Николай Немытов

Квант времени – Пантелей Бабыленко

Время породило то небо,

Время породило эти земли.

Временем послано и существует

Все, что было и что должно быть.

«Гимн Времени»

Профессор плакал, размазывая по лицу сопли пополам с кровью.

– Ну, вот, – гнусаво произнес он, в бессилии показывая испачканные ладони. – Опять. За что, а? За что, я вас спрашиваю?

Сосед по подъезду, сапожник Пантелей Бабыленко, поскреб затылок, посмотрел на сбитые кулаки.

– Вид у тебя придурковатый, Семионыч, – откровенно ответил он.

– А я виноват? – с надрывом произнес профессор. – Виноват ли я, что попал под накат?

Пантелей вздохнул, переступил с ноги на ногу. Мда, с одной стороны Семионычу позавидовать можно. Кому еще довелось помолодеть лет на – Бабыленко прикинул – сорок. Только внешний вид профессора остался прежний: вязаная кофта, старые очки в толстой оправе, бледное лицо интеллигента. Пьяные мужики мимо такого сопляка просто так не пройдут, приложатся.

Семионыч поднялся, опираясь о стену дома.

– А я их считаю придурками! – крикнул он в темноту двора. – Жлобы! Интеллектуальные уроды!

– Тихо ты! – Бабыленко закрыл рот соседа ладонью, беспокойно огляделся – жлобы могут и вернуться. С обрезками труб и цепями. За профессора Пантелей боялся меньше всего. А вот за Несмеяну…

Девочка в серой кофточке поверх светлого летнего платья не испугалась драки. Когда же один из жиганов достал финку, собираясь воткнуть ее в спину сапожника, Несмеяна вцепилась в руку с ножом и прокусила запястье. Укушенный завопил так, что его товарищи тут же бросились врассыпную: «Менты!»

Девочка подошла и дернула Пантелея за руку.

– Чего? – не понял тот.

Несмеяна покачала головой: не вернутся, значит. Сапожник и сам знал, что не вернутся. Чужие они какие-то. Вроде здешние, а вроде чужие. Пиджачки, кепочки – козырьки на глаза – на ногах парусиновые туфли. И главное – финка! Одна на троих.

Нынешние все в пайтах – башлыки на глаза – и кроссовках. Не финками, «бабочками» красуются или бейсбольными битами. Сапожник потер подбородок: против биты не попрешь. Ножичек что! Ножичек не страшно, рукой прикрыться можно. Если, конечно, не в спину. А бита – кости в хлам.

– Мда, – задумчиво произнес Пантелей. – Свезло.

В темной вышине загудело, взвыла сирена, столбы света поднялись к сумеречному небу, заметались, выискивая кого-то или что-то.

– Вот ё! – ругнулся сапожник и прикрикнул на девочку: – А ну, домой! И вы, профессор, топали бы от греха…

Он глянул на дом и добавил витиеватых выражений.

– У тебя ж четвертая, Семионыч? – зачем-то спросил Пантелей.

– Да. А, собственно… – сосед обернулся, застыл с открытым ртом.

Первый подъезд старой трехэтажки был обрушен вместе с половиной второго. Обнаженные лестничные пролеты чудом сохранились.

– Ну и че теперь? – с досадой произнес сапожник, вздохнул, внимательно всмотрелся в вечерний сумрак.

На небе начало полыхать, рои горящих черточек пересеклись со световыми столбами. Этой иллюминации хватило, чтобы хорошо рассмотреть лестницу. Пантелей поскреб затылок.

– Вроде пройтить можна. И хата наша цела.

Сочувственно похлопал профессора по плечу:

– Во тебе сегодня поперло, Семионыч. И помолодел, и морду набили, и… Ёжики-карёжики.

Несмеяна подошла к приунывшему соседу, взяла его за рукав, взглянула серьезно, по-взрослому.

– Ага. Ну, так… – Пантелею этого не хотелось, но с девочкой он не спорил. – Пшли к нам, сосед, В тесноте, как говорится… Гы-гы! Мда.

Одна надежда: накатило ненадолго. Час, от силы – два, и дом примет прежний вид.

Едва ступили в подъезд, из-под лестницы выскочил чумазый парень, лихо схватил Пантелея за грудки.

– Вы все сумасшедшие! Чокнутые идиоты! – закричал он.

Глаза навыкате, виски и затылок выбриты, и только на макушке круглая шапка волос, словно стригли несчастного под горшок.

– Изыдь, Гомес! – гаркнул сапожник, отцепляя от себя скрюченные толстые пальцы.

– Идиоты. Козлы, – плаксиво заныл тот.

– Сам такой, – беззлобно ответил Пантелей, доставая из авоськи двухлитровый баллон пива.

К алкашу Гомесу все в доме привыкли и считали его вроде подъездного привидения. Рассказывали, что он слетел с катушек, когда в Городке началась катавасия. Прибежал из другого района и поселился под лестницей. Ныл, кричал, плакал и стонал, приставая к жильцам, и, если хочешь от него быстро отделаться, налей ему хотя бы глоток пива, безумец сразу успокоится. Имя ему дала одна старушка. На вопрос: кто ж ты будешь, сердечный? Сердечный ответил: «Го… Го… Го». И не понятно, то ли Гордей, то ли Гоша. Вот и назвала бабуля его Гомесом: уж больно похож ен на ентого артиста.

По случаю хорошей прибыли Пантелей не поскупился на баллон для «артиста». Завидев угощение, тот быстро скрутил крышечку и принялся пить с горла, обильно проливая на грудь.

– Совсем человек пропал, – прошептал профессор.

Но Гомес услышал, оторвался от пойла и четко произнес:

– Заткнись, козел!

В прихожей сапожник щелкнул выключателем. Под потолком загорелась пыльная лампочка.

– Опачки! – Пантелей довольно хлопнул в ладоши. – Может, и горячая водичка есть. Профессор, – он подтолкнул соседа к двери ванной, – не пугайте дите кровищей.

– Да-да, спасибо, – пролепетал Семионыч.

Однако Несмеяне было не до того. Она скинула сандалии, повесила кофту на детскую вешалку и поспешила в комнату. Вскоре из дверного проема заструился голубой свет, зазвучала музыка. Бабыленко прислушался: что-то знакомое, давно забытое.

– Первый контакт человека с инопланетной цивилизацией, – произнес вкрадчивый голос.

Сапожник вытащил из авоськи три бутылки пива в стекле, пенопластовый кузовок с бычками.

И голос знакомый. Как его? Ну, этот… На профессора еще похож. Иннокентий Смоктуновский! Точно! Кеша!

– Вот сегодня кидает, – Пантелей хмыкнул и отправился на кухню готовить Несмеяне ужин.

Дети пиво пить не должны. Да и бычки им ни к чему.

– Малышня! Каша поспела!

Бабыленко выглядел заботливым папашей. Соседки трещали, что он вроде как развелся со своей пассией и забрал ребенка. Кажется, жена Пантелея пила (по одной версии) или уехала с новым хахалем, бросив дочь, – толком никто не знал. Девочка оказалась молчаливой, замкнутой, как говорится, себе на уме, и в доме ее сразу назвали Несмеяной, так как теток с конфетками она сторонилась, с детьми не играла. Сильно переживает ребенок развод родителей – решили соседи.

Пантелей вошел в комнату с супником, полным гречневой каши, залитой молоком. Поверх выгоревшей оранжевой футболки и старых джинсов он нацепил передник с медвежонком, из кармашка торчала столовая ложка. Сапожник поставил супник перед Несмеяной, сгреб со столика газеты, скинул их на диван.

– Во! – он торжественно вручил ложку девочке.

На экране телека мерцал яркими блестками «Новогодний огонек».

– А хочется чего-то такого, земного, – пел артист в серебристом скафандре.

Пантелей призадумался: это ж какой год? И тут же спохватился:

– Ща хлебца принесу черненького!

Профессор стоял у небольшой школьной доски, внимательно рассматривая формулу. Сапожник в домашней суматохе совсем забыл про соседа.

– А вы, Семионыч? – спросил Бабыленко.

– Что? – тот обернулся – в глазах удивление и даже страх.

– Есть будете? – строго произнес Пантелей, вытирая руки передником. Почему-то зачесались кулаки.

– Я… Ну, я не голоден, – промямлил тот.

Вот, блин, угораздило. Теперь носись еще и с придурком.

– Короче: каша в кастрюле, молоко на плите. Кипяченое. Желаете чай – чувствуйте себя как дома, – не любил Пантелей нюни разводить. Семионыч – здоровый дядечка, вон сколько годков скинул – справится. Только бы мозгом не повредился, а то еще в детство впадет.

– Право слово! – всплеснул руками профессор. – Огромное вам спасибо, Пантелей… М-м-м. Отчество ваше…

– Так сойдет, – отмахнулся сапожник.

Очень хотелось к пиву с бычками.

– Никогда бы не подумал, что вы, Пантелей… Как же это? Отчество-то ваше…

– В смысле, не подумал? – нахмурился Бабыленко.

– Я о формуле! – спохватился профессор, видя, как меняется настроение хозяина.

– Та! – Лицо Пантелея просияло. – Эт не я! Эт Несмеяна нацарапала.

– Несмеяна? То есть как? – профессор удивленно округлил рот, глянул на девочку поверх очков. – Интересно, – бросил взгляд на доску, снова глянул на Несмеяну.

Девочка медленно ела кашу, аккуратно подбирая ложкой крупинки.

– Ребенок, – пожал плечами Бабыленко. – Кто ж его поймет? Увидела в журнале – срисовала и меня выучила.

– И что же означает, – Семионыч взмахнул рукой, описывая круг над формулой, – сие?

Теперь удивился Пантелей:

– Вы ж профессор! Вы ж должны знать!

Сосед сконфузился:

– У меня… несколько иной профиль. Видите ли, Пантелей… м-м-м… Да. Я – филолог.

Бабыленко озадаченно поскреб затылок.

– Типа Канта, что ль?

– О, нет! Кант – философ. Я же филолог. Предмет моего изучения – язык, литература.

Пантелею разговор начинал надоедать. Филолог или философ – один хрен.

– Короче. – Теперь он усиленно потер лоб, собираясь с мыслями. – Это уравнение Уилера – Девитта. Квантовая теория, описывающая «безвременную» Вселенную! – выпалил Бабыленко и перевел дух. – Все.

Он посмотрел на Несмеяну. Девочка сидела с набитым ртом и поднятой ложкой в руке, серьезно глядя на сапожника.

– Точно все, – Пантелей словно получил от нее бессловесное одобрение. – Физики, вроде вас, профессор, придумали.

И пошел на кухню – в холодильнике стыло пиво.

– Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля!

Профессор поморщился: медведь хорошо постарался, лишая Пантелея слуха. Но тот горланил от души из-за двери матового бокса, который еще вечером был ванной комнатой. Купание, судя по всему, доставляло сапожнику огромное наслаждение. Только как Семионыч ни прислушивался, не мог услышать плеска воды.

Дом, в котором жил профессор филологии с сапожником, построили в тысяча девятьсот далеком году. Легенда гласит, что богатый купец, однажды увидев аэроплан, решил создать в Городке завод по производству и ремонту чуда техники. Так появилась гостиница для заезжих инженеров и техников. Дело пошло, и успели поставить первый заводской цех, когда купец внезапно обанкротился. Из гостиницы сделали доходный дом, из завода – кожевенную фабрику.

До сих пор в комнате Пантелея осталась лепнина на потолке и даже старый камин, который в это утро был особо красив с бронзовыми часами на полке. А рядом неизменная доска с формулой Вселенной. Как ее там? «Безвременной» Вселенной.

Глупость несусветная. Филолог еще раз взглянул на закорючки. Даже школьнику известно, что с течением времени Вселенная расширяется. Не зря лирики – Семионыч помнил по университету – постоянно ссорились с физиками. Ну, как можно Вселенную лишать развития? Шизики.

Несмеяна ходила по балкону, с высоты третьего этажа осматривая окрестности. Картина светлого города ее не радовала – лицо девочки стало более суровым. Или это потому, что ее слепило солнце и Несмеяна морщилась?

Семионыч хотел спросить девочку о чудных символах формулы, но не стал отвлекать. Да и сомнительно, чтобы ребенок понимал закорючки, срисованные из журнала. К тому же ее красноречивое молчание понимал только Пантелей.

– Черт-те что такое! – Из бокса вышел сапожник, натирая полотенцем голову. – Я туда, а воды – хрен! Вот, блин, думаю, нашло! И я ж не туда, шо оно само того. Не вода! Представляешь, Семионыч? Туман, ежики-карежики!

Он стоял посреди комнаты в салатовых трусах с божьими коровками, восторженный, сияющий радостью и чистотой.

– Да-да. Замечательно, – пробормотал профессор, думая о странности бытия.

Пантелей накинул футболку, натянул джинсы.

– Семионыч. Спросить че хотел? – заметил он.

– Пусть мой вопрос…

– Ты проще можешь говорить? – поморщился сапожник, осторожно нюхая носки.

Профессор застыл с открытым ртом.

– Конечно. Я бы хотел узнать у Несмеяны: что означают эти символы?

– А че у Несмеяны? – пожал плечами Пантелей. – Я тож могу рассказать.

Он натянул носки, подошел к доске и ткнул пальцем:

– Вот тебе волновая функция «кси». «А» – эт радиус Вселенной. Шестерка на «ка» – величина, связанная с планковским масштабом. Это «фэ» большое – скалярное поле, или загадочное силовое поле. – Пантелей махнул рукой. – Оно было, когда все рвануло, и исчезло. Ну, в смысле, поле исчезло. Последнее – потенциал этого поля. Думаю, «пи» в четвертой степени тебе объяснять не надо. – Пантелей ударил ладонь о ладонь: – Вот так петрушка, Семионыч. – И замер с открытым ртом, а потом пораженно произнес: – Ни-че-го себе. Запомнил. Несмеянка, я запомнил!

Девочка прошла в комнату сквозь стеклянную дверь – стекло странно булькнуло, пошло кругами, словно поверхность озера – строго посмотрела на сапожника. Тот смутился, пожал плечами.

– Слышь? Так я это… Запомнил. Честное слово.

Несмеяна кивнула и показала большой палец.

Сапожник, обычный сапожник. Профессор наблюдал за ними со стороны. И происходящее ему в радость, в новинку. А собственно, что Пантелей видел в своей жизни? Будка на площади, вонючие рваные башмаки десятками, сотнями. «Безвременная» Вселенная, говорите? Да сам Городок – «безвременная» Вселенная. Он, словно старая гостиница, меняется лишь в несущественных деталях. Что поделаешь? Глубинка. А если бы накрыло страну или земной шар? Апокалипсис для всех, кроме сапожников. Странная штука.

И вдруг профессора осенило: знает ли кто-нибудь о происходящем в Городке? Где толпы ученых, спасателей, военных?

– Я, пожалуй, пойду, Пантелей, – сказал он. Стало вдруг не по себе. Страх, наверное.

– Ну, так! – сияя, ответил сапожник. – В гостях хорошо, а дома… Как говорится. Тока ты смотри там, чтобы хата на месте была.

Семионыч молча вышел.

В маршрутке Несмеяна садилась у окна, неотрывно глядела на прохожих. Чего или кого искала? Пантелей тоже глядел по сторонам – старые домишки покрашены, подштукатурены, вставлены новые необычные окна, зеленеют молодые деревца. Будущее пришло, прошлое накатило – кто знает, куда Катавасия в этот раз завела? Все одно – красота! Красотища! Но опытный глаз сапожника, человека, свой век прожившего в Городке, видел фальшь. Там треснуло, тут лопнуло, здесь натек, а маленький проулок будто и не трогали со времен купца-авиатора. Настроение испортилось, и Бабыленко приуныл. Хоть тебе прошлое, хоть тебе будущее – глубинка останется некрашеной, с грязными улочками.

– А знаешь, Несмеянка, кто владеет в городе временем? – вдруг обратился он к девочке.

Та глянула, насупилась, обдумывая вопрос. Пантелей склонился и прошептал:

– Маршрутчики. Ага. Честно-пречестно. Выйдешь рано, чтобы приехать на работу загодя – маршрутка опоздает. Выйдешь поздно. Ну, проспал, к примеру. Маршрутка уехала, но ни с того ни с сего приехала другая. И самая загадка знаешь в чем?

Несмеяна ошарашенно глядела на сапожника.

– Гы-гы! – Тот выглядел довольным собой. – В любом случае на работе ты будешь в семь пятнадцать! О, как! Вот и выходит: маршрутка – самая машина времени и есть, если уж она сжимает и разжимает его. А маршрутчик – властелин времени.

Девочка указала на место, где должен был сидеть водитель.

– Мда, – произнес Пантелей при виде приборной панели, но не растерялся, посмотрел на часы и вновь просиял: – Семь пятнадцать! Что я тебе говорил? Автопилот – он тоже водила. – И добавил: – Выходит, не в том месте Эйнштейн относительность изучал.

Люди попались хорошие, а главное – душевные. Лайковые штиблеты забрал франт – постоянно приглаживал усики, вертел тростью. Одноногий сторож прикостылял за левым кирзачом.

– В ГУЛАГе ногу-то оставил, – хриплым голосом рассказал он. – Теперь-то говорить можно. Теперь-то культ личности развенчали. Слыхал?

Дамочка в ситцевом платье в горох придирчиво осмотрела сапожки на «манке», осталась довольна, даже игриво приподняла бровь.

Под закрытие прикатил белый «мерин», и чувак в белом костюме с накладными плечами завалил в будку, как к себе домой.

– Ну, че, мужик? Кроссы готовы?

Белые кроссовки, аккуратно подклеенные – двадцать пар, – с надписью «Addidas» ждали его со вчерашнего дня.

– О! Фирма! – заявил Пантелей.

Чувак дернул подбородком:

– Ахринеть, мужик. Ну, че? Как договаривались?

Из рук в руки перекочевали двадцать баксов и бутылка импортной бормотухи «Наполеон», кажется. Это были единственные деньги за весь день. Остальная «валюта» стояла в рядок в тумбочке: анисовка, спирт, армянский коньяк и французский император.

Бабыленко не то чтобы не пил. Не всегда отказывался. Когда Несмеяна вернулась из города, сапожник употребил третью стопку анисовки, закусил болгарским перцем и чуть не подавился, увидев девочку – пить при ребенке стеснялся. Закашлялся. Маленькая ладошка приложила его по спине, прочистив дыхалку с первого раза.

– Стоп! – сапожник уклонился от второго замаха. – Я уже. Нормально.

Прогулка не пошла Несмеяне на пользу. Девочка осунулась, прежний строгий вид сменился печалью, даже тоской.

– Ты чего, а? – Сапожнику стало стыдно: нажрался как свинья, а у ребенка несчастье. – Обидел кто? – Что пил, что не пил. Кулаки сжались, и не посмотрел, что вчерашние ссадины потрескались в кровь.

Вот лошара! Бросил ребенка одного в Катавасии среди разных… гомесов. Козел ты, Пантелей, и еще какой! Мало тебя Галка выгнала: не мужик! Из денег только водка за пазухой! После выгона расстроился было, да тут все как завертелось, хоть ложись, помирай. Катавасия! Махнул сапожник рукой: страшно? Да какой там! Двум не бывать, но зато вокруг столько интересного происходит. Жизнь безвыездно в Городке провел – служба не в счет, – да как красиво накатило! Опять же Несмеяна загнуться не дала. Одно огорчало: говорить она не говорила, да Бабыленко ее и так как-то понимал.

Девочка вдруг бросилась ему на шею и расплакалась. Пантелей оторопел. Сидит сиднем, расставив руки, слова сказать не может. В душе так задавило, словно тоска, за жизнь нажитая, сбилась в комок. Реветь нельзя, нехорошо взрослому дядьке реветь. Так. Глаза защипало.

Гостиница выглядела с иголочки: дубовая дверь, бронзовые ручки, ажурная лепнина, тяжелые занавеси на окнах и ступени серого гранита. На нижней сидел Гомес. Охватив голову руками, сумасшедший качался со стороны в сторону, повторяя одно и то же:

– Так не бывает. Так не бывает. Ущипну и проснусь… Ущипну и проснусь…

Левая рука покрылась синяками, как у наркомана. Пантелей тяжело вздохнул. Не один Гомес сейчас мается. Если подумать – есть от чего свихнуться. Каждый раз Катавасия накатывает чем-нибудь новым, необычным и не повторяет один и тот же накат дважды.

– Эй, убогий! Шел бы ты домой.

Гомес поднял голову и заорал благим матом, будто мертвяка увидел.

Старинные фонари, раскидистые липы, конка везет усталых пассажиров по домам, в небе растекается зелено-фиолетовое сияние и начинается звездопад, а по улице бежит растрепанный парень, крича что-то невнятное.

Несмеяна потянула Пантелея в подъезд, в глазах отчаянье. Напугал, придурок! Догнать бы да всыпать убогонькому.

На площадке их ждал молодой профессор.

– Я не физик, я – филолог, – вновь поправил он Бабыленко. – Я к вам, Пантелей… м-м-м… Да-да, помню, что неважно. С ответным визитом, так сказать.

При себе Семионыч имел коробку пряников и индийский чай со слоном на жестяной банке.

– Представляете! Пошел в магазин, а там лавка. Хозяин – Рефкат Саид-Абло. Представляете!

– Угу, – устало ответил сапожник.

– С вашего позволения, я на кухню, – Семионыч прошмыгнул мимо.

Пантелей угукнул, кивнул.

– Когда кончится Катавасия, надо будет сходить в архив и разузнать… – кричал профессор, тарабаня посудой.

Несмеяна села на диван, уставилась перед собой, и Бабыленко вновь почувствовал себя бессильным, как в будке. Что делать? Чем помочь? Посмотрел на формулу, поскреб ногтем древовидную «кси».

– Гы-гы! – вдруг улыбнулся и подмигнул девочке.

Решительно вытер загогулины, подхватил мел и принялся ваять, что тебе заправский квантовый филолог. Несмеяна следила за происходящим с прежним безразличием. Потом привстала, удивленно рассматривая написанное сапожником.

– Отак! – Пантелей подкинул и ловко поймал мел, со стуком положил его на полку. – Гы-гы! Полный ноль!

На доске красовалась та же формула, только не в строчку, а по кругу, и дивным кулоном ее венчал ноль. Получилось, что формула равна нулю и ноль равен формуле.

– От теперь полный ноль! – Бабыленко щелкнул пальцами от удовольствия. – Ноль часов, ноль минут. Полночь, блин!

Несмеяна улыбнулась и вдруг звонко рассмеялась.

Вошел Семионыч с подносом в руках – чайник, чашки и пряники в вазочке. Аккуратно поставил на стол, непонимающе глянул на веселящихся, на доску.

– Гы-гы! Блин! Ноль часов, ноль минут! – повторил Пантелей, радуясь не столько своей выходке, сколько за девочку.

Полыхнуло так, будто луч солнца надумал осветить комнату поздним вечером.

– Йо-о!

– Что это?!

– Не надо! Нет! – прорезался голос у Несмеяны.

– Тихо, Саша, тихо, – ответили из сияния.

Свет притух. Три пылающие фигуры парили над полом в дверном проеме.

– Наконец-то, – со вздохом, а кто из них говорит – не понятно.

Дальше строго, с нажимом:

– Саша, ты нарушила правила. Ты будешь наказана, – по-родительски без возражений, но Пантелею не понравилось. Он вышел вперед, заслонил Сашу-Несмеяну.

– А ну, полегче, ваше сиятельство, – для верности стукнул кулаком в ладонь. – Кто таков будете? Какого рожна тут распоряжаетесь?

Силуэт, парящий впереди, казалось, опешил.

– Этот ребенок проломил Логос, деструктировал время и сотворил… – силуэт задумался, подбирая слово. – Как вы там выражаетесь?

– Катавасия, – подсказал Пантелей, удивляясь про себя: «Несмеянка, что ль, деструк… как его?» – И соврал не моргнув глазом: – А то мы не знаем.

Он скрестил руки на груди, чувствуя себя хозяином положения.

Огненный, кажется, немного растерялся:

– Хорошо. Поговорим по-другому.

– Согласен, – Бабыленко сделал широкий жест в сторону накрытого стола. – Чай? Кофе?

«Господи, что я мелю? Они же все равно заберут ее, все равно».

– Александра – моя дочь.

– Дать бы вам по шее, папаша.

– Аргументируйте.

– Эк, как загнул! Прям профессор али акадэмик. Да и мы не из тупых. – Сапожник подступил ближе – свет не обжигал. – Скажи мне, папаша. Чёй-т Несмеяна… Ну, Александра, ищет в нашем времени? Чёй-т ребенок сбежал от тебя?

– Ошибка воспитателей, – выпалил огненный.

– Чего-о? – протянул Пантелей, сжимая кулаки. – Сашка в интернате, чо ль, живет?

– Не совсем по…

– Да все ты понял, папаша!

– А вы понимаете, чем ее вторжение грозит вашему времени?! – сорвался огненный. – Мы едва стабилизировали Городок в допустимом временном промежутке! А если бы вас бросило на миллионы лет? И было бы у вас тут Сарматское море!

– Переживем! – профессор неожиданно выскочил из-за спины Бабыленко и спрятался.

Огненный смолк. Пантелей понимал его замешательство, как понимал без слов Несмеяну.

– Я ее забираю, – решительно произнес папаша.

– Ей решать, – угрюмо ответил сапожник, чувствуя, как из сердца выдирают что-то дорогое, родное.

– Александра, домой, – сиятельный позвал так, как все родители испокон веков звали.

Бабыленко отступил. Девочка, боясь смотреть ему в глаза, шагнула к отцу.

– Я попрощаюсь, – тихонько попросила.

– Да, конечно. Мы пока стабилизируем поток, – а сам не сдвинулся с места, как и двое его спутников.

– Пантелей, я…

– Не, – отступил тот. – Если решила – иди. Прям щас иди.

Последняя ниточка лопнула, словно шилом в сердце.

Меж тем комната приобрела привычные очертания: исчезла хрустальная люстра, камин затянулся камнем и штукатуркой, которая тут же постарела и облупилась. Видать, поток стабилизировался окончательно.

– Александра? – окликнул дочь сиятельный папа.

– Мне пора, – прошептала девочка.

– Угу, – филином откликнулся сапожник Пантелей Бабыленко.

Огненный поднял дочь на руки, свет усилился и рассыпался искрами, будто звездопад. Пантелей сел на пол:

– Вот и все.

– Хорошая девочка, – эхом отозвался профессор.

Сапожник принялся ладонью растирать шею – ком в горле давил, не давая вздохнуть.

– Не трави душу, профессор.

– Прости, Пантелей.

Семионыч взглянул на доску и вдруг прочел:

Ноль часов – ноль минут – это вечность,

Пусть подаренная на миг.

Я люблю даже этот вечер

За его темпоральный сдвиг!

Бейся, сердце, стучи вольготно

И не бойся минут роковых.

Остановится время негодное —

В ритме сердца сложу я стих[1].

– Вот ты филолог, – кисло улыбнулся сапожник. – Чьи стихи-то?

– Мои, – пожал плечами профессор. – Сегодня само сложилось. – Он снял очки – бледный нескладный старик, – молодость «стабилизировалась» с потоком времени.

– А ведь могли и объяснить кой-чего, – сапожник оглянулся, будто впервые попал в эту комнату. – Ваше сиятельство.

Словно на зов, в комнате вновь появился огненный. Сел по-турецки напротив Пантелея, чуть наклонился к нему, и сквозь сияние проступили черты лица.

– Господи! – профессор плюхнулся на диван.

– Спасибо тебе, – улыбнулся папаша сапожнику.

– Слышь, Семионыч, – прошептал обалдевший Пантелей, когда гость окончательно исчез. – Это шо ж получается, Семионыч? Так, выходит… Сашка – она… Ёжики-карёжики!

– Бог мой, ребенок! Создать временной коллапс, чтобы увидеть прадедушку?

– Не глупи, па.

– Излагай. И прекрати разбирать аппарат! Я еще не совсем понял аналоговую схему.

– Как скажешь…

– Я жду.

– Какие вы все-таки глупые, взрослые.

– Что?

– Нам просто не хватает родительского внимания. Неужели это трудно понять?

– И для этого следовало строить аппарат, создавать… Как ее?

– Катавасию.

– Глупое слово и неуместное…

– Я больше не буду. К тому же хватило одного раза.

– М-м-м. И?

– Дед Пантелей увидел тебя и меня, и теперь он является измененным квантом во времени.

– Слава богу, обошлось без перемен…

– Да. Если не считать, что родители Кольку забрали домой. И Славкины вернулись. И… А вот и мама!

Примечания

1

Из стихотворения Дмитрия Лукина «Темпоральный сдвиг».

Content

Николай Немытов
Квант времени – Пантелей Бабыленко

Примечания