решений. Для нас мир мужчин существовал где-то очень далеко. Да, на праздники на каждом столбе вывешивали портреты старых дебильных «вождей» — сплошь мужчины… Но нам до них не было никакого дела, и им до нас — тоже. Мы никоим образом не касались большого мира, где правят мужчины. Воспитательницы в детских садиках, учительницы в школах, врачихи в поликлиниках, продавщицы в магазинах и аптеках — все это женщины, женщины, женщины. Умные и не очень, квалифицированные и не очень, милые и не очень. С ними, и только с ними, приходилось жить и выстраивать отношения.

А дальше мы и не заглядывали. Возможно, одним из главных неписаных законов нашего женского мира было — не переться в «элиты». Ни в партийную, ни в творческую, ни даже в научную. Потому что там нельзя без мужика. А мы, «хоть и зачуханные, но честные и живем своим интеллигентским филиалом БЕЗ МУЖИКА»!

— Не дай тебе бог выйти замуж за профессорского сыночка! Использует, унизит и выбросит прочь! — говорит мама. Она начинает это говорить лет за пятнадцать до того, как проблема выбора партнера станет для тебя актуальной. Как быть, если «сыночек» окажется генеральским, партийным, завмагазинным или из творческой среды, тебя даже не инструктируют — такое с тобой не может приключиться по определению. Должно избегать сыновей не только тех, кто находится на верхних ступенях советской иерархии, но и сынов экзотических народов СССР — грузин, узбеков, евреев.

И вообще, мужчины даже твоего социального уровня, даже одной с тобой крови — это, как правило, большое зло, с которым нам не дано справиться. «Когда выходишь замуж, нужно смотреть, с кем будешь разводиться» — гениальная фраза, которую ты слышишь начиная с самого детства. Хорошо, если сразу после рождения ребенка мужик исчезнет, — чтоб не мотал нервы. Но есть ужасные экземпляры, с которыми и жить невозможно, и развестись проблема.

Мужики — это зло. Мужики — это горе. Жизнь в одиночестве — не мед, но надежная гарантия от синяков под глазами и абортов.

В женском монастыре приблизительно с таким уставом прошли твое отрочество и юность. Вокруг тебя — осточертевшие стены однокомнатной квартиры, где толчетесь вы трое — ты, мама и бабушка. Три бабы. Три бабы без мужика. Бабушка всегда дома. Тебе говорят, что в этом твое счастье. Она и накормит, и проконтролирует. Следит, чтобы ты не прятала «Яму» Куприна под учебник геометрии. Чтоб не рисовала голых девиц и не приобщалась тайком к вульгарному, губительному, но такому притягательному миру косметики.

— Чего ты там прячешься? Кто не делает ничего плохого, тому и прятаться нечего!

А если бабуся видит, что ты старательно склонилась над многочленами, ласково похвалит, спросит, не надо ли чем помочь. Все считают, что тебе невероятно повезло. Когда бабуся на несколько месяцев попадает в больницу, тебя пристраивают в семью богатых родственников. Там не упускают повода напомнить тебе, что ты — бедная родственница. Мама знает, как в этой семье относятся к вам. Но что делать? Одного, без присмотра, ребенка нельзя оставлять дома ни за что! Вдруг «приведет»?! А мы же порядочные! Хоть и БЕЗ МУЖИКА!

Зато — с чувством собственного достоинства!

Революция дала женщине развод. Хотя бы ради этого ее стоило устраивать! А в царской России женщину могли по закону вернуть злому мужу, от которого она сбежала. И что же это за жизнь — оставаться навек прикованной к отцу своего ребенка?! — других вариантов мужика даже представить в контексте нашего бабского мира было невозможно. Мужик в жизни порядочной женщины может быть только один, и не больше — можно меньше. Но так не получается.

Но что бы то ни было, а приходит время, когда неизбежно начинаешь сходить с ума и подхватываешь какое-нибудь мурло. Все думают, что у них-то будет иначе, но у всех — одно и то же. Некоторые женщины живут с мужчинами. Но все они платят за чувырло в своем доме тяжким унижением и женскими болезнями.

— Какими болезнями?

— Подрастешь — узнаешь. С одним мужчиной за время, пока родится ребенок, познаешь все! Бывает, так испаскудишься, что до конца жизни хватит!

А бывают нормальные мужики, с которыми живешь и не паскудишься? Бывают. Где-то в необозримой дали есть благородные мужчины, находящиеся на небывалой моральной высоте, — борцы с неправдой, за которыми можно пойти куда угодно, бросив все. Им даже можно отдаться без брака, потому что они никогда не обманут доверившихся им женщин. Но всех их убили на войне. Или замучили в сталинских лагерях. И все же, если копать глубже, выясняется, что небольшой процент порядочных мужчин все-таки есть. Только их мгновенно разбирают проститутки. У них нюх на лучших парней, у этих прытких доступных баб с обширным сексуальным опытом до брака. В наши дни проститутки не сидят с желтыми билетами, под красными фонарями. Они охмуряют лучших мужчин, уводят их от хороших женщин. Но это не причина становиться шлюхой! Главное в жизни — это девичья честь и девичья гордость, а не мужик.

Мужчины не ходят к нам даже в гости. Разве что твой отец. Но ему отказывают в мужских качествах:

— Противная безвольная баба!

— Тряпка в руках своей мамочки!

— Маменькин сынок!

Но если его не пускать в дом, он станет искать возможности видеться с тобой в школе — один на один, начнет подучивать тебя ненавидеть маму и бабушку, одним словом, — совсем кошмар. Так что приходится терпеть его здесь. Раньше вы жили с ним вместе в двухкомнатной квартире. Ты спала в комнате с бабусей, а мама — с ним. Потом мама перебралась к вам, а он остался один. То есть вы живете втроем в одной комнате уже давно. Когда переехали в отдельную однокомнатную, то в целом стало лучше. Теперь можно не запираться в комнате, а ходить свободно, когда нужно, в кухню и в туалет. Когда вы жили в двухкомнатной, но с отцом, то нередко сидели, заперев дверь на шпингалет, пока он не перебушует и не уйдет из дома. Или не засядет в ванную — печатать свои фотографии.

У мамы много знакомых женщин, подавляющая часть которых — тоже БЕЗ МУЖИКА. Разведенки или вообще замуж не выходили. Они и приходят к нам в гости, а мы — к ним. А те, кто все же с мужиками, приходят к нам без своих обормотов. Все «примужиковские» женщины из числа маминых знакомых не живут, а мучаются.

— Зачем она с ним живет? Почему не разводится?

— Да я уж сколько раз ей твердила: это не жизнь. Но она после каждой ссоры опять бежит к нему.

Существует три категории невыносимых мужиков: пьяницы, бабники и маменькины сынки — «мамники».

Пьяницей был твой дед по маминой линии, покойный бабусин муж, — она давно уже овдовела. А еще пьяницы с подбитыми глазами собираются возле винного магазина. Бабуся любит наблюдать за ними из окна. Заочно знает каждого, на манер того, как другие бабушки идентифицируют домашних голубей в скверах. Бабники — это те, что пристают ко всем подряд, даже к абсолютно порядочным женщинам. К таким как мы, к примеру. Один из представителей этой паскудной породы приходил однажды к нам в дом. Бывший муж маминой подруги. Он слюняво целовал тебя, двенадцатилетнюю, в плечо. Мама потом долго протирала это место ваткой с одеколоном.

А еще есть мамники — мамочкины сыночки. Конечно, женщины составляют лучшую половину человечества, но есть существа женского пола, еще худшие, чем мужики. Это «мамы», «мамочки», «матушки» — женщины, родившие мальчиков, из которых вскоре и выросли мужчины. Особую угрозу представляют сыновья одиноких матерей. Эти вообще хуже атомной войны. Ты подросток, тебе двенадцать-тринадцать лет, но «матушки» и мамочкины сынки вызывают у тебя бесконтрольный ужас. Твой отец — маменькин сынок. Влияние его матери на него — магическое. Это она заставляла его бить всех вас троих, это из-за нее вы запирались в комнате на шпингалет, боясь выйти в туалет. А теперь живете в безнадежной однокомнатной квартире, потому что он, вам назло, не согласился строить себе кооперативную квартиру, чтобы оставить вам ту, двухкомнатную. Так повелела она. Главная цель «мамаш» — полный контроль над сыночками. Горе девушкам, которые полюбят сыночка «мамочки»! Потому что «мамочки» до самой смерти моют в ванне своих женатых сыновей и наоборот.

Вечером вы раскладываете свои опаскудившие скрипучие раскладушки, тушите свет и в темноте, прежде чем заснуть, смеетесь над мужиками. А тут еще в последнее время появился новый тип невыносимых мужчин: не пьяницы, не бабники, не маменькины сынки, а безработные бездельники, которые живут на деньги женщин-тружениц. Как раз с таким никак не разведется мамина замужняя знакомая.

Все ваши знакомые просто рыдают от умиления, попадая в вашу безмужиковую семейку.

— Как у вас тихо и спокойно!

— Какие вы все культурные и интеллигентные!

— Какая у вас чудесная семья, особенно бабуся!

— Вам бы только квартиру чуть побольше!

— И никто вам тут не нужен!

К чему это лицемерие? Неужели они не видят, как тут плохо? Да разве и может быть иначе в жалкой безмужчинной колонии, где ожидаемый визит слесаря-сантехника вызывает ужас, словно перед вражьим нашествием?..

Ты хорошо учишься в специализированной школе и ходишь к частным учителям. Мама гордится: ее дочь учится, а не гуляет. Ведь дочери некоторых женщин гуляют с парнями чуть ли не с девятого класса! Целуются с ними, позволяют себя щупать. Это уже не ребенок, а поблядушка. Пусть такая потом даже и выйдет замуж, но сколько всяких паскуд ее до этого перещупает! У твоей мамы и бабуси было по одному. И хотя их мужья, то есть твой дед и твой отец, не из числа наилучших (наилучших, как известно, разобрали проститутки), они, мама и бабуся, никогда не паскудились, не унижались до поисков других мужчин, а жили себе БЕЗ МУЖИКА и растили детей да внуков.

Ты заканчиваешь школу, поступаешь в университет на математический факультет. Там должно быть много парней. Тебе очень хочется нарушить семейную традицию железобетонной порядочности. Порядочная девушка — скользкий эвфемизм для обозначения непривлекательной. Для девушки хуже всего слыть некрасивой, в сто крат хуже, чем гулящей. Замуж выходят те, что гуляют. Путь к замужеству проходит через блуд. Ты не знаешь ни одной истории, чтобы парень не женился на той, которая от него забеременела, — излюбленный сюжет украинской классической литературы. Знаешь немало счастливых молодых женщин, которые вовремя отдались и теперь ходят на лекции с огромными животами и массивными обручальными кольцами. Дома ты рассказываешь про них.

— Так для чего им в таком случае университет? Как они собираются учиться?

Неужели твои домашние наивно предполагают, будто ты УЧИШЬСЯ? Как и большинство девчонок, кантующихся на этом гнилом факультете, ты знаешь: главное — замуж. На курсе примерно двести человек. Девочек больше. Ты хочешь любви и не хочешь никакой науки. Ты ни в кого не влюблена, тебе ни на йоту не нравится ни один парень с твоего курса. Ты и до сих пор не понимаешь, как можно влюбиться на расстоянии, если друг другу не сказано ни единого слова. Но в студенческой галактике периодически возникают ситуации, когда знакомая физиономия вдруг становится необычайно симпатичной, и начинается новая жизнь. Обычно это происходит «на картошке», куда студенты ездят осенью. Но тебя туда не пускают, хоть ты тресни! Это мотивируется не обороной твоей моральности, а беспокойством о здоровье. Хотя, наверное, они тайно благословляют болезнь в анамнезе, предоставляющую возможность получать справки об освобождении от полевых работ. А то бы пришлось посылать дите в зону неконтролируемого блуда. Мама рассказывает, как одна девушка, возвращаясь с «картошки», умерла прямо в поезде. Но умирает, да еще в поезде, одна на сотню тысяч. А в кусты бегает каждая вторая. Несложно понять, ЧТО именно так пугает твоих маму и бабушку.

А еще есть студенческие туристические поезда, студенческие лагеря, строительные отряды. Там тоже романы закручиваются легче, чем в аудиториях, но и туда тебя тоже не пускают. Маме говорят: «Оттуда приедет не твоя дочка, а бог знает кто». Мудрые слова. Мама и бабуся руководствуются ими, планируя свое свободное время. И на отдых тебя, уже студентку, вывозит мама. Отпустить ребенка с подружками к морю? Это все равно, что своими руками отдать ее в публичный дом!

— Ты барахолишь университет! А годы идут! Ты их не вернешь! — периодически выговаривает тебе мама, имея в виду, что в университете ты не занимаешь того места лучшей из лучших, которое уверенно занимала в школе. Но ты уже несколько раз побывала на занятиях кружков для сильных студентов, но ни с одним парнем не познакомилась ближе. Поэтому и бросила эти дурацкие занятия. Ты и лекции-то — по программе — понимаешь через пень-колоду, а на кружках все вообще разговаривают на языке, который ты никогда не изучала. Умные парни что-то пишут на доске и кидают презрительные взгляды на глупых девчонок, которые пришли неведомо зачем. Да, мама абсолютно права: университет для тебя проходит даром. Потому что, если не выйдешь замуж студенткой, потом придется сидеть в девках, как она сама — до тридцати лет. Пока не подберет какой-нибудь престарелый маменькин сынок. Или вообще не выйдешь замуж.

— И ничего страшного! Дочь Герцена тоже — представь себе! — вообще не выходила замуж! — выкрикивает мама. Она коллекционирует информацию про знаменитых женщин, имевших за всю жизнь не более одного мужика.

— А как же Ахматова?

На этот вопрос маме ответить нелегко. Она любит стихи Ахматовой и вместе с тем знает, сколько романов было у великой поэтессы.

— Зато Леся Украинка была совсем не такой! А какие стихи! Не хуже, чем у Ахматовой!

Ты не получила религиозного воспитания, и у тебя очень приблизительное представление о святых великомученицах и о том, как они героически блюли свою девственность. Но твое внимание всячески привлекают к неклерикальному иконостасу выдающихся порядочных женщин всех времен и народов. Ты же потихоньку выстраиваешь альтернативный иконостас не менее выдающихся женщин, которые и дня не сидели БЕЗ МУЖИКА. Как сидишь ты. Проклиная мир, который тебя породил, вырастил и не отпускает из своих целомудренных когтей.

Но естественно, когда очень хочешь вляпаться в историю, так непременно и вляпаешься. На твою голову сваливается твоя первая морока. Он очень высокий, в очках, зимой завязывает «уши» меховой шапки под подбородком, и разговаривает очень высоким бабьим голосом.

— Смотри, — говорит он, показывая тебе свой военный билет, — у меня пункт первый, параграф четвертый, — это вялотекущая шизофрения с бредом реформаторства. На самом деле такого не существует в природе. Это выдумка советских психиатров. Меня засадили в психушку за мое отношение к режиму.

Он рассказывает тебе, что в психиатрической больнице ночью не тушат свет. Так и спи. А днем не дают ни читать, ни разговаривать, ни лежать на койке, можно только ходить по коридору. А также травят страшными лекарствами — нейролептиками, от которых пропадают все желания, гаснет какой бы то ни было дух борьбы.

— Неужели ты не видишь, что он настоящий шизофреник, а не борец с режимом? — говорит тебе мама.

А он гнет свое:

— Ты должна полюбить меня за мои муки. Меня никто никогда не любил. Все в этом мире — мои враги. И ты с ними?

Нет, ты пока что не с ними. Ты с ним. Искренне веришь, будто спасаешь борца, который пострадал в неравном бою с темными силами. И искренне не понимаешь, почему мама, сама провозглашавшая раньше, что за борцом с режимом можно идти на край света и даже отдаться ему без брака, так недовольна, когда вот же он, — явился!

Тайком от мамы и бабушки ты мерзнешь с тем хреновым «борцом» в зимних скверах и парках, таскаешься по вонючим дешевым столовкам, которых в советские времена было полно.

— Посмотри на эту бабку, — говорит он тебе в вареничной на Подоле, где потом долгое время было кафе «Пирогоща», а сейчас — элитный магазин.

Ты смотришь на бабушку в жалконьком пальтеце, которая алюминиевой ложкой выедает сметану из граненого совдеповского стакана. Тебе до боли жаль эту старушку. Господи, вот она, жизнь. Стоит ли вообще жить, чтобы так заканчивать…

— Ее положение в этом мире гораздо лучше, чем мое, — говорит он тебе, пока эта бабуся идет к кассе требовать книгу жалоб и предложений, по-видимому, хочет пожаловаться на кислую сметану. А вы с ним идете в очередной подъезд. Он садится на бетонный пол, ты — к нему на колени. Он пересказывает тебе страшные эпизоды своей страдальческой жизни. Это так не похоже на то, что ты знала раньше. Ты веришь: он — один из тех, кого силы зла не добили на войне или в лагерях, ради кого можно бросить все, ибо это особенная, трагическая любовь.

Сейчас ты вспоминаешь своего первого мужика с судорогами отвращения, с тошнотной дрожью. И эта дрожь не отпускает с годами, хотя тогда тебе было меньше лет, чем прошло с тех пор, когда дьявол глядел, как неумело ты рвалась из мира БЕЗ МУЖИКА, и — рядом — только руку протяни! — смеялся над твоими рывками. Иногда ты слышала в темноте его гаденький паскудный хохот.

Ты была абсолютно темной в любовных делах, даже не знала, что они в конечном счете сводятся к ритмичным движениям. Но сначала нужно было покончить с твоей девственностью.

— Зачем она тебе? Не пятнадцать же тебе лет! — сердится он.

А ты никак не можешь воспользоваться своим первым в жизни шансом. От прелюдии, которая длится несколько месяцев, у тебя поднимается температура, поясницу страшно ломит. Но процесс заел на стадии увертюры, а занавес никак не поднимается, и первое действие не начинается. Он — полный импотент, как и все шизофреники со стажем.

— Это все из-за советского режима! Из-за проклятых коммуняк! А они — с-сволочи — могут по нескольку раз за ночь!

Вы ходите вместе по темным зимним улицам, и ты начинаешь остро замечать и крыс, шастающих возле гастрономов, и оборванных, избитых парней, и пьяниц, которые засыпают на морозе, и жалких дебилов-попрошаек.

— Смотри, — говорит он, — это все жизнь! Эти люди могли быть совсем другими! И я мог быть другим, если б не коммунисты!

Ты от души проникаешься сочувствием к его безвыходной судьбе и, не в силах помочь ему, предлагаешь умереть вместе. Но он не хочет. Он хочет жить. Прописаться в Киеве, получить на льготных условиях квартиру — как инвалид второй группы. Жить в отдельной квартире, смотреть телевизор. Работать? Нет, работать он не может. Он так настрадался по психушкам, куда ему работать? Он надеется, переехав в Киев в результате женитьбы, сняться с психиатрического учета.

— Иначе я опять попаду в своем городе в больницу! А оттуда я уже живым не выйду! Не выйду!

Вы идете в ЗАГС и регистрируете брак. Втайне от бабуси и мамы. Утром они видят печать в твоем паспорте. Говорят, черные моменты жизни лучше не вспоминать. Но они обладают способностью неожиданно самочинно всплывать в памяти, разверзаться и засасывать день сегодняшний в свои мутные водовороты. Психоаналитики считают, что, наоборот, нужно все тщательно вспомнить с мельчайшими подробностями. Потом еще раз, и еще… Пока воспоминание не перестанет мучить. Мама бьет тебя паспортом по лицу. Она сдирает с тебя обручальное кольцо, которое ты, когда началась буча, с вызовом надела. Она хватает тебя за подбородок и бьет затылком об киоск «Союзпечать» — ваши выяснения отношений уже давно переместились из однокомнатной квартиры на остановку троллейбуса.

— Мужика захотелось? Так зачем выбрала такого поганского? Вошел в силу? Сколько раз может?

Ей все равно, что вокруг люди. Какая-то женщина спрашивает, не может ли она чем-нибудь помочь. Тебе уже тоже без разницы, что полно людей смотрят на вас — кто-то смеется, кто-то крутит пальцем у виска, кто-то крестится. Один из самых черных дней твоей жизни. Его чернота — не в глубине горя. А в позоре, в унижении, в побитости, в тошно-рвотном чувстве, когда все естество судорожно пытается извернуться наперекор. Неужели человечество прошло путь от самки примата до Леси Украинки, чтобы доживать до такого?!

Когда ты развелась со своим первым мужем, бабуся строго сказала:

— Береги свидетельство о разводе! Чтоб могла объяснить, почему ты не мадемуазель, а м-мадам!

Но твой первый муж не сделал тебя мадам. Утрата девственности до брака, и совсем не с тем, за кого выходишь замуж, — не проблема для современных девчонок. Разве что для их бабушек. А вот объяснить, почему осталась девушкой, если была замужем — это-таки правда, — проблемка не из легких. Мама ведет тебя к гинекологу. Врачиха говорит: чтоб надлежащим образом тебя обследовать, нужно, чтоб свершилось физическое вмешательство. Мама и по сей день не знает, как именно ты утратила свою обрыдлую девственность, с кем и когда наконец-то избавилась от этой проклятой пленки, которой Творец неведомо для чего наградил при рождении homines sapientis женского пола. Считается, что ее нужно беречь, дабы как драгоценный дар преподнести мужику, за которого выйдешь замуж. Чтобы он никогда, даже после развода, не смел укорять, будто ты преждевременно стала м-мадам. Сколько горя на протяжении истории принесло несчастным девушкам отсутствие этого мизерного кусочка плоти! Тебе же много горя и унижений принесло его наличие. Ты избавлялась от него в несколько этапов. Мир БЕЗ МУЖИКА крепко держал тебя и не отдавал миру, где бабы мучаются с мужиками.

Твое следующее несчастье — математик. Надо же хоть как-то оправдать пять лет учебы на математическом факультете! Он был из тех, кто ходил на кружки умников и с презрением смотрел на глупых девчонок. Но оказалось, что он такой же недоделок, хоть и не стоит на учете в психдиспансере. В ваших отношениях было что-то человеческое, пока вы не дошли до койки в его общежитии. И там оно исчезло навсегда, вы же оба на протяжении нескольких лет не хотели это признавать, растерянно пытаясь вернуть ту человеческую составляющую, которая возникла было в начале, чтоб горько и безжалостно потом исчезнуть.

Он также проклинает твою неуместную девственность. Ты наконец лишаешься ее на стороне, но это не помогает. Он уже может начать, но не может кончить. Но мама не советует рвать с ним, ведь тогда в твою жизнь придет третий, пятый, десятый мужик. А тем временем этот, люто сцепив зубы, кричит на тебя и чуть не бьет:

— Почему ты ничего не знаешь об этом? Тоже мне, разведенная! Я больше не могу мучиться с такой темной в сексе!

Он требует порекомендовать его на стажировку к какой-нибудь из твоих замужних подруг. Ты же выбираешь иной способ спасения вашего союза и отправляешься на стажировку сама. Те парни, с которыми ты набираешься опыта… Страшно даже представить себе, что они думают и говорят о тебе. Впрочем, один из них отнесся к тебе не как к… то ли вконец озабоченной, то ли вконец дурной. Но тебе это все равно. Все подчинено единственной цели: любой ценой наладить полноценные отношения с математиком. Ведь уже столько разнообразных усилий, времени, хитростей, денег и душевного огня истрачено на него!

Во время этой «стажировки» ты подцепляешь незапланированную беременность. Снова ужас, снова тошнота, снова позорная канализационная воронка в житейском море. Ты панически боишься того, что будет дальше, боишься отправляться в гинекологическую мясорубку на общих основаниях. Мама отводит тебя в больницу по знакомству, то жалея тебя до слез, то кляня. Пришлось-таки рассказать ей, откуда у тебя эта беременность. У тебя началось кровотечение, почти все вышло само, нет сил идти: тяжко мешает кровавый двухмесячный зародыш…

Но все проходит. Прошло и это. Явилась новая напасть. Старый козел, классический чистопородный маменькин сынок, живет с мамой, женат не был. Работает вместе с тобой в учреждении, куда ты пришла после университета по распределению. Сидит в комнате напротив твоего стола. И смотрит, смотрит, смотрит на тебя, пока свет не начинает мерцать и плыть. А затем снова — трусливые поцелуи в парках, обветренные губы, руки под свитером, и снова тяжелая болезненная прелюдия к чему-то, а самих событий и нет. Теперь, когда все это давно отгорело, в долгой памяти осталась только досада. На него. Чего, старый облезлый котяра, полез к молодой кошечке? Зачем не сидел со своей мамой? Ну и на себя. Зачем кадрилась с той лысой обезьяной? Так низко себя ценила? Тогда же все болело нестерпимо, горько и казалось наполненным таким глубоким смыслом, и приходили в движение такие подземные воды, и уже не мама, а сама судьба так больно била в лицо!..

Ты убеждаешь себя, будто это необычный человек, мужественный, умный. Просто у него жизнь не сложилась. И поэтому он работает каким-то чучелом в заштатном учреждении с оклад-жалованьем в сто семьдесят советских рублей — это и тогда было очень мало. Да еще огромный налог на бездетность. И сорок восемь лет. Ты пишешь ему свои первые стихи. А он панически боится своего чувства к тебе, которому не может сопротивляться. И борется с непотребными страстями так, как это может делать только обывательское украинское малокультурное мурло:

— Как хорошо, когда у женщины, кроме талантов поэтических и математических, есть еще талант шить, вышивать, вязать и огуречики солить! Ведь магазинные огурцы — ой не такие! А белье из прачечной! Да оно же воняет! Чудненько, если женщина все сама быстренько постирает и развесит на балконе. И когда наденет на себя то, что сама же себе сшила и вышила. Только тогда можно сказать, что она хорошо одета! А еда — о, домашняя еда! Женщина согревает ее своим сердцем, своей душой. Если молодая красивая женщина всего этого не умеет, ей нужно немедленно выучиться! Домашний борщ! Домашние соленья! Домашние пироги! Как все это прекрасно делает моя мама! Вот за что мужчина любит женщину!

Эта тирада произносится в комнате, где вы оба работаете, в присутствии десятка особ, в ответ на стихи, которые ты тихонько положила ему на стол. Сказать, что тебе плюнули в душу — это ничего не сказать. Тебе нагадили в душу тем дерьмом, которое вырабатывается в кишках паскудного украинского советского мужика после поедания домашнего борща, домашних солений, домашних пирогов. И это дерьмо воняет не меньше, чем то, что вырабатывается после продуктов общественного питания.

Вот они, истоки твоего феминизма. Ты физически ощущаешь угнетение своей женской сущности. Взяли и сожмакали твою нежную поэтическую душу, открытую любви, подтерлись ею и бросили в мусорку для использованной туалетной бумаги. Пусть сгинут напрочь все мужчины, для которых домашний борщ и домашние пироги представляют единственную ценность! Сварить бы их живьем в котле с домашним борщом! Пихать им в глотку домашние пирожки, пока не полезет из носа! Топить в домашнем компоте, как слепых котят, держать за шкирку, чтоб не смог вытащить голову! Напился, сокол? Довольно? А я не довольна! Несите сюда еще и бочку с рассолом!..

Нужно отметить, что в вашей семье еду всегда ценили за то, что она полезна. Насыщена витаминами, не вызывает изжоги и аллергии, вкусовые же ее качества всегда были на шестнадцатом месте.

«Полезная! У меня сразу аппетит пропадает, когда про еду говорят, что она полезная!» — говорил твой отец. Сам он обильно перчил свою стряпню, жарил все до появления румяной аппетитной корочки, поливал кушанье острыми соусами, сдабривал горчицей. Ты хорошо помнишь, как у него жарилось и скворчало что-нибудь вкусное на сковородке, когда они с мамой уже развелись, но еще жили в одной квартире и он вел свое отдельное хозяйство. Он тогда частенько пытался подбросить тебе что-нибудь из своих кушаний — тихонько от мамы и бабуси, державших тебя на бессолевой диете.

Если мужик больше всего на свете любит набивать пузо изысканными деликатесами, пусть сам встает к плите. При чем тут женщина? На что она будет годна на ложе любви, если все силы отдаст борщам и пирогам?..

Это было двадцать лет назад. Но и сегодня ты готова крушить все вокруг, когда вспоминаешь того никчемного мужика. Па-а-ганый жлобяра, которому забавляться бы с толстозадыми жлобихами, а туда же — полез к молодой, прекрасной, блестяще образованной женщине на двадцать пять лет моложе его, да еще посмел нарекать: не умеет-де солить огурцы! Чтоб ты утопился в рассоле! А сам не мог даже грамотно обращаться с женщиной, только лез ей под кофту, как несовершеннолетний сопляк, а дальше? А дальше ему мама не разрешала! И он в темноте зимнего сквера бесстыдно и властно брал твою руку… О ужас! О мужики, доводящие женщин не до содроганий экстаза, а до рвотных судорог!

…И все равно, так не хотелось возвращаться в спокойный мир БЕЗ МУЖИКА к маме и бабушке, хотя именно тогда вы переехали в большую квартиру. У тебя ненадолго появилась отдельная комната. Казалось бы — живи и радуйся! Но после всей шизофрении, после всех фаз пугающего неудовлетворения, после всех старческих маразмов твоей молодой жизни к тебе приходит психически здоровый, волоокий жеребец. И, имея в анамнезе несколько лет тяжкой муки с тремя половозрелыми недоделками (один другого краше), ты идешь на зов этого лошака, который легко и виртуозно находит, где, как и куда. Так это делали те, к кому ты ходила на стажировку, чтобы стать ловчее в сексе для математика.

— Смотри-ка, — показывает он тебе необычную в советские времена книгу разных способов любви. — Будем делать это, это и это. А также это. И еще вот это.

К тому же он не маменькин сынок.

— Иногда я терпеть не могу свою мать, — говорит он, и это вызывает у тебя ответную волну благодарности судьбе, которая послала тебе такого прогрессивного мужика. Ты шьешь подвенечное платье. Наконец-то у тебя будет все, как у людей. А вот ты уже и беременная. Жаль только, что ребенок родится аж через год и месяц после вашей свадьбы. Все твои подруги рожали детей любви через пять, максимум семь месяцев после регистрации брака. А тут — запланированная беременность, чтоб никто не подумал, что твой лошак бесплодный.

С беременностью пришло прогрессирующее равнодушие к сексу. Теперь тебе очень даже нравится, когда твой муж уезжает за соленьями к своей маме, а ты остаешься на брачном ложе одна. Но после трехдневной разлуки он с новой силой набрасывается на тебя. Он гордится своей потенцией и не понимает, почему ты так сдержанно относишься к его невероятным возможностям. У тебя растет живот, но у него не наблюдается ни малейшего трепета перед хрупкостью новой жизни. Ты просишь дать тебе отдохнуть, а он обижается:

— Так что же мне, люб-бовницу заводить?

Говорят, для того, чтобы проверить, будет ли у пары гармония в сексе, нужно обязательно сойтись до брака.

— Ни в коем случае не соглашайся на добрачную связь! А вдруг он на тебе не женится? — предостерегает тебя, уже двадцатипятилетнюю и достаточно, чересчур даже, опытную, одна из маминых единомышленниц.

Конечно же, вы стали любовниками до брака. И тебе понравилось. И хотелось еще. Но подобно тому, как примитивная школьная математика не дает даже приблизительного представления о функциональном анализе, теории вероятности или теории функций комплексной переменной, так и добрачный секс не дает ни малейшего представления о том, каким будет секс в браке. Ты начинаешь ненавидеть интимные отношения, а он не слезает с твоего беременного тела.

Жениться для большинства мужиков — значит купить себе по дешевке живой матрац. Любовница может отказать, законная жена — никогда. Зачем тогда замуж выходила? Это тебе не унизительная внебрачная связь! Тебя, как в песне поется, «гордо назвали избранницей». Ты перед всем миром «жена». Ты носишь обручальное кольцо. У тебя полноценная семья. И поэтому ты обязана уважать своего мужа и не кривиться — мол, нет охоты. Ведь он у тебя МОЖЕТ. Это не какой-то недоделок, он и начинает, и кончает, и через пять минут готов к новым подвигам. А ты не ценишь того, о чем мечтает столько женщин!

Ты до сих пор не понимаешь, почему мужики так гордятся своей потенцией. Гораздо более, чем умом, честью, совестью и даже деньгами. Но половая способность ведь никак не свидетельствует ни о силе воли, ни о силе разума, ни о других достоинствах мужика. Могучая потенция может быть у абсолютного дурня, и у бессовестного выродка, и у беспросветной серости, ни на что не годной, кроме того, чтоб матрасить женщину и ее оплодотворять. Отец твоих детей как раз именно таков. Очень символично, что сегодня он, пятидесятилетний, числится лаборантом в занюханном бюджетном учреждении. Платит — в пересчете на валюту — 6–7 долларов в качестве алиментов на двоих детей, которых он не узнает на улице. Вскоре после вашего развода его подобрала женщина, старше его, родила от него ребенка и, кажется, до сих пор с ним живет. Ты от души ей сочувствуешь — и в том случае, если ей с ним плохо, и — если ей с ним хорошо.

Но освобождение приходит не сразу. Определенное время этот лошак находится в стойле рядом с тобой. Именно тогда к тебе приходят Образы и Рифмы. Ты давно пишешь свои стихи и переводишь с других языков. Но именно в годы твоего последнего брака это становится бесповоротным и главным в твоей жизни. А тут еще чернобыльская катастрофа. Ты живешь с маленькой дочкой в Москве. Твой лошак стонет по телефону, как ему плохо без милой кошечки. А ты, имея пятимесячного ребенка, носишься по столице СССР, в надежде избавиться от очередного подарка любимого мужа — для банального аборта нужно собрать массу подписей различных чиновников Москвы. А потом, тяжко переболев, возвращаешься к своим стихам. И если раньше были сомнения и колебания, то здесь, в суете столичного аканья, ты пишешь исключительно на украинском. Чернобыль заставил содрогнуться и всю нацию, и каждого в отдельности.

— Пана-ехали тут, гаварят па-хах-ляцки, — слышишь ты в убогих московских сквериках, когда садишься на лавочку, покатывая детскую коляску (штрих к портрету многоликого творения по имени «Советская дружба народов»). А на семинаре переводчиков в Московском Доме литераторов насмешки над Украиной — своего рода проявление «хорошего тона» со стороны интеллектуальных московских «мальчиков» и «девочек». Высмеивается Тычина, с его партией, которая «ведет» — перевод на русский этого стихотворения сделал один из «мальчиков», получив похвалу от руководителя семинара: «Вы мастерски показали всю гадость Тычины!». Еще эффект, близкий к тому, что производит физиономия Луи де Фюнеса, оказывают на российскую творческую элиту слова «ідальня» и «пришпандьолив». В каком-то отношении в Москве неплохо, в Киеве до сих пор «Партия ведет» воспринимают всерьез. Но именно в Москве ты, как нигде, чувствуешь, что твое место не здесь.

Осенью ты возвращаешься домой писать стихи. Твоему мужу это не нравится. Иногда он приходит чуть ли не в бешенство:

— У тебя есть все! И муж и ребенок! Стихи пишут неустроенные, сексуально не удовлетворенные бабы!

Когда ты с девяти до шести занималась ненавистным программированием, у него не возникало ни малейшего желания освободить тебя от этой каторги. Обычно мужа не коробит тот факт, что жена ходит на работу. Лишь бы ее работа была достаточно нудной и безрадостной, чтобы возможность обслуживать лошака казалась привлекательной. Вот когда у жены появляется любимая работа, это может уже представлять угрозу согласию в семье!..

Он уходит, оставив тебя БЕЗ МУЖИКА с двумя детьми, с мамой, бабусей и поэзией — без всякой надежды хоть когда-нибудь заиметь другого мужика. Ты счастлива отоспаться в одиночестве, когда никто не матрасит. Потому что ты уже знаешь, как это — быть с мужиком: каждую ночь служить ему матрасом, даже когда ты на последних месяцах беременности, даже когда только-только родила, даже когда месячные, даже когда кровишь после аборта, в любую погоду, в любое время года, и в холод, и в зной, и когда дождь, и когда снег, и когда цветут сады, и когда дозревают вишни, и когда копают картошку, на тебя залезает мужик и качает свои супружеские права — ты не решаешься назвать эвфемизмом «выполняет супружеский долг» эту пародию на любовь. И до сих пор, когда тебя вдруг начинает мучить женское одиночество, ты вспоминаешь те годы, когда была женщиной-матрасом под отцом своих детей, и тебе сразу становится хорошо, и женское одиночество в мгновение ока становится благословенным.

Тем не менее ты снова БЕЗ МУЖИКА. Но тебе есть чем заняться, кроме того, как думать о том, что это плохо. После каждого дня приходит вечер, маленькие дети, мама и бабуся засыпают, и ты чувствуешь себя королевой — один на один с исписанными тетрадями, иностранными книжками и словарями. Великие страдания, запечатленные в чужих стихах, сильнее твоих никчемных томлений.

Ты вспоминаешь свою тоску над математическими конспектами. А если бы ЭТО пришло к тебе на десять лет раньше?.. Но жизнь не перепишешь. Что было, то было, и что есть, то и есть. Шумит дождь. Из слов складываются строчки. Ты общаешься с чем-то неимоверным, и никто не мешает. В одной из спален всхлипывают во сне дети. И никакой мужик не сопит и не требует матраса. Ты от души кайфуешь…

Приходит время нести людям плоды твоих ночных трудов. Ты постепенно входишь в мир людей, чьи имена видела напечатанными в прессе: печатное слово — великая сила. Ты не чувствуешь сакрального трепета, но огромный интерес к этому миру — да. Хотя ты и сейчас не можешь представить себе, что эти люди делали во время СССР, когда была цензура, стихи про партию, предложения стать информатором-стукачом. Ты не застала тех времен, как не застала и советских гонораров, и всесоюзных творческих конференций литераторов народов СССР.

А в постсоветском мире украинской литературы тобой постепенно начинают интересоваться. И как творческой личностью, и как женщиной. Тут, в литературе, все давно уже перегуляли друг с другом и сбалансировались в более-менее стабильных браках. Но все равно открыты для новых творческих и жизненных впечатлений, и ты попадаешь в круг их новых интересов — и как творческая личность, и как женщина немногим за тридцать, которая выглядит гораздо моложе. Ты не думаешь, что бы было, если б ты встретила кого-нибудь из них на заре юности. Ты просто не противишься случаю, если он выпадает. Прошлого нет, а будущее исчерпывается ближайшим свиданием.

А один — так и вообще идеальный любовник для творческой женщины. Страсть и творчество сливаются в одно. Когда ты хочешь свидания, то говоришь, что хотела бы показать свое новое произведение. Неведомо, какие силы назначают даты ваших встреч, но ты уже знаешь: пока текст не готов, встреча не состоится. Ваши свидания происходят не так часто как бы тебе хотелось. Это по-житейски грустно, но, с другой стороны, такая атмосфера невероятно приятствует творчеству: мечтаешь о новом свидании — и весь свой жар вкладываешь в очередные стихи или в очередной рассказ. Иногда тебе кажется, будто ты пишешь лишь для того, чтобы он сказал, что это хорошо. А когда привычка становится сильнее страсти, как это всегда бывает в длительных отношениях, ты знаешь: для оживления связи нужно написать что-нибудь новое.

Следовательно, творческая составляющая твоего естества регулярно получает качественную подпитку. В каком-то смысле это редкостная гармония. Но ты в этом мире не только творческая личность. Ты женщина, которой «для здоровья» нужно немного чаще, ты, черт побери, хозяйка в доме, вынужденная таскать с базара картошку и другие тяжелые вещи, ты обеспечиваешь семью, ты, в конце концов, мать двоих детей! Если бы и для других измерений твоего бытия найти такую же ощутимую поддержку!.. Но где ее взять? Годы идут, дети растут, по мере их взросления возникает все больше проблем. Иногда тебе кажется, что Бог дал тебе этих невыносимых детей для того, чтобы бесплодные женщины, увидев и такие возможные варианты, не очень страдали. Жизнь складывается из домашних перебранок и безденежья, в ней нет ничего хорошего, кроме творчества и тайного романа. И ты протягиваешь руку в незнакомый мир к новому мужику.

(В скобках отметим, что ты давно не реагируешь на обыденную нетворческую мужичню, что встречается на твоем жизненном пути. Лысые, с брюшком дядьки, разведенные, ищут прибежище от проблем с жилплощадью, готовы носить бананы твоим детям и превратить в небольшой дворец твою несуразную квартиру, только бы нашелся для них у тебя уголок. Конечно, и маму твою нужно отправить куда-нибудь подальше. Лучше всего отвезти в село к его маме. Ничего себе предложеньице! Ты можешь сколько угодно ссориться с мамой, но если какое-то мурло намеревается регулировать ваши отношения… да послать его как можно подальше и еще наподдать коленкой под зад! Ищи себе других баб с детьми и жилплощадью!)

Ты не особо следишь за модой, усматривая в погоне за ней неестественную для творческих людей суетность. Но вдруг оказываешься в эпицентре новейших брачных тенденций своей эпохи и своей страны, познакомившись с заграничным дядей. Он появляется неожиданно, как снег на голову, мелкий коммерсант, так называемый евроколлектор, который работает с дешевым антиквариатом разнообразного происхождения. И сразу же приглашает тебя в ресторан.

— Я покажу тебе, как мы живем. Разве у нас такие убогие рестораны? Ты скоро сама увидишь!

Феминистки считают, что, знакомясь с женщинами из третьего мира, граждане первого подыскивают себе послушных жен, которые в своей массе еще не прониклись идеями гендерного равенства. В этом есть правда, но не вся. Корни особенностей их брачных исканий еще и в том, что пресытившиеся обыватели западной материалистической цивилизации уже физически не способны радоваться своему достатку. Материальная сторона их жизни вполне на уровне, но комуникативная, эмоциональная составляющие — крайне бедны. Они столько всего уже съели, столько поменяли машин, столько туристических объектов увидели, что не в состоянии получать от всего этого удовольствие. Но их еще может простимулировать радость в глазах тех, кого они угощают, катают на машине, кому показывают побережье и соборы.

Не проходит и месяца, как ты сидишь с ним в ресторане на берегу Северного моря и ешь вареные устрицы. Серые воды прилива быстро достигают большого окна возле вашего столика.

— Присмотрись-ка к ним повнимательней, — говорит он про устриц, — они похожи на женские потайные места. Такие же красивые и загадочные.

Тебе нравятся эти непристойности, хотя вообще-то ты не любишь, когда мужики слишком вульгарны.

Одна твоя подруга как-то говорила, что идеал мужчины — это тот, с кем не страшно иметь много детей. Никто из литературных «мальчиков» не соответствует этому требованию. А этот ночью говорит, что будет любить твоих детей как своих собственных. И сделает тебе еще одного. Поздний ребенок любви приносит особую мудрость жизни. Тебя необычайно трогает все это. Ни один мужик не хотел ребенка от тебя, включая отца твоих детей. Твои дети родились по недосмотру и из-за грубого отношения к женщине. А желанного ребенка любви у тебя нет. Тебе под сорок. Еще можно успеть, если впрыгнуть в последний вагон. Но Бог не дал. У него, по-видимому, были свои соображения на этот счет…

Это продолжалось три года. Твой заграничный бойфренд приезжал к тебе, ты с детьми — к нему. Но слишком поздно вы встретились. Ты уже не в силах бросить то, что есть у тебя на родине, хотя твои достижения и не выражаются в денежном эквиваленте. И дело не в том, что у него связанные с имуществом проблемы, которых ты не понимаешь. Дело в том, что ничего не понимает он:

— Неужели ты не видишь, что тебе уже пора бросить литературу? Неужели ты еще не убедилась, что она тебе ничего не дает? А в моей стране ты бы легко получила место в хорошем супермаркете, а потом ты, с твоей головой и твоим образованием, быстро могла бы стать менеджером по поставкам!

От этих советов ты возвращаешься к этой самой литературе, к гендерным и культурным исследованиям, которые, собственно говоря, никогда и не бросала. Возвращаешься в мир БЕЗ МУЖИКА, из которого вышла, как Венера из морской пены.

Ты вспоминаешь своего импортного бойфренда с благодарностью и нежностью. Но не жалеешь о нем. Благодаря ему ты существенно обогатила свой жизненный опыт. И не только потому, что увидела чужие края изнутри, а не как туристка. Ты расширила свои знания о жизни с мужиком. Если твой литературный любовник раскрыл тебе шарм внебрачных отношений, то этот показал на практике, что иногда с мужиком, как бы странно это ни звучало, можно жить под одной крышей. Вы предавались любви, как молодые влюбленные, и громко ругались, как супруги с большим стажем. А потом сладко мирились. Да только это было ужасно нетворческое состояние. В те периоды, когда вы с ним и твоими детьми игрались в семью, ты не могла слепить воедино и десяти слов на бумаге или на компьютере, хоть и регулярно пыталась это сделать. У тебя были более важные дела. Накормить семью. А это нелегко, даже если нет проблем с продуктами и вся бытовая техника к твоим услугам. Позаботиться о том, чтобы все были довольны. Продемонстрировать великий интерес к его делам: ремонт автомобиля, покупка и продажа участков земли, цены на «евроколлекторских» ярмарках, где он успешно торгует каким-то странным товаром типа растрескавшихся саквояжей или гребешков для вычесывания скота. Вечером, пока дети смотрят видео, сидеть с ним за пивом или вином, пока вы плавно не переместитесь в спальню… Назавтра все то же самое. За сносного мужика, как и за все на свете, нужно платить. Иногда весьма высокую цену. Это, кстати, почувствовала твоя дочка:

— Мне всегда было тебя жаль, когда ты была с ним.

Сын, похоже, грустил о нем больше всех из вас троих, но ничего не сказал. Возможно, потому, что неосознанно уважал право каждого иметь свою жизнь.

Ну что ж, у каждого своя жизнь и своя судьба. Некоторые женщины сочетают и полноценную семью, и самореализацию в культуре, ты это знаешь. Но не знаешь всех рано или поздно выплаченных ими тайных счетов, без которых житейская бухгалтерия не ведется.

Говорят, самым эффективным методом борьбы с феминизмом является осознание мужчинами того факта, что они утратили качества, за которые их могли бы обожествлять женщины. Чтоб мир перестал терять разум в судорогах феминизма и импотенции, мужчины должны вновь взять на себя ответственность и за мир, и за женщин. Тогда и женщины, согласно некоторым прогнозам, отбросив бабскую дурь, вернутся на свои Богом данные места.

Ты не знаешь, как бы все было, если б ты в молодые годы — когда сходила с ума в предчувствии любви — встретила именно такого мужчину: сильного, нежного и авторитарного. Наверное, сегодня ты была бы иной. Не пришла бы ни к феминизму, ни к творчеству, дающему, кстати, такую пульсацию счастья, которую не может дать ни один мужчина.

А феминистка должна быть замужем, и брак ее должен быть удачным. (Удачным не в патриархальном смысле, то есть благополучным в материальном, отношении, а — в смысле налаженных партнерских отношений с любимым человеком.) Это необходимо не столько в интересах самой феминистки, сколько в интересах феминизма как такового. Потому что народ до сих пор воспринимает феминизм как крик недотраханной самки. Он, народ, не разбирается, что хуже: недотраханная или затраханная. В народе по-прежнему считается: самое страшное для женщины — быть БЕЗ МУЖИКА. Ты помнишь, как бабы на курортах, у которых вы снимали углы, жалели маму: «Мужика нету? Вот горе-то!»

Когда-то ты написала рассказ «Три вершины любви». Первой вершины достигаешь, когда от любви становишься лучше ты. Второй — когда тот, кого ты любишь. Третьей — когда мир вокруг становится лучше от твоей любви. Среди тех, чьи романы и браки ты наблюдала и наблюдаешь, преобладают женщины, не дотянувшие и до первой вершины, становящиеся от своей любви нетерпимыми, готовыми во имя мужика не на подвиги, а на злодейство.

Нередко третью вершину достигаешь, минуя вторую. Мир становится лучше хотя бы от тех песен, что сочиняет несчастная влюбленная. А сделать лучшим объект — это действительно проблема. Эта ситуация отражена в «Лисовой песне», вершине творчества великой поэтессы. Играет свирель, мир стал лучше. А ОН ходит по миру волком. Так, может, третья, наивысшая вершина любви — сделать лучше ЕГО? Нет, это было бы вконец несправедливо. Хотя великая любовь женщины к мужчине — это прекрасно, но мерой жизненных достижений женщины не может быть мужик.

Лично ты никого не сделала лучше. Если кто из твоих мужиков, как этапных, так и промежуточных, не так уж и плох, это не твоя заслуга. Просто такое само пришло к твоему возу…

Ты иногда грустишь о том, чего нет и никогда не будет. Но в сто крат грустнее представлять себя на месте женщин, которые теряют голову, честь, совесть, деньги, здоровье свое кладут, а то и жизнь, лишь бы только не быть БЕЗ МУЖИКА. Ты знаешь массу таких женщин. Они даже дурнеют от любви, хоть и тщательно следят за своей внешностью, они становятся злыми и хищными, готовыми ради благосклонности какого-нибудь поганого мужика удавить кого угодно.

И вообще у тебя не складывается с женщинами. Женщин-подруг у тебя почти нет. В основном просто хорошие знакомые. Одни куда-то исчезли с горизонта твоей жизни, с другими поссорилась, с третьими спокойно разошлась без ссор. С мужчинами намного легче. У тебя полно «подружек»-мужчин. Вы встречаетесь за пивом или за коньяком, разговариваете о жизни, о политике и сексе, обмениваетесь своими претензиями к противоположному полу. Говорят, между мужчиной и женщиной такого не бывает: неизбежно съедешь к банальному сексу. Твой личный опыт это не подтверждает. У тебя полно приятелей-мужиков, с которыми у тебя ничего не было. Хотя кажется, кое-кто из них гордится тем, что слывет или слыл твоим любовником.

Сейчас на твоем календаре — бабье лето. Некоторые из твоих ровесниц верят, что у них все еще впереди: и большая любовь, и классный мужик (ибо на кой черт большая любовь к обыкновенному дядьке?). И вдруг настанет день, когда придет сильный и чуткий, мудрый и мужественный, кто оценит твои духовные искания и обретения, примет твою бытовую безалаберность и принципиальную нехозяйственность, а также найдет общий метаязык с твоими детьми, с которыми ты и сама-то не знаешь порой, как разговаривать. Неплохо было бы — кто ж откажется? Но у тебя нет иллюзий. Он не придет, потому что его нет. Его нужно вырастить, воспитать, вытащить, выкормить, выдрессировать, приголубить, приласкать, прибаюкать… прибить!..

Наверняка все это — богатый материал для тех, кто любит анализировать изнанку чужой жизни. В твоей судьбе они увидят, с одной стороны, упорное желание разрушить навязанный тебе стереотип, будто женщины — лучше, а мужики — гадость, от которой стоит держаться подальше; а с другой стороны — несчастную, наследуемую женскую бездарность, когда твой мужик, как ни крути, а непременно повернется к тебе наипаскуднейшей своей стороной. Не только войны и массовые репрессии, но и эта бездарность в условиях разрешенных разводов породила мир женщин БЕЗ МУЖИКА. Мир, из которого ты родом, из которого так и не вырвалась, в который втянула своих детей, в котором так тошно и неуютно твоему сыну.

Но нужно жить. Жизнь продолжается. И, несмотря на все идиотизмы твоей будничной повседневности, тебе в целом нравятся твои жизненные и интеллектуальные искания. Несколько лет назад для тебя каким-то чудным образом клацнул неведомый механизм и возникло необратимое ощущение: твоя жизнь состоялась. Хотя ты и женщина БЕЗ МУЖИКА.

Это не подведение итогов и не исповедь. Исповедь предполагает покаяние. Конечно, у тебя, как у подавляющего большинства людей, есть великие грехи. Но сейчас ты ни в чем не каешься. Приходит время, и то, что волновало и заставляло бурлить твои подземные воды, неудержимо вырывается на поверхность — все, что было опытом, имеет право стать повествованием. Тем повествованием, где пропасть откровенностей стремится достичь высоты обобщений. Нужно жить.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Из стихотворения Тараса Шевченко «Нема раю на всій землі,

Та нема й на небі…».

Content

Евгения Кононенко
Без мужика

Поцелуй в попку

Полтора Григорюка

Колоссальный сюжет

Рваные колготки

Новые колготки

С левой ноги

Три мира (киевская элегия)

Даты

Письмо из Киева

Special woman

Не судьба (Как я не переспала с американцем)

По законам жанра и сюжета

Утраченные стены

«Нема раю…»

Без мужика

Примечания