Лиза Клейпас

Люби меня в полдень

Моей блестящей и совершенно невероятной подруге Элоизе. Перефразируя Э.Б. Вайта[1]: «Нечасто встречаешь истинного друга и хорошего автора. Элоиза и то и другое».

Навсегда с любовью.

Л.К.

Пролог

Капитану Кристоферу Фелану

1-ый батальон стрелковой бригады

Военный лагерь на мысе Мапан[2]

Крым

Июнь 1855 года

Дорогой Кристофер!

Я больше не могу писать вам.

Я не та, за кого вы меня принимаете.

У меня не было намерений писать вам любовные письма, но они стали именно такими. По пути к вам мои слова превратились в бьющееся с листка бумаги сердце.

Возвращайтесь, пожалуйста, возвращайтесь и отыщите меня.

— без подписи

Глава 1

Гэмпшир, Англия

За восемь месяцев до этого.

Все началось с письма.

А если точнее, то с упоминания о собаке.

— Так что там с собакой? — спросила Беатрис Хатауэй. — Чья собака?

Её подруга Пруденс, первая красавица графства, достала письмо, которое прислал её поклонник, капитан Кристофер Фелан.

Хотя не следовало джентльмену переписываться с незамужней барышней, но они договорились тайно обмениваться письмами, используя в качестве посредника невестку Кристофера.

Пруденс бросила на Беатрис наигранно хмурый взгляд.

— Беа, ты выказываешь больше беспокойства о собаке, чем о капитане Фелане.

— Капитан Фелан не нуждается в моем беспокойстве, — категорично заметила Беа. — В Гэмпшире о нём беспокоятся все девицы на выданье. Кроме того, он сам решил пойти на войну, и я уверена, что он замечательно проводит время в этой своей элегантной форме.

— И нисколько не элегантной, — мрачно отозвалась Пруденс, — на самом деле в его новом полку совершенно ужасная форма, тёмно-зеленая, с чёрной отделкой и никакой золотой тесьмы или галунов. А когда я спросила — почему, капитан Фелан сказал, что это для маскировки стрелков, хотя это не имеет смысла, поскольку все знают, что британский воин слишком храбр и горд, чтобы скрываться во время сражения. Но Кристофер, то есть, капитан Фелан, сказал, что это к … о, он использовал какое-то французское слово…

— Камуфляж? — спросила заинтригованная Беатрис.

— Да, откуда ты знаешь?

— Многие животные умеют маскироваться, чтобы быть незаметными. Хамелеоны, например. Или вот — пятна у совы помогают ей сливаться с корой дерева. Или…

— Святые небеса, Беатрис, не начинай очередную лекцию о животных.

— Я не стану, если ты расскажешь мне о собаке, — согласилась Беатрис.

Пруденс вручила ей письмо:

— Читай сама.

— Но, Прю, — запротестовала Беатрис, когда ей в руки всунули маленькие аккуратные страницы. — Возможно, капитан Фелан написал что-то личное.

— Если бы мне так повезло! Всё совершенно мрачно. Ничего, кроме сражений и дурных вестей.

Хотя Кристофер Фелан был последним человеком, которого хотела бы защищать Беатрис, она не могла не указать:

— Он на войне в далеком Крыму, Прю. Не думаю, что в военное время происходит много приятного, о чём можно написать.

— Ну, мне не интересны другие страны, и я никогда не делала вид, что это не так.

Невольная улыбка озарила лицо Беатрис.

— Прю, ты уверена, что хочешь быть женой офицера?

— Ну, конечно… Большинство произведённых в офицеры военных не отправляются воевать.Они — самые модные джентльмены в городе, и, если соглашаются на половину жалованья, у них почти нет никаких обязанностей и они вообще не должны появляться в полку. Так было и с капитаном Феланом, пока его не призвали в действующую армию, — Пруденс пожала плечами. — Мне кажется, что войны всегда начинаются не вовремя. Слава богу, капитан Фелан скоро вернется в Гэмпшир.

— Правда? Откуда ты знаешь?

— Родители говорят, что война закончится к Рождеству.

— Я тоже такое слышала. Однако все задаются вопросом, не слишком ли мы недооцениваем русских и не переоцениваем ли себя.

— Как непатриотично! — с дразнящим блеском в глазах воскликнула Пруденс.

— Патриотизм не имеет никакого отношения к тому, что Военное министерство с неоправданным энтузиазмом отправило тридцать тысяч мужчин в Крым, толком не разработав план действий. У нас нет достаточных знаний о местности и никакой продуманной стратегии её захвата.

— Откуда ты так много знаешь?

— Из «Таймс». Об этом каждый день пишут. Ты что, не читаешь газет?

— Политические статьи — нет. Родители говорят, что молодой леди не подобает интересоваться такими вещами.

— Моя семья обсуждает политику каждый вечер за ужином, и мои сестры и я принимаем участие в разговоре, — Беатрис специально сделала паузу, прежде чем добавить с озорной улыбкой: — У нас даже есть своё мнение.

У Пруденс изумленно расширились глаза.

— Боже мой. Ну, я не удивляюсь. Всем известно, что твоя семья… необычная.

«Необычная» — самое доброе слово из тех, которыми обычно описывали семью Хатауэй. Семейство состояло из пяти человек, старшим был Лео, дальше шли Амелия, Уин, Поппи и Беатрис. После смерти родителей с семейством произошли удивительные изменения в благосостоянии. Хотя Хатауэйи и были благородного происхождения, но являлись лишь отдаленной ветвью аристократического рода. После ряда неожиданных событий Лео унаследовал титул виконта, к которому ни он, ни его сестры не оказались даже отдаленно готовы. Они переехали из маленькой деревушки Примроуз в поместье Рэмси на юге графства Гэмпшир.

По прошествии шести лет Хатауэйи достаточно обучились, чтобы приспособиться к высшему обществу. Но ни один из них не научился думать как титулованная особа, ровно как не приобрел  аристократической важности и манер. Другая бы семья в подобных обстоятельствах постаралась улучшить свое положение, вступая в браки по расчету, чтобы упрочить социальные позиции, но Хатауэйи предпочитали связывать себя узами брака по любви.

Что касается Беатрис, то было сомнительно, выйдет ли она замуж вообще. Она была только наполовину цивилизована, проводя большую часть времени на свежем воздухе, совершая верховые или пешие прогулки по лесам, болотам и лугам Гэмпшира. Беатрис предпочитала компанию животных обществу людей, подбирая раненых и осиротевших существ и выхаживая их. Животные, которые не могли самостоятельно выжить в диких условиях, оставались у неё на правах домашних любимцев, и Беатрис заботилась о них. Этого для неё всегда было достаточно… до недавнего времени.

Беатрис всё чаще и чаще раздражалась от неудовлетворённости. От тоски. Дело в том, что ей еще ни разу не встретился подходящий мужчина. Разумеется, о бледных, холёных образчиках из лондонских гостиных, в которых она редко бывала, и речи не могло быть. И хотя крепкие деревенские мужчины казались ей привлекательней, Беатрис не находила в них того, что искала — какой-то черточки или искры, которой она пока не могла дать определения. Она мечтала о мужчине, чья сила воли соответствовала бы её собственной. Она хотела, чтобы её неистово любили… бросали вызов…покоряли.

Беатрис посмотрела на сложенное письмо в своих руках.

Не то чтобы она недолюбливала Кристофера Фелана,  просто она признавала, что он  враждебно относился ко всему, что она считала важным. Он был человеком искушённым, сознававшим своё привилегированное положение и с легкостью вращавшийся в обществе, что было совершенно чуждо ей. Второй сын местной состоятельной семьи, дедушка по материнской линии — граф, а со стороны отца — семейство, владеющее судоходной компанией.

Фелану не грозил титул — его старший брат Джон должен унаследовать Ривертон после смерти графа. Джон был здравомыслящим, вдумчивым человеком, всецело преданным своей молодой жене Одри. Зато младший брат, Кристофер, был совершенно другим. Как часто случается со вторыми сыновьями, Кристофер в возрасте двадцати двух лет купил офицерский патент. Он поступил на службу корнетом, чья главная обязанность состояла в том, чтобы нести знамя конницы во время парадов и строевых учений — идеальное занятие для такого щёголя. Он стал любимцем лондонских леди, проводя все свои отпуска, часто самовольные, танцуя, выпивая, играя, покупая прекрасную одежду и заводя скандальные любовные интрижки.

Беатрис дважды встречалась с Кристофером Феланом: первый раз на местном балу, где сделала вывод, что он самый высокомерный человек в Гэмпшире. В следующий раз они встретились на пикнике, после которого она изменила своё мнение: он был самым высокомерным мужчиной во всём мире.

— Эта барышня Хатауэй — странное создание, — подслушала Беатрис его слова, сказанные приятелю.

— Я считаю её очаровательной и оригинальной, — вступился за неё его собеседник, — и она знает о лошадях больше, чем все мои знакомые леди.

— Ещё бы, — сухо отозвался Фелан, — с её внешностью и манерами она больше подходит для конюшни, чем гостиной.

С тех пор Беатрис избегала его при любой возможности. Она была не против сравнения с лошадьми, потому что лошади были прекрасными животными, щедрыми и благородными. Так же она знала, что, хотя не являлась писаной красавицей, всё же у неё имелось собственное очарование. Многие знакомые благоприятно отзывались о её тёмно-русых волосах и голубых глазах.

Эти незначительные достоинства, однако, полностью затмевались сияющим блеском Кристофера Фелана. Он был столь же прекрасен, как Ланселот. Габриель. Возможно даже, что и Люцифер, если считать, что он когда-то был самым красивым ангелом на небесах. Высокого роста, с серебристо-серыми глазами и волосами цвета озимой пшеницы, позолоченной солнцем. У него была военная выправка и подтянутая фигура с широкими развитыми плечами и узкими бёдрами. Даже когда он двигался с ленивым изяществом, в нём, бесспорно, проглядывало что-то мощное, можно сказать, эгоистичное, как у хищника.

Не так давно Фелан стал одним из немногих, кого отобрали из различных полков в Стрелковую бригаду. «Стрелки», как их назвали, были не обычными солдатами, их обучали действовать по собственной инициативе. Им в обязанность вменялось занимать передовые позиции на линии фронта и отстреливать офицеров и лошадей противника, оказавшихся на расстоянии выстрела. Вскоре Фелана за его меткую стрельбу повысили до звания капитана стрелковой бригады.

Беатрис нравилось думать, что это повышение не радовало Фелана. Тем более что ему придётся поменять щёгольскую, чёрную с золотой тесьмой форму гусара на простую тёмно-зелёную.

— Можешь прочитать его, — предложила Пруденс, сидя перед туалетным столиком. — А мне ещё нужно поправить прическу перед нашей прогулкой.

— Твои волосы прекрасно выглядят, — возразила Беатрис, совершенно неспособная заметить хоть какой-то недостаток в искусно уложенных завитках белокурых локонов. — И мы всего лишь идём в деревню. Никто из жителей не обратит внимания и не узнает, что с ними что-то не так.

— Я буду знать. Кроме того, никогда не знаешь, кого можно встретить.

Привыкшая к постоянному прихорашиванию подруги Беатрис усмехнулась и покачала головой:

— Ладно. Если ты так уверена и не против того, чтобы я прочитала письмо капитана Фелана, то я прочту только ту часть, что о собаке.

— Ты заснёшь, прежде чем дойдешь до собаки, — сказала Пруденс, ловко втыкая шпильку в заплетённые косы.

Беатрис посмотрела на небрежно написанные строчки. Слова теснились, готовые вырваться со страницы.

Дорогая Пруденс,

сидя в этой пыльной палатке, я пытаюсь думать о чём-то интересном, чтобы написать вам, и понимаю, что моё остроумие иссякло. Вы заслуживаете красивых слов, но мне приходит в голову только одно: я постоянно думаю о вас. Я думаю об этом письме в вашей руке и аромате духов на вашем запястье.  Я хочу тишины и чистого воздуха, и постели с мягкой белой подушкой…

Беатрис почувствовала, что её брови поползли вверх, а горячий жар быстро распространился ниже высокого воротника ее платья. Она помедлила и посмотрела на Пруденс:

— Тебе это кажется скучным? — мягко спросила она, в то время как румянец продолжал заливать ее, словно пролитое на скатерть вино.

— Начало — единственно хорошая часть, — сказала Пруденс, — продолжай.

…Два дня назад на марше, вниз к побережью Севастополя, мы приняли бой с русскими возле реки Альма[3]. Говорят, мы победили в том бою. Но я этого не чувствую. Мы потеряли, по крайней мере, две трети офицеров нашего полка и четверть унтер-офицеров. Вчера мы рыли могилы. Назвали окончательное число мертвых и раненых. Триста шестьдесят англичан погибло и еще больше страдают от ран.

Один из павших, капитан Брайтон, завел терьера по кличке Альберт, который явно самый невоспитанный из всех псов на свете. После того как Брайтона опустили в землю, пёс сидел рядом с его могилой и скулил в течение многих часов, и пытался покусать любого, кто подходил к нему. Я совершил ошибку, дав ему кусочек булочки, и теперь несносное существо повсюду следует за мной. В этот самый момент он сидит в моей палатке, уставившись на меня полусумасшедшими глазами. Его скулёж прерывается лишь изредка. И каждый раз, когда я подхожу ближе, он пытается вонзить зубы в мою руку. Мне хочется застрелить его, но я так устал от убийства.

Многие семьи горюют о жизнях, которые я отнял. Сыновья, братья, отцы. Я уже заработал место в аду за то, что совершил, а ведь война только началась. Я меняюсь — и не к лучшему. Человек, которого вы знали, ушёл безвозвратно, и, боюсь, вам не понравится тот, кто пришёл ему на смену.

Запах смерти, Прю… он всюду.

Поле битвы усеяно кусками тел, одежды, обуви. Представьте взрыв, который может оторвать подошвы ботинок. Говорят, что после сражения дикие цветы в изобилии растут на следующий год — почва так сбивается и перемешивается, что это дает новым семенам возможность пустить корни. Я хочу горевать, но в душе не осталось места. И времени. Мне нужно что-то чувствовать.

Неужели где-то на земле  есть ещё мирное место? Пожалуйста, напишите мне. Расскажите о своём рукоделии, над которым работаете, или о вашей любимой песне. Идёт ли в Стоуни-Кросс дождь? У листьев начал меняться цвет?

Ваш

Кристофер Фелан

К тому времени, как Беатрис закончила читать письмо, она знала, что за чувство заставляло сжиматься её сердце — неожиданное сострадание.

Казалось невозможным, что такое письмо пришло от высокомерного всезнайки Кристофера Фелана. Оно вообще было не таким, как она ожидала. Там была уязвимость, молчаливая потребность в утешении, которые тронули её.

— Ты должна написать ему, Прю, — сказала она, складывая письмо с гораздо большей заботой, чем она раньше с ним обращалась.

— Я не буду. Это поощрит его на ещё большие жалобы. Я не отвечу, и, возможно, это побудит его написать что-то более весёлое в следующий раз.

Беатрис нахмурилась.

— Как ты знаешь, я не слишком симпатизирую капитану Фелану, но после этого письма… он заслуживает твоего сочувствия, Прю. Просто напиши ему несколько строчек. Несколько слов ободрения. Это не займет много времени. И о собаке — у меня есть несколько советов, которые могли бы помочь…

— Я не буду писать об этой гадкой собаке, — Пруденс нетерпеливо вздохнула. — Сама напиши ему.

— Я? Но он не хочет получать известия от меня. Он считает меня странной.

— Ничего удивительного. После того как ты принесла Медузу на пикник…

— Она — очень хорошая ежиха, — защищаясь, сказала Беатрис.

— Джентльмен, чью руку она исколола, похоже так не думал.

— Это всё из-за того, что он неправильно с ней обращался. Чтобы поднять ежа, нужно поместить свои пальцы ниже…

— Не рассказывай мне — я никогда не буду этого делать. Что же касается капитана Фелана… если считаешь, что очень нужно посочувствовать, то напиши ему и подпишись моим именем.

— Разве он не обратит внимания на другой почерк?

— Нет, я ещё не писала ему.

— Но он не мой поклонник, — сопротивлялась Беатрис, — я ничего о нём не знаю.

— На самом деле ты знаешь столько же, сколько и я. Ты знакома с его семьей и очень близка с его невесткой. И я не сказала бы, что капитан Фелан мой поклонник. По крайней мере,  единственный. Я не буду давать ему надежды на брак, пока он не вернётся с войны в целости и невредимости. Я не хочу ухаживать за мужем в инвалидном кресле до конца моих дней.

— Прю, это мелко.

Пруденс усмехнулась.

— Зато честно.

Беатрис посмотрела на неё с сомнением:

— Ты на самом деле хочешь доверить написание любовного послания подруге?

Пруденс отмахнулась:

— Не любовного послания. Никакой любви не было в его письме ко мне. Просто напиши ему что-то весёлое и ободряющее.

Беатрис спрятала письмо в карман своего платья. В глубине души она спорила с собой, понимая, что никогда не может хорошо закончиться то, что делается исходя из добрых намерений, но сомнительно с точки зрения нравственности. С другой стороны… она не могла избавиться от вставшей перед глазами картины: опустошённый солдат в спешке пишет послание в полевой палатке, а его руки покрыты мозолями после рытья могил своим товарищам. И несчастная скулящая собака в углу.

Она чувствовала себя совершенно не готовой писать ему. И, как она подозревала, Пруденс тоже.

Беатрис попыталась вообразить, каково это для Кристофера, оставившего привилегированную жизнь,  оказаться в мире, где ему угрожала опасность день за днём. Минута за минутой. Невозможно представить искушённого красавца Кристофера Фелана, борющегося с опасностью и трудностями. И голодом. И одиночеством.

Беатрис задумчиво уставилась на подругу, их пристальные взгляды встретились в зеркале:

— Какая твоя любимая песня, Прю?

— У меня их много. Напиши ему о своей.

— Мы посвятим в это Одри? — спросила Беатрис, имея в виду невестку Фелана.

— Конечно, нет. У Одри проблемы с честностью. Она бы не отправила письмо, если бы знала, что его написала не я.

Беатрис издала звук, похожий то ли на смех, то ли на стон.

— Я бы не назвала это проблемой с честностью. О, Прю, пожалуйста, передумай и напиши ему. Всё было бы намного легче.

Но Пруденс, когда на неё давили, становилась невероятно упрямой, и эта ситуация не стала исключением.

— Легче для всех, но не для меня, — едко заявила она. — Я убеждена, что не знаю, как ответить на такое письмо. Наверняка, он уже и забыл, что написал.

Переключив свое внимание снова на зеркало, она стала наносить розовый бальзам на губы.

Пруденс была очень красива с её лицом в форме сердечка, изящно очерченными бровями над большими зелёными глазами. Но как мало отражалось на её лице. Невозможно было понять, что на самом деле Пруденс чувствовала к Кристоферу Фелану. Одна вещь была, безусловно, неопровержимой: лучше написать, невзирая на неправильность происходящего, чем отказать в ответе. Потому что иногда молчание может ранить так же сильно, как пуля.

Позже, в своей комнате в Рэмси-Хаусе, Беатрис села за стол и опустила перо в чернильницу с тёмно-синими чернилами. Трёхногая серая кошка по имени Лаки бездельничала на углу стола, настороженно наблюдая за ней. Любимая ежиха Беатрис, Медуза, заняла другую сторону стола. Лаки, будучи врождённо разумным существом, никогда не беспокоила маленький колючий комочек.

Перечитав письмо Фелана, Беатрис написала:

Капитану Кристоферу Фелану

1-ый батальон стрелковой бригады

2-ое подразделение, Крым

17 октября 1854 года

Помедлив, Беатрис потянулась, чтобы погладить оставшуюся переднюю лапку Лаки кончиком пальца.

— Как начала бы письмо Прю? — вслух поинтересовалась она. — Она назвала бы его любимым? Самым дорогим? — она сморщила нос от такой идеи.

Писание писем не являлось сильной стороной Беатрис. Хотя она принадлежала к очень общительной семье, но всегда считала инстинкт и реальные дела более весомыми, чем слова. Она гораздо больше узнавала о человеке во время короткой прогулки на открытом воздухе, чем сидя и разговаривая в течение многих часов.

После длительного раздумья о том, что можно написать совершенному незнакомцу, притворяясь при этом другим человеком, Беатрис сдалась:

— Чёрт возьми, я просто напишу так, как хочу. Он, наверное, будет слишком утомлённым после боя, чтобы заметить, что письмо не от Прю.

Лаки устроила свою мордочку на лапе и прикрыла глаза, издав мурлычущий вздох.

Беатрис начала писать.

Дорогой Кристофер,

я читала о сражении возле Альмы. Согласно сообщению мистера Рассела из «Таймс», Вы и двое других из Стрелковой бригады шли впереди Колдстримской гвардии и застрелили несколько офицеров противника, и, таким образом, лишили руководства их ряды. Мистер Рассел отметил своё восхищение стрелками, которые, несмотря на свистящие над головами пули, не только не отступили, но даже не склоняли головы.

Хотя я разделяю его восхищение, мне хотелось бы сказать, что, по моему мнению, храбрость Ваша будет ничуть не меньше, если наклоняться, когда в Вас стреляют. Уклоняйтесь, уворачивайтесь, делайте шаг в сторону, а ещё лучше — прячьтесь за камнем. Обещаю, что не буду из-за этого думать о Вас хуже!

Альберт всё ещё с вами? Всё так же кусается? По словам моей подруги Беатрис (это та, что принесла ежа на пикник), собака очень взбудоражена и напугана. Собаки в глубине души чувствуют себя волками и им необходим лидер, поэтому вы должны установить над ним главенство. Когда бы он ни попытался вас укусить, возьмите его морду в руку, слегка сожмите и строгим голосом скажите: «Нельзя».

Моя любимая песня «Вдали за синею грядой». Вчера в Гэмпшире шёл дождь — мягкий, осенний, почти совсем без ветра. Георгины уже облетели, и холод иссушил хризантемы, но восхитительные запахи опавших листьев, мокрой коры и спелых яблок остались. Вы замечали, что у каждого месяца в году есть свой запах? Для меня лучше всего пахнут октябрь и май.

Вы спрашивали, есть ли ещё на земле мирное место, и я с сожалением могу сказать, что это никак не Стоуни-Кросс. Недавно осёл мистера Модсли сбежал из своего стойла прямо на закрытое пастбище. Пострадала дорогая кобыла мистера Гарда, которая оказалась на пути коварного соблазнителя. Теперь, кажется, кобыла понесла, и между Гардом, требующим финансовой компенсации, и Модсли, настаивающим, что виной всему не сделанный вовремя ремонт заграждения, из-за которого произошла роковая встреча, бушует вражда. Ухудшает ситуацию то, что, предположительно, кобыла самым бесстыдным образом вертела задом и не проявила никакой сдержанности, чтобы сохранить своё достоинство.

Вы на самом деле думаете, что заработали место в аду? Я не верю в ад, по крайней мере, не в загробной жизни. Думаю, что ад создают люди прямо здесь, на земле.

Вы пишете, что джентльмен, которого я знала, изменился. Мне жаль, что я не могу сделать большего, чем только сказать, что как бы вы ни изменились, вас будут встречать с радостью, когда вы вернётесь. Делайте то, что должны. Если это вам поможет, то заприте свои чувства, закройте их. Может быть, мы когда-нибудь выпустим их наружу вместе.

С уважением,

Пруденс

P. S. Вчера ходили с Беатрис рисовать. Прилагаю зарисовку кролика, добывающего себе еду в саду Рэмси-Хауса. К сожалению, объект не позировал, а удрал в заросли чертополоха. Совершенно понятно, что у этих ограниченных гэмпширских зверушек нет никакого уважения к изобразительному искусству.

Когда Беатрис закончила, она сложила листки бумаги и приложила эскиз кролика в саду.

Она никогда никого не обманывала намеренно. Она чувствовала бы себя гораздо спокойнее, отправляя письмо Фелану от своего имени. Но она всё ещё помнила, с каким пренебрежением он когда-то отзывался о ней. Он не хотел письма от той «странной Беатрис Хатауэй». Он просил о переписке золотоволосую красавицу Пруденс Мерсер. И разве письмо, написанное под чужим именем, не лучше, чем вообще ничего? Человек в ситуации Кристофера нуждался в любых словах поддержки.

Он должен был знать, что о нём кто-то беспокоится.

И почему-то, прочитав его письмо, Беатрис решила, что в самом деле, о нём беспокоится.

Глава 2

Харвест Мун[4] принёс сухую ясную погоду, а арендаторы и работники Рэмси пожинали самые богатые урожаи на их памяти. Как и все, Беатрис была занята сбором урожая и организацией праздника, который последовал за ним. На территории поместья был накрыт огромный стол на свежем воздухе и устроены танцы для более чем тысячи гостей — арендаторов, слуг и горожан.

К огорчению Беатрис, Одри Фелан не смогла посетить праздник — её мужа Джона преследовал сильный кашель. Она осталась дома, чтобы позаботиться о нём. «Доктор оставил нам лекарство, которое уже очень помогло Джону, — написала Одри, — но  предупредил, что для полного выздоровления очень важен постоянный постельный режим».

В конце ноября Беатрис отправилась к дому Феланов, следуя по прямой тропинке через лес, заросший корявыми дубами и раскидистыми буками. Тёмные ветви деревьев, казалось, окунули в сахар. Как только солнце пробивалось сквозь облака, они ярко вспыхивали на морозе сверкающими и переливающимися блёстками. Беатрис подошвами крепких ботинок топала по замороженному месиву опавших листьев и мха.

Она подошла к дому Феланов, в прошлом — королевскому охотничьему домику: большому, увитому плющом зданию, расположенному посреди десяти акров леса. Выйдя на очаровательную мощёную дорожку, огибающую дом, она направилась к передней двери.

— Беатрис.

Услышав тихий голос, девушка повернулась и увидела Одри Фелан, одиноко сидящую на каменной скамье.

— О, привет, — бодрым тоном отозвалась Беатрис. — Я не видела тебя несколько дней и подумала, что…— её голос замер, когда она внимательней присмотрелась к подруге.

На Одри было серое дневное платье, сливающееся по цвету с лесом позади неё. Она сидела настолько неподвижно, что Беатрис сама её и не заметила бы.

Они дружили уже на протяжении трёх лет, с тех пор как Одри вышла замуж за Джона и переехала жить в Стоуни-Кросс. Существовали разные подруги: с одними общаешься, когда нет проблем, такой, например, была Пруденс. К другим обращаешься во времена бед или неприятностей — такой была Одри.

Беатрис нахмурилась, увидев, что лицо Одри гораздо бледнее, чем обычно, а нос и глаза покраснели.

Беатрис заметила с беспокойством:

— Ты не накинула ни плаща, ни платка.

— Все нормально, — пробормотала Одри, не обращая внимания на свои дрожащие плечи. Она отрицательно покачала головой и жестом остановила Беатрис, которая сняла свой тяжелый шерстяной плащ и подошла, чтобы укутать её хрупкие плечи. — Нет, Беа, не надо…

— Мне жарко после прогулки, — настояла на своём Беатрис.

Она села рядом с подругой на холодную, как лёд, скамью. Наступило молчание, и только у Одри судорожно дёргалось горло. Случилось что-то очень плохое. Беатрис терпеливо ждала, а у самой тревожно сжалось сердце.

Наконец, она спросила:

— Одри, что-то случилось с капитаном Феланом?

Одри недоумённо посмотрела на неё, как будто услышала иностранную речь.

— Капитан Фелан, — повторила она и встряхнула головой. — Нет, насколько известно, с Кристофером всё в порядке. Вообще-то только вчера от него пришла стопка писем. Одно из них для Пруденс.

Беатрис вздохнула с облегчением.

— Я отнесу ей письмо, если хочешь, — вызвалась она, пытаясь изобразить застенчивость.

— Да, это было бы кстати.

Руки Одри нервно сжимались и разжимались на коленях.

Медленно потянувшись, Беатрис накрыла своей рукой бледные пальцы Одри.

— Кашель твоего мужа усилился?

— Доктор недавно уехал, — глубоко вздохнув, ответила Одри. И с изумлением добавила: — У Джона чахотка.

Рука Беатрис напряглась.

Установившуюся между ними тишину нарушал только шум сгибающихся под порывами ветра деревьев.

Чудовищность такой несправедливости судьбы было трудно осознать. Джон Фелан был порядочным человеком, всегда первым подававшим руку помощи, когда слышал о нуждающихся. Он заплатил за лечение жены крестьянина, чего эта семейная пара не могла себе позволить, и поставил в своей гостиной фортепьяно для местных ребятишек, чтобы они учились играть, и вложил немалые средства на восстановление сгоревшей до основания кондитерской лавки в Стоуни-Кросс. Он не выставлял свои деяния напоказ и смущался, когда его добрые поступки становились известны. Почему такой человек, как Джон, должен был заболеть?

— Это не смертный приговор, — наконец сказала Беатрис. — Некоторые выздоравливают.

— Да, каждый пятый, — обреченно согласилась Одри.

— Твой муж молод и силён. Кто-то же должен быть этим пятым. И это будет Джон.

Одри кивнула, но ничего не сказала.

Обе знали, что чахотка — опасное заболевание, разрушающее лёгкие и вызывающее потерю веса и апатию. Хуже всего, когда кашель становился постоянным, с кровью, , и это длилось до тех пор, пока лёгкие совсем не отказывали.

— Мой шурин, Кэм, может помочь — он очень сведущ в травах и лечении, — предложила помощь Беатрис. — Его бабушка была целительницей в таборе.

— Цыганское лечение? — с сомнением спросила Одри.

— Вы должны перепробовать все возможные лечения, — настаивала Беатрис. — Включая и цыганское. Цыгане живут среди природы и знают её силу. Я попрошу Кэма сделать отвар, который поможет лёгким мистера Фелана и…

— Джон наверняка не захочет его принимать, — сказала Одри, — его мать тоже будет против. Феланы — очень консервативные люди. Если не будет рецепта от врача или лекарства из аптеки, они этого не одобрят.

— Я всё равно попрошу Кэма.

Одри слегка наклонилась и на мгновение прижалась лицом к плечу Беатрис.

— Ты хороший друг, Беа. Мне будет очень нужна твоя поддержка в ближайшие месяцы.

— Можешь рассчитывать на меня, — просто сказала Беатрис.

Налетевший порыв ветра пронзил холодом руки Беатрис сквозь рукава. Одри словно очнулась, почувствовав дрожь подруги, встала и вернула плащ.

— Пойдём в дом, я поищу то письмо для Прю.

В доме было уютно и тепло, просторные комнаты с низкими деревянными потолками освещал скудный зимний свет, льющийся через окна с толстыми стёклами. Казалось, каждый камин был разожжён, и горячий воздух проникал во все комнаты. Всё в доме Феланов было неброско и со вкусом оформлено, обставлено величественной мебелью, достигшей достойного почтения возраста.

Выглядящая подавленной горничная подошла, чтобы взять у Беатрис плащ.

— Где твоя свекровь? — спросила Беатрис, поднимаясь следом за Одри по лестнице.

— Она отдыхает в своей комнате. Эти новости очень тяжелы для неё, — и добавила после едва заметной паузы: — Джон всегда был её любимчиком.

Беатрис знала об этом, как, впрочем, и большинство в Стоуни-Кросс. Леди Фелан обожала обоих сыновей — единственных, кто выжил после смерти двух других детей, тоже мальчиков, и рождения мертвой девочки. Но Джон был особенным, в него леди Фелан вложила всю свою гордость и честолюбие. К сожалению, ни одна женщина не была хороша для Джона в глазах его матери. Одри пережила немало критики в свой адрес за последние три года, особенно из-за отсутствия детей.

Беатрис и Одри поднялись по лестнице, вдоль которой в ряд висели семейные портреты в тяжелых золотых рамах. Большинство из них носили фамилию Бошампс — аристократической ветви семьи. Невозможно было не заметить, что на протяжении поколений представители рода были необыкновенно красивыми людьми: с выразительными глазами, прямым носом и роскошными густыми шевелюрами.

Когда девушки достигли последней ступени, то услышали приглушённый кашель из комнаты в конце коридора. Беатрис вздрогнула от этого надрывного звука.

— Беа, ты не против подождать немного? — спросила с беспокойством Одри. — Я должна пойти к Джону — сейчас время приёма лекарства.

— Нет, конечно, не против.

— Комната Кристофера, где он останавливается во время своих приездов, — там. Я положила письмо на комод.

— Я возьму его.

Одри пошла к мужу, а Беатрис осторожно вошла в комнату Кристофера, задержавшись, чтобы осмотреться, в дверях.

В комнате было темно. Беатрис приоткрыла одну из тяжёлых занавесок, позволяя угасающему дневному свету отбросить на покрытый ковром пол блестящий прямоугольник. Письмо лежало на комоде. Беатрис нетерпеливо схватила его, испытывая в пальцах зуд распечатать послание.

Однако она вовремя вспомнила, что письмо адресовано Пруденс.

С нетерпеливым вздохом она положила нераскрытое письмо в карман платья. Задержавшись взглядом на комоде, она увидела вещи, аккуратно сложенные на деревянном подносе.

Маленькая кисточка для бритья с серебряной ручкой… лезвие для бритья… пустая мыльница… фарфоровая пиала, закрытая крышкой с серебряным наконечником. Не в силах преодолеть любопытство, девушка открыла крышку и заглянула во внутрь. Она обнаружила три пары запонок, две из серебра, одну — из золота, цепочку для часов и медную пуговицу. Закрыв крышку, Беатрис взяла кисточку для бритья и дотронулась ею до своей щеки. Волоски были мягкими и шелковистыми. От движения мягких волокон кисточки пошёл приятный аромат. Пряный запах крема для бритья.

Поднеся кисточку поближе к носу, Беатрис стала различать ароматы… мужского тела… кедра, лаванды, лаврового листа. Она представила себе Кристофера, намыливающего пену на лицо, оттягивающего кожу около рта и все мужские выверты, которые, как она видела, её отец и брат использовали в процессе удаления щетины.

— Беатрис?

Она виновато положила кисточку и вышла в коридор.

— Я нашла письмо, — сказала она, — и открыла занавески, сейчас задвину их обратно…

— О, не волнуйся об этом. Я ненавижу тёмные комнаты, — Одри натужно улыбнулась. — Джон принял лекарство. От него он становится сонным. Пока он отдыхает, я хочу побеседовать с поваром. Джон думает, что сможет съесть немного белого пудинга.

Девушки стали вместе спускаться по лестнице.

— Спасибо, что передашь письмо Пруденс, — поблагодарила Одри.

— Это очень мило с твоей стороны, что ты содействуешь переписке между ними.

— О, это не стоит беспокойства. Я согласилась ради Кристофера. Хотя признаюсь, была удивлена, что Пруденс выбрала время, чтобы ответить ему.

— Почему ты так говоришь?

— Не думаю, что она заинтересована в нём. Я предупреждала Кристофера перед отъездом, кстати. Но он был так пленён её внешностью и задорным характером, что сам себя убедил, будто между ними вспыхнуло настоящее чувство.

— Я думала, тебе нравится Пруденс.

— Нравится. Или, по крайней мере… я пытаюсь, чтобы так было. Из-за тебя, — Одри слегка улыбнулась, увидев выражение лица Беатрис. — Я решила быть похожей на тебя, Беа.

— На меня? О, я бы не стала этого делать. Разве ты не заметила, насколько я странная?

Усмешка Одри переросла в улыбку, и на мгновение она стала похожа на ту беззаботную молодою женщину, которой была до болезни Джона.

— Ты принимаешь людей такими, какие они есть. Думаю, ты оцениваешь их так же, как воспринимаешь своих животных — ты терпелива, ты наблюдаешь их повадки, и ты не осуждаешь их.

— Я сурово осуждала твоего шурина, — заметила Беатрис, чувствуя себя виноватой.

— Если бы больше людей относилось к Кристоферу сурово, — с угасающей улыбкой сказала Одри, — это могло бы улучшить его характер.

Нераскрытое письмо в кармане было для Беатрис ничем иным, как мучением. Она поспешила домой, взяла лошадь и направилась в Мерсер-Хаус, тщательно спланированное здание с витражными окнами и вычурно изгибающейся подъездной дорожкой.

Только что проснувшись после посещения бала, который продлился до трёх часов утра, Пруденс встретила Беатрис в бархатном халате, украшенном белой тесьмой.

— О, Беа, ты должна была пойти вчера вечером на танцы! Было очень много молодых красивых джентльменов, в том числе кавалеристов, которых через два дня отправляют в Крым, и они так роскошно выглядели в своей форме…

— Я должна была навестить Одри, — сказала Беатрис, заходя в спальню и закрывая дверь. — Бедному мистеру Фелану хуже, ну, в общем, я расскажу тебе об этом через минуту, а вот — письмо капитана Фелана!

Пруденс улыбнулась и взяла письмо.

— Спасибо, Беа. Теперь об офицерах, которых я вчера встретила… был один темноволосый лейтенант, который пригласил меня на танец, и он…

— Разве ты не собираешься открыть его? — с тревогой спросила Беатрис, наблюдая за тем, как Пруденс отложила письмо на дальний край стола.

Пруденс шаловливо улыбнулась.

— О, ты так нетерпелива сегодня. Ты хочешь, чтобы я открыла его прямо сейчас?

— Да.

Беатрис уселась на стул, обитый тканью в цветочек.

— Но я хочу рассказать тебе о лейтенанте.

— Я не дам за лейтенанта и обезьяну[5], я хочу услышать о капитане Фелане.

Пруденс захихикала.

— Я не видела тебя такой взволнованной с тех пор, как ты украла ту лису, что лорд Кемпдон привёз из Франции в прошлом году…

— Я не воровала её, а спасала. Привозить лис для охоты… Я считаю это не спортивным, — Беатрис кивнула на письмо, — открой его!

Пруденс сломала печать, бегло просмотрела письмо и с удивлённым недоверием покачала головой.

— Теперь он пишет о мулах, — она закатила глаза и передала письмо Беатрис.

Мисс Пруденс Мерсер

Стоуни-Кросс

Гэмпшир, Англия

7 ноября 1854 года

Дорогая Пруденс,

несмотря на то, что репортажи описывают британских солдат как неустрашимых, уверяю Вас, что, оказавшись под обстрелом, стрелки, несомненно, уклоняются, уворачиваются, и ищут укрытие. По Вашему совету я добавил к своему репертуару шаг в сторону, с отличными результатами. По моему мнению, старая басня ошибочна: в жизни бывают моменты, когда  хочется быть зайцем, а не черепахой.

Двадцать четвертого октября произошёл бой около южного порта Балаклава. Лёгкой кавалерии по непонятной причине было приказано в лоб атаковать батарею русских пушек. Пять полков конницы наступали без огневой поддержки. В течение двадцати минут мы потеряли две сотни бойцов и около четырехсот лошадей. Ещё больше погибло в бою пятого ноября при Инкермане.

Мы выступили, чтобы спасти солдат, оказавшихся в ловушке, прежде чем их могли настигнуть русские. Альберт отправился со мной под шквальный огонь пушек и пуль и помогал находить раненых, чтобы затем их вынесли за линию обстрела. Погиб мой самый близкий полковой друг.

Пожалуйста, поблагодарите свою подругу Беатрис за совет об Альберте. Его кусучесть уменьшилась, и он перестал нападать на меня, хотя предпринял несколько попыток укусить заходящих в мою палатку.

Май и октябрь — лучше всего пахнущие месяцы? Я предпочитаю декабрь: запах хвои, мороз, горящие дрова, корица. Что касается вашей любимой песни… неужели вы знали, что «Вдали за синею грядой» официальный марш Стрелковой бригады?

Такое ощущение, что все вокруг, кроме меня, стали жертвами разных болезней. У меня нет никаких признаков холеры или ещё какой-либо хвори, которые пронеслись через две дивизии. Мне кажется, что я должен хотя бы имитировать пищеварительную проблему из солидарности.

По поводу ссоры из-за осла: хотя я очень сочувствую Гарду с его кобылой лёгкого поведения, но не могу не указать, что рождение мула не самый плохой результат. Мулы более выносливы и вообще здоровее, чем лошади, а самое их главное достоинство — очень выразительные уши. И они не слишком и упрямы, если ими правильно управлять. Если вас заинтересует, откуда моё очевидное нежное отношение к мулам, то могу объяснить это тем, что в детстве у меня был любимый мул по кличке Гектор, названный так после того, как я прочитал об этом герое в «Илиаде».

Не смею просить вас, Прю, дожидаться меня, но прошу написать снова. Я прочитал ваше письмо больше раз, чем могу сосчитать. Через две тысячи миль вы стали мне ближе, чем раньше.

Ваш навсегда,

Кристофер

P. S. Прилагаю портрет Альберта.

Во время чтения Беатрис была поочередно обеспокоенной, взволнованной и полностью очарованной.

— Разреши мне ответить ему от твоего имени, — попросила она, — ещё только одно письмо. Пожалуйста, Прю. Я дам его тебе прочитать перед отправкой.

Пруденс рассмеялась.

— Честно, это самая глупая вещь, которую я делала… О, хорошо, напиши ещё, если тебе это нравится.

В последующие полчаса Беатрис приняла участие в бессмысленной болтовне о бале, гостях, которые туда прибыли, последних лондонских сплетнях. Она положила письмо Кристофера в карман платья… и замерла, почувствовав незнакомую вещь. Металлическая ручка… и шелковистый ворс кисточки для бритья. Побледнев, она поняла, что случайно взяла кисточку для бритья Кристофера с комода.

Её проблема вернулась.

Каким-то образом ей удалось продолжать улыбаться и спокойно болтать с Пруденс, в то время как в глубине души у неё царила полная сумятица.

Время от времени, когда Беатрис нервничала или беспокоилась, она присваивала маленькие вещицы из магазина или чужого дома. Это начало происходить после смерти родителей. Иногда она вообще не замечала, что что-то взяла, а изредка искушение было настолько велико, что она начинала потеть и дрожать, пока не сдавалась.

Кражи не вызывали проблем. А вот при возвращении взятых предметов возникали трудности. Беатрис и её семье всегда удавалось вернуть вещи обратно. Но иногда это требовало необыкновенных усилий в неподходящее время суток или изобретение диких оправданий, когда их заставали бродящими по чьему-то дому, что только укрепляло репутацию Хатауэйев, как странных.

К счастью, в случае с кисточкой не должно возникнуть трудностей. Она сможет вернуть её, когда в следующий раз пойдет навестить Одри.

— Думаю, мне пора одеваться, — наконец заметила Пруденс.

Беатрис без колебаний поняла намёк.

— Конечно. Мне пора домой и заняться делами по хозяйству, — она улыбнулась и добавила: — А заодно и написать следующее письмо.

— Не пиши ничего странного, — сказала Пруденс. — У меня, знаешь ли, есть репутация.

Глава 3

Капитану Кристоферу Фелану,

1-ый батальон стрелковой бригады

Военный лагерь на Килен-балке[6]

Инкерман, Крым[7]

3 декабря 1854

Дорогой Кристофер!

Сегодня утром  я прочитала, что в недавней битве погибло более двух тысяч наших людей. А один из стрелков получил штыковое ранение. Надеюсь, это не вы? Вы не пострадали? Я так боюсь за вас. И мне так жаль, что погиб ваш друг.  А мы готовимся к праздникам, развешиваем остролист и омелу. Я вкладываю в свое письмо рождественскую открытку, нарисованную местным художником. Обратите внимание на ленточку-закладку внизу — если вы дернете за нее, то веселящиеся джентльмены отхлебнут из своих кубков вино. («Отхлебнуть» — не правда ли, весьма странное слово? — но одно из моих любимых.)

Я люблю старые добрые рождественские гимны. Люблю то, как одно Рождество похоже на другое. Люблю сливовый пудинг, даже если на самом деле он мне не нравится. В традициях ведь есть что-то успокаивающее?

Альберт, похоже, весьма милый пес. Может быть, внешне и не джентльмен, но внутри славный и верный малый.

Я беспокоюсь, что с вами что-нибудь случится. Надеюсь, вы в безопасности. Каждую ночь я зажигаю за вас свечку.

Ответьте мне так скоро, как сможете.

Искренне ваша,

Пруденс

P.S. Разделяю вашу привязанность к мулам. Весьма неприхотливые создания, которые никогда не похваляются своей родословной. Можно только лишь пожелать, чтобы некоторые люди в этом отношении были чуть больше похожи на них.

Мисс Пруденс Мерсер,

Стоуни-Кросс

Гэмпшир

1 февраля 1854

Дорогая Прю!

Боюсь, я и в самом деле тот, кто получил штыковое ранение. Как вы догадались? Это произошло, когда мы штурмовали высоту, чтобы взять батарею русских. Незначительная рана в плечо, определенно, не достойная упоминания.

Четырнадцатого ноября разразилась буря, разрушившая лагерь и утопившая в гавани французские и английские корабли. Мы потеряли много людей и, к сожалению, почти полностью лишились зимних припасов и военного снаряжения. Думаю, именно это называется «тяжелой военной кампанией». Я голоден. Последнюю ночь мечтал о еде. Обычно я вижу во сне вас, но прошлой ночью, как с сожалением должен признаться, вас затмил ягненок под мятным соусом.

Стоит жуткий холод. Сейчас я сплю с Альбертом. Мы — пара неприветливых супругов, но оба готовы вынести всё в попытках избежать смерти от переохлаждения. Альберт стал незаменимым членом — он доставляет депеши под огнём и бегает при этом намного быстрее любого человека. А ещё он великолепный часовой и разведчик.

Вот несколько вещей, которым меня научил Альберт:

1. Любая еда ещё может стать твоей, пока её не проглотил кто-то другой.

2. Спи, пока можешь.

3. Не лай по пустякам.

4. Гоняться за хвостом — порой неизбежное занятие.

Надеюсь, у вас было великолепное Рождество. Благодарю вас за открытку — её доставили двадцать четвертого декабря, и она обошла всю мою роту, большинство членов которой никогда прежде не видели рождественских открыток. До того, как опять вернуться ко мне, открыточные джентльмены, прикрепленные к закладке, изрядно нахлебались.

Мне тоже нравится слово «отхлебнуть». Собственно говоря, мне всегда нравились странные слова. Вот, к примеру, «подковыкать»[8], которое относится к подковыванию лошадей. Или «гнездовье» — гнездо. Кобыла мистера Кейрда уже ожеребилась? Возможно, я попрошу брата поторговаться с ним. Никогда не знаешь, когда может понадобиться хороший мул.

Милый Кристофер!

Отправка писем по почте кажется таким прозаическим занятием. Хотела бы я найти намного более интересный способ… Привязать клочок бумаги к птичьей лапке или отправить вам послание в бутылке. Между тем, исходя из быстроты, я вынуждена делать это при помощи Королевской почты.

Я только что прочла в «Таймс», что вы участвовали в ещё более серьёзных столкновениях. Почему вы должны так рисковать? Даже обычные обязанности солдата достаточно опасны. Позаботьтесь о собственной защите. Будьте осторожны, Кристофер, если не ради себя, то хотя бы ради меня. Моя просьба  абсолютно эгоистична… Я не вынесу, если от вас перестанут приходить письма.

Я так далеко, Прю.  Я стою на обочине своей жизни и смотрю на неё со стороны. Среди всей этой жестокости я открыл простые удовольствия: игры с собакой, чтение писем, разглядывание ночного неба. Сегодня ночью я почти решил, что рассмотрел древнее созвездие, называемое Арго[9]… в честь корабля, на котором Ясон и его команда отправились в поход за золотым руном. Вы не представляете, как сложно увидеть Арго, если вы не в Австралии, но тем не менее я почти уверен, что заметил его проблеск.

Умоляю вас, забудьте то, о чём я писал раньше. Я хочу, чтобы вы дождались меня. Не выходите замуж, пока я не вернусь домой.

Дождитесь меня.

Милый Кристофер!

Аромат марта — это дождь, запах земли, птичьи перья и мята. Каждое утро и в обед я пью свежий чай с мятой, подслащённый медом. В последнее время я много гуляю. Кажется, мне намного лучше думается на свежем воздухе.

Прошлая ночь была удивительно ясной. Я смотрела на небо и пыталась найти Арго. Я абсолютно ничего не понимаю в созвездиях. Никогда не могла найти ни одного, за исключением Ориона и его пояса[10]. Но чем дольше я смотрела, тем больше небо напоминало океан, и тогда я увидела целый флот кораблей из звезд. Флотилия маленьких судов стояла на якоре у луны, в то время как остальные разбрелись по всему небу. Я представила, что мы на борту одного из них, плывем по дорожке из лунного света.

По правде говоря, я обнаружила, что океан лишает мужества. Он слишком широк. Я предпочитаю леса вокруг Стоуни-Кросс. Они всегда очаровательны и полны маленьких чудес… паутинки, сверкающие после дождя, небольшие деревца, растущие из дубовых поваленных стволов. Хотела бы я, чтобы вы увидели всё это со мной. Вместе мы бы слушали ветер, порывами проносящийся сквозь верхушки крон, его приятную гудящую мелодию… музыку деревьев!

Когда я писала письмо, то поставила ноги в чулках слишком близко к огню в камине. И подпалила их так, что мне даже пришлось топать ногами, чтобы потушить чулки, когда они начали дымиться. Даже после этого случая, я всё ещё не могу избавиться от этой привычки. Ну вот, теперь вы даже с завязанными глазами всегда сможете найти меня в толпе. Просто следуйте за запахом  подпалённых чулок.

Вкладываю пёрышко малиновки, которое сегодня утром я нашла на прогулке. Оно на удачу. Храните его в кармане.

Только что я испытала весьма странное чувство, словно, пока я пишу письмо, вы находитесь в комнате вместе со мной. Если бы мое перо стало волшебной палочкой, я вызвала бы вас прямо сюда. Если бы я пожелала достаточно сильно…

Милая Пруденс!

Я ношу пёрышко малиновки в кармане. Откуда вы узнали, что мне нужен талисман, который можно взять с собой в бой? Последние две недели я просидел в одиночном окопе, перестреливаясь с русскими. Это больше не кавалерийская война, теперь всё решают инженеры и артиллерия. Альберт оставался со мной в траншее, убегая только для того, чтобы доставить послания дальше по цепочке.

В минуты временного затишья я пытаюсь представить себя в каком-нибудь другом месте. Я воображаю вас: ваши ножки, вытянутые к камину, ваше дыхание, сладкое от мятного чая. Я представляю, как гуляю с вами по лесам Стоуни-Кросса. Я хотел бы увидеть какие-нибудь маленькие чудеса, но не думаю, что сумел бы найти их в одиночку. Мне нужна ваша помощь, Прю. Думаю, вы можете оказаться моим единственным шансом вновь стать частью мирной жизни.

Я чувствую, будто владею гораздо большим количеством воспоминаний о вас, нежели есть на самом деле. Я был с вами всего лишь несколько раз. Танец. Беседа. Поцелуй. Я хотел бы вновь возродить к жизни эти мгновения. Теперь я стал бы ценить их много больше. Прошлой ночью я снова видел вас во сне. Я не мог разглядеть вашего лица, но чувствовал, что вы рядом. Вы что-то шептали мне.

Последний раз, когда я обнимал вас, я и не знал, какая вы на самом деле. Или какой я. Мы никогда не заглядывали дальше глубже. Может быть, оно и к лучшему — я никогда бы не смог покинуть вас, чувствуй я тогда то, что чувствую сейчас.

Я расскажу вам, за что сражаюсь. Не за Англию, не за её союзников и ни по какой-то иной патриотической причине. Всё сводится к надежде быть с вами.

Дорогой Кристофер!

Вы заставили меня понять: слова — самое важное, что есть в мире. И никогда они не были так значимы, как сейчас. В ту минуту, как Одри передала мне ваше письмо, моё сердце забилось чаще, и я убежала в свой тайный домик, чтобы прочитать его там в одиночестве.

Я ещё не рассказывала вам… весной, в одну из своих долгих прогулок я обнаружила в лесу весьма странное сооружение: одинокую башенку из кирпича и камня, полностью скрытую под плющом и мхом. Она расположена на некотором расстоянии от поместья Стоуни-Кросс, которое принадлежит лорду Уэстклиффу. Позже, когда я спросила леди Уэстклифф о ней, она рассказала, что сооружение таких тайных домиков вошло в обычай в здешних местах во времена средневековья. Хозяин поместья мог использовать его как жилье для своей любовницы. А однажды предок Уэстклиффа скрывался там от своих собственных кровожадных слуг. Леди Уэстклифф позволила мне пользоваться домиком, когда только пожелаю, поскольку он давным-давно заброшен. Теперь я часто хожу туда. Это моё тайное место, моё убежище… А сейчас, когда вы узнали о нём, оно также стало и вашим.

Я просто зажгу свечу и поставлю её в окне. Крохотную путеводную звёздочку, которая приведёт вас домой.

Дорогая Пруденс!

Среди всего этого грохота и безумия, среди солдат я пытаюсь думать только о вас в вашем тайном домике… о моей принцессе в башне. О моей путеводной звезде, сияющей в окне.

На войне приходится делать всё… Я считал, что со временем станет легче. И должен с сожалением признать, что был прав. Я боюсь за свою душу. Из-за поступков, которые совершал, Прю. И из-за вещей, которые продолжаю делать. Я не жду, что Господь простит меня, как я могу просить вас о том же?

Милый Кристофер!

Любовь прощает всё. У вас не должно возникать даже и тени сомнения.

С тех пор, как вы написали мне об Арго, я много читала о звёздах. Поскольку этот предмет представлял особый интерес для моего отца, у нас остались целые груды книг по астрономии. Аристотель учит, что звёзды состоят из иной материи, нежели четыре земных элемента, — эфира, «пятой сущности»[11], из которой состоит также душа человека. Вот почему наше духовное начало взывает к звёздам. Может быть, это и не слишком научная точка зрения, но мне нравится думать, что в каждом из нас есть частичка звёздного света.

Я думаю о вас, как о собственном личном созвездии. Как далеко вы бы ни были, дорогой друг, всё равно вы не дальше, чем эти неподвижные звёзды в моей душе.

Милая Прю!

Мы готовимся к длительной осаде. Неизвестно, когда у меня появится шанс написать вновь. Это не последнее моё письмо, просто возникнет некоторый перерыв. Не сомневайтесь, когда-нибудь я вернусь к вам.

Пока я не смогу сам сжать вас в своих объятиях, эти избитые и затасканные слова — единственный способ прикоснуться к вам. Что за скудное выражение любви! Буквы никогда не смогут отдать вам должное или выразить то, что вы значите для меня.

И всё же… Я люблю вас. Клянусь в этом светом звёзд… Я не покину эту землю, пока вы не услышите эти слова от меня лично.

Сидя в лесу на массивном стволе поваленного дуба, Беатрис просматривала письмо. Она не осознавала, что плачет, пока не ощутила, как ветерок коснулся её влажных щёк. Мышцы лица заболели, когда она попыталась успокоиться.

Он написал ей тринадцатого июня, не зная, что она написала ему в тот же день. Ничего нельзя было изменить, кроме как принять это в качестве знака.

Она не испытывала такой глубокой горькой потери и отчаянной тоски с тех пор, как умерли её родители. Конечно, это был другой вид горя, но он оставлял тот же самый привкус безнадёжной потребности.

«Что я наделала?»

Она, которая всегда двигалась по жизни с беспощадной честностью, пошла на непростительный обман. А правда только ухудшит положение. Если Кристофер Фелан когда-нибудь обнаружит, что она писала ему под чужим именем, он станет презирать её. А если не узнает, то Беатрис навсегда останется «девчонкой, которая толчется на конюшнях». И никем более.

«Не сомневайтесь, я к вам вернусь…»

Эти слова предназначались Беатрис, даже если и были адресованы Пруденс.

«Я люблю вас», прошептала Беа, и слёзы полились ещё сильнее.

Как эти чувства подкрались к ней? Боже мой, да она едва могла вспомнить, как выглядит Кристофер Фелан, и всё же её сердце томилось по нему. Хуже всего была почти абсолютная уверенность, что заявления Кристофера навеяны трудностями военного времени. Тот Кристофер, которого она узнала по письмам… мужчина, которого она полюбила… мог исчезнуть, вернувшись домой.

От сложившейся ситуации не приходилось ждать ничего хорошего. Он должна это остановить. Она больше не может притворяться Пруденс. Это было несправедливо по отношению ко всем им, особенно к Кристоферу.

Беатрис медленно пошла домой. Войдя в Рэмси-Хаус, она столкнулась с Амелией, которая держала на руках своего сынишку Рая.

— Вот ты где! — воскликнула Амелия. — Не хочешь пойти с нами на конюшни? Рай собирается покататься на своём пони.

— Нет, спасибо. — Улыбка Беатрис была такой широкой, словно уголки её губ растянули на гвоздиках. Каждый член семьи, столкнувшись с ней, тут же включал её в свою жизнь. В этом отношении все они были чрезвычайно великодушны. И тем не менее она совершенно определённо чувствовала себя лишней, словно старая незамужняя тётушка — старая дева.

Она — странная и одинокая. Неудачница, как и животные, которых она приютила.

Разум Беа сделал неожиданный скачок, вызвав воспоминания о мужчинах, которых она встречала на танцах, обедах и суаре. Она не испытывала недостатка в мужском внимании. Возможно, ей нужно поощрить одного из них, просто выбрать наиболее подходящего кандидата и удовлетвориться этим. Возможно, власть над собственной жизнью стоила того, чтобы выйти замуж за человека, которого она не любит.

Но это будет ещё одной формой страдания.

Её пальцы скользнули в карман, чтобы прикоснуться к письму Кристофера Фелана. Ощущение пергамента, который складывал он, заставило её живот напрячься в приступе жаркой приятной боли.

— Последнее время ты такая тихая, — заметила Амелия, её голубые глаза изучали сестру. — Ты выглядишь так, словно плакала. Что-то беспокоит тебя, милая?

Беатрис пожала плечами.

— Полагаю, мне грустно из-за болезни мистера Фелана. Одри говорит, что ему становится всё хуже.

— Ох… — выражение лица Амелии стало мягким от участия. — Хотела бы я, чтобы мы могли что-то сделать. Если я соберу корзинку со сливянкой[12] и бланманже[13], ты отнесёшь её им?

— Конечно. Я схожу после обеда.

Укрывшись в уединении своей комнаты, Беатрис села за стол и достала письмо. Она напишет Кристоферу в последний раз, что-нибудь безличное, например, спокойно попрощается. Лучше уж это, чем продолжать обманывать его.

Аккуратно сняв крышку с чернильницы и обмакнув перо, она принялась писать.

Милый Кристофер!

Я очень ценю вас, дорогой друг. Поэтому ни для вас, ни для меня спешка, когда вы ещё так далеко, не будет являться мудрым шагом. С вами мои самые искренние пожелания в добром здравии и безопасности. Тем не менее, я считаю, что наилучшим решением станет, если любое упоминание о более личных чувствах между нами, мы оставим до времени вашего возвращения. На самом же деле, возможно, лучше всего, если мы закончим нашу переписку…

С каждым предложением её пальцам становилось всё сложнее выполнять свою работу. Перо дрожало в судорожной хватке, и Беатрис почувствовала, как на глаза вновь наворачиваются слёзы.  «Что за чушь», — пробормотала она.

Написать такую ложь оказалось больно в прямом смысле этого слова. Горло перехватило так, что практически стало невозможно дышать.

Она решила, что для того, чтобы суметь закончить начатое, она напишет правду, письмо, которое так страстно жаждет отправить Кристоферу, а потом уничтожит его.

Задыхаясь от усилий, Беатрис схватила ещё один лист бумаги и поспешно нацарапала для себя несколько строк, надеясь, что они облегчат глубокую боль, охватившую её сердце.

Дорогой Кристофер!

Я больше не могу писать вам.

Я не та, за кого вы меня принимаете.

У меня не было намерений писать вам  любовные письма, но они стали именно такими. По пути к вам мои слова превратились в бьющееся с листка бумаги сердце.

Возвращайтесь, пожалуйста, возвращайтесь и отыщите меня.

Взгляд Беатрис затуманился. Отложив листок в сторону, она вернулась к первоначальному письму и закончила его, выразив пожелания и просьбы о благополучном возвращении.

Что касается любовного письма, она смяла его и бросила в ящик стола. Позже она сожжет его с соблюдением своей личной церемонии, глядя, как от каждого откровенного слова остаётся лишь пепел.

Глава 4

После обеда Беатрис отправилась к Феланам. Она взяла с собой приличных размеров корзину, в которой лежали бренди, бланманже, круг мягкого белого сыра и маленький постный кекс, суховатый, слегка сладкий и без сахарной глазури. Нуждались ли Феланы в подобных гостинцах или нет — значение имел лишь сам жест вежливости.

Амелия убеждала Беатрис поехать в коляске или экипаже, поскольку корзина оказалась достаточно тяжёлой. Но Беатрис хотела прогуляться в надежде успокоить душевное смятение. Размеренно вышагивая, она втягивала в лёгкие воздух начинающегося лета. Это был аромат июня, о котором она хотела бы написать Кристоферу… жимолость, свежескошенное сено, влажные простыни, развешенные для просушки…

К тому времени, как она достигла своей цели, её руки ныли от того, что пришлось нести корзину так долго.

Дом, обвитый густым плющом, походил на человека, накинувшего пальто. Когда Беатрис подошла к передней двери и постучалась, по ней пробежал холодок мрачного предчувствия. Дворецкий с хмурой гримасой провёл её внутрь, забрал корзину и сопроводил в переднюю гостиную.

Казалось, что в доме было чересчур жарко, особенно после прогулки. Беатрис почувствовала, как под слоями прогулочного платья и внутри прочных высоких ботинок скапливается пот.

В комнату вошла Одри, похудевшая и растрёпанная. Часть её волос была закреплена в причёске, часть — падала на плечи. Вокруг талии был повязан передник, усеянный темно-бурыми пятнами.

Пятнами крови.

Встретившись глазами с встревоженным взглядом Беатрис, Одри попыталась выдавить из себя слабую улыбку.

— Как видишь, я не готовилась встречать гостей. Но ты одна из тех немногих людей, ради которых я не должна прихорашиваться. — Поняв, что всё ещё в переднике, Одри развязала его и сложила в маленький квадратик. — Спасибо за корзину. Я приказала дворецкому налить стаканчик сливянки и отнести его миссис Фелан. Она собирается прилечь.

— Она заболела? — спросила Беатрис, когда Одри села возле неё.

В ответ Одри только покачала головой.

— Просто обезумела от горя.

— А… твой муж?

— Он умирает, — ровным голосом произнесла Одри. — Ему осталось уже совсем немного. Несколько дней, как сказал доктор.

Желая обнять, Беатрис потянулась к ней, словно та была одной из раненых зверушек. Но Одри напряглась и в защитном жесте подняла руки.

— Нет, не нужно. Прикосновений я не выдержу. Рассыплюсь на куски. А ради Джона я должна быть сильной. Давай просто немножко поболтаем. У меня есть пара минут.

Беатрис тут же сложила руки на коленях.

— Разреши мне что-нибудь сделать, — тихим голосом попросила девушка. — Давай я посижу с ним, пока ты отдохнёшь. Хотя бы часок.

Одри слабо улыбнулась.

— Спасибо тебе, милая. Но я не могу позволить, чтобы с ним сидел кто-нибудь ещё. Это должна быть только я.

— Тогда, может, мне пойти к его матери?

Одри потерла глаза.

— Ты очень добра. Но не думаю, что она захочет дружески побеседовать. — Она вздохнула. — Если бы выбор был за ней, она предпочла бы умереть вместе с Джоном, нежели продолжать жить без него.

— Но у неё остаётся ещё один сын.

— Она не испытывает привязанности к Кристоферу. Только к Джону.

Беатрис пыталась осмыслить эти слова под тиканье высоких напольных часов. Их маятник ходил туда-сюда, словно неодобрительно качая головой.

— Такого просто не может быть, — в конце концов выдавила она.

— Конечно же, может, — с лёгкой и грустной улыбкой ответила Одри. — Некоторые люди обладают неиссякаемым источником любви. Например, твоя семья. А у других есть только ограниченный запас. Любовь миссис Фелан вычерпана до дна. Хватило только на её мужа и Джона. — Одри устало пожала плечами. — Да это и не важно, любит она Кристофера или нет. Кажется, сейчас ничто не важно.

Беатрис достала из кармана письмо.

— Я принесла для него вот это, — пояснила она. — Для капитана Фелана. От Прю.

Одри приняла послание с непонятным выражением лица.

— Спасибо тебе. Я отправлю его вместе с письмом о состоянии Джона. Он захочет знать. Бедный Кристофер… и так далеко.

Беатрис на мгновение задумалась, а не забрать ли письмо назад. Возможно это наихудший момент, чтобы отдалиться от Кристофера. С другой стороны, это время может стать и самым лучшим. Большая рана затмит боль от малой.

Одри проследила за игрой эмоций на лице гостьи.

— Ты собираешься когда-нибудь рассказать ему? — мягко спросила она.

Беатрис моргнула.

— Рассказать о чём?

Чем заработала сердитое фырканье.

— Беа, я не глупа. В настоящий момент Пруденс в Лондоне. Посещает балы, суаре и прочие глупые банальные мероприятия сезона. Она не могла бы написать это письмо.

Беатрис почувствовала, как её лицо сначала стало багровым, а потом побледнело.

— Она отдала мне его до того, как уехала.

— Из-за своей преданности Кристоферу? — у Одри дрогнули губы. — В последний раз, когда я её видела, она даже не спросила о нём. И почему именно ты всегда доставляешь и уносишь письма? — Она одарила Беатрис любящим, но укоризненным взглядом. — Судя по тем письмам, которые Кристофер посылает нам с Джоном, он совершенно очарован Пруденс. Из-за того, что она пишет ему. И если эта дурочка станет моей невесткой, Беа, то это будет твоей ошибкой.

Заметив, как у Беатрис задрожал подбородок и заблестели глаза, Одри взяла девушку за руку и пожала её.

— Зная тебя, я не сомневаюсь, что твои намерения были самыми благими. Но я совсем не уверена, что таковым будет и результат. — Она вздохнула. — Я должна вернуться к Джону.

Когда Беатрис вышла вместе с Одри в холл, её потрясло осознание того, что совсем скоро её подруга должна будет пережить смерть мужа.

— Одри, — дрогнувшим голосом позвала она, — я хотела бы вынести эту ношу за тебя.

Одри, залившись румянцем от нахлынувших эмоций, долгую минуту смотрела на девушку.

— И именно это, Беатрис, делает тебя настоящим другом.

Через два дня Хатауэйям доставили записку о том, что ночью скончался Джон Фелан. Полные сочувствия, они обсудили, как лучше всего могут помочь осиротевшим женщинам. При обычных обстоятельствах обязанности по визиту к Феланам и предложении своих услуг легли бы на плечи Лео, хозяина поместья. Но он находился в Лондоне на сессии Парламента. В настоящее время там шли жаркие дебаты по поводу некомпетентности и безалаберности, в результате которых крымские войска оказались так ужасающе плохо обеспечены и крайне нуждались в новых поставках.

Было решено, что от лица семьи к Феланам поедет муж Уин — Меррипен. Никто не ожидал, что его примут, поскольку родственники покойного, без сомнения, слишком убиты горем, чтобы с кем-то общаться. Тем не менее Меррипен отвезёт письмо с предложением оказать любую помощь, какая только может понадобиться.

— Меррипен, — попросила Беатрис до того, как он ушёл, — ты не мог бы передать мои соболезнования Одри и спросить, нужна ли ей моя помощь в приготовлениях к похоронам?  Или, может быть, она захочет, чтобы кто-то посидел с ней?

— Конечно, — отозвался Меррипен, взгляд тёмных глаз потеплел. Живя с детства с семьёй Хатауэй, Меррипен стал им всем братом. — Почему бы тебе не написать ей записку? Я передам через слуг.

— Минутку, — Беатрис, подобрав юбки, чтобы не споткнуться о них, взлетела по лестнице, спеша в свою комнату.

Она подбежала к столу, вытащила бумагу и перо и потянулась к чернильнице. Но рука замерла на полпути, когда в выдвижном ящике девушка увидела смятый листок.

Это было вежливое, отстранённое письмо, которое она написала Кристоферу Фелану.

Которое так и не было отослано.

Беатрис похолодела, колени угрожающе подкосились. «Господи», — прошептала она, падая в ближайшее кресло с силой, заставившей его угрожающе заскрипеть.

Она, должно быть, передала Одри не то письмо. Неподписанное, которое начиналось словами: «Я больше не могу писать вам. Я не та, за кого вы меня принимаете…».

Сердце Беатрис панически забилось. Она попыталась собрать разбегающиеся мысли, чтобы обдумать сложившуюся ситуацию. Письмо уже отослали? Может быть, есть ещё время вернуть его. Она попросит Одри… но, нет, это было бы верхом эгоизма и пренебрежения. Муж Одри только что умер. Она не заслужила, чтобы её беспокоили в такое время по пустякам.

Слишком поздно. Беатрис должна пустить всё на самотек, и пусть Кристофер Фелан делает со странным посланием , что хочет.

«Возвращайтесь, пожалуйста, возвращайтесь и отыщите меня…»

Застонав, Беатрис наклонилась и упёрлась головой в стол. Вспотевший лоб прилип к полированному дереву. Она почувствовала, как на стол вспрыгнула Лаки, обнюхала её волосы и замурлыкала.

«Пожалуйста, Господи, — отчаянно взмолилась Беа, — не позволяй, чтобы Кристофер ответил. Пусть всё на этом и закончится. И пусть он никогда не узнает, что это была я».

Глава 5

Скутари[14], Крым

— Лично мне кажется, — заметил Кристофер, поднося чашку бульона к губам раненого, — что госпиталь — последнее место, где стоит поправлять здоровье.

Молодой солдат, которого он кормил — не старше девятнадцати-двадцати лет, — тихо фыркнул, отпивая бульон.

Кристофера доставили в полевой госпиталь в Скутари три дня назад. Он был ранен при атаке редана[15] во время бесконечной осады Севастополя. Вместе с группой сапёров он тащил лестницу к укреплению русских, а через секунду раздался взрыв, и Кристофер почувствовал, как что-то вонзилось ему одновременно в бок и правую ногу.

Переоборудованные под госпиталь бараки были полны раненых, крыс и паразитов. Единственным источником воды служил фонтан, к нему выстраивалась очередь санитаров, наполнявших вёдра вонючей водой, бегущей тонкой струйкой. Поскольку воду нельзя было пить, её использовали для умывания и стирки перевязочного материала.

Кристофер подкупил санитаров, чтобы ему принесли кружку чистого спирта. Он промыл спиртом свои раны в надежде, что это предотвратит нагноение. Когда он проделал это впервые, то от всполоха чистого огня, прокатившегося по телу, потерял сознание и свалился с койки — это зрелище вызвало бесконечные насмешки товарищей по палате. Впоследствии Кристофер терпеливо сносил их подшучивание, понимая, что мгновения веселья были отчаянно необходимы в этом убогом месте.

Из его бока и ноги удалили шрапнель, но раны никак не заживали. Этим утром он обнаружил, что кожа вокруг них покраснела и уплотнилась. Перспектива серьёзно свалиться от болезни в подобном месте пугала его.

Накануне, несмотря на возмущённый протест солдат, лежащих на кроватях в длинном ряду, санитары принялись зашивать человека в его собственное пропитанное кровью одеяло и потащили к общей могиле прежде, чем он испустил дух. В ответ на гневные крики санитары сказали, что тот человек без сознания и лишь минуты отделяют его от смерти, а его койка очень нужна. И это было правдой. Однако, будучи одним из немногих, кто мог самостоятельно вставать с постели, Кристофер вмешался и заявил, что останется ждать на полу вместе с умирающим до последнего его вздоха. Целый час он просидел на твёрдом камне, отгоняя насекомых, устроив голову умирающего на здоровой ноге.

— Думаете, вы проявили к нему милосердие? — сардонически спросил один из санитаров, когда бедняга, наконец, скончался и Кристофер позволил унести его.

— Не к нему, — тихо ответил Кристофер, — возможно к ним. — Он кивнул на ряды коек, с которых на них смотрели раненые. Им важно верить, что если — или когда — придёт их время, к ним отнесутся хотя бы с толикой человечности.

Юный солдат на соседней с Кристофером койке не мог заботиться о себе, поскольку потерял одну руку и кисть второй. Так как свободных сестёр милосердия не было, Кристофер вызвался кормить его. Вздрагивая и морщась, когда опустился на колени перед койкой, Кристофер поднял голову юноши и помог ему выпить бульон.

— Капитан Фелан, — раздался жесткий голос одной из сёстер милосердия. Суровый облик и непривлекательная внешность были столь устрашающими, что солдаты предполагали — за глаза, разумеется, — что если бы ей дали сразиться с русскими, войне наступил бы конец за несколько часов.

Густые седые брови сестры удивлённо приподнялись, когда она увидела склонившегося у койки Кристофера.

— Опять создаёте проблемы? — спросила она. — Вернитесь в свою постель, капитан. И не покидайте её… если только не хотите заболеть настолько, что нам придётся продержать вас здесь очень долго.

Кристофер послушно ретировался на койку.

Сестра подошла ближе и приложила холодную ладонь к его лбу.

— Жар, — констатировала она. — Не двигайтесь с места, или мне придется привязать вас, капитан. — Она убрала руку и положила что-то ему на грудь.

Скосив глаза, Кристофер увидел, что она принесла ему пачку писем.

Пруденс.

Он жадно схватил свёрток, неуклюже пытаясь сломать печать. Там оказалось два письма.

Он подождал, пока сестра уйдет, и вскрыл письмо от Пруденс. При виде её почерка Кристофера захлестнули эмоции. Он хотел её, нуждался в ней так сильно, что не мог справиться с этими чувствами.

Каким-то образом, находясь за полмира вдали от неё, Кристофер умудрился влюбиться. Неважно, что он едва знал её. Он любил даже ту малость, которая была ему известна.

Он прочёл несколько строчек.

Слова, казалось, поменялись местами, как в детской алфавитной игре. Он ломал над ними голову, пока всё не встало на свои места.

«… Я не та, за кого вы меня принимаете… пожалуйста, возвращайтесь и отыщите меня…»

Он беззвучно произнёс её имя. Положив руку на грудь, прижал письмо к лихорадочно бьющемуся сердцу.

Что случилось с Пруденс?

Странное импульсивное письмо привело его в смятение.

— Я не та, за кого вы меня принимаете. — Он понял, что неслышно произносит это.

Разумеется, не та. И он тоже. Он вовсе не это разбитое, горящее в лихорадке создание на больничной койке, а она не пустоголовая кокетка, флиртующая со всеми подряд, за которую её принимали. Из переписки они узнали, что в каждом из них скрыто гораздо большее.

«…пожалуйста, возвращайтесь и отыщите меня …»

Его руки казались опухшими и непослушными, пока он возился, вскрывая второе письмо, от Одри. Из-за лихорадки он сделался неуклюжим. Разболелась голова… зачастил пульс… приходилось читать письмо между приступами боли.

Дорогой Кристофер,

Нет никакого способа смягчить мои слова. Состояние Джона ухудшилось. Смерть он встречает с теми же спокойствием и смирением, которые проявлял всю жизнь. К тому моменту, как ты получишь это письмо, он, без сомнения, будет уже мёртв…

Рассудок Кристофера отказывался воспринимать остальное. Позже будет время дочитать письмо. Время предаться скорби.

Никто не предполагал, что Джон заболеет. Он должен был мирно жить в Стоуни-Кросс и растить вместе с Одри детей. Он должен был встретить его там, когда Кристофер вернётся домой.

Кристоферу удалось повернуться на бок и натянуть на себя одеяло как можно выше. Вокруг солдаты продолжали убивать время… болтали, играли в карты, если могли. Великодушно и намеренно они не обращали на него внимания, предоставляя ему уединение, в котором он нуждался.

Глава 6

За десять месяцев, прошедших со времени написания последнего письма, Беатрис не получила от Кристофера Фелана ни весточки. Он писал Одри, но та, скорбя по Джону, очень неохотно говорила с кем-либо, даже с Беатрис.

Она лишь сообщила, что Кристофер был ранен, но после лечения в госпитале вернулся в строй. Непрестанно охотясь за любым упоминанием о Кристофере в газетах, Беатрис прочитала множество сообщений о его храбрости. За время многомесячной осады Севастополя Кристофер Фелан стал военнослужащим с самым большим количеством наград. Он был награждён орденом Бани[16] и медалью за Крымскую кампанию с планками[17] за Альму[18], Инкерман[19], Балаклаву[20] и Севастополь. Кроме того, он был удостоен французского ордена Почетного легиона, а также ордена Меджидие[21] от турков.

К огорчению Беатрис дружеские отношения с Пруденс стали более прохладными с того дня, как она сказала подруге, что больше не сможет писать Кристоферу.

— Но почему? — возразила Пруденс. — Я полагала, тебе нравится переписываться с ним.

— Больше нет, — подавленно ответила Беатрис.

Подруга смерила её недоверчивым взглядом.

— Я едва могу поверить в то, что ты способна так с ним поступить. Что он подумает, когда письма перестанут приходить?

Этот вопрос заставил желудок Беатрис сжаться от чувства вины и желания. С трудом она произнесла:

— Я больше не могу продолжать писать ему, не открыв всей правды. Эта переписка стала слишком личной. Я … мои чувства затронуты. Ты понимаешь, что я пытаюсь сказать?

— Всё, что я понимаю, — так это то, что ты слишком эгоистична. Ты устроила так, что я не смогу сама писать ему, потому что он сразу заметит разницу между твоим почерком и моим. Самое меньшее, что ты могла бы сделать, — это держать его на крючке для меня до тех пор, пока он не вернётся.

— Зачем он тебе нужен? — хмуро спросила Беатрис. Ей не понравилась фраза «держать его на крючке», словно Кристофер был чем-то вроде мёртвой рыбины. Одним из многих. — У тебя и так много поклонников.

— Да, но теперь капитан Фелан — герой войны. По возвращении его даже могут пригласить на обед к королеве. И сейчас, после смерти брата, он унаследует поместье Ривертон. Всё это делает его почти столь же выгодной партией, как какого-нибудь лорда.

Прежде Беатрис забавляла такая мелочность Пруденс, но теперь она ощутила вспышку раздражения. Кристофер заслуживал намного большего, нежели, чтобы его ценили по таким поверхностным причинам.

— А тебе не приходило на ум, что война изменит его? — тихо спросила Беатрис.

— Ну, его, конечно же, могут ещё ранить, но надеюсь, этого не произойдёт.

— Я подразумевала изменения в характере.

— Потому что он участвовал в сражениях? — пожала плечами Пруденс. — Полагаю, это оказало на него некоторое воздействие.

— Ты читала какие-нибудь официальные сообщения о нём?

— Я была очень занята, — защищаясь, произнесла Пруденс.

— Капитан Фелан был награждён орденом Меджидие за спасение раненного турецкого офицера. А несколькими неделями позже капитан пробрался в только что разрушенный бомбардировкой пороховой погреб, в котором оказалось десять убитых французских солдат и пять выведенных из строя орудий. Он встал у единственного оставшегося орудия и в одиночку удерживал эту позицию в течение восьми часов. В другом случае…

— Мне нет необходимости всё это выслушивать, — перебила Пруденс, — что ты хочешь этим сказать, Беа?

— То, что он может вернуться совсем другим человеком. И если он тебе нужен, то ты должна попытаться понять, через что он прошёл. — Беатрис передала Пруденс пачку писем, перевязанных узкой голубой лентой. — Начни с прочтения этих писем. Мне бы следовало снять копии и с тех, что я писала ему, чтобы ты смогла прочитать и их. Но, к сожалению, я не подумала об этом раньше.

Пруденс с неохотой взяла письма.

— Ладно, я прочту их. Но уверена, что Кристофер, когда вернётся, не захочет разговаривать о письмах — ведь я буду рядом с ним.

— Ты должна попытаться лучше узнать его, — повторила Беатрис, — мне кажется, ты желаешь заполучить его по неверным причинам… тогда как для этого существует так много истинных. Он заслуживает этого. Не за свою военную храбрость или за все те сверкающие медали… В сущности это наименьшая часть того, кем он является. — Умолкнув на мгновение, Беатрис с сожалением  подумала, что ей действительно следовало бы избегать общения с людьми и как прежде проводить время с животными. — Капитан Фелан написал, что когда вы познакомились друг с другом, ни один из вас не заглядывал дальше поверхности.

— Поверхности чего?

Беатрис окинула подругу холодным взглядом, размышляя о том, что единственной вещью дальше поверхности у Пруденс была еще большая поверхностность.

— Он думает, что ты можешь оказаться его единственным шансом вновь стать частью мирной жизни.

Пруденс странно посмотрела на Беатрис.

— В конце концов, возможно, это и к лучшему, что ты перестала ему писать. Кажется, ты слишком увлеклась им. Надеюсь, ты не думаешь, что Кристофер когда-нибудь может… — она деликатно замолчала. — Не имеет значения.

— Я знаю, что ты собиралась сказать, — сухо произнесла Беатрис. — Разумеется я не питаю иллюзий на этот счёт. Я не забыла, как он однажды сравнил меня с лошадью.

— Он не сравнивал тебя с лошадью, — возразила Пруденс,  — он всего лишь сказал, что ты комфортнее ощущаешь себя в конюшнях. Тем не менее он — весьма утончённый мужчина. И никогда не будет счастлив с девушкой, которая большую часть своего времени проводит с животными.

— Я предпочитаю компанию животных обществу любого знакомого мне человека, — парировала Беатрис. Она тотчас же пожалела о своем бестактном заявлении, особенно заметив, что Пруденс восприняла это как личное оскорбление. — Прости. Я не имела в виду…

— Возможно, тогда тебе и впрямь лучше уйти и отправиться к своим животным, — ледяным тоном произнесла Пруденс, — ты будешь счастливее, ведя беседу с кем-то, кто не сможет тебе ответить.

Пристыженная и раздосадованная, Беатрис покинула Мерсер-Хаус. Но прежде чем это произошло, Пруденс успела заявить:

— Для нашей пользы, Беа, ты должна пообещать мне, что никогда не скажешь капитану Фелану о том, что эти письма писала ты. В этом нет никакого смысла. Даже если бы ты сказала ему, он всё равно бы не захотел тебя. Это было бы просто весьма неловко и стало бы источником негодования. Такой человек, как он, никогда бы не простил подобного обмана.

После того дня, девушки нечасто виделись друг с другом, разве что мимоходом. Писем больше не приходило.

Это совершенно измучило Беатрис, не перестававшую думать о Кристофере. Оставался ли Альберт спутником капитана? Лечили ли раны Кристофера должным образом? Но у Беатрис больше не было права спрашивать о нём.

Впрочем, его никогда у нее не было.

Ко всеобщему ликованию англичан, Севастополь пал в сентябре 1855 года, и в феврале следующего года начались мирные переговоры. Зять Беатрис Кэм отметил, что, несмотря на то, что Британия победила, любая победа в войне — пиррова победа[22], поскольку невозможно оценить каждую искалеченную или утраченную жизнь. Это была цыганская точка зрения, с которой Беатрис соглашалась. В общей сложности, более чем сто пятьдесят тысяч солдат армий союзников и сто тысяч русских солдат погибли в сражениях, скончались от ран и от болезней. Когда в войсках получили долгожданный приказ возвращаться домой, Одри и миссис Фелан стало известно, что стрелковая бригада, в которой служил Кристофер, должна в середине апреля высадиться в Дувре, а затем оттуда направиться в Лондон. Прибытия стрелков ожидали с особым нетерпением. Кристофера называли национальным героем. Его портреты вырезали из газет и вывешивали в витринах магазинов. Рассказы о его бесстрашии передавались из уст в уста в тавернах и кофейнях. Для подношения ему были написаны длинные благодарственные письма несколькими селениями и графствами. Не менее трёх украшенных драгоценными камнями церемониальных сабель с выгравированным на них именем Кристофера были изготовлены по заказу политиков, страстно желавших вознаградить его за службу.

Однако в день, когда стрелки высадились в Дувре, Кристофера таинственным образом не оказалось среди них. Толпа на пристани приветствовала стрелковую бригаду и требовала появления её самого прославленного представителя, но безрезультатно. Казалось, Кристофер избегал восторженных толп встречающих, приветственных церемоний и банкетов. Он даже не явился на торжественный обед, данный королевой и принцем-консортом.

— Как ты думаешь, что случилось с капитаном Феланом? — спросила Амелия, старшая сестра Беатрис, когда спустя три дня Кристофер так нигде и не объявился. — Насколько я помню, он был весьма светским человеком, который обожал находиться в центре такого огромного внимания.

— Своим отсутствием он привлекает ещё большее внимание,  — заметил Кэм.

— Он не хочет внимания, — не удержалась от замечания Беатрис, — он затаился в норе.

Кэм удивлённо приподнял тёмную бровь.

— Подобно лису? — спросил он.

— Да. Лисы — хитры. В самый  последний момент они всегда ловко меняют направление, даже когда кажется, что они бегут в противоположную от своей цели сторону.

Беатрис замерла в нерешительности, уставившись в окно на лес, выглядящий мрачным из-за запоздалой и холодной весны. Непрекращающийся восточный ветер, постоянные дожди.

— Капитан Фелан хочет вернуться домой. Но он останется в укрытии до тех пор, пока гончие не оставят его в покое.

После этого она замолчала, погрузившись в размышления, а Кэм и Амелия продолжили разговор. Возможно, это было всего лишь её воображение, но Беатрис испытывала странное ощущение, что Кристофер Фелан находится где-то поблизости.

— Беатрис. — Амелия встала рядом с сестрой у окна, ласково приобняв её за плечи. — Ты загрустила, дорогая? Возможно, тебе следовало отправиться на сезон в Лондон, как поступила твоя подруга Пруденс. Ты могла бы остановиться у Лео и Кэтрин или же у Поппи и Гарри в отеле…

— Меня совсем не интересует участие в развлечениях сезона, — ответила Беатрис. — Я делала это уже четыре раза, три из которых явно были лишними.

— Но ты пользовалась успехом. Джентльмены восхищались тобой. И, возможно, на этот раз там появится кто-нибудь новый.

Беатрис подняла глаза к небу.

— В лондонском обществе никогда не бывает ничего нового.

— Ты права, — после некоторого размышления согласилась Амелия. — И тем не менее, полагаю, тебе было бы лучше в городе, чем в деревне. Здесь для тебя слишком спокойно.

Испуская воинственные крики и размахивая мечом, верхом на игрушечной лошадке на палочке[23] в комнату ворвался маленький темноволосый мальчик. Это был Рай, сын Амелии и Кэма. Ему исполнилось уже четыре с половиной года. Пронёсшись по комнате, концом палки малыш нечаянно задел торшер с синим стеклянным абажуром. Кэм машинально бросился в ту сторону и поймал лампу прежде, чем она разбилась об пол.

Развернувшись, Рай увидел своего отца на полу и, хихикая, прыгнул на него.

Кэм, затеявший шутливую борьбу с сыном, на короткое время прервался, чтобы сообщить жене:

— Здесь вовсе не так уж и спокойно.

— Я скучаю по Джадо, — пожаловался Рай, имея в виду своего кузена и любимого товарища по играм. — Когда он вернётся?

Меррипен, сестра Амелии Уин и их маленький сын Джейсон, которого чаще называли Джадо, месяцем ранее отправились в Ирландию, чтобы посетить поместье, которое Меррипен когда-нибудь унаследует. Поскольку его дед был нездоров, Меррипен согласился остаться там на неопределённое время, дабы лучше познакомиться с поместьем и его обитателями.

— Не скоро, — с грустью сообщил Кэм, — возможно, не раньше Рождества.

— Это слишком долго, — тоскливо вздохнул Рай.

— У тебя есть и другие кузены, дорогой, — ласково напомнила Амелия.

— Но они все в Лондоне.

— Эдвард и Эммелин приедут сюда летом. А до того времени ты можешь играть со своим маленьким братиком.

— Но с Алексом не повеселишься, — сказал Рай, — он не говорит и не умеет бросать мяч. И он постоянно мокрый.

— С обоих концов, — добавил Кэм. В его янтарных глазах появились весёлые искорки, когда он посмотрел на жену.

Амелия попыталась сдержать смех, но безуспешно.

— Он не всегда будет таким.

Устроившись на отцовской груди, Рай бросил взгляд на Беатрис.

— Ты поиграешь со мной, тётя?

— Конечно. В «шарики»?  В бирюльки[24]?

— В войну, — с удовольствием произнёс мальчик. — Я буду кавалерией, а ты будешь русскими. И я буду гоняться за тобой вокруг живой изгороди.

— А не могли бы мы вместо этого поиграть в Парижский мирный договор?

— Ты не можешь заключить договор, прежде не повоевав, — запротестовал Рай. — Нам не о чем будет договариваться.

Беатрис усмехнулась сестре.

— Железная логика.

Рай подпрыгнул, схватил Беатрис за руку и потащил её к выходу.

— Пойдём, тётя, — упрашивал он, — обещаю, что не буду бить тебя мечом, как в прошлый раз.

— Не ходите в лес, Рай, — крикнул им вдогонку Кэм. — Один из арендаторов рассказал о бродячей собаке, которая появилась из ореховой рощи этим утром и едва не напала на него. Он решил, что, возможно, собака бешеная.

Беатрис остановилась и оглянулась на Кэма.

— Какой породы была эта собака?

— Дворняжка с жесткой шерстью, как у терьера. Арендатор утверждает, что собака утащила одну из его куриц.

— Не беспокойся, папа, — заверил отца Рай, — с Беатрис я буду в безопасности. Все животные любят её, даже бешеные.

Глава 7

После часа весёлой и шумной игры, проходившей вдоль живой изгороди и фруктовом саду, Беатрис отвела Рая обратно в дом на занятия.

— Мне не нравится учиться, — со вздохом произнёс Рай, когда они подошли к французским дверям с торца здания. — Я бы лучше ещё поиграл.

— Знаю, но тебя ждёт урок математики.

— Он мне не нужен, правда-правда. Я уже умею считать до ста. И уверен, что мне никогда не понадобится считать что-либо более ста.

Беатрис усмехнулась.

— Ну, тогда учи буквы. И ты сможешь прочитать много разных рассказов о приключениях.

— Но если я буду читать истории о чужих приключениях, то у меня не останется времени на свои.

Беатрис покачала головой и рассмеялась.

— С тобой бессмысленно спорить, Рай. Ты так же смышлен,  как и тележка, полная обезьянок.

Быстро забравшись вверх по лестнице, Рай обернулся и взглянул на Беатрис.

— Разве ты не пойдешь вместе со мной в классную комнату, тётя?

— Пока нет, — рассеяно ответила Беатрис, устремив свой взгляд на лес позади Рэмси-Хауса. –Пойду прогуляюсь.

— А можно я пойду с тобой?

— Спасибо, но нет. Сейчас мне хочется пройтись в одиночестве.

— Ты собираешься искать ту собаку? — догадался Рай.

Беатрис улыбнулась.

— Возможно.

Рай задумчиво посмотрел на неё.

— Тётя?

— Да?

— Ты собираешься когда-нибудь выйти замуж?

— Надеюсь, что да, Рай. Но сначала мне необходимо найти подходящего джентльмена.

— Если никого не найдётся, то я сам женюсь на тебе, когда вырасту. Но только если стану выше тебя ростом, потому как мне бы не хотелось смотреть на тебя снизу вверх.

— Благодарю тебя, — подавляя улыбку, серьёзным тоном произнесла Беатрис, а затем повернулась и зашагала в сторону леса.

Эта прогулка ничем не отличалась от тех, что она сотни раз совершала до этого. Местность была хорошо знакома, солнечные лучи, проникая сквозь ветви деревьев, образовывали причудливые тени. Бледно-зелёный мох покрывал кору деревьев, за исключением тёмных поражённых участков, где древесина превратилась в труху. Тонкий слой листьев, папоротников и ореховых сережёк делал почву под ногами мягкой. Звуки также были знакомыми: пение птиц, шелест листьев и шебуршание множества маленьких существ.

И всё же, несмотря на давнее знакомство с этими лесами, Беатрис испытывала тревогу из-за какого-то нового ощущения. Ощущения, что ей следует быть осторожной. Воздух был наполнен обещанием… чего-то. Это чувство только усилилось, когда она углубилась в лес. Её сердце учащённо билось. Кровь бешено пульсировала в запястьях, горле и даже коленях. Что-то двигалось впереди — какая-то невысокая фигура скользила между деревьями и колыхавшимися зарослями папоротника-орляка. Но это не была фигура человека.

Подняв упавшую ветвь, Беатрис ловко отломила от неё палку размером с прогулочную трость.

Существо замерло, и в лесу стало тихо.

— Иди сюда, — позвала Беатрис.

Собака вприпрыжку кинулась к ней навстречу, с шумом продираясь сквозь кусты и шурша листьями. И залилась характерным лаем терьера. Остановившись в нескольких ярдах[25] от Беатрис,  собака зарычала, обнажив длинные белые клыки.

Сохраняя спокойствие, Беатрис невозмутимо рассматривала пса. Тощий, с короткой жёсткой шерстью, за исключением забавных метёлок на морде, ушах и возле глаз. Выразительные, блестящие, круглые, как шиллинги, глаза.

Беатрис сразу же узнала эту характерную мордочку. Она уже видела её раньше.

— Альберт? —  с удивлением произнесла она.

Уши пса дёрнулись, услышав имя. Припав к земле, он зарычал в сердитом смятении.

— Значит, он всё-таки взял тебя с собой, — проговорила Беатрис, отбрасывая палку. Её глаза пощипывало от подступивших слёз. У девушки вырвался слабый смешок. — Я так рада, что ты благополучно пережил войну. Давай, Альберт, будем друзьями.

Беатрис оставалась неподвижной, позволив псу осторожно приблизиться к ней. Медленно обходя вокруг Беатрис, Альберт обнюхивал её юбки. Через минуту холодный влажный нос ткнулся в ладонь Беатрис. Она не стала пытаться приласкать пса, а просто позволила ему получше изучить её запах. Увидев, что выражение глаз у собаки изменилось, мышцы челюсти расслабились, а пасть приоткрылась, Беатрис решительно произнесла:

— Сидеть, Альберт.

Пёс опустил зад на землю и жалобно завыл. Протянув руку, Беатрис погладила его по голове и почесала за ушами. Альберт часто и тяжело задышал, его глаза полузакрылись от наслаждения.

— Значит, ты убежал от него? — спросила Беатрис, поглаживая жёсткую шерсть на голове пса. — Непослушный мальчик. Полагаю, что в добрые старые времена ты гонялся за кроликами и белками. А тут ещё и неприятные слухи о пропавшей курице. Тебе бы лучше держаться подальше от птичьих дворов, или тебе не поздоровится в Стоуни-Кросс. Давай, я отведу тебя домой, мальчик? Он, наверное, ищет тебя. Он…

Беатрис затихла, услышав звук, издаваемый чем-то… кем-то… пробирающимся сквозь заросли. Повернув голову, Альберт весело залаял и рванул навстречу приближавшемуся мужчине.

Беатрис не спешила поднимать голову, пытаясь успокоить своё дыхание и неистовое биение сердца. Она услышала, что собака весело побежала обратно к ней, высунув язык. Альберт посмотрел на своего хозяина, как бы говоря: « Взгляни, что я нашёл!».

Медленно вдохнув, Беатрис взглянула на мужчину, остановившегося приблизительно в трёх ярдах от неё.

Кристофер.

Казалось, весь мир замер.

Беатрис попыталась сравнить стоявшего перед нею мужчину с тем надменным повесой, которым он был прежде. Невероятно, что это тот же самый человек. Не было больше бога, спустившегося с Олимпа… теперь перед ней предстал закалённый горьким опытом воин.

Его лицо было цвета золота и меди, словно он насквозь пропитался солнцем. Тёмно-золотистые пряди волос коротко острижены. Выражение лица совершенно бесстрастное, но было в этом спокойствии что-то неуловимое.

Каким безрадостным он выглядел. Каким одиноким.

Беатрис захотелось подбежать к нему. Прикоснуться. Необходимость оставаться неподвижной заставляла её мышцы протестующе содрогаться.

Беатрис услышала свой спокойный голос:

— Добро пожаловать домой, капитан Фелан.

Кристофер молчал, разглядывая её без видимого узнавания. О Боже, эти глаза… лёд и пламя… Казалось, его взгляд прожигал её насквозь.

— Я — Беатрис Хатауэй, — ухитрилась промолвить Беа. — Моя семья…

— Я помню вас.

Суровая бархатистость его голоса прозвучала сладкой музыкой для её ушей. Испытывая одновременно замешательство и восторг, Беатрис пристально вглядывалась в это непроницаемое лицо.

Для Кристофера Фелана она оставалась незнакомкой. Но воспоминания о его письмах служили связующей нитью для них, даже несмотря на то, что ему об этом было неизвестно.

Его рука нежно коснулась жёсткой шерсти Альберта.

— Ваше отсутствие наделало много шума в Лондоне, — сказала Беатрис.

— Я не был к этому готов.

Так много всего прозвучало в этой скупой фразе. Конечно же, он не был готов. Контраст между пропитанными кровью ужасами войны и парадными шествиями под звуки труб и фанфар, должно быть, был слишком разительным.

— Я не могу представить ни одного человека в здравом уме, который был бы готов к такому, — заметила Беатрис. — Вся эта шумиха. Ваши портреты в витринах магазинов. Различные вещи, названные в вашу честь.

— Вещи? — настороженно переспросил Кристофер.

— Да. Например, шляпа «Фелан».

Он нахмурил брови.

— Этого не может быть.

— О нет, может. С закруглённым верхом, узкими полями, серого или чёрного цвета. Одна такая есть у модистки в Стоуни-Кросс.

Нахмурившись, Кристофер что-то пробормотал себе под нос.

Беатрис осторожно почесала Альберта за ушами.

— Я… знаю об Альберте от Пруденс. Замечательно, что вы привезли его с собой.

— Это оказалось ошибкой, — решительно произнёс Кристофер. — С тех пор как мы высадились в Дувре, пёс ведет себя так, словно сошёл с ума. Он пытался укусить двух человек, включая одного из моих слуг. Лает, не переставая. Прошлой ночью мне пришлось запереть его в садовом сарае, и он сбежал оттуда.

— Он напуган, — сказала Беатрис, — думает, что если будет вести себя подобным образом, то никто не сможет причинить ему вред.

Пёс нетерпеливо встал на задние лапы, положив передние на Беатрис. Та тихонько подтолкнула его коленом в грудь.

— Ко мне, — приказал Кристофер тоном, исполненным такой приглушённой угрозы, что по спине Беатрис пробежал холодок.

Поджав хвост, пёс поковылял к нему. Кристофер достал из кармана сюртука скрученный кожаный поводок и обернул его вокруг шеи собаки. А затем пропутешествовал по Беатрис взглядом, начиная от двух грязных пятен на её юбке и заканчивая нежным изгибом груди.

— Мои извинения, — отрывисто произнёс он.

— Ничего страшного. Меня это не беспокоит. Но пса всё-таки следует приучить не прыгать на людей.

— Он привык к обществу солдат. Светские манеры ему неведомы.

— Он вполне может им обучиться. Уверена, что Альберт станет прекрасным псом, как только привыкнет к новой обстановке. — Беатрис замолчала, а потом предложила: — Я могла бы позаниматься с ним в следующий раз, когда приду с визитом к Одри. Я хорошо лажу с собаками.

Кристофер окинул её задумчивым взглядом.

— Я и забыл, что вы были дружны с моей невесткой.

— Да, — Беатрис  немного помедлила. — Мне следовало раньше сказать, что я очень сожалею о смерти вашего…

Он вскинул руку в останавливающем жесте. Когда Кристофер вновь опустил её, его пальцы были крепко сжаты в кулак.

Беатрис поняла. Боль от утраты брата всё ещё была слишком сильной. Это территория, которую он ещё не смог пройти.

— Вы пока ещё не в состоянии горевать, не так ли? — тихо спросила Беатрис. — Полагаю, смерть не казалась вам реальной до тех пор, пока вы не вернулись в Стоуни-Кросс.

Кристофер одарил её предупреждающим взглядом.

Беатрис видела такой взгляд у пойманных животных — выражение беспомощной враждебности к любому, кто приблизится. Она научилась с уважением относиться к такому взгляду, понимая, что дикие создания становились весьма опасными, когда находились в беззащитном положении. Беатрис вновь сосредоточила свое внимание на собаке, поглаживая её шерсть.

— Как поживает Пруденс? — услышала она вопрос Кристофера. Ей было больно слышать нотки осторожного желания в его голосе.

— Достаточно хорошо, полагаю. Она проводит сезон в Лондоне. — Беатрис помолчала в нерешительности, прежде чем осторожно добавить: — Мы всё ещё подруги, но, вероятно, уже не такие близкие, как прежде.

— Почему?

Его взгляд вновь стал настороженным. Очевидно, любое упоминание о Пруденс заслуживало его самого пристального внимания.

«И ответственна за это я сама», — подумала Беатрис, выдавив слабую кривую улыбку.

— Видимо, наши интересы стали разными.

Меня интересуете вы, а её — ваши регалии.

— Вы с ней явно сделаны из разного теста.

Услышав сардонические нотки в голосе Кристофера, Беатрис подняла голову и с любопытством посмотрела на него.

— Не понимаю, что вы хотите этим сказать.

Кристофер немного помедлил с ответом:

— Я всего лишь имею в виду, что мисс Мерсер — обычная девушка. А вы… нет. — Его тон был немного снисходительным … в этом не приходится сомневаться.

И внезапно всё участие и доброта испарились, когда Беатрис осознала, что Кристофер Фелан совершенно не изменился в одном отношении: он относится к ней всё так же неприязненно.

— Мне никогда не хотелось быть такой, как все, — отметила Беа. — Такие люди обычно скучны и поверхностны.

Видимо, Кристофер воспринял это заявление как выпад против Пруденс.

— По сравнению с теми, кто приносит садовых вредителей на пикники? Никто не посмеет назвать вас скучной, мисс Хатауэй.

Беатрис почувствовала, как кровь отлила от её лица. Он оскорбил её. Осознание этого заставило девушку оцепенеть.

— Вы сколько угодно можете оскорблять меня, — бросила она, немного изумленная тем, что всё ещё может говорить, — но оставьте моего ежа в покое.

Резко развернувшись, Беатрис быстро зашагала прочь. Альберт заскулил и рванулся было следом за ней, поэтому Кристоферу пришлось позвать его обратно.

Беатрис не оглянулась, а лишь ускорила шаг. Достаточно плохо влюбиться в мужчину, который не любит тебя. Но гораздо хуже влюбиться в мужчину, который испытывает к тебе явную неприязнь.

Это казалось нелепым, но ей очень хотелось написать своему Кристоферу о том незнакомце, которого она только что встретила.

Она бы написала о том, каким высокомерным он был. О том, что он обошёлся с ней так, словно она не заслуживала ни малейшего уважения. Очевидно, он счёл её дикаркой и даже немного сумасшедшей. И самое худшее — возможно, он прав.

Ей пришло на ум, что, наверное, поэтому она предпочитала компанию животных общению с людьми. В животных не было неискренности, притворства. И от животного никто не ждал изменения характера.

Кристофер возвращался домой. Альберт спокойно бежал рядом с ним. По какой-то причине пёс вел себя лучше после встречи с Беатрис Хатауэй. Когда Кристофер осуждающе взглянул на него, тот поднял взгляд и ответил Кристоферу зубастой ухмылкой, вывалив наружу язык.

— Идиот, — пробормотал Кристофер, не уверенный, относилось ли это замечание к собаке или к нему самому.

Он испытывал тревогу и чувство вины. Кристофер понимал, что вёл себя как дурак c мисс Хатауэй. Она пыталась быть дружелюбной, а он ответил ей холодностью и высокомерием.

Он не хотел оскорбить её. Это случилось потому, что он почти сошёл с ума в своём страстном желании Пруденс, в желании услышать тот мелодичный безыскусный голос, который помог сохранить ему рассудок. Каждое слово из её писем до сих пор эхом отдавалось в его сердце.

«В последнее время я много гуляю. Кажется, мне намного лучше думается на свежем воздухе…»

И когда Кристофер, отправившись на поиски Альберта, шёл по лесу, его захватила безумная мысль, что она находится где-то неподалеку и что судьба непременно скоро сведёт их вместе.

Но вместо того, чтобы найти женщину, о которой он мечтал и которую страстно желал в течение столь долгого времени, он повстречал Беатрис Хатауэй.

Кристофер не испытывал к ней неприязни. Беатрис была странным созданием, но довольно обаятельным. К тому же она оказалась намного более привлекательной, чем он это помнил. В действительности, за время его отсутствия она превратилась в красавицу, на смену её юношеской долговязой неуклюжести пришли привлекательные изгибы и изящные…

Кристофер раздражённо тряхнул головой, пытаясь изменить направление своих мыслей. Но образ Беатрис Хатауэй никак не желал исчезать. Красивое лицо овальной формы, нежный чувственный рот, запоминающиеся голубые глаза — столь насыщенной голубизны, что имелся намёк на фиолетовый. И тяжёлая копна шелковистых тёмных волос, заколотых кое-как, наспех, с выскользнувшими свободными локонами.

Иисусе! У него слишком давно не было женщины. Он был дьявольски возбуждён, одинок, а также в равной степени полон скорби и гнева. У него имелось так много неосуществленных потребностей, что он никак не мог решить: с чего ему начать. Но идея найти Пруденс показалась ему хорошим началом.

Он отдохнёт здесь в течение нескольких дней. А потом, почувствовав, что стал более похож на себя прежнего, отправится в Лондон к Пруденс. Сейчас было совершенно ясно, что он уже не тот, что прежде. Вместо раскрепощённого и обаятельного Кристофера появился новый — осторожный и скованный.

Частично проблема состояла в том, что он не мог спокойно спать. Любой малейший шум -  скрип, стук ветки дерева об оконное стекло — заставлял его просыпаться с бешено колотящимся сердцем. То же самое происходило и в дневное время. Вчера, когда Одри уронила книжку из стопки, которую несла, Кристофер едва не выпрыгнул из своей обуви. Он инстинктивно потянулся за оружием, пока в следующее мгновение не вспомнил, что у него его больше нет. Винтовка стала для него такой же привычной, как рука или нога… он часто иллюзорно ощущал её присутствие.

Кристофер замедлил шаг. Остановившись, он опустился на колени возле Альберта, вглядываясь  в его  лохматую с метёлками морду.

— Тяжело оставить войну позади, верно? — пробормотал Кристофер, лаская собаку с любящей суровостью. Альберт часто задышал и устремился к Кристоферу, пытаясь лизнуть того в лицо. — Бедняга, ты не понимаешь, что происходит. Ты привык, что в любую минуту над головой могут начать взрываться снаряды.

Альберт завалился на спину и выгнул брюхо, умоляя о ласке. Кристофер почесал его живот и встал.

— Идём домой, — сказал он. — Я снова впущу тебя в дом, но берегись, если ты кого-нибудь укусишь.

К сожалению, лишь только они зашли в покрытый плющом дом, Альберт вновь выказал прежнюю враждебность. Кристофер решительно притащил его в гостиную, где пили чай его мать и Одри.

Альберт залаял на женщин. Он облаял испуганную горничную. Облаял муху на стене. Заварочный чайник.

— Тихо, — сквозь стиснутые зубы проговорил Кристофер, оттаскивая обезумевшего пса к небольшому дивану и привязывая поводок к его ножке. — Сидеть, Альберт.

Собака осторожно уселась на пол и зарычала.

Выдавив из себя неискреннюю улыбку, Одри спросила так, словно это было обычное чаепитие:

— Тебе налить чаю?

— Благодарю, — сухо ответил Кристофер и присоединился к дамам за чайным столиком.

Лицо его матери сморщилось, подобно гармошке, и она натянуто произнесла:

— Он запачкал ковёр. Разве обязательно навязывать нам общество этого существа, Кристофер?

— Да. Он должен привыкнуть к пребыванию в доме.

— А я не привыкну к этому, — возразила его мать. — Я понимаю, что эта собака помогала тебе во время войны. Но теперь-то ты в ней не нуждаешься.

— Сахара? Молока? — спросила Одри. Её спокойные карие глаза не улыбались, когда она перевела взгляд с Кристофера на его мать.

— Только сахар.

Кристофер наблюдал за тем, как она размешивает сахар маленькой ложечкой. Взяв чашку, он сосредоточился на горячем напитке, пытаясь справиться с приступом гнева. Это тоже было новой проблемой –  всплески чувств, совершенно не подходящих обстоятельствам.

Успокоившись в достаточной мере, он произнёс:

— Альберт не просто помогал мне. Когда я целые дни напролет сидел в грязных траншеях, он сторожил, чтобы я мог поспать без страха быть захваченным врасплох. Он носил сообщения, перебегая из траншеи в траншею, выскакивая и снова спускаясь в них, чтобы мы не наделали ошибок в исполнении приказов. Он предупреждал нас об опасности, чуя приближение врага задолго до того, как наши глаза и уши могли обнаружить кого-либо. — Кристофер сделал паузу, взглянув на напряжённое несчастное лицо матери. — Я обязан ему жизнью, и он вправе рассчитывать на мою преданность. И, несмотря на его неприглядное и враждебное поведение, я люблю его. — Он бросил взгляд на Альберта.

Хвост Альберта восторженно забарабанил по полу.

Одри выглядела неуверенной. Его мать — рассерженной.

Кристофер допил чай в полной тишине. Ему было чрезвычайно больно видеть произошедшие в обеих женщинах изменения. Они казались похудевшими и бледными. Волосы его матери поседели. Причинами таких перемен, без сомнения, стали продолжительная болезнь Джона и почти год траура.

Уже не в первый раз Кристофер подумал о том, сколь  достойно сожаления, что правила траура налагают такие ограничения на людей, в то время как им на пользу, скорее, пошли бы общество и приятные развлечения.

Поставив на поднос недопитую чашку чая, его мать отодвинулась от стола. Кристофер встал, чтобы придержать ей стул.

— Я не могу наслаждаться чаепитием, когда это животное уставилось на меня, — сказала она. — В любую минуту оно может прыгнуть и вцепиться мне в горло.

— Его поводок привязан к дивану, матушка, — заметила Одри.

— Не имеет значения. Это дикое создание, и я ненавижу его.

Она стремительно покинула комнату, высоко подняв голову от негодования.

Освободившись от необходимости придерживаться хороших манер, Одри положила локти на стол и подпёрла рукой подбородок.

— Твои тётя с дядей пригласили её пожить у них в Хартфордшире, — сказала она. — Я уговорила её принять их предложение. Ей необходима смена обстановки.

— Дом слишком мрачный, — заметил Кристофер, — почему закрыты все ставни и задёрнуты шторы?

— Свет причиняет боль её глазам.

— Чёрта с два! — Кристофер уставился на неё, слегка нахмурившись. — Она должна поехать. Слишком долго она пряталась от людей в этом склепе. И ты тоже.

Одри вздохнула.

— Почти год. Скоро закончится мой полный траур, и я смогу придерживаться полу-траура.

— А что собой подразумевает полу-траур? — спросил Кристофер, имея весьма смутное представление о таких чисто женских ритуалах.

— Это означает, что я могу перестать носить вуаль, — без энтузиазма ответила Одри. — Мне будет разрешено носить платья серого цвета и цвета лаванды, а также украшения без блеска. И я смогу посещать некоторые неофициальные приемы при условии, что не буду получать от этого удовольствия.

Кристофер саркастически фыркнул.

— Кто придумал эти правила?

— Не знаю. Но мы должны следовать им или испытаем на себе гнев общества. — Одри помолчала. — Твоя мать сказала, что не будет переходить в полу-траур. Она намерена носить чёрное до конца жизни.

Кристофер кивнул, ничуть не удивлённый. Привязанность его матери к Джону только усилилась в результате его смерти.

— Очевидно, каждый раз, глядя на меня, она думает, что на месте Джона должен был быть я.

Одри открыла рот, чтобы возразить, но затем закрыла его.

— В том, что ты вернулся живым, едва ли есть твоя вина, — наконец, произнесла она. — Я рада, что ты здесь. И верю, что где-то в глубине души, твоя мать тоже радуется этому. Но за прошедший год она стала немного неуравновешенной. Я не думаю, что она всегда отдает себе отчёт в своих словах и поступках. И полагаю, что время, проведённое за пределами Гэмпшира, пойдёт ей на пользу. — Она помолчала. — Я тоже намереваюсь уехать, Кристофер. Хочу навестить свою семью в Лондоне. Было бы неприличным для нас оставаться здесь вдвоём без компаньонки.

— Если хочешь, через несколько дней я провожу тебя в Лондон. Я намерен отправиться туда, чтобы повидаться с Пруденс Мерсер.

Одри нахмурилась.

— Ох!

Кристофер ответил ей вопросительным взглядом.

— Я делаю вывод, что твоё мнение о ней ничуть не изменилось.

— Изменилось. Оно стало ещё хуже.

Кристофер не мог не вступиться за Пруденс.

— Почему?

— За прошедшие два года Пруденс приобрела репутацию неисправимой кокетки. Её заветное желание — выйти замуж за богатого мужчину, предпочтительно с титулом — известно каждому. Я надеюсь, ты не испытываешь иллюзий, что она тосковала по тебе во время твоего отсутствия?

— Едва ли я мог ожидать, что она будет носить власяницу в то время, пока меня не было.

— Хорошо, потому что она и не делала этого. В действительности, она совершенно не вспоминала о тебе.

Одри сделала паузу, прежде чем с горечью добавить:

— Тем не менее, вскоре после смерти Джона, когда наследником Ривертона стал ты, Пруденс вновь проявила большой интерес к твоей персоне.

Обдумывая эту неприятную информацию, Кристофер хранил невозмутимое выражение лица. Данное описание совсем не подходило той женщине, с которой он переписывался. Очевидно, Пруденс стала жертвой злобных сплетен, что с учётом её красоты и обаяния, было вполне ожидаемым.

Однако он не собирался начинать спор со своей невесткой. Надеясь отвлечь её внимание от такой щекотливой темы, как Пруденс Мерсер, он сказал:

— Сегодня во время прогулки я случайно столкнулся с одной из твоих подруг.

— С кем?

— С мисс Хатауэй.

— С Беатрис? — Одри внимательно взглянула на него. — Надеюсь, ты был вежлив с ней.

— Не особенно, — признался Кристофер.

— Что ты сказал ей?

Бросив хмурый взгляд на свою чашку, Кристофер пробормотал:

— Я оскорбил её ежика.

Одри выглядела сердитой.

— О, Господи!

Она стала помешивать чай столь энергично, что ложка угрожала расколоть фарфоровую чашку.

— Только подумать, ведь когда-то ты славился своим красноречием. Какой извращённый инстинкт заставляет тебя раз за разом оскорблять одну из самых милых девушек, которых я когда-либо знала?

— Я не оскорбляю её постоянно. Я сделал это только сегодня.

Рот Одри насмешливо искривился.

— Какая у тебя удобная короткая память. Всем в Стоуни-Кросс известно, как ты однажды заявил, что ей самое место в конюшнях.

— Я никогда бы не сказал такого женщине и не важно, насколько чертовски странной она бы ни была.

— Беатрис подслушала, как ты говорил это одному из своих друзей во время праздника по поводу уборки урожая в Стоуни-Кросс Мэнор.

— И она рассказала об этом всем?

— Нет, она сделала ошибку, доверившись Пруденс, которая разболтала об этом всем и каждому. Пруденс — неисправимая сплетница.

— Очевидно, ты не питаешь никакой симпатии к Пруденс, — начал было Кристофер, — но если ты…

— Я изо всех сил старалась полюбить её. Я думала, что если соскоблить шелуху неискренности, то под ней можно будет обнаружить истинную Пруденс. Но под верхним слоем ничего не оказалось. И сомневаюсь, что когда-нибудь будет.

— И, по-твоему, Беатрис Хатауэй гораздо лучше Пруденс?

— Во всех отношениях, за исключением, возможно, красоты.

— Здесь ты ошибаешься, — сообщил Кристофер, — мисс Хатауэй — красавица.

Одри удивлённо приподняла брови.

— Ты так считаешь? — медленно спросила она, поднося чашку ко рту.

— Это очевидно. Невзирая на то, что я думаю о ее характере, мисс Хатауэй — чрезвычайно привлекательная женщина.

— Ох, не знаю… — Одри сосредоточила всё свое внимание на чашке с чаем, добавив в неё крошечный кусочек сахара. — Она довольно высокая.

— Её рост и фигура — безупречны.

— И её каштановые волосы — такие обычные…

— Это не обычный оттенок каштанового, он  такой же тёмный, как мех соболя. И эти глаза…

— Голубые, — сказала Одри с оттенком пренебрежения.

— Более насыщенной и чистой голубизны я никогда не видел. Никакой художник не смог бы передать… — Кристофер внезапно оборвал фразу. — Не важно. Я отвлёкся от темы.

— А какая у тебя тема? — любезно поинтересовалась Одри.

— То, что для меня не имеет значения, красива или нет мисс Хатауэй. Она весьма эксцентрична, впрочем, как и вся её семья, и меня не интересует никто из Хатауэйев. К тому же мне совершенно наплевать на красоту Пруденс Мерсер, меня привлекает её ум. Её прекрасный, оригинальный, глубокий ум.

— Понятно. Значит, ум Беатрис — своеобразный, а ум Пруденс — оригинальный и глубокий.

— Именно так.

Одри медленно покачала головой.

— Есть кое-что, о чём бы я хотела тебе рассказать. Хотя со временем это и так станет более очевидным. Но ты бы не поверил этому или, по меньшей мере, тебе бы не захотелось в это верить. Это одна из тех вещей, о которых человек должен догадаться сам.

— Одри, о чём, чёрт побери, ты говоришь?

Скрестив на груди тоненькие руки, его невестка мрачно разглядывала Кристофера. И всё же странная слабая улыбка тронула уголки её губ.

— Если ты настоящий джентльмен, — наконец, произнесла она, — то завтра же нанесёшь визит Беатрис и извинишься за причинённую обиду. Отправляйся вместе с Альбертом. Уж его-то она точно будет рада видеть

Глава 8

На следующее утро Кристофер пешком отправился в Рэмси-Хаус. Не потому, что ему действительно этого хотелось. Однако планов на день у него не имелось, и если он не желал сталкиваться с суровым взглядом матери или, что ещё хуже, молчаливым стоицизмом Одри, нужно было куда-то уйти. Тишина комнат, воспоминания, гнездившиеся в каждом уголке и в каждой тени, — это больше, чем он мог вынести.

Ему ещё предстоит спросить Одри, какими были последние дни жизни Джона… его последние слова.

Беатрис Хатауэй оказалась права, когда предположила, что он, Кристофер, до возвращения домой по-настоящему не осознавал, что Джон умер.

Кристофер в компании Альберта шёл через лес; Альберт носился туда-сюда, продираясь сквозь папоротник. Капитан пребывал в мрачном и тревожном настроении, представляя, как его встретят — или не встретят — в Рэмси-Хаусе. Без сомнения, Беатрис рассказала семье о его неджентльменском поведении. Они будут злиться на него, и совершенно справедливо. Известно, что члены семьи Хатауэй очень близки, по-настоящему сплочены и яростно защищают друг друга. Иначе и быть не могло, ведь у них два зятя-цыгана, не говоря уже о том, что самим Хатауэйям не достало ни благородной крови, ни приличного воспитания.

Лишь титул, унаследованный Лео, лордом Рэмси, обеспечил семье хоть какое-то положение в обществе. К счастью для них, им покровительствовал лорд Уэстклифф, один из наиболее влиятельных и уважаемых пэров страны. Эта связь предоставила Хатауэйям возможность войти в такие круги общества, из которых их исключили бы в любом другом случае. Однако — и это раздражало аристократию — положение на социальной лестнице, казалось, совсем не заботило семью Хатауэй.

Приближаясь к Рэмси-Хаусу, Кристофер спрашивал себя, какого чёрта он делает, являясь к Хатауэйям незваным гостем. Возможно, у них не приёмный день, и уж конечно, сейчас неподходящее время для визита. Но в то же время он сомневался, что они обратят на это внимание.

Поместье Рэмси было небольшим, но прибыльным. Оно насчитывало три тысячи акров пахотной земли и двести процветающих ферм арендаторов. Вдобавок к поместью примыкал огромный лес, который ежегодно давал много приносящей прибыль древесины.

Показался красивый и необычный скат крыши главного особняка, в центре — мансарда в духе средневековья, по краям — стены с островерхими зубцами; конёк крыши, выполненный в стиле эпохи короля Якова, ажурная отделка и опрятная квадратная пристройка слева, напоминавшая о временах короля Георга. Смешение архитектурных деталей было привычным явлением. Множество старых домов имели пристройки в самых разнообразных архитектурных формах. Но поскольку здесь речь шла о семействе Хатауэй, дом лишь подчеркивал их странность.

Кристофер взял Альберта за поводок и проследовал к входу в дом, испытав лёгкий укол страха.

Если повезёт, его не смогут принять.

Привязав поводок к тонкой колонне крыльца, Кристофер постучал в дверь и  стал напряжённо ждать.

Он отпрянул, когда экономка с перекошенным лицом распахнула дверь.

— Прошу прощения, сэр, мы тут… — она умолкла, когда где-то в глубине дома раздался звук бьющегося фарфора. — Боже милостивый, — простонала женщина и указала в сторону гостиной. — Пожалуйста, подождите здесь и…

— Я её поймал! — послышался мужской голос, и затем: — Чёрт, упустил. Она бежит к лестнице.

— Не позволяй ей забраться наверх! — закричала женщина. Ребёнок разразился плачем. — О, это проклятое создание разбудило малыша. Где же горничные?

— Полагаю, прячутся.

Кристофер помедлил в дверях и недоуменно моргнул, услышав блеяние.

— Они что, держат здесь скот? — тупо спросил он экономку.

— Нет, разумеется, — поспешно откликнулась она, пытаясь оттеснить его в гостиную.  — Это… плачет ребёнок. Да. Это ребёнок.

— А не похоже, — заметил Кристофер.

Он услышал, как на крыльце залаял Альберт. Трёхногая кошка пробежала по коридору, за ней по пятам нёсся ощетинившийся ёж, причём нёсся гораздо быстрее, чем можно было ожидать. Экономка устремилась вслед за странной парочкой.

— Пандора, ну-ка вернись! — раздался новый голос — голос Беатрис Хатауэй — и по нервам Кристофера пробежал заряд, когда он узнал его. Он беспокойно дёрнулся на звук суматохи, рефлексы побуждали его что-то предпринять, хотя он до сих пор не знал, что же, чёрт побери, происходит.

Большая белая коза вприпрыжку проскакала по коридору, петляя на ходу.

А затем из-за угла появилась и Беатрис Хатауэй. Её занесло на повороте, и она остановилась.

— Надо было попытаться её остановить, — воскликнула она, затем подняла глаза, и на её лице появилось сердитое выражение. — О, это вы.

— Мисс Хатауэй… — начал Кристофер.

— Подержите.

У него в руках оказалось что-то тёплое и извивающееся, а Беатрис сорвалась с места и устремилась за козой.

Ошеломлённый, Кристофер посмотрел на существо в своих руках. Козлёнок кремового цвета, с коричневой шёрсткой на голове. Капитан неловко держал козлёнка, стараясь не выронить, глядя на удаляющуюся Беатрис, и только тут осознал, что на ней бриджи и сапоги.

Кристоферу доводилось видеть женщин в разной степени одетых и раздетых. Но он никогда не видел женщин, одевающихся, как конюхи.

— Я, должно быть, сплю, — сказал он ёрзающему козлёнку. — Очень странный сон о Беатрис Хатауэй и козах…

— Поймал! — раздался мужской голос. — Беатрис, я же говорил, что загон надо делать выше.

— Она ведь не перепрыгнула через заграждение, — запротестовала Беатрис, — а прогрызла в нём дыру.

— Кто запустил её в дом?

— Никто. Она сама открыла одну из боковых дверей.

Далее последовал неслышный диалог.

Пока Кристофер ждал, темноволосый мальчик четырёх-пяти лет неслышно скользнул в переднюю дверь. Он держал в руках деревянный меч и повязал голову платком так, что стал похож на миниатюрного пирата.

— Они поймали козу? — без предисловий спросил он Кристофера.

— Полагаю, да.

— Гром и молния! Я пропустил всё веселье, — вздохнул мальчик и посмотрел на Кристофера. — А вы кто?

— Капитан Фелан.

В глазах ребёнка блеснул интерес.

— Где же ваша форма?

— Я не ношу её, ведь война закончилась.

— Вы пришли повидать отца?

— Нет, я… пришёл к мисс Хатауэй.

— Вы один из её поклонников?

Кристофер решительно отрицательно покачал головой.

— Вы один из них, — со знанием дела сказал мальчик, — просто ещё не знаете об этом.

Кристофер почувствовал, как улыбка — первая настоящая улыбка за очень долгое время — коснулась его губ.

— У мисс Хатауэй много поклонников?

— О да. Но никто не хочет жениться на ней.

— А почему, ты не знаешь?

— Не хотят, чтобы их подстрелили, — ответило дитя, пожав плечами.

— Прошу прощения? — Кристофер поднял брови.

— Прежде чем жениться, надо, чтобы в тебя попала стрела, и ты влюбился, — объяснил мальчик. Затем задумчиво помолчал. — Не думаю, чтобы потом было так же больно, как в начале.

Кристофер не смог скрыть ухмылку. В этот момент Беатрис вернулась в холл, таща за собой на верёвке козу.

Девушка внимательно посмотрела на Кристофера.

Его улыбка погасла, и он обнаружил, что смотрит в её голубые-преголубые глаза. Их взгляд был поразительно открытым и ясным… глаза скитающегося ангела. Такое чувство, что какие бы грехи этого мира она ни увидела, глаза её не угаснут. Она напомнила ему о том, что вещи, которые он видел и делал, нельзя стереть, как пятнышко с фамильного серебра.

Беатрис отвела взгляд  и посмотрела вниз.

— Рай, — произнесла она, протягивая мальчику верёвку, — не отведёшь Пандору в сарай? И козлёнка тоже. — Протянув руки, она забрала у Кристофера его подопечного.

Прикосновение её рук к его рубашке вызвало лишающий воли отклик и приятную тяжесть внизу живота.

— Да, тётя. — Мальчик вышел через переднюю дверь, каким-то образом ухитряясь удерживать козу, козлёнка и свой деревянный меч.

Кристофер стоял, глядя на Беатрис и пытаясь не открыть рот в изумлении. И потерпел неудачу. Она с тем же успехом могла стоять перед ним в одном белье. По правде говоря, это было бы даже лучше, потому что в этом случае она хотя бы не выглядела столь подчёркнуто эротично. Он видел женственный контур её бёдер, затянутых в мужские бриджи. И она отнюдь не казалась смущённой. Проклятье, что же она за женщина?

Он боролся со своей реакцией на неё, смесью раздражения, очарования и возбуждения. С волосами, угрожающими вырваться из причёски, и щеками, порозовевшими от приложенных к поимке усилий, она являла собой пример цветущей здоровьем девушки.

— Зачем вы здесь? — спросила она.

— Я пришёл извиниться, — ответил Кристофер. — Я был… невежлив вчера.

— Нет, вы были грубы.

— Вы правы. Я действительно сожалею. — Не получив ответа, Кристофер попытался подобрать нужные слова. Он, который в своё время так бойко общался с женщинами. — Я слишком много времени провёл в грубом окружении. Вернувшись из Крыма, я обнаружил, что раздражаюсь даже без причины. Я… слова слишком важны для меня, чтобы относиться к ним небрежно.

Возможно, ему показалось, но он решил, что лицо Беатрис немного смягчилось.

— Не надо извиняться за то, что я вам не нравлюсь, — сказала она, — только за то, что вы были невежливы.

— Груб, — поправил Кристофер. — И это вовсе не так.

— Что именно? — нахмурившись, спросила Беатрис.

— Что вы мне не нравитесь. То есть… Я знаю вас недостаточно хорошо, чтобы вы мне нравились или не нравились.

— Я абсолютно уверена, капитан, — проговорила девушка, — что чем больше вы узнаете меня, тем меньше я буду вам нравиться. Следовательно, давайте покончим с этим и признаем, что мы друг другу не нравимся. Меньше беспокойства.

Она была так чертовски прямолинейна почти во всём, что это против воли позабавило Кристофера.

— Боюсь, не смогу оказать вам такую услугу.

— Почему?

— Потому что, как только вы это сказали, я понял, что вы начинаете мне нравиться.

— Вы придёте в себя, — бросила Беатрис.

От её решительного тона ему захотелось улыбнуться.

— Стало даже хуже, — сказал он, — теперь я абсолютно убеждён, что вы мне нравитесь.

Беатрис послала ему откровенно скептический взгляд.

— Как насчёт моей ежихи? Вам и она нравится?

Кристофер обдумал вопрос.

— Привязанности к грызунам нельзя добиться так же быстро.

— Медуза не грызун, она иглокожая.

Кристофер не смог удержаться от вопроса:

— Зачем вы взяли её на пикник?

— Потому что посчитала, что её компания будет предпочтительнее компании тех людей, которых я там встречу. — В уголках её рта заиграла улыбка. — Я оказалась права. — Она помолчала. — Мы собираемся пить чай. Вы не присоединитесь?

Кристофер покачал головой прежде, чем она закончила фразу. Они станут задавать вопросы, и ему придется давать осторожные ответы; одна мысль о продолжительной беседе утомляла и беспокоила его.

— Благодарю, но нет. Я…

— Только на этом условии я прощу вас, — сказала Беатрис. Тёмно-голубые глаза с дерзким вызовом смотрели прямо в его.

Удивлённый и сбитый с толку, Кристофер спрашивал себя, как у неискушённой молодой девушки едва старше двадцати лет хватает дерзости отдавать ему приказы.

Однако день воистину оказался удивительно занимательным. Почему бы не задержаться? Его нигде не ждут. Неважно, как всё сложится, всё равно это лучше, чем возвращаться в мрачные комнаты родного дома.

— В таком случае… — он осёкся, вздрогнув, когда Беатрис подалась к нему.

— О, дьявол. — Девушка пристально разглядывала лацканы его сюртука. — Вы весь в козьей шерсти. — Она принялась решительно стряхивать волоски.

Кристоферу потребовалось полных пять секунд, чтобы вспомнить, как дышать.

— Мисс Хатауэй…

В стремлении смахнуть отдельные шерстинки она подошла совсем близко. А он хотел, чтобы ещё ближе. Каково это — обнять её и прижаться щекой к блестящим тёмным волосам?

— Не двигайтесь, — сказала Беатрис, продолжая похлопывать по сюртуку. — Я их почти стряхнула.

— Нет, я не… это не… — Выдержка Кристофера рухнула. Он перехватил тонкие запястья девушки, удерживая её руки на расстоянии. Боже, чувствовать её… гладкую кожу… кончиками пальцев ощущать как сильно бьётся жилка. Едва различимая дрожь прошла по телу девушки. Он хотел проследить её путь руками, погладить все изящные изгибы фигуры. Хотел, чтобы Беатрис обвила его своими ногами, руками, волосами.

Но, несмотря на её несомненную привлекательность, он никогда бы не стал ухаживать за женщиной, подобной Беатрис Хатауэй, даже если бы уже не был влюблен в Пруденс. Чего ему хотелось по-настоящему, в чём он так отчаянно нуждался — это вернуться к нормальной жизни. К той жизни, которая снова восстановит его мир.

Беатрис медленно высвободила руки. Она настороженно и пристально смотрела на Кристофера.

Оба вздрогнули при звуке приближающихся шагов.

— Добрый день, — раздался приятный женский голос.

Это оказалась старшая из сестёр Хатауэй — Амелия. Она была ниже ростом и обладала более пышными формами, нежели её младшая сестра. Вокруг неё витал тёплый дух материнства, словно она была готова по первому же зову поделиться сочувствием и поддержкой.

— Миссис Роан, — пробормотал Кристофер и поклонился.

— Сэр, — ответила она с вопросительной ноткой в голосе. Хотя они встречались прежде, она его не узнала.

— Амелия, это капитан Фелан, — напомнила Беатрис.

Голубые глаза Амелии расширились.

— Какой приятный сюрприз, — воскликнула она, протягивая Кристоферу руку.

— Мы с капитаном Феланом не нравимся друг другу, — поведала ей Беатрис, — по правде говоря, мы заклятые враги.

Кристофер быстро взглянул на неё.

— Когда это мы успели ими стать?

Проигнорировав его, Беатрис сказала Амелии:

— Несмотря на это, он останется на чай.

— Чудесно, — спокойно ответила Амелия. — Почему вы стали врагами, дорогая?

— Я встретила его вчера на прогулке, — объяснила Беатрис. — И он назвал Медузу «садовым паразитом» и обвинил меня в том, что я принесла её на пикник.

Амелия улыбнулась Кристоферу:

— Медузу здесь называли словами и похуже, в том числе «больной подушечкой для булавок» и «ходячим кактусом».

— Никогда не могла понять, — заметила Беатрис, — почему у людей такая необъяснимая антипатия к ежам.

— Они роются в саду, — объяснила Амелия, — и отнюдь не милашки. Капитан Фелан прав, дорогая, — тебе следовало бы взять на пикник кошку.

— Не будь глупой. Кошки и вполовину так не любят пикники, как ежи.

Разговор вёлся так быстро, что у Кристофера практически не было возможности вставить слово. Каким-то чудом ему это удалось.

— Я извинился перед мисс Хатауэй за свои замечания, — смущённо сказал он.

Последовал одобрительный взгляд.

— Прекрасно. Мужчина, который не боится принести извинения. Но, признаться, извинения в нашей семье — дело пустое: нам обычно нравятся вещи, которые другие сочли бы оскорблением, и наоборот. Входите, капитан, вы среди друзей.

Кристофера ввели в светлый оживлённый дом со множеством окон и стопками книг повсюду.

— Беатрис, — бросила Амелия через плечо, пока они шли по коридору. — Возможно, тебе стоит переодеться. Бедный капитан Фелан может найти твой наряд шокирующим.

— Он ведь меня уже видел в нём, — ответила Беатрис за спиной у Кристофера, — и я уже успела его шокировать. Какой смысл переодеваться. Капитан, вам будет спокойнее, если я сниму бриджи?

— Нет, — поспешно ответил он.

— Хорошо, тогда не буду. Правда, не понимаю, почему женщины всё время не могут так одеваться. Можно свободно ходить и даже прыгать. Как в юбках гнаться за козой?

— Над этим стоит подумать портным, — сказала Амелия. — Хотя мои заботы лежат больше в области погонь за детьми, чем за козами.

Они вошли в комнату, полукруглый ряд высоких окон которой выходил на весенний сад. Комната была удобная, с мягкой мебелью и вышитыми подушками. Горничная суетилась, расставляя на чайном столике фарфоровые тарелки. Кристофер поневоле сравнил эту милую сценку со вчерашним чопорным чаепитием в безукоризненно-официальной гостиной Феланов.

— Тилли, пожалуйста, поставь ещё один прибор, — сказала Амелия, — у нас гость.

— Да, мэм. — Горничная была заметно взволнована. — Коза ушла?

— Насовсем, — последовал утешительный ответ. — Принеси чай, когда будет готов. — Амелия насмешливо сдвинула брови. — От этой козы сплошные неприятности. И ладно бы проклятое животное выглядело хотя бы живописно. Но козы больше всего напоминают облезлых овец.

— Это несправедливо, — не согласилась Беатрис, — у коз гораздо больше темперамента и ума, чем у овец, которые только идут, куда им скажешь. Сколько я таких видела в Лондоне.

— Овец? — тупо переспросил Кристофер.

— Сестра говорит образно, капитан Фелан, — вмешалась Амелия.

— Ну, я и обычных овец в Лондоне видела, — заметила Беатрис, — но да, я в основном имела в виду людей. Они пересказывают одни и те же сплетни, это так утомительно. Придерживаются моды и популярных в обществе взглядов, какими бы глупыми они ни были. В таком обществе нельзя стать лучше. Остаётся только встать в рядок и блеять.

У дверей послышался тихий смех, и в комнату вошёл Кэм Роан.

— Совершенно точно, что Хатауэйи — не овцы. Я годами пытался вас пасти — и безуспешно.

Из того, что Кристофер помнил о Роане, тот некоторое время работал в лондонском игорном доме, а затем сколотил состояние на вложениях в промышленность. Хотя преданность Кэма Роана жене и семье была хорошо известна в Стоуни-Кросс, у него едва ли был вид степенного и уважаемого главы семейства. В длинных тёмных волосах, экзотических янтарных глазах и бриллиантовой серьге в ухе явно читалось цыганское наследие.

Подойдя к Кристоферу, Роан обменялся с ним поклонами и дружелюбно посмотрел на гостя.

— Капитан Фелан. Рад видеть вас. Мы надеялись на ваше благополучное возвращение.

— Благодарю. Надеюсь, моё присутствие не создаст неудобств.

— Ни в коем случае. Лорд Рэмси с супругой всё ещё в Лондоне, а мой брат Меррипен с семьёй уехал с визитом в Ирландию, так что здесь в последнее время стало слишком спокойно. — Он помолчал, в глазах появилась смешинка. — Несмотря на беглых коз.

Дамы уселись за стол. Принесли чаши для омовения пальцев и салфетки, затем — тяжело нагруженный чайный поднос. Пока Амелия разливала чай, Кристофер заметил, что она добавила несколько толчёных зелёных листьев в чашку Беатрис.

— Сестра предпочитает чай с мятой, — объяснила Амелия, заметив его интерес. — Не хотите ли и вы?

— Нет, спасибо, я… — Он умолк, глядя, как она размешивает в чашке ложку меда.

«Каждое утро и в обед я пью свежий чай с мятой, подслащенный мёдом …»

Напоминание о Пруденс всколыхнуло знакомое желание, но Кристофер поборол его. Он заставил себя сосредоточиться на окружающем, этих людях.

В последовавшей паузе он услышал, как снаружи лает Альберт. С отчаянным нетерпением Кристофер размышлял, умолкнет когда-нибудь проклятая собака или нет.

— Он хочет защитить вас, — сказала Беатрис. — Ему интересно, куда я вас увела.

Кристофер напряженно вздохнул.

— Возможно, мне не стоило оставаться. Он будет лаять часами.

— Чепуха. Альберт должен научиться приспосабливаться к вашим планам. Я приведу его.

Её властная манера вести себя раздражала Кристофера, и не важно, что Беатрис права.

— Он может что-нибудь испортить, — сказал он, поднимаясь на ноги.

— Хуже, чем коза, он не может себя вести, — ответила Беатрис, вставая лицом к лицу с ним.

Из вежливости Роан тоже поднялся, глядя на них.

— Мисс Хатауэй… -  продолжил спорить Кристофер, но умолк, недоумённо моргнув, когда она протянула руку и коснулась его груди. Кончики её пальцев на один удар сердца задержались там, где оно билось.

— Позвольте, я попробую, — мягко попросила она.

Кристофер отступил на шаг, дыхание у него перехватило. Тело отреагировало на её прикосновение с ошеломляющей силой. Леди никогда не дотрагивались ни до какого места на торсе мужчины, если только обстоятельства не были настолько чрезвычайными, что… нет, он даже не мог представить, что могло оправдать такой поступок.

Возможно, если бы на нём загорелся жилет, а она попыталась бы сбить пламя. Кроме этого, ему в голову не приходило ни одной веской причины.

И всё же, если уж говорить о брешах в этикете, делать замечание девушке было таким же проявлением невоспитанности. Взволнованный и возбуждённый, Кристофер только кивнул.

Когда Беатрис вышла из комнаты, мужчины снова сели на свои места.

— Простите нас, капитан Фелан, — пробормотала Амелия. — Вижу, моя сестра вас удивила. Мы правда старались привить ей лучшие манеры, но все мы мещане. И пока Беатрис не слышит, хочу вас заверить, что она не всё время одевается так странно. Однако она часто занимается тем, для чего длинные юбки не предназначены. Возвращает птиц в гнезда, тренирует лошадь и так далее.

— Более традиционное решение, — осторожно заметил Кристофер, — это запретить занятия, требующие ношения мужской одежды.

Роан ухмыльнулся:

— Одно из моих личных правил, связанных с Хатауэйями, — заметил он, — не запрещать им ничего. Ибо запрет не гарантирует, что они всё равно не будут делать то, что хотят.

— Боже, мы вовсе не так плохи, — запротестовала Амелия.

Роан выразительно посмотрел на жену, по-прежнему улыбаясь.

— Хатауэйям нужна свобода, — обратился он к Кристоферу, — в особенности Беатрис. Обычная жизнь — салоны и гостиные — стала бы для неё тюрьмой. Она связана с миром нитями, гораздо более живыми и естественными, чем любая из гаджи, которых я когда-либо знал. — Видя недоумение Кристофера, он добавил: — этим словом цыгане называют ваших женщин.

— Из-за Беатрис, — в свою очередь сказала Амелия, — у нас здесь настоящий зверинец из брошенных созданий: коза, с выступающей вперед нижней челюстью, трёхногая кошка, толстый ёж, мул, страдающий отсутствием равновесия и так далее.

— Мул? — Кристофер пристально посмотрел на неё, но прежде, чем успел задать вопрос, вернулась Беатрис, ведя на поводке Альберта.

Кристофер поднялся и хотел забрать собаку, но Беатрис покачала головой:

— Благодарю вас, капитан, но я с ним управлюсь.

При виде Кристофера Альберт бешено завертел хвостом и с лаем рванулся к нему.

— Нет, — строго сказала Беатрис, потянув пса назад и слегка коснувшись его морды. — Твой хозяин в безопасности. Не надо шуметь. Идём. — Она подхватила подушку с канапе с низкой спинкой и положила её в углу.

Кристофер смотрел, как она подводит пса к подушке и снимает поводок. Альберт заскулил и отказался лечь на подушку, но послушно остался в углу.

— Стой здесь, — приказала ему девушка.

К удивлению Кристофера, Альберт не пошевелился. Пёс, которому ничего не стоило пробежать под артиллерийским огнём, буквально ел из рук Беатрис Хатауэй.

— Думаю, он будет хорошо вести себя, — сказала Беатрис, вернувшись к столу, — но лучше, если мы не станем обращать на него внимания. — Она села, положила на колени салфетку и потянулась за чашкой. Затем улыбнулась, заметив выражение лица Кристофера.

— Вольно, капитан,  — мягко сказала она. — Чем больше вы расслабитесь, тем спокойнее будет и Альберт.

В последовавший за этим час Кристофер выпил несколько чашек горячего сладкого чая и принял участие в оживлённой беседе. Постепенно тугие холодные узлы в его груди начали ослабевать. Перед ним стояла тарелка сандвичей и пирожков. Он изредка бросал взгляд на Альберта, который устроился в углу, положив голову на лапы.

Хатауэйи предстали перед Кристофером в новом свете. Они оказались умными, забавными, их беседа текла, поворачиваясь в совершенно неожиданных направлениях. Ему стало ясно, что сёстры слишком умны для высшего общества. Единственным предметом разговора, которого не касались, был Крым, и за это Кристофер был искренне благодарен. Они, казалось, поняли, что тема войны — последнее, о чём бы ему хотелось говорить. Ещё и по этой причине, не считая остальных, они ему понравились.

Но Беатрис озадачивала его.

Кристофер не знал, как её понимать. Его смущала и раздражала дерзость, с которой она разговаривала с ним. И её вид в этих бриджах, со скрещёнными по-мужски ногами беспокоил его. Она была странной. Не такой, как все, не укрощённой.

Когда чаепитие закончилось, Кристофер поблагодарил всех за приятный день.

— Надеюсь, вы скоро опять навестите нас, — предположила Амелия.

— Да, — ответил Кристофер, вовсе не имея этого в виду. Он был абсолютно уверен, что Хатауэйев, пусть они и приятные люди, необходимо принимать редко и в небольших дозах.

— Я прогуляюсь с вами до опушки леса, — объявила Беатрис, собираясь забрать Альберта.

Кристофер подавил приступ гнева.

— Это необязательно, мисс Хатауэй.

— Знаю, — ответила она, — но я так хочу.

Кристофер сжал зубы и потянулся за поводком Альберта.

— Я поведу его, — сказала Беатрис, не отдавая поводка.

Поймав удивлённый взгляд Роана, Кристофер проглотил резкий ответ и вслед за Беатрис вышел из дома.

Амелия подошла к окнам гостиной и смотрела, как две удаляющиеся фигуры направляются через сад в сторону леса. Вскоре Беатрис и Кристофер скрылись за яблонями, усыпанными светло-зелёными почками и белыми цветами.

Амелия ломала голову над тем, как Беатрис вела себя с суровым солдатом. Она клевала его и оживлённо щебетала, как если бы пыталась напомнить ему о чём-то, что он забыл.

Кэм подошел к жене и остановился у неё за спиной. Она прислонилась к нему, обретая спокойствие в его надежном сильном присутствии. Роан обнял жену одной рукой. Амелия вздрогнула от удовольствия и привычной чувственности, вызванной его прикосновением.

— Несчастный человек, — пробормотала Амелия, вспоминая тревожные глаза Фелана. — Сначала я его не узнала. Интересно, он сам понимает, насколько изменился?

Губы Кэма легонько коснулись её виска, и он ответил:

— Подозреваю, что теперь, когда он дома, он это поймёт.

— Прежде он был очень милым. А теперь кажется таким суровым. И иногда так смотрит, словно глядит прямо в…

— Он провёл два года, хороня друзей, — тихо ответил Кэм, — и ходил в штыковые атаки, а это превращает людей в сталь. — Он помолчал, задумавшись. — Такое нельзя забыть. Нельзя забыть лица убитых тобой людей.

Зная, что муж вспоминает определённый эпизод из собственного прошлого, Амелия повернулась и обняла его покрепче.

— Цыгане не верят в войну, — произнёс Кэм ей в волосы. — Ссоры, споры, драки — да. Но отнимать жизнь человека, к которому нет личной неприязни… Это одна из многих причин, по которой из меня не получилось бы хорошего солдата.

— Но по этим же причинам из тебя вышел прекрасный муж.

Кэм крепче обнял её и прошептал что-то на цыганском. Хотя Амелия не поняла слов, их грубое, и в то же время мелодичное звучание заставило её затрепетать.

Она придвинулась ближе. Прижавшись щекой к груди Кэма, она размышляла вслух:

— Очевидно, что Беатрис очарована капитаном Феланом.

— Её всегда тянуло к раненым созданиям.

— Очень часто раненые — самые опасные.

Кэм успокаивающе погладил её по спине.

— Мы присмотрим за ней, monisha.

Беатрис легко шла в ногу с Кристофером в сторону леса. Его бесило, что кто-то другой держит поводок Альберта. Уверенность девушки в себе раздражала, как камушек, попавший в ботинок. И всё же, когда она была рядом, невозможно было отстраниться от происходящего вокруг. У неё был талант связывать его с настоящим.

Он не мог не смотреть, как двигаются её ноги и бёдра, обтянутые бриджами. О чём только думает её семья, позволяя так одеваться? Даже в домашней обстановке это неприемлемо.

Горькая усмешка тронула его губы, когда он подумал, что у него и Беатрис Хатауэй есть, по крайней мере, что-то общее — они не соответствуют остальному миру.

Он хотел отличаться от других. До войны это было так легко. Он всегда знал, что сказать и сделать. Теперь же перспектива снова войти в приличное общество напоминала скорее игру, правила которой он позабыл.

— Вы скоро подадите в отставку? — спросила Беатрис.

Кристофер кивнул:

— Я уезжаю в Лондон через несколько дней, чтобы всё подготовить.

— О, — голос Беатрис звучал заметно более подавленно, когда она произносила: — Полагаю, вы навестите Пруденс.

Кристофер издал неопределённый звук. В кармане сюртука лежало измятое письмо, которое он всегда носил при себе.

«Я не та, за кого вы меня принимаете…

Возвращайтесь, пожалуйста, возвращайтесь и отыщите меня.»

Да, он отыщет и узнает, почему она написала эти запавшие ему в память слова. А затем он женится на ней.

— Теперь, когда не стало вашего брата, — сказала Беатрис, — вам придётся научиться управлять Ривертоном.

— Помимо всего прочего, — резко бросил он.

— Ривертону принадлежит большая часть Арденнского леса[26].

— Мне это известно, — спокойно заметил Кристофер.

Она, казалось, не заметила сарказма.

— Некоторые помещики вырубают чересчур много деревьев, чтобы поставлять древесину местному производству. Надеюсь, вы не станете так поступать.

Кристофер промолчал, надеясь, что продолжения разговора не последует.

— Вы хотите унаследовать Ривертон? — Вопрос его озадачил.

— Не имеет значения, хочу я или нет. Я следующий в роду и сделаю, что потребуется.

— Но это важно, — настаивала Беатрис, — поэтому я и спросила.

— Ответ — нет, — произнёс Кристофер, теряя терпение, — не хочу. Всегда предполагалось, что эта участь уготована Джону. Я чувствую себя проклятым самозванцем, пытающимся занять его место.

Если бы речь шла о другом человеке, подобный взрыв эмоций положил бы конец вопросам. Но Беатрис не отступила.

— Что бы вы делали, если бы он был жив? Всё равно подали бы в отставку?

— Да. Я сыт армией по горло.

— А затем? Что бы вы стали делать?

— Не знаю.

— А что вы умеете? Какими талантами обладаете?

Подойдя к лесу, они замедлили шаг. Его таланты… он умел пить, обыгрывать человека в карты или на бильярде, соблазнять женщин. Он был метким стрелком и превосходным наездником.

Затем Кристофер подумал о том, за что его хвалили больше всего, за что осыпали медалями.

— У меня один талант, — сказал он, забирая у Беатрис поводок. Он заглянул сверху вниз в её округлившиеся глаза. — Я хорошо умею убивать.

Не произнеся больше ни слова, он ушёл, оставив её стоять на краю леса.

Глава 9

Спустя неделю после возвращения Кристофера в Гэмпшир разлад между ним и его матерью стал настолько очевидным, что им было трудно находиться в одной комнате больше нескольких минут. Бедная Одри прилагала все усилия, выступая в роли миротворца, однако без особого успеха.

У миссис Фелан появилась привычка — постоянно выражать своё недовольство. Она не могла пройти по комнате без того, чтобы не отпустить едкие замечания, словно цветочница, разбрасывающая полные пригоршни лепестков на свадьбе. Её нервы стали особенно чувствительными, вынуждая каждый день тихо лежать в тёмной комнате в середине дня. Целый букет болезней удерживал её от того, чтобы зорко наблюдать за всем, что творилось в доме, и в результате ничто из происходившего вокруг не заслуживало её одобрения.

Во время ежедневного отдыха миссис Фелан реагировала на позвякивание тарелок в кухне так, словно в её тело впивались невидимые ножи. Приглушённые голоса или тяжёлая поступь шагов на верхних этажах были мукой для её нервов. Всем домашним приходилось действовать весьма осмотрительно, чтобы не потревожить её.

— Я видел мужчин, только что потерявших руки и ноги, — они жаловались намного меньше моей матери, — как-то сказал Кристофер Одри, чем вызвал у нее унылую усмешку.

Она рассудительно ответила:

— В последнее время матушка так привыкла к своей ритуальной скорби... словно её печаль в той или иной степени удерживает Джона рядом с ней. Я рада, что твой дядя завтра приедет за ней. Необходимо разорвать цепочку однообразных дней.

По крайней мере, четыре дня в неделю по утрам миссис Фелан ходила к фамильному склепу на кладбище возле церкви в Стоуни-Кросс и проводила целый час у могилы Джона. Так как она не желала выходить одна, обычно она просила Одри сопровождать её. Однако вчера миссис Фелан настояла на том, чтобы её проводил Кристофер. В течение часа он ждал её в мрачной тишине, пока она стояла на коленях у могильного камня и, не стесняясь, роняла скупые слёзы.

Когда же миссис Фелан, наконец, подала знак, что хочет подняться, и Кристофер подошёл, чтобы помочь ей встать, она заявила, что и он тоже должен преклонить колени и помолиться, как до этого делала она.

Кристофер просто не мог выполнить её пожелание даже для того, чтобы доставить матери удовольствие.

— Я буду скорбеть своим собственным способом, — сказал ей Кристофер, — и в то время, которое выберу сам.

— Это непристойно, — гневно заявила миссис Фелан, — такое неуважение к Джону. Твой брат заслуживает того, чтобы его оплакивал или, по меньшей мере, делал вид, что оплакивает, человек, который так много выиграл от смерти брата.

Кристофер уставился на мать, не веря своим ушам.

— Я выиграл? — повторил он тихо. — Вы знаете, что мне всегда было наплевать, кто унаследует Ривертон. Я бы отдал всё, что имею, если бы это помогло вернуть мне брата. Если бы я мог пожертвовать своей жизнью, чтобы спасти его, я бы так и поступил.

— Как бы я хотела, чтобы это было возможно, — колко бросила миссис Фелан, и обратную дорогу до дома они молчали.

И всё это время Кристофер задавался вопросом, сколько часов она провела, сидя у могилы Джона и всем сердцем желая, чтобы один сын оказался на месте другого.

Джон был идеальным сыном, ответственным и надёжным. В то время как Кристофер — необузданным и грубым, чересчур эмоциональным, безрассудным, и беспечным. Как и его отец, Уильям. Каждый раз, когда Уильям оказывался замешан в очередном лондонском скандале, часто связанном с чьей-либо женой, миссис Фелан вела себя с Кристофером холодно и сдержанно, словно его объявили преемником её неверного мужа. Когда Уильям Фелан умер в результате падения с лошади, в Лондоне шептались, что удивительно, как его до этого не застрелил негодующий муж или отец одной из женщин, которых он обольстил.

В тот момент Кристоферу было двенадцать. В отсутствие отца он постепенно вжился в свою роль — роль сумасбродного шалопая. Казалось, от него ждали именно этого. Правда заключалась в том, что Кристофер действительно наслаждался всеми городскими развлечениями, независимо от того, что подобное времяпровождение было скоротечным и пустым. Служба в армии в чине офицера стала для Кристофера отличным занятием... она доставляла ему удовольствие во всех отношениях. До тех пор, пока его на самом деле не отправили на войну, подумал Кристофер и мрачно, еле заметно улыбнулся.

Кристофер сражался намного лучше, чем он сам или кто-либо другой от него ожидал. И чем более искусным он становился в убийстве других людей, тем более мёртвым ощущал себя внутри.

Но у него была Пруденс. Единственная оставшаяся порядочная часть Кристофера, часть его самого, которая любила её. При мысли о поездке к ней Кристофером овладевало сильное волнение.

Он всё ещё испытывал трудности со сном, часто резко просыпался посреди кошмара, вытягиваясь в струнку на кровати. А днём у Кристофера бывали моменты, когда он вздрагивал от внезапного звука и пытался нащупать винтовку, которой не оказывалось под рукой. Но Кристофер не сомневался, что всё это пройдёт со временем.

Должно пройти.

Глава 10

Очевидно, что не было причины надеяться на что-то, если дело касалось Кристофера Фелана. Беатрис постоянно напоминала себе об этом. Его привлекала Пруденс Мерсер. Прелестная, золотоволосая, благопристойная Пруденс.

Впервые в жизни Беатрис пожалела о том, что не может стать кем-то другим, не тем, кем являлась на самом деле.

«Думаю, вы можете оказаться моим единственным шансом вновь стать частью мирной жизни....»

Возможно, Пруденс самый подходящий человек, который мог помочь Кристоферу. Она свободно держалась в обществе, как никогда не сможет вести себя Беатрис. Ну и отлично. Если так лучше для него, то в сердце Беатрис не может быть места для упрёков. Этот мужчина испытал достаточно боли и лишений — девушка не хотела, чтобы у него из-за неё возникли ещё какие-либо затруднения.

Кроме одного... она не могла перестать думать о Кристофере. Это походило на болезнь. Ей было невыносимо трудно вести себя как обычно. Беатрис всё время хотелось плакать. Она чувствовала себя беспокойной, уставшей и совсем не хотела есть. На самом деле Беатрис стала такой печальной, что Амелия настояла на том, чтобы заварить для нее укрепляющий настой из щавеля.

— Ты сама не своя, — заметила Амелия, — обычно ты такая жизнерадостная.

— Почему я должна радоваться жизни, если для этого нет причины? — угрюмо спросила Беатрис.

— А разве есть причина быть несчастной?

Беатрис отчаянно хотелось признаться во всём сестре, но она ничего не ответила. Амелия никак не могла помочь ей в этой ситуации. И, кроме того, даже если бы она рассказала обо всём сотне, тысяче человек, от этого ей не стало бы легче. Она тосковала по мужчине, который никогда не станет её, и Беатрис не хотелось, чтобы все говорили о том, как это нелепо. Беа даже не желала прекращать тосковать по нему. Отчаянная сила её желания служила единственной хрупкой связью с Кристофером.

Она была настолько одержима им, что серьёзно размышляла о том, чтобы поехать в Лондон и оставаться там до конца сезона. Тогда она могла бы навещать Одри и получить возможность видеть Кристофера. Но в этом случае ей придется наблюдать, как он везде появляется с Пруденс... танцует, флиртует, оказывает знаки внимания... и Беатрис была уверена, что не сможет этого вынести.

Нет, она останется в Гэмпшире, где ей самое место.

Одри сказала, что это мудрое решение.

— Он изменился, Беа, и не скажу, что к лучшему. Когда Кристофер только вернулся с Крымского полуострова, меня так и подмывало рассказать ему всю правду об этих письмах. Что это ты писала ему, а не Пруденс. Но теперь я рада, что не сделала этого. Мне бы не хотелось поощрять привязанность, возникшую между тобой и Кристофером. Он сам на себя не похож. Он пьёт больше, чем следовало бы. Вздрагивает от малейшего шума. Иногда ему мерещится что-то, чего на самом деле нет. Ещё я знаю, что он почти не спит — я часто слышу, как он бродит по ночам по дому. Но когда я пытаюсь поговорить с ним, Кристофер отмахивается от меня, словно я какая-нибудь глупышка. А иногда простой вопрос — особенно касающийся войны — приводит его в ярость, которую он с трудом подавляет. Хотела бы я знать...

— Что? — прошептала Беатрис, не находя себе места от беспокойства.

Одри посмотрела на неё откровенным взглядом.

— Хотела бы я знать, удастся ли Пруденс справиться с ним. Он так решительно настроен быть с нею... но Кристофер не тот мужчина, каким был раньше. А у Пруденс не хватит здравого смысла, чтобы понять это. Я даже иногда думаю, а не опасен ли он для неё.

Обдумывая мрачные слова Одри, Беатрис направлялась в дом Феланов с определённой миссией. Хотя она ничем не могла помочь Кристоферу, но могла многое сделать для Альберта. Вполне вероятно, что злобный пёс кого-нибудь покусает, и его лишат так необходимых ему любви и заботы. Собаки по своей сути общительные животные, поэтому пса следовало научить, как ладить с другими живыми существами.

Экономка семьи Фелан, миссис Клокер, поприветствовала Беатрис на входе и сказала, что Одри нет дома, но скоро она должна вернуться из поездки в деревню.

— Вы не хотите дождаться её, мисс Хатауэй?

— Собственно говоря, я бы хотела обсудить с капитаном Феланом особое дело, — Беатрис еле заметно улыбнулась, увидев вопросительный взгляд экономки. — Я хочу предложить свою помощь и заботиться об Альберте, пока капитан будет находиться в Лондоне.

Экономка широко открыла глаза от удивления.

— Хозяин собирается оставить пса здесь, чтобы слуги присматривали за ним, — наклонившись к Беа, миссис Клокер прошептала: — Это адское создание, мисс. Сам дьявол не захотел бы иметь такую собаку.

Беатрис сочувственно улыбнулась.

— Я надеюсь, что смогу изменить Альберта в лучшую сторону. Если капитан Фелан позволит, я сегодня же заберу Альберта к себе и избавлю вас от обязанностей по присмотру за ним.

Миссис Клокер явно испытала облегчение.

— О, это так мило с вашей стороны, мисс Хатауэй! Я немедленно сообщу капитану Фелану, — экономка поспешно удалилась, словно боялась, что Беатрис может передумать и уйти.

Когда высокая фигура Кристофера появилась в комнате для приёма гостей, Беатрис тотчас покрылась румянцем с ног до головы. «Прекрати сейчас же, Беатрис Хатауэй! — строго приказала она себе. — Если ты продолжишь вести себя как идиотка, тебе придётся пойти домой и выпить целую бутылку укрепляющего настоя из щавеля».

— Мисс Хатауэй, — произнёс Кристофер, кланяясь ей с формальной вежливостью.

Тёмные круги под глазами от недосыпа делали Кристофера ещё более привлекательным, если такое вообще возможно, придавая человечность резким чертам его лица.

Беатрис умудрилась легкомысленно улыбнуться.

— Доброе утро, капитан Фелан.

— Сейчас день.

— О, неужели? — она взглянула через плечо Кристофера на часы, стоявшие на камине. Половина первого. — В таком случае, добрый день.

Одна из бровей капитана Фелана поползла вверх.

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Надеюсь, что наоборот. Я хотела бы взять Альберта к себе, в Рэмси-Хаус, на то время, пока вы будете находиться в Лондоне.

Кристофер сузил глаза.

— Зачем?

— Я очень хочу помочь ему привыкнуть к новой жизни. Альберту будет обеспечен лучший уход, а я стану заниматься с ним, тренировать его... — голос Беатрис становился всё тише и тише по мере того, как на лице Кристофера появлялось выражение непринятия. Беа не приходило в голову, что он может отказаться от её предложения.

— Спасибо, мисс Хатауэй. Но думаю, для Альберта будет лучше всего, если он останется здесь, со слугами.

— Вы... вы сомневаетесь, что я могу ему помочь? — сумела задать вопрос Беатрис.

— Пса легко взволновать. Ему нужны абсолютная тишина и покой. Я вовсе не хочу обидеть вас, говоря, что обстановка в Рэмси-Хаус слишком шумная для Альберта.

Брови Беа взметнулись вверх.

— Прошу прощения, капитан, но вы глубоко ошибаетесь. Это как раз та обстановка, которая нужна Альберту. Понимаете, с точки зрения пса…

— Я не нуждаюсь в ваших советах.

— Нет, нуждаетесь, — импульсивно возразила Беатрис. — Как вы можете быть так уверены в своей правоте? По меньшей мере, вы могли бы послушать меня хоть немного — осмелюсь сказать, что знаю о собаках больше, чем вы.

Кристофер сверлил девушку тяжёлым пристальным взглядом человека, не привыкшего, чтобы его решения обсуждались.

— Вне всякого сомнения. Но об Альберте я знаю больше вас.

— Да, но…

— Вам пора уходить, мисс Хатауэй.

Беатрис захлестнула волна горького разочарования.

— Как вы думаете, что с ним будут делать слуги в ваше отсутствие? — спросила она и сразу же продолжила, прежде чем Кристофер смог ответить: — Они запрут Альберта в сарае или в комнате, потому что боятся его, а это приведёт к тому, что пёс станет ещё более опасным. Он зол, обеспокоен и одинок. Альберт не знает, чего от него ожидают. Ему нужны постоянное внимание и забота, а я единственный человек, у которого есть время и желание заниматься этим.

— Альберт был моим товарищем два года, — отрезал Кристофер, — последнее место, куда бы я его отправил, — это в семейный бедлам. Псу не нужен беспорядок. Он не нуждается в шуме и неразберихе…

Речь Кристофера была неожиданно прервана диким лаем, сопровождаемым оглушительным грохотом падающего металла. Альберт мчался через холл и столкнулся с горничной, которая несла поднос с отполированным столовым серебром.

Беатрис заметила блеск от вилок и ложек, рассыпавшихся у дверного проёма, как раз перед тем, как её толкнули и она упала на пол гостиной. От удара у Беа перехватило дыхание.

Она испытала потрясение, когда поняла, что прижата к ковру тяжёлым мужским телом.

В изумлении Беатрис попыталась разобраться в происходящем. Кристофер прыгнул на неё. Своими руками он прикрывал её голову... действуя инстинктивно, защищая Беатрис собственным телом. Они лежали на полу, их руки и ноги переплелись, одежда пришла в беспорядок, а дыхание сбилось.

Подняв голову, Кристофер осторожно осмотрелся по сторонам. На мгновение неприкрытая свирепость на его лице испугала Беатрис. Так, поняла она, капитан Фелан выглядел во время битвы. Именно таким видели его враги перед тем, как он убивал их.

Альберт бросился к ним, бешено лая.

— Нет, — тихим голосом приказала Беатрис, вытягивая руку, чтобы указать псу на место. — Сидеть.

Собачий лай перешёл в недовольное рычание, и Альберт медленно опустился на пол. Пёс не отрывал глаз от хозяина.

Беатрис снова направила своё внимание на Кристофера. Он с трудом дышал и сглатывал, отчаянно пытаясь обрести прежнее самообладание.

— Кристофер, — осторожно позвала Беатрис, но он, казалось, не слышал её. В этот момент ни одно слово не дошло бы до его сознания.

Беа обняла его, положив одну руку на плечо, а другую — на талию. Он был крупным, великолепно сложенным мужчиной, его мощное тело дрожало. Чувство нестерпимой нежности охватило Беатрис, и она позволила себе пальцами погладить затылок Кристофера.

Альберт тихо и жалобно заскулил, глядя на них двоих.

Над плечом Кристофера Беатрис заметила горничную, нерешительно стоявшую у двери с охапкой поднятых с пола вилок в руке.

Хотя Беатрис совершенно не заботило, как вся эта ситуация выглядит со стороны и не приведёт ли это к скандалу, девушку очень беспокоил вопрос, как ей защитить Кристофера, пребывавшего в таком уязвимом состоянии. Капитан Фелан не захотел бы, чтобы кто-нибудь увидел его, когда он был не в силах держать себя в руках.

— Оставьте нас, — тихо приказала Беа.

— Да, мисс, — благодарная служанка поспешно убежала, закрыв за собой дверь.

Беатрис вновь посмотрела на Кристофера, который, казалось, не заметил этого короткого диалога. Она бережно опустила его голову себе на грудь и прижалась щекой к его блестящим светлым волосам. И стала ждать, позволив Кристоферу чувствовать ровный ритм её дыхания.

От Кристофера пахло чистотой и летом, горячим солнцем и шафраном. Беатрис закрыла глаза, ощущая, как его тело давит на её с интригующей настойчивостью, а колени запутались в ворохе юбок.

Прошла минута, ещё одна. До конца жизни Беатрис не забыла бы, как лежала с Кристофером наедине в ярком квадрате солнечного света, проникавшего в комнату через окно... его приятный вес на её теле, сокровенное тепло его дыхания у её шеи. Беатрис жила бы в этой минуте вечно, если бы это было возможно. «Я люблю тебя, — подумала она, –  безумно, отчаянно, навечно — я люблю тебя».

Кристофер поднял голову, взгляд недоумевающих серых глаз опустился на Беа.

— Беатрис, — его прерывистый шёпот привёл девушку в трепет. Кристофер обхватил её лицо ладонями, его длинные пальцы нежно зарылись в её спутанные тёмные локоны. — Я не причинил вам боль?

Желудок Беа сжался. Она покачала головой, не в силах говорить. О, то, как он смотрел на неё, именно на неё... это был Кристофер из её грёз. Мужчина, писавший ей. Такой заботливый, настоящий и великолепный, что ей захотелось заплакать.

— Я думал... — Кристофер остановился на полуслове и провёл большим пальцем по горячей щеке Беатрис.

— Я знаю, — прошептала она, от его прикосновения её нервы натянулись, словно струны.

— Я не хотел этого делать.

— Я знаю.

Пристальный взгляд Кристофера опустился на полуоткрытые губы Беатрис и надолго задержался там, пока она не ощутила, как он ласкает её взглядом. Сердце Беа сильно забилось, разгоняя кровь к онемевшим конечностям. Каждый вздох заставлял её тело прижиматься к телу Кристофера, чувствовать дразнящее трение твёрдой плоти и тёплой льняной одежды.

Беатрис оцепенела, заметив неуловимые изменения в выражении его лица, потемневшие серые глаза. Возможное развитие событий проникло в тишину, как солнце пробивается сквозь листву деревьев в лесу.

Девушка гадала, поцелует её Кристофер или нет.

И одно-единственное слово промелькнуло в её сознании.

Пожалуйста.

Глава 11

Кристофер напряг дрожащие мышцы. Сердцебиение отдавалось в ушах. Изо всех сил он старался понять, как произошло, что он совсем растерялся в этой ситуации. Громкий звук напугал его, и он действовал, не раздумывая. И ничего не осознавал, пока не обнаружил, что лежит на Беатрис, пытаясь защитить её… защитить их обоих. А когда в ушах затих шум, пришло понимание того, что он натворил.

Сбил беззащитную леди с ног! Бросился на неё, как ненормальный! Господи! Кристофер чувствовал себя потерянным, слегка помешанным. Возможно, он даже ушиб её.

Следовало бы помочь леди встать и принести ей искренние извинения. Вместо этого кончики его пальцев легли на её шею, лаская пульсирующую жилку. Боже, что он делает?

Прошло много времени с тех пор, как его обнимала женщина. Это было так приятно, что Кристофер никак не мог заставить себя освободить её. Мягкое тело баюкало женской силой, тонкие нежные пальчики продолжали поглаживать его по затылку. Ему никогда не приходилось видеть таких голубых глаз — прозрачных и тёмных, как бристольское стекло[27].

Кристофер старательно вспоминал причины, почему не следовало хотеть эту женщину. Он даже попытался вызвать образ Пруденс, но не преуспел. Закрыв глаза, он ощутил на своем подбородке дыхание Беатрис. Он чувствовал её всем телом: её запах проник в нос и горло, тепло просачивалось сквозь кожу.

Казалось, за все долгие месяцы и годы желание копилось для этой секунды, для этого прижатого им стройного тела. Он боялся того, что мог бы сделать с нею. Нужно было откатиться подальше, чтобы между ними появилось расстояние, но всё, что он мог, это продолжать накапливать ощущения соблазнительно поднимающейся и опадающей груди, разведённых ног под тяжелыми юбками. Её поглаживания пальцами по его шее одновременно вызывали приятную прохладу и заставляли гореть жаркой потребностью его плоть.

Он с отчаянием нащупал нежные руки и прижал над её головой.

Стало лучше.

И хуже.

Её взгляд бросал вызов, приглашал к ещё большей близости. Кристофер чувствовал силу и жар её желания, и всё в нём отвечало на этот призыв. Как зачарованный, он следил за расползавшимся по атласной коже румянцем и хотел бы последовать за ним пальцами и губами.

Но вместо этого он встряхнул головой, чтобы прояснить мысли.

— Простите, — сказал он с глубоким вздохом. — Простите, ради бога, — повторил он. Из горла рвался невесёлый смех. — Мне все время приходится перед вами извиняться.

Она расслабила руки.

— Это не ваша вина.

Кристофер не мог понять, как, дьявол, ей удавалось оставаться такой невозмутимой. Кроме румянца на щеках, ничто не указывало на её смущение. Появилось раздражающее чувство, что им умело манипулируют.

— Я толкнул вас на пол.

— Не специально.

Попытки девушки успокоить Кристофера вызвали обратное действие.

— Причины не имеют значения, когда на вас падает некто вдвое тяжелее.

— Причины всегда имеют значение, — не согласилась Беатрис. — Кроме того, я привыкла, что меня сбивают с ног.

— И часто с вами это случается? — язвительно уточнил он, освобождая её руки.

— Да, часто. Собаки, дети... все на меня прыгают.

Это Кристофер мог понять. Прыгнуть на неё оказалось самым приятным из того, что он делал за многие годы.

— Не будучи ни ребёнком, ни собакой, у меня нет оправдания.

— Служанка уронила поднос. Ваши действия вполне объяснимы.

— В самом деле? — скатываясь с неё, с горечью спросил Кристофер. — Будь я проклят, если понимаю.

— Конечно, объяснимы, — продолжила Беатрис, поднимаясь с пола. — Долгое время вы учились падать ради спасения жизни при каждом выстреле и взрыве снаряда. Возвращение домой не означает, что вы легко забудете о многолетних привычках.

Кристофер не мог не задуматься над тем, смогла бы Пруденс так же быстро его простить и повести себя с подобным самообладанием.

Когда Кристофер осознал новое направление мыслей, его лицо помрачнело. Имеет ли он право отправиться к Пруденс, если ведёт себя настолько непредсказуемо? Не опасно ли это для неё? Сначала надо бы взять себя в руки. Но как? Привычки глубоко укоренились, и ответные действия были слишком стремительными.

Пока Кристофер молчал, Беатрис подошла к Альберту и наклонилась, чтобы погладить. Собака перевернулась на спину, подставляя живот. Мужчина поправил одежду и сунул руки в карманы брюк.

— Вы не пересмотрели свое решение насчёт того, чтобы отдать мне Альберта? — спросила Беатрис.

— Нет, — резко ответил Кристофер.

— Нет? — повторила она, как будто отказ был немыслимым делом.

— Не стоит о нём беспокоиться. Я дал особые распоряжения слугам. О псе хорошо позаботятся, — хмуро заверил он.

— Уверена, вы в это верите. — Лицо Беатрис напряглось от негодования.

— Очень сожалею, мисс Хатауэй, что не испытываю такого же удовольствия, выслушивая ваше мнение, как вы, высказывая его, — съязвил Кристофер.

— Я остаюсь при своём мнении, когда знаю, что права, капитан Фелан, тогда как вы остаётесь при своём из чистого упрямства.

— Я вас провожу, — с каменным видом предложил Кристофер.

— Не стоит беспокоиться. Я знаю дорогу.

Расправив плечи, Беатрис направилась к двери. Альберт увязался за ней, пока хозяин не скомандовал псу вернуться. У порога девушка остановилась, обернулась и окинула Кристофера странным настойчивым взглядом.

— Пожалуйста, передайте заверения в моей искренней привязанности Одри. Удачной вам обоим поездки в Лондон, — она заколебалась, но продолжила: — Если у вас нет возражений, при встрече передайте Пруденс мои наилучшие пожелания и несколько слов.

— Что вы хотите передать?

— Скажите ей, что я не нарушила обещания, — тихо попросила Беатрис.

— Какого обещания?

— Она поймёт.

Спустя ровно три дня после отъезда Кристофера и Одри в Лондон Беатрис пришла в дом Феланов, чтобы осведомиться об Альберте. Как она и ожидала, пёс превратил жизнь слуг в настоящий ад бесконечным вытьем и гавканьем, рвал в клочья ковры и обивку, тяпнул лакея за руку.

— К тому же, — жаловалась девушке экономка, миссис Клокер, — он отказывается есть. Уже можно пересчитать все рёбра. Хозяин очень разозлится, если мы не справимся с собакой. Ох, это самый  несговорчивый пёс, самое отвратительное существо, с которым мне доводилось сталкиваться в жизни.

Горничная, которая полировала перила, тоже не сдержалась:

— Он меня пугает. Я не могу ночью спать, потому что негодник так воет, словно хочет пробудить мёртвых.

— Да, жутко воет, — огорчённо согласилась экономка. — Однако хозяин наказывал никому не отдавать Альберта. И как бы мне ни хотелось избавиться от дурного животного, неудовольствия хозяина я боюсь больше.

— Я могу ему помочь, — мягко предложила Беатрис, — точно знаю, что могу.

— Хозяину или собаке? — вырвалось у миссис Клокер. Её голос был высоким и отчаянным.

— Начну с собаки, — приглушённо ответила Беатрис.

Они обменялись взглядами.

— Хотела бы я, чтобы у вас была такая возможность, — пробормотала миссис Клокер. — Этот дом не похож на место, где человеку становится лучше. Мне кажется, здесь всё угасает и приходит в упадок.

Эти слова подтолкнули Беатрис принять решение.

— Миссис Клокер, я бы никогда не предложила вам нарушить распоряжения капитана Фелана. Однако… если бы я случайно подслушала ваш разговор с горничной насчёт того, где сейчас находится Альберт, это не было бы вашей ошибкой, не так ли? И если бы псу удалось выскочить из дома и убежать, а некто неизвестный подобрал бы его и позаботился о нём некоторое время, не поставив вас немедленно в известность… Вас же за это нельзя было обвинять, правда?

— Вы, мисс Хатауэй, плутовка, — просияла экономка.

— Да, я знаю, — улыбнулась Беатрис.

Миссис Клокер повернулась к горничной:

— Нелли, — громко и отчётливо сказала она, — хочу напомнить тебе, что мы держим Альберта в маленьком синем сарайчике рядом с огородом.

— Да, мэм, — горничная даже не посмотрела в сторону Беатрис. — А я хочу напомнить вам, мэм, что его поводок лежит на полукруглом столе в холле.

— Очень хорошо, Нелли. Тебе лучше сбегать предупредить других слуг и садовника, чтобы они не обращали внимания, если кто-то подойдёт к синему сарайчику.

— Слушаюсь, мэм.

Горничная поспешно удалилась, и миссис Клокер бросила на Беатрис благодарный взгляд.

— Я слышала, мисс Хатауэй, что вы творите чудеса с животными. Ничто другое не поможет приручить этого блохастого злодея.

— Никаких чудес, — улыбнулась Беатрис, — обыкновенная настойчивость.

— Да благословит вас Господь, мисс. Что за дикое животное! Если эта собака — лучший друг хозяина, то я за него опасаюсь.

— Как и я, — искренне согласилась Беатрис.

Через несколько минут она нашла синий сарай.

Предназначенное для хранения небольшого садового инвентаря строение сотрясалось от бросков животного на стены. Когда Беатрис приблизилась, к броскам добавился яростный лай. Хотя девушка нисколько не сомневалась, что справится с собакой, свирепого лая, звучавшего почти сверхъестественно, хватило, чтобы она ненадолго остановилась.

— Альберт?

Лай стал ещё более неистовым, с прорывающимися жалобными и визгливыми нотами.

Беатрис осторожно села на землю и прислонилась спиной к сараю.

— Успокойся, Альберт, — попросила она, — я выведу тебя, как только ты утихнешь.

Терьер зарычал и поскрёб в дверь лапой.

Изучив несколько книг о собаках, одна из которых была об одичавших терьерах, Беатрис пришла к заключению, что воспитание Альберта методами подавления и наказания не приведёт к желаемому результату. Скорее всего, это может заставить пса вести себя ещё хуже. Терьеры, как говорилось в книге, постоянно стараются перехитрить людей. Оставался единственный выход — вознаграждать хорошее поведение похвалой, добротой и лакомством.

— Конечно, тебе плохо, бедный мальчик. Он уехал, а твоё место — рядом с ним. Я пришла за тобой. Пока он в отъезде, мы поработаем над твоими манерами. Возможно, тебя не удастся превратить в идеальную комнатную собачку, но я научу тебя со всеми ладить. — Она немного помолчала и добавила с задумчивой улыбкой: — Хотя и мне не удаётся вести себя подобающе в высшем обществе. Я всегда считала, что в утончённости заключена большая доля неискренности. Вот ты и успокоился. — Беатрис поднялась на ноги и взялась за замок. — Первое правило, Альберт, — неприлично набрасываться на людей.

Альберт выскочил из сарая и прыгнул на Беатрис. Если бы она не держалась за стену, то непременно оказалась бы на земле. Скуля и помахивая хвостом, Альберт стоял на задних лапах и прижимался к ней мордой — тощий, всклокоченный и сильно воняющий пёс.

— Мой хороший мальчик, — говорила Беатрис, поглаживая и почёсывая грубую шерсть. Она хотела надеть на него поводок, но хитрюга завалился на спину и задрыгал лапами. Девушка засмеялась и наклонилась, чтобы погладить его по животу. — Пойдём домой, Альберт. Думаю, ты поладишь с Хатауэйями. По крайней мере, после того, как я тебя помою.

Глава 12

Кристофер благополучно доставил Одри в Лондон, где семья Келси бурно приветствовала её возвращение. Внушительная группа отпрысков Келси была вне себя от радости, что сестра снова с ними. По непонятной причине Одри не разрешила ни одному родственнику остаться с ней в Гэмпшире после смерти Джона. Она настояла на том, что будет переживать утрату вдвоём с миссис Фелан и больше ни с кем.

— Твоя мать — единственный человек, который чувствует потерю Джона так же остро, как я, — объяснила Одри Кристоферу по дороге в Лондон. — Я нахожу в этом утешение. Мои родные постарались бы сделать всё, чтобы я чувствовала себя лучше, окружили бы меня любовью и заботой, которые бы только помешали мне горевать. Всё бы только затянулось. Нет, правильнее переживать потерю столько, сколько понадобится. Теперь настало время прийти в себя.

— Ты всегда так организована во всём, что касается твоих чувств? — сухо спросил Кристофер.

— Полагаю, да. Хотела бы я привести в порядок твои. Сейчас они мне напоминают опрокинутый ящик с шейными платками.

— Не с шейными платками, — возразил он, — а с ножами и вилками.

Одри усмехнулась:

— Мне жалко людей, которые испытывают такие же чувства, как ты. — Она помолчала, рассматривая Кристофера с привязанностью и беспокойством. — Как тяжело на тебя смотреть, — заметила Одри, поразив его. — Ты очень похож на Джона. Конечно, ты красивее, но мне больше нравилось лицо мужа. Прекрасное обычное лицо, которым я никогда не уставала любоваться. На мой вкус, твоя красота слегка пугает. Знаешь, ты выглядишь гораздо аристократичнее, чем Джон.

Взгляд Кристофера помрачнел, когда он вспомнил тех, с кем воевал бок о бок, кому посчастливилось выжить, но чья внешность сильно пострадала. Они очень переживали, как их встретят дома. Не отвернутся ли от них в ужасе жёны и возлюбленные.

— Не важно, как ты выглядишь, — ответил он, — важнее другое — каков ты внутри.

— Рада от тебя это слышать.

— К чему ты ведёшь? — с любопытством посмотрел на неё Кристофер.

— Ни к чему. Почти… Я хочу тебя кое о чём спросить. Если бы внешность Пруденс Мерсер оказалась бы у другой девушки — предположим, Беатрис Хатауэй, — и если бы все качества Пруденс, которые ты так высоко ценишь, оказались бы у Беатрис… ты бы захотел Беатрис?

— Боже, конечно, нет.

— Почему нет? — возмутилась Одри.

— Потому что я знаю Беатрис Хатауэй, и она совсем не похожа на Прю.

— Ты не знаешь Беатрис. Для этого ты провел с ней недостаточно времени.

— Я знаю, что она несдержанна, самоуверенна и более жизнерадостна, чем должен быть любой разумный человек. Носит бриджи, лазает по деревьям и бродит везде, где ей вздумается, без сопровождения компаньонки. Я так же слышал, что она наводнила Рэмси-Хаус белками, ежами и козами. Несчастный, который на ней женится, вскоре окажется на грани разорения из-за счетов от ветеринара. Желаешь опровергнуть хоть один из этих пунктов?

Одри скрестила руки и посмотрела на него с кислым видом.

— Да. Белок у неё нет.

Сунув руку в карман сюртука, Кристофер достал письмо от Прю. То самое, которое всегда носил с собой. Оно стало талисманом, символом всего того, за что он воевал и ради чего выжил. Кристофер посмотрел на немного помятую бумагу, но письмо разворачивать не стал. Зачем? Слова были выжжены в его сердце.

«Пожалуйста, возвращайтесь и отыщите меня...»

В прошлом он сомневался, способен ли вообще любить. Ни одно из его увлечений не длилось больше месяца, и хотя тела горели жарким пламенем, этот огонь никогда не перерастал в нечто большее. В конечном счёте он решил, что женщины мало чем отличаются друг от друга.

До этих писем. Его со всех сторон обступили слова настолько безыскусной и восхитительной души, что он немедленно в них влюбился. Влюбился в неё.

Кристофер провел по бумаге подушечкой большого пальца, словно по чувствительной женской коже.

— Запомни мои слова, Одри. Я собираюсь жениться на написавшей это письмо девушке.

— Непременно запомню, — заверила она его. — Посмотрим, сдержишь ли ты своё обещание.

Лондонский сезон длился до августа, когда Парламент заканчивал свою работу и аристократы разъезжались по загородным имениям. Там они начинали охотиться, стрелять и с пятницы до понедельника баловать себя увеселениями.

В городе Кристофер собирался продать офицерский патент и встретиться с бабушкой, чтобы обсудить свои обязанности в качестве наследника Ривертона. А так же возобновить знакомство со старыми приятелями и провести некоторое время с армейскими друзьями.

Но самое главное — найти Пруденс.

Кристофер не представлял себе, как приблизиться к ней после того, как девушка прервала их переписку.

Это было его ошибкой. Слишком рано он раскрылся. Показал себя слишком порывистым и горячим.

Без сомнения, Пруденс поступила мудро, прекратив их переписку. Как ещё могла поступить воспитанная молодая леди? К серьёзному ухаживанию необходимо подходить с терпением и сдержанностью.

Всё будет так, как захочет Пруденс.

Кристофер снял апартаменты в «Ратледже» — изысканном отеле, который предпочитали европейские монархи, американские дельцы и британские аристократы, не имеющие собственных лондонских резиденций. Лучший из лучших по удобству и роскоши «Ратледж», возможно, и стоил тех баснословных денег, которые платили за проживание в нём. Устраиваясь в отель и разговаривая с консьержем, Кристофер обратил внимание на портрет, висевший над мраморной каминной полкой в вестибюле. На полотне была изображена редкой красоты женщина с волосами цвета красного дерева и изумительными голубыми глазами.

— Это портрет миссис Ратледж, сэр, — пояснил консьерж с трогательными нотками любви и гордости в голосе. — Красавица, не правда ли? Прекраснее и добрее леди не найти на всём белом свете.

Кристофер рассматривал портрет с невольным интересом. Он вспомнил, что Амелия Хатауэй упоминала в разговоре об одной из сёстер, вышедшей замуж за владельца отеля Гарри Ратледжа.

— Кажется, миссис Ратледж — одна из сёстер Хатауэй из Гэмпшира?

— Именно так, сэр.

Ответ вызвал насмешливую улыбку на губах Кристофера. Гарри Ратледж, будучи богатым человеком с обширными связями, мог выбрать любую леди. Что за безумие подтолкнуло его породниться с такой семьей? «Точно — глаза», — решил Кристофер, пристально вглядываясь в портрет и невольно чувствуя себя очарованным. Голубые глаза Хатауэйев с длиннющими ресницами. Прямо, как у Беатрис.

Спустя день после поселения Кристофера в «Ратледже» приглашения хлынули потоком. Балы, суаре, ужины, музыкальные вечера… Даже приглашение на обед в Букингемский дворец с последующим концертом композитора Иоганна Штрауса и его оркестра.

После нескольких уточнений Кристофер принял приглашение на закрытый бал, который собирались посетить мисс Пруденс Мерсер с матерью. Бал давали в особняке на Мэйфер, построенном в итальянском стиле с обширным двором перед домом и опоясанным балконами центральным залом высотой в три этажа. Почтившие своим присутствием бал представители лучших семейств, иностранные дипломаты, знаменитости в различных областях искусств, превратили его в блестящий показ богатства и высокого социального положения.

Переполненный зал вызвал ощущение зарождающейся паники в груди Кристофера. Отбросив тревогу, он направился поприветствовать хозяев. Хотя он предпочёл бы появиться в гражданской одежде, положение обязывало его носить тёмно-зелёную форму стрелков с эполетами в виде полумесяцев, выполненных из шерсти. Пока офицерский патент не продан, выход в свет в гражданской одежде вызвал бы множество пересудов и порицаний. Хуже того, он был обязан надеть все свои медали, так как снять хоть одну стало бы признаком неуважения. Награды служили отличительными знаками воинской чести, но Кристоферу они напоминали события, которые хотелось забыть.

На балу присутствовали и другие офицеры в различных униформах: алых и чёрных, расшитых золотой нитью. Внимание, которое они привлекали, особенно среди женской половины гостей, только усиливало неловкость Кристофера.

Он искал Пруденс, но её не было ни в гостиной, ни в салоне. Проходила одна бесконечная минута за другой, пока он пробирался через толпу, постоянно останавливаемый знакомыми и вынужденный вести светскую беседу.

Дьявольщина! Куда подевалась Пруденс?

«…теперь вы даже с завязанными глазами всегда сможете найти меня в толпе. Просто следуйте за запахом  подпаленных чулок…»

Воспоминания вызвали слабую улыбку на его губах.

Полный ожиданий и беспокойства он прошёл в танцевальный зал. Сердце билось в горле.

Когда Кристофер увидел Пруденс, он забыл про дыхание. Ещё прекраснее, чем в его воспоминаниях! Вот она стоит в украшенном лентами и оборками розовом платье, руки в коротких белых перчатках. Только что закончился танец, и Пруденс с безмятежным видом беседовала с поклонником.

Кристофер чувствовал себя так, словно закончил путь в миллион миль ради того, чтобы увидеть её. Его ошеломило желание этой встречи. Прелестный образ и эхо её светлых слов подарили ему чувство, которое он не испытывал очень давно.

Надежду.

Кристофер подошел ближе, Пруденс повернулась и взглянула на него. Ясные зелёные глаза широко раскрылись, и она рассмеялась от удовольствия.

— Мой дорогой капитан Фелан, — воскликнула она и протянула руку в перчатке, над которой он склонился и на секунду закрыл глаза.

Её рука в его ладони.

Как долго он ждал этого момента! Как о нём мечтал!

— Лихой вояка, и даже больше, чем раньше, — улыбнулась Пруденс. — Что чувствует офицер, на груди которого так много медалей?

— Тяжесть, — ответил он, на что она рассмеялась.

— Я уже потеряла надежду увидеть вас…

Сначала Кристофер подумал, что она вспоминает про Крым, и почувствовал прилив тепла. Но она продолжила:

— …так как вы оказались неприлично неуловимы после возвращения в Англию. — Губы Пруденс изогнулись в соблазнительной улыбке. — Но вы, конечно, знали, что в таком случае вас станут искать ещё настойчивее.

— Поверьте, — возразил он, — я не горю желанием, чтобы меня разыскивали.

— Позвольте вам не поверить. Каждый хозяин и хозяйка вечера в Лондоне хотят видеть вас гостем, — деликатно захихикала она, — и каждая девушка мечтает выйти за вас замуж.

Кристофер жаждал обнять её, зарыться лицом в её волосы.

— Возможно, я не подхожу для женитьбы.

— Ха, конечно, подходите. Вы — герой войны и наследник Ривертона. Едва ли найдется более завидный холостяк.

Кристофер смотрел на прекрасное с правильными чертами лицо, на отливающие жемчугом зубы. Пруденс разговаривала с ним в своей обычной манере: кокетливо, оживлённо, с лёгким поддразниванием.

— Пока вопрос о наследовании Ривертона не решён окончательно, — предупредил он. — Дед может оставить его любому из моих кузенов.

— После того, как вы отличились в Крыму? Сомневаюсь, — улыбнулась Пруденс. — Что заставило вас, в конце концов, появиться в обществе.

— Я последовал за своей путеводной звездой, — тихим голосом ответил Кристофер.

— Вы… — Пруденс заколебалась и улыбнулась. — Ах, да. Я помню.

Что-то в этой неуверенности его обеспокоило. Нетерпение и радость встречи начали таять.

Без сомнения, не стоило ожидать, что Пруденс помнит каждую фразу. Кристофер читал её письма сотни раз, пока слова навечно не отпечатались в его душе. Но вряд ли она поступала подобным образом. Жизнь Пруденс почти не изменилась, а вот его — в каждой мелочи.

— Вы всё ещё любите танцевать, капитан? — спросила девушка и несколько раз взмахнула длинными ресницами над ярко-зелёными глазами.

— С вами как с партнершей, безусловно.

Кристофер протянул руку, и она приняла её без колебаний.

Они танцуют! Девушка, которую он любит, в его руках!

Эта ночь должна была стать самой прекрасной ночью в его жизни. Но не прошло и нескольких минут, как Кристофер понял, что долгожданное счастье надежно не в большей мере, чем мост из дыма.

Всё казалось неправильным. Не настоящим.

Глава 13

В последовавшие после встречи на балу недели Кристофер часто вспоминал фразу Одри о том, что под маской неискренности внутри у Пруденс ничего больше нет. Но что-то должно было быть. Он ведь не выдумал эти письма. Кто-то их написал.

Крис почти сразу же спросил у Пруденс о последнем написанном ею письме... «Я не та, за кого вы меня принимаете»... о том, что она имела в виду и почему перестала ему писать.

Пруденс покраснела — было видно, что она чувствует себя неловко, — и это так отличалось от её обычного привлекательного румянца. Это был первый признак настоящих эмоций, которые Кристофер увидел в поведении Прю.

— Я... Я полагаю, что написала так, потому что... понимаете, я была в растерянности.

— Почему? — нежно спросил Крис, увлекая её за собой в затенённый уголок балкона. Он дотронулся до плеч Пруденс руками в перчатках, борясь с сильнейшим искушением притянуть её ближе к себе. — Я обожал всё то, о чём вы писали. — Сердце его сжалось от страстного желания, а пульс стал неровным. — Когда вы перестали мне писать... я бы сошёл с ума, если бы... если бы вы не попросили меня найти вас.

— О, да, я именно это и попросила. Думаю... я беспокоилась оттого, как поступала, когда писала вам такие глупые вещи...

Кристофер медленно притянул Пруденс к себе — так осторожно, словно она была очень хрупкой –  и прижался губами к тонкой, нежной коже её виска.

— Прю... Я мечтал о том, чтобы держать вас вот так в своих объятиях... все те ночи...

Её руки обвились вокруг его шеи, и Пруденс легко откинула голову. Крис поцеловал её, нежно и ищуще. Она сразу же ответила, мягко приоткрыв рот. Это был восхитительный поцелуй. Но он не смог удовлетворить Кристофера, облегчить его болезненное желание. Казалось, что его мечты о том, чтобы поцеловать Прю, каким-то образом превзошли реальность.

С мечтами иногда так случалось.

Со смущённым смешком Пруденс склонила голову.

— Вы очень нетерпеливы.

— Простите меня, — Кристофер тотчас же отстранился. Она стояла близко от него, и цветочный аромат её духов тяжёлым облачком обволакивал их. Но руки Крис не убрал, оставив ладони покоиться на плечах Пруденс. Он всё ещё ждал, что что-нибудь почувствует... но сердце его, казалось, было сковано льдом.

Так или иначе, Кристофер подумал... но нет, это было неразумно. Ни одна женщина на земле не смогла бы оправдать такие ожидания.

На протяжении сезона Кристофер искал встреч с Пруденс, находил её на балах и званых обедах, приглашал её и миссис Мерсер на прогулки, подвозя их в своей карете или предлагая пройтись по живописным местам, посетить художественные выставки и экспозиции в музеях.

В Пруденс обнаруживалось так мало того, что Кристофер мог счесть недостатками. Она была прекрасна и очаровательна. Не задавала вопросов, от которых испытываешь неловкость. На самом деле, девушка вообще редко задавала ему вопросы личного характера. Она не выказывала никакого интереса к войне или сражениям, в которых Крис участвовал, — только к его медалям. И он иногда ловил себя на мысли, а думала ли Прю о них как о чём-то большем, чем просто как о блестящих украшениях.

Их разговоры по-прежнему были вежливыми и приятными, сдобренными светскими сплетнями, — такими, которые Кристофер много раз вёл прежде, с другими собеседницами, во время предыдущих сезонов в Лондоне. И всегда ему этого было достаточно.

Теперь же Крису было мало только разговоров.

Он думал... надеялся... что Пруденс хоть немного беспокоилась о нём. Но теперь не находил ни намёка на это — ни той нежности, ни следа той женщины, которая написала в своём письме: «Я думаю о вас, как о собственном личном созвездии...».

И он так отчаянно любил её — Прю из писем. Где же она? Почему она прячется от него?

Мечты Кристофера привели его в тёмную лесную чащу, где он очутился среди кустов ежевики и папоротника-орляка, пробираясь между близко растущими деревьями, следуя за призрачной фигурой женщины. Она была прямо перед ним, но всегда — на расстоянии. Крис проснулся, ловя ртом воздух, в ярости хватая ладонями пустоту.

Все эти дни Кристофер продолжал посещать деловые встречи и светские мероприятия. Так много маленьких комнат, загромождённых мягкой мебелью и чрезмерно украшенных. Так много бессмысленных разговоров. Так много событий, не имевших последствий. Крис не мог понять, как раньше ему всё это нравилось. И он испытал смятение, когда поймал себя на мысли, что вспоминает время, проведённое в Крыму, с чувством, очень похожим на ностальгию, на самом деле тоскуя по кратким мгновениям, когда он ощущал себя по-настоящему живым.

Даже с врагами в битве Фелан чувствовал некоторого рода связь в их усилиях понять, и подобраться, и убить друг друга. Но с этими аристократами, обёрнутыми в элегантные одежды и хрупкую изысканность, Кристофер больше не ощущал родства и не испытывал никакой симпатии к ним. Он знал, что стал другим. И понимал, что они тоже это чувствуют.

Крис осознал, насколько безнадёжным он был для чего-либо привычного или кого-либо близко знакомого, когда, как ни странно, получил приглашение посетить своего деда.

Лорд Аннандейл всегда был суровым, устрашающего вида джентльменом, никогда не скупившимся на едкие замечания. Ни один из внуков Аннандейла, включая кузена, который однажды унаследует графский титул, не мог угодить требовательному старому чёрту. Кроме Джона, конечно. Кристофер же умышленно делал всё наоборот.

Фелан подъезжал к дому своего деда со смешанным чувством — благоговейным страхом и неохотным состраданием, — поскольку понимал, что старик, должно быть, сломлен смертью Джона.

По прибытии в роскошно обставленный лондонский дом Аннандейла Кристофера проводили в библиотеку, где в камине горел огонь, несмотря на то, что была середина лета.

— Боже мой, дед, — сказал Крис, чуть ли не отшатнувшись от потока жаркого воздуха при входе в библиотеку. — Ты же нас зажаришь как дичь. — Широкими шагами пройдя к окну, он открыл его и вдохнул воздух с улицы. — Ты легко можешь согреться, прогулявшись по городу.

Аннандейл бросил на внука сердитый взгляд из своего кресла, стоящего у камина:

— Доктор не советовал мне выходить на воздух. А тебе я бы посоветовал сначала обсудить условия получения наследства, прежде чем ты попытаешься меня прикончить.

— А тут нечего обсуждать. Оставьте мне то, что пожелаете — или ничего не оставляйте, если вам так будет угодно.

— Как всегда, пытаешься всеми манипулировать, — пробормотал Аннандейл. — Ты полагаешь, что я поступлю наоборот, что бы ты ни сказал.

Крис улыбнулся и пожал плечами, снимая сюртук. Он бросил его в ближайшее кресло, подходя к деду. Кристофер подошёл к Аннандейлу, чтобы пожать ему руку, обхватив хрупкие, холодные пальцы своими тёплыми.

— Здравствуйте, сэр. Вы хорошо выглядите.

— Нет, не хорошо, — возразил Аннандейл. — Я стар. Идти по жизни в этом теле — значит пытаться уплыть от тонущего корабля.

Усевшись в свободное кресло, Кристофер внимательно посмотрел на деда. В лорде Аннандейле ощущалась какая-то новая хрупкость, кожа его напоминала сморщенный пергамент, натянутый на железный остов. Однако глаза остались такими же яркими, и взгляд их был по-прежнему пронизывающим. А брови Аннандейла, составляя контраст с белоснежной сединой волос, были такими же густыми и тёмными, как и всегда.

— Я скучал по вам, — слегка удивлённым тоном признался Крис. — Правда, не могу понять, почему. Должно быть, это всё ваш пристальный взгляд — он напоминает мне о детстве.

— Ты всегда был шалопаем, — заявил Аннандейл, — и эгоистом до мозга костей. Когда я читал статьи Расселла о твоём героизме, проявленном на полях сражений, я был уверен, что тебя с кем-то перепутали.

Фелан усмехнулся.

— Если я и вёл себя как герой, то это по чистой случайности. Я просто старался спасти свою шкуру.

Громкий звук, похожий на удивлённый смешок, вырвался из горла старика, прежде чем он смог сдержаться. Брови его снова опустились.

— Кажется, ты держался достойно. Ходят слухи, что тебе пожалуют рыцарское звание. Но для этого ты мог бы постараться благосклонно принимать приглашения королевы. Твой отказ остаться в Лондоне по возвращении из Крыма произвёл неблагоприятное впечатление.

Кристофер мрачно посмотрел на деда:

— Я не хочу развлекать людей, как какая-нибудь дрессированная обезьяна. Я ничем не отличаюсь от тысяч и тысяч других солдат, которые делали то, что от них ожидали.

— Такая скромность не свойственна тебе, — Аннандейл смотрел на него без всякого выражения. — Она подлинная или призвана лишь для того, чтобы заслужить мою благосклонность?

Оставаясь таким же мрачным и не ответив на вопрос деда, Кристофер раздражённо дёрнул свой шейный платок, развязал его и откинул один конец за спину, позволив другому свисать с плеча. Когда это не помогло ему успокоиться, Крис подошёл к открытому окну.

Он опустил взгляд и посмотрел на улицу. Там было людно и шумно — в тёплые месяцы года обитатели Лондона проводили все дни напролёт на виду у соседей — сидели или стояли в дверных проёмах, трапезничали, утоляли жажду и разговаривали, в то время как колёса карет и копыта лошадей поднимали в воздух целые клубы горячей, зловонной пыли. Внимание Кристофера привлекла собака, сидевшая в задней части небольшой повозки, пока её хозяин направлял своего пони с провисшей спиной вдоль по оживлённой улице. Вспомнив Альберта, Крис почувствовал сильные угрызения совести. Жаль, что он не взял пса в Лондон. Но нет, шум и гам и постоянные ограничения в передвижении свели бы бедного Альберта с ума. Для пса было лучше то, что он остался в деревне.

Фелан перевёл своё внимание обратно на деда, поняв, что тот что-то говорит.

— ... пересмотрел вопрос о твоём наследстве. Сначала я хотел оставить тебе совсем мало. Львиную долю, конечно же, я собирался завещать твоему брату. Если и существует человек, который заслуживал бы Ривертон больше, чем Джон Фелан, я такого не встречал.

— Согласен, — тихо сказал Крис.

— Но теперь он умер, не оставив наследника, так что остаёшься только ты. И хотя я вижу, что твой характер начинает меняться в лучшую сторону, я не уверен, что ты заслуживаешь Ривертон.

— И я тоже, — Кристофер замолчал, но потом продолжил: — Мне не нужно ничего из того, что ты с самого начала намеревался завещать Джону.

— Я объясню тебе, что ты получишь, независимо от того, хочешь ты этого или нет, — тон Аннандейла был непреклонным, но не суровым. — У тебя есть обязательства, мой мальчик, и от них нельзя отказаться или избавиться. Но, прежде чем я расскажу, что тебя ожидает, хочу задать один вопрос.

Кристофер без выражения посмотрел на Аннандейла:

— Да, сэр.

— Почему ты сражался так отчаянно? Почему так часто был на волосок от смерти? Ты делал это для блага страны?

Крис фыркнул с отвращением:

— Войну развязали не для блага страны. Она была нужна для удовлетворения отдельных меркантильных интересов, а масла в огонь подливала заносчивость политиков.

— В таком случае, ты сражался ради славы и медалей?

— Едва ли.

— Тогда ради чего?

Кристофер молча перебирал в уме возможные ответы. Осознав правду, он обдумал её с усталым смирением, прежде чем ответить деду.

— Всё, что я делал, я делал ради моих людей. Ради тех мужчин без офицерского звания, которые пошли в армию, чтобы не умереть от голода или жизни в работном доме. И ради младших офицеров, которые долго служили в армии и обладали опытом, но у которых не было средств, чтобы купить офицерское звание. Я был главным только потому, что у меня были деньги, чтобы оплатить патент, а не из-за каких-то заслуг. Бессмыслица какая-то. И предполагалось, что люди из моей роты, бедные парни, последуют за мной, независимо от того, окажусь я некомпетентным командиром, идиотом или трусом. У них не было выбора, кроме как зависеть от меня. И поэтому у меня тоже его не было: я должен был попытаться стать командиром, в котором они нуждались. Я старался сохранить им жизни.

Крис нерешительно замолчал, но потом продолжил:

— У меня слишком часто это не получалось. И теперь я бы хотел, чтобы кто-нибудь рассказал мне, как жить со смертями этих солдат на моей совести.

Бесцельно уставившись на дальний конец ковра, он услышал свои слова:

— Мне не нужен Ривертон. Мне уже вручили достаточно полномочий, которых я не заслуживаю.

Аннандейл посмотрел на внука так, как никогда раньше не смотрел, изучающее и почти по-доброму.

— Вот почему ты его получишь. Я не убавлю ни шиллинга, ни дюйма земли из доли, которую я завещал бы Джону. Я охотно сделаю ставки на то, что ты позаботишься о своих арендаторах и работниках, руководствуясь тем же чувством ответственности, которое ты ощутил по отношению к своим солдатам, — он сделал паузу. — Возможно, эта ситуация пойдёт на пользу и тебе, и Ривертону. Это должна была быть ноша Джона. Теперь она твоя.

В то время как к Лондону подбирался медлительный, горячий август, усиливающееся зловоние мало-помалу выгоняло лондонских жителей в деревню, где воздух был намного чище. Кристофер был готов вернуться в Гэмпшир при первой же возможности. Становилось очевидным, что Лондон не принёс ему успокоения.

Почти каждый день был переполнен образами, которые появлялись из ниоткуда и осаждали его, приступами паники, неспособностью собраться и взять себя в руки. Во сне его мучили кошмары, заставляя всего покрываться испариной, а при пробуждении нападали приступы меланхолии. Кристофер слышал звуки ружей и артиллерийских снарядов, хотя на самом деле их не было, чувствовал, как его сердце принималось громко и глухо стучать, а руки — дрожать безо всякой на то причины. Он не мог избавиться от состояния тревоги, независимо от окружающей обстановки. Фелан навестил старых друзей из своего полка, но, когда он осторожно интересовался, не страдают ли они от такого же загадочного недуга, ответом ему было только непреклонное молчание. Это была тема, которую не обсуждали. То, с чем справляются в одиночку, никому о том не рассказывая, и любым способом, который мог помочь.

Единственное, что помогало, — это крепкие спиртные напитки. Кристофер подливал себе бокал за бокалом, пока тёплое, затуманивающее действие алкоголя не притупляло его взбудораженный разум. А ещё он пытался изучить воздействие алкоголя на его организм с тем, чтобы быть трезвым, когда это было необходимо. Скрывая овладевающее им сумасшествие всеми возможными способами, Фелан задавался вопросом, когда или каким образом ему станет лучше, и произойдёт ли это вообще.

Что касается Пруденс... она была мечтой, которую он должен был отпустить. Канувшей в небытие иллюзией. Каждый раз, когда Кристофер смотрел на неё, ещё одна частичка него умирала. Девушка не испытывала к нему настоящего чувства, это было очевидно. Ничего похожего на то, в чём Прю призналась ему. Возможно, пытаясь развлечь Криса, она выбирала отрывки из романов или пьес и вписывала их в свои письма. Он поверил в мираж.

Кристофер знал, что Пруденс и её родители надеялись на то, что он сделает ей предложение теперь, когда сезон приближался к концу. В особенности мать Прю, которая постоянно заводила разговоры о свадьбе, приданом, прекрасных детишках в будущем и домашнем покое. Крис, однако, был не в том состоянии, чтобы стать хоть для кого-нибудь подходящим мужем.

Испытывая трепет и облегчение одновременно, Фелан приехал в лондонский дом семьи Мерсер, чтобы попрощаться. Когда он попросил разрешения поговорить с Пруденс наедине, её мать оставила их в гостиной вдвоём на несколько минут, умышленно оставив дверь комнаты открытой.

— Но... но... — испуганно начала Прю, когда Кристофер объявил ей о том, что уезжает из города, — вы ведь не уедете, не поговорив прежде с моим отцом, не так ли?

— Поговорив с ним о чём? — спросил Крис, хотя уже знал ответ.

— Я думаю, вы хотели бы попросить его разрешения официально ухаживать за мной, — возмущённо ответила Пруденс.

Он посмотрел в её зелёные глаза:

— В данный момент я не свободен в своих поступках.

— Не свободны? — так и подскочила Пруденс, вынудив Криса тоже подняться с места, и посмотрела на него озадаченно, яростно. — Конечно же, свободны. У вас ведь нет другой женщины, не так ли?

— Нет.

— Ваши дела улажены, а наследство в порядке?

— Да.

— Тогда нет причин ждать чего-либо. Вы определённо дали понять, что я вам небезразлична. Особенно когда мы встретились в тот вечер, после вашего возвращения — вы мне столько раз говорили, как мечтали увидеть меня, как много я для вас значила... Почему ваши чувства остыли?

— Я полагал — надеялся, — что вы будете больше похожи на женщину, которой предстали в письмах, — Кристофер замолчал, внимательно глядя на Прю. — Я часто задавался вопросом... вам кто-нибудь помогал писать эти письма?

Несмотря на то, что у Пруденс было лицо ангела, ярость в её глазах была полной противоположностью ангельскому спокойствию.

— О! Почему вы всегда спрашиваете меня об этих глупых письмах? Это были всего лишь слова. Они ничего не значат!

— Вы заставили меня понять, что слова — это самое важное в нашем мире... Ничего, — повторил Крис, уставившись на Пруденс.

— Да, — казалось, Прю немного смягчилась, увидев, что полностью завладела его вниманием. — Я здесь, Кристофер. Я настоящая. Теперь вам не нужны какие-то глупые письма из прошлого. У вас есть я.

— А как же насчёт эфира? — спросил Фелан. — Это тоже ничего не значило?

— Эфи… — Прю, покраснев, смотрела на него, не моргая. — Я не помню, что имела в виду.

— Пятый элемент согласно Аристотелю, — тихо напомнил Крис.

Краска сошла с лица Пруденс — девушка побледнела, став похожей на призрак. Прю выглядела, как ребёнок, пойманный во время претворения в жизнь очередной проделки.

— Какое отношение это имеет к нам? — воскликнула она, пытаясь защититься, прикрываясь гневом. — Я хочу разговаривать о реальных вещах. Кому есть дело до Аристотеля?

— Но мне нравится думать, что в каждом из нас есть частичка звёздного света...

Она никогда не писала этих слов.

На мгновение Кристофер застыл, не в силах противиться буре эмоций. Одна мысль следовала за другой, чётко связывая воедино цепочку событий, словно руки атлетов в эстафете по передаче факела. Ему писала абсолютно другая женщина... с согласия Пруденс... Его обманули... Одри, должно быть, знала об этом... Кристофера заставили влюбиться... а затем письма перестали приходить. Почему?

«Я не та, за кого вы меня принимаете...»

Фелан почувствовал, как в груди у него всё сжалось, горло перехватило, а затем услышал скрежет, похожий на изумлённый смех.

Прю тоже засмеялась, но явно от облегчения. Она ни черта не поняла в том, чем вызвано его горькое веселье.

Неужели они хотели сделать из него дурака? Не было ли это местью за проявление пренебрежительного равнодушия в прошлом? Крис поклялся, что найдёт того, кто так поступил с ним, и выяснит, почему.

Кристофер полюбил ту женщину, которая предала его, имени которой он не знал. И он всё ещё любил её — такое нельзя было прощать. И эта женщина заплатит за всё, кем бы она ни была.

Как хорошо было снова ощутить, что у него есть цель в жизни, выслеживать кого-то, чтобы затем сокрушить. Это чувство было таким знакомым. Это был он сам.

Улыбка Фелана, тонкая, словно лезвие ножа, появившись на лице, скрыла бушевавшую внутри него холодную ярость.

Пруденс неуверенно смотрела на Криса.

— Кристофер? — заикаясь, выдавила она. — О чём вы думаете?

Он подошёл к ней и положил ладони ей на плечи, мимолётно подумав о том, как просто будет, скользнув ладонями по шее девушки, задушить её. Фелан изобразил приветливую улыбку.

— Только о том, что вы правы, — ответил он. — Слова не имеют значения. Вот что важно. — Кристофер целовал Пруденс неторопливо, искусно, пока не почувствовал, что её стройное тело расслабилось рядом с его телом. Прю издала еле слышный стон удовольствия, обвив руками шею Криса. — Прежде чем я уеду в Гэмпшир, — пробормотал Крис, склонившись к её щеке, на которой проступил румянец, — я попрошу у вашего отца официального разрешения ухаживать за вами. Это вас обрадует?

— О, да, — с сияющим лицом воскликнула Пруденс. — О, Кристофер... ваше сердце теперь принадлежит мне?

— Да, моё сердце принадлежит вам, — невыразительным тоном подтвердил Крис, притягивая девушку ближе к себе, в то время как его холодный взгляд остановился на отдалённой точке где-то за окном.

Только вот он не мог подарить Пруденс того, чего у него уже не осталось.

— Где она? — первым делом спросил Кристофер у Одри в тот же момент, как вошёл в дом её родителей в Кенсингтоне. Он отправился к ней сразу же после того, как уехал от Пруденс. — Кто она?

Его невестка, казалось, совсем не испугалась такого яростного допроса.

— Прошу тебя, не смотри на меня так хмуро. О чём ты говоришь?

— Пруденс передавала тебе письма прямо в руки или кто-то ещё приносил их тебе?

— О, — Одри выглядела абсолютно спокойной. Сидя в гостиной на диване, она взяла в руки небольшие пяльцы для вышивания и посмотрела на вышитый участок. — Так ты, наконец, понял, что Прю не писала этих писем. Что её выдало?

— Тот факт, что она знала содержание моих писем, но не тех, что посылала сама. — Кристофер навис над Одри, сердито глядя на неё. — Это ведь одна из её подруг, верно? Скажи мне, которая.

— Я ничего не могу подтвердить.

— Беатрис Хатауэй как-то с этим связана?

Одри закатила глаза:

— С чего бы Беатрис захотела участвовать в подобном деле?

— Месть. За то, что я однажды сказал, будто её место в конюшне.

— Ты же отрицаешь, что говорил такое.

— Ты сказала, что я так сказал! Убери этот обруч, или, клянусь богом, я надену его тебе на шею. Уясни для себя кое-что, Одри: я весь в шрамах с головы до пят. В меня стреляли, меня кололи кинжалами, штыками, в меня попадала шрапнель, меня лечили настолько пьяные доктора, что они едва могли стоять на ногах. — Последовала зловещая пауза. — И ничто из этого не ранило меня настолько сильно.

— Мне жаль, — подавленно отозвалась Одри. — Я бы никогда не согласилась на то, что, по моему мнению, принесло бы тебе несчастье. Вся эта история началась как проявление доброты. По крайней мере, я в это верю.

Доброты? Кристофера возмутила сама мысль о том, что его рассматривали как объект для выражения жалости.

— Ради всего святого, почему ты помогала кому-то обманывать меня?

— Я просто не знала ни о чём, — возмутилась Одри. — Я была похожа на призрак, потому что сутки напролёт присматривая за Джоном — я не ела, не спала — и у меня не осталось сил. Я вообще не вспоминала об этих письмах, просто решила, что не будет никакого вреда, если кто-то будет тебе писать.

— Но мне нанесли вред, чёрт возьми!

— Ты хотел верить, что это писала Пруденс, — упрекнула Криса Одри. — Иначе тебе стало бы ясно, что ей не принадлежит ни строчки.

— Я был на чёртовой войне. У меня не было времени рассматривать причастия и предлоги, пока я перетаскивал свою задницу от окопа к окопу…

Кристофера прервал голос, раздавшийся в дверях.

— Одри, — это был один из её высоких, плотного телосложения братьев, Гэвин. Он небрежно прислонился к косяку, бросив на Кристофера предупреждающий взгляд. — Невозможно не услышать, как вы двое ругаетесь — ваши голоса разносятся по всему дому. Тебе нужна помощь?

— Нет, спасибо, — решительно ответила Одри. — Я могу с этим справиться и сама, Гэвин.

Её брат еле заметно улыбнулся.

— Вообще-то я спрашивал Фелана.

–  Он тоже не нуждается в помощи, — с большим достоинством заверила брата Одри. — Пожалуйста, позволь нам несколько минут поговорить наедине, Гэвин. Нам нужно разобраться в важном вопросе.

— Хорошо. Но я буду поблизости.

Вздохнув, Одри проводила взглядом своего чересчур заботливого брата и вновь сосредоточила внимание на Кристофере.

Тот упёрся в неё тяжёлым взглядом.

— Мне нужно её имя.

— Только если ты поклянёшься, что не причинишь вреда этой женщине.

— Клянусь.

— Поклянись могилой Джона, — настаивала Одри.

Воцарилось долгое молчание.

— Я так и знала, — непреклонно заявила девушка. — Если ты не можешь поклясться, что не причинишь ей вреда, несомненно, я не могу назвать тебе её имя.

— Она замужем? — охрипшим голосом спросил Кристофер.

— Нет.

— Она в Гэмпшире?

Одри помедлила в нерешительности, прежде чем осторожно кивнуть.

— Скажи ей, что я найду её, — заявил Фелан. — И она пожалеет о своём поступке, когда это случится.

В наступившей напряжённой тишине он подошёл к порогу и бросил взгляд через плечо.

— А пока ты можешь первой поздравить меня, — сказал Крис. — Мы с Пруденс скоро обручимся.

Лицо Одри стало пепельно-бледным.

— Кристофер... в какую игру ты играешь?

— Увидишь, — последовал его неприветливый ответ. — Тебе и твоей загадочной подруге она должна понравиться — вам же обеим, кажется, нравятся игры.

Глава 14

— Какого дьявола вы там едите? — Лео, лорд Рэмси, стоял в семейной гостиной в Рэмси-Хаус, наблюдая за своими детьми — темноволосыми близнецами Эдвардом и Эммелин, игравшими на ковре.

Его жена, Кэтрин, помогавшая малышам строить башни из кубиков, посмотрела на него с улыбкой.

— Они едят печенье.

— Вот это? — Лео взглянул на тарелку с маленьким коричневым печеньем, стоявшую на столе. — Оно выглядит до отвращения похожим на то, которым Беатрис кормит собаку.

— Потому что это оно и есть.

— Оно и... Чёрт побери, Кэт! О чём ты только думаешь? — присев на корточки, Лео попытался вытащить влажное печенье у Эдварда изо рта.

Попытка Лео была встречена негодующим воплем.

— Моё! — закричал Эдвард, вцепившись в печенье ещё сильнее.

— Оставь, пусть грызёт, — заявила Кэтрин. — У близнецов прорезываются зубки, а это печенье очень твёрдое. В нём нет никакого вреда.

— Откуда ты это знаешь?

— Его испекла Беатрис.

— Она не умеет готовить. Насколько я знаю, Беатрис едва ли может намазать хлеб маслом.

— Я не готовлю для людей, — весело подтвердила Беатрис, входя в гостиную, следом за ней вбежал Альберт. — А для собак готовлю.

— Этого и следовало ожидать, — Лео взял один из коричневых комочков из тарелки, чтобы внимательно его рассмотреть. — Не могла бы ты рассказать, из чего приготовила это отвратительное печенье?

— Овёс, мёд, яйца... оно очень питательное.

Словно для того, чтобы подчеркнуть сказанное Беатрис, ручной хорёк Кэтрин, Доджер, стремглав бросился к Лео, выхватил у него из руки печенье и скользнул под ближайшее кресло.

Кэтрин рассмеялась грудным смехом, увидев выражение лица Лео:

— Это печенье сделано из тех же продуктов, что и печенье для прорезывания зубов, милорд.

— Ну, хорошо, — угрюмо сказал Лео. — Но если близнецы начнут лаять и закапывать свои игрушки, я знаю, кто будет в этом виноват. — Он опустился на пол рядом с дочкой.

Эммелин улыбнулась ему перепачканным ртом и поднесла к его рту своё собственное промокшее от слюны печенье.

— На, папа.

— Нет, спасибо, дорогая. — Почувствовав, как Альберт тычется ему в плечо, Лео обернулся, чтобы приласкать пса. — Это собака или уличная метла?

— Это Альберт, — ответила Беатрис.

Пёс тотчас же сел, шумно и часто стуча хвостом по полу.

Беатрис улыбнулась. Ещё каких-то три месяца назад такую картину было даже трудно представить. Альберт был так враждебно настроен и вселял в окружающих такой ужас, что она бы не осмелилась показать его детям.

Но терпение, любовь и дисциплина — не говоря уже о неоценимой помощи Рая — помогли сделать из Альберта абсолютно другого пса. Постепенно он привык к постоянной суете в доме, включая присутствие других животных. Теперь Альберт встречал всё новое с любопытством, а не со страхом и враждебностью.

Пёс, помимо прочего, набрал так необходимый ему вес и теперь выглядел холёным и здоровым. Беатрис старательно ухаживала за его шерстью, регулярно подстригая её и приводя в порядок, но оставляя при этом очаровательные метёлочки, которые придавали мордочке Альберта такое необычное выражение. Когда Беатрис брала пса с собой в деревню, вокруг него собирались ребятишки, и Альберт покорно принимал все их ласки. Ему нравилось играть, ловить и приносить разные предметы. Он утаскивал туфли и пытался закопать их, когда никто этого не видел. Одним словом, Альберт был совершенно нормальным псом.

И хотя Беатрис всё ещё тосковала по Кристоферу, всё ещё отчаянно любила его, она сделала открытие, что лучшее лекарство от душевной боли — это попытаться стать полезной для других. Всегда находились люди, которые нуждались в помощи, включая арендаторов и тех, кто жил в коттеджах на землях лорда Рэмси. И, так как её сестра Уин находилась в Ирландии, а Амелия занималась хозяйством, Беатрис осталась единственной из сестёр, у кого были время и возможность для участия в благотворительных делах. Она приносила еду больным и бедным в деревню, читала книги старушке с плохим зрением и участвовала в общественной работе местной церкви. Беатрис обнаружила, что такая работа сама по себе являлась наградой: меньше вероятности, что впадёшь в уныние, если ты постоянно занята.

Теперь же, глядя на Альберта и Лео, она задавалась вопросом, как поведёт себя Кристофер, когда увидит, как изменился его пёс.

— Это новый член семьи? — спросил Лео.

— Нет, всего лишь гость, — ответила Беатрис. — Он принадлежит капитану Фелану.

— Мы иногда сталкивались с Феланом в течение сезона, — заметил Лео. И улыбнулся. — Я сказал ему, что, если он настаивает на том, чтобы выигрывать в карты каждый раз, как мы садимся играть, мне придётся избегать его в будущем.

— А как себя чувствовал капитан Фелан, когда вы с ним виделись? — спросила Беатрис, стремясь казаться застенчивой. — Он был в хорошей форме? У него было хорошее настроение?

Кэтрин задумчиво ответила:

— Мне показалось, что он здоров и, несомненно, весьма обаятелен. Его часто видели в компании Пруденс Мерсер.

Беатрис почувствовала болезненный приступ ревности. Она отвернулась.

— Как мило, — отозвалась она приглушённым голосом, — уверена, они будут красивой парой.

— Ходят слухи об их помолвке, — продолжила Кэтрин. Она послала мужу дразнящую улыбку. — Может быть, капитан Фелан, наконец, сдастся ради любви к достойной женщине.

— Определённо, он достаточно поддавался любви иного рода, — ответил Лео таким самодовольным тоном, от которого Кэтрин разразилась смехом.

— Горшок над котелком смеётся, а оба черны, — заявила она, лукаво глядя на мужа.

— Это всё дело прошлого, — заверил её Лео.

— А что, грешные женщины более интересны? — спросила его Беатрис.

— Нет, милая. Но они нужны для сравнения.

Беатрис была подавлена весь вечер, становясь несчастной при мысли о том, что Кристофер и Пруденс вместе. Помолвлены. Женаты. Носят одну фамилию.

Делят одну постель.

Прежде она никогда не испытывала ревности, и чувство это оказалось таким мучительным. Это походило на медленную смерть от яда. За Пруденс всё лето ухаживал красивый солдат, герой войны, тогда как Беатрис провела лето с его псом.

И вскоре капитан Фелан вернётся, чтобы забрать Альберта, и у неё не останется даже его собаки.

Сразу же по возвращении в Стоуни-Кросс Кристофер узнал, что Беатрис Хатауэй украла Альберта. Слуги даже не пытались придерживаться правил приличия, чтобы выглядеть расстроенными этим фактом, — они поведали ему нелепую историю о сбежавшем псе и о Беатрис, настоявшей на том, чтобы оставить Альберта у себя.

Несмотря на то, что Кристофера утомило двенадцатичасовое путешествие из Лондона в Гэмпшир и он проголодался, был весь в дорожной пыли и в необычайно дурном настроении, он вскочил на коня и поскакал в Рэмси-Хаус. Пришла пора положить конец вмешательствам Беатрис в его дела раз и навсегда.

К тому времени, как Фелан подъехал к Рэмси-Хаус, начало темнеть, и тени подкрались от леса к деревьям, напоминающим раздвинутые занавеси, открывающие вид на дом. Последние лучи заходящего солнца придавали розоватый оттенок кирпичной кладке и заставляли ярко блестеть стёкла английских окон[28]. Со своей очаровательной неправильной линией крыши и торчащими то тут, то там дымовыми трубами, дом, казалось, вырос из плодородной земли Гэмпшира, словно он был частичкой леса, живым существом, которое пускало корни и тянулось к небу.

Перед Рэмси-Хаусом царила привычная суета — лакеи, садовники и конюхи возвращались в дом после целого дня работ. Животных загоняли в сарай, лошадей вели в конюшню. Кристофер задержался на подъездной дорожке всего на одно мгновение, но успел за это время оценить ситуацию. Он почувствовал себя лишним в этой обстановке, незваным гостем.

Решительно настроенный на то, чтобы его визит был кратким и закончился именно так, как он предполагал, Кристофер подъехал к парадному входу, позволил лакею забрать поводья и широким шагом направился к двери.

К Фелану подошла экономка, чтобы поприветствовать его, и он сказал, что хотел бы увидеть Беатрис.

— Сейчас вся семья ужинает, сэр… — начала экономка.

— Меня это не волнует. Или приведите ко мне мисс Хатауэй, или я найду её сам.

Он уже решил для себя, что домочадцы Хатауэйев не станут отвлекать его внимание или направлять по ложному пути. Вне всякого сомнения после лета, проведённого с агрессивной собакой Кристофера, они без колебаний отдадут ему Альберта. Что касается Беатрис — Фелан даже надеялся на то, что она попытается его остановить, и тогда он выскажет всё, что думает.

— Вы не хотите подождать в гостиной, сэр?

Кристофер молча покачал головой.

Встревоженная экономка ушла, оставив его в холле.

Не прошло и минуты, как появилась Беатрис. На ней было белое платье, сшитое из тонкой ткани, струящейся ниспадающими складками, лиф замысловатым образом облегал округлые формы её груди. Полупрозрачная ткань в области декольте и на плечах придала Беатрис такой вид, будто она сама была из этого белого шёлка.

Для женщины, укравшей его собаку, Беатрис держалась удивительно спокойно.

— Капитан Фелан.

Она остановилась перед ним и присела в грациозном реверансе.

Кристофер зачарованно уставился на девушку, пытаясь не дать остыть своему праведному гневу, но тот ускользал, словно песок, просачивающийся сквозь пальцы.

— А где ваши бриджи? — услышал Фелан свой охрипший голос.

Беатрис улыбнулась.

— Я подумала, что вы можете вскоре приехать к нам за Альбертом, и мне не хотелось оскорблять вас своим мужским одеянием.

— Если вы так заботились о том, чтобы не оскорбить меня, вам следовало бы дважды подумать, прежде чем насильно уводить моего пса.

— Я не уводила его насильно. Он пошёл со мной добровольно.

— Кажется, я говорил вам держаться от Альберта подальше.

— Да, я знаю, — в голосе её звучало раскаяние. — Но Альберт предпочёл остаться здесь на лето. Кстати говоря, ему это пошло на пользу. — Беатрис сделала паузу, разглядывая Фелана. — Как вы себя чувствуете?

— Мои силы на исходе, — резко ответил Кристофер. — Я только что вернулся из Лондона.

— Бедняга. Должно быть, вы голодны. Поужинайте с нами.

— Спасибо, но я откажусь. Всё, чего я хочу, — забрать своего пса и уехать домой. — «И напиться до потери рассудка». — Где Альберт?

— Он сейчас будет здесь. Я попросила нашу экономку привести его.

Кристофер моргнул от удивления:

— Она его не боится?

— Альберта? Конечно же, нет, его все обожают.

Саму идею о том, что кто-то — хоть кто-нибудь — мог обожать невыносимого питомца Кристофера, было трудно принять. Приготовившись получить список с перечислением предметов, которым нанёс ущерб Альберт, Фелан озадаченно посмотрел на Беатрис.

А затем вернулась экономка, и рядом с ней трусила послушная, ухоженная собака.

— Альберт? — удивлённо сказал Кристофер.

Пёс посмотрел на него, подёргивая ушами. Выражение на усатой морде изменилось, глаза заблестели от возбуждения. Не колеблясь, Альберт бросился к хозяину со счастливым повизгиванием. Кристофер опустился на колени, схватив в охапку довольно извивающуюся собаку. Альберт беспрестанно вытягивался, чтобы лизнуть Кристофера, скулил и вновь садился.

Кристофера поразили чувства родства и облегчения, которые он испытал. Притянув ближе к себе тёплое, небольшое тело пса, Фелан пробормотал его имя и от избытка чувств слишком сильно приласкал Альберта, и тот завыл и начал дрожать.

— Я скучал по тебе, Альберт. Хороший мальчик. Хороший, — не в силах сдержаться, Кристофер прижался лицом к жёсткой шерсти пса. Фелана мучило чувство вины, тот факт, что даже несмотря на то, что он оставил Альберта одного на всё лето, пёс встретил его с такой неподдельной радостью. — Меня не было слишком долго, — пробормотал Кристофер, глядя в карие глаза, в которых отражались сильные эмоции. — Я больше не оставлю тебя одного. — Он поднял взгляд на Беатрис. — Было ошибкой уехать без него, — резко сказал Крис.

Беатрис улыбнулась ему.

— Альберт не будет таить на вас обиду. Заблуждаться присуще человеку, а собаке — прощать.

Не веря сам себе, Кристофер почувствовал, что уголки его рта складываются в ответную улыбку. Он продолжил гладить пса, который был здоров и ухожен.

— Вы хорошо о нём заботились.

— Альберт ведёт себя намного лучше, чем прежде, — отозвалась Беатрис. — Теперь вы можете брать его с собой, куда угодно.

Поднимаясь на ноги, Кристофер посмотрел на неё сверху вниз.

— Почему вы это сделали? — мягко спросил он.

— Он стоит того, чтобы ему помочь. Это каждому ясно.

Понимание, возникшее между ними, вдруг стало невыносимо пронзительным. Сердце Кристофера билось сильными, неровными ударами. Как привлекательна была Беатрис в этом белом платье! В ней чувствовалась женщина — настоящая, здоровая женщина, чего нельзя было сказать о лишённых внутреннего живого содержания, выхолощенных, лондонских светских львицах.Фелан подумал, каково это будет — находиться с ней в одной постели, наслаждаться её телом, и будет ли она такой же откровенной в своих желаниях, как была во всём остальном.

— Останьтесь на ужин, — попросила Беатрис.

Крис отрицательно замотал головой.

— Я должен ехать.

— Вы уже поужинали?

— Нет. Но я что-нибудь найду дома, в кладовой.

Альберт сел и стал внимательно наблюдать за ними обоими.

— Вам нужно как следует поесть после такого долгого путешествия.

— Мисс Хатауэй…

Но тут голос его прервался, поскольку Беатрис взяла обеими руками его за руку, — одной за запястье, другой за локоть. И мягко потянула за собой. Он ощутил растущее желание, его тело с готовностью отозвалось на её прикосновение. Раздосадованный и возбуждённый, Кристофер посмотрел в тёмно-голубые глаза Беатрис.

— Я не хочу ни с кем разговаривать, — попытался воспротивиться он.

— А вы и не будете. Это совершенно нормально. — Ещё один небольшой приглашающий рывок. — Пойдёмте.

И неожиданно Кристофер обнаружил, что идёт следом за Беатрис через холл, а затем по коридору, на стенах которого висят картины. Альберт трусил следом за ними, не издавая ни звука.

Беатрис отпустила руку Криса, когда они вошли в столовую, ярко освещённую множеством свечей. На столе была расставлена посуда из серебра и хрусталя, в которой подали много разных блюд. Фелан узнал Лео, лорда Рэмси, и его жену, и Роана с Амелией. Также за столом сидел темноволосый мальчуган, Рай. Задержавшись в дверях, Кристофер поклонился и, чувствуя себя неловко, сказал:

— Прошу простить меня. Я всего лишь приехал…

— Я пригласила капитана Фелана составить нам компанию за ужином, — заявила Беатрис. — Он не хочет ни с кем разговаривать. Не задавайте ему никаких вопросов, только если это не будет действительно необходимо.

Вся семья встретила такое необычное заявление, и глазом не моргнув. Лакею приказали подготовить место для гостя.

— Проходите, Фелан, — непринуждённо сказал Лео. — Нам нравятся молчаливые гости — это позволяет нам разговаривать ещё больше. Пожалуйста, садитесь и молчите в своё удовольствие.

— Но, если вы с этим справитесь, — с улыбкой добавила Кэтрин, — постарайтесь выглядеть впечатлённым нашим остроумием и интеллектом.

— Я постараюсь принять участие в разговоре, — решительно заявил Кристофер, — если смогу вспомнить что-нибудь подходящее.

— Нас это никогда не останавливало, — заметил Кэм.

Кристофер сел на свободный стул рядом с Раем. Перед ним поставили тарелку с изрядной порцией съестного и бокал с вином. Только когда Фелан начал есть, он понял, насколько голоден. Пока Кристофер отдавал должное отличному ужину — запечённому палтусу, картофелю, копчёным устрицам, завёрнутым в поджаренные до хрустящей корочки ломтики бекона, — за столом шёл разговор о политике и недвижимости, и иногда затрагивались происшествия в Стоуни-Кросс.

Рай вёл себя как маленький взрослый человек. Он вежливо слушал разговор, изредка задавая вопросы, на которые остальные охотно отвечали. Насколько Кристофер знал, это было довольно необычно — позволять ребёнку сидеть вместе со всеми за обеденным столом. Большинство семей из высшего общества следовали традиции, по которой дети ели отдельно, у себя в детской.

— Ты всегда ужинаешь со всей семьёй? — вполголоса спросил Фелан у мальчика.

— Почти всегда, — прошептал в ответ Рай. — Старшие разрешают мне кушать с ними, если только я не разговариваю с пищей во рту или не начинаю играть с картофелем.

— Постараюсь этого не делать, — серьёзно заверил его Кристофер.

— И вы не должны кормить Альберта объедками со стола, даже когда он просит. Тётя Беатрис говорит, что для Альберта подходит только простая пища.

Фелан взглянул на своего пса, который мирно лежал в углу.

— Капитан Фелан, — обратилась к нему Амелия, заметив, куда он смотрит, — что вы думаете об изменениях в характере и внешности Альберта?

— Это не укладывается у меня в голове, — ответил Кристофер. — Я долго думал, возможно ли будет, забрав его с полей сражений, приучить к тихой, мирной жизни.

Он посмотрел на Беатрис и серьёзно добавил:

— Я перед вами в долгу.

Беатрис покраснела и, улыбнувшись, опустила глаза, глядя в тарелку:

— Вовсе нет.

— Моя сестра всегда умела отлично ладить с животными, — сказала Амелия. — Я иногда задавалась вопросом, а что случится, если Беатрис взбредёт в голову заняться перевоспитанием мужчины.

Лео ухмыльнулся:

— Предлагаю найти по-настоящему отвратительного, аморального бездельника и вручить его Беатрис. Ручаюсь, она сделает из него человека всего за две недели.

— У меня нет желания переучивать двуногих, — отозвалась Беатрис. — Четыре ноги — это абсолютный минимум. Кроме того, Кэм уже запретил мне сажать в сарай новых животных.

— Это с размерами-то нашего сарая? — спросил Лео. — Только не говори, что там больше нет места.

— Когда-то приходится подводить черту, — отозвался Кэм. — И мне пришлось, после того как в сарае появился мул.

Кристофер настороженно посмотрел на Беатрис:

— У вас есть мул?

— Нет, — тотчас же отозвалась она. Возможно, то была всего лишь игра теней, но Крису показалось, что девушка побледнела. — Ничего такого. То есть да, у меня есть мул. Но я не люблю про него рассказывать.

— А я люблю, — ничего не подозревая, с готовностью вставил Рай. — Гектор — очень хороший мул, но у него слабая спина и кривые ноги. Когда Гектор родился, никто не захотел его купить, поэтому тётя Беатрис отправилась к мистеру Кейрду и сказала…

— Его зовут Гектор? — переспросил Кристофер, пристально глядя на Беатрис.

Она не ответила.

Странное, тяжёлое чувство овладело Кристофером. Он ощущал, как каждый волосок на теле поднимается, как каждый удар сердца гонит кровь по венам.

— Его отец принадлежит мистеру Модсли? — спросил Фелан.

— Как вы догадались? — донёсся до него голос Рая.

Ответ Кристофера был очень тихим:

— Мне кто-то написал об этом в письме.

Поднося бокал с вином к губам, Фелан отвёл взгляд от бледного лица Беатрис.

Он не смотрел на неё до конца ужина.

Он просто не мог, иначе потерял бы всё своё самообладание.

Беатрис почти задыхалась от силы своих собственных переживаний всё то время, пока продолжался ужин. Она никогда ни о чём в своей жизни не сожалела так сильно, как о том, что уговорила Кристофера остаться на ужин. Какой вывод он сделал, услышав новость о том, что она купила мула у мистера Кейрда и дала животному то же имя, какое было у любимца-мула у Кристофера в детстве? Он захочет услышать объяснения. Ей придётся убедить Фелана в том, что обо всём она услышала от Пруденс. «Полагаю, что это имя засело у меня в голове, когда Прю его произнесла, — так она могла бы сказать, когда представится возможность. — И это красивое имя для мула. Надеюсь, вы не возражаете».

Да. Это может сработать, тем более, что Беатрис старалась выглядеть так, словно её совершенно не взволновал вопрос Кристофера.

Только вот трудно казаться равнодушной, когда ты вся охвачена паникой.

К счастью, Кристофер, казалось, потерял интерес к предмету разговора. Фактически, он едва ли взглянул на неё ещё раз за весь ужин, вместо этого начав обсуждать с Лео и Кэмом общих лондонских знакомых. Он был спокоен, улыбался, даже от души смеялся над какими-то остроумными замечаниями Лео.

Беатрис понемногу начала успокаиваться, когда стало очевидно, что вопрос о Гекторе позабыт.

Весь вечер она украдкой бросала на Кристофера осторожные взгляды, загипнотизированная одним его видом. Фелан был смуглым, загорелым, и отблеск пламени свечей придавал его волосам золотистый оттенок. Жёлтый отсвет зажигал мерцающие искорки на пробившейся щетине на его щеках. Беатрис завораживала грубая неугомонная мужественность, подспудно угадывающаяся под внешним спокойствием Кристофера. Ей хотелось наслаждаться, глядя на него, как можно наслаждаться природой, выбежав в грозу на улицу — и выпустив на волю свою сущность. Но больше всего Беатрис хотелось говорить с ним... довериться ему и услышать его признания, делить с ним все мысли и секреты.

— Искренне вас благодарю за хлеб-соль, — поблагодарил всех Кристофер, когда ужин закончился. — Это было как нельзя кстати.

— Пообещайте, что вскоре навестите нас ещё раз, — сказал Кэм, — хотя бы для того, чтобы увидеть, как работает наша лесопилка. Мы усовершенствовали кое-что, и вы, быть может, захотите когда-нибудь использовать наши изобретения у себя в Ривертоне.

— Спасибо. Мне бы хотелось с ними познакомиться. — Кристофер посмотрел прямо на Беатрис. — Прежде чем я уеду, мисс Хатауэй, не могли бы вы представить меня вашему знаменитому мулу? — Он выглядел расслабленным... но глаза его впились в неё взглядом хищника.

В горле у Беатрис пересохло. Ей не удастся отделаться от него. Это было совершенно ясно. Ему нужны ответы. И он их получит — рано или поздно.

— Сейчас? — слабым голосом спросила Беатрис. — На ночь глядя?

— Если вы не возражаете, — ответил Фелан чересчур вежливым тоном. — Сарай ведь совсем недалеко от дома, не так ли?

— Да, — сказала Беатрис, поднимаясь со стула. Мужчины, сидевшие за столом, вежливо встали. — Прошу простить нас. Я ненадолго.

— Можно мне пойти с вами? — нетерпеливо спросил Рай.

— Нет, милый, — отозвалась Амелия, — тебе пора принимать ванну.

— Но почему я должен мыться, если я даже не вижу нигде грязи?

— Те из нас, у кого не всё в порядке с благочестием, — ответила Амелия, усмехнувшись, — должны позаботиться хотя бы о чистоте своего тела.

Этот лёгкий разговор продолжался, пока Рай не отправился наверх, а Беатрис и капитан Фелан, сопровождаемые Альбертом, не вышли из дома.

За столом на некоторое время воцарилось молчание, первым отважился нарушить тишину Лео:

— А кто-нибудь ещё заметил…

— Да, — отозвалась Кэтрин. — И что ты думаешь по этому поводу?

— Я пока ещё не знаю, как к этому относиться, — Лео нахмурился и сделал глоток портвейна. — Он не тот, кого я считаю подходящим женихом для Беа.

— А кого ты считаешь подходящим женихом для неё?

— Откуда мне знать! — ответил Лео. — Кого-нибудь с похожими интересами. Местного ветеринара, например?

— Ему восемьдесят три года, и он глухой, — возразила Кэтрин.

— Зато они никогда не будут ссориться, — заметил Лео.

Амелия улыбнулась и медленно помешала ложкой свой чай:

— Как бы мне ни хотелось признавать этого, но я согласна с Лео. Не по поводу ветеринара, но... Беатрис и солдат? Мне кажется, что из них не получится хорошей пары.

— Фелан продал свой патент офицера, — заметил Кэм. — Он больше не солдат.

— И, если он унаследует Ривертон, — задумчиво продолжила Амелия, — у Беатрис будет целый лес, в котором можно гулять...

— А я вижу между ними сходство, — так же задумчиво сказала Кэтрин.

Лео изогнул бровь:

— Ради бога, ну чем они могут быть похожи? Она любит животных, а ему нравится убивать всё живое.

— Беатрис воздвигла стену между собой и всем миром. Она очень привлекательная, но также довольно замкнутая по характеру. Те же качества я вижу и в капитане Фелане.

— Да, — согласилась Амелия. — Ты совершенно права, Кэтрин. Если рассматривать вопрос с этой точки зрения, то сходство между ними кажется более ощутимым.

— А я всё же остаюсь при своём мнении, — сказал Лео.

— Да ты всегда так говоришь, — ответила Амелия. — А вспомни, как ты сначала возражал против моего брака с Кэмом, но теперь-то относишься к нему благосклонно.

— Это всё потому, что, чем больше у меня появляется зятьёв, — отозвался Лео, — тем лучше кажется Кэм, по сравнению с ними.

Глава 15

Никто не произнёс ни слова, пока Беатрис с Кристофером шли по направлению к конюшням. Луна, спрятавшись за тучи, низко висела в небе, словно едва заметное колечко табачного дыма во мраке ночи.

Беатрис до абсурда остро ощущала всё — собственное дыхание, колкий, даже сквозь её туфли, гравий, покрывавший землю, а также роковое присутствие мужчины рядом с ней.

Молоденький конюх кивнул им в знак приветствия, как только они вошли в тепло и сумрак конюшни. Привыкнув к частым визитам Беатрис, здешние работники уже научились не вмешиваться в её дела.

Острый запах конюшни: сена, лошадей, корма, навоза, — был знакомым и вселял уверенность в Беатрис. Она молча вела Кристофера всё дальше и дальше, вглубь здания, мимо английских чистокровных скакунов и упряжных лошадей, предназначенных для парных экипажей. Благородные животные поворачивали морды в их сторону и провожали громким ржанием.

Беатрис остановилась у стойла, куда поместили мула.

— Вот и Гектор, — сказала она.

Маленький мул вышел вперёд, чтобы поприветствовать их. Перед этим мулом было невозможно устоять несмотря на все его недостатки, а может быть, и благодаря им. У него было неправильное телосложение, кривые уши, но при этом его мордочка излучала радость и жизнелюбие.

Кристофер потянулся, чтобы приласкать Гектора, который ткнулся носом в его ладонь. Нежность Кристофера по отношению к мулу внушала оптимизм. Возможно, понадеялась Беатрис, он совсем не так сильно разозлился, как ей показалось.

Глубоко вздохнув, она сказала:

— Я назвала его Гектором, потому что…

— Ну, нет, — в мгновение ока Кристофер прижал её к стойлу, и его низкий голос прозвучал очень резко, — давайте-ка начнем с другого: вы помогали Пруденс писать все эти письма?

Беатрис широко раскрыла глаза, вглядываясь в его лицо, едва различимое в полумраке конюшни. Её обдало жаром, и она покраснела с головы до пят.

— Нет, — сумела она произнести, — я ей не помогала.

— Тогда кто?

— Ей никто не помогал.

И она не солгала. Она просто не сказала всей правды.

— Но вы что-то знаете об этом, — настаивал он. — И вы мне сейчас всё расскажете.

Беатрис физически ощущала его ярость. Воздух вокруг был пропитан ею. Сердце Беа билось как у пойманной птицы. Девушка изо всех сил пыталась выдержать эту бурю эмоций, однако такой натиск был выше её сил.

— Позвольте мне уйти, — проговорила она на удивление спокойно. — Ваше поведение не доведёт до добра ни одного из нас.

Его глаза превратились в узкие щёлки, что не предвещало ничего хорошего.

— Прекратите разговаривать со мной этим чёртовым тоном, будто дрессируете пса.

— Я не дрессирую собак таким тоном. А если вы намерены докопаться до правды, почему бы вам не расспросить Пруденс?

— Я уже спрашивал Пруденс. Она солгала. Так же как и вы сейчас.

— Вы всегда хотели Пруденс, — выпалила Беатрис. — Сейчас вы можете её добиться. Так причём тут несколько писем?

— Притом, что меня обманули. И я хочу выяснить, каким образом и почему.

— Гордость, — горько отозвалась Беатрис, — это всё, что вас волнует… Была задета ваша гордость.

Его рука запуталась в её волосах, нежно, но непреклонно сжимая волнистые пряди. Девушка задохнулась, когда он притянул её голову к себе.

— Не пытайтесь уйти от ответа. Вы о чём-то не договариваете.

Его свободная рука легла на её горло. На какой-то момент ей показалось, что он может её задушить. Вместо этого он обращался с ней очень осторожно, его большой палец нежно кружился в основании её шеи. Беатрис была поражена силой собственного отклика на его ласку.

Девушка прикрыла глаза.

— Хватит, — едва слышно произнесла она.

Приняв её дрожь за проявление отвращения или страха, Кристофер наклонил голову, и его дыхание опалило ей щёку.

— Я не прекращу, пока вы не расскажите мне всё.

Никогда. Если бы она ему призналась, он бы её возненавидел. Возненавидел за то, что она обманула его и прекратила ему писать. Есть ошибки, которые не прощают.

— Катитесь к чёрту, прямиком в преисподнюю, — неуверенно сказала Беатрис. До этого ей ни разу в жизни не приходилось использовать это ругательство.

— Я уже там.

Она была у него в плену, она чувствовала, как его бёдра прижимаются к ней через юбки.

Опьянённая чувством вины, страхом, страстью, Беатрис попыталась сбросить его руку, ласкающую её горло. Его пальцы так сильно сжали ей волосы, что это стало почти болезненным. Его губы были в опасной близости от её рта. Она чувствовала себя его пленницей, беспомощной перед его силой, напором и мужественностью. Девушка закрыла глаза и погрузилась в темноту бессильного ожидания.

— Я заставлю вас рассказать, — услышала она его невнятный голос.

И он поцеловал её.

Беатрис смутно сознавала, что поцелуй Кристофера был продиктован его желанием вырвать у неё признание. Ему казалось, что Беатрис будет шокирована и расскажет всё, чтобы его остановить. Она  не могла понять, каким образом он пришёл к этой мысли. На самом деле, она совершенно не могла ни о чем думать.

Фелан так и эдак обцеловывал её губы — мягко, интимно, пока его рот не нашёл того идеального положения, от которого Беатрис почувствовала слабость во всём теле. Она обвила руками его шею, пытаясь удержаться на ослабевших ногах. Поддерживая, Кристофер прижал Беа теснее к своему крепкому телу и начал медленно исследовать её рот, поглаживая и пробуя на вкус языком.

Беатрис уже почти лежала в его объятиях, от испытываемого удовольствия её руки и ноги налились тяжестью. Она безошибочно определила, когда страсть пришла на смену его ярости, а желание перешло в дикую жажду. Её пальцы купались в его густых, красивых волосах, перебирая короткие упругие пряди, а от его кожи исходил жар, обдающий её ладони. С каждым вздохом она всё более пьянела от его аромата, запаха сандала и тёплой мужской кожи.

Его губы скользили по её губам и, крепко прижимаясь,  ласкали её шею, отыскивая особо чувствительные места, прикосновение к которым заставляло её мучиться от неудовлетворённого желания. Вслепую она повернула голову и потёрлась губами о его ухо. Кристофер сделал резкий вдох и отшатнулся. Его рука схватила её за подбородок, не позволяя вырваться.

— Скажи мне, что ты знаешь, — выдохнул он ей прямо в губы, — или всё, что мы сделали, покажется тебе цветочками. Я возьму тебя прямо здесь и сейчас. Ты этого хочешь?

Он был недалёк от истины…

Однако, не забывая, что всё происшедшее должно было стать её наказанием, принуждением к близости, Беатрис едва сумела вымолвить:

— Нет. Прекратите.

Его рот снова набросился на неё. Вздохнув, она растаяла в его объятиях.

Поцелуй стал более яростным, Кристофер прижал девушку к перекладине стойла, и совершенно неприлично начал шарить по её телу. Беатрис была словно в коконе, сжатая и надежно прикрытая многочисленными предметами женского гардероба, которые препятствовали его попыткам приласкать девушку.

Однако его собственная одежда была гораздо меньшим препятствием. Руки Беа скользнули под сюртук Кристофера в неуклюжей попытке прикоснуться к его телу, запутавшись в складках жилета и рубашки. Добравшись до застёжки пояса на его брюках, она смогла высвободить часть рубашки, которая сохранила тепло его тела.

Оба задохнулись, когда прохладные пальчики девушки прикоснулись к горячей коже его спины. Очарованная, Беатрис изучала рельеф его сильных мышц, тугие переплетения и изгибы, чувствуя поразительную мощь, скрытую внутри мужского тела. Она обнаружила рубцы шрамов, следы испытанной Кристофером боли и борьбы за выживание. Она погладила зарубцевавшуюся рану и нежно накрыла её своей ладонью.

Дрожь прокатилась по его телу. Кристофер застонал и смял губы Беатрис своим ртом, ещё теснее прижимая её к себе, пока их тела не слились в единое целое, не задвигались в унисон. Инстинктивно Беатрис старалась вобрать его в себя, впиваясь губами в его губы, и в эротическом танце сплетаясь своим языком с его.

Внезапно Кристофер прервал поцелуй, он задыхался. Обхватив её голову, он прижался к ней своим лбом.

— Это ты? — хрипло спросил он. — Ты?

Беатрис почувствовала, как слезинки скатываются по её щекам, несмотря на все усилия сдержаться. Её сердце готово было выскочить из груди. Казалась, всю свою жизнь она искала этого человека в ожидании любви, которую не выразить словами.

Однако она не могла произнести ни слова, боясь его презрения, стыдясь своего поведения.

Кончиками пальцев Кристофер повторил путь её слез по влажной коже. Его губы слегка коснулись её дрожащих губ, задержались в уголке, заскользили по солоноватой щеке.

Освободив её, Кристофер сделал шаг назад, его взгляд, направленный на Беатрис,  выражал недоумение и ярость. Страсть опалила их с такой силой, что девушка недоумевала, как ему удалось установить между ними даже такое небольшое расстояние.

Воздух с шумом вырывался у него из груди. Он тщательно расправил свою одежду, контролируя каждое своё движение, как будто боролся с опьянением.

— Чёрт бы тебя побрал, — его голос звучал низко и напряжённо.

Кристофер вышел из конюшни.

Альберт, который до этого сидел у стойла, затрусил за ним. Заметив, что Беатрис не идёт за ними, терьер бросился к ней и заскулил.

Беатрис наклонилась, чтобы его погладить.

— Беги, малыш, — прошептала она.

Альберт колебался всего одну минуту и побежал за хозяином.

Беатрис в отчаянии проводила их взглядом.

Через два дня в Стоуни-Кросс Мэнор, резиденции лорда и леди Уэстклиф, состоялся бал. Трудно было найти более красивое место, чем эта старинная усадьба, выстроенная из камня медового цвета, утопающая в бесконечных садах. Усадьба располагалась на отвесном берегу реки Ичен. Вся семья Хатауэй была приглашена на этот бал, так как они были соседями лорда и леди Уэстклиф, кроме того, их связывали дружеские отношения. В особенности это касалось Кэма, которого граф чрезвычайно ценил, они тесно общались на протяжении долгих лет.

Несмотря на то, что Беатрис бывала в Стони-Кросс Мэнор и прежде, она не уставала восхищаться красотой особняка, и особенно его богатым внутренним убранством. Не хватало слов, чтобы описать всё великолепие бального зала, с его сложным паркетным рисунком, двойным рядом люстр, двумя длинными стенами, в которых прятались полукруглые ниши с обитыми бархатом скамьями.

Отведав закуски и напитки за длинным буфетным столом, Беатрис вместе с Амелией и Кэтрин вошла в бальный зал. Они окунулись в вихрь красок и развлечений, дамы блистали роскошными бальными платьями, их кавалеры были одеты в чёрное и белое. Сияние хрустальных люстр чудесным образом сочеталось с отблесками драгоценностей, сверкающими на запястьях, шеях и в ушах приглашённых дам.

Хозяин бала лорд Уэстклиф подошёл, чтобы поприветствовать Беатрис, Амелию и Кэтрин. Беатрис всегда симпатизировала графу, достойному, благородному человеку, дружба которого не один раз помогала Хатауэйям. Граф выделялся резкими чертами лица, угольно-чёрными волосами и тёмными глазами. С такой внешностью его никто не назвал бы привлекательным, но его лицо трудно было забыть. Вокруг него витала аура силы и власти, которыми он никогда не бравировал. Уэстклиф пригласил Кэтрин на танец, демонстрируя своё расположение. Немногие из гостей удостаивались такого знака внимания с его стороны. Кэтрин с благодарностью приняла приглашение.

— Как мило с его стороны, — заметила Амелия, обращаясь к Беатрис, пока они наблюдали, как граф выводит Кэтрин в центр зала, чтобы влиться в ряды танцующих пар. — Я заметила, он всегда делает на публике какой-нибудь жест в сторону Хатауэйев, который свидетельствует о его уважении и одобрении. И потом уже никто не осмеливается игнорировать нас или выказывать пренебрежение.

— Думаю, ему нравятся необычные люди. Он сам совсем не такой правильный, непогрешимый, каким его многие воспринимают.

— Леди Уэстклиф сказала то же самое, — улыбаясь, ответила Амелия.

Готовые сорваться с губ Беатрис слова так и не были произнесены, потому что она заметила прекрасную пару в дальнем конце зала. Кристофер Фелан разговаривал с Пруденс Мерсер. Чёрно-белый наряд шёл ему, как никому другому. Кристофер был в нём просто ослепительно хорош собой. Он носил одежду с природной лёгкостью, и хотя стоял в расслабленной позе, спина его оставалась прямой, а плечи расправленными. Хрустящая белизна его накрахмаленного галстука контрастировала со смуглой кожей, а свет канделябров играл в золотисто-бронзовых волосах.

Проследив за её взглядом, Амелия приподняла брови.

— Какой привлекательный мужчина, — сказала она и перевела своё внимание обратно на Беатрис. — Тебе он нравится, правда?

Прежде чем Беатрис удалось собраться с мыслями, она послала сестре взгляд, полный страдания. И опустила глаза:

— Сколько раз в прошлом я могла бы увлечься представителями противоположного пола. И всё было бы правильно, пристойно и не сулило проблем. Но нет, я должна была дождаться кого-то особенного. Кого-то, кто заставит моё сердце биться так, словно его растоптало стадо слонов, или бросили в Амазонку на съедение пираньям.

Улыбка Амелии была полна сочувствия. Её одетая в перчатку рука скользнула по руке Беатрис:

— Беа, дорогая, тебя утешит то, что описанное тобой чувство влюблённости на самом деле совершенно нормально?

В ответ Беатрис приподняла ладонь и пожала руку сестры. С тех пор, как их мать умерла, когда Беатрис было двенадцать лет, Амелия стала для неё источником бесконечной любви и терпения.

— Это называется влюблённостью? — услышала она свой тихий голос. — Странно, но мне кажется, что всё гораздо хуже. Как будто смертельное заболевание.

— Милая, я не знаю. Трудно различить влюблённость и любовь. Со временем всё прояснится.

Амелия помолчала немного.

— Ты его привлекаешь, — проговорила она. — В тот вечер мы все это заметили. Почему бы тебе не поощрить его ухаживания?

Беатрис почувствовала, как перехватило горло.

— Я не могу.

— Но почему?

— Я не могу объяснить, — печально ответила Беатрис. — Могу лишь сказать, что я его обманула.

Амелия с удивлением посмотрела на сестру:

— Это совсем на тебя не похоже. Ты последняя, кого я могла бы заподозрить в склонности ко лжи.

— Я совсем не собиралась его обманывать. И он не знает точно, что это я его обманула. Но он меня подозревает.

— Господи, — Амелия нахмурилась, пытаясь осмыслить это противоречивое высказывание. — Ну, ладно. Всё это как-то запутанно. Может, тебе следует довериться ему. Возможно, он удивит тебя в ответ. Как там обычно говорила наша мама, когда мы делали всё, чтобы вывести её из терпения? «Любовь прощает всё». Помнишь?

— Конечно, — отозвалась Беатрис. Она ведь даже написала это изречение в одном из писем Кристоферу. Её горло судорожно сжалось. — Амелия, я не могу сейчас об этом говорить. Или я начну рыдать и свалюсь на пол, как подкошенная.

— О, боже, только не это. Кто-нибудь может на тебя наступить.

Молодой человек подошёл к Беатрис, чтобы пригласить её на танец, и избавил этим самым от продолжения разговора. И хотя у Беатрис в тот момент настроение было совсем не для танцев, отказаться танцевать на частном балу было бы проявлением крайне дурных манер.  Если  для отказа не было правдоподобного и очевидного предлога, вроде сломанной ноги, следовало соглашаться.

К тому же, танцевать с именно этим джентльменом было нетрудно. Мистер Тео Чикеринг был симпатичным и любезным молодым человеком. Беатрис уже встречалась с ним во время своего последнего сезона в Лондоне.

— Вы окажете мне честь, мисс Хатауэй?

Беатрис послала ему улыбку.

— С удовольствием, мистер Чикеринг.

Выпустив руку сестры, она последовала за юношей.

— Вы сегодня очаровательны, мисс Хатауэй.

— Благодарю вас, вы очень добры, сэр.

Беатрис надела своё лучшее платье, фиолетового цвета, из блестящей материи. Его низкий лиф открывал взору её нежную светлую кожу. Волосы были завиты и забраны наверх при помощи жемчужных шпилек — её единственного украшения.

Почувствовав, как покалывает у неё затылок, Беатрис быстро огляделась вокруг. Её взгляд сразу же встретился с парой холодных серых глаз. Кристофер пристально смотрел прямо на неё, на губах не было и намёка на улыбку.

Чикеринг грациозно закружил её в ритме вальса. Завершив полный круг, Беатрис посмотрела через плечо, но Кристофер больше не обращал на неё внимания.

По правде говоря, он больше ни разу не посмотрел в её сторону.

Беатрис заставляла себя смеяться и танцевать с Чикерингом, втайне отмечая, что нет ничего более тяжёлого, чем притворятся счастливой, будучи несчастной. Время от времени она бросала осторожные взгляды на Кристофера, окружённого женщинами, которые хотели с ним пофлиртовать, и мужчинами, жаждущими послушать его рассказы о войне. Казалось, каждый хотел познакомиться поближе с человеком, которого называли самым почитаемым героем войны в Англии. Кристофер сохранял невозмутимость, оставаясь спокойным и любезным. Изредка на его губах появлялась улыбка.

— Этого парня трудно обставить, — сухо заметил Чикеринг, кивая в сторону Кристофера, — и слава, и приличное состояние, и великолепная шевелюра на голове. Даже презрение других людей ему не грозит, потому что он единолично выиграл войну.

Беатрис рассмеялась и изобразила притворно-жалостливый взгляд:

— Вы нисколько не уступаете капитану Фелану, мистер Чикеринг.

— В чём именно? Я не служил в армии, у меня нет ни славы, ни приличного состояния.

— Но у вас великолепная шевелюра на голове, — заметила Беатрис.

Чикеринг усмехнулся.

— Подарите мне ещё один танец, и вы сможете любоваться моими пышным локонами, сколько вам будет угодно.

— Благодарю вас, но я уже дважды с вами танцевала, следующий танец будет уже нарушением приличий.

— Вы разбили мне сердце, — шутливо пожаловался он ей, и Беатрис рассмеялась.

— Многие из присутствующих дам будут счастливы его склеить, — сказала она. — Пожалуйста, ступайте и осчастливьте их. Джентльмена, который так хорошо танцует, нельзя монополизировать.

Чикеринг неохотно её покинул, и Беатрис услышала позади себя знакомый голос:

— Беатрис.

Несмотря на своё желание убежать прочь, она повернулась и оказалась лицом к лицу с бывшей подругой.

— Здравствуй, Пруденс, — проговорила она. — Как поживаешь?

На Пруденс было роскошное платье цвета слоновой кости, с юбками, украшенными пышными оборками из белоснежного кружева, которые чередовались с рядами шёлковых розовых бутонов.

— У меня всё замечательно, спасибо. Какое у тебя модное платье… сегодня ты выглядишь очень взрослой, Беа.

Реагируя на её снисходительную реплику, Беатрис криво усмехнулась. Пруденс была всего лишь на год младше её.

— Мне двадцать три, Прю. Осмелюсь заметить, я уже успела вырасти.

— Ну, конечно.

Возникла долгая и неловкая пауза.

— Тебе что-то нужно от меня? — резко спросила Беатрис.

Пруденс улыбнулась и подошла поближе:

— Да. Я хочу тебя поблагодарить.

— За что?

— Ты оказалась верной подругой. Ты могла с лёгкостью всё испортить между мной и Кристофером, открыв нашу тайну, но ты этого не сделала. Ты сдержала обещание, а я не верила, что ты это сделаешь.

— Почему нет?

— Думаю, я заблуждалась по поводу твоего намерения привлечь внимание Кристофера к своей персоне. Несмотря на всю нелепость этой мысли.

Беатрис слегка наклонила голову:

— Нелепость?

— Возможно, я неверно выразилась. Я имела в виду, что это было бы неправильно с твоей стороны. Ведь человеку в положении Кристофера нужна утончённая женщина. Такая, которая поможет поддержать его статус в обществе. При его славе и влиянии он сможет когда-нибудь стать политиком. И вряд ли это ему удаться, если он будет женат на девушке, которая большую часть времени проводит в лесу… или на конюшне.

Это завуалированное напоминание, как стрела, пронзило сердце Беатрис.  «Она больше подходит для конюшни, чем для гостиной», — как-то сказал Кристофер.

Беатрис сложила губы в беззаботной усмешке, надеясь, что выражение лица не выдаст её муку:

— Да, я помню.

— Благодарю тебя ещё раз, — мягко проговорила Пруденс. — Я никогда не была так счастлива. Он становится мне всё дороже. Вскоре состоится наша помолвка.

Пруденс посмотрела на Кристофера, который стоял у входа в бальный зал вместе с другими джентльменами.

— Посмотри, какой он интересный мужчина, — проговорила она, не скрывая гордости. — Мне он больше нравится в военной форме, со всеми этими чудными медалями, но чёрный цвет ему удивительно к лицу, не правда ли?

Беатрис отвлекла внимание Пруденс, мечтая от неё избавиться:

— Ой, посмотри, это же Мариэтта Ньюбери. Ты уже рассказала ей о своей скорой помолвке? Уверена, она будет в восторге от этой новости.

— Действительно, это её обрадует. Подойдешь к ней вместе со мной?

— Спасибо за предложение, но я ужасно хочу пить. Я пойду к столикам с освежающими напитками.

— Мы ещё поболтаем, — пообещала Пруденс.

— Было бы мило.

Пруденс отошла от неё, прошелестев своими белоснежными кружевными оборками.

Беатрис раздражённо фыркнула, сдув непослушный локон со лба. Украдкой она снова посмотрела на Кристофера, который был увлечён беседой. Хотя он казался спокойным, стойко перенося всеобщее внимание, на его лице выступил пот. На секунду отвернувшись от своих собеседников, он незаметно провел дрожащей рукой по лбу.

Может быть, ему нездоровилось?

Беатрис пристально всмотрелась в его лицо.

Оркестр играл бравурную музыку, что заставляло людей в бальном зале говорить громче. Так много шума, буйство красок… так много людей, собравшихся в одном месте. В комнате с напитками и закусками была настоящая толкотня, раздавался звон бокалов, столовые приборы царапали фарфоровую посуду. Кто-то с шумом открыл бутылку шампанского, и Беатрис увидела, как дёрнулся Кристофер, когда раздался хлопок.

В этот момент она всё поняла.

Он держался из последних сил. Его нервы были натянуты до предела. Он ещё сдерживался, но эти усилия довели его до полного истощения.

Повинуясь порыву, Беатрис направилась к Кристоферу так быстро, как только могла.

— Вот вы где, капитан Фелан, — воскликнула она.

После такого вопиющего вмешательства мужчины были вынуждены прервать разговор.

— Вам не удалось спрятаться от меня, — как ни в чём не бывало продолжала Беатрис, — вспомните-ка, вы обещали прогуляться со мной по картинной галерее лорда Уэстклифа.

Лицо Криса не отражало никаких эмоций. Зрачки расширились до такой степени, что серые радужки оказались почти не видны.

— Действительно обещал, — принуждённо проговорил он.

Другие мужчины немедленно смирились с неизбежным. Бестактность Беатрис не оставила им другого выхода.

— Конечно, как мы можем помешать вам сдержать обещание, Фелан, — проговорил один из них.

Другой последовал его примеру:

— Особенно если вы пообещали что-то такому прелестному созданию, как мисс Хатауэй.

Кристофер коротко кивнул.

— С вашего позволения, — сказал он, обращаясь к своим собеседникам, и предложил Беатрис руку. Как только они оказались вдали от парадных комнат, Кристофер стал тяжело дышать. Он весь взмок, мышцы под её рукой словно окаменели.

— Такое поведение повредит вашей репутации, — пробормотал он, имея в виду то, каким образом она к нему обратилась.

— Плевать на репутацию.

Так как Беатрис была знакома с расположением комнат, она привела капитана в небольшую открытую оранжерею, полукруглую крышу которой поддерживали изящные колонны. В оранжерее царил полумрак, рассеиваемый лишь тускло горящими садовыми фонарями.

Прислонившись к стене оранжереи, Кристофер закрыл глаза и с шумом втянул холодный свежий воздух. Он как будто проплыл много метров под водой и, наконец, вынырнул на поверхность.

Беатрис встала рядом, взирая на него полным сочувствия взглядом:

— Там было слишком шумно?

— Много шума и всего остального, — пробормотал Кристофер.

Через мгновение он заставил себя открыть глаза:

— Благодарю вас.

— Рада помочь.

— Кто был тот мужчина?

— Какой мужчина?

— С которым вы танцевали.

— Мистер Чикеринг?

Ей стало легче на сердце, когда она поняла, что он обратил на неё внимание.

— Он просто очарователен. Мы уже встречались в Лондоне.

После непродолжительного молчания она спросила:

— А вы заметили, что я разговаривала с Прю?

— Нет.

— Мы побеседовали. Кажется, она уверена, что вы поженитесь.

Выражение его лица не изменилось:

— Возможно, так и будет. Она этого заслуживает.

Беатрис не знала, что на это ответить.

— Она вам дорога?

Кристофер посмотрел на Беатрис с иронией:

— Как же может быть иначе?

Беатрис нахмурилась.

— Если вы собираетесь сыпать язвительными замечаниями, я могу вернуться в дом.

— Ну, так возвращайтесь.

Он снова закрыл глаза, продолжая опираться на стену.

У неё было большое искушение так и поступить. Но стоило ей посмотреть на его неподвижное лицо, слабо различимое в темноте, как внутри поднялась волна безграничной нежности.

Кристофер выглядел таким большим и неуязвимым, казалось, простые человеческие чувства не оставили никаких следов на его челе, в небольшой впадинке между бровями. Но она-то знала, что он был абсолютно опустошён. Ни одному мужчине не понравилось бы потерять самообладание, а ему в особенности — ему, человеку, вся жизнь которого зависела от способности управлять собой.

О, как бы ей хотелось открыть ему, что совсем рядом есть их маленькое тайное убежище. Она бы сказала ему: «Пойдем со мной, я покажу тебе один райский уголок…».

Вместо этого Беа вытащила из потайного кармашка носовой платок и потянулась к  Кристоферу:

— Не двигайтесь, — проговорила она, и, встав на цыпочки, осторожно промокнула платком его лицо.

И он позволил ей это.

Фелан посмотрел на неё, когда она закончила, сурово сжав рот.

— У меня случаются моменты… безумия, — отрывисто бросил он, — во время беседы или когда я занимаюсь повседневными делами, в моём сознании возникают видения. А затем наступает провал, после которого я не знаю, что я только что сказал или сделал.

— Какого рода видения? — спросила Беатрис. — То, что вы видели на войне?

Он едва заметно кивнул.

— Это не безумие, — заявила она.

— Тогда что же?

— Я не могу сказать наверняка.

Он горько рассмеялся:

— Чёрт, да вы понятия не имеете, о чём говорите.

— Ой, да неужели?

Она пристально посмотрела на капитана, гадая, можно ли ему довериться. Инстинкт самосохранения боролся в ней с желанием помочь, поделиться.

«Дерзость, будь мне другом!», — с грустью процитировала она про себя свою любимую строчку из Шекспира. Это был, по сути, девиз семьи Хатауэй.

Вот и прекрасно. Она поделится с ним постыдной тайной, о которой никогда и никому, кроме членов её семьи, не говорила. И если это поможет ему, значит, оно того стоило.

— Я ворую разные вещи, — прямо сказала Беатрис.

Это привлекло его внимание:

— Что, простите?

— Небольшие предметы. Табакерки, печатки, всякий хлам. Я делаю это неосознанно.

— Как можно воровать неосознанно?

— Ой, это просто ужасно, — честно призналась Беатрис. — Например, я захожу в магазин или в чей-то дом, вижу какую-нибудь мелочь, скажем, драгоценность или кусок бечёвки… и у меня появляется ужасное чувство. Это похоже на какой-то зуд… У вас было так, что если вы сейчас же не почешете зудящее место, то умрёте? И всё-таки вы не можете до него дотянуться?

Уголки его губ дёрнулись в знак согласия:

— Бывало. Обычно на ногах, обутых в армейские сапоги, когда стоишь в траншее по колено в воде. Пока над головой проносятся пули. Такое времяпрепровождение гарантирует ужасную чесотку, которую никак не унять.

— Боже мой! Ну, я стараюсь не поддаваться искушению, но этот зуд становится всё сильнее, пока, в конце концов, я не беру свой трофей и не прячу его в карман. Позже по возвращении домой, я сама не своя от стыда и смущения, и мне приходится изыскивать возможности вернуть то, что я украла. Вся семья мне в этом помогает. Вернуть украденное гораздо труднее, чем забрать. — Она поморщилась. — Иногда я не совсем осознаю, что делаю. По этой причине меня исключили из пансиона. У меня была целая коллекция ленточек для волос, точилок, книжек… я пыталась всё вернуть на свои места, но я не помнила, откуда я всё это забрала.

Беатрис осторожно посмотрела ему в глаза, опасаясь прочесть в них осуждение. Однако Кристофер более не сжимал губы, и лёд в его глазах растаял.

— Когда это случилось впервые?

— После смерти моих родителей. Однажды отец отправился спать с болью в груди и не проснулся. С мамой всё было гораздо хуже… она перестала разговаривать, почти не ела и отдалилась ото всех. Несколько месяцев спустя горе свело её в могилу. Думаю, я была очень юной и эгоистичной, потому что почувствовала себя брошенной на произвол судьбы. Я не могла понять, почему её любовь ко мне не была достаточно сильной, чтобы заставить жить дальше.

— Это вовсе не говорит о вашем эгоизме, — его голос был тихим и ласковым. — На вашем месте любой ребёнок почувствовал то же самое.

— Мои брат и сёстры очень хорошо обо мне заботились, –сказала Беатрис. — Но вскоре после смерти мамы начались неприятности. Теперь такое случается не так часто, как раньше. Когда я спокойна, чувствую себя в безопасности, я ничего не краду. Это случается только, когда меня что-то беспокоит, я чем-то сильно взволнована, и я ловлю себя на том, что опять этим занимаюсь. — Её взгляд, обращенный на Кристофера, был полон сочувствия. — Думаю, ваша проблема станет не такой острой со временем, так же, как и моя. Потом время от времени она может снова беспокоить, но уже не так остро. Это не будет всегда таким болезненным.

Свет фонарей отражался в глазах Криса, обращённых на Беатрис. Он потянулся к ней и медленно, с трогательной нежностью привлёк к себе. Протянув руку, длинными, шершавыми от мозолей, пальцами он нежно сжал её подбородок, упокоив его в своей ладони, точно в колыбели. Кристофер привёл девушку в полное замешательство, когда заставил её склониться головой к нему на плечо. Его руки баюкали её, и Беатрис чувствовала себя так хорошо, как никогда в жизни. Замерев от удовольствия, она прижалась к Кристоферу, чувствуя, как при дыхании поднимается и опускается его грудь. Он играл с лёгкими прядями в основании её шеи, и поглаживания его большого пальца посылали приятную дрожь по её спине.

— У меня есть ваша серебряная запонка, — неуверенно произнесла Беатрис, прижимаясь щекой к его рубашке, — и помазок. Как-то я вернулась, чтобы положить помазок на место, а вместо этого украла запонку. Я боялась вернуть их, потому что была уверена, что опять что-нибудь украду.

Кристофер не смог скрыть веселья:

— А почему вы  в самом начале прихватили мой помазок?

— Я же  вам говорила, я не могу…

— Нет, я имею в виду, что вывело вас из равновесия, в тот первый раз?

— Да это уже неважно.

— Это важно для меня.

Беатрис немного отстранилась от Кристофера, чтобы заглянуть ему в лицо. «Вы. Тревога о вас.»

Но вместо этого сказала:

— Я уже не помню. Мне нужно возвращаться в зал.

Его объятие ослабло.

— А я думал, вас не заботит ваша репутация.

— Ну, небольшое пятнышко она переживет, — рассудительно заметила Беатрис, — но я бы не хотела разнести её в пух и прах.

— Тогда идите.

Кристофер опустил руки, и она уже собралась уходить.

— Но, Беатрис…

Девушка остановилась и неуверенно на него посмотрела:

— Да?

Они встретились глазами.

— Я хочу получить обратно свой помазок.

Робкая улыбка появилась на лице Беа.

— Я скоро его верну, — пообещала она и оставила капитана одного в саду, залитом лунным светом.

Глава 16

— Беатрис, взгляни-ка, кто здесь! — Рай подошёл к загону для лошадей, рядом с ним трусил Альберт.

Беатрис занималась с новоприобретённым жеребцом, который, будучи жеребёнком, не был объезжен, и продан разгневанным владельцем. Жеребец имел потенциально пагубную привычку вставать на дыбы, и однажды чуть не растоптал наездника, который пытался тренировать его. Увидев мальчика и собаку, он тревожно забил копытами, но Беатрис успокоила его и пустила в медленный галоп по паддоку.

Она взглянула на Рая, который вскарабкался на изгородь, и уселся на верхнюю перекладину. Альберт сел и положил морду на нижнюю рейку, глядя на девушку настороженным взглядом.

— Он пришёл один? — спросила Беатрис, растерянно.

— Да. И на нём не было поводка. Он, должно быть, убежал из дома.

Прежде чем Беатрис смогла ответить, жеребец остановился и в возбуждении стал подыматься на дыбы. Она сразу же отпустила поводья и наклонилась вперёд, обхватив правой рукой его шею. И как только конь начал успокаиваться, Беатрис подстегнула его двигаться вперёд. Она пустила жеребца с удвоенной скоростью по небольшому полукругу, сначала направо, затем налево, и  после снова вперед.

— Почему ты заставляешь его так бегать? — спросил Рай.

— Вообще-то этому научил меня твой отец. Это внушает ему, что мы с ним работаем вместе, — она похлопала коня по шее и пустила его спокойным шагом. — Никогда нельзя натягивать поводья, когда лошадь становится на дыбы, это может стать причиной её падения. Когда я чувствую, что он начинает подниматься, я заставляю его ехать немного быстрее. И он не может вставать на дыбы, пока двигается.

— А как ты узнаёшь, что он успокоился?

— Сложно определить точный момент, — ответила Беатрис. — Я лишь продолжаю заниматься с ним, и он понемногу совершенствуется.

Она спешилась и подвела жеребца к изгороди, Рай погладил его блестящую шелковистую шею.

— Альберт, — заговорила Беатрис, наклонившись к собаке,  — что ты здесь делаешь? Ты убежал от своего хозяина?

Пёс восторженно завилял хвостом.

— Я дал ему воды, — сказал Рай. — Можно он останется у нас до завтра?

— Боюсь, что нет. Капитан Фелан, возможно, беспокоится о нём. Думаю, мне стоит отвести его обратно прямо сейчас.

Мальчик тяжело вздохнул.

— Я бы хотел пойти с тобой, — сказал он, — но мне нужно сделать уроки. Жду не дождусь того дня, когда буду знать всё. Тогда мне не придётся больше читать книги и решать задачи.

Беатрис улыбнулась:

— Не хочу разочаровывать тебя, Рай, но невозможно знать всё.

— Мама знает всё, — он помедлил задумавшись, — ну, по крайней мере, папа говорит что мы должны так думать, потому что это делает её счастливой.

— Твой отец, — рассмеялась Беатрис, — один из  самых умных мужчин, которых я когда-либо знала.

Она отправилась в Фелан-Хаус верхом, с Альбертом, который бежал рядом с ней. И лишь на полпути вспомнила, что на ней были всё ещё ботинки и бриджи. Несомненно, этот нелепый наряд будет раздражать Кристофера.

После бала в Стоуни-Кросс Мэнор прошла ровно неделя, но от Фелана не было никаких вестей. Конечно, она вовсе не ждала, что он нанесёт ей визит. Но это было бы очень мило с его стороны. Они соседи, в конце концов. Каждый день она отправлялась гулять в надежде встретить его во время долгой прогулки, но не находила никаких следов его присутствия.

Было более чем очевидно, что она никоим образом не интересовала Кристофера. И Беатрис пришла к заключению, что довериться ему было серьёзной ошибкой. Она слишком самонадеянно полагала, что их проблемы схожи.

— Я только что поняла, что больше не люблю его, — сказала она Альберту, когда они приблизились к Фелан-Хаусу. — Это такое облегчение. Теперь я совершенно не волнуюсь о том, что встречусь с ним. И полагаю, это и есть доказательство того, что моё чувство к нему было лишь увлечением. Потому что оно полностью прошло. И меня не волнует больше, что он делает, или на ком он женится. Как здорово почувствовать себя совершенно свободной.

Девушка взглянула на пса, которого, судя по всему, совершенно не убедили её аргументы, и  тяжело вздохнула.

Подъехав ко входу, Беатрис спешилась и передала поводья лакею. Она спрятала застенчивую улыбку, увидев, как тот глазеет на неё.

— Держите мою лошадь наготове, пожалуйста. Я на минутку. Идём, Альберт.

У парадного входа её встретила миссис Клокер, которая была явно поражена одеянием девушки.

— Мисс Хатауэй, почему... — экономка запнулась. — На вас надеты...

— Да, знаю, я прошу прощения за свой непрезентабельный вид, но я выехала в спешке. Альберт появился сегодня в Рэмси-Хаусе, и я привела его обратно.

— Спасибо, — сказала экономка рассеяно. — Я даже не заметила, что он пропал, собственно, как не заметил и его хозяин...

— Как и его хозяин? — тут же забеспокоилась Беатрис. — Миссис Клокер, что вы имеете в виду?

— Мне не следует говорить об этом.

— Нет, вы должны. Вы можете мне полностью доверять. Я умею держать язык за зубами, а сплетничаю только с животными. Капитан Фелан болен? Что-нибудь случилось?

Голос экономки понизился до шёпота:

— Три дня назад, ночью мы почувствовали запах дыма, идущий из спальни хозяина. Он был мертвецки пьян, бросил свой мундир в камин, и все свои медали в придачу. Нам удалось спасти медали, хотя одежда вся сгорела. После этого хозяин закрылся в своей комнате и начал пить без остановки. Мы разбавляли его бренди, насколько могли осмелиться, но … — она беспомощно пожала плечами, — он ни с кем не хочет разговаривать. Он не притронулся к ужину, который я послала ему наверх. Мы послали за доктором, но он не пожелал его видеть, и когда мы вчера привели к нему пастора, капитан пригрозил, что убьёт его. Мы подумываем о том, чтобы послать за миссис Фелан.

— Его матерью?

— Батюшки, нет! За юной миссис Фелан. Я не думаю, что его мать как-то поможет.

— Да, Одри будет как раз кстати. Она уравновешенная и хорошо его знает.

— Вот только, — продолжала экономка, — она прибудет не раньше, чем через пару дней... и я боюсь...

— Чего?

— Сегодня утром он попросил бритву и горячую ванну. Мы испугались, но не посмели отказать. Я немного волнуюсь, не причинит ли он себе вреда.

Беатрис сразу же поняла две вещи. Первая — экономка ни за что не стала бы так откровенничать с ней, если бы не была  доведена до отчаяния. И вторая — Кристофер испытывал ужасные муки.

Она почувствовала ответную боль, пронзившую её насквозь. Всё, что она говорила себе о своей вновь обретённой свободе, об окончании её увлечения им, оказалось полнейшей глупостью. Она страстно любила и сделала бы всё для него. Беатрис беспокойно задавалась вопросом, что же ему нужно, какие слова смогут утешить его. Но она была не в состоянии решить эту задачу, не могла думать о чём-либо спокойно или рассудительно. Всё что она знала, это то, что хочет быть с ним.

— Миссис Клокер, — сказала она осторожно, — я подумала, возможно ли… чтобы вы не заметили как я поднимаюсь наверх?

Глаза экономки округлились:

— Я... Мисс Хатауэй... Я думаю, что это будет не безопасно. Да и к тому же не разумно.

— Миссис Клокер, моя семья всегда полагала, когда мы встречаемся с большой и явно неразрешимой проблемой, самые лучшие решения находятся безрассудными людьми, а не разумными.

Глядя на девушку в растерянности, экономка открыла было рот чтобы возразить, но тут же закрыла его.

— Если вы закричите, — осмелилась сказать она немного погодя, — мы придём к вам на помощь.

— Спасибо, я уверена в этом не будет необходимости.

Беатрис зашла в дом и зашагала вверх по ступенькам. Так как Альберт последовал за ней, она обернулась:

— Нет, мальчик. Оставайся здесь, внизу.

— Идём, Альберт, — отозвалась экономка, — посмотрим, что там на кухне можно для тебя найти поесть.

Пёс без колебаний изменил направление, с довольным видом побежав за миссис Клокер.

Предоставленная сама себе, Беатрис пошла наверх. Девушка с горечью думала о том, как часто она стремилась понять раненое дикое животное. Но совершенно другое дело — пытаться постичь тайны человеческой души.

Подойдя к двери Кристофера, она тихонько постучалась, и не услышав ответа, вошла внутрь.

К её удивлению комнату заливал дневной свет. Позднее августовское солнце подсвечивало крошечные частички пыли у окна. Воздух был пропитан запахами алкоголя, дыма и банного мыла. Переносная ванна стояла в углу, и от неё через весь ковёр тянулись мокрые следы.

Кристофер сидел на смятой постели, откинувшись на беспорядочно наваленную груду подушек, и небрежно держал в руке бутылку бренди. Его пустой взгляд прошёлся по Беатрис, задержался на ней, и в глазах его появилась настороженность.

На нём были бежевые брюки, застегнутые не до конца, и … больше ничего. Его худое и мускулистое тело на кровати изогнулось подобно длинной золотой дуге. Шрамы местами покрывали загорелую кожу... неровный треугольный след от штыка, случайно разбросанные отметины от шрапнели, небольшая круглая впадина на боку, должно быть оставленная пулей.

Кристофер медленно поднялся и поставил бутылку на столик у кровати, коснулся пола босыми ногами, наполовину свесив их с края матраса. Он смотрел на Беатрис без всякого выражения. Его волосы, всё ещё влажные, были тёмно-золотого цвета. И какими широкими и сильными были его плечи, переходящие в мощные линии рук.

— Что ты здесь делаешь? — зазвучал хриплый от долгого молчания голос.

Кое-как Беатрис удалось отвести заворожённый взгляд от блестящих волос на его груди.

— Я привела Альберта, — сказала она. — Он появился сегодня в Рэмси-Хаусе и сказал, что вы пренебрегаете им и совсем не берёте с собой на прогулки.

— В самом деле? Не знал, что у меня такой болтливый пёс.

— Может, вы хотите одеть... больше одежды... и пойти прогуляться со мной? Чтобы проветрить голову.

— Этот бренди отлично проветривает мне голову. Ну, или мог бы это делать, если бы мои чёртовы слуги перестали разбавлять его.

— Прогуляйтесь со мной, — попросила девушка, — или мне придется применить к вам свой командный голос, которым я дрессирую собак.

Кристофер мрачно посмотрел на неё.

— Я уже выдрессирован. Её Величеством Королевской армией.

Несмотря на то, что комната была озарена солнечным светом, Беатрис показалось, что в углах затаились чудовища из ночных кошмаров. Всё её нутро настойчиво рвалось на улицу, на свежий воздух, прочь из этой тюрьмы.

— В чём дело? — спросила она. — Что происходит?

Он недовольно взмахнул рукой, словно отгоняя насекомое.

Беатрис осторожно шагнула в его сторону.

— Не делай этого! — последовал его резкий окрик. — Не подходи ближе. Ничего не говори. Просто уходи.

— Почему?

Он нетерпеливо встряхнул головой.

— Какие слова мне нужно сказать, чтобы ты ушла? Считай, что я их уже сказал.

— А что, если я не уйду?

Его глаза сверкнули дьявольским блеском, а лицо приобрело жёсткое выражение:

— Тогда я затащу тебя в эту постель и наброшусь на тебя.

Беатрис не верила своим ушам. Но это открыло ей всю глубину его страданий, раз уж он мог угрожать подобным образом. Послав ему исполненный скептицизма взгляд, она произнесла:

— Вы слишком много выпили, чтобы поймать меня, — и невольно вздрогнула от его резкого движения.

Кристофер настиг её со скоростью леопарда и хлопнул ладонями о дверь по обе стороны от её головы. Голосом грубым и низким он ответил:

— Я не так уж и пьян, как это может показаться.

Беатрис непроизвольно подняла руки, закрывая лицо. Ей пришлось заставить себя снова дышать. Однако проблема состояла в том, что стоило ей вновь сделать вдох, и она уже не могла управлять своим дыханием: лёгкие работали так, словно она пробежала не одну милю. Она почти чувствовала жар его тела, стоя вплотную с этой крепкой стеной мужской плоти.

— Теперь ты боишься меня? — спросил он.

Она слегка покачала головой, глядя на него огромными глазами.

— А стоило бы.

Беатрис вздрогнула, почувствовав, как его рука, дерзко лаская, скользнула по её талии к рёбрам. Его дыхание стало глубже когда он обнаружил, что на ней нет корсета. Мужская ладонь медленно исследовала её тело.

Ресницы Кристофера слегка опустились, а румянец на лице стал ещё ярче, когда он пристально посмотрел на неё. Его рука опустилась ей на грудь, повторяя её округлую форму. Беатрис почувствовала, что ел держится на ногах. Большим и указательным пальцами он слегка сжал вершину её груди.

— Это последний шанс, — сказал он гортанным голосом. — Убирайся прочь или забирайся ко мне в постель.

— А есть третий вариант? — слабым голосом спросила Беатрис, в то время как её грудь трепетала от его прикосновений.

Вместо ответа Кристофер поднял её с удивительной легкостью, отнёс к кровати и бросил на матрас. И прежде чем она смогла пошевелиться, сел на неё, обхватив ногами, так что его стройное золотистое тело нависло над ней.

— Погодите, — запротестовала Беатрис. — Прежде чем вы наброситесь на меня, давайте спокойно поговорим, всего пять минут. Не больше. Я ведь не так много прошу.

Его взгляд был беспощадным.

— Если ты хотела просто спокойно поговорить, тебе следовало обратиться к другому мужчине. К своему мистеру Читерингу.

— Чикерингу, — поправила Беатрис, извиваясь под ним. — И он не мой, и... — она шлёпнула Кристофера по руке, когда он снова коснулся её груди. — Прекратите это. Я всего лишь хочу... — его это явно не остановило, и он принялся расстёгивать пуговки на её рубашке.

Беатрис сердито посмотрела на него.

— Ну что ж, хорошо, — огрызнулась она. — Поступайте, как вам будет угодно. Возможно, после этого мы сможем связно поговорить, — извернувшись под ним, она перевернулась на живот.

Кристофер застыл. Она услышала как после небольшого колебания, он спросил уже более спокойным голосом:

— Что ты делаешь?

— Облегчаю вам задачу, — последовал дерзкий ответ. — Давайте, набрасывайтесь.

В комнате снова повисла тишина.

— А зачем ты легла лицом вниз?

— Потому что так этим занимаются, — Беатрис повернулась, чтобы посмотреть на него через плечо. И, почувствовав неуверенность, спросила: — Так ведь?

Краска сбежала с его лица.

— Никто не рассказывал тебе об этом?

— Нет, но я знаю об этом из книг.

Кристофер скатился с неё, освободив от тяжести своего тела, и со  странным выражением на лице спросил:

— Из каких книг?

— Из учебников по ветеринарии. И, конечно же, я наблюдала за белками весной, и животными на ферме, и...

Поток объяснений был прерван, когда Кристофер несколько раз громко прочистил горло. Метнув на него смущённый взгляд, она поняла, что он пытается подавить смех.

Беатрис почувствовала, как в ней растёт возмущение. Она впервые в постели с мужчиной, а он смеётся над ней.

— Послушайте, — сказал она деловым тоном. — Я прочитала про особенности спаривания более двух дюжин видов животных и за исключением улиток, чьи половые органы находятся у них на шее, все они... — она замолчала и нахмурилась. — Почему вы смеётесь надо мной?

Кристофер не мог больше сдерживать своё веселье. Когда он поднял голову и увидел её обиженное лицо, то мужественно поборол новый приступ смеха.

— Беатрис, я... Я вовсе не смеюсь над тобой.

— Нет смеётесь!

— Нет, не смеюсь. Я всего лишь... — он вытер слезу в углу глаза, и у него вырвалась ещё пара смешков. — Белки...

— Что ж, это, может, и забавно для вас, но для белок это очень серьёзное дело.

Эта фраза вызвала у него новый приступ. Выказывая явную бесчувственность к репродуктивным правам мелких млекопитающих, Кристофер зарылся лицом в подушки, сотрясаясь от смеха.

— И что такого смешного в совокуплении белок? — спросила раздражённо Беатрис.

К этому времени он близок к тому, чтобы его хватил удар.

— Не надо больше, — задыхался он. — Пожалуйста.

— Я так понимаю, у людей всё иначе, — подытожила Беатрис с достоинством, чувствуя себя обиженной. — Люди делают это не так, как животные.

Отчаянно пытаясь взять себя в руки, Кристофер развернулся, чтобы посмотреть ей в лицо. В его глазах искрился смех.

— Да. Нет. Так, но...

— Но вам не нравится этот способ?

Размышляя как бы ответить на вопрос, Кристофер потянулся, чтобы пригладить её растрёпанные пряди волос, выбившиеся из причёски.

— Нравится. По правде говоря, я полон энтузиазма на этот счёт. Но для твоего первого раза это будет не совсем правильно.

— Почему нет?

Кристофер посмотрел на неё, его губы медленно расплылись в улыбке.

— Хочешь, чтобы я показал тебе?

Беатрис замерла.

Приняв её молчание как согласие, Кристофер уложил Беатрис на спину и медленно опустился на неё. Бережно касаясь, он развёл её ноги, развернув их, чтобы она могла принять его. Она отрывисто вздохнула, когда почувствовала, как его бёдра коснулись её. Он был возбуждён, толстое напряжённое мужское естество тесно прижималось к ней. Немного перенеся вес своего тела на руки, он посмотрел в её залитое краской лицо.

— Этот способ, — сказал он, сделав лёгкий толчок бедрами, — обычно более приятен для леди.

От этого слабого движения по ней прокатилась волна удовольствия. Беатрис не могла говорить, все её чувства были заполнены им, она беспомощно обхватила его бёдрами и посмотрела вверх, на его мощную мускулистую грудь, покрытую волнующими бронзово-золотистыми волосками.

Кристофер опустился ещё ниже, и его губы застыли близко-близко над её.

— Лицом к лицу... Я могу беспрерывно целовать тебя. Ощущать мягкость твоего тела, так сладко... прямо как сейчас... — Его губы коснулись её губ, ласково уговаривая раскрыться, вызывая жар и наслаждение в её податливом теле. Беатрис затрепетала, обняв руками его плечи. Каждой клеточкой своего тела она ощущала его тепло и тяжесть, обрушившиеся на неё.

Нашёптывая нежности и целуя горло девушки, Кристофер расстегнул пуговицы и развёл в стороны полы её рубашки. Под ней была только короткая сорочка, которую обычно одевали поверх корсета. Спустив кружевную бретельку, он обнажил белую округлую грудь с тугой розовой вершинкой. Он наклонил голову и принялся ласкать грудь губами и языком. Его зубы слегка покусывали её, задевая тем самым чувствительные нервы. И всё это время он не прекращал ритмичные толчки снизу... он дразнил её, обладал ею, вызывая в ней непреодолимое стремление к высшей, завершающей точке.

Руки Криса бережно обхватили её голову, и он снова поцеловал Беатрис, жадно и глубоко, словно пытался вынуть душу из её тела. Беатрис страстно отвечала ему, обнимая руками и ногами. Но он оторвался от неё с хриплым возгласом и отодвинулся.

— Нет, — услышала она собственный стон. — Пожалуйста...

Он коснулся пальцами её губ, нежно заставляя молчать.

Они лежали рядом лицом друг к другу, стараясь восстановить дыхание.

— Боже, как же я хочу тебя, — казалось, Кристофера совершенно это не радовало. Он провёл большим пальцем по её распухшим от поцелуев губам.

— Даже несмотря на то, что я такая раздражающая особа.

— Ты не раздражаешь меня, — он осторожно застегнул её рубашку. — Я думал, что это так, поначалу. Но теперь я понимаю, что это чувство было похоже на то, когда у тебя затекают ноги после сна. И когда ты начинаешь двигаться, кровь возвращается в них, и ты испытываешь дискомфорт… но в то же время это хорошо. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Да. Я вызываю покалывание в ногах.

Его губы растянулись в улыбке:

— Кроме всего прочего.

Они продолжали лежать рядом, глядя друг на друга.

Беатрис думала о том, что у него очень запоминающееся лицо. Волевое, совершенное... и в то же время это была не холодная красота, благодаря маленьким чёрточкам в уголках глаз, выдающих чувство юмора, и налёту чувственности в линиях  губ. Едва заметные морщины на его лице придавали ему вид... искушённого мужчины. Это было лицо, которое заставляло сердца женщин биться быстрее.

Беатрис робко потянулась, чтобы коснуться шрама на его плече, оставленного штыком. Его кожа напоминала гладкий атлас, на котором выделялась тёмная неровная впадинка от зажившей раны.

— Представляю как это было больно, — прошептала она. — И раны всё ещё болят?

Кристофер слегка покачал головой.

— Тогда... что заставляет вас так мучиться?

Он молчал, в то время как его рука лежала на её бедре. Пока он думал над ответом, его пальцы, проскользнув под незаправленный край её рубашки, костяшками поглаживали кожу на её животе.

— Я не могу снова стать тем, кем был до войны, — сказал он наконец. — И я не могу быть тем, кем был во время войны. И если я не могу быть ни одним из этих людей, я не знаю, что ещё остается? Я знаю лишь то, что убил людей больше, чем могу сосчитать, — он пристальным взглядом уставился вдаль, как будто увидел кошмар. — Первым делом убивал офицеров — это дезорганизовывает противника. Затем убивал остальных, когда они рассыпались. Они падали, словно игрушечные солдатики, опрокинутые ребёнком.

— Но это долг воина. Они были врагами.

— Плевать мне на это. Они были людьми. И их кто-то любил. Я никогда не смогу заставить себя забыть об этом. Ты не знаешь каково это — стрелять в человека. Ты никогда не слышала стонов раненых на поле боя, умоляющих дать им воды или чтобы кто-нибудь убил их, избавив от мучений...

Откатившись, он сел и опустил голову.

— Я схожу с ума, — послышался его приглушённый голос. — Я напал на одного из своих слуг вчера, они рассказали тебе об этом? Господи, я ничем не лучше Альберта. Я никогда не смогу разделить постель с женщиной снова — я могу убить её, пока она спит, не осознавая, что я делаю.

Беатрис тоже поднялась и села.

— Вы не способны на это.

— Ты не можешь этого знать. Ты такая наивная, — Кристофер замолчал, сделав резкий глубокий вдох. — Боже. Я не могу избавиться от этого. И я не могу с этим жить.

— С чем именно? — мягко спросила Беатрис, понимая, что его мучило что-то конкретное, какое-то невыносимое воспоминание.

Кристофер не ответил ей. Его мысли бродили в другом месте, он видел призраки прошлого. Когда она двинулась в его сторону, он поднял руку, с ладонью, развёрнутой в её сторону, будто защищаясь. Короткий жест, сделанный такой сильной рукой, резанул Беатрис прямо по сердцу.

Она почувствовала сокрушительную потребность быть ближе к нему, коснуться его, словно желая спасти его от падения с обрыва. Но вместо этого её руки продолжали лежать на коленях, а сама она уставилась на то место, где кончики его волос лежали на загорелой шее. На его спине выступали мышцы. Если бы она только могла разгладить своей ладонью эту напряжённую спину. Если бы она только могла утешить его. Но он должен найти свой собственный выход.

— Мой друг погиб под Инкерманом, — сказал наконец Кристофер, запинающимся и хриплым голосом. — Один из моих лейтенантов. Его звали Марк Беннет. Он был лучшим солдатом в моём полку. Он всегда был честен. Умел пошутить, когда наступали тяжёлые времена. Если его просили что-то сделать, неважно насколько это было трудно или опасно, он делал это. Марк рискнул бы своей жизнью ради любого из нас.

— Русские установили огневые точки в пещерах и старых каменных домишках, стоящих на холмах. Они стреляли точно по нашим осадным батареям. Генерал решил, что позиции русских должны быть непременно взяты. Для этой цели были выбраны три стрелковые роты.

Гусарскому полку отдали приказ прикрывать нас, на случай если противник попытается атаковать с фланга. Этим полком командовал человек, которого я ненавидел. Подполковник Фенвик. Его все ненавидели. Он возглавлял кавалерийский полк, в котором я начинал служить, когда получил своё первое офицерское звание.

Кристофер замолчал, погрузившись в воспоминания. Его полуопущенные ресницы отбрасывали на щёки тонкие тени.

— За что его так ненавидели? — спросила в конце концов Беатрис.

— Фенвик бывал часто жесток безо всякой на то причины. Наказывал просто ради собственного удовольствия. Он подвергал порке и лишениям за самые незначительные проступки. И когда он придумывал предлоги, чтобы наказать солдат, я вступался. Он обвинил меня в неподчинении и меня почти привлекли к военному суду. — Кристофер сделал медленный, неровный выдох. — Фенвик был главной причиной, по которой я согласился на перевод в стрелковую бригаду. И затем, в Инкермане, я узнал, что мне придётся зависеть от помощи его кавалерии.

Прежде чем добраться до окопов, мы остановились в ущелье, позволяющем укрыться от редких выстрелов. Наступала ночь. Мы разделились на три группы и открыли огонь. Русские ответили, и мы точно определили позиции, которые нам нужно занять. Мы продвигались вперёд, стреляя из ружей... уничтожая столько противников, сколько могли... затем перешли в рукопашный бой. Мы с Беннетом разделились во время боя, и я потерял его из виду. Русские оттеснили нас назад, когда прибыло их подкрепление... и затем на нас обрушился град артиллерийского огня. Он не прекращался. Рядом со мной падали солдаты... их тела покрывали рваные раны. Мои руки и спину обожгло шрапнелью. Я никак не мог найти Беннета. К этому времени уже стемнело, и нам пришлось отступить.

Альберт остался ждать меня в овраге. Я позвал его и он прибежал. Прямо через весь этот адский огонь, вопреки всем природным инстинктам. Альберт пошёл со мной, чтобы найти раненых в темноте. Он привёл меня к двум солдатам, лежащим у подножья холма. Один из них был Беннет.

Беатрис болезненно закрыла глаза, придя к верному заключению.

— А вторым был подполковник Фенвик, — сказала она.

Кристофер мрачно кивнул.

— Фенвик был выбит из седла. Его лошадь убежала. У него была сломана одна нога... и было пулевое ранение в бок... у него были неплохие шансы выжить. Но Беннет... на его груди зияла огромная рваная рана. Он лежал почти без сознания, медленно умирая. Я хотел быть на его месте. Я всегда играл с судьбой, рисковал жизнью. А Беннет был осторожен. Он хотел вернуться к своей семье и к женщине, которую он любил. Не знаю, почему на его месте не оказался я. В этом и заключается суть битвы — всё это дело случая, никогда не знаешь, будешь ли ты следующим. Ты можешь попытаться спрятаться, но пуля найдет тебя. И ты можешь идти прямо на врага, а ружье заклинит, но ты уцелеешь. Это как повезёт.

Он стиснул зубы, пытаясь унять дрожь в голосе:

— Я хотел забрать и спасти их обоих, но не было никого, кто бы мне помог. И я не имел права оставить там Фенвика. Если бы его взяли в плен, противник мог бы получить от него ключевые сведения. Он имел доступ ко всем главным депешам, он знал всё о планах действий и военном оснащении... всё.

Беатрис не сводила глаз с его профиля, слегка повёрнутого от неё в сторону.

— Ты был вынужден спасти Фенвика первым, — прошептала она, её грудь сдавило от жалости и сострадания, когда она наконец всё поняла. — Прежде чем смог бы спасти своего друга.

— Я говорил Марку: «Я вернусь за тобой. Я вернусь, клянусь тебе. Я оставляю Альберта с тобой». Его рот был полон крови. Я знал, что он пытался сказать что-то, но не мог. Альберт остался сидеть рядом с ним, а я поднял Фенвика, погрузил его себе на плечо и отнёс обратно в ущелье.

— Когда я вернулся за Беннетом, небо было в огне, из-за дыма невозможно было рассмотреть что-либо дальше нескольких шагов. Выстрелы орудий вспыхивали словно молнии. Беннет пропал. Его и в самом деле не было там. Они забрали его. Альберт был ранен, кто-то пырнул его штыком. Одно его ухо было наполовину оторвано. У него остался небольшой шрам после того, как его пришили должным образом, уже позже. Я остался возле Альберта со своей винтовкой, и мы сидели там, пока пехота не стала снова наступать. И, в конце концов, мы заняли позиции русских, и всё было кончено.

— Лейтенанта Беннета так и не нашли? — тихо спросила Беатрис.

Кристофер покачал головой.

— Его не вернули при обмене военнопленными. Он не смог бы выжить после того, как был взят в плен. Но, возможно, я мог спасти его. Я никогда не узнаю этого. Боже, — вытерев рукавом свои влажные глаза, он замолчал.

Казалось он ждал чего-то... сочувствия, которое он не примет; осуждения, которого он не заслужил. Беатрис гадала, что мог бы сказать человек более умный или опытный, чем она. Она не знала. Всё, что она могла ему предложить, было правда.

— Вы должны послушать меня, — сказала она. — У вас не было выбора. И лейтенант Беннет... Марк... не винит вас.

— Я виню себя, — устало отозвался он.

«Как, должно быть, он пресытился смертью», — думала она сочувственно, — «и как он устал от горя и вины». Но она лишь сказала:

— На это нет никаких причин. Я знаю, вас мучает мысль, что он умер в одиночестве, или, ещё хуже, от рук врага. Но не важно то, как мы умираем, важно то, как мы живем. Пока Марк был жив, он знал, что его любят. У него были семья и друзья. А это самое главное.

Кристофер покачал головой. Бесполезно. Никакие слова не помогут ему.

Тогда Беатрис потянулась к нему, не в состоянии больше сдерживать себя. Она нежно скользнула рукой по тёплой золотой коже его плеч.

— Я не думаю, что здесь надо винить себя, — сказала она. — Но не важно, во что верю я. Каждый самостоятельно должен прийти к этому заключению. Нельзя винить себя в том, что пришлось столкнуться с убийственным выбором. Нужно дать себе время, чтобы пережить это.

— И сколько времени это займет? — спросил он горько.

— Я не знаю, — призналась она. — Но впереди целая жизнь.

У Кристофера вырвался язвительный смешок.

— Это чертовски долго.

— Я понимаю, что вы чувствуете себя ответственным за то, что случилось с Марком. Но вы уже были прощены, за всё, в чём бы не чувствовали себя виновным. Вы прощены, — настаивала она, когда он покачал головой. — Любовь прощает всё. И так много людей... — она замолчала, когда почувствовала, как вздрогнуло его тело.

— Что ты сказала? — услышала она его шепот.

Беатрис поняла, какую ошибку она только что совершила. Она быстро отдёрнула от него свои руки.

Кровь застучала у неё в ушах, и сердце забилось так бешено, что она почувствовала дурноту. Не думая ни о чём, она бросилась от него, вскочив с кровати, в центр комнаты.

Сделав резкий вдох, Беатрис повернулась к нему лицом.

Кристофер не сводил с неё взгляда, его глаза светились странным безумным светом.

— Я знал это, — прошептал он.

Беатрис гадала, может ли он попытаться убить её.

И решила, что выяснять не стоит.

Беатрис бросилась бежать со скоростью испуганного зайца. Она удрала раньше, чем он смог поймать её, распахнув дверь,  выскочив в неё и сбежав по парадной лестнице. Её ботинки до нелепости громко стучали по ступенькам, как будто она прыгала по ним вниз.

Кристофер кинулся за ней до порога своей спальни, прокричав её имя.

Беатрис ни на секунду не остановилась, зная, что он погонится за ней, как только оденется.

Миссис Клокер стояла в холле, выглядя обеспокоенной и удивленной.

— Мисс Хатауэй? Что...

— Я думаю, что теперь он выйдет из своей комнаты, — бросила на ходу Беатрис, спрыгивая с последней ступеньки. — А мне пора.

— Он сделал... Вы...

— Если он попросит оседлать ему лошадь, — сказала девушка, задыхаясь, — пожалуйста, пусть это сделают медленно.

— Да, но...

— До свидания.

И Беатрис выскочила из дома, так словно за ней гнался сам дьявол.

Глава 17

Беатрис бежала туда, где, она знала, он не найдёт её.

Какая ирония — прятаться от Кристофера в том самом месте, которое ей больше всего хотелось с ним разделить. И она прекрасно понимала, что не сможет прятаться от него вечно. Час расплаты придёт.

Но увидев его лицо в тот момент, когда он понял, что именно она его обманывала, Беатрис желала отложить этот час настолько, насколько только возможно.

Она сломя голову верхом летела к тайному дому в поместье лорда Уэстклифа и, прискакав на место, привязала лошадь и поднялась наверх, в башню. Мебели в комнате почти не было — пара потрёпанных кресел, древний диванчик с низкой спинкой, ветхий столик, и остов кровати, прислонённый к стене. Беатрис содержала комнату в чистоте, подметала полы и вытирала пыль, а стены украсила не заправленными в рамки зарисовками пейзажей и животных.

На подоконнике стояло блюдо с остатками фитилей сгоревших свечей.

Впустив в комнату свежий воздух, Беатрис нервно зашагала из угла в угол, лихорадочно бормоча себе под нос:

— Он, наверное, меня просто убьёт. Ну и хорошо, это лучше, чем если он будет меня ненавидеть.  Придушит быстренько, и дело с концом. Да когда б я могла,  придушила бы себя сама и избавила его от хлопот! Может быть, мне стоит выброситься из окна. О, если б только я никогда не писала этих писем! Если бы я была честна! О, а вдруг он поедет в Рэмси-Хаус и будет ждать меня там? Что, если...

Она резко остановилась, услышав шум снаружи. Лай. Подкравшись к окну, она обнаружила  мохнатую фигуру Альберта, бойко бегущего вокруг здания. И Кристофера, привязывающего свою лошадь рядом с её.

Он её нашёл.

— О боже, — бледнея, прошептала Беатрис. Она отвернулась от окна и прислонилась спиной к стене, чувствуя себя, как узник перед казнью. Это был худший момент в её жизни... и, учитывая, с чем Хатауэям приходилось сталкиваться в прошлом, это кое о чём говорило.

Всего через несколько секунд в комнате появился Альберт и подбежал к ней.

— Это ты привёл его сюда, да? — яростным шёпотом обвинила Беатрис. — Предатель!

Альберт, приняв извиняющийся вид, отошёл к креслу, запрыгнул в него и, положив морду на лапы, задёргал ушами при звуках размеренных шагов по лестнице.

Кристофер вошёл в комнату — ему пришлось наклониться, чтобы не стукнуться головой о низкую средневековую притолоку. Выпрямившись, он быстро огляделся вокруг, прежде чем вперить пронзительный взгляд в Беатрис. Он воззрился на неё, едва сдерживая гнев, с видом человека, которому слишком много пришлось вытерпеть.

Беатрис пожалела, что она не из тех девиц, кто падает в обмороки. Потеря чувств казалась единственным подходящим ответом в её положении.

К сожалению, как бы она ни надеялась упасть в обморок, её сознание оставалось невыносимо ясным.

— Мне так жаль, — прохрипела она.

Ответа не последовало.

Кристофер приближался медленно, будто опасался, что она попытается снова сбежать.  Подойдя, он крепко схватил её за плечи, так, что вырваться было невозможно.

— Скажите мне, почему вы сделали это? — спросил он голосом низким и подрагивающим от... ненависти? Ярости? — Да не плачьте, чёрт бы вас побрал. Это было игрой? Или всё только для того, чтобы помочь Пруденс?

— Нет, это не было игрой... –  жалко всхлипнув, Беатрис отвернулась. — Прю показала мне ваше письмо, и сказала, что не собирается отвечать. А я ... не могла не ответить. Казалось, будто оно написано для меня. Предполагалось, что так будет только однажды. Но потом вы написали ещё, и я не удержалась, ответила ещё раз...  а потом ещё раз, и ещё...

— И сколько в них было правды?

— Всё, — выпалила Беатрис. — Кроме подписи Прю. Всё остальное было настоящим. Пожалуйста, поверьте этому, даже если вы не верите ничему больше.

Кристофер долго молчал. Дыхание его стало тяжёлым.

— Почему вы перестали писать?

Она почувствовала, как трудно ему было спросить. Но, помоги ей боже, отвечать казалось неизмеримо тяжелее.

— Потому что было слишком больно. Слова слишком много значили. — Она заставила себя продолжить сквозь слёзы: — Я влюбилась в вас, и знала, что вы никогда не будете моим. Я больше не могла притворяться Прю. Я слишком сильно любила вас, и не могла...

Ей не дали договорить.

Он целует её, поняла Беатрис как в полусне. Что же это значит? Чего он хочет? Что... но мысли разбегались, и она перестала пытаться понять что-либо.

Руки Кристофера обхватили её, одна из ладоней легла сзади на шею. Потрясённая до глубины души, девушка прислонилась к нему. Ловя её всхлипы своим ртом, он целовал её глубоко, сильно, необузданно. Она, наверное, видит сон... но все органы чувств настойчиво твердили о том, что это наяву: его запах, его тепло, его сила окружали её. Он притянул её ещё ближе, так, что стало трудно дышать. Беатрис это не заботило. Удовольствие от поцелуя накрыло её, опьяняя, и, когда он поднял голову, она изумлённо застонала, протестуя.

Кристофер заставил девушку снова посмотреть на него.

— Любила? — хрипло спросил он. — Прошедшее время?

— Настоящее время, — кое-как выговорила она.

— Ты просила меня отыскать тебя.

— Я не собиралась отправлять ту записку.

— Но отправила. Ты хотела меня.

— Да.

Снова полились слёзы, и у неё защипало глаза. Наклонившись, он прижался к ним ртом, пробуя соль печали. А потом в её глаза заглянули серые его — уже не обжигающие леденящим адским холодом, а мягкие, будто подёрнутые дымкой:

— Я люблю тебя, Беатрис.

Может быть, ей всё-таки дано было падать в обмороки.

Во всяком случае, ощущения были сходные. Колени её подогнулись, а когда он опустил их обоих на вытертый ковёр, её голова скатилась на его плечо. Придерживая её за шею, Кристофер снова накрыл её рот своим. Беатрис беспомощно ответила, не в силах ничего удержать в себе. Ноги их переплелись, его бедро пристроилось меж её бёдер.

— Я д-думала, ты возненавидишь меня... –  её  растерянный голос, казалось,  доносится откуда-то издалека.

— Никогда. Даже если бы ты убежала на самый край земли. Нет места, куда ты могла бы скрыться,  чтобы я не любил тебя. Что бы ты ни предприняла, я бы нашёл тебя.

Она задрожала, почувствовав, что он делает, его руки расстёгивали её одежду и проскользнули внутрь. Грудь её горела, соски напряглись, когда он прикоснулся к ним.

— Я думала, ты готов убить меня, — едва выговорила она.

— Нет, — на его губах показалась едва заметная улыбка, — я хотел сделать кое-что другое, — и он накрыл её рот своим, целуя с грубоватым, голодным пылом. Расстегнув её бриджи, он добрался до упругой поверхности её живота. Его рука прокралась дальше внутрь одежды и обхватила её голое бедро. Пальцы исследовали её с нежным, но настойчивым любопытством, заставляя её поёживаться, покрываться гусиной кожей.

— Кристофер, — прерывисто выдохнула Беа, пытаясь справиться с застёжкой его брюк, но он поймал её за запястье и отвёл руку.

— Я слишком долго воздерживался, и не доверяю себе сейчас.

Прижавшись горящим лицом к его шее, там, где рубашка была распахнута, Беатрис почувствовала, как комок прокатился под её губами — он сглотнул.

— Я хочу быть твоей.

— Ты моя, помоги тебе Боже.

— Тогда люби меня, — она горячечно поцеловала его горло, — люби меня...

— Шшш… — прошептал Кристофер. — Я и так еле сдерживаюсь. Я не могу заниматься с тобой любовью здесь. Это будет неправильно, — он поцеловал её спутанные волосы, продолжая ласкать её, поглаживая по бедру. — Поговори со мной. Неужели ты бы позволила мне жениться на Пруденс?

— Если бы казалось, что ты счастлив с ней. Если бы она была той, кого ты желаешь.

— Я желал тебя, — он поцеловал её, сильно, будто наказывая.  — Я чуть не сошёл с ума, пытаясь найти в ней то, что я полюбил, и не находя. А позже стал находить всё это в тебе.

— Извини.

— Тебе нужно было сказать мне.

— Да. Но я знала, что ты рассердишься. И я думала, что ты хочешь такую, как она. Хорошенькую, весёлую....

— И ума меньше, чем у пичужки.

— Почему же тогда ты стал ей писать?

— Мне было одиноко. Я почти не знал её, но мне нужен был... кто-нибудь.  Когда я получил тот ответ, про осла Модсли и запах октября, и про всё остальное... Я сразу же начал влюбляться. Я подумал, что это другая сторона Прю, та, которую я не видел до того. Мне никогда не приходило в голову, что письма писал кто-то совсем другой. — Он мрачно посмотрел на неё.

— Я знала, что ты бы не захотел получать письма от меня, — сокрушённо ответила Беатрис. — Знала, что была не из тех девушек, которых ты желал.

— Разве похоже на то, что я не желаю тебя? — перекатив Беатрис на бок, Кристофер прижал её к своему возбуждённому телу.

Твёрдость его, жар его тела одурманивали её... она будто опьянела... опьянела от звёздного света. Закрыв глаза, она прижалась лицом к его плечу.

— Ты думал, что я не такая, как все, чуднáя, — сказала она приглушённо.

Его губы скользнули по краешку её уха и остановились на впадинке внизу. Она почувствовала, что он улыбается.

— Милая моя... ты не такая, как все, ты чýдная.

В ответ её губы изогнулись в улыбке. Беатрис вздрогнула, когда Кристофер, переместившись, оказался над ней, снова повернув её на спину и раздвигая своим бедром ей ноги. Он завладел её ртом, целуя беспрерывно, глубоко и нетерпеливо, разжигая огонь в её крови. Сильные, мозолистые руки, руки солдата, начали ласкать её. Бриджи Беа соскользнули с бледных ног.

Они оба прерывисто задышали, когда его ладонь накрыла её тайное местечко. Он поглаживал её, тёплую, влажную, раскрывая и раздвигая, и его палец ласкал вход в её тело.

Она лежала, не сопротивляясь, тихо, только бешеный стук сердца отдавался во всём теле. Он трогал её внутри, мягко проталкивая палец к преграде невинности. Опустив голову, он прижался ртом к нежным изгибам её груди. Она не сдержала стона, ощутив, как его губы обхватили твёрдый бутон. Он начал посасывать её грудь,  ритмично лаская языком. Палец внутри двинулся глубже, а основание ладони  касалось невыразимо чувствительного местечка.

Беатрис начала извиваться, ничего не видя вокруг, отчаянное напряжение всё усиливалось и усиливалось, туго стягиваясь где-то внизу. Она невольно застонала, когда волна невообразимого наслаждения накрыла её, а он вёл её всё дальше. Она ухитрилась потрясённо выговорить пересохшими губами:

— Кристофер... я не могу...

— Не сопротивляйся, — прошептал он, дыхание овевало её разгорячённую кожу, — позволь мне.

Он поглаживал её в чувственном, порочном ритме, увлекая всё выше. Сначала её мышцы сопротивлялись пугающему потоку ощущений, а потом тело само начало двигаться, кровь быстрее побежала по венам, обдавая плоть нарастающим жаром. Нащупав его голову, Беатрис запустила пальцы в волосы и потянула его рот к своему. Он тут же подчинился, ловя её стоны и вздохи,  ловкие руки искусно успокаивали сотрясающие её судороги.

Восторг постепенно схлынул, волны его становились всё тише, оставляя её слабой и дрожащей.  Беатрис пошевелились и, открыв глаза, обнаружила, что лежит на полу, полураздетая, в объятиях любимого мужчины. Чýдное, восхитительное, хрупкое мгновение. Она повернула голову, лежавшую на сгибе его руки, и увидела Альберта, заснувшего в кресле, совершенно равнодушного к  их занятиям.

Кристофер ласкал её медленными движениями, пальцы гладили ложбинку меж грудей.

Отклонив голову назад, Беатрис взглянула на него. Выступивший пот придал его коже блеск полированного металла,  строгие мужественные черты были будто отлиты из бронзы. Он смотрел на неё с таким поглощённым видом, словно её тело завораживало его, словно она была сделана из чего-то драгоценного, никогда прежде не виданного им. Беатрис почувствовала мягкую волну его горячего дыхания, когда он наклонился, чтобы поцеловать внутреннюю часть её запястья. Кончик его языка задержался там, где бился пульс. Чувство близости с Кристофером было таким новым, и в то же время таким же необходимым, как биение её собственного сердца.

Она не хотела покидать его рук. Ей хотелось быть с ним всегда.

— Когда мы поженимся? — спросила она томным голосом.

Кристофер провёл губами по её щеке. Прижал её к себе чуть крепче.

И промолчал.

Беатрис удивлённо моргнула. Его колебания были ровно ушат холодной воды на голову.

— Разве мы не собираемся пожениться?

— Сложно сказать, — Кристофер поглядел в её раскрасневшееся лицо.

— Вовсе нет. Это очень просто сказать: да или нет.

— Я не могу жениться на тебе, — тихо проговорил он, — пока не буду уверен, что этот брак будет хорош для тебя.

— А почему ты в этом не уверен?

— Сама знаешь.

— Нет, не знаю!

— Приступы ярости, кошмары, странные видения, злоупотребление спиртным... — его рот скривился, — ну как, похоже я на человека, пригодного в мужья?

— Ты собирался жениться на Пруденс, — вознегодовала Беатрис.

— Нет, не собирался. Я не стал бы подвергать таким испытаниям ни одну женщину. Тем более ту, которую люблю больше жизни.

Беатрис откатилась и села, натягивая одежду.

— И как долго ты собираешься заставлять нас ждать? Разумеется, ты не без изъяна, но...

— «Не без изъяна» тот, у кого лысина или оспины. Мои проблемы посерьёзнее будут.

— В нашей семье все с недостатками, и их супруги тоже все с недостатками, — запальчиво возразила Беатрис. — Но, полюбив, каждый из нас не побоялся рискнуть.

— Я слишком сильно тебя люблю, чтобы рисковать твоей безопасностью.

— Тогда люби меня ещё сильнее, — взмолилась она. — Так сильно, чтобы жениться на мне, невзирая ни на какие препятствия.

— Ты не думаешь,  что мне было бы легче взять, что я хочу, и наплевать на последствия? — рассердился Кристофер. — Я хочу быть с тобой каждую минуту днём, я хочу обнимать тебя каждую ночь. Я так хочу близости с тобой, что едва могу дышать. Но я не позволю, чтобы тебе был причинён вред — особенно моими руками.

— Ты не причинишь мне вреда. Твои инстинкты не дадут тебе.

— У меня инстинкты сумасшедшего.

— Ты готов разделить мои проблемы, — уныло сказала Беатрис, обхватив себя за согнутые колени, — но  ты не готов позволить мне разделить твои.  — Опустив голову, она спрятала лицо в ладонях. — Ты мне не доверяешь.

— Ты знаешь, что дело не в этом. Я не доверяю себе.

Она была так взвинчена, что не заплакать было трудно. Это было так несправедливо. До безумия.

— Беатрис, — Кристофер, опустившись на колени рядом, привлёк её к себе. Она замерла. — Позволь мне обнять тебя, — прошептал он ей в ухо.

— Если мы не поженимся, как же мы будем видеться? — жалобно спросила она. –  Ходить в гости — обязательно с кем-нибудь третьим для приличия? Кататься в открытых экипажах? Тайком, короткие мгновения?

— До сих пор у нас  не было и этого, — Кристофер погладил её по волосам и посмотрел в полные слёз глаза.

— Этого мало, — руки Беатрис обвились вокруг него. — Я не боюсь тебя. — Схватив его сзади за рубашку, она встряхнула его, как бы для того, чтобы подчеркнуть свои слова. — Я хочу тебя, а ты говоришь, что хочешь меня, и единственное препятствие между нами — ты. И не говори мне, что ты выжил во всех этих битвах и столько перетерпел только для того, чтобы вернуться домой для этого…

— Тихо. Дай мне подумать, — он прижал палец к её губам.

— Что тут...

— Беатрис, — в голосе звучало предупреждение.

Она замолчала, не отводя взгляда от его сурового лица.

Кристофер хмурился, взвешивая возможности, споря сам  с собой и, казалось, не в силах прийти к удовлетворительному решению.

Беатрис тихонько опустила голову ему на плечо. Ей было тепло и уютно, сильное мускулистое тело будто специально было создано для её удобства. Она поёрзала, чтобы прижаться теснее, пока не ощутила приятную твёрдость его груди под своей. Потом чуть изменила положение, чтобы чувствовать его давление и ниже. Её тело изнывало, желая стать ещё ближе. Украдкой она легко провела губами по солоноватой коже шеи.

— Перестань крутиться, — рука Криса крепко схватила её за бедро, а в его голосе прозвучали смешинки. — Мужчина не в состоянии думать, когда ты так себя ведёшь.

— А ты ещё не додумал?

— Нет, — но она чувствовала, что он улыбается, когда он поцеловал её в лоб. — Если мы с тобой поженимся, — в конце концов произнёс он, — я окажусь в положении человека, пытающегося защитить жену от самого себя. А твоё благополучие, твоё счастье — всё для меня.

Если... Сердце Беатрис, казалось, билось где-то в горле. Она хотела было заговорить, но Кристофер, тихонько приподняв костяшками пальцев её подбородок, осторожно прикрыл её рот.

— К тому же, каких бы замечательных идей не было у твоей семьи по поводу супружеских отношений, — продолжил он, — я придерживаюсь традиционных взглядов. Муж — хозяин в доме.

— О, разумеется,  — быстро сказала Беатрис, даже чересчур быстро. — Моя семья тоже в это верит.

Он скептически прищурился.

Пожалуй, она чуть-чуть перестаралась. Надеясь отвлечь его, Беатрис прислонилась щекой к его ладони:

— Я могу взять с собой зверюшек?

— Конечно, — голос его смягчился. — Я бы никогда не лишил тебя чего-нибудь столь важного для тебя. Хотя, не могу не спросить... как насчёт ёжика?

— Медузы? Ох, нет, она сама не выживет. Её совсем крохой бросила мать, и с тех о ней забочусь я. Наверное, я могу попробовать найти ей новых хозяев, но почему-то люди предубеждены против ежей как домашних питомцев.

— И с чего бы это они? — улыбнулся Кристофер. — Хорошо, Медуза остаётся.

— Так ты делаешь мне предложение? — воспрянула духом Беатрис.

— Нет, — закрыв глаза, Кристофер тихонько вздохнул. — Но думаю об этом, хотя и знаю, что не стоило бы.

Глава 18

Они поехали прямиком в Рэмси-Хаус, Альберт радостно бежал следом. Времени до ужина оставалось совсем немного, поэтому, скорее всего, и Лео, и Кэм уже закончили работать. Беатрис хотелось бы, чтобы у неё было время подготовить семью. Её несказанно радовало, что Меррипен всё ещё в Ирландии, потому что он с подозрением относился ко всем посторонним, и тогда Кристоферу было бы ещё труднее. И Лео может возражать. Лучший вариант — обратиться к Кэму, несомненно, самому разумному в семье мужчине.

Однако, когда Беатрис попыталась посоветовать Кристоферу, к кому подойти и что сказать, он прервал её поцелуем и заявил, что справится сам.

— Ладно, — неохотно сдалась Беатрис. — Но предупреждаю, они могут быть против нашего брака.

— Я тоже против, — сообщил Кристофер. — По крайней мере, в этом мы сходимся.

Войдя в дом, они прошли в общую гостиную, где Кэм с Лео были заняты разговором, а Кэтрин сидела за небольшим письменным столом.

— Фелан, — подняв голову, с улыбкой приветствовал Кэм, — уж не лесопилку ли вы пришли посмотреть?

— Благодарю, но причина моего визита в другом.

Лео, стоявший около окна, перевёл взгляд с помятой одежды Кристофера на взъерошенную Беатрис:

— Беатрис, дорогая, ты теперь и за пределы поместья выезжаешь в таком виде?

— Только в этот раз, — извинилась она. — Я спешила.

— Спешила к капитану Фелану? — пронизывающий взгляд Лео переместился на Кристофера. — Так что за причина?

— Личная, — тихо ответил Кристофер. — И она касается вашей сестры. — Он переводил взгляд с Кэма на Лео и обратно. В нормальной семье не возникло бы вопроса, к кому из них обращаться — естественно, к Лео,  владельцу поместья. Однако, похоже, у Хатауэйев роли были распределены нетрадиционным образом.

— С кем из вас я должен разговаривать? — спросил Кристофер.

Они ответили одновременно,  дружно показывая друг на друга:

— С ним.

— Ты — виконт, — заявил Кэм.

— С такими делами обычно разбираешься ты, — запротестовал Лео.

— Да. Но тебе не понравится моё мнение по этому поводу.

— Уж не собираешься ли ты и в самом деле дать своё согласие?

— Из всех сестёр Хатауэй, — ровно произнёс Кэм, — Беатрис больше, чем кто-либо, способна выбрать себе мужа. Я доверяю её мнению.

— Спасибо, Кэм, — Беатрис одарила его сияющей улыбкой.

— Ты в своём уме? — вознегодовал Лео. — Ты не можешь доверять суждению Беатрис.

— Почему?

— Она слишком молода, — заявил Лео.

— Мне двадцать три, — возразила Беатрис. — Будь я собакой, я бы уже умерла.

— И ты женщина, — настаивал Лео.

— Прошу прощения? — прервала Кэтрин. — Ты имеешь в виду, что женщины неспособны думать?

— В этих делах — да, — Лео махнул рукой в сторону Кристофера.  — Только посмотри на этого типа, стоит там, как чёртов греческий бог. Ты думаешь, она выбрала его по уму?

— Я закончил Кембридж, — возмутился Кристофер, — мне что, нужно было принести с собой диплом?

— В этой семье, — прервал Кэм, — для доказательства ума не требуется университетского образования. Лорд Рэмси — прекрасный пример того, что одно не имеет никакого отношения к другому.

— Фелан, — сказал Лео, — я не хотел нападать на вас, однако....

— Это то, что он всегда делает, — с милой улыбкой встряла Кэтрин.

Лео послал сердитый взгляд жене и снова обратился к Кристоферу:

— Вы с Беатрис недостаточно долго знакомы, чтобы уже думать о браке.  Насколько мне известно, речь идёт всего о нескольких неделях. И как  насчёт Пруденс Мерсер? Вы же чуть ли не обручены?

— Ваши вопросы имеют под собой основания, — сказал Кристофер, — и я отвечу на них. Но хочу сразу же предупредить, что я против этого брака.

Лео изумлённо моргнул.

— Вы хотите сказать, что вы против брака с мисс Мерсер?

— Ну... да. Но я и против брака с Беатрис.

В комнате воцарилось молчание.

— Вы шутите, — заключил Лео.

— К сожалению, нет, — отозвался Кристофер.

Снова молчание.

— Капитан, — осторожно подбирая слова, спросил Кэм, — вы пришли, чтобы попросить нашего согласия на брак с Беатрис?

— Если я решу жениться на Беатрис, — покачал головой Кристофер, — то сделаю это, будете вы согласны или нет.

— Боже правый, — скривился Лео, взглянув на Кэма, — этот ещё хуже, чем Гарри.

— Пожалуй, нам стоит поговорить с капитаном в библиотеке. — По лицу Кэма было похоже, что его долготерпению приходит конец. — И выпить бренди.

— И я хочу свою собственную бутылку, — с чувством сказал Лео, показывая дорогу.

Кристофер рассказал им всё, кроме нескольких личных деталей. Он не жалел себя, когда речь зашла о его недостатках, но он был решительно настроен защищать от критики Беатрис, даже в её собственной семье.

— Так на неё непохоже — играть в игры, — качал головой Лео, когда Кристофер рассказал о письмах. — Бог знает, что подвигло её на такое.

— Это не было игрой, — тихо проговорил Кристофер. — Это стало чем-то большим, чем любой из нас ожидал.

Кэм задумчиво рассматривал его.

— Фелан, в волнении, вызванном всеми этими откровениями, легко увлечься. Вы уверены в своих чувствах к Беатрис? Потому что она...

— Уникальна, — подсказал Лео.

— Я знаю, — Кристофер почувствовал, как его рот дёрнулся в невольной улыбке. — Я знаю, что она нечаянно крадёт вещи. Она носит бриджи, цитирует греческих философов и прочла слишком много книг по ветеринарии. Я знаю, что она держит дома животных, за уничтожение которых другие люди готовы заплатить. — Думая о Беатрис, он чувствовал томительную боль. — Я знаю, что она никогда не сможет жить в Лондоне, она зачахнет там, ей нужно жить близко к природе. Я знаю, что она чуткая, умная, храбрая, и единственное, чего боится — быть покинутой. И я никогда не покину её, потому что люблю до безумия. Но есть одна проблема.

— Какая? — спросил Лео.

Кристофер мрачно ответил одним коротким словом:

— Я.

Минуты шли, пока Кристофер излагал остальное: своё необъяснимое поведение после войны, симптомы чего-то, что казалось сродни сумасшествию. То, что его рассказ, похоже, не встревожил их, вероятно, не должно было его удивлять. Но заставило задуматься: что же это за семья такая?

Когда Кристофер закончил, наступила тишина.

— Ну? — Лео выжидательно посмотрел на Кэма.

— Что ну?

— Самое время осчастливить нас одной из твоих проклятых цыганских пословиц. Что-нибудь про петухов, несущих яйца, или свиней, танцующих в саду. Ты всегда это делаешь. Давай, выдай.

— Не могу вспомнить ни одной подходящей, — с язвительным видом отрезал Кэм.

— Боже,  мне пришлось выслушать сотни. А Фелану не придётся ни одной?

Не обращая на Лео внимания, Кэм обернулся к Кристоферу:

— Я верю, что описанные вами трудности со временем уменьшатся, — и добавил после непродолжительного молчания: — Был бы здесь наш брат Меррипен, он подтвердил бы это.

Кристофер был весь внимание.

— Он никогда не воевал, — тихо продолжил Кэм, — но насилие и раны встречаются далеко не только на полях сражений. Ему пришлось бороться со своими собственными демонами, и он победил. Не вижу никаких причин, которые помешают вам сделать то же самое.

— Я думаю, что Беатрис и Фелану следует подождать, — сказал Лео. — Хуже от этого не будет.

— Не знаю, — возразил Кэм, — как говорят цыгане, «будешь тянуть время — время утянет тебя».

— Я же знал, что пословица будет, — у Лео был довольный вид.

— При всём моём уважении, — пробормотал Кристофер, — вы не о том говорите. По крайней мере, одному из вас следовало бы заметить, что Беатрис заслуживает лучшего мужа.

— Именно это я говорил о своей жене, — заметил Лео. — И именно поэтому я женился на ней прежде, чем она могла бы найти его. — Он слегка улыбнулся, глядя на негодующего Кристофера. — Пока я  не был особо впечатлён вашими недостатками. Вы пьёте больше, чем следовало бы, не всегда сдержанны, вспыльчивы. Для семьи Хатауэй это почти что обязательные требования.  Похоже, вы думаете, что Беатрис следует выйти замуж за спокойного молодого человека,  которого волнует только коллекционирование табакерок или сочинение сонетов. Что ж, мы пробовали, и у нас не получилось. Она не желает мужчину такого типа. Очевидно, она желает вас.

— Она слишком юна, слишком идеалистка, чтобы понимать, что неправа, — сказал Кристофер. — Я не доверяю её суждению.

— Я тоже, — парировал Лео, — но, к сожалению, ни одна из моих сестёр не позволила мне выбрать ей мужа.

— Эй, вы, полегче, — спокойно остановил их перепалку Кэм. — У меня есть вопрос, Фелан... если вы решите подождать, прежде чем сделать Беатрис предложение... вы собираетесь при этом видеться с ней?

— Да, — честно ответил Кристофер. — Не думаю, что что-нибудь могло бы удержать меня вдали от неё. Но мы будем осмотрительны.

— Сомневаюсь, –  сказал Лео. — Единственное, что Беатрис знает об осмотрительности, так это как правильно пишется это слово.

— Не успеете оглянуться, как поползут сплетни, — сказал Кэм, — и осуждение, которые повредят репутации Беатрис. В итоге вам всё равно придётся на ней жениться. Нет никакого смысла откладывать неизбежное.

— Вы что,  хотите, чтобы она вышла за меня замуж? — не поверил Кристофер.

— Нет,  — с печальным видом ответил Кэм. — Но не могу сказать, что меня привлекает альтернатива. Беатрис будет несчастна. Кроме того, кто из нас готов объявить ей, что она должна подождать?

Все трое замолчали.

Беатрис знала, что этой ночью ей едва ли удастся толком отдохнуть — она была чересчур взбудоражена, у неё  осталось слишком много вопросов. Кристофер не остался на ужин, а уехал вскоре после беседы с Кэмом и Лео.

Амелия, которая спустилась вниз, уложив Алекса, и не пыталась скрыть, что новости её обрадовали.

— Он мне нравится, — сказала она, обнимая Беатрис, а потом чуть отодвинулась назад, улыбаясь. — Кажется, он хороший и благородный человек.

— И смелый, — добавил Кэм.

— Да,  — ответила Амелия, посерьёзнев, — то, что он сделал во время войны, невозможно забыть.

— О, я не это имел в виду, — парировал Кэм. — Я говорил о том, что он хочет жениться на одной из сестёр Хатауэй.

Амелия показала ему язык, и он ухмыльнулся.

Эта пара так хорошо ладила между собой, и при этом их отношения были приправлены игривостью и флиртом. Беатрис спрашивала себя, смогут ли они с Кристофером когда-нибудь достичь подобного, сможет ли он опустить свои щиты настолько, чтобы позволить ей быть близкой ему. Доверие единство абсолютно доверять

Нахмурившись, Беатрис села рядом с Амелией:

— Я всё спрашиваю о разговоре Кэма и Лео с Кристофером, и, кажется, они так ничего и не решили и ни о чём не договорились. Всё, что они делали — пили бренди.

— Мы заверили Фелана, что будем только счастливы отдать ему тебя и твой зверинец, — откликнулся Лео. — После этого он сказал, что ему нужно подумать.

— О чём? — требовательно спросила Беатрис. — О чём тут думать? Почему он так долго не может решить?

— Дорогая, он мужчина, — добродушно объяснила Амелия, — им очень трудно последовательно думать.

— В отличие от женщин, — парировал Лео, — которые обладают замечательной  способностью принимать решения вообще не думая.

Кристофер приехал в Рэмси-Хаус утром,  выглядя при этом очень… очень «военным», несмотря на то, что одет был в повседневную одежду для прогулок. Спокойно, безупречно вежливо, он попросил разрешения сводить Беатрис на прогулку. Хотя Беатрис и очень обрадовалась, увидев его, ей было неспокойно. Он выглядел сурово и сдержанно, как человек, которому может потребоваться исполнить неприятную обязанность.

Это было не к добру.

И всё же Беатрис старалась выглядеть радостной, когда повела Кристофера по одному из своих любимых лесных маршрутов, который проходил сначала по краю леса, оставляя справа фермы, а потом петлял по лесу, пересекая древние тропы,  и возвращался назад вдоль ручья. Альберт бегал туда-сюда перед ними, что-то усердно вынюхивая.

— ... каждый раз, когда встречаешь такой просвет, — говорила Беатрис, выводя Кристофера на маленькую полянку, всю в солнечных пятнах, — то, скорее всего, это древнее поле, расчищенное в бронзовом веке. Тогда ничего не знали об удобрениях, поэтому, когда участок земли истощался, то люди просто расчищали новый. А старый зарастал утёсником,  орляком и вереском.  А вот здесь, — она показала ему дупло в дубе, что рос рядом с полянкой, — в начале лета я видела, как вылупился птенец сокола-чеглока[29]. Чеглоки не вьют собственных гнёзд, они пользуются теми, что сделаны другими птицами. Они летают так быстро,  что похожи на серп, разрезающий воздух.

Кристофер внимательно слушал. Его тёмно-русыми волосами играл лёгкий ветерок,  он чуть улыбался и был так красив, что глаз не отвести.

— Тебе известны все секреты этого леса, да? — ласково спросил он.

— Он скрывает столько, что я смогла лишь приподнять самый верхний слой. У меня не один альбом заполнен набросками животных и растений, а я нахожу всё новые. — Она мечтательно вздохнула. — Говорят, в Лондоне собираются организовать общество естествознания. Как  бы мне хотелось участвовать в нём!

— А почему бы и нет?

— Я уверена, что в него не будут принимать дам, — сказала Беатрис. — Ни одно из таких обществ не принимает. Это будет собрание стариков с бакенбардами, курящих трубки и обменивающихся энтомологическими наблюдениями. Жаль, конечно, потому что, смею утверждать, я могла бы поговорить о насекомых ничуть не хуже любого из них.

— Я-то только рад, что у тебя нет ни трубки, ни бакенбард, — по его лицу расползлась улыбка. — Однако, кажется несправедливым, чтобы кому-то, настолько любящему животных и насекомых, как ты, не было позволено обсуждать их. Возможно, мы сможем убедить их сделать для тебя исключение.

— Правда? — изумилась Беатрис. — Ты был бы не против таких нетрадиционных интересов у женщины?

— Конечно, нет. Разве есть хоть какой-то смысл жениться на женщине с нетрадиционными интересами, а потом пытаться сделать  её обыкновенной?

— Ты собираешься сейчас сделать мне предложение? — глаза её округлились.

Кристофер повернул Беатрис лицом к себе, его пальцы поглаживали её под подбородком, понуждая поднять лицо.

— Я бы хотел сначала договориться кое о чём.

Беатрис выжидательно посмотрела на него. Он посерьёзнел, и, взяв её за руку, снова зашагал по заросшей травой тропинке.

— Во-первых... мы не сможем  делить постель.

Она моргнула.

— У нас будет платонический союз? — нерешительно спросила она.

Кристофер чуть не споткнулся.

— Нет. Боже мой, нет! Я имел в виду, что у нас будут отношения, но мы не будем спать вместе.

— Но... думаю, мне бы понравилось спать с тобой.

Он крепче сжал её руку:

— Мои кошмары не дадут тебе спать.

— Ну и что, я на это согласна.

— Я могу нечаянно задушить тебя во сне.

— О! Да, на это я бы не согласилась, — медленно шагая, Беатрис сосредоточенно хмурилась. — Могу ли я в свою очередь попросить тебя кое о чём?

— О чём именно?

–  Не мог бы ты перестать употреблять крепкие напитки, и в будущем пить только вино? Я знаю, что ты пользуешься спиртным, как лекарством от твоих других проблем, но возможно, что оно только усугубляет их, и...

— Не надо меня уговаривать, любимая. Я и сам уже решил так сделать.

–  О! — она обрадованно улыбнулась ему.

— Я попрошу тебя только ещё об одном, — сказал Кристофер. — Не занимайся больше опасными делами: не надо лазать по деревьям, тренировать полудиких лошадей, вынимать зверей из ловушек, и тому подобное.

Во взгляде, брошенном ему Беатрис, читался немой протест, сопротивление любым планам ограничить её свободу. Кристофер понимал её.

— Я не буду требовать от тебя  слишком многого, — тихо сказал он. — Но я бы не хотел беспокоиться о том, что ты можешь пораниться.

— Люди ранятся всё время. Могут загореться юбки,  на человека могут наехать повозки, грохочущие по дорогам, или можно запнуться и упасть….

— Вот именно. Жизнь и так достаточно опасна, ни к чему искушать судьбу.

Беатрис поняла, что её семья давала ей гораздо больше воли, чем будет давать муж. Пришлось напомнить себе, что в браке будут и плюсы.

— … В скором времени мне придётся поехать в Ривертон, — говорил Кристофер, — нужно многое узнать о том, как управлять поместьем, не говоря уже о рынке древесины. Если верить управляющему, производство древесины в Ривертоне нестабильно. К тому же в том районе строится новая железнодорожная станция, она принесёт нам пользу только в том случае, если будут проложены хорошие дороги. Я должен принять участие в планировании, иначе потом пенять придётся только на себя. — Он остановился и развернул Беатрис лицом к себе. — Я знаю, как близки твои отношения с семьёй. Смогла бы ты жить вдали от них? Фелан-хаус останется за нами, но большую часть времени мы будем жить в Ривертоне.

Мысль о жизни вдали от родных поразила её. Они всегда были её миром. Особенно Амелия — её единственный якорь. Но к нотке обеспокоенности примешивалось и радостное возбуждение. Новый дом, новые люди, новые, ещё неисследованные места... и Кристофер. Самое главное, Кристофер.

— Пожалуй, смогла бы, — ответила Беатрис. — Я скучала бы по ним. Но большую часть времени здесь я предоставлена самой себе. Мои сёстры и брат заняты своими семьями, у них своя жизнь, как оно и должно быть. Думаю, что была бы счастлива, имей я возможность навестить их всегда, когда только пожелаю.

Кристофер погладил её по щеке, потом нежно скользнул костяшками пальцев по горлу. В его взгляде было понимание, и сочувствие, и кое-что ещё, что заставило её порозоветь.

— У тебя будет всё, — сказал он,  — что потребуется, чтобы ты была счастлива. Нежно притянув её поближе, он поцеловал её  лоб, а потом спустился к кончику носа. — Беатрис. А теперь я должен тебя спросить кое о чём. — Его губы нашли изгиб её улыбающегося рта. — Любимая моя.... Я бы выбрал несколько часов с тобой против жизни, проведённой с другой женщиной. В той твоей записке не было нужды, меня не надо было просить отыскать тебя. Я мечтал найти тебя всю свою жизнь. Не думаю, что среди живущих обнаружится мужчина, обладающий всеми достоинствами, которых ты заслуживаешь в муже... но, умоляю, позволь мне попробовать. Ты выйдешь за меня замуж?

Беатрис, потянув его голову вниз, приблизила губы к его ушам:

— Да, да, да, — прошептала она, и, безо всякой причины, просто потому, что ей так захотелось, легонько прикусила его мочку.

Не ожидавший любовного укуса Кристофер посмотрел на неё сверху вниз. Дыхание Беатрис участилось, когда она увидела в его взгляде обещание возмездия и удовольствия. Он прижался к её губам крепким поцелуем.

— Какой свадьбы тебе бы хотелось? — спросил он, и поцеловал её ещё раз прежде, чем она успела ответить.

— Такой, которая сделает тебя моим мужем. — Она коснулась его губ пальцами. — А какой хотелось бы тебе?

— Быстрой, — усмехнулся он.

Глава 19

Для Кристофера стало весьма обескураживающим фактом, что за каких-то две недели он так гармонично вписался в круг своих будущих родственников. Если  когда-то он всеми возможными способами стремился избежать общения с ними, считая Хатауэйев людьми своеобразными и эксцентричными, то сейчас настойчиво искал их компании, и почти каждый вечер проводил в Рэмси-Хаусе.

Хатауэйи всё делали от души: ссорились, смеялись, и, казалось, искренне заботились друг о друге, чем разительным образом отличались от любых других семейств, с которыми Кристофер был знаком. Натуры от природы любознательные, они интересовались любыми новыми веяниями, изобретениями и открытиями. Вне всякого сомнения, немалое влияние на интеллектуальное развитие всех членов семьи оказал в своё время их покойный отец, Эдвард.

Кристофер чувствовал, как счастливый, хотя порою суматошный уклад  этого дома дарит  ему желанный покой, которого ему так и не удалось достичь в шумном и суетном Лондоне. Как бы то ни было, но Хатауэйи с присущими им резкими чертами характера странным образом сглаживали раны, искорёжившие его душу. Они нравились Кристоферу все без исключения, но пожалуй особую симпатию он испытывал к Кэму — главе семьи или клана, как тот любил называть своих родных. Будучи надёжным, уравновешенным и терпеливым человеком, Кэм в случае необходимости готов был поддержать любого из Хатауэйев.

Лео, напротив, не был столь открыт и прост в общении. Хотя дерзкие речи выдавали в нём приятного собеседника, острые грани его юмора часто вызывали у Кристофера неприятные воспоминания о собственном недавнем прошлом, когда он не раз позволял себе отпускать  нелестные замечания в адрес других людей. Взять, к примеру, ту едкую реплику, касающуюся конюшен, которую он произнёс в разговоре о Беатрис. Кристофер и сейчас не боялся откровенных высказываний, с той лишь разницей, что теперь произносил их вполне обдуманно. Раньше же он в полной мере не осознавал разрушительную силу слова.

Два года, минувшие с тех пор, многому его научили.

Однако Беатрис заверила Кристофера, что Лео,  несмотря на его острый язык, очень преданный и заботливый брат.

— Вот увидишь, со временем он тебе понравится, — сказала она. — Хотя неудивительно, что тебе больше по душе Кэм, вы же с ним  оба лисы.

— Лисы? — переспросил Кристофер, позабавленный этим сравнением.

— Да. Я всегда определяю, на какого животного похож тот или иной человек. Лисы — ловкие охотники, не привыкшие полагаться на грубую силу. Обладая тонким, расчётливым умом, они добиваются желаемого хитростью и могут любого обвести вокруг пальца. И хотя лисы время от времени любят отправляться в путешествия, они всегда возвращаются в свой надёжный, уютный дом.

— Рискну предположить, что Лео — лев, — сухо произнёс Кристофер.

— О, да. Яркий, несдержанный, привыкший постоянно быть в центре внимания. Время от времени, словно играючи,  он будет набрасываться на тебя. Но за всеми этими острыми когтями и грозным рычанием скрывается мягкий, пушистый кот.

— А на кого похожа ты?

— На  непоседливого хорька. Когда мы бодрствуем, то очень деятельны, но нам по душе и долгие часы покоя. — Беатрис взглянула на него со смущённой улыбкой. — К тому же хорьки очень ласковы.

Кристофер всегда полагал, что ведением домашнего хозяйства будет заниматься его жена, способная проследить за малейшими нюансами и сохранить в доме полный порядок и идеальную чистоту. Вместо этого, он похоже, намеревался жениться на девушке, которая повсюду вышагивала в бриджах, а следом за ней по всем комнатам вольготно разгуливали, ходили вперевалочку, ползали или прыгали всевозможные животные.

Его очаровывало умение Беатрис разбираться в таких вещах, о которых женщины обычно имели лишь самое смутное представление. Беа с завидной сноровкой пользовалась  молотком и рубанком. Она скакала на лошади лучше всех женщин, которых он когда-либо встречал, а, возможно, и лучше многих мужчин. Беатрис обладала самобытным, пытливым складом ума, в основе которого лежали привычка наблюдать и тонкая интуиция. Но чем больше Кристофер узнавал Беатрис, тем острее чувствовал жилку беззащитности, скрытую в глубине её души. Некое чувство уязвимости, которое заставляло её так часто искать уединения. Он думал, что причиной тому стала преждевременная кончина её родителей, а особенно смерть матери. Беатрис считала, что та, угаснув вслед за отцом, попросту оставила их на произвол судьбы. Быть может, подобная отчужденность отчасти явилась результатом того, что Хатауэйи так стремительно достигли высокого положения в обществе, о котором никогда не помышляли. Ведь принадлежность к высшему обществу не ограничивалась лишь способностью следовать ряду определённых правил. Это был особый образ мышления,  осознание своего места в мире и взаимодействия с ним, который прививался отпрыскам знатных семейств с момента рождения. А потому Беатрис никогда не смогла бы приобрести лоск и утончённость, свойственную молодым леди, воспитанным в аристократических кругах.

И эта естественность нравилась ему в избраннице больше всего.

На следующий день после того, как Кристофер сделал Беатрис предложение, он вынужден был отправиться к Мерсерам, чтобы переговорить с Пруденс. Понимая, что поступил по отношению к ней несправедливо, он приготовился принести свои извинения. Однако малейший следы раскаяния бесследно исчезли, как только Кристофер увидел, что сама девушка не испытывает ни капли вины за собственную ложь.

Мягко говоря, между ними состоялась не самая приятная сцена. Кровь прилила к лицу Пруденс, когда она, словно повредившись рассудком, принялась кричать и негодовать.

— Вы не посмеете бросить меня ради этой темноволосой горгульи и её странной семейки. Над вами станет насмехаться весь Стоуни-Кросс. Одна половина из них — цыгане, а вторая — сумашедшие. Они обладают кое-какими полезными связями, но и только. Эти грязные крестьяне лишены всяких манер, и вы будете сожалеть до конца своих дней, если породнитесь с ними. Беатрис же — грубая, диковатая девица, которая вероятно произведет на свет целый выводок себе подобных.

Когда она на мгновение замолчала, чтобы перевести дух перед следующей злобной тирадой, Кристофер спокойно заметил:

— К сожалению, не все подобно Мерсерам могут похвастаться столь безупречными манерами.

Разумеется, этот выстрел тут же достиг своей цели, и Пруденс продолжила безобразно кричать, словно уличная торговка рыбой.

Однако Кристофер её не слышал, перед глазами у него возникло видение… но не привычные ужасы войны, а мирная, успокаивающая картина... Умиротворённое и сосредоточенное выражение, увиденное им минувшим днём на лице Беатрис, когда та  ухаживала за раненой птицей. Она осторожно примотала сломанное крылышко крохотного воробья к его тельцу, а затем показала Раю, как следует его накормить. Кристофер внимательно наблюдал за этими умелыми действиями, поражённый силой и нежностью, скрытыми в её хрупких руках.

Внимание Кристофера вновь вернулось к стоящей напротив девушке, извергающей поток злобных ругательств, и он невольно пожалел человека, которому однажды «посчастливится» жениться на Пруденс.

Привлеченная шумом в комнату вошла леди Мерсер и попыталась успокоить не на шутку разгневанную дочь.  Вскоре после этого Кристофер откланялся,  сожалея о каждой минуте, потраченной впустую на общение с этой девицей.

А спустя полторы недели всех в Стоуни-Кросс потрясла новость о том, что Пруденс тайно сбежала с одним из своих давних поклонников из числа местного дворянства.

Наутро после её тайного бегства в Рэмси-Хаус доставили письмо, адресованное Беатрис. На конверте значилось имя Пруденс. Покрытое чернильными пятнами и заполненное обвинениями и ужасными предсказаниями послание явно писалось в спешке и пестрело множеством орфографических ошибок. Снедаемая тревогой и измученная осознанием собственной вины Беатрис показала его Кристоферу.

Но тот, презрительно скривив губы,  разорвал листок и вернул его Беа.

— Что ж, — сказал он ей, — хоть кому-то она соизволила написать.

Беатрис попыталась изобразить укор, но невольный смешок сорвался с её губ.

— Не стоит шутить такими вещами. Я чувствую себя ужасно виноватой.

— С чего бы это? Пруденс не испытывает ни грамма раскаяния.

— Она обвиняет меня в том, что я тебя у неё украла.

— Начнём с того, что я ей никогда не принадлежал. И, кроме этого, я не сюрприз, обёрнутый в подарочную упаковку, чтобы вырывать меня друг у друга из рук.

Это сравнение вызвало у Беатрис усмешку.

— Если бы ты был подарком, — сказала она, посмотрев на него с таинственной улыбкой, — я с удовольствием бы тебя развернула.

Кристофер покачал головой, когда она наклонилась вперёд, намереваясь его поцеловать.

— Даже не начинай, иначе мы никогда не сделаем того, зачем сюда пожаловали.

Приложив дощечку к нужному месту, он выжидающе взглянул на неё:

— Лучше приступим к работе.

Беатрис привела его с собой на сеновал, чтобы он помог ей отремонтировать ящик для гнезда, который она когда-то сама и смастерила. Кристофер с удовольствием наблюдал за тем как ловко она приколотила дощечку, забив в неё аккуратный ряд гвоздей. Он и подумать не мог, что мастерство, с которым женщина обращается с рабочими инструментами, покажется ему столь очаровательным. Как не мог не наслаждаться видом её тесно обтянутых бриджами ягодиц каждый раз, когда она за чем-нибудь наклонялась.

Кристофер с трудом попытался подчинить себе собственное тело и погасить внезапно вспыхнувшее желание, что в последнее время ему приходилось делать всё чаще и чаще. Беатрис стала для него непреодолимым искушением. Всякий раз, когда он целовал её, она отвечала ему со сладкой, невинной чувственностью, которая доводила его до предела   самообладания.

До того, как отправиться на войну, у Кристофера никогда не возникало трудностей в обращении с любовницами. Физическая близость с женщиной являлась для него лишь случайным удовольствием, которым он наслаждался  без вины и сомнений. Но после столь длительного воздержания он переживал по поводу их с Беатрис первой ночи. Потому что меньше всего на свете хотел напугать её или причинить боль.

Ведь после пережитого ему вообще с огромным трудом удавалось сохранять самообладание.

Так случилось, например, однажды поздним вечером, когда один из близнецов случайно споткнулся о Лаки — кошку Беатрис. Испуганное животное пронзительно заверещало,  следом за ней закричали оба близнеца, и Кэтрин бросилась их успокаивать.

Кристофер едва не сорвался. Внезапный шум вызвал у него шок, и, вздрогнув, он опустил голову и плотно зажмурил глаза. Мучительная память мгновенно вернула его на поле битвы под  свинцовое небо, окутанное дымом сражения. Кристоферу понадобилось сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем он пришёл в себя и узнал сидящую возле него Беатрис. Она ни о чём его не расспрашивала,  но её молчаливое участие успокаивало лучше любых слов.

Чуть погодя к Кристоферу подошел Альберт, примостил голову ему на колени и  посмотрел на хозяина печальными, карими глазами.

— Он всё понимает, — мягко сказала Беатрис.

Кристофер погладил любимца по лохматой голове, и Альберт обнюхав ладонь, лизнул его запястье. Да, Альберт всё понимал. Он страдал под тем же самым пулевым дождём и орудийным огнём и собственной шкурой постиг боль и мучения, когда пуля пробила его плоть.

— Мы с тобой товарищи по несчастью, да, старина? — пробормотал  Кристофер.

Его мысли снова вернулись в настоящее, и он увидел, что Беатрис закончила работу, и, отложив молоток, отряхнула ладони.

— Вот так, — довольно сказала она. — Дом готов принять нового жильца.

Откинувшись назад и опираясь на локти, Кристофер полулежал в душистом сене. Она опустилась рядом и растянулась подле него, словно довольная кошка. Он внимательно наблюдал за нею из-под полуопущенных ресниц. Ему отчаянно хотелось заключить Беатрис в объятья, почувствовать под собой её податливое тело, насладиться ощущением её бархатистой кожи. Но он воспротивился, когда она попыталась притянуть его поближе к себе.

— Твоя семья заподозрит, что мы тут вовсе не столярничали, а занимались чем-то неприличным,  — сказал Кристофер. — Ты будешь с ног до головы в сене.

Я и так постоянно покрыта сеном.

Лукавая улыбка и озорные смешинки в синих глазах Беатрис стали его погибелью. Уступая искушению, он склонился к ней и накрыл её губы тёплым, ласкающим поцелуем. Она в ответ обвила его руками за шею. Кристофер неспешно исследовал сладость её рта, поддразнивая и возбуждая своими медленными, завораживающими движениями, пока не почувствовал, как она робко коснулась его языка. Вожделение стремительной молнией устремилось к самому паху, окатив тело новой волной нестерпимого жара.

Беатрис чувствовала себя так восхитительно в его надежных, сильных объятьях, и, повинуясь древнему, как мир, инстинкту, устремилась бёдрами ему навстречу. Кристофер не устоял перед желанием сделать выпад и прижаться к средоточию её женственности тем непроизвольным движением, которое вскружило голову им обоим. Беатрис прошептала его имя и доверчиво откинула голову ему на руку, подставляя нежное горло под прикосновения  горячих, ласковых губ. Кристофер скользил по её коже кончиком языка и, замечая малейшие отклики Беатрис на свои ласки, находил самые чувствительные местечки. Он накрыл ладонью округлую грудь и, касаясь через рубашку и нижнюю сорочку, лёгким кружением пальца принялся потирать напряжённый сосок. Тихие стоны, вырвавшиеся из её горла, сменились коротким, довольным мурлыканьем.

Она так пленительно трепетала и выгибалась под ним, что Кристофер почувствовал, как жар и острое желание обладать ею стремительно затягивают его в водоворот страсти, подчиняя себе тело и одурманивая разум. Как же просто было сорвать с неё одежду, одним рывком освободить свою измученную плоть… и, погрузившись в вожделенный жар, испытать долгожданное освобождение…

Кристофер издал сдавленный стон и перекатился на спину, но Беатрис последовала за ним, цепляясь за него в пароксизме страсти.

— Люби меня, — попросила она, с трудом переведя дыхание. — Здесь и сейчас. Пожалуйста, Кристофер…

— Нет! — Высвободившись из её объятий, он резко сел. — Только не на сеновале, куда в любой момент может войти кто угодно.

— Мне всё равно.

Беатрис прижалась щекой к его груди и горячо повторила:

— Всё равно!

— Зато мне не всё равно. Ты заслуживаешь гораздо большего, чем простое кувырканье в сене. И я тоже, после двух с лишним лет воздержания.

Глаза Беатрис расширились от изумления:

— Это правда? Ты  и впрямь так долго соблюдал целомудрие?

Кристофер в ответ одарил её взглядом, полным сарказма:

— Целомудренность помимо всего прочего подразумевает чистоту мыслей, что, уверяю тебя, ко мне не относится. Но всё это время я не знал женщины.

Беатрис немного отползла назад и принялась отряхивать соломинки, прилипшие к его спине.

— Потому что у тебя не было такой возможности?

— Были.

— Тогда почему ты ими не воспользовался?

Кристофер обернулся и взглянул на неё через плечо.

— Ты и в самом деле хочешь услышать подробности?

— Да.

— Беатрис, знаешь ли ты, что случается с дерзкими девчонками, которые осмеливаются  задавать мужчине столь интимные вопросы?

— Их соблазняют прямо на сеновале? — с надеждой спросила она.

Кристофер покачал головой.

Тогда она обняла его сзади за талию, и Кристофер ощутил, как её груди легонько прижались к его спине, и по его телу вновь пронеслась волна возбуждения.

— Расскажи мне, — шепнула она, и от её легкого, тёплого дыхания, коснувшегося волос,  затылок пронзили тоненькие иголочки удовольствия.

— В лагере было несколько проституток, — начал Кристофер, — которые оказывали солдатам  определённого рода услуги. Но они выглядели крайне непривлекательно, и бог знает,  сколькими заразными  болезнями могли наградить весь полк.

— Бедняжки, — искренне посочувствовала Беатрис.

— Кто именно — проститутки или солдаты?

— И те и другие.

Кристофер с удивлением подумал, каким непостижимым образом она может реагировать на этот рассказ с состраданием, а не с отвращением? Взяв руку Беатрис, он лёгким поцелуем коснулся её пальчиков.

— Я получил пару недвусмысленных предложений от офицерских жён, которые   путешествовали вместе с армейской бригадой. Но мне не показалась удачной идея спать с чужой женой. Особенно в условиях, когда мне, быть может, в скором времени предстояло плечом к плечу сражаться в одном строю с её мужем. Затем, уже находясь на излечении в госпитале, я встретил  несколько медсестёр, готовых поддаться велению страсти…  Разумеется, я говорю о профессиональных медсёстрах, а не о сёстрах милосердия… но после длительных осад и рытья могил… а затем и после ранения… Я определенно не чувствовал себя в настроении  предаваться любовным утехам. Поэтому я решил с этим обождать,  — он слегка поморщился и добавил. — И  по-прежнему жду.

Беатрис поцеловала  Кристофера в затылок, а затем потерлась носом о его шею, и эта невинная ласка вознесла его на новую ступень возбуждения.

— Бедный мой мальчик, я позабочусь о тебе, — пробормотала она. — Не переживай, я очень деликатно прерву твое затянувшееся воздержание.

Эта волнующая кровь смесь желания и веселья стала в новинку для Кристофера. Он  повернулся к Беатрис, подхватил её и усадил к себе на колени.

— О, я не сомневаюсь, ты позаботишься обо мне наилучшим образом, — заверил он Беатрис и накрыл её губы жарким поцелуем.

Позднее в этот же день Кристофер отправился вместе с Лео осмотреть лесопилку, расположенную в угодьях лорда Рэмси. Хотя заготовка древесины в  имении Хататуэйев по объёму была не сопоставима с той, которая производилась во владениях Ривертона, общая организация работ поражала своей сложностью и продуманностью малейших деталей. По словам Лео, его отсутствующий шурин, Меррипен, великолепно разбирался в лесном хозяйстве и обладал познаниями, необходимыми для определения наилучших пород древесины. Он принимал решения, как и когда следует вести вырубку смешанных лесов и высаживать новые деревья для сохранения лесного массива.

Непосредственно на самой лесопилке было введено несколько технологических новшеств, разработанных Гарри Ратледжем, мужем Поппи. После того, как Кристофер понаблюдал за тем, как действует система роликов и движущихся досок, позволяющая  быстро и безопасно перемещать древесину, он вместе с Лео направился к дому.

Их разговор коснулся рынка древесины и цен, установленных торговцами.

— Что касается, сбыта, — сказал Лео,  — то Кэм уже давно тщательным образом изучил цены на аукционах и у частных покупателей. У него самая лучшая финансовая хватка из всех, кого вам когда-либо удастся повстречать.

— Удивительно, как ловко вы с шуринами разделили сферы деятельности сообразно способностям и интересам каждого.

— И, надо сказать, это отлично сработало. Меррипен — человек земли, Кэм дружит с числами, мне же… остаётся просто не вмешиваться в отлаженный ими процесс.

Однако Кристофера вовсе не обмануло такое легкомысленное заявление.

— Что-то не верится. На мой взгляд, для этого вы слишком много знаете о данном предприятии. Судя по всему, вы отдали этому делу очень много времени и сил.

— Да. Но я всё ещё продолжаю надеяться, что если и впредь буду симулировать невежество, родные перестанут просить меня о помощи.

Кристофер улыбнулся и сосредоточил взгляд на тропинке, по которой они шагали. В лучах послеполуденного солнца фигуры мужчин отбрасывали позади них причудливые, длинные тени.

— В отличие от вас, мне вовсе не нужно изображать невежество, — сказал он, снова став серьёзным. — Я почти ничего не знаю о древесине в отличие от брата, который готовился к управлению поместьем всю свою жизнь. Мог ли кто-нибудь тогда сказать мне, и смел ли я сам даже подумать о том, что однажды мне придётся занять его место?

Кристофер внезапно замолчал, сожалея о своём последнем высказывании. Горькие слова прозвучали так, словно он надеялся на сочувствие.

Однако Лео ответил в дружественной и сухой манере.

— Мне знакомо это чувство. Но не сомневайтесь, Меррипен поможет вам во всём разобраться. Он — неисчерпаемый кладезь всяческих знаний, и ничто не доставляет ему такого удовольствия, как возможность поучать других людей. Две недели в его обществе, и вы станете чертовски подкованным специалистом в области древесины. Беатрис уже сообщила вам, что Меррипен и Уин планируют вернуться из Ирландии накануне вашей свадьбы?

Кристофер покачал головой. Их с Беа бракосочетание должно было состояться через месяц в деревенской церкви.

— Я рад за Беатрис. Она мечтала, чтобы на торжестве присутствовали все члены семьи. — Кристофер усмехнулся. — Остаётся лишь надеяться, что нам не придётся наблюдать процессию её животных, шествующих по церковному проходу следом за ней.

— Вам ещё повезло, что мы вовремя избавились от слона, — рассмеялся Лео. — Иначе Беатрис с лёгкостью превратила бы его в подружку невесты.

— От слона? — повернулся к нему потрясённый Кристофер.  — Она держала у себя слона?

— Совсем недолго. Беа быстро нашла для него новый дом.

— Нет, — возразил Кристофер, недоверчиво качая головой. — Зная Беатрис, я склонен верить многому. Но слон — это уже чересчур.

— Говорю вам, у неё был слон, — настаивал Лео. — Господь не даст мне соврать.

Кристофер по-прежнему не мог в это поверить.

— Предполагаю, что в один прекрасный день она обнаружила его у себя на пороге и на свою беду угостила  чем-то вкусным?

— Расспросите Беатрис, и она расскажет вам…

Лео внезапно замолчал, когда заметил в загоне, к которому они приблизились, какое-то беспокойство. Воздух прорезало сердитое конское ржание. Гнедой чистокровный жеребец яростно взбрыкивал и пытался сбросить своего наездника.

— Чёрт возьми, — сердито пробормотал Лео, ускорив шаг, — говорил же я им не покупать этого вздорного жеребца — его норов окончательно загублен жестоким обращением, и даже Беатрис не по силам его исправить.

— Так это Беатрис? — спросил Кристофер, ощутив, как острая тревога пронзила его сердце.

— Либо Беа, либо Роан — только они настолько безрассудны, чтобы попытаться подчинить себе столь непокорное животное.

Кристофер бросился бежать. Это не Беатрис, убеждал он себя. Такого попросту не может быть. Она же обещала ему, что не станет впредь подвергать опасности собственную жизнь. Но когда он приблизился к загону, то увидел, как с головы наездника слетела шляпа, и по его спине рассыпались густые, тёмные пряди. В тот же самый миг жеребец взбрыкнул с удвоенной силой. Беатрис держалась за шею норовистого животного с удивительной непринуждённостью и, пытаясь его успокоить, что-то ласково нашёптывала тому на ухо. Казалась, жеребец внял её уговорам и немного успокоился. Но уже через долю секунды он вновь взвился на дыбы, всем своим огромным весом, чудом удерживаясь на двух тонких задних ногах.

А ещё через мгновение конь потерял равновесие и начал опрокидываться.

Время словно остановилось, единственное, что видел сейчас Кристофер — это огромная, сокрушительная масса, которая падала на землю, угрожая смять под собой  маленькую, хрупкую фигурку Беатрис.

Как это часто случалось в сражении, сознание Кристофера отключилось, и на волю вырвались чистые инстинкты, когда действия по своей стремительности опережают мысли. Он ничего не слышал, ничего не чувствовал, лишь ощутил, как от хриплого крика вибрирует горло. Одним махом перескочив изгородь, Кристофер бросился в загон.

Так же, как и он, Беатрис действовала инстинктивно. Как только жеребец начал падать,  девушка освободила ноги из стремян, выждала до последнего момента, а затем  оттолкнулась и выпрыгнула из седла. Беатрис с силой ударилась о землю, и успела перекатиться дважды, трижды, прежде чем тело коня грузно рухнуло всего лишь в нескольких дюймах возле неё.

Оглушённая, Беатрис неподвижно лежала на земле, в то время как жеребец, силясь подняться,  с бешеным храпом неистово бил копытами землю около её головы. Кристофер подхватил её и вынес из загона, после чего Лео смог подобраться к разъярённой бестии и ухватить коня под узды.

Кристофер осторожно опустил Беатрис на землю и принялся осматривать её тело, пытаясь обнаружить возможные раны и повреждения. Очень аккуратно он ощупал её руки, ноги, а затем голову. Беатрис сделала судорожный вдох, и  дыхание с хрипом вырвалось из её легких.

Очнувшись от короткого беспамятства, она несколько раз моргнула и непонимающе уставилась на Кристофера.

— Что случилось?

— Лошадь взвилась на дыбы и упала, — проскрежетал Кристофер. — Назови мне свое имя.

— Зачем?

— Твоё имя, — упорствовал он.

— Беатрис Элоиза Хатауэй. — Она посмотрела на него широко распахнутыми синими глазами. — Теперь, когда мы разобрались, кто я… сэр, могу я узнать, как зовут вас?

Глава 20

Увидев, как вытянулось лицо Кристофера, Беатрис захихикала, забавно сморщив носик.

— Это всего лишь шутка, честное слово. Я помню, кто ты такой. Со мной всё в полном порядке.

Она выглянула из-за плеча Кристофера и заметила, как Лео резко провёл ребром ладони по горлу и предостерегающе покачал головой.

Слишком поздно она поняла, что выбрала не самый подходящий момент для шуток. То, что Хатауэйи восприняли бы как отличный повод посмеяться, совершенно точно довело Кристофера до бешенства.

Он уставился на неё пристальным взглядом, полным неверия и гнева. И лишь тогда Беатрис поняла, что его сотрясает дрожь ужаса, который он испытал, увидев, как она упала на землю.

Определённо, не лучшее время для юмора.

— Мне очень жаль… — раскаянно начала она.

— Я просил тебя больше не объезжать эту лошадь, — рассерженно рявкнул Кристофер, — и ты обещала мне этого не делать.

Беатрис ощутила немедленную потребность защититься от его недовольства. Привыкшая поступать так, как ей заблагорассудится, она уже не раз падала с лошади и была уверена, что этот случай точно не станет последним.

— Ты не упоминал ни о чем конкретном, — рассудительно произнесла Беатрис, –  лишь попросил меня не подвергать себя излишней опасности. И, по-моему, я не совершила ничего опрометчивого.

Но эти слова вместо того, чтобы успокоить Кристофера, казалось, привели его в ещё бόльшую ярость.

— В свете того факта, что минуту назад тебя едва в лепёшку не расплющило, осмелюсь заметить — ты ошибаешься.

Но Беатрис преисполнилась решимости во что бы то ни стало выиграть спор.

— Что ж, в любом случае это не имеет значения, поскольку обещание, которое я тебе дала, касалось лишь нашей семейной жизни. А мы пока ещё не женаты.

Лео прикрыл глаза ладонью, сокрушённо покачал головой и предпочёл убраться с глаз долой.

Кристофер метнул в неё испепеляющий взгляд, открыл было рот, чтобы заговорить, но затем снова его закрыл. Без единого слова он поднялся и быстрым, решительным шагом направился в конюшню.

Беатрис приподнялась и посмотрела ему вслед озадаченно и раздражённо одновременно.

— Он уезжает…

— Что весьма разумно с его стороны.

Лео подошел  к Беатрис и протянул руку, чтобы помочь ей встать.

— Но как он может уехать прямо посреди ссоры? — потребовала ответа Беатрис, отряхивая бриджи от пыли. — Нельзя же просто так взять и умчаться, когда между нами ещё не всё улажено.

— Милая, если он останется, — произнёс Лео, — готов побиться об заклад, мне придётся силой отрывать его руки от твоей шеи.

Они на минуту замолчали, увидев, как Кристофер выехал из конюшни, сидя в седле с прямой, словно стальной клинок, спиной, и пустил лошадь быстрым, изящным галопом.

Беатрис тяжело вздохнула.

— Я пыталась выиграть спор вместо того, чтобы подумать о его чувствах, — призналась она. — Должно быть, он испугался, когда увидел, что жеребец чуть было не подмял меня под себя.

— Должно быть? — изумлённо переспросил Лео. — Да парень выглядел так, словно увидел саму смерть. Полагаю, произошедшее вызвало у него очередной приступ, или как вы называете это  его состояние?

— Я должна немедленно отправиться к нему.

— Только не в таком виде.

— Во имя всего святого, Лео, всего лишь один раз…

— Никаких исключений, милая. Мне ли не знать своих сестёр. Вам только палец протяни, и вы отхватите всю руку. — Он потянулся и откинул с её лица спутанные пряди. — И, кроме того... тебе не следует отправляться к нему без компаньонки.

— Не нужна мне никакая компаньонка. Это вовсе не светский визит.

— Вот именно для таких посещений, Беатрис, и нужны компаньонки.

— Отлично.  Осмелюсь только заметить, что в нашей семье женщина, некогда бывшая моей компаньонкой, вероятно, нуждалась в подобных услугах больше, чем я.

Лео открыл было рот, чтобы возразить ей, но обескуражено закрыл его.

Удивительно редкий случай, когда её брату отказало его знаменитое остроумие.

Подавив усмешку, Беатрис зашагала к дому.

Кристофер простил её прежде, чем достиг Фелан-Хауса. Он прекрасно знал, что Беатрис привыкла к почти неограниченной свободе и желала быть обузданной не больше, чем тот дьявольский конь, которого она объезжала. Беа требовалось время, чтобы привыкнуть к необходимым ограничениям. Всё это Кристофер отлично понимал.

Но мыслить ясно ему мешал жуткий страх, до сих пор державший его в напряжении. Беатрис значила для него слишком много — в ней заключалась вся его жизнь. И потому мысль о том, что она могла пострадать, была невыносима. Потрясение, которое он испытал,  увидев, как Беатрис упала на землю, едва не убило его. Вспыхнувшая глубоко внутри ослепляющая смесь ужаса и ярости погрузила Кристофера в хаос. Нет, не в хаос, а в нечто гораздо худшее. В непроглядный мрак. Серый, густой туман окружил его со всех сторон, погасив все чувства и звуки. Он чувствовал себя так, будто в этот момент душа покинула его тело.

Подобное состояние нечувствительности время от времени случалось с ним на войне и после — в госпитале. От этой напасти не существовало никакого лекарства, и ему оставалось лишь терпеливо пережидать её.

Сказав домоправительнице, чтобы его не беспокоили, Кристофер уединился  в затемнённом тихом убежище библиотеки. Он нашел в буфете бутылку «Арманьяка», и щедро плеснул в бокал янтарного бренди.

Крепкий, терпкий напиток обжёг горло. Именно то, что ему сейчас необходимо. В надежде растопить ледяной холод, сковавший душу, Кристофер откинул голову назад и одним глотком осушил бокал.

Услышав за дверью царапающие звуки, он подошёл к порогу, чтобы впустить в комнату пса. Радостно виляя хвостом и довольно фыркая, Альберт переступил порог библиотеки.

— Бесполезная дворняга, — пробормотал Кристофер, склоняясь к своему любимцу. — Ты пахнешь хуже, чем залитый помоями пол в тавернах Ист-Энда.

В ожидании ласки, пёс требовательно ткнулся лбом в руку хозяина. Кристофер опустился на корточки и заботливо погладил его.

— О чём бы ты рассказал, если бы мог говорить? — задумчиво произнёс Кристофер. — Хотя полагаю, даже к лучшему, что ты лишён этой способности. Ведь люди именно для того и  заводят собак: никаких пустых разговоров, лишь преданные, восхищённые взгляды и бесконечная одышка.

И тут с порога раздался тихий голос, заставивший Кристофера вздрогнуть от неожиданности.

— Надеюсь, ты не этого будешь ожидать…

Подчиняясь мгновенному инстинкту, он стремительно развернулся и сжал руку вокруг мягкого горла.

— … от своей жены, — сдавленно завершила Беатрис.

Кристофер замер. Пытаясь совладать с охватившим его безумием, он с трудом моргнул и сделал прерывистый вдох.

Боже милостивый, что он творит?

Одной рукой, крепко стиснув хрупкое горло, он припечатал Беатрис к дверному косяку, а второй рукой замахнулся, сжав её в смертоносный кулак. Он был на волосок от того, чтобы нанести удар, способный смять тонкие кости дорогого  ему лица.

Кристофера испугало, сколько усилий потребовалось приложить, чтобы разжать кулак и опустить руку. Беатрис сглотнула, и он ощутил под ладонью, которой продолжал её удерживать, частый пульс и слабое движение нежного горла.

Глядя в её яркие голубые глаза он почувствовал, как бушующая в душе ярость сменяется потоком горького отчаянья.

С глухим проклятьем Кристофер отдёрнул руку и отошёл от Беатрис, чтобы вновь наполнить бокал.

— Миссис Клокер передала мне, что ты просил тебя не беспокоить, — сказала Беатрис, — и, конечно, первое, что я сделала — это нарушила твоё уединение.

— Не подкрадывайся ко мне, — отрывисто произнёс Кристофер. — Никогда.

— Больше такого не повторится. Уж мне-то следовало бы помнить об этом лучше, чем другим.

Кристофер сделал глоток обжигающего бренди.

— О чём ты?

— Ухаживая за дикими животными, я заметила, что они не любят, когда кто-либо приближается к ним сзади.

Кристофер метнул на неё мрачный взгляд.

— Какая удача, что у тебя есть опыт общения с ранеными животными, в браке со мной он тебе непременно пригодится.

— Я вовсе не это имела в виду… ладно, я всего лишь хотела сказать, что мне стоит помнить о твоих расшатанных нервах и вести себя более внимательно.

— Нет у меня никаких проблем с нервами, — рявкнул он.

— Прости, назовём это как-нибудь по-другому.

Её голос звучал так успокаивающе и мягко, что Кристофер нисколько не удивился бы, если бы у её ног стали собираться кобры, тигры, росомахи, барсуки и прочая живность. Не сумев устоять перед убаюкивающей нежностью её слов, они бы мирно уснули, свернувшись в живой клубок.

Кристофер выругался сквозь зубы, и в комнате повисла звенящая тишина.

Вытащив из кармана платья нечто похожее на булочку, Беатрис протянула её Альберту, который тут же подбежал к ней и нетерпеливо схватил угощение. Поманив пса к двери, Беа жестами приказала ему покинуть комнату.

— Поспеши на кухню, — ласково сказала она. — Миссис Клокер собиралась тебя покормить.

Услышав эти слова, Альберт торопливо умчался.

Закрыв дверь, Беатрис заперла замок и подошла к Кристоферу. Она выглядела  необычайно мило и женственно в шёлковом платье лавандового цвета и с забранными в аккуратную причёску волосами. Сейчас в ней невозможно было угадать ту дерзкую девчонку в бриджах, которую совсем недавно он оставил сидящей на земле перед конюшней.

— Я мог убить тебя, — разгневанно произнёс он.

— Но ты этого не сделал.

— И мог причинить тебе боль.

— Этого тоже не произошло.

— Ради бога, Беатрис...

Стиснув в руке бокал, Кристофер прошёл через всю комнату и тяжело опустился в стоящее перед камином кресло.

Шёлковые юбки лавандового цвета тихо зашелестели, когда Беатрис последовала за ним.

— На самом деле я — не Беатрис, а её куда более благовоспитанная сестра-близнец. Беа сказала, что с этого момента именно я должна находиться рядом с тобой. — Она  бросила быстрый взгляд на бокал «Арманьяка», зажатый в его руке. — Ты обещал мне отказаться от алкоголя.

— Мы пока ещё не женаты. — Кристофер понимал, что ему должно быть стыдно за свои слова,   прозвучавшие, словно глумящееся эхо тех, которые чуть ранее произнесла сама Беатрис, но не смог побороть это искушение.

Беатрис однако даже не вздрогнула.

— Я очень сожалею о том, что произошло. Мне не стоило шутить, когда ты так обо мне волновался. Порой я чересчур беспечна и нередко переоцениваю свои возможности.  — Беатрис опустилась на пол подле него и положила руки ему на колени. Она внимательно  смотрела на Кристофера своими синими, серьёзными глазами, мерцающими, словно звёзды, из-под пушистых, тёмных ресниц. — Мне не следовало разговаривать с тобой в подобном тоне. В нашей семье многие ситуации — лишь повод для очередной острой перепалки. Мы привыкли всё переводить в шутку и при этом частенько забываем, что другие люди могут воспринимать  некоторые вещи слишком близко к сердцу.

Беатрис легонько водила кончиком пальца по его бедру, словно рисуя небольшой замысловатый узор.

— Но я обладаю рядом качеств, способных искупить мои недостатки, — лукаво сказала она. — Например, меня совсем не раздражает собачья шерсть. А ещё я могу поднимать пальцами ног небольшие предметы. На мой взгляд, весьма необычный и полезный талант.

Нечувствительность Кристофера таяла, будто лёд под весенними лучами солнца, и «Арманьяк» не имел к этому никакого отношения. Заслуга целиком и полностью принадлежала Беатрис.

Господи, как же он её обожал!

Но чем больше оттаивало сердце Кристофера, тем сильнее он начинал испытывать возбуждающий подъём чувств. Желание накрыло его мощной волной, угрожая смести тонкую стену самообладания. Сильное, почти нестерпимое желание.

Кристофер поставил бокал с недопитым бренди на пол, развёл колени и привлёк Беатрис к себе. Он наклонился вперёд и коснулся губами лба любимой, ощутив при этом дразнящий аромат её кожи. Кристофер откинулся назад и принялся рассматривать Беатрис. Она выглядела такой невинной и бесхитростной, словно ангел, сошедший на землю. Но этот её вид был обманчив, она только казалась тихоней, которая и воды не замутит. Моя маленькая плутовка, подумал он с нежной усмешкой. Кристофер погладил тонкую руку, лежащую у него на бедре. Глубоко вздохнув, он осторожно приподнял её ладонь.

— Итак, твоё второе имя — Элоиза, — сказал он.

— Да, в честь французской монахини, жившей во времена Средневековья. Мой отец обожал читать её письма. Должна признаться, я тоже… Элоиза снискала известность любовными  письмами, которыми обменивалась со своим мужем и возлюбленным Абеляром[30]. — Личико Беатрис прояснилось. — Выходит, в этом я очень похожа на свою тёзку?

— Учитывая, что родственники Элоизы в конечном итоге оскопили беднягу Абеляра, я предпочел бы воздержаться от подобных сравнений.

Беатрис улыбнулась:

— Тебе не о чем волноваться.

Когда она вновь взглянула на него, улыбка исчезла из её глаз:

— Так ты прощаешь меня?

— Чтобы ты вновь стала подвергать себя опасности? Никогда. Ты для меня — слишком дорогое сокровище. — Кристофер приподнял руку Беатрис и поцеловал её. — Ты так красива в этом платье, и общение с  тобой доставляет мне самую большую радость на свете, но я вынужден проводить тебя домой.

Однако Беатрис даже не шелохнулась:

— Только когда между нами всё уладится.

— Всё уже в порядке.

— Нет, нас словно разделяет невидимая стена. Я чувствую её.

Кристофер покачал головой.

— Я всего лишь…  впал в некое оцепенение. — Он взял её за локти. — Позволь, я помогу тебя подняться.

Но Беатрис воспротивилась.

— Не сейчас. Ты по-прежнему слишком далеко от меня.

— Я здесь, рядом с тобой.

Не существовало слов, способных выразить дьявольскую суть того, что с ним происходило в минуты оцепенения. Кристофер не знал, почему он впадает в это состояние и что помогает ему выйти из него. Он понимал лишь, что если подождать достаточно долго, странное ощущение исчезнет само по себе. Во всяком случае, так происходило с ним прежде. Хотя, возможно, однажды эта пустота затянет его во мрак и никогда уже не отпустит. Господи Иисусе!

Не отводя взгляда, Беатрис слегка сжала его бёдра. Вместо того чтобы встать, она  потянулась ему навстречу и мягко накрыла ртом его губы.

Кристофер ощутил внезапный толчок сердца, будто оно замерло на мгновение, прежде чем вновь неистово забилось в груди. Тёплые, нежные губы Беатрис поддразнивали его, искушали, сулили райское наслаждение. Кристофер почувствовал, как опасно-стремительной волной, сметающей все доводы рассудка,  его захлестнула обжигающая страсть. Беатрис приникла к нему всем телом: её груди крепко прижимались к его торсу,  а пышные юбки сбились между его бёдер. На одно божественное мгновение он позволил себе уступить любовному пылу и вернул ей горячий поцелуй, глубоко и страстно проникнув языком ей в рот, именно так, как мечтал войти в её вожделённое тело. Беатрис тут же ответила ему — покорная, податливая, такая желанная. Её мгновенный отклик сводил Кристофера с ума, и она знала об этом.

Он жаждал овладеть ею, ощутить её вкус, всеми возможными способами воплотить свои чувственные желания и порывы. Но Беатрис была ещё так невинна для исполнения любой из тех фантазий, которые лишали его рассудка. С видимой неохотой Кристофер оторвал свои губы от её сладкого рта и отстранил Беатрис, удерживая на расстоянии вытянутых рук.

В её широко распахнутых глазах застыл вопрос.

Словно сжалившись над ним, она внезапно выпрямилась и отступила.

А затем принялась расстёгивать пуговички на своём корсаже.

— Что ты делаешь? — хрипло спросил Кристофер.

— Не волнуйся, дверь заперта.

— Дело не в этом… Беатрис…

К тому времени, как ему удалось подняться на ноги, она уже распахнула лиф платья. Пульс оглушительным, барабанным боем грохотал у него в ушах.

— Беатрис, я не расположен к невинным забавам.

Она одарила его бесхитростным взглядом.

— Я тоже.

— Тебе небезопасно сейчас со мной оставаться.

Кристофер взялся за полы её лифа и стянул их вместе. Пока он подрагивающими пальцами безуспешно пытался застегнуть пуговицы, Беатрис потянула платье вниз. Сильный рывок, плавный изгиб стройного тела — и юбка мягкой волной опустилась на пол.

— Похоже, раздеваюсь я гораздо проворней,  чем ты меня одеваешь, — сообщила она потрясённому Кристоферу.

Он сжал зубы, когда увидел, как платье соскользнуло с её бедер.

— Проклятье, я не могу этого сделать. Только не сейчас.

Тело его покрыла испарина, все члены отяжелели, а голос дрожал от усилий, прилагаемых Кристофером в попытке сдержать охватившее его возбуждение.

— Я не смогу долго сдерживаться.

Сомневаясь, что сможет обуздать эмоции, Кристофер боялся причинить Беатрис боль. В первую брачную ночь он намеревался вести себя с ней со всей возможной сдержанностью и осторожностью. Для этого Кристофер собирался сам довести себя до разрядки, чтобы хоть немного утолить жажду, которая почти лишала его рассудка…  Сейчас же он способен был лишь наброситься на неё с жадностью изголодавшегося зверя.

— Я понимаю.

Беатрис  вытащила из волос гребешки и бросила их в кучу лавандового шёлка, лежащего у неё под ногами. Затем она встряхнула блестящими, соболиными прядями и подарила ему пылкий взгляд, от которого на его теле приподнялся каждый волосок.

— Знаю, ты думаешь, я не ведаю, что творю. Но я прекрасно понимаю, куда это нас заведёт, и хочу этого так же отчаянно, как и ты.

Медленно она расстегнула корсет и опустила его на пол

Боже всемогущий! Как же давно для него не раздевалась женщина. Не в силах пошевелиться или произнести хоть слово Кристофер замер на месте, безмолвно пожирая её глазами — напряжённый, возбуждённый, жаждущий.

Беатрис заметила его горящий, жадный взгляд и, двигаясь ещё медленнее и грациознее, стащила через голову нижнюю сорочку. Её высокие, красивой формы груди с заострившимися розовыми сосками слегка качнулись, когда она нагнулась, чтобы снять панталоны.

Беатрис выпрямилась и предстала перед Кристофером, поразив его красотой своего обнажённого тела.

Несмотря на видимую смелость, она была взволнована, и тело её — от макушки до пальчиков ног — покрывал неровный, застенчивый румянец. И всё же она смотрела на Кристофера не отводя глаз, следя за его реакцией на каждое своё движение.

С гибким, тонким станом и стройными ножками, облачёнными в бледно-розовые чулки, подхваченные белоснежными подвязками, она являла собой самый прелестный образ из всех когда-либо виденных им. И образ этот поразил его до глубины души. Блестящие, словно соболиные пряди волос окутывали её тело, спускаясь до самой талии.  Небольшой, тёмный треугольник между бедер чувственным контрастом выделялся на фоне тонкой, будто фарфоровой кожи.

Кристофер чувствовал себя опустошённым и в то же время всесильным, полным желания, которое, словно жидкий огонь, бежало по венам. Единственное, чего он жаждал — это проникнуть в её тело, наполнить  его собой…  Он чувствовал, что умрёт, если не овладеет ею прямо сейчас. Беатрис намеренно довела его до предела самообладания, но Кристофер не понимал, почему её это не испугало. Грубый, животный звук вырвался из его горла.  Не осознавая своих движений, он в один шаг пересёк разделявшее их пространство и сгрёб Беатрис в объятья. Его пальцы торопливо заскользили по её спине, и через мгновение тёплые, сильные ладони накрыли упругие ягодицы. Кристофер притянул её к себе, крепко прижал к своему напряжённому телу и набросился на её рот, смяв нежные губы жарким поцелуем.

Она покорно сдалась на милость его страсти, охотно и радостно предлагая ему своё тело, губы, всё, что он только пожелает. Как только Кристофер завладел её губами, он слега отстранился, втиснул руку между их слившимися телами и устремился пальцами к нежным складочкам потаённой плоти.

Коснувшись бархатистого лона, он принялся ласково поглаживать его, пока не почувствовал, какой влажной и горячей она стала, а затем проник двумя пальцами в податливый, манящий жар её тела. Беатрис задохнулась от потрясения и приподнялась на носочки. Кристофер не прерывал поцелуя и по-прежнему крепко прижимал её к себе, словно нанизав на свои пальцы.

— Позволь мне почувствовать тебя, — выдохнула Беатрис и принялась лихорадочно скользить руками по его телу, помогая ему избавиться от одежды. — Да… Пожалуйста…

Кристофер так торопился снять рубашку и жилет, что просто сорвал их, не обращая внимания на треск ткани и разлетевшиеся по комнате оторванные пуговицы. Обнажившись до пояса, он тут же обхватил Беатрис руками. Её нежные груди прижались к его крепкому торсу, покрытому жёсткими волосками, и оба они застонали, растворяясь друг в друге, наслаждаясь столь близким контактом.

Беа почти повисла у него на руках, когда, шатаясь, они дошли до дивана, и Кристофер опустил её на мягкую поверхность. С разметавшимися волосами, свесив одну ногу на пол, Беатрис раскинулась на подушках, явив собой потрясающе чувственную картину.  Кристофер очутился подле неё, прежде чем она успела свести ноги.

Он медленно провел по ним  руками и понял, что чулки сделаны из тончайшего шёлка. Никогда прежде ему не доводилось видеть чулок столь необычного оттенка, обычно они были белыми или чёрными. Кристофер влюбился в них. Он вновь погладил Беатрис по ногам, затем склонился ближе и сквозь шёлк поцеловал её колени. Убеждая себя не спешить,  развязал подвязки и лизнул красные отметины, оставшиеся на нежной коже. Беатрис ничего не говорила, она лишь безмолвно дрожала. Когда губы Кристофера скользнули по внутренней поверхности её бедра, она беспомощно выгнулась. И это непроизвольное, лёгкое движение её бёдер ещё сильнее распалило его, довело до безумия.

Кристофер один за другим скатал её чулочки и снял их с изящных ступней.  Доведённый до исступления, он окинул Беатрис жадным взглядом: её лицо дышало негой, глаза были полузакрыты от страсти, а тёмные волосы шёлковым водопадом струились по плечам. Он развёл её бедра и, вдохнув чувственный аромат женского тела, провёл языком по треугольнику мягких волос.

— Кристофер, — протестующее выдохнула Беатрис и попыталась оттолкнуть его голову.

Она выглядела потрясённой, густой румянец покрыл её щеки, как только она поняла, что он собирается с ней сделать.

— Ты это начала, — глухо произнёс он. — И теперь я доведу это до конца.

Не дав Беатрис ни малейшей возможности опомниться, Кристофер снова склонился над ней. Беспрестанно целуя, он приник к средоточию её женственности и развёл языком нежные складочки потаённой плоти. Беа застонала и подалась ему навстречу, согнув ноги в коленях и выгнув спину, словно хотела прижаться к нему всем телом. Он подхватил её, притянул к себе и завладел тем, чего так сильно желал.

Весь мир сузился до нежной, дрожащей плоти под его языком, до вкуса женщины, его женщины, её сокровенного эликсира, пьянящего сильнее самого изысканного вина, опиума или экзотических специй. Беатрис тихонько постанывала от каждого дразнящего движения. Её отклик волшебным образом превращался в наслаждение Кристофера: каждый тихий стон, срывающийся с губ Беа, отзывался сладостной, тянущей  болью у него в паху, а её лихорадочная дрожь опаляла его тело огненными стрелами. Он сосредоточил свои ласки на самой чувствительной точке и, словно околдованный влажным шёлком, принялся неспешно обводить её языком. Затем ласки Кристофера стали сильнее и настойчивее,  они безжалостно возносили Беатрис на вершину блаженства, пока она не замерла, дрожа от напряжения, сменившегося волной острого наслаждения. Кристофер знал, что в этот момент для неё не существовало ничего, кроме удовольствия, которое он ей дарил. И он заставил её насытиться им сполна, пока прерывистое дыхание Беатрис не переросло в короткие, повторяющиеся крики. Экстаз, испытанный ею,  стал самым сильным и глубоким из всех, которые он когда-либо доставлял. Он вкусил его, услышал, почувствовал…

Как только её оставила последняя судорога, Кристофер накрыл Беатрис своим телом, устремившись губами к нежной  груди. Беатрис обхватила его руками за шею. Её пресыщенное тело готово было принять его, и она легко развела ноги, помогая Кристоферу устроился между ними.  В своём стремлении как можно быстрее освободиться от брюк он судорожными движениями разорвал застежку, так и не сумев её расстегнуть.

У него не осталось и капли выдержки, лишь острое, безумное желание обладать, от которого болело всё тело. Не в силах вымолвить ни слова, он лишён был возможности попросить её:  «Пожалуйста, не останавливай меня. Я не смогу. Ты так отчаянно нужна мне, я умру, если не овладею тобой здесь и сейчас». Больше не оставалось ни малейших сил к сопротивлению.  Кристофер взглянул на Беатрис и  хрипло произнёс её имя, вложив в него и невысказанную просьбу, и вопрос.

Беатрис издала тихий стон и ласково провела ладонями по его спине.

— Не останавливайся, — прошептала она. — Я хочу тебя, я люблю тебя…

И когда он настойчиво попытался войти в её тело, она выгнулась ему навстречу и притянула его ещё ближе к себе.

Никогда прежде Кристофер не овладевал девственницей, но всегда предполагал, что проникновение будет быстрым и лёгким. Однако Беатрис была напряжена и инстинктивно сжималась, стремясь воспротивиться его вторжению. Она крепко вцепилась в него и задохнулась от потрясения, когда Кристофер преодолел тонкую преграду её невинности. Он медленно двигался, дрожа от неимоверных усилий быть нежным и осторожным, когда все инстинкты призывали его, не сдерживаясь, погрузиться в желанный, влажный жар. В конечном итоге её мышцы словно поняли тщетность попыток закрыться от его натиска, и Беатрис расслабилась. Она лежала, откинув голову ему на руку и уткнувшись лицом в твёрдый, стальной от напряжения бицепс. Со стоном облегчения Кристофер принялся двигаться, не ведая ничего, кроме долгожданного, ослепительного удовольствия быть в ней, наслаждаться её теплом и лаской. Он чувствовал приближение экстаза, абсолютного и неотвратимого, как сама смерть.

Кристофер не в силах был сдержаться и продлить наслаждение. Пик удовольствия, точно стальной кулак, стремительно настиг его, лишив дыхания. Судорожно содрогаясь, он обессиленно упал, опустошённый мощью страстной разрядки. Казалось, она длилась бесконечно, и Кристофер обхватил Беатрис руками, словно пытаясь защитить её и отгородить от всех бед,  как будто это не он всего лишь несколько секунд назад вонзался в неё с голодной ненасытностью.

Отголоски острых, сладостных ощущений всё ещё сотрясали тело Беатрис с головы до ног. Стремясь успокоить и утешить её, Кристофер ещё крепче прижал любимую к себе и притянул её голову к своей груди. Его глаза затуманила горячая влага, и он вытер их о бархатную подушку.

Ему понадобилось какое-то время, чтобы осознать, что это не Беатрис, а его самого сотрясает крупная дрожь.

Глава 21

Минуты текли в умиротворённом молчании. Беатрис тихо покоилась в объятиях Кристофера, ни чуточки не возражая, что он держит её слишком крепко. Мало-помалу она уже научилась раскладывать свои чувства на отдельные части… вот жар и ощущение тяжести его тела, потом запах пота, скопившаяся скользкая влага в месте, где они всё ещё были соединены. Ей было больно, и в то же время чувство было приятное, эдакое тёплое ощущение глубокой целостности.

Постепенно начала ослабевать крепкая хватка Кристофера. Подняв одну руку вверх, он стал поигрывать локонами Беатрис. Его рот занялся нежной кожей её шеи, в то время как свободная рука путешествовала по спине и боку девушки. Дрожь прокатилась по его телу, мелкие волны облегчения. Скользнув рукой за спину Беатрис, он приподнял девушку, и его губы оказались на её груди. Беатрис судорожно втянула в себя воздух и замерла от ощущения влажного потягивания, творимого его ртом.

Кристофер повернулся так, что она оказалась сверху. Та часть его, что проникла в неё, выскользнула на свободу, и Беатрис почувствовала её у живота, словно сокровенное клеймо. Подняв голову, она взглянула в любимое лицо, в эти серебристые глаза с чуть расширенными зрачками. Она наслаждалась им, наслаждалась ощущением великолепного творения природы под нею, такого приятного и тёплого. У неё было чувство, что она его укротила, хотя возникал справедливый вопрос, не было ли на самом деле всё наоборот.

Беатрис прижала губы к его плечу. Его кожа была даже более гладкой, чем у неё: туго натянутый атлас на выпуклых мускулах. Отыскав шрам от штыка, она коснулась языком неровного рубца.

— Ты не терял выдержки, — прошептала она.

— Терял на какие-то мгновения. — Голос его звучал, как у человека, который только что очнулся от долгого сна. Он стал собирать разрозненные струи её волос в одну реку. — Ты это заранее задумала?

— Тебе интересно, не сознательно ли я отправилась соблазнять тебя? Нет, всё вышло стихийно.

В ответ на его молчание Беатрис подняла голову и, глядя сверху, усмехнулась:

— Наверно, ты думаешь, что я нахалка.

Подушечкой большого пальца он очертил её припухлую нижнюю губу:

— Вообще-то я думаю, как бы доставить тебя наверх, в спальню. Но коли уж ты упомянула об этом… да, ты нахалка.

Игриво прикусив его палец, Беатрис продолжала усмехаться:

— Прости, что тогда рассердила тебя. Впредь с лошадью будет работать Кэм. Я никогда прежде ни перед кем не отвечала — мне придётся к этому привыкать.

— Именно, — произнёс Кристофер. — Начинай прямо сейчас.

Беатрис могла бы запротестовать в ответ на его властный тон, кроме того, в глазах его всё ещё стоял опасный блеск. Она понимала, что он сердился, так же как и она. Ему было бы неуютно с любой женщиной, взявшей над ним такую власть.

Очень хорошо. Она определенно не станет соглашаться с ним во всём, но в некоторых вопросах могла бы уступить.

— Обещаю впредь быть более осторожной, — заверила Беатрис.

Строго говоря, Кристофер не выразил радости, но губы его скривились в недоверчивой улыбке. Он заботливо переместил её на диван, подошёл к сброшенной одежде и стал искать платок.

Беатрис лежала, наполовину свернувшись калачиком на боку, ломая голову над его настроением. Казалось, Кристофер успокоился, пришёл в себя по большей части, но между ними всё ещё чувствовалась удалённость друг от друга, присутствовала некая сдержанность. Мысли, которыми он не делился, слова, которые не произносил. Даже сейчас, когда их связало вместе, возможно, самое сокровенное действо.

Эта отстранённость не была чем-то новым, пришло в голову Беатрис. С самого начала присутствовало такое ощущение. Просто сейчас она более отдавала себе в этом отчёт, настроившись созвучно тонкостям его характера.

Вернувшись, Кристофер подал ей платок. Хотя Беатрис считала, что уже не способна была покраснеть после только что испытанного, она почувствовала, как вспыхнула вся с ног до головы, когда промокала влажное саднящее местечко между ног. Вид крови не удивлял, но возвращал к пониманию того, что кое-что безвозвратно изменилось. Не было больше девственницы. Новое чувство уязвимости охватило её.

Кристофер надел на неё свою рубашку, укутал в мягкую белую ткань, всё ещё пахнущую его телом.

— Мне стоит надеть собственную одежду и пойти домой, — сказала Беатрис. — Мои родные знают, что я здесь с тобой без сопровождения. А даже для них это уж слишком.

— Ты останешься до конца дня, — невозмутимо заявил Кристофер. — Не собираешься же ты ворваться в мой дом, поступить так со мной и сбежать, словно я был каким-то докучным поручением, о котором тебе нужно было позаботиться.

— У меня день был полон хлопот, — возразила она. — Я упала с лошади, соблазнила тебя, и сейчас вся в синяках и царапинах.

— Я позабочусь о тебе, — Кристофер смотрел на неё сверху вниз с неумолимым выражением лица. — Или ты собираешься спорить со мной?

Беатрис попыталась изобразить кротость:

— Нет, сэр.

Его лицо пересекла медленная улыбка:

— Самая худшая попытка изобразить смирение из тех, что мне доводилось видеть.

— Давай приобретать навык, — обняв его за шею, произнесла она. — Прикажи что-нибудь, и посмотрим, послушаюсь ли я.

— Поцелуй меня.

Она прижалась ртом к его губам, и вокруг надолго воцарилась тишина. Его руки скользнули под рубашку, мучительно лаская, пока Беатрис прижималась к нему всем телом. Всё внутри неё начало плавиться, и она совсем ослабла от желания.

— Наверх, — произнес он ей в губы, подхватил и понёс, словно она была невесомой.

Беатрис побледнела, как только они достигли двери:

— Ты не можешь вот так тащить меня по лестнице.

— Отчего же?

— На мне только твоя рубашка.

— Неважно. Поверни ручку.

— А что, если кто-то из слуг нас увидит?

В глазах его заплясали смешинки:

— Теперь ты забеспокоилась о приличиях? Открой же эту чёртову дверь, Беатрис.

Она подчинилась, и пока он её нес, держала глаза крепко зажмуренными. Если кто из слуг её и видел, то не проронил ни слова.

Притащив Беатрис в свою спальню, Кристофер послал за кувшинами с горячей водой, сидячей ванной и бутылкой шампанского. И, несмотря на возражения и мольбу девушки, стал сам её мыть.

— Я не могу просто так здесь рассиживаться, — протестовала она, перешагивая край металлической лохани и осторожно в неё опускаясь, — и позволять тебе делать то, с чем и сама могу прекрасно справиться.

Кристофер подошёл к комоду, где на серебряном подносе стояли шампанское и два хрустальных бокала. Налил один бокал для Беатрис и принес ей:

— Вот, тебе будет, чем заняться.

Глотнув холодного игристого вина, Беатрис отклонилась назад и взглянула на него.

— Я никогда не пила шампанское посреди дня, — сообщила она. — И уж определённо не во время купания. Ты ведь не дашь мне утонуть?

— В сидячей ванне не утонешь, любимая.

Кристофер стоял на коленях рядом с лоханью, голый по пояс и блестящий от влаги.

— И нет, я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось. У меня свои виды на тебя.

Он намылил губку, потом, ещё больше, свои руки, и начал мыть Беатрис.

Никто её не купал с тех пор, как она была маленьким ребёнком. Словно вновь её окружили заботой и дарили необыкновенное ощущение безопасности. Откинувшись назад, она нечаянно задела одно из его предплечий, проведя по нему кончиками пальцев сквозь мыльную пену. По ее коже неспешно скользила губка, по плечам и груди, ногам и под коленками. Он перешёл к более интимному омовению, и всё ощущение безопасности тут же испарилось, лишь она почувствовала, как его пальцы скользнули внутрь её. Беатрис захлебнулась воздухом и забарахталась, потянувшись к его запястью.

— Не урони бокал, — пробормотал Кристофер, однако руку между её ног не убрал.

Беатрис чуть не подавилась следующим глотком шампанского.

— Это нечестно, — пожаловалась она, полуприкрыв глаза, пока его любопытный палец упорно искал чувствительную точку где-то внутри неё.

— Пей свое шампанское, — мягко произнёс он.

Она ещё раз наклонила голову, чтобы глотнуть, пока он, проникнув, выписывал искусные круги. У Беатрис перехватило дыхание.

— Я не могу глотать, когда ты так делаешь, — беспомощно простонала она, крепко держа бокал.

Кристофер ласкал её взглядом.

— Поделись со мной.

С усилием поднеся бокал к его губам, она дала ему глотнуть, он же продолжал при этом поглаживать и возбуждать её под прикрытием воды. Рот его накрыл её губы, в поцелуе угадывался сладковатый привкус шампанского. А язык его проделывал такое, что это заставляло грохотать её сердце.

— Теперь выпей остальное, — прошептал Кристофер. Беатрис уставилась на него ошеломлённым взглядом. Её бедра принялись опускаться и подниматься по собственной воле, взбивая облака пены на поверхности горячей воды. Она была такой жаркой внутри и снаружи, жадно стремившейся к наслаждению, в котором он ей отказывал.

— Кончай, — подтолкнул он.

Последний судорожный глоток, и вот уже бокал исчез из её ослабевших рук и отставлен в сторону.

Скользнув свободной рукой ей за шею, Кристофер снова поцеловал Беатрис.

Схватившись за его голое плечо, Беатрис пыталась удержаться, чтобы не застонать:

— Пожалуйста. Кристофер, мне нужно ещё, мне нужно…

— Терпение, — прошептал он. — Я знаю, что тебе нужно.

Разочарованный вздох сорвался с её губ, лишь стоило ему отнять руку, чтобы помочь ей вылезти из ванны. Она была столь слаба, что еле держалась на ногах, у неё грозили подогнуться колени. Вытерев её насухо, он подставил ей под спину руку и повёл к кровати.

Потом вытянулся рядом с ней, заключив в объятия, и кинулся целовать и ласкать её. Беатрис выгибалась как кошка, стараясь усвоить уроки, которые он стремился ей преподать. Непривычный язык прикосновений кожи, рук, губ, древнее любых слов… в каждом касании крылось обещание и приглашение.

— Не сопротивляйся, — шептал он, ещё раз прокрадываясь рукой между её напряжённых бедер. — Позволь мне подарить тебе это…

Ладонь накрыла её и надавила. Внутрь проникли, дразня и играя, пальцы. Но он никак не давал того, что желала Беатрис, тихо уговаривая её расслабиться, уступить, освободиться. И ей страшно было, и казалось в то же время облегчением пойти ему навстречу, уступить каждую частичку себя без остатка. Но она на это пошла. Позволила голове откинуться ему на руку, повернуться податливо телом, вытянуть ноги. И нахлынуло освобождение, заставив сжиматься её плоть, всё сознание устремилось к потайному местечку, которое он так ласкал.

Когда Беатрис, наконец, вернулась на землю, выплыв из густого тумана, то увидела тень беспокойства в его глазах. Кристофер рассматривал её обнажённый бок, легко проводя рукой по огромному лиловому синяку, оставшемуся после падения с лошади накануне днём.

— Ничего страшного, — успокоила она. — Я вечно хожу в синяках и царапинах.

Кажется, подобное заявление его не убедило. Поморщившись, он встряхнул головой.

— Оставайся на месте, — приказал Кристофер. — Через секунду вернусь.

В подобном распоряжении не было никакой необходимости. Беатрис вовсе не собиралась двигаться с места. Она подтянулась повыше на подушках, уютно прижавшись щекой к набитой пухом наволочке. Потом вздохнула и уже было задремала, когда почувствовала, что Кристофер присоединился к ней в кровати.

Его рука легла на бедро, ладонь была скользкой от какой-то мази. Когда её ноздрей достиг аромат трав, она пошевелилась:

— О, замечательно пахнет. Что это?

— Гвоздичная мазь.

Кристофер осторожно втирал бальзам в то место, где расплылся кровоподтёк.

— Мы с братом были покрыты этой дрянью бόльшую часть нашего детства.

— Мне известны кое-какие ваши приключения, — сообщила Беатрис. — Мне и Одри поведал о них Джон. Про тот раз, когда вы вдвоём стащили до обеда сливовый пирог… и про тот случай, когда он подначил тебя спрыгнуть с дерева, и ты сломал руку… Джон говорил, что ты не мог не принять вызов. Он объяснил, что тебя легко было заставить натворить что-то, просто заявив, что ты не можешь этого сделать.

— Я был идиотом, — уныло согласился Кристофер.

— «Сорванец» — вот слово, которое он использовал.

— Я был похож на отца.

— Вообще-то, нет. По крайней мере, по словам Джона. Он говорил, это несправедливо, что тебя воспринимают как сына своего отца, когда ты совсем на него не похож.

Беатрис легко перевернулась на живот по знаку Кристофера. Сильными ласковыми руками он втирал бальзам в её напряженные члены, присутствие в смеси гвоздичного масла давало ощущение спокойной прохлады на коже.

— Джон в каждом всегда старался видеть хорошее, — пробормотал Кристофер. — Иногда он видел то, во что ему хотелось верить, нежели то, что было на самом деле.

Беатрис поморщилась, когда он добрался до её плеч, разминая и снимая напряжение.

— Я вижу в тебе только хорошее.

— Не питай насчёт меня иллюзий. Выйдя замуж, ты заключишь самую что ни на есть невыгодную сделку. Ты не понимаешь, в какую историю угодила.

— Ты прав.

Беатрис выгнулась от удовольствия, когда он стал разминать мышцы на другой стороне спины.

— В такой ситуации любая женщина прониклась бы ко мне жалостью.

— Одно дело — провести со мной время в постели, — мрачно заметил Кристофер. — Другое — жить изо дня в день с сумасшедшим.

— Мне всё известно о жизни с сумасшедшими. Я ведь Хатауэй.

Беатрис вздохнула от наслаждения, когда его руки стали обрабатывать нежные местечки внизу спины. Она чувствовала во всём теле расслабление и приятное покалывание, ушли в забвение ушибы и боль. Повернувшись и бросив взгляд через плечо, она вгляделась в суровые морщины на его лице. У неё возникло непреодолимое желание поддразнить его, заставить развлечься:

— Ты пропустил одно место.

— Где же?

Приподнявшись, Беатрис повернулась и подползла к Кристоферу, сидевшему на коленях на матрасе. Он надел бархатный халат, полы которого разошлись, открывая соблазнительную полоску загорелой кожи. Обвив рукой его шею, Беатрис поцеловала Кристофера.

— Внутри, — прошептала она. — Вот где нужно меня погладить.

Невольная улыбка спряталась в уголках его губ:

— Бальзам слишком груб для этого.

— Нет, ни чуточки. От него восхитительные ощущения. Вот, дай покажу…

Она захватила чуть-чуть бальзама и растерла на кончиках пальцев. В воздухе разлился густой аромат гвоздичного масла.

— Просто веди себя спокойно…

— Чёрта с два.

От изумления голос его охрип, и Кристофер потянулся к её запястью.

Ловкая, как хорёк, Беатрис ускользнула от него. Повернувшись раз, другой, она быстро протянула руку к поясу его халата.

— Ты меня всю обмазал, — хихикая, бросила она обвинение. — Трусишка. Теперь твоя очередь.

— Ни за что.

Он внезапно бросился, схватил её в охапку, и Беатрис затрепетала от звука его хриплого смеха.

Каким-то образом умудрившись вскарабкаться на него, Беатрис изумилась, почувствовав его восставшую плоть. Она устроила с ним потасовку, упорно противостоя ему до тех пор, пока он не перевернул её, несильно зажав запястья. Во время борьбы халат развязался и свободно болтался, а их обнаженные тела терлись друг о друга.

Сверкающие серебристые глаза уставились в голубые. У запыхавшейся от смеха Беатрис вдруг закружилась голова, когда она увидела, с каким выражением Кристофер смотрит на неё. Наклонив голову, он поцеловал и облизнул смеющиеся губы, словно хотел попробовать на вкус её улыбку.

Потом Кристофер отпустил её запястья и повернулся на бок, оказавшись к ней лицом.

Беатрис вопросительно воззрилась на него и слегка пошевелила пальчиками:

— Ты хочешь, чтобы я … прикоснулась вот этим к тебе?

Он молчал, подзадоривая её взглядом.

Смущаясь, но, тем не менее, испытывая любопытство, Беатрис потянулась вниз и осторожно взяла его в руки. Они оба чуть подскочили от неожиданных ощущений: прохлада и жар, лёгкое скольжение масла и шёлка и устрашающая твёрдость.

— Вот так? — прошептала она, нежно поглаживая.

Кристофер со свистом втянул сквозь зубы воздух и почти замер. Он и пальцем не пошевельнул, чтобы остановить её.

Беатрис провела подушечкой своего пальчика по глянцевому кружку на гладкой тёмной головке. Обвив пальцами тяжёлый жёсткий стержень, она скользнула ими вниз, изумляясь своим ощущениям. Он позволял ей, как угодно, ласкать и изучать его, пока его кожа не покраснела от охватившего его жара, а грудь не стала чаще вздыматься. Заворожённая его мощью, ощущаемой под её руками, она растопырила пальцы, потом провела ими вниз вдоль бёдер. Она поглаживала твёрдые мускулы его ног, слегка прочёсывая пальцами сверкающие волоски, потом возвращалась обратно к паху. Осторожно, словно взвешивая, брала его в ладонь, играла с ним, обхватывала обеими руками несгибаемый орган.

Из груди Кристофера вырвался гортанный возглас. Он сбросил халат с плеч, отшвырнул одежду прочь и схватил бёдра Беатрис. При виде признаков такого напряжения, неприкрытых намерений, светившихся во взгляде, её сердце гулко застучало. Он перенёс Беатрис на свои колени, его стержень раскрыл её, нажав на ещё саднившую нежную плоть. С уст девушки слетел слабый стон, когда он заполнил её полностью, заставив оседлать его. Он нашёл внутри неё новое местечко, ощущения были болезненные и в то же время необъяснимо приятные, из-за чего её плоть напряжённо затрепетала в ответ.

Кристофер не двигался, лишь прожигающий взгляд его сосредоточился на ней.

За несколько секунд бальзам сделал своё дело, прохладные специи успокоили её жаркую плоть, и в то же время пробудили внутренние силы. Беатрис беспокойно задвигалась. Обхватив её бедра, Кристофер потянул её вниз и сделал выпад навстречу.

— Кристофер…

Она не прекращала изгибаться и подниматься. С каждым совершаемым ей беспомощным движением Крис толкал к себе ее бедра. Позади её подпирали его бедра, а в место, где они соединялись, устремилась его рука. Он наблюдал за ней, играл с нею, пальцы скользили с озорными ласками, в то время как тело его не переставало вершить глубоких и возбуждающих проникновений.

— Мир, — ухитрилась вымолвить она. — Я больше не могу терпеть.

— Можешь.

Приподнявшись, он притянул её к себе и поцеловал.

— Пожалуйста. Прекрати это.

— Пока нет.

Он провёл рукой вдоль её спины.

— Ты такая красивая, — шептал он. — Такая чувствительная, я бы любил тебя вечно.

— Кристофер…

— Позволь доставить тебе наслаждение ещё раз.

— Не надо. Я измотана.

Она ласково прикусила его нижнюю губу:

— Давай закончим сейчас.

— Ещё нет.

— Я тебя заставлю.

— Как же?

Беатрис всмотрелась в него, в эти надменные прекрасные черты, в сверкавшие вызовом его глаза. Пока тело её покачивалось от его беспрестанных выпадов, она потянулась к нему и приложила губы к его уху.

— Я люблю тебя, — прошептала она, и, подхватив его ритм, понеслась вскачь. — Я люблю тебя.

Большего не было нужно. Стон перекрыл его дыхание, и он вошёл глубоко в неё и оставался там, пока сильное тело сотрясалось в мощном освобождении. Скользя по ней руками, Кристофер изливал в неё мучительную жажду, скопившуюся за годы. А Беатрис продолжала тихо шептать ему, обещая любовь, спокойствие, новые мечты взамен разбитых.

Обещала навсегда.

Глава 22

Лишь завершился лондонский сезон, как аристократия продолжила свои светские увеселения в деревне. Рассылались приглашения на балы, обеды и танцы, егеря готовились выпустить куропаток под обстрел ружей, ружья заново чистились и смазывались для охоты за пернатой дичью, приводились в готовность и вспоминались навыки верховой езды, а со всех портов Бристоля и Лондона доставлялись вина и деликатесы.

Самым вожделенным приглашением в Гэмпшире считалось попасть в середине сентября на приём, устроенный в Рэмси-Хаусе по случаю объявления помолвки Беатрис Хатауэй и Кристофера Фелана. Обычно любое событие, в котором хозяевами являлись Хатауэйи, привлекало довольно большое число гостей, но этот приём отличался как никогда. Все, кого они пригласили, согласились немедленно, на хозяев сыпались потоки писем и просьб от людей, выпрашивавших приглашения. А в некоторых случаях и требующих их.

Вновь обретённую популярность Хатауэйи могли приписать только  тому обстоятельству, что на приёме долженствовал  присутствовать вызывающий всеобщее восхищение герой Англии мистер Фелан. Сам же Кристофер при своём откровенном отвращении к толпе от всего этого впадал в мрачность.

— Ты должен признать, — заметил Лео, — ведь и вправду  забавно, что один из нас, менее всего склонный к тому, чтобы вращаться в обществе, стал тем, с кем всё это общество вращаться желает.

— Проваливай, Рэмси, — проворчал Кристофер, а Лео лишь усмехнулся.

Впрочем, фраза «один из нас», произнесённая якобы случайно, согрела сердце Кристофера. Их отношения приобрели лёгкий, дружеский характер, напоминавший Кристоферу его дружбу с Джоном. Хотя никто никогда не займет место Джона, Кристофер получал удовольствие от общения со своими будущими шурином и свояками. По крайней мере, ему нравилась компания Лео и Кэма. Распространится ли это удовольствие на Меррипена, тут, как говорится, поживём — увидим.

Меррипен и его жена Уиннифред, или Уин, как звали её домашние, первого сентября вернулись с маленьким сыном из Ирландии. Хатауэйи, с самого начала с трудом сдерживавшиеся, выражали неистовую радость. Во время бурного воссоединения Кристофер стоял в сторонке в общей гостиной, наблюдая, как семейство погрузилось в беспорядок объятий и смеха. Кэм и Меррипен обнялись и восторженно похлопали друг друга по спине, разразившись потоком быстрой цыганской речи.

Раз или два перед войной Кристофер встречал Меррипена. Однако мало что помнил о нём, кроме того, что тот большой, мрачный, немногословный человек. И уж определённо Кристофер не ожидал, что однажды они будут принадлежать к одной семье.

Уин была стройной и изящной женщиной с голубыми глазами и очень светлыми волосами. Своим хрупким, почти эфемерным сложением она отличалась от других сестёр Хатауэй. Отделившись от группы, сгрудившейся посреди комнаты, она подошла к Кристоферу и подала руку:

— Капитан Фелан, какое счастье, что мы приобрели в вашем лице брата. Мужчин в нашей семье женщины превосходили числом — четверо к пяти. Сейчас вы сравняете итог, и нас станет десять.

— Я всё ещё чувствую над собой превосходство, — заявил Лео.

Меррипен подошёл к Кристоферу и, крепко пожав ему руку,  окинул  его оценивающим взглядом.

— Роан говорит, что вы не бедны для gadjo, — произнёс он. — А Беатрис заявила, что любит вас, отчего я склоняюсь к мысли разрешить вам жениться на ней. Но я всё ещё думаю над этим.

— Если это имеет значение, — заметил Кристофер, — я готов забрать всех её животных.

Меррипен принял это к сведению:

— Можете взять её.

Вначале беседа за обеденным столом текла быстро и кипела вовсю.  Постепенно, однако, разговор перешёл к Ирландии и к поместью, которое Меррипену вскоре предстояло унаследовать, и настроение у всех упало.

Около десяти лет тому назад Ирландия пострадала от длительного нашествия картофельного вредителя,  приведшего к катастрофе таких размеров, что страна до сих пор от неё не оправилась. Англия предложила только небольшую помощь в виде временных мер, предполагая, что проблема решится сама собой естественным путём.

В Ирландии, уже доведённой до нищеты, наступил голод национального масштаба, сопровождаемый эпидемией болезней. В итоге на обочинах дорог или в грязных лачугах  умирали целые семьи, а арендодатели, такие как Каван,  выселяли бедных арендаторов и боролись с теми, кто оставался, что привело в  результате к судебным тяжбам и  ожесточённости, которая грозила сохраниться в последующих поколениях.

— Землями Кавана и арендаторами пренебрегали долгие годы, — рассказывал Меррипен. — Дедушка был слишком поглощён заботами  о собственности в Англии, чтобы проводить улучшения и восстановления в Ирландии. На землях не проведён дренаж, отсутствуют даже простейшие механизмы для обработки земель. Жителям  известны только самые примитивные способы земледелия. Они живут в домах, сделанных из глины и камня. Бόльшую часть скота они продали, чтобы заплатить ренту. — Меррипен замолчал, лицо его помрачнело. — Я встретился с Каваном перед возвращением в Стоуни-Кросс. Он отказался выделить хоть шиллинг из своего состояния, чтобы помочь людям, зависящим от него.

— Сколько он ещё  протянет? — спросила Амелия.

— Меньше года, — ответил Меррипен. — Я удивлюсь, если он переживёт Рождество.

— Когда он умрёт, — примирительно заявила Уин, — у нас будут развязаны руки, чтобы вложить его состояние обратно в земли Кавана.

— Но потребуется больше, чем просто деньги, — добавил Меррипен. — Нам потребуется заменить глиняные жилища прочными домами. Мы должны научить  людей новым методам земледелия. Им нужно всё. Механизмы, еда, скот, семена… — тут он оборвал речь и одарил Кэма взглядом бездонных глаз: — Phral, выходит, то, что мы сотворили с имуществом Рэмси, выглядит детской игрой.

Кэм рассеянно потянул себя за прядь волос:

— Мы должны начать готовиться прямо сейчас, — произнёс он. — Мне нужны все сведения, которые можно получить, о финансах и имуществе Кавана. Для начального капитала мы можем продать кое-что из его — твоих — английских владений. Ты должен сделать оценку, что необходимо в первую очередь, и решить, что важнее. Мы не сумеем сделать всё сразу.

— Непомерно много, — откровенно сказал Меррипен.

По наступившему оглушительному молчанию за столом Кристофер сделал вывод, что Меррипен редко, если вообще хоть когда-нибудь, объявлял что-то непомерным.

— Я помогу, phral, — произнёс Кэм, решительно глядя.

— У меня появляется неприятное чувство, — вмешался Лео, — что мне предстоит самому управляться с имуществом Рэмси, пока вы двое посвятите себя спасению Ирландии.

Беатрис уставилась на Кристофера с милой улыбкой на губах.

— Это заставляет задуматься и над нашим местом в будущем, верно? — негромко сказала она.

Он как раз думал над этим.

Встревоженный взгляд Меррипена обратился к лицу Кристофера.

— Теперь после смерти брата вы унаследовали Ривертон.

— Да.

Губы Кристофера скривились в почти насмешливой улыбке:

— И пока Джон тщательно готовился к обязанностям, мне была уготована противоположная роль.  Я гораздо больше знал о том, как убивать или рыть траншеи.

— Вы знаете, как командовать людьми, — заметил ему Меррипен. — Как разработать стратегию и осуществить её. Как оценить риск и приспособиться к ситуации, если необходимо.

Он ухмыльнулся, глядя в сторону Кэма:

— Когда мы начали восстанавливать состояние Рэмси, то сказали себе, что лучшее, на что мы способны, это ошибки. Это значило, что мы чему-то научимся.

И тогда-то Кристофер понял, как много общего у него с мужчинами в этой семье, несмотря на то, что они воспитывались в разной среде и разном окружении. Они все боролись с быстро меняющимся миром, принимали вызов, и ни один из них не был к этому готов. Всё в обществе рушилось и подвергалось испытанию, старая иерархия терпела крах, власть переходила в неизвестно чьи руки. Мужчина мог либо  скатиться до бесполезного состояния, либо идти вперёд, чтобы творить новую эпоху, накатывающую на них. Такие возможности как увлекали, так и изнуряли, он видел это по лицу Меррипена и по  лицам других так же хорошо. Но никто из них не уклонялся от того, что предстояло делать.

Кристофер внимательно разглядывал Беатрис, сидевшую от него через несколько стульев. Эти глаза… цвета полуночного неба, невинные и широко распахнутые, опасно проницательные. Какой любопытной мешаниной  черт она обладала. Она была способна на исключительное самообладание, и в то же время могла резвиться, как ребёнок. Она была умной и забавной. Обладала  природным чутьём. Разговор с ней напоминал отпирание сундука с сокровищами, перебирание которых приносило неожиданные радости.

Кристоферу не было ещё тридцати, и он был только на шесть лет старше Беатрис, но чувствовал, будто между ними разница лет в сто. Его желания и нужды были ей близки, и в то же время он должен был худшее из того, что видел и делал, держать как можно дальше от неё, чтобы оно никогда её не коснулось.

Они ни разу больше не любили друг друга с того самого дня две недели назад, решив не делать этого, пока они не женаты. Но эротические видения мучили его непрестанно. Ему не с чем было сравнить то, что произошло у него с Беатрис. Женщины, с которыми он был знаком в своей прошлой жизни, предлагали лёгкие и изощрённые  наслаждения. Ничего подобного безрассудной страсти Беатрис.

Она была чересчур невинной, слишком прекрасной, чтобы быть той,  которую судьба предназначила для него. Но он  так сильно, до боли хотел Беатрис, чтобы тревожиться об этом. Он примет её, и какие бы бедствия судьба не принесла  бы в ответ, он будет держать Беатрис подальше от них.

И от себя, если нужно.

Из гостиной донёсся пронзительный крик, прервав все разговоры на приёме в Рэмси-Хаусе.

— Что это, чёрт возьми, здесь такое? — сердито вопрошал дед Кристофера, лорд Аннандейл. Он оказался в центре внимания в фамильной гостиной, заняв диван, пока другие гости подходили выразить ему своё почтение. Долгое путешествие в Гэмпшир утомило его и сделало раздражительным. В довершение всего Аннандейл потребовал, чтобы Одри, сопровождавшая его от Лондона, стояла рядом с ним.

Кристофер сдержал усмешку, увидев невестку, уставившуюся на дверной проём с неприкрытым  нетерпением. Хотя она вполне сносно относилась к Аннандейлу, она ведь провела весь предыдущий день запертой  со старикашкой в одной карете.

— Зачем кому-то приспичило вопить на приёме? — хмурясь, допрашивал Аннандейл.

Кристофер сохранял выражение вежливого участия на лице. Раз уж, скорее всего, в деле был замешан кто-то из Хатауэйев, то это могло быть всё что угодно.

— Мне  пойти  посмотреть? — спросила Одри, явно доведённая до отчаяния и желающая сбежать от деда своего мужа.

— Нет, стой здесь на случай, если мне что-то понадобится.

Одри подавила вздох:

— Да, милорд.

Беатрис вошла в гостиную и протиснулась  между сгрудившихся гостей. Добравшись до Кристофера, она произнесла, понизив голос:

— Твоя матушка только что встретила Медузу.

— Так это матушка визжала? — спросил Кристофер.

— Что такое? — требовательно спросил Аннандейл, продолжая сидеть на диване. — Моя дочь визжала?

— Боюсь, что так, милорд, — извиняющим тоном произнесла Беатрис. — Она случайно встретилась с моей ручной ежихой, сбежавшей из своего  гнезда, — и добавила весело, глядя на Кристофера: — Медуза всегда была слишком пухлой, чтобы забраться на стенки коробки. Думаю, должно быть, сработало её новое упражнение!

— Пошли в ход иглы, милая? — подавляя усмешку, спросил Кристофер.

— О, нет, твоя матушка не укололась. Но Амелия отвела её в одну из спален наверху. К несчастью, из-за Медузы у неё разболелась голова.

Одри возвела  глаза к небу:

— У неё вечно голова болит.

— К чему вам дома ёж? — продолжал допрашивать Аннандейл Беатрис.

— Медуза не может сама о себе позаботиться, милорд. Мой брат спас её из ловушки, когда она была ещё ежонком. Мы не нашли её маму. Поэтому с тех пор о ней забочусь я. Ежи очаровательные домашние животные, если с ними уметь обращаться.

Беатрис прервала свою речь и с искренним интересом стала рассматривать Аннандейла:

— Боже мой, вы ведь орёл, верно?

— А? Что? — спросил почтенный старец, сузив газа.

— Орёл.

Беатрис посмотрела на него поближе.

— У вас такие выразительные черты, от вас исходит сила, даже когда вы просто сидите. И вам нравится наблюдать за людьми. Вы мгновенно оцениваете их, верно? Без сомнения, вы всегда правы.

Кристофер попытался было вмешаться, решив, что его дед испепелит Беатрис какой-нибудь уничижительной репликой. К изумлению Кристофера дед приосанился под восхищённым взглядом Беатрис.

— Так и есть, — признал граф. — Я редко ошибаюсь в своих суждениях.

Одри снова закатила глаза.

— Похоже, вы немного замёрзли, милорд, — заметила Беатрис. — Должно быть, вы сидите на сквозняке. Одну секунду …

Она поспешно вышла за пледом, потом вернулась и укутала старого графа  в голубую шерстяную ткань.

В комнате было ничуть не холодно, и отсутствовали возможные сквозняки. И тем не менее Аннандейл принял одеяло с явным удовольствием. Вспомнив жарко натопленные комнаты в доме деда, Кристофер подумал и пришёл к выводу, что тот, наверно, в самом деле, замёрз. Как об этом догадалась Беатрис, было тайной.

— Одри, — попросила Беатрис, — позволь мне посидеть с лордом Аннандейлом.

Словно это было какой-то весьма желанной привилегией.

— Если ты настаиваешь.

И Одри вскочила со стула, словно на пружинах.

Прежде чем занять своё место, Беатрис пошарила под диваном. И вытащила на свет полусонную серую кошку, которую пристроила на коленях Аннандейла.

— Вот так. Ничто не согреет вас быстрее, нежели кошка на коленях. Её зовут Лаки. Если вы погладите её, она замурлычет.

Старик смотрел на происходящее безо всякого выражения.

И вдруг, к изумлению Кристофера, старый граф начал поглаживать животное.

— У кошки нет лапы, — заметил он Беатрис.

— Да. Я бы назвала её Нельсоном, в честь однорукого адмирала, но она женского пола. Она принадлежала сыровару, пока не угодила лапой в капкан.

— Почему же вы назвали её Лаки? — полюбопытствовал Аннандейл.

— Я надеялась, что судьба её переменится к лучшему.

— Ну и как, переменилась?

— Ну, он же сидит на коленях у графа, ведь так? –  заметила ему Беатрис, на что Аннандейл не преминул засмеяться.

Он коснулся здоровой лапы кошки:

— На её счастье она смогла приспособиться.

— Она стойкое существо, — согласилась Беатрис. — У вас бы сердце кровью облилось, доведись вам увидеть её сразу после потери лапы. Она постоянно пыталась ходить на отрезанной ноге или, спрыгивая с кресла, спотыкалась и падала. Но однажды она проснулась, и, кажется, смирилась с фактом, что лапа навеки потеряна. И стала почти такой же проворной,  как и прежде.

Беатрис многозначительно добавила:

–  Хитрость заключалась в необходимости забыть о том, что она потеряла… и научиться справляться с тем, что ей осталось.

Аннандейл зачарованно уставился на Беатрис, губы его изогнулись:

— Какая же вы умная молодая женщина.

Кристофер и Одри обменялись изумлёнными взглядами, пока Беатрис с Аннандейлом увлечённо беседовали.

— Мужчины всегда обожали Беатрис, — понизив голос, обратилась Одри к Кристоферу. Её глаза искрились смехом. — Неужели ты думал, что твой дед устоит перед ней?

— Да. Он ведь не похож на других.

— По-видимому, для молодой женщины, льстящей его тщеславию, и, кажется, жадно ловящей каждое его слово, он готов сделать исключение.

Кристофер украдкой бросил взгляд на сияющее личико Беатрис. Разумеется, сопротивляться ей граф не мог. Беатрис имела свойство смотреть на любого с таким пристальным вниманием, заставляя человека чувствовать себя так, словно он самая интересная персона из всех находящихся в комнате.

— Я никогда не пойму, почему она до сих пор не замужем, — произнёс Кристофер.

Всё также тихо, Одри ответила:

— Бόльшая часть знати смотрит на семью Хатауй свысока. И хотя большинство джентльменов восхищаются Беатрис, у них нет желания жениться на столь необычной девушке. Как тебе хорошо известно.

Кристофер нахмурился в ответ на насмешку:

— Как только я удосужился узнать её, то признал, что был несправедлив.

— На твоё счастье, — сказала Одри. — Я не думала, что ты когда-нибудь сможешь смотреть на неё без предубеждения.  В своё время немалое число джентльменов были совершенно очарованы  Беатрис, но не стали искать её руки. К примеру,  мистер Чикеринг. Он изо всех сил умолял своего отца позволить ему ухаживать за ней, но тот пригрозил лишить его содержания. Поэтому ему пришлось довольствоваться тем, чтобы  издали обожать Беа и при каждом благоприятном случае отчаянно флиртовать с ней, понимая, что это ни к чему не приведёт.

— Те дни миновали, — предупредил Кристофер. — Если он ещё когда-нибудь подойдёт к ней…

Одри хмыкнула:

— Осторожнее. Ревность столь немодна в наши дни. Следует приобрести опыт извлекать удовольствие из внимания, оказываемого жене другими.

— Я получу великое удовольствие, выкинув его в окно.

Кристофер  замолчал, когда Одри рассмеялась. Она явно посчитала, что он шутит. Решив переменить тему, он произнёс:

— Рад видеть, что ты снова выходишь в свет.

Он был искренен. Бόльшую часть своей семейной жизни Одри провела, ухаживая за Джоном, у которого нашли туберкулёз вскорости после их свадьбы. Это время в сочетании с периодом траура вылилось для неё в длительное суровое испытание и одиночество. Она заслужила хоть какой-то радости в жизни, и уж совершенно точно дружеского общения.

— Существует ли какой-нибудь джентльмен, пользующийся твоей симпатией?

Одри состроила гримаску:

— Ты имеешь в виду, такой, которого мои братья ухитрились не напугать? Нет, такого, чтобы привлёк моё внимание, не существует. Я уверена, что могла бы сделать выбор в Лондоне, особенно  среди охотников за состоянием в свете моего богатства. Но то, что я бесплодна, не говорит в мою пользу.

Кристофер с тревогой посмотрел на неё:

— Разве? Откуда ты знаешь?

— Три года замужем за Джоном, и ни одного ребёнка. Даже ни одного выкидыша. А в таких случаях всегда винят женщину.

— Я не разделяю это поверье. В бесплодии не всегда виновата женщина — это доказано. Бόльшую часть вашей супружеской жизни Джон болел. Есть причины надеяться, что ты способна иметь детей от другого мужчины.

Одри горько усмехнулась:

— Увидим, что сулит мне судьба. Впрочем, я не стремлюсь снова замуж. Я смертельно устала. И чувствую себя так, словно мне не двадцать пять лет, а все девяносто пять.

— Тебе нужно время, — успокаивающе проговорил Кристофер. — Когда-нибудь ты почувствуешь себя по-другому, Одри.

— Возможно, — явно не испытывая убеждения, произнесла та.

Их внимание привлёк всё более оживлённый разговор между Беатрис и Аннандейлом.

— … Я могу взобраться на дерево лучше любого лесника в поместье, — говорила Беатрис графу.

— Я вам не верю, — заявлял страшно увлечённый граф.

— О, да. Скинув юбки и корсет, я надеваю бриджи и ….

— Беатрис, — прервала её Одри, прежде чем эта скандальная беседа об интимной одежде достигла чьих-либо ещё ушей. — В соседней комнате только что мелькнула Поппи. Я сто лет её не видела. И не имела чести быть представленной её мужу.

— О, — Беатрис неохотно отвлеклась от Аннандейла. — Мне тебя представить им?

— Да, — Одри вцепилась в руку Беатрис.

Сдвинув чёрные брови, Аннандейл выглядел рассерженным, пока Одри утаскивала Беатрис прочь.

Кристофер подавил усмешку.

— Что вы о ней думаете? — спросил он.

Аннандейл без колебаний ответил:

— Я бы сам на ней женился, будь я лет на пять моложе.

— На пять? — скептически повторил Кристофер.

— Чёрт с тобой, на десять.

Впрочем, на морщинистом лице графа, появилась лёгкая улыбка.

— Я одобряю твой выбор. Она живая девушка. Бесстрашная. По-своему милая, и с её очарованием ей ни к чему красота. Тебе придётся крепко держать вожжи, но хлопоты стоят того.

Он помолчал, задумчиво глядя.

— Встретив такую женщину, уже никогда не сможешь довольствоваться обыкновенным женским обществом.

Кристофер поспорил бы насчёт красоты Беатрис, которая, по его мнению, была несравненной. Но последняя реплика привлекла его внимание.

— Ты имеешь в виду бабушку? — спросил он.

— Нет. Твоя бабушка была женщиной, на которой мне, как я думал, следует жениться. Я влюбился в другую, менее подходящую девушку. И к своему вечному сожалению позволил ей уйти.

Он вздохнул, предавшись давним воспоминаниям:

— Жизнь без неё…

Зачарованный, Кристофер хотел расспросить деда подробнее… но не время и не место было для подобного разговора. Однако он неожиданно по-другому взглянул на своего деда. Что произошло бы с мужчиной, женившемся на Пруденс, когда можно было бы заполучить Беатрис? Достаточно, чтобы повредиться в уме от горечи.

Позже вынесли подносы с шампанским, и собравшиеся гости замерли в ожидании объявления помолвки.

К несчастью, предназначенный для этой роли мужчина отсутствовал.

После недолгих поисков Лео был найден и препровождён в гостиную, где разразился очаровательным тостом и перечислением благоприятных причин для женитьбы. Хотя большая часть гостей слушала с вниманием и всё время хихикала, Кристофер слышал, как парочка женщин поблизости болтали, перешёптываясь неодобрительно звучавшими голосами:

— … Рэмси нашли флиртующим в уголке с женщиной. Его пришлось от неё оттаскивать.

— Кто она?

— Его собственная жена.

— О, боже.

— Да. Как непристойно для семейной пары так себя вести.

— Полагаю,  эти Хатауэйи совсем ничего не соображают.

Кристофер подавил усмешку и поборолся с соблазном повернуться и просветить двух старых куриц, что Хатауэйи-то как раз соображают лучше всех. Им просто наплевать на условности. Он посмотрел на Беатрис, гадая, слышала ли она, но она не обращала внимания на сплетниц, всё её внимание было обращено к брату.

Лео закончил тост с сердечными пожеланиями обручённой паре будущего счастья и процветания. Гости подняли бокалы и разразились возгласами одобрения.

Подняв облачённую в перчатку руку Беатрис, Кристофер запечатлел поцелуй на тыльной стороне её запястья. Он хотел унести её из заполненной народом гостиной, чтобы она принадлежала лишь ему одному.

— Скоро, — прошептала Беатрис, словно читая его мысли, и он позволил себе обласкать её взглядом.

— Не смотри так на меня, — добавила она, — у меня начинают дрожать колени.

— Тогда я не стану говорить, чтό мне хочется сделать с тобой прямо сейчас. Потому что ты свалишься, как кегля.

Этот особый приятный момент слишком скоро завершился.

Стоявший рядом с Лео лорд Аннандейл протолкнулся вперёд с поднятым вверх бокалом шампанского.

— Друзья мои, — возвестил он. — Я надеюсь внести вклад во всеобщее счастье нынешнего события, провозгласив некие новости, пришедшие из Лондона.

Толпа почтительно затихла.

По спине Кристофера пополз холодок. Он взглянул на Лео, но тот выглядел ошеломлённым и лишь пожимал плечами.

— Что это? — прошептала Беатрис.

Кристофер потряс головой, уставившись во все глаза на деда.

— Помоги мне Боже, я не знаю.

— Перед отъездом в Гэмпшир, — продолжил Аннандейл, — меня оповестил его светлость герцог Кембриджский, что мой внук представлен к кресту ордена Виктории. Медаль, порождённая январскими событиями, является высшей военной наградой за героизм перед лицом врага. Медаль капитану Фелану вручит сама королева на церемонии награждения в Лондоне в следующем июне.

Все в комнате разразились восклицаниями и аплодисментами. Кристофер почувствовал, как всё тепло уходит из его груди. Это было то, чего он не желал, ещё один проклятый кусок металла, приколотый на грудь, ещё одна чертова церемония в честь событий, которые он не хотел вспоминать. И прошлое, мерзко вторгнувшееся  в один из самых сладчайших моментов в его жизни. Проклятие его деду, провернувшему всё это и ни словом заблаговременно не перемолвившемуся с Кристофером.

— За что будет присужден крест ордена Виктории, милорд? — спросил кто-то.

Аннандейл послал улыбку Кристоферу:

— Возможно, мой внук рискнет предположить.

Кристофер покачал головой, глядя на деда без всякого выражения.

Раздражение отразилось на лице графа, когда Кристофер продемонстрировал отсутствие воодушевления.

— К этой чести капитана Фелана представил полковой командир, описавший в рапорте то, что он видел: как капитан вынес из-под тяжёлого огня артиллерии раненого офицера. Наши люди отступали после попытки захватить окопы русских. Спасши офицера, капитан Фелан удерживал позицию, пока не подоспела помощь. Русские позиции были захвачены, а раненый офицер, лейтенант Фенвик, спасён.

Кристофер не смел заговорить, не доверяя себе, пока вокруг раздавались поздравления и крики «ура». Он собрался с силами, допил шампанское, стоя спокойно и сохраняя внешнее хладнокровие, когда почувствовал, как, скользя, падает в опасную пропасть. Каким-то образом он нашёл в себе силы остановить это, удержать в узде сумасшествие, достигнув чувства отстранённости, в котором нуждался и которого  в равной степени боялся.

«Пожалуйста, Боже», — думал он. — «Только не за спасение Фенвика.»

Глава 23

Чувствуя, что, несмотря на всё своё внешнее спокойствие, Кристофер готов взорваться, Беатрис подождала, пока он не допил шампанское.

— О, Господи, — сказала она достаточно громко для того, чтобы её услышали люди вокруг. — Боюсь, ото всех волнений сегодняшнего вечера у меня закружилась голова. Капитал Фелан, вы не проводите меня в гостиную?

Её вопрос был встречен сочувствующим перешёптыванием, ведь любое подтверждение деликатной женской природы всегда приветствовалось.

Пытаясь принять вид слабый и болезненный, Беатрис ухватилась за руку Криса, и он повёл её прочь из бального зала. Но вместо того, чтобы направиться в гостиную, они вышли на улицу и расположились на одной из скамеек, стоящих вдоль посыпанной гравием дорожки.

Сидели они молча. Им не нужны были слова, чтобы понимать друг друга. Одной рукой Кристофер обнимал Беа, губами прижимаясь к её волосам. Беатрис слушала звуки близ растущего ночного леса — скрип и шелест, мелодичные трели лягушек, хлопанье крыльев птиц и летучих мышей. Через некоторое время она почувствовала, как грудь Кристофера поднялась и опустилась в глубоком вздохе.

— Мне жаль, — сказала она тихо, зная, что он думает о Марке Беннетте, друге, которого не смог спасти. — Я понимаю, почему эта награда так тебе отвратительна.

Кристофер молчал. От него исходило почти осязаемое напряжение, и Беатрис понимала, что среди всех тех тёмных воспоминаний, которые он прятал, это было самым страшным.

— Можно ли отказаться от медали? — спросила она. — Потерять право на неё?

— Не по собственному желанию. Я должен нарушить закон или совершить какой-то вопиющий проступок, чтобы меня исключили из списка награждаемых.

— Мы можем придумать для тебя преступление, — предложила Беатрис. — Уверена, моя семья выдвинет парочку блестящих вариантов.

Кристофер взглянул на неё. В лунном свете его глаза сияли, как посеребрённое стекло. На мгновение она испугалась, что её попытка легкомысленно пошутить могла разозлить его. Но он приглушенно рассмеялся и заключил её в объятья.

— Беатрис, — прошептал он. — Ты всегда будешь нужна мне.

Они задержались на улице на несколько минут дольше, чем следовало, даря друг другу ласки и поцелуи, пока оба не начали задыхаться от жажды, которую невозможно было сейчас утолить. Кристофер тихонько застонал и, подняв Беатрис со скамейки, повел её обратно в дом.

Там, смешавшись с гостями, весело болтая и притворяясь, что ей интересны советы, которые они давали, Беатрис украдкой, когда это только было возможно, поглядывала на Кристофера. Он держался спокойно, если не сказать стоически, сохраняя солдатскую выдержку. Перед ним лебезили все, даже те, чьё положение в обществе и аристократическое происхождение намного превосходили его. И несмотря на то, что он великолепно держался, она чувствовала его беспокойство, даже враждебность, вызванные попытками приспособиться к окружению, которое раньше было таким привычным. Он чувствовал себя не в своей тарелке среди старых друзей, которые не хотели обсуждать ни то, что он пережил на войне, ни то, что он там совершал. Все считали возможным говорить только о наградах, золотом шитье на мундирах и о патриотической музыке.  И поэтому Кристофер мог позволить себе показывать свои истинные чувства и эмоции лишь в кратких и осторожных замечаниях.

— Беатрис, — воспользовавшись тем, что на мгновение подруга осталась в одиночестве, к ней подошла Одри и мягко отвела в сторону. — Пойдём со мной, я хочу кое-что тебе отдать.

Они направились в заднюю часть дома к лестнице, которая вела в комнату странной формы на втором этаже. В этом заключалось одно из очарований Рэмси-Хауса. Здесь были комнаты и странные помещения без определенного назначения, которые, казалось, органично возникали из основной части поместья.

Беатрис и Одри по-дружески уселись на ступеньках.

— Ты уже так много дала Кристоферу, — сказала Одри. — Когда он только вернулся с войны, я думала, что он уже никогда не сможет быть счастливым. Но сейчас он, кажется, отчасти примирился с самим собой. Не так сильно погружён в свои мысли, не настолько напряжён, как раньше. Даже его мать заметила разницу, и она признательна тебе за это.

— Она была добра ко мне, — ответила Беатрис. — Даже несмотря на тот очевидный факт, что не о такой невестке она мечтала.

— Верно, — усмехнувшись, согласилась Одри. — В любом случае она намерена извлечь всю возможную выгоду из вашего брака. Ты единственная надежда на то, что Ривертон сохранится в нашей ветви семьи. Если у тебя и Кристофера не будет детей, поместье перейдет к её кузенам, которых она терпеть не может. Думаю, если бы я смогла забеременеть, она бы лучше ко мне относилась.

— Мне жаль, — прошептала Беатрис, беря подругу за руку.

Та ответила горькой улыбкой:

— Этому не суждено было случиться. Именно такой урок я должна была выучить. Некоторым вещам просто не суждено быть, и человек может либо протестовать против этого, либо смириться. Почти перед самой смертью Джон сказал мне, что по мере того, как его жизнь подходит к концу, он начинает видеть всё очень четко. И что нам следует быть благодарными за отпущенное нам время. И это приводит меня к тому, что я хотела тебе передать.

Беатрис выжидающе смотрела на подругу. Та осторожно вытащила из рукава аккуратно сложенный лист бумаги. Это оказалось незапечатанное письмо.

— Прежде чем ты прочтёшь его, — сказала Одри, — я должна объяснить. Джон написал это письмо за неделю до своей смерти. Он настоял, что сделает это сам, и велел передать письмо брату, когда — если — тот вернётся. Но, прочтя его, я не была уверена, что с ним делать. Когда Кристофер вернулся из Крыма, его настроение так легко менялось, а сам он был таким измученным, что я подумала — лучше подождать. Потому что знала, важнее всего не причинить Кристоферу ещё большего вреда. Особенно после всего, через что он прошёл. И неважно, о чём просил меня Джон.

Глаза Беатрис удивленно распахнулись:

— Ты думаешь, письмо может повредить ему?

— Не уверена. Несмотря на то, что мы родственники, я недостаточно хорошо его знаю, чтобы судить, — Одри беспомощно пожала плечами. — Ты поймёшь, о чём я говорю, когда прочтёшь письмо. Я не хочу передавать послание Джона Кристоферу, пока не буду уверена, что оно пойдёт ему на пользу и не причинит невольно новых страданий. Оставляю письмо тебе, Беатрис, и уповаю на твою мудрость.

Глава 24

Свадьба состоялась месяц спустя в один из солнечных сухих октябрьских дней. Венчание должно было пройти в приходской церкви на деревенской лужайке в соответствии со всеми старинными деревенскими традициями — к удовольствию всего Стоуни-Кросс. Жених, невеста и сопровождавшие их родственники и гости вышли из экипажей, не доезжая до церкви, и оставшуюся часть пути прошли по дорожке, густо усыпанной цветами и травами, по поверью способствующими женской плодовитости. По дороге к ним без конца присоединялись другие люди, пока, наконец, шествие не перестало быть свадебной процессией и не превратилось в развесёлое сборище.

Возглавлял процессию маленький мул Беатрис Гектор, на спине у которого были закреплены две большие корзины с цветами. Он шествовал весьма степенно, не торопясь, что позволяло окружавшим его женщинам опускать руки в корзины и горстями бросать на землю бутоны и нежные лепестки. На голове у Гектора красовалась украшенная цветами соломенная шляпа, по бокам которой специально проделали дырки, откуда торчали, сгибаясь, уши мула.

— Боже мой, Альберт, — сочувственно заметил Кристофер псу, шедшему рядом, — в сравнении с мулом ты ещё легко отделался.

Альберта недавно помыли, подстригли и нацепили ошейник, увитый розами. Судя по его настороженному виду, собаке окружавшая их плотная толпа нравилась ещё меньше, чем Кристоферу.

Женщины шли по одной стороне дороги, мужчины — по другой, и Кристофер видел Беатрис лишь мельком. Её окружали деревенские девушки в белых одеждах. По-видимому, цвет их нарядов должен был сбить с толку тех злых духов, которые могли вынашивать недобрые замыслы в отношении невесты. Самого Кристофера сопровождал почётный караул, состоящий из его друзей из стрелковой бригады и нескольких товарищей того кавалерийского подразделения, в котором он начинал свою службу.

Наконец, они подошли к церкви, к тому моменту уже заполнившейся. Лёгкие звуки скрипки поплыли в воздухе.

Пока Кристофер шёл к алтарю, чтобы поджидать там невесту, Беатрис оставалась вместе с Лео позади у входа в церковь.

— Беатрис, — спросил её брат, — что ты сделала с Гектором?

— Он — цветочный мул, — рассудительно ответила она.

— Надеюсь, ты не станешь расстраиваться, когда узнаешь, что он жуёт свою шляпу.

Беатрис подавила хихиканье.

Склонив к ней голову, Лео прошептал:

— Я хочу, чтобы ты помнила одно. Когда около алтаря я отдам тебя Кристоферу, я отдам тебя ему не насовсем. Я просто предоставлю ему шанс любить тебя также сильно, как это делаем мы.

Глаза Беатрис наполнились слезами, и она прижалась к брату.

— Он любит меня, — тихонько сказала она.

— Я тоже так думаю, — прошептал в ответ Лео. — Иначе я бы не позволил ему на тебе жениться.

Оставшееся утро и день пролетели в счастливом тумане. Обменявшись клятвами, новобрачные вышли из церкви и, пройдя под аркой из шпаг, которую построили участники почётного караула Кристофера, обнаружили, что входные ворота закрыты. Это была ещё одна традиция Стоуни-Кросс — ворота открывались только после того, как жених уплатит дань. Вытащив из бархатного мешочка пригоршню золотых, Кристофер швырнул их в толпу. Денежный дождь вызвал крики ликования. Ещё три горсти были брошены в воздух, и бόльшую часть сверкающих монет поймали ещё до того, как они упали на землю.

Подобрав последние монетки, собравшиеся хлынули на деревенскую лужайку, где уже были установлены длинные столы с громоздящимися на них грудами пирогов, приготовленными жителями Стоуни-Кросс. Беатрис и Кристофер скормили друг дружке по куску, пока остальные осыпали их хлебными крошками. Таким образом обеспечивалась плодовитость пары.

После этого жители деревни продолжили праздновать, а новобрачные, их родственники и гости отправились в Рэмси-Хаус, где их ждал обильный свадебный завтрак с бесконечными пространными тостами и весельем.

Когда затянувшееся празднование наконец-то закончилось, Беатрис с облегчением поднялась наверх, чтобы с помощью Амелии и одной из горничных снять свой многослойный подвенечный наряд. Все трое начали смеяться, когда на пол посыпались хлебные крошки.

— Этот свадебный обычай Стоуни-Кросс я люблю меньше всего, — уныло заметила Беатрис, смахивая с рук несколько прилипших крошек. — С другой стороны, он, вероятно, сделал счастливой не одну птицу.

— Говоря о птицах, дорогая… — Амелия подождала, пока горничная не отошла, чтобы притащить ванну. — Ты мне напомнила строчки из стихотворения Сэмюэля Кольриджа о весне[31]. «Спешат к работе улитки, пчёлы — птицы на крыле…»

Беатрис в недоумении посмотрела на сестру:

— Почему ты заговорила об этом? Сейчас осень, не весна.

— Да, но именно в этом стихотворении упоминается о том, как птицы составляют пары. Я подумала, что у тебя могут быть вопросы ко мне по этому поводу.

— Про птиц? Спасибо, но о птицах я знаю намного больше тебя.

Вздохнув, Амелия оставила попытки быть деликатной:

— Забудь о чёртовых птицах! Я говорю о твоей первой брачной ночи. Ты хочешь меня о чём-нибудь спросить?

— О! Но Кристофер уже… ээээ… разъяснил мне.

Амелия приподняла бровь:

— Разъяснил?

— Да. Хотя он использовал другой эвфемизм — не птиц и не пчёл.

— Действительно? Тогда на кого же он ссылался?

— На белок, — ответила Беатрис и отвернулась, чтобы скрыть ухмылку, появившуюся при виде выражения лица её сестры.

Утром следующего дня новобрачные должны были уехать в Котсволдс на две недели, и Беатрис подумала, что свою первую брачную ночь они проведут в Фелан-Хаусе. Она отправила туда чемодан с кое-какой своей одеждой, туалетными принадлежностями и ночной сорочкой. Однако, к её невероятному удивлению, Кристофер сообщил, что приготовил нечто совсем другое.

Попрощавшись с Хатуэйями, Беатрис и Кристофер вышли из дома на подъездную дорожку. Он успел сменить свой мундир с рядами сверкающих и звенящих наград, на более простой костюм из твида и тонкого сукна, с самым обычным белым галстуком. Беатрис намного больше нравилось, когда он одевался так — просто и небрежно. В военной форме его великолепие было настолько ослепительным, что его почти невозможно было вынести.

Ярко-оранжевое солнце, какое бывает только осенью, уже начало опускаться за чёрные верхушки деревьев.

Беатрис ожидала увидеть на подъездной дорожке экипаж, но там была только одна лошадь — огромный гнедой Кристофера.

Обернувшись, Беатрис вопросительно посмотрела на мужа:

— А мне лошадь не полагается? Повозка с пони? Или я должна бежать за тобой?

У Кристофера дёрнулись уголки губ:

— Мы поедем вместе, если ты не возражаешь. У меня для тебя сюрприз.

— Это очень необычно.

— Да, я подумал, он тебя порадует, — Кристофер помог Беатрис сесть на лошадь, а затем с лёгкостью вскочил на скакуна позади неё.

Неважно, в чём заключался сюрприз, подумала она, прижимаясь к мужу и принимая его бережные объятия, но вот сейчас, вот этот момент — это был миг блаженства. Она наслаждалась ощущением его тела, тем, как его сила окружала её, как легко он реагировал на каждое движение лошади. Когда они въехали в лес, Кристофер попросил её закрыть глаза. Расслабившись и прижавшись к его груди, Беатрис так и сделала. Прохладный лесной воздух, наполненный запахами смолы и черноземья, казался невероятно сладким.

— Куда мы едем? — спросила она, не отнимая лица от его сюртука.

— Мы почти приехали. Не смотри.

Вскоре Кристофер, натянув поводья, соскочил с лошади и помог Беатрис спуститься. Оглядевшись, она в растерянности улыбнулась. Они стояли около тайного домика в поместье лорда Уэстклиффа. Открытые окна ярко светились.

— Почему мы здесь?

— Поднимись наверх и посмотри, — сказал Кристофер и пошёл привязывать лошадь.

Приподняв юбку своего голубого платья, Беатрис начала подниматься по винтовой лестнице, которая освещалась лампами, развешенными по стенам в тех местах, где это было наиболее необходимо. Раньше, в старину, здесь крепились факелы. Добравшись до круглой комнаты на втором этаже, Беатрис переступила порог.

Комната преобразилась.

Небольшой огонь пылал в прежде тёмном камине, золотистый свет лампы заливал всё вокруг. Выщербленные деревянные полы были вычищены и застелены роскошными турецкими коврами. Гобелены с цветочным узором смягчали суровость старых каменных стен. Остатки прежнего ложа были заменены на большую кровать из каштанового дерева, с резными панелями и витыми колоннами. На кровати лежал высокий матрац, застеленный великолепным постельным бельём и одеялами, с пухлыми белыми подушками, сложенными горкой. Столик в углу, покрытый сиреневым дамастом, ломился от серебряных подносов с крышками и корзин, переполненных едой. Капельки влаги поблёскивали на стенках серебряного ведёрка, в котором охлаждалось шампанское. И здесь же, рядом с разрисованной ширмой, стоял её чемодан.

Потрясённая, Беатрис шагнула вперёд, пытаясь вобрать всё это в себя.

Кристофер, войдя в комнату, встал позади своей молодой жены. Беатрис повернулась, и он принялся изучать её лицо, его взгляд был полон мягкого лукавства.

— Если тебе нравится, то мы можем провести нашу первую брачную ночь здесь, — сказал он. — Но если этот дом не подходит, мы отправимся в Фелан-Хаус.

— Всё это ты сделал для меня? — Беатрис едва могла говорить.

Кристофер кивнул.

— Я спросил у лорда Уэстклиффа, можем ли мы остаться здесь на ночь. И он не возражал против незначительного украшения комнаты. Ты…

Он замолчал, когда Беатрис подбежала к нему и крепко обняла за шею.

Кристофер прижал её к себе, его руки медленно гладили девичью спину и бёдра, а губы, покрыв поцелуями нежную кожу щёк, подбородок, встретились наконец с её мягкими податливыми губами. Сквозь окутавшее её невесомыми покровами наслаждение Беатрис слепо ответила ему, а, почувствовав, как его длинные пальцы обхватили её подбородок, судорожно вздохнула. Их губы слились, язык Кристофера нежно искал её язычок. На вкус её супруг был таким мягким, нежным, мужским. Пьянящим. И ей нужно было больше. Она попыталась ещё теснее прижаться к нему, поцеловать его ещё крепче. Тихонько рассмеявшись, Кристофер воспротивился.

— Подожди. Постой… любовь моя, есть ещё один сюрприз, и я не хочу, чтобы ты его пропустила.

— Где? — выдохнула Беатрис в истоме, её рука скользнула к застёжке его брюк.

Издав сдавленный смешок, Кристофер взял жену за плечи и отстранился. Глядя на неё сверху вниз своими сверкающими серыми глазами, он прошептал:

— Слушай.

И когда её собственное сердце перестало стучать так оглушительно, до Беатрис донеслась музыка. Но то были не звуки инструментов, а человеческие голоса, гармонично слившиеся вместе. Ошеломлённая, она подошла к окну и выглянула на улицу. Её лицо озарилось улыбкой.

Несколько однополчан Кристофера, по-прежнему в мундирах, стояли под окном в ряд и пели медленную, запоминающуюся балладу.

Пускай в Гренландию навек

Меня сошлют с моей красоткой —

Покажется мне тёплым снег,

А ночь полярная короткой.

Тебя б ласкал я в час ночной

Да и по целым дням,

Когда бы ты пошла со мной

По весям и по городам.[32]

— Наша песня, — прошептала Беатрис, когда, поднимаясь выше, ближе к ним, в воздухе поплыли сладкие напевы.

— Да.

Опустившись на пол, она положила сцепленные руки на подоконник… на то самое место, где столько раз зажигала свечи для солдата, сражающегося в далёкой земле.

Встав на колени рядом с женой, Кристофер обнял её. Когда песня закончилась, Беатрис послала воздушный поцелуй офицерам.

— Благодарю вас, джентльмены, — сказала она. — Воспоминание о вашем пении станет одним из самых драгоценных для меня.

Один из мужчин выступил вперёд:

— Возможно, вы не знаете, миссис Фелан, но одна из свадебных традиций стрелковой бригады состоит в том, что в день свадьбы каждый участник почётного караула жениха получает поцелуй от невесты.

— Какая чушь, — любезным тоном возразил Кристофер. — Я знаю одну единственную свадебную традицию стрелковой бригады — прежде всего вообще избегать женитьбы.

— Ну, ты не очень-то ей следовал, дружище, — рассмеялись товарищи Кристофера.

— Не могу сказать, что виню его, — добавил один из них. — Вы — видение, миссис Фелан.

— Прекрасны, как лунный свет, — вторил другой.

— Спасибо, — вмешался Кристофер. — А теперь прекратите заигрывать с моей женой и убирайтесь.

— Мы начали дело, — сказал один из офицеров, — а тебе предстоит его закончить, Фелан, — и, мешая пожелания всего наилучшего и радостный свист, стрелковая бригада удалилась.

— Они забрали с собой лошадь, — заметил Кристофер, в его голосе послышалась улыбка. — Теперь ты окончательно застряла здесь со мной, — повернувшись к Беатрис, он приподнял её лицо, заставляя посмотреть на себя. — Что такое? — его голос смягчился. — В чём дело?

— Ни в чём, — ответила Беатрис, глядя на него сквозь дрожащую пелену слёз. — Правда, всё в порядке. Просто… я провела здесь так много времени, мечтая, что когда-нибудь буду с тобой. Но я никогда не осмеливалась поверить, что это на самом деле может случиться.

— Должно быть, ты всё-таки поверила, хотя бы чуть-чуть, — прошептал Кристофер. — Иначе этого не случилось бы, — притянув Беатрис к себе, так, что она оказалась между его расставленных ног, он успокаивающе обнял её. Так, слившись в объятиях, они долго стояли. Наконец, он тихонько шепнул, не отнимая губ от её волос: — Беатрис, одна из причин того, что я не занимался с тобой любовью после того полудня заключается в том, что я не хотел вновь злоупотребить твоим доверием.

— Но ты и не делал этого, — запротестовала девушка. — Я сама отдалась тебе.

— Да, я знаю, — Кристофер поцеловал её в макушку. — Ты была так щедра, прекрасна и полна страсти, что теперь я и не посмотрю на других женщин. Но я не хотел, чтобы твой первый раз был таким. Сегодня я собираюсь загладить свою вину.

Услышав чувственное обещание в его голосе, Беатрис задрожала.

— В этом нет необходимости, но если ты настаиваешь…

— Я и правда настаиваю, — погладив её по спине, он ещё какое-то время не размыкал объятий, чтобы дать ей почувствовать себя в безопасности, а затем начал покрывать горячими неторопливыми поцелуями её шею, и Беатрис уже не чувствовала себя в такой уж безопасности. Её дыхание сбилось, когда он остановился на особенно чувствительном местечке.

Ощутив, как она конвульсивно сглотнула, Кристофер поднял голову и улыбнулся.

— Стоит ли нам сначала поужинать? — с лёгкостью вскочив на ноги, он потянул Беатрис за собой.

— После нашего грандиозного свадебного завтрака, — ответила она, — я вряд ли когда-нибудь снова проголодаюсь. Однако… — её лицо осветила сияющая улыбка, — я бы не отказалась от бокала шампанского.

Обхватив любимое лицо ладонями, Кристофер быстро поцеловал её.

— Своей улыбкой ты заслужила целую бутылку.

Беатрис прижалась щекой к его ладони.

— Ты не расстегнешь сначала платье? — она повернулась спиной, и Кристофер принялся трудиться над рядом спрятанных крючочков, соединявших платье на её спине.

Ему пришло в голову, что расстёгивать платье жены — это именно то, что должен делать муж: действие было одновременно и успокаивающим, и доставляющим радость. Обнажив её шею, он поцеловал нежную кожу, а затем задержался чуть дольше на верхней части спины, лаская её губами.

— Мне расстегнуть корсет? — шепнул он Беатрис на ушко.

В глубине души девушка была поражена тем, что ноги всё ещё держали её.

— Нет, спасибо, с корсетом я справлюсь сама, — она бросилась к ширме, обещающей уединение, и затащила за неё чемодан. Откинув крышку, Беатрис обнаружила свои аккуратно сложенные вещи и муслиновый мешочек с завязками, в котором были убраны зубная щетка, шпильки и некоторые другие необходимые мелочи. Также в чемодане находился свёрток в бледно-голубой бумаге, обвязанный подходящей по цвету ленточкой. Развернув небольшой листок, который был сложен и подсунут под ленточку, Беатрис прочла:

Подарок для твоей первой брачной ночи, дорогая Беа. Эта ночная рубашка сшита самой популярной лондонской модисткой. Она несколько отличается от тех ночных рубашек, которые ты обычно носишь, но зато сильно порадует жениха. Поверь мне.

Поппи

Развернув и подняв подаренное одеяние, Беатрис увидела, что оно было сшито из тончайшей чёрной прозрачной ткани и застёгивалось на крошечные гагатовые пуговицы. Так как все ночные рубашки, которые она когда-либо носила, шились из скромного белого батиста и муслина, это одеяние казалось достаточно шокирующим. Но если именно это нравится мужчинам…

Сняв корсет и бельё, Беатрис надела рубашку через голову, и та скользнула по её телу медленно, даря ощущение прохлады и нежности. Тонкая ткань, плотно облегая её плечи и грудь, застёгивалась на талии и стекала вниз прозрачными полотнищами. Разрез на боку доходил до бедра и, когда Беа двигалась, выставлял на показ ногу во всей её красе. Сзади также был глубокий вырез, из-за которого спина оказывалась совершенно неприличнейшим образом обнажена.

Вытащив шпильки и гребни, Беатрис положила их в муслиновый мешочек, а затем нерешительно вышла из-за ширмы.

Кристофер только что закончил наполнять бокалы шампанским. Держа их в руках, он повернулся и застыл. Только его взгляд, обжигая, медленно прошёлся по всему её телу.

— Боже милостивый, — пробормотал он и, осушив залпом свой бокал, отставил его в сторону. Пальцы другой его руки ещё крепче сжались вокруг ножки второго бокала, словно он боялся, что тот выскользнет у него из рук.

— Тебе нравится моя ночная сорочка? — спросила Беатрис.

Всё также не отрываясь глядя на неё, Кристофер кивнул.

— А где вся остальная часть?

— Это всё, что я смогла найти, — не в силах противиться искушению поддразнить его, Беатрис повернула голову и попыталась рассмотреть спину. — Не уверена, что не надела её задом наперед…

— Дай-ка мне взглянуть, — Беатрис развернулась, открывая его взгляду свою обнажённую спину. Кристофер резко втянул воздух и тихонько ругнулся себе под нос. Она услышала это, но не стала обижаться, заключив, что Поппи была права насчёт этой ночной рубашки. А когда он выпил и второй бокал шампанского, совершенно позабыв, что тот предназначался ей, Беатрис безжалостно подавила ухмылку. Направившись к кровати, она взобралась на неё, наслаждаясь пышной мягкостью одеял и простыней. Вытянувшись на боку, она даже не попыталась прикрыть свою ногу, которая из-за высокого разреза обнажилась до бедра.

Кристофер, расстёгивая на ходу рубашку, шагнул к кровати. От всего его вида, вида всех этих перекатывающихся мышц и кожи, обласканной поцелуями солнца, перехватывало дыхание. Он был красивым мужчиной. Покрытый шрамами Апполон. Любовник из фантазий. И он был её.

Беатрис потянулась к нему, и стоило ей только положить ладонь мужу на грудь, как она перестала дышать. Кончики её пальцев пропутешествовали по шероховатой блестящей поросли. Кристофер склонился над ней, его глаза были полуприкрыты, рот напряжён — как всегда, когда он был возбуждён.

Преисполненная любви и желания, Беатрис едва смогла вымолвить, задыхаясь:

— Кристофер…

Он провёл пальцем по её губам, лаская дрожащие изгибы, и кончиком большого пальца раздвинул их, а затем принялся целовать её, исследуя все потаённые уголки её рта. И каждый его поцелуй сильно и сладко отзывался во всём её теле, разжигал огонь, не давал ей ясно мыслить. Руки Кристофера скользили легко и нежно, скорее обещая, чем принося удовлетворение. Её соблазняли и соблазняли очень умело.

Беатрис почувствовала, как он лёг на неё, вжимая в матрац, как его нога раздвинула её бёдра, а пальцы, поглаживая грудь, нашли ноющий сосок, скрытый под шёлком. Большой палец потёр бугорок, легко покружил вокруг, нежно погладил, заставив её извиваться от возбуждения. Зажав сосок между большим и указательным пальцами, он легонько сжал его сквозь ткань, вызвав в её теле новый всплеск желания. Тихонько застонав прямо ему в губы, Беатрис прервала поцелуй и попыталась сделать вдох.

Кристофер наклонился к её груди, его дыхание проникало сквозь переливающуюся ткань и разгорячённую кожу. Его язык, увлажняя шёлк, коснулся пика, легко прошёлся вокруг в едва заметной ласке, возбуждая, вызывая одновременно и восторг, и чувство неудовлетворённости, желание получить больше. Дрожащими руками Беатрис потянулась вниз, собираясь сдвинуть мешающую ночную рубашку.

— Не торопись, — прошептал Кристофер, лаская языком её кожу и почти не касаясь того места, которое больше всего жаждало прикосновения.

Пальцы Беатрис скользнули по его щекам и подбородку. Уже появившаяся на его лице щетина на ощупь показалась ей необработанным бархатом. Она попыталась направить его рот, и он, сопротивляясь, тихонько рассмеялся.

— Не торопись, — повторил он, покрывая поцелуями нежную ложбинку между грудей.

— Почему? — спросила она, прерывисто дыша.

— Так лучше для нас обоих, — он обхватил ладонью её грудь и нежно сжал пальцы. — Особенно для тебя. Так удовольствие будет сильнее… слаще… позволь мне показать тебе, любовь моя…

Его язык принялся играть с её плотью, и голова Беатрис беспокойно заметалась по подушке.

— Кристофер… — выдохнула она дрожащим голосом. — Мне бы хотелось…

— Чего?

Это было ужасно, ужасно эгоистично, и всё же она не смогла сдержаться и выпалила:

— Мне бы хотелось, чтобы не было никаких других женщин до меня.

Кристофер посмотрел на жену, и у него стал тот самый взгляд, от которого она чувствовала себя так, словно таяла в меду. Затем его губы прижались к её, лаская с нежным настойчивым пылом.

— Моё сердце принадлежит только тебе, — прошептал он. — Раньше я никогда не занимался любовью. Для меня это в первый раз.

Глядя в его ясные лучистые глаза, Беатрис задумалась над тем, что он сказал.

— Получается, это совсем другое, когда любишь?

— Беатрис, драгоценная моя, это превосходит всё, что я когда-либо знал. Превосходит все мои мечты, — его рука скользнула по её бедру, пальцы стали нежно отодвигать тончайшую ткань, стремясь коснуться кожи. Беатрис почувствовала это соблазняющее уверенное прикосновение, и внутри у неё всё сжалось. — Ты причина того, что я жив. Если бы не ты, я бы никогда не вернулся домой.

— Не говори так! — мысль о том, что с ним могло что-то случиться, была непереносимой.

— «Всё сводится к надежде быть с вами»… ты помнишь, когда я написал тебе это?

Кивнув, Беатрис закусила губу, потому что его рука поднялась выше под прозрачным шёлком.

— Каждое слово было правдой, — прошептал он. — Я бы написал намного больше, но не хотел пугать тебя.

— Мне тоже хотелось написать больше, — отозвалась она дрожащим голосом. — Мне хотелось поделиться с тобой каждой своей мыслью, каждым... — задохнувшись, Беатрис замолчала. В этот момент его пальцы достигли уязвимого местечка между её бёдрами.

— Ты такая тёплая здесь, — прошептал он, лаская её в самой интимной ласке. — Такая нежная. О, Беатрис… я влюбился в тебя из-за одних только слов… но должен признать… такой способ общения мне нравится намного больше.

Она едва могла говорить, её рассудок был затуманен чувственными ощущениями.

— Это ещё одно любовное письмо, — её рука скользила по его золотистому плечу. — Только в постели.

Кристофер улыбнулся.

— Тогда я постараюсь не ошибаться в знаках препинания.

— И не использовать обособленные причастные обороты, — добавила Беатрис, заставив его рассмеяться.

Но когда он начал поглаживать, ласкать, мучить её, ей стало не до смеха. Она испытывала слишком много ощущений, которые накатывали на неё со всех сторон. Охваченная всё более жарким пламенем, Беатрис изогнулась. Экстаз приближался слишком быстро, был слишком сильным, и Кристофер попытался успокоить её, нежно касаясь руками дрожащего тела.

— Пожалуйста, — прошептала она. Испарина покрыла всё её тело. — Ты нужен мне сейчас…

— Нет, любовь моя, подожди ещё совсем немного…. — он ласкал её бедра, едва касаясь большими пальцами влажных складок её лона.

И Беатрис обнаружила, что самое трудное в мире — это задержать наступление экстаза, что чем больше Кристофер просил её подождать, тем выше поднималась волна ощущений. И Кристофер — дьявол! — знал об этом. Его глаза поддразнивающе сверкали, когда он шептал:

— Ещё не сейчас, слишком скоро… — и всё это время его пальцы, не торопясь, ласкали её между ног, а рот не отрывался от груди. Всё тело Беатрис было полно отчаянной жажды.

— Не поддавайся этому, — выдохнул он, не отрывая губ от её подрагивающей кожи. — Подожди…

Тяжело дыша, Беатрис напряглась, пытаясь сдержать шквал чувств. Но тут Кристофер, открыв рот, принялся нежно тянуть за сосок, и она пропала. Вскрикнув, она выгнулась, прижимаясь к его рукам и губам, и позволила экстазу — такому сильному, что он почти причинял боль — нахлынуть на неё. Дёрнувшись, она застонала и ощутила, как чувственная судорога пробежала по её телу, а глаза наполнились слезами досады.

Глядя на неё, Кристофер начал бормотать какие-то сочувственные слова, поглаживая успокаивающе руками её тело, и собирая губами катящиеся слезинки.

— Не расстраивайся, — прошептал он.

— Я не смогла помешать этому, — сказала она жалобно.

— Ты и не должна была, — ласково ответил он. — Я играл. Дразнил тебя.

— Но я хотела, чтобы всё продлилось дольше. Это наша первая брачная ночь, и она уже закончилась, — мгновение помолчав, Беатрис печально добавила: — По крайней мере, для меня.

Кристофер отвернулся, но она успела заметить, что он пытается сдержать смешок. Справившись с собой, он посмотрел на Беатрис с лёгкой улыбкой и убрал волосы с её лица:

— Я могу сделать так, что ты опять будешь готова.

Некоторое время Беатрис лежала молча, оценивая силы, оставшиеся в её расслабленном теле.

— Я так не думаю, — сказала она наконец. — Чувствую себя, как выжатая кухонная тряпка.

— Обещаю, я смогу сделать это, — голос Кристофера был полон веселья.

— Тебе потребуется много времени, — всё ещё хмурясь, ответила Беатрис.

Стиснув жену в объятиях, Кристофер страстно поцеловал её.

— Я могу только надеяться на это.

Полностью раздев и себя, и Беатрис, он начал покрывать поцелуями её пресыщенное тело, пробуя её на вкус всюду, заставляя тянуться за ним, изгибаться, дышать всё чаще и чаще. Ловя едва различимые признаки пробуждающегося желания, он терпеливо разжигал в ней огонь — действовал так, словно подпитывал пламя, которое должно было вспыхнуть. Беатрис судорожно гладила его сильное тело, жёсткие волосы, мощные мускулы под шелковистой кожей, шрамы, которые постепенно становились ей привычны.

Перевернув Беатрис на бок, Кристофер немного приподнял её верхнюю ногу. Она ощутила, как он входит в неё сзади, раздвигает её, растягивает так, что это кажется почти невозможным выдержать. Слишком много и всё же недостаточно. Она хотела больше. Уронив голову на его поддерживающую руку, она всхлипнула, когда Кристофер начал целовать её шею. Он окружал её, наполнял… Беатрис чувствовала, как её тело плавится в огне чувственных ощущений. Непроизвольно она приспосабливалась к его движениям.

Кристофер шептал ей на ухо слова страсти, похвалы, обожания; рассказывал, как именно он хочет доставить ей удовольствие. Очень нежно он перевернул её на живот и широко раздвинул ноги. Беатрис застонала, когда его рука скользнула ей под бёдра. Прижав ладонь к лону, он начал поглаживать её в ритме, не совпадающем с его глубокими, настойчивыми толчками. Он двигался быстрее, чем раньше, обдуманно и… безжалостно. Ощущения фейерверком взорвались в ней, и, застонав, она сжала в ладонях покрывало.

Когда она была близка к очередному пику наслаждения, Кристофер перестал двигаться и перевернул её на спину. Беатрис не могла отвести взгляд от жидкого серебра его глаз. В них полыхала гроза, рассекаемая вспышками молний.

— Я люблю тебя, — прошептал Кристофер, и Беатрис вздрогнула, когда он вновь вошёл в неё. Обхватив его руками и ногами, она поцеловала его в плечо, а затем укусила толстый соблазнительный мускул. Кристофер издал какой-то низкий звук, чуть ли не рычание, и, взяв её за попку, приподнял к себе, вонзаясь ещё глубже. С каждым толчком его тело равномерно тёрлось о её, снова и снова лаская лоно, погружая в сверкающий экстаз — экстаз, который наполнил каждую клеточку её тела.

Спрятав лицо у неё на плече, Кристофер замер, наслаждаясь тем, как её влажное лоно судорожно сжимается вокруг него, сжимается так сильно, что он ощутил приближение собственного завершения. Одновременная разрядка вызвала стоны у них обоих. И всё же их жажда не была утолена. Физическое удовольствие вылилось в стремление к ещё большей близости. Перевернув себя и Беатрис на бок, Кристофер обнял её. Их тела оставались соединены. Но даже сейчас он был недостаточно близок к Беатрис, он хотел больше её.

Некоторое время спустя они выбрались из кровати, собираясь угоститься оставленным им восхитительным холодным ужином — пирогом с дичью, созревшей чёрной сливой, бисквитом, пропитанным бузинным соком. Всё это пиршество они запивали шампанским; два последних бокала взяли с собой в кровать, где Кристофер произнёс множество сладострастных тостов, а Беатрис выдвинула несколько идей, к каким частям его тела могли бы прикоснуться её прохладные от шампанского губы. Они играли, заставляли друг друга смеяться, а когда свечи начали догорать, некоторое время молча смотрели на их гаснущие огоньки.

— Не хочу засыпать, — пробормотала Беатрис. — Я хочу, чтобы эта ночь длилась вечно.

— Она не должна длиться вечно, — Беа почувствовала на щеке улыбку Криса. — Лично я настроен достаточно оптимистично в отношении завтрашней ночи.

— В таком случае я собираюсь спать. Больше не могу держать глаза открытыми.

Кристофер нежно поцеловал жену:

— Спокойной ночи, миссис Фелан.

— Спокойной ночи, — она смотрела, как он выбрался из кровати, чтобы погасить оставшиеся свечи, её губы изгибались в сонной улыбке.

Но первым делом Кристофер взял подушку и запасное одеяло и бросил их на пол.

— Что ты делаешь?

Обернувшись, он посмотрел на Беатрис, приподняв бровь:

— Вспомни, я говорил тебе, что мы не сможем спать вместе.

— Даже в нашу первую брачную ночь? — запротестовала она.

— Я буду близко. Тебе нужно только протянуть руку, любовь моя.

— Но тебе будет неудобно на полу.

Кристофер начал задувать свечи.

— Беатрис, в сравнении с некоторыми местами, где мне доводилось раньше спать, это дворец. Поверь, мне будет удобно.

Рассерженная, Беатрис натянула на себя одеяла и повернулась на бок. Комната погрузилась в темноту. Она слышала, как Кристофер устраивался, слышала его спокойное дыхание. Вскоре она почувствовала, что проваливается в ласковую темноту… оставляя его бороться с демонами сновидений.

Глава 25

Хотя Беатрис считала Гэмпшир прекраснейшим местом в Англии, Котсволдсу[33] почти удалось затмить его. Котсволдские холмы, часто называемые сердцем Англии, цепью обрывистых утёсов и круч пересекали Глостершир и Оксфордшир.  Беатрис приводили в восторг деревеньки, словно сошедшие с иллюстраций к сказкам, маленькие опрятные домики, зелёные холмы, на которых паслись тучные овцы. Поскольку шерсть была наиболее прибыльным делом в Котсволдсе, а прибыль уходила на улучшение ландшафтов и постройку церквей, множество мемориальных дощечек гласило: «Оплачено овцами».

К восторгу Беатрис, пастушьи собаки  приравнивались к статусу овец. Отношение селян к собакам напомнило Беатрис цыганскую поговорку, которую она однажды слышала от Кэма: «Хочешь порадовать гостя — порадуй его собаку». Здесь, в Котсволдсе, люди брали собак повсюду, даже в церковь, где на скамьях были специальные прорези, чтобы привязать поводок.

Кристофер привёз Беатрис в крытый соломой коттедж в поместье лорда Брекли. Виконт, старинный друг и родственник Аннандейла, предложил домик в их полное распоряжение. Коттедж находился не в виду Брекли Мэнор, он был построен на другой стороне древней церковной десятины[34]. Коттедж был очарователен: низкие арочные двери, покатая соломенная крыша, розовые клематисы, вьющиеся по стенам.

Гостиная могла похвастаться каменным очагом, потолочными балками и удобной мебелью, а створчатые окна выходили на сад позади дома. Альберт отправился изучать комнаты наверху, пока пара лакеев вносила в дом баулы и чемоданы.

— Тебе нравится? — с улыбкой спросил Кристофер, видя восхищение Беатрис.

— Как он может не нравиться? — ответила она вопросом на вопрос, медленно поворачиваясь, чтобы все рассмотреть.

— Для медового месяца это место слишком скромное, — заметил Кристофер, улыбаясь, когда она подошла к нему и обняла за шею. — Я мог бы повезти тебя куда-нибудь… в Париж, во Флоренцию…

— Я уже говорила, что хочу куда-нибудь, где тихо и уютно. — Беатрис порывисто целовала его лицо. — Книги… вино… долгие прогулки… и ты. Это самое чудесное место на свете. Мне уже жаль, что придётся уезжать.

Он рассмеялся, пытаясь поймать её губы своими.

— Нам не придётся уезжать ещё две недели.

Когда муж запечатлел на её устах обжигающий поцелуй, Беатрис обмякла в его руках и вздохнула.

— Как может повседневная жизнь сравниться с этим?

— Обычная жизнь будет такой же чудесной, — прошептал Кристофер. — Ведь ты здесь.

По настоянию Кристофера Беатрис спала в одной из смежных спален наверху, разделённых лишь тонкой стенкой из реек да штукатурки.  Он знал, что её тревожит невозможность делить с ним комнату, но его сон был слишком беспокойным, кошмары — слишком непредсказуемыми, и он не мог рисковать.

Даже здесь, в этом месте незамутнённого счастья, ночи выдавались трудными. Он просыпался и резко садился в постели от кошмаров, в которых видел кровь и пули, лица, искажённые агонией, слышал свист пуль и понимал, что инстинктивно тянется за винтовкой, саблей или ещё за чем-то, чтобы защититься. Когда кошмары становились особенно ужасными, Альберт всегда забирался в изножье кровати и лежал там. Как и во время войны, он охранял сон Кристофера, готовый разбудить его, если появится враг.

Однако какими бы тяжелыми не выдавались ночи, дни были поразительно… приятными,  спокойными, полными благоденствия, чего Кристофер не ощущал годами. Было что-то такое в свете Котсволдса, плавная опалесценция[35], мягко струящаяся по холмам и пашням. Утро обычно встречало их солнцем, к обеду же небо постепенно затягивалось облаками. Позже дождь проливался на  яркие осенние листья, осыпая их блестящими каплями, будто сахарной глазурью, и плыл в воздухе свежий запах сырой земли.

Жизнь их быстро пошла по накатанной колее: за лёгким завтраком следовала длительная прогулка с Альбертом, а затем молодожёны отправлялись в близлежащий торговый городишко с магазинами и кондитерскими или осматривали развалины и памятники. В компании Беатрис нельзя было идти куда-то целенаправленно: она часто останавливалась взглянуть на паутину, насекомых, лишайники, гнезда. Она слушала звуки природы с тем же вниманием, с каким иные слушают Моцарта. Всё это было для неё симфонией… небо, вода, земля. Каждый день она встречала по-новому, живя настоящим, тем, что происходит вокруг неё.

Однажды вечером они приняли приглашение лорда и леди Брекли отобедать в их особняке. Однако большую часть времени молодые проводили наедине, и уединение нарушалось лишь с приходом слуг, которые проносили еду или меняли постельное бельё. Дни напролет они занимались любовью у камина или в постели. Чем больше Кристофер получал от Беатрис, тем больше хотел.

Но Кристофер был полон решимости защитить её от своей тёмной стороны, от воспоминаний, которых не мог избежать. Беатрис проявляла терпение, когда в разговоре они натыкались на подводные камни, когда всего лишь один её вопрос выводил их беседу близко к опасной территории. Она кротко сносила всплески его дурного настроения, а Кристоферу было стыдно, что ей приходится приспосабливаться к сложным граням его характера.

Бывали моменты, когда её любопытство провоцировало вспышку гнева, и вместо того, чтобы срываться, Кристофер отвечал холодным молчанием. Приготовления ко сну тоже становились  источником неловкости. Беатрис, казалось, не могла понять, что он не хотел, чтобы кто-то был рядом с ним, когда он спит. Дело заключалось не только в кошмарах — он в буквальном смысле не мог уснуть, если кто-то находился рядом. Его будило каждое прикосновение или звук. И каждая ночь была борьбой.

— Просто вздремни со мной, — уговаривала Беатрис однажды днём. — Немножко поспи. Будет чудесно, увидишь. Просто полежи со мной и…

— Беатрис, — ответил Кристофер, едва сдерживая гнев, — не изводи меня. Ты добьёшься лишь того, что я сойду с ума.

— Прости, — смиренно сказала Беатрис. — Я только хочу быть ближе к тебе.

Кристофер понимал. Но абсолютная близость, которой жаждала Беатрис, для него по прежнему оставалась невозможной. Единственным выходом для него было возместить отсутствие близости любым другим способом.

Потребность в Беатрис проникла так глубоко в него, что, казалось, бежала по венам вместе с кровью, сплелась с костями. Он не понимал причин такой алхимии. Но важны ли они?

Можно пристально изучать любовь, по крупицам исследовать притяжение и всё равно не понять до конца.

Это просто есть.

По возвращении в Стоуни-Кросс Кристофер и Беатрис обнаружили Фелан-Хаус в беспорядке. Слуги по-прежнему привыкали к новым обитателям конюшни и дома, включая кошку, ежа, козу, птиц, кроликов, мула и так далее. Основная причина смятения, однако, состояла в том, что большинство комнат Фелан-Хауса закрыли, а содержимое запаковали и приготовили к переезду в Ривертон.

Ни Одри, ни мать Кристофера не собирались жить в Фелан-Хаус. Одри предпочла жить в городе со своей семьёй, окружавшей её теплом и заботой. Миссис Фелан решила остаться в Хартфордшире со своим братом и его семьёй. Те слуги, которые не могли или не хотели уезжать из Стоуни-Кросс, оставались присматривать за Фелан-Хаусом и окрестностями.

Миссис Клокер предоставила Кристоферу подробный отчёт обо всём, что произошло за время его отсутствия.

— Доставили ещё свадебные подарки, в том числе прелестный хрусталь и серебро, я расставила их на столе в библиотеке и приложила карточки от дарителей. Также вас дожидается огромная пачка писем и визитных карточек. И сэр… приходил с визитом офицер. Не из тех, кто присутствовал на свадьбе, другой. Он оставил свою карточку и сказал, что скоро зайдёт ещё.

Лицо Кристофера ничего не выражало.

— Его имя? — тихо спросил он.

— Полковник Фенвик.

Кристофер ничего не ответил. Однако, стоя рядом с ним, Беатрис заметила, как сжались его пальцы, и он едва заметно дважды моргнул. Мрачно и отстранённо Кристофер коротко кивнул экономке.

— Благодарю, миссис Клокер.

— Да, сэр.

Не сказав Беатрис ни слова, Кристофер вышел из гостиной и прошёл в библиотеку. Беатрис немедленно отправилась следом за ним.

— Кристофер…

— Не сейчас.

— Чего хочет полковник Фенвик?

— Откуда мне знать? — резко бросил он.

— Ты думаешь, это имеет отношение к кресту королевы Виктории?

Кристофер остановился и повернулся к жене так резко и агрессивно, что она даже попятилась. Взгляд его был холоден, словно блеск стального клинка. Беатрис поняла, что у него один из тех приступов гнева, когда его нервы натянуты до предела. Одно упоминание о Фенвике взбесило его. К чести Кристофера, он несколько раз глубоко вздохнул и обуздал эмоции.

— Я не могу разговаривать сейчас, — пробормотал он. — Мне нужно отдохнуть, Беатрис. — Он повернулся и пошёл прочь.

— От меня? — спросила Беатрис, нахмурившись, глядя ему вслед.

Холодность между ними ощущалась весь остаток дня. Кристофер односложно отвечал за обедом, и это наполняло Беатрис горечью и обидой. В семье Хатауэй, какая бы не случилась ссора, всегда был кто-то, с кем можно поговорить. А когда ты замужем и без детей, то, ссорясь с мужем, ты, ко всему прочему, остаёшься ещё и без друга. Стоит ли извиниться перед ним? Нет, что-то в ней противилось этой мысли. Она не сделала ничего плохого, только задала вопрос.

Перед сном Беатрис кое-что вспомнила. Амелия говорила ей: не ложись в постель, злясь на мужа. Одетая в ночную сорочку и халат, Беатрис прошлась по дому, пока не обнаружила Кристофера сидящим в библиотеке у камина.

— Так нечестно, — сказала она, встав у порога.

Кристофер взглянул на неё. Огонь в камине отбрасывал на его лицо жёлтые и красные блики, сияя в светлых волосах. Руки были крепко сжаты. Альберт лежал на полу рядом с его креслом, положив голову на лапы.

— Что я натворила? — продолжала Беатрис. — Почему ты не говоришь со мной?

Лицо мужа ничего не выражало.

— Я говорил с тобой.

— Да, как посторонний. Совершенно бесчувственно.

— Беатрис, — Кристофер выглядел усталым, — прости. Иди спать. Завтра всё будет в порядке. После того, как я повидаюсь с Фенвиком.

— Но что я…

— Ты ни в чём не виновата. Позволь мне разобраться самому.

— Почему ты отталкиваешь меня? Почему не можешь мне доверять?

Выражение его лица изменилось, черты смягчились. Он смотрел на неё с чем-то вроде сострадания. Поднявшись на ноги, Кристофер медленно подошёл к ней, большой тёмный силуэт в свете камина. Беатрис прислонилась спиной к косяку, её сердце забилось быстрее, когда Кристофер приблизился к ней.

— Так эгоистично было жениться на тебе, — сказал он. — Я знал, что тебе нелегко будет привыкнуть к тому, что я могу тебе предложить, и не просить большего. Но я предупреждал тебя. — Кристофер скользил по ней непроницаемым взглядом. Упершись одной рукой  в косяк над головой Беатрис, он поднёс другую руку к её халату, из ворота которого виднелось кружево ночной сорочки. Он поиграл с кружевами и склонил  голову к её лицу. — Хочешь, займёмся любовью? — тихо спросил он. — Этого будет достаточно?

Беатрис понимала, когда её успокаивали. Он предложил чувственное удовольствие вместо настоящего общения. Раз в ход пошли полумеры, это была хорошая замена. Но даже если её тело реагировало на близость Кристофера, воспламеняясь от его запаха и чувственного обещания, скрытого в прикосновении, разум протестовал. Она не хотела, чтобы муж занимался с ней любовью, лишь только чтобы отвлечь её. Она хотела быть ему женой, а не игрушкой.

— После этого ты разделишь со мной постель? — упрямо спросила она. — И останешься до утра?

Его пальцы замерли.

— Нет.

Беатрис сердито посмотрела на него и отошла.

— Тогда я иду спать одна. — Поддавшись мимолетному срыву, она добавила, уходя прочь: — Как и каждую ночь.

Глава 26

— Я сердита на Кристофера, — объявила Беатрис Амелии после обеда, когда они прогуливались рука об руку по посыпанным гравием дорожкам позади Рэмси-Хауса. — И до того, как объяснить, что произошло, хочу особо отметить, что в споре была только одна здравомыслящая сторона. Я.

— Ох, ты ж, — сочувственно поддакнула Амелия. — Мужья кого хочешь выведут из себя. Выложишь свою версию событий — и я тебя полностью поддержу.

И Беатрис принялась рассказывать о визитной карточке, оставленной полковником Фенвиком, и о последующем поведении Кристофера.

Амелия послала Беатрис кривую усмешку.

— Уверена, проблема состоит только в том, что Кристофер прилагает все силы, чтобы уберечь тебя.

— Это правда, — признала Беатрис. — Но от этого отстаивать своё мнение не становится легче. Я безумно его люблю. Но я вижу, как он борется с какими-то мыслями, терзающими его ум, или со своими рефлексами, которые он пытается подавить. И он не делится со мной ничем, что его так заботит. Я завоевала его сердце, но, похоже, вступила во владение домом, в котором большинство дверей постоянно заперто. Он хочет оградить меня от любых неприятностей. И настоящего брака — такого брака, как у тебя с Кэмом — не получится, пока он не будет готов делить со мной как лучшую, так и худшую часть себя.

— Мужчины не любят так рисковать, — заметила Амелия. — Нужно терпение. — Её тон стал несколько суховат, а улыбка погрустнела. — Но могу заверить тебя, дорогая… никто и никогда не может являть только лишь положительные стороны своего характера.

Беатрис насупилась.

— Не сомневайся, скоро я спровоцирую его на какой-нибудь отчаянный поступок. Я давлю и выпытываю, он — сопротивляется. И, боюсь, это станет образцом для нашего брака до конца моей жизни.

Амелия ласково улыбнулась сестре:

— Ни один брак не остаётся вечно неизменным. Самое лучшее в браке, как, кстати, и самое худшее, это то, что всё неизбежно изменится. Дождись своего часа, милая. Обещаю, он придёт.

После того, как Беатрис ушла в гости к сестре, Кристофер с неохотой обдумал перспективу встречи с подполковником Уильямом Фенвиком. Он не сталкивался с ублюдком с тех самых пор, как того отправили в Англию выздоравливать после ранений, полученных при Инкермане. Расстались они, мягко выражаясь, не по-доброму.

Фенвик не делал секрета из своей ненависти к Кристоферу, отнявшему всё внимание и почёт, которые он, по своему мнению, заслужил. Но какое бы отвращение окружающие не питали к Фенвику, один единственный факт признавался всеми: воинской доблести подполковнику было не занимать. Непревзойденный наездник, несомненный храбрец, смельчак в бою. Его честолюбивые замыслы состояли в том, чтобы выделиться в сражении и занять место в британском пантеоне легендарных героев войны.

Тот факт, что Кристофер стал тем, кто спас его жизнь, особенно раздражал Фенвика. Трудно было ошибиться, предположив, что подполковник предпочёл бы скорее остаться на поле боя, нежели увидеть, как Кристофер получает награду.

Кристофер не мог даже предположить, чего Фенвик хочет от него сейчас. Вероятнее всего, подполковник узнал о награждении крестом королевы Виктории[36] и прибыл выразить своё негодование. Очень хорошо. Кристофер позволит ему высказать свои жалобы, после чего удостоверится, что Фенвик покинул Гэмпшир. На оставленной Фенвиком карточке был нацарапан адрес. Кажется, он остановился на местном постоялом дворе. У Кристофера не было иного выбора, кроме как встретится с ним там. И пусть он будет проклят, если позволит Фенвику войти в свой дом или шнырять возле Беатрис где-нибудь ещё.

Послеполуденное небо посерело, хлещущие порывы ветра засыпали лесные тропинки сухими жухлыми листьями и сломанными ветками. Тучи закрыли солнце, придавая свету тускло-голубоватый оттенок. На Гэмпшир опустились сырость и холод — зима оттеснила осень в сторону. Кристофер двигался по главной дороге, идущей вдоль леса. Казалось, его английский скакун — гнедая чистокровка[37] — вдохновился погодой и так и жаждет размять ноги. Ветер, прорывавшийся сквозь сплетение ветвей, извлекал из них шепчущиеся звуки, и казалось, будто среди деревьев порхают неугомонные духи.

На Кристофера накатило ощущение, словно его преследуют. Он бросил взгляд через плечо, почти ожидая увидеть там дьявола или саму смерть. Именно такие нездоровые мысли безжалостно преследовали его после войны. Но в последнее время они возникали намного реже.

И всё благодаря Беатрис.

Он почувствовал внезапный спазм в груди, сильнейшее желание отправиться в любое место, где бы она ни находилась, найти её и крепко прижать к себе. Прошлой ночью разговор с ней представлялся невозможным. Сегодня же он думал, всё могло оказаться не таким уж и трудным. Он сделает что угодно, стараясь стать таким мужем, который ей нужен. Конечно, в одно мгновение этого не произойдёт. Но Беатрис была терпеливой и великодушной, и Господь всемогущий, как он любил её за это! К тому времени, как он прибыл на постоялый двор, мысли о жене помогли успокоить нервы. В деревне царили мир и покой, закрытые двери магазинов уберегали внутренние помещения от ноябрьского ветра и сырости.

Из Стоуни-Кросс Инн доносился запах еды и эля, да и сами  оштукатуренные стены обветшалого, но уютного дома со временем приобрели цвет тёмного мёда. Владелец, мистер Пэлфрейман, был знаком Кристоферу с детства. Он тепло поприветствовал капитана, задав пару шутливых вопросов о медовом месяце, и охотно указал расположение комнаты, в которой остановился Фенвик. Спустя пару минут Кристофер постучал в дверь и застыл в напряжённом ожидании.

Дверь открылась, царапнув углом неровный пол коридора.

Узреть подполковника Уильяма Фенвика в гражданской одежде оказалось потрясением, поскольку до сих пор Кристофер видел его исключительно в ало-золотой форме кавалериста. Лицо открывшего дверь человека было тем же самым, что помнил капитан Фелан, за исключением цвета кожи, потускневшей до бледности завзятого домоседа, казавшейся совсем не к месту у мужчины, помешанного на верховой езде.

Кристофер испытал безотчётное нежелание приближаться к нему.

— Подполковник Фенвик, — произнёс он, удерживаясь от того, чтобы отдать честь. Вместо этого он протянул ладонь для рукопожатия. Ощущение руки другого мужчины, влажной и холодной,  заставило покрыться мурашками.

— Фелан, — Фенвик неуклюже отодвинулся в сторону. — Войдёте?

Кристофер медлил:

— Внизу есть два кабинета и пивная.

Фенвик слабо улыбнулся:

— К сожалению, меня беспокоят старые раны. Лестницы причиняют мне некоторые неудобства. Прошу проявить снисхождение: давайте останемся здесь.

Он выглядел удручённым, даже извиняющимся.

Чуть-чуть расслабившись, Кристофер вошёл в комнату.

Как и остальные спальни на постоялом дворе, эта комната была просторной, чистой и скудно меблированной. Когда Фенвик занял одно из кресел, Кристофер заметил, что двигается тот с трудом, а одна нога у него плохо сгибается.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — предложил Фенвик. — Благодарю вас, что приехали в гостиницу. Я бы вновь посетил вашу резиденцию, но рад, что избавлен от трудов, — он указал на свою ногу, — со временем боль всё усиливается. Мне сказали, что ногу сохранили чудом, но я уж подумываю, а не стала бы ампутация наилучшим вариантом.

Кристофер всё ждал, когда же Фенвик объяснит причины своего появления в Гэмпшире. Но коль скоро стало ясно, что подполковник не торопится переходить к делу, Крис резко оборвал его словоизлияния:

— Вы здесь, потому что чего-то хотите.

— А вы совсем не так терпеливы, как раньше, — заметил подполковник, выглядя при этом позабавленным. — Что случилось со снайпером, знаменитым своей выдержкой?

— Война закончилась. И сейчас у меня есть более приятные занятия.

— Без сомнений, связанные с новобрачной. Кажется, тут будет уместно принести поздравления. Расскажите же мне, что за женщина сумела подцепить самого орденоносного солдата Англии?

— Такая, которую ни капли не заботят ни медали, ни лавры.

Бросив открыто недоверчивый взгляд, Фенвик возразил:

— Как такое возможно? Конечно же, её волнуют подобные вещи. Ведь сейчас она жена бессмертного.

Кристофер безучастно посмотрел на подполковника:

— Прошу прощения?

— Вас будут помнить десятилетиями, — объяснил Фенвик. — Возможно, веками. Не говорите мне, что это ничего не значит для вас.

Кристофер слегка качнул головой, не отрывая взгляда от лица собеседника.

— В моей семье почтение к военным — древняя традиция, — принялся рассказывать Фенвик. — Я знал, что добьюсь больше всех и оставлю о себе память на долгие-долгие годы. Никто и никогда не думает о предках, ведших скромную жизнь, тех, кто известен по большей части как мужья и отцы, великодушные хозяева и верные друзья. Эти безымянные ничтожества никого не волнуют. Но вот перед военными преклоняются. Их никогда не забывают. — Горечь измяла его лицо, оставив морщины и шероховатости, как на шкурке перезрелого апельсина. — Такая награда, как крест королевы Виктории — все, что я когда-либо желал.

— Пол-унции штампованной пушечной бронзы[38]? — скептически поинтересовался Кристофер.

— Не смейте разговаривать таким надменным тоном со мной вы, высокомерный осел. — Странно, но, несмотря на ядовитые слова, Фенвик был спокоен и собран. — С самого начала я был уверен, что вы никто иной как пустоголовый хлыщ. Красивое наполнение формы. Но обнаружилось, что у вас есть один полезный талант — вы умеете стрелять. А потом вы попали к стрелкам, где каким-то образом стали солдатом. Когда я впервые прочитал донесения, то решил, что это ещё какой-то Фелан. Потому что Фелан из рапортов был воином, а я был уверен, что у вас нет никаких задатков.

— При Инкермане я доказал, что вы ошибаетесь, — тихо произнёс Кристофер.

Выпад вызвал на лице Фенвика ухмылку, улыбку человека, стоящего на некотором расстоянии от жизни и заметившего её невообразимую иронию.

— Да. Вы спасли меня, и получили наивысшую государственную награду.

— Я не хотел.

— И это-то делает всё ещё хуже. Меня отправили домой, в то время как вы стали восхваляемым героем и завладели всем, что должно было стать моим. Ваше имя сохранят в памяти, а вас это даже не волнует. Умри я на поле боя — получил хотя бы что-то. Но вы отняли у меня даже это. Мимоходом предав своего самого близкого друга. Друга, который верил вам. Вы оставили лейтенанта Беннетта умирать в одиночестве, — он пристально следил за Кристофером, выискивая любой признак возникшего душевного волнения.

— Если бы я должен был сделать это снова, я выбрал бы то же самое, — решительно отрезал Кристофер.

Лицо Фенвика приняло недоверчивое выражение.

— Думаете, я вытащил вас с поля боя ради кого-то из нас двоих? — холодно вопросил Кристофер. — Думаете, мне не наплевать на вас и на эту несчастную медаль?

— Но почему же тогда вы сделали это?

— Потому что Марк Беннетт умирал, — яростно бросил Кристофер, — а в вас оставалось достаточно жизни, чтобы попытаться спасти. Среди всей этой бойни кто-то же должен выжить. И если судьба выбрала вас — значит, так тому и быть.

Наступило долгое молчание, пока Фенвик переваривал услышанное. Он бросил на Кристофера испытующий взгляд, заставивший у того приподняться волоски на шее.

— Рана Беннетта была не так ужасна, как выглядела, — сообщил подполковник. — Она оказалась не смертельной.

Кристофер, не понимая, смотрел на собеседника, потом резко встряхнулся и снова сосредоточил внимание на Фенвике, который продолжал говорить:

— … пара русских гусар обнаружила Беннетта и взяла его в плен, — рассказывал Фенвик. — О нём позаботился один из их хирургов, после чего его отправили в лагерь для военнопленных далеко вглубь страны. На него обрушились различные тяготы, он был лишён приличной еды и крова, а позднее и вовсе приговорён к работам. После пары неудачных попыток побега лейтенант Беннетт, в конце концов, сумел вырваться на свободу. Он пробирался по дружественным территориям, пока его не доставили в Лондон приблизительно две недели назад.

Кристофер боялся верить своим ушам. Могло ли это быть правдой? Спокойнее… спокойнее… его разум пришёл в крайнее возбуждение. Мускулы напряглись, стараясь предотвратить угрозу глубоких судорог. Он не мог позволить себе начать трястись — не сумел бы остановиться.

— Почему в конце войны Беннетта не освободили при обмене военнопленными? — услышал Кристофер свой собственный вопрос.

— Кажется, пленившие его русские пытались договориться о его обмене на некую сумму денег наряду с партией продовольствия и оружия. Подозреваю, при допросе Беннетт сознался, что является наследником морских перевозок Беннеттов. В любом случае, переговоры были трудными и хранились в секрете ото всех, кроме самых высоких чинов в военном министерстве.

— Чёрт бы побрал этих ублюдков, — в болезненной ярости рявкнул Кристофер. — Знай об этом, я бы спас его…

— Несомненно, спасли бы, — сухо согласился Фенвик. — Тем не менее, как бы трудно ни было в это поверить, но вопрос решился и без ваших героических усилий.

— Где Беннетт сейчас? В каком он состоянии?

— Вот почему я и приехал на встречу с вами. Предупредить. И после этого я уже ничем не буду вам обязан, понимаете?

Стиснув кулаки, Кристофер встал:

— Предупредить меня о чём?

— Лейтенант Беннетт не в своём уме. Доктор, сопровождавший его на обратном пути в Англию, рекомендовал поместить его в приют для умалишённых. Вот почему о возвращении Беннетта не сообщили ни журналы, ни газеты. Его семья пожелала сохранить абсолютную секретность. Его отослали в семейное поместье в Бакингемшире, но позже он исчез, не сказав никому ни слова. Его местонахождение неизвестно. Причина, по которой я предупреждаю вас, состоит в том, что согласно отчётам в своих суровых испытаниях Беннетт винит вас. Считается, что он хочет вас убить. — Холодная тонкая улыбка расколола лицо Фенвика, как трещина глыбу льда. — Какая ирония в том, что вам дали медаль за спасение человека, который презирает вас, а тот, кого вы должны были спасти, вероятно, вас и убьёт. Лучше найдите его первым, Фелан, прежде чем он доберётся до вас.

Кристофер, спотыкаясь, выбрался из комнаты и быстрыми шагами двинулся по коридору. Это правда? Это какие-то грязные манипуляции Фенвика или Марк Беннетт действительно сошёл с ума? И если так, то что же ему пришлось вынести? Кристофер попытался связать свои воспоминания о лихом и жизнерадостном Беннетте с тем, что только что услышал от Фенвика. Это было невозможно.

Чёрт побери… Если Беннетт ищет его, то для него не составит особого труда найти Фелан-Хаус.

Кристофера охватил новый страх, ещё более пронизывающий, чем все те, что он когда-либо испытывал прежде. Он должен убедиться, что Беатрис в безопасности. Кроме её защиты ничто в мире не имело значения. Он сбежал вниз по лестнице, сердце его оглушительно грохотало, а в стуке сапог будто слышалось эхо звуков её имени.

Возле входной двери остановился мистер Пэлфрейман.

— Кружечку эля на дорожку? — предложил он. — Абсолютно бесплатно для самого величайшего героя Англии.

— Нет. Я спешу домой.

Пэлфрейман, забеспокоившись, попытался было его остановить.

— Капитан Фелан, вот и столик в пивной — присядьте-ка на минутку, будьте славным мальчиком. Что-то вы чуток сбледнули. Принесу-ка я вам  бренди или рома. Стаканчик на дорожку, а?

Кристофер мотнул головой.

— Нет времени.

Времени совсем не осталось. Он выбежал на улицу. Стало ещё темнее и холоднее. В конце дня небо окрасилось в цвета всепоглощающего кошмара, накрывавшего белый свет.

Он помчался в Фелан-Хаус, а в ушах у него звучали призрачные вопли людей на поле боя, звуки горя, мольбы и боли. Беннетт жив… Как такое возможно? Кристофер видел рану в его груди, а он достаточно насмотрелся на подобные ранения, чтобы знать, что смерть неминуема. Но если благодаря какому-то чуду…

Приблизившись к дому, он заметил выскочившего из-за деревьев Альберта в сопровождении стройной фигурки Беатрис. Она возвращалась из Рэмси-Хауса. Сильный порыв ветра подхватил её тёмно-красный плащ, бешено взметнув подол, и сорвал с головы шляпку. Девушка засмеялась, когда пёс бросился преследовать головной убор. Увидев скачущего по дороге Кристофера, она помахала ему рукой.

Облегчение почти переполнило его. Приступ паники ослаб. Тьма начала отступать. Благодарю тебя, Господи. Беатрис тут и в безопасности. Она принадлежит ему, она красивая и живая, и он потратит всю свою жизнь, чтобы заботиться о ней. Он отдаст ей всё, чтобы она ни пожелала: слова ли, воспоминания. Сейчас выполнить это казалось почти легко — сила его любви делала простым всё, что угодно.

Кристофер попридержал коня, заставив его перейти на шаг.

— Беатрис.

Ветер унёс его голос прочь.

Её волосы вырвались на свободу, и она, всё ещё смеясь, ждала, пока он подъедет к ней.

Вдруг его поразила вспышка слепящей боли в голове. Спустя долю секунды он услышал щелчок выстрела. Хорошо знакомый звук… нестираемые меты памяти. Выстрелы и свист артиллерийских снарядов, взрывы, крики людей, визг испуганных лошадей…

Его выбили из седла. Он медленно проваливался в мир путаницы образов и звуков. Небо и земля поменялись местами. Он падал вверх или вниз? От удара о твёрдую поверхность выбило дух, к тому же Кристофер ощутил горячую струйку крови, скользящую по его лицу к уху.

Ещё один страшный сон. Он должен проснуться и привести себя в порядок. Странно только, что вместе с ним в кошмаре оказалась и Беатрис, которая вдруг закричала и метнулась к нему. Альберт зашёлся в яростном лае.

Его лёгкие напряглись в попытке сделать вдох, сердце билось подобно рыбе, только что вытащенной из воды. Беатрис рухнула возле мужа, взметнув голубую волну юбок, и приподняв, положила его голову себе на колени.

— Кристофер… позволь мне… о, Господи…

Альберт, рыча, лаял на приближавшегося человека. Секунду спустя яростный собачий лай сменило пронзительное скуление.

Кристофер приподнялся и сумел сесть, пользуясь рукавом пальто, чтобы стереть ручеёк крови, спускавшийся с виска. Неистово моргая, он пытался разглядеть костлявую растрёпанную мужскую фигуру, остановившуюся в паре ярдов от них. Мужчина держал револьвер.

Мозг Кристофера тут же оценил оружие — капсюльный револьвер, барабан на пять патронов. Английская армейская модель[39].

Ещё до того, как внимательно рассмотреть измождённое мужское лицо, Кристофер понял, кто это.

— Беннетт.

Глава 27

Беатрис рванулась, чтобы встать между мужем и незнакомцем, но Кристофер отодвинул её к себе за спину. Тяжело дыша от изумления и страха, она выглянула из-за его плеча.

Одежда мешком висела на исхудавшем теле Беннетта. Он был высок, широкоплеч и выглядел так, будто не спал и не ел уже много месяцев. Тёмные космы явно нуждались в стрижке. Он смотрел диким, пугающим взглядом умалишённого. И всё же несмотря на это, было ясно, что когда-то он считался красавцем. Теперь же превратился в живую развалину. Молодой человек с лицом старика и безумными глазами.

— Я вернулся с того света, — хрипло проговорил Беннетт. — Ты думал, я не смогу, а?

— Беннетт... Марк... — Кристофер говорил, а Беатрис чувствовала, как его тело сотрясает мелкая, едва различимая дрожь. — Я не знал, что с тобой тогда стало.

— Конечно, нет, — револьвер дрожал в руке Беннетта. — Ты был слишком занят! Спасал Фенвика.

— Беннетт, опусти эту чёртову штуку. Я... тихо, Альберт... я до смерти не хотел оставлять тебя там.

— Но оставил. И с той минуты моя жизнь превратилась в ад. Я гнил и голодал, а ты стал великим героем Англии. Ты предатель! Сукин ты сын... — он направил пистолет в грудь Кристофера. Беатрис вскрикнула и прижалась к спине мужа.

— Я должен был сперва спасти Фенвика, — Кристофер говорил спокойно, хотя в висках у него стучало. — У меня не было выбора.

— Чёрта с два! Тебе просто захотелось славы, вот ты и спас старшего офицера.

— Я думал, что ты умираешь. А если бы схватили Фенвика, из него вытащили бы все наши секреты.

— Так надо было его пристрелить, а меня забрать с собой.

— Ты с ума сошёл! — рявкнул Кристофер. Возможно, не самое разумное, что можно сказать человеку в подобном состоянии, но Беатрис отлично понимала мужа. — Хладнокровно убить безоружного? Ни за что. Даже Фенвика. Если ты хочешь меня за это пристрелить, чёрт с тобой, валяй. Но попробуй только хоть пальцем тронуть мою жену, и ты отправишься в ад вместе со мной. И Альберта не смей трогать, его ранило, когда он тебя охранял.

— Там не было Альберта.

— Я оставил его с тобой. Когда же вернулся, он истекал кровью от штыковой раны, у него было почти срезано одно ухо. А ты исчез.

Беннетт моргнул и бросил на них неуверенный взгляд. Потом посмотрел на Альберта. И неожиданно для Беатрис сел на корточки и махнул собаке рукой:

— Иди сюда, парень.

Альберт  не двинулся с места.

— Он знает, что такое пистолет, — подсказал Кристофер. — Он подойдёт, только если ты отложишь оружие в сторону.

Беннетт заколебался. И медленно положил пистолет на землю.

— Ко мне, — позвал он снова. Пёс неуверенно заскулил.

— Иди, малыш, — тихо подбодрил Кристофер.

Альберт нерешительно приблизился к Беннетту, виляя хвостом. Беннетт почесал кудлатую голову, пощекотал шею. Альберт весело вывалил язык и лизнул его руку.

Беатрис прижималась к спине мужа и чувствовала, как напряжение потихоньку покидает его.

— Альберт действительно был там, — совсем другим голосом произнёс Беннетт. — Я помню, он лизал мне лицо.

— Неужели ты думаешь, я оставил бы его с тобой, если бы не собирался вернуться? — спросил Кристофер.

— Это неважно. Я на твоём месте застрелил бы Фенвика и спас тебя.

— Нет, ты бы этого не сделал.

— Обязательно сделал бы, — хоть и неуверенно, но продолжал упорствовать Беннетт. — Я не такой как ты, чёртов ты благородный сукин кот.  — Он уселся на землю и зарылся лицом Альберту в шерсть. Голос его звучал приглушённо. — Мог по крайней мере прикончить меня, чтобы я не попал в плен.

— Я не сделал этого. И ты выжил.

— Цена, знаешь ли, слишком высока. Ты не представляешь, через что я прошёл. Я, чёрт возьми, не могу с этим жить! — Беннет отпустил Альберта и устремил свой измученный взгляд на лежащий рядом револьвер.

Но до того как Беннетт успел до него дотянуться, Беатрис произнесла:

— Альберт, принеси!

Пёс тут же схватил револьвер и принёс ей.

— Хороший пёсик! — она аккуратно взяла оружие и потрепала Альберта по голове.

Беннет обнял колени руками и зарылся в них лицом — поза сломленного человека, так хорошо знакомая Беатрис. Он что-то пробормотал.

Кристофер подошёл к нему, присел на корточки и положил руку на спину Марка.

— Послушай меня. Ты не одинок. У тебя есть друзья. Чёрт возьми, Беннетт... пойдём с нами. Ты расскажешь мне, что тебе пришлось вынести. Я выслушаю. А потом мы как-нибудь придумаем, как тебе жить с этим дальше. Тогда я не смог тебе помочь. Так позволь мне сделать это сейчас.

Они привели Беннета в дом, и там он потерял сознание от усталости, голода и нервного истощения. Не успел Кристофер открыть рот, чтобы отдать необходимые распоряжения миссис Клокер, как она уже всё поняла и принялась раздавать указания слугам. В этом доме привыкли к болезням и увечьям. Слуги нагрели воды, приготовили комнату и целый поднос простой и питательной пищи. Когда Беннета вымыли и покормили, миссис Клокер дала ему принять укрепляющий напиток и лауданум.

Кристофер стоял у постели Беннета и вглядывался в практически неузнаваемые черты старого друга. Страдания изменили того и духовно, и физически. Но он оправится. Уж Кристофер-то об этом позаботится.

И тут Кристофер почувствовал, что вместе с надеждой и ощущением нужности к нему пришло новое, хрупкое чувство. Прощение. Беннет не умер. У него на совести множество грехов, но по крайней мере этот камень с души можно снять.

Беннетт вяло поднял на Кристофера взгляд прежде таких ярких и живых, а теперь смотревших тускло и бессмысленно, глаз.

— Ты останешься с нами, пока не поправишься, — сказал Кристофер. — Ты ведь не попытаешься сбежать, правда?

— Мне некуда идти, — пробормотал Беннет и провалился в сон.

Кристофер вышел из комнаты, аккуратно затворил дверь и медленно пошёл в другое крыло дома.

Ежиха Медуза не спеша брела вдоль коридора. Почувствовав приближение Кристофера, она остановилась. Он слабо улыбнулся. Наклонился и взял её так, как учила Беатрис, подведя ладонь под живот. Он поднял её к лицу и иголки ежихи опустились. Она разглядывала его со спокойным любопытством, улыбаясь своей неизменной ежиной улыбкой.

— Медуза, — тихо прошептал он, — Я бы не советовал тебе выбираться ночью из корзинки. Знаешь, что может случиться, если тебя найдёт горничная? Тебя вполне могут отправить на кухню драить котлы.

Он отнёс Медузу в верхнюю гостиную и положил в корзинку.

Кристофер шёл в комнату Беатрис и думал, что она отнеслась к бедняге Беннетту, как к очередной раненой зверюшке. И ни минуты не сомневалась, стоит ли приглашать его в дом. От Беатрис ничего иного и ожидать не стоило.

Он тихо вошёл в комнату и увидел, что жена сидит за туалетным столиком и аккуратно подрезает коготки на оставшихся лапках Лаки. Кошка, скучая, смотрела на хозяйку и лениво подергивала хвостом.

— ...и держись подальше от диванных подушек, — приговаривала Беатрис, — а то миссис Клокер нам с тобой головы поотрывает.

Кристофер оглядел её изящную фигурку, ясно вырисовывающуюся в свете лампы под муслиновой сорочкой.

Почувствовав присутствие Кристофера, Беатрис встала и подошла к нему с естественной, неосознанной грацией.

— Голова болит? — озабоченно спросила она, поднимая руку и слегка касаясь его виска. Пока устраивали Беннета, в доме царила суета, и им так и не удалось поговорить с глазу на глаз.

Он наклонился и легко поцеловал её в губы.

— Нет. У меня такая крепкая голова, что пули просто отскакивают.

Она провела ладонью по его щеке:

— Что произошло, когда ты говорил с полковником Фенвиком? Он тоже пытался застрелить тебя?

Кристофер покачал головой:

— Нет, что ты. Это исключительно привилегия друзей.

Беатрис слабо улыбнулась, потом посерьёзнела:

— Знаешь, лейтенант Беннетт не сумасшедший. Он поправится, ему нужен только отдых. И время.

— Надеюсь.

Она пыталась поймать его взгляд.

— Ты винишь в этом себя, да?

Он кивнул.

— Я сделал лучшее, что мог в той ситуации. Но от этого знания мне ничуть не легче выносить последствия своих решений.

Беатрис на мгновение застыла, словно задумалась. Затем отвернулась и направилась к туалетному столику.

— У меня для тебя кое-что есть, — она озабоченно порылась в маленьком ящичке и вынула сложенный лист бумаги.

— Это письмо.

Он посмотрел на неё тепло и насмешливо:

— От тебя?

Беатрис покачала головой.

— От Джона, — она подала мужу листок. — Он написал его перед смертью. Одри не очень хотела отдавать его тебе, но думаю, тебе пора его прочесть.

Кристофер не стал брать письмо, только обнял жену и крепко прижал к себе. Потом взял в ладонь прядь её волос и нежно потёр их о щёку.

— Прочти мне его.

Они вместе подошли к постели и сели на матрац. Кристофер, не отрываясь, смотрел на профиль Беатрис, а она развернула письмо и начала читать.

Дорогой Кристофер!

Похоже, мне отпущено меньше времени, чем я надеялся. Удивительно, какой короткой оказалась жизнь. Оглядываясь назад, я понимаю, что слишком много времени провёл, гоняясь за второстепенным, и слишком мало внимания уделял тому, что действительно важно. А ещё я вижу, что мне повезло гораздо больше, чем большинству людей. Мне нет нужды просить тебя позаботиться об Одри и о маме. Я знаю, что ты и так станешь заботиться о них так ревностно, как они только позволят.

Ты читаешь это письмо, а значит, ты вернулся с войны и теперь столкнулся с необходимостью принять на себя ответственность, к которой тебя никогда не готовили. Позволь мне дать тебе совет. Я наблюдал за тобой всю жизнь... ты не знаешь покоя и ни в чём не находишь удовлетворения. Ты возносишь любимых людей на пьедестал, а потом неизбежно разочаровываешься в них. И то же самое ты проделываешь с самим собой. Дорогой мой братишка, ты — твой самый страшный враг. Если бы ты научился не ждать невозможного совершенства от себя и от других, ты смог бы, наконец, стать счастливым.

Прости меня за то, что я не смог выжить... и прости себя, за то, что ты выжил.

Эта жизнь предназначена тебе судьбой. Не теряй ни дня.

Джон.

Кристофер долго молчал, чувствуя стеснение в груди. Он словно услышал голос брата... его любящий, слегка наставительный тон.

— Как же я по нему скучаю, — прошептал Крис. –  Он отлично знал меня.

— Он знал, каким ты был, — ответила Беатрис. — Но думаю, ты изменился. Ты больше не ищешь совершенства. Иначе, как объяснить твою привязанность ко мне?

Кристофер нежно взял её лицо в ладони:

— Ты для меня — само совершенство, Беатрис Элоиза.

Она наклонилась вперёд, так что они соприкоснулись носами.

— Ты простил себя? — тихо спросила она. — За то, что выжил?

— Я стараюсь.

Близость её теплого едва прикрытого тела оказалась слишком большим искушением. Он скользнул ладонью ей на затылок и поцеловал в шею. Она слегка вздрогнула. Он аккуратно раздел её, стараясь сдержать рвущееся наружу желание. Он старался, чтобы его движения были нежными, лёгкими, хотя всё его тело ныло от яростной необходимости обладать ею. Его руки скользили по её коже, обводя очертания того, что он так недавно облёк в слова. Заниматься любовью, рождать любовь, позволить чувствам затопить их обоих. Эмоции превратились в движения. Движения превратились в наслаждение.

Он неторопливо исследовал языком её рот и одновременно вошёл в неё, сжав руками текучий тёмный шёлк её волос. Она тоже хотела двигаться, но он крепко держал её, снова и снова даря ей удовольствие, пока каждый её вздох не превратился в стон и её не охватила неостановимая дрожь.

Беатрис зарылась ступнями в простыни, её ногти вонзились ему  в спину. Он любовно вглядывался в потерянный, зачарованный взгляд жены и ему даже нравилась эта лёгкая боль. Она вот-вот начнёт биться под ним от наслаждения, по всей её бархатной коже уже разливался акварельно-нежный румянец.  Но ему пока не хотелось, чтобы всё заканчивалось, несмотря на то, что самого его грыз отчаянный голод. Неимоверным усилием он заставил себя замереть у неё внутри.

Беа вскрикнула и подняла бёдра:

— Кристофер, пожалуйста...

— Тсссс...

Он заставил её опуститься, поцеловал в шею, медленно провел по груди. Потом взял в рот её сосок и начал гладить его зубами и языком, оставляя за собой влажный, горячий след. Из горла её начали вырываться тихие хриплые звуки, а мускулы у неё внутри безудержно сжимались и разжимались. Он послушался этого ритма, проникая глубже и позволяя ей сжимать себя, и снова выходя.

— Посмотри на меня, — прошептал он, и она, подняв ресницы, распахнула глаза, открывая ему свою душу.

Он подхватил её ладонью под затылок, приник к её губам и вошёл в неё так глубоко, как не входил никогда прежде. Она приняла его, обвила его руками и ногами, цепляясь за него всем телом. Ритм стал жёстким, быстрым, диким, необузданным,  он подчинялся стремительному жадному движению её бёдер. Она выгнулась дугой, и её забила дрожь, её плоть сжимала его в конвульсиях долгожданного, изматывающего освобождения.

Некоторое время они не могли двигаться. Кристофера переполняло чувство удивительной открытости, незащищённости. Его рука блуждала по телу жены, ведомая не желанием, но благоговением. Беатрис потянулась и обвила ногой его бёдра, положила ему руку на грудь. Потом приподнялась и потёрлась губами и носом о волосы на его груди. Он лежал неподвижно, позволяя ей играть и исследовать его, как ей вздумается.

Когда они наконец встали с постели, их одолела эйфория. Кристофер настоял на том, чтобы лично искупать её, вытереть и расчесать ей волосы. Она сходила за его халатом и сидела рядом с ванной, пока он купался сам, время от времени наклоняясь, чтобы украсть его поцелуй. Они придумывали друг для друга ласковые прозвища. Мелочи семейной жизни, бессмысленные и вместе с тем исполненные глубочайшего смысла. Они собирали их, точно так же, как собирали слова или воспоминания — всё, что казалось им особенным.

Беатрис потушила все лампы, кроме одной, на ночном столике.

— Пора спать, — прошептала она.

Кристофер стоял на пороге и наблюдал, как его жена укрывается одеялом, а слабо  заплетённая коса змеится у неё по плечу. Она смотрела на него взглядом, который успел уже стать для него привычным... терпеливым и ободряющим. Взглядом Беатрис.

Даже целая жизнь рядом с такой женщиной — это пугающе мало.

Кристофер глубоко вздохнул и решился.

— Я лягу слева, — сказал он и погасил последнюю лампу.

Лёг в постель рядом со своей женой и обнял её.

И они спали вместе до самого утра.

Эпилог

26 июня 1857

Гайд Парк, Лондон

Кристофер с другими бойцами стрелковой бригады ждал на широкой поляне в северной части Гайд-парка. Поле, шириной в полмили и длинной в три её четверти собрало девять тысяч солдат, представляющих всю силу английской армии. Моряки, драгуны, стрелки, гусары, рейтары, артиллеристы — кого там только не было! Всё вокруг сверкало в лучах яркого солнца. Утро выдалось тёплое и ясное, солнце, казалось, решило поджарить разом сто тысяч человек, ожидающих начала первой церемонии вручения креста королевы Виктории.

Солдаты в полной униформе ужасно страдали. Одни от жары, а иные от зависти.

— У нас самая уродливая форма во всей Империи, — проворчал один из стрелков, оглядывая блестящий наряд стоявших по соседству гусаров. — Ненавижу этот мрачный темно-зелёный цвет.

— Бегая туда-сюда по передовой в золотом и алом ты бы стал неплохой мишенью, — ответил другой стрелок с упреком. — Тебе бы живо задницу отстрелили.

— А мне плевать. Женщинам нравятся красные мундиры.

— Ты предпочитаешь женщину неотстреленной заднице?

— А ты нет?

Другой солдат ничего не ответил, и это положило конец спору.

Кристофер слабо улыбнулся. Он бросил беглый взгляд на навес, установленный недалеко от галереи Гросвенор-гэйт, где сидело семь тысяч счастливчиков, купивших билеты. Беатрис была там вместе с остальными Хатауэйями, а ещё там сидели дедушка, Одри, двоюродные сёстры  и братья.  После окончания этой хорошо продуманной и никому не нужной церемонии, Кристофер вместе со всем своим шумным семейством отправится в отель «Ратледж». Там их ждёт семейный ужин, праздник и веселье. Гарри Ратледж намекнул, что приготовил для всех некое особенное развлечение. Зная Ратледжа, их могло ожидать что угодно: от оперного трио до группы дрессированных обезьянок. Со всей очевидностью можно было сказать только, что раз Хатауэйи в Лондоне, ужин непременно пройдёт шумно, суматошно и весело.

На этот семейный ужин приглашён также и Марк Беннетт, который недавно продал свой патент и как раз готовился вступить во владение небольшой торговой флотилией своей семьи. Ему потребовались многие месяцы, чтобы оправиться от нанесённых войной травм, и выздоровление пока отнюдь нельзя было назвать полным. Однако, продолжительное пребывание в доме Феланов принесло ему неоценимую пользу. Беннетт потихонечку восстанавливал свой душевный покой — необходимый, хотя и болезненный процесс. Друзья оказывали ему поддержку и понимание, и он постепенно становился самим собой.

Теперь он всё больше и больше походил на лихого, остроумного повесу, каким и был когда-то. Долгие верховые прогулки по деревенским полям вернули его щекам здоровый румянец, а мускулам — былую силу. Даже после возвращения в родовое поместье, в Глочестершир, Беннетт часто приезжал к Кристоферу и Беатрис в Ривертон. И так получилось, что в один из этих приездов он встретил у них Одри.

Её реакция на высокого, темноволосого солдата в отставке изрядно всех поразила. Кристофер никак не мог понять, почему его энергичная невестка внезапно становилась застенчивой и неловкой, лишь только Беннетт оказывался рядом с ней.

— Всё потому, что он — тигр, — с глазу на глаз объясняла ему Беатрис. — А Одри — лебедь. Лебеди всегда нервничают в присутствии тигров. Он ей очень нравится, но она считает, что ей не пристало водить компанию с подобными джентльменами.

Беннетт со своей стороны, похоже, сильно увлёкся Одри, но всякий раз, когда он пытался с нею сблизиться, она отступала.

А потом они вдруг внезапно стали добрыми друзьями. Вместе катались верхом, отправлялись в пешие прогулки и часто писали друг другу, когда находились врозь. В Лондоне их постоянно видели в компании друг друга.

Заинтригованный изменениями в их доселе напряжённых отношениях, Кристофер спросил Беннетта, в чём причина столь внезапного превращения.

— Я сказал ей, что от полученных на войне ранений стал импотентом, — ответил Беннетт. — Это её здорово успокоило.

Кристофер в ужасе спросил:

— Это правда?

–  Нет, чёрт побери, — возмущенно ответил Беннет. — Я сказал это только потому, что она от меня шарахалась. И это сработало.

Кристофер сардонически усмехнулся:

— А ты собираешься когда-нибудь открыть ей правду?

Губы Беннетта тронула хитрая улыбка.

— Возможно, я вскоре позволю ей меня излечить, — признался он. И увидев выражение лица Кристофера, торопливо добавил, что намерения у него исключительно честные.

Из них могла получиться отличная пара. Кристофер считал, что его брат одобрил бы этот брак.

Прогремел тяжёлыми орудиями королевский салют, отзвучал национальный гимн и началась церемония вручения орденов. Все подразделения склонили знамёна и замерли, отдавая честь. Королевская процессия медленно двигалась вдоль строя. По окончании смотра королева, её эскорт и подразделение королевской конной гвардии остановились в центре крытой галереи, между членами парламента и дипломатическим корпусом.

Возникла лёгкая суматоха, поскольку королева не спешилась, как ожидалось, у построенного для неё помоста, а осталась сидеть верхом. Похоже, она решила раздавать кресты Виктории, не слезая с лошади, с принцем-консортом по левую руку.

Тех, кто удостоился креста королевы Виктории (всего их было шестьдесят два человека) поочередно вызывали к помосту. Кристофер, как и многие другие, был в штатском, поскольку по окончании войны покинул армию. Однако в отличие от остальных он держал в руках поводок, на другом конце которого сидела собака. По невыясненным причинам ему приказали привести Альберта на церемонию награждения. Альберт послушно трусил у ноги Кристофера под одобрительные выкрики стрелков.

— Хороший мальчик!

— Умница, парень!

— Не осрамись перед королевой!

— К тебе это тоже относится, Альберт! — добавил кто-то, отчего многие прыснули.

Бросив на друзей испепеляющий взгляд, который только подлил масла в огонь всеобщего веселья, Кристофер повёл Альберта навстречу королеве.

Её Величество оказалась ещё более низенькой и тучной, чем он ожидал. С орлиным носом, отсутствующим подбородком и пронзительными глазами. Она была облачена в пурпурную амазонку с генеральской лентой через плечо. На шляпке её качался красно-белый генеральский плюмаж. На пухлой руке чернела креповая повязка — знак траура по погибшим. Верхом на лошади она оказалась почти на одном уровне с теми, кто ступал на помост.

Кристоферу понравилась деловая манера, с которой она проводила церемонию. Представленные к ордену проходили мимо неё, каждый из них останавливался, его представляли, и королева прикалывала бронзовый крест с красной ленточкой к груди награждённого, после чего награждённого ловко отводили. С такой скоростью вся процедура займёт четверть часа, не больше.

Когда капитан Фелан с Альбертом ступили на помост, в толпе зрителей поднялся весёлый гул, он рос и ширился, пока не стал оглушающим. Кристофер смутился. Несправедливо, что ему достаётся больше внимания, чем остальным — они за свою отвагу и мужество заслужили его не меньше. В строю тоже поднялось оживление, и Кристофер окончательно пришёл в замешательство. Альберт неуверенно посмотрел на хозяина и прижался к его ноге.

— Тихо, малыш,–  прошептал Кристофер.

Королева с любопытством смотрела на стоящую перед ней пару.

— Капитан Фелан, — проговорила она, — энтузиазм наших подданных делает вам честь.

Кристофер осторожно ответил:

— Этой чести достойны все солдаты, которые воевали под знамёнами вашего величества... и все семьи, с нетерпением ждавшие их возвращения.

— Отлично и скромно сказано, капитан. — Морщинки в углах её глаз еле заметно углубились.  — Подойдите.

Он повиновался, и королева наклонилась, чтобы приколоть бронзовый крест с пурпурной ленточкой к его сюртуку. Кристофер собрался было отступить, но она жестом остановила его и произнесла:

— Останьтесь.

Потом обратила всё свое внимание на Альберта, который склонив голову набок сидел на помосте и с любопытством разглядывал царствующую особу.

— Как зовут вашего спутника?

— Его зовут Альберт, ваше величество.

Она изогнула губы, будто пыталась улыбнуться. Потом бегло взглянула на принца-консорта.

— Нам докладывали, что он дрался с вами бок о бок под Инкерманом и Севастополем.

— Да, ваше величество. Он выполнил множество сложных и опасных заданий, обеспечивая моим людям безопасность. Этот крест отчасти принадлежит ему... он помогал вынести из-под огня раненого офицера.

Генерал, передававший королеве приказы о награждении, приблизился  и протянул ей какой-то любопытный предмет. Похоже на ... на ошейник?

— Подойди, Альберт, — сказала она.

Альберт тут же повиновался и сел на край помоста. Королева наклонилась и застегнула ошейник с ловкостью, выдававшей изрядный опыт в подобном деле. Кристофер вспомнил, что когда-то слыхал, будто у королевы множество собак, причём особенно она любит колли.

— На этом ошейнике, — произнесла королева, обращаясь к Альберту так, словно тот мог её понять, — выгравированы инициалы твоего полка и обозначены все твои подвиги. Мы пожаловали тебе также серебряную застёжку, дабы отметить преданность и отвагу, с которой ты служил нам.

Альберт терпеливо ждал, пока на нём застегнут ошейник, а потом лизнул королеву в руку.

— Нахал, — шёпотом укорила она и потрепала пса по голове. А после, когда они уже отходили, чтобы освободить место следующему награждаемому, она послала Кристоферу короткую любезную улыбку.

— Альберт — друг царствующей особы! — так позже, уже в отеле «Ратледж», заявила Беатрис. Она со смехом опустилась на пол в их номере и осмотрела новый ошейник. — Надеюсь, ты не слишком возомнил о себе, а? Не станешь заноситься?

— Пока рядом твои родственники — определённо нет, — заметил Кристофер, стаскивая пиджак и жилет, а после развязывая галстук. Он опустился на диван, наслаждаясь царившей в комнате прохладой. Альберт подошёл к своей миске и начал шумно лакать воду.

Беатрис приблизилась к Кристоферу, встала на цыпочки и обвила его руками. Я так гордилась тобой сегодня, — сказала она, улыбаясь. — И мне было немножко лестно, что вот вокруг тебя вьётся и щебечет столько женщин, а домой ты отправился вместе со мной.

Кристофер приподнял одну бровь:

— Только немножко лестно?

— Ох, ну ладно. Чрезвычайно лестно. — Она начала перебирать его волосы.  — Теперь, когда вся эта эпопея с медалью закончилась, мне надо кое-что с тобой обсудить.

Кристофер закрыл глаза. Какое наслаждение ощущать на своей голове её пальцы!

— В чём дело?

— Как ты отнесешься к появлению у нас нового члена семьи?

Он уже привык к подобным вопросам. Со дня переезда в Ривертон Беатрис сильно увеличила размеры своего зверинца и постоянно принимала участие в работе благотворительных организаций, в организации мероприятий, связанных с животными. В настоящий момент она ещё и составляла отчёт для только что открытого в Лондоне общества естественной истории. Удивительное дело, но им не пришлось прикладывать никаких усилий, чтобы убедить группу престарелых энтомологов, орнитологов и прочих натуралистов включить в свои ряды прелестную молодую женщину. Особенно, когда стало ясно, что Беатрис часами может говорить о путях миграции, циклах развития растений и прочих темах, имеющих отношение к жизни и поведению животных. Недавно даже встал вопрос о включении Беатрис в комитет по созданию нового музея естественной истории, чтобы с женской точки зрения оценивать разнообразные стороны проекта.

Кристофер лениво улыбнулся, не открывая глаз.

— Шерсть, перья, или чешуя? — спросил он.

— Ни то, ни другое, ни третье.

— Боже. Значит, что-то экзотическое. Отлично, откуда это существо к нам попадёт? Нам придётся отправиться за ним в Австралию? В Исландию? В Бразилию?

Она задрожала от смеха.

— Собственно, оно уже здесь. Но тебе не удастся его увидеть ещё примерно... скажем, месяцев восемь.

Кристофер резко открыл глаза. Беатрис улыбалась, одновременно смущённая, полная воодушевления и довольная собой.

— Беатрис, — он осторожно повернулся, и она оказалась под ним. Он подложил ей руку под щёку. — Ты уверена?

Она кивнула.

Вне себя от счастья, Кристофер начал покрывать её поцелуями.

— Любимая... драгоценная моя девочка...

— Так тебе этого хотелось? — спросила она между поцелуями, уже зная ответ.

Кристофер посмотрел на неё сквозь светлый туман счастья, от которого всё вокруг казалось расплывчатым и сияющим.

— Это больше того, о чём я смел мечтать. И без сомнения, больше, чем я заслуживаю.

Руки Беатрис обвились вокруг его шеи:

— Я сейчас покажу тебе, чего именно ты заслуживаешь, — сообщила она и снова притянула его голову к себе.

Перевод осуществлен на сайте http://lady.webnice.ru

Куратор: Фройляйн

Над переводом работали: книгоман, Паутинка, Amica, Elfni, Lark, katusha, Весея, Janina, Нюрочек, Karmenn, Marigold, Lovepolly, lestat

Бета–ридинг, вычитка: Москвичка, Nara, Фройляйн

Подготовка файла: Мария Ширинова, Фройляйн

PS. Ссылка от Москвички или «исторический момент» в ЛР:

До сего момента, исключая разве что географические вольности и некоторые неточности военной организации английской армии, не имеющие особого значения для романа, Клейпас писала вполне логичные и исторически верные вещи. Но что касается плена… Это ж вам не сталинские лагеря. В 19 в. отношение к пленным было более чем гуманным. И уж чем-чем, а попрекать русских плохой кормёжкой пленных – просто грех. Пленных селили по домам, многие потом отказывались возвращаться, а те, что вернулись, с благодарностью вспоминали русских: «30 апреля 1854 года у берегов Одессы сел на мель английский фрегат «Тигр», команда, вместе с тяжело раненым капитаном Джиффардом, сдалась в плен. Отношение к пленным англичанам со стороны высоких военных чинов и просто горожан, сначала, когда читаешь это у Ленца, вызывает некоторое недоумение, постепенно переходящее в восхищение и гордость за одесситов. Но подтверждение такому отношению можно найти у других авторов, например у К. Скальковского, который писал, что «их (пленных) нарасхват приглашали в гости, а тогда по изобилию кавалеристов балы в Одессе были каждый день. На английских офицеров приходилось записываться. И у нас в доме был дан для англичан вечер. Приехали трое: моряк, артиллерист и огромного роста в красном мундире морской пехотинец. Они держали себя просто и непринуждённо…

Англичанам, особенно нижним чинам, так понравилось угощение одесситов, что они неохотно уезжали из плена». В плену от ран скончался английский капитан Джиффард. Во время похорон, ему были отданы все воинские почести, в соответствии с его положением». В этом отрывке использованы материалы из мемуаров:

Воспоминания очевидца Н. И. Ленца // Щеголевский альбом. Сборник исторических фактов, воспоминаний, записок, иллюстраций и т.п. за время бомбардирования Одессы в 1854 г. Под редакцией и изданием С. И. Плаксина. Одесса, 1905.

Воспоминания К. Скальковского. Бомбардировка Одессы // Щеголевский альбом.

Ну, а что касается раненых…

Интересно отметить, что в севастопольских и симферопольских госпиталях существовали отделения раненых пленных. В них также работали врачи, фельдшера и сёстры. Сёстры в этих отделениях работали преимущественно из тех, кто владел иностранными языками. Одна из них – Елизавета Лоде, дочь коллежского советника.

Из воспоминаний Пирогова от 30 января 1855:

«Когда мы подъехали к шестому бастиону, то подняли у нас белый парламентёрный флаг. Выстрелы с батарей умолкли... Опустили щиты, заслоняющие наших от выстрелов, чтобы лучше можно было видеть всё... Вдали сажён за 400 виднелась на возвышении неприятельская батарея, в саженях в двухстах от нас видны были и траншеи; из них выстроилось также множество голов французских, любопытствующих подобно нам. Наш парламентёр, с белым знаменем в руках, верхом сопровождаемый тремя или четырьмя всадниками, спускался медленно вниз с нашей горы в долину, впереди ехал трубач и трубил. На углу кладбища, в расстоянии от нас сажён 150, он остановился; из неприятельских траншей выступило человек 6 пеших, из которых один также нёс белое знамя; между ними был парламентёр -полковник. Всё дело состояло в том, чтобы передать от находящихся у нас пленных письма и ответить на вопрос Канробера, который справлялся, нет ли у нас в плену таких-то. Вся конференция продолжалась с четверть часа. Парламентёры возвратились потом восвояси, щиты спустили... опять начали пускать бомбы ещё сильнее прежнего, чтобы вознаградить себя за напрасно потраченное время в переговорах».

Так что, в принципе, при таких порядках нахождение в плену английского солдата должно было быть известно его соотечественникам.

Тарле, военный историк:

«В ночь с 22 на 23 марта русские напали на английские и французские траншеи. Был бой, в котором погибло около 400 русских и 600 союзной армии. После этого было заключено перемирие для опознания и уборки трупов людей, павших в бою. «Во время перемирия русские и французы очень дружески, почти ласково, беседовали друг с другом. Те и другие обменивались взаимными благодарностями за гуманное, заботливое отношение к пленным. Французы и англичане, замечу к слову, в течение всей войны и после войны не переставали с тёплым чувством (иногда просто с восторгом) вспоминать, как русские относились к пленным, как священна для русских была личность раненого, беспомощного врага, попавшего в их руки». Трогательным и благородным, характерным для русских, как выражается Базанкур, был не только тот эпизод (забота о капитане Креспе), о котором этот французский летописец осады повествует. Такие эпизоды и в самом деле были типичными и характерными».

Из сборника известий о Крымской войне, 5 июня 1855:

«Один английский офицер удерживал своих отбегавших солдат почти у самой нашей батареи, силясь водворить порядок в расстроенных рядах... Но усилия его были напрасны. Все бежали, и он остался сзади всех». Этим воспользовался рядовой 7-й егерской роты Гладиков, который «мгновенно добежал до англичанина, ударил его прикладом по шее, так что тот повалился, обезоружил и потащил на бастион. Бывшие неподалеку англичане открыли сильный огонь. Гладиков так передавал о своём затруднении: «Что делать? Либо от пули пропадёшь, либо этот детина опомнится, да драку затеет! Хоть бы помочи где дождаться!» Недалеко был небольшой ров ложемента. «Гладиков дотащил до него англичанина, столкнул его, и сам прыгнул в ровик, но в этот момент был ранен двумя пулями в ногу, а английский офицер – пулею же в голову. Не теряя времени, Гладиков показал англичанину, что надо сделать ему перевязку, снял у него с шеи платок, и перевязал ему голову, своих же ран нечем и некогда было перевязывать. Не поднимаясь из рва, держа одною рукою англичанина, Гладиков другою давай разбирать ложемент, чтобы перелезть на свою сторону; но едва они перелезли через полуразобранный бруствер, как ядро полевого неприятельского орудия, нарочно, по-видимому, направленное на их убежище, ударило в стену ложемента и навалило на них груду камней, сильно контузив Гладикова в плечо и руку. Наши поспешили ответить врагу несколькими ядрами, и Гладиков, между тем, притащил полуживого, измученного англичанина прямо к командиру полка: вот он, подхватил!» Англичанин был спасен, а израненный Гладиков «со слезами умолял не отсылать его в госпиталь, а позволить лечиться при полку».

И ещё об отношении к раненым. Об «их» отношении. Из воспоминаний Пирогова от 14 мая 1855:

«Французы не позволили убирать наших убитых в траншеях и своих не убирали, по-видимому, целых два дня, несмотря на то, что с нашей стороны выкидывали три раза парламентёрский флаг; они свой не поднимали, и потому с убитыми лежали целые два дня некоторые из наших раненых без воды и не перевязанные. Это делали, вероятно, для того, чтобы убрать втихомолку своих убитых и тем показать, что у них меньше убили, чем у нас. Раненые, лежавшие целые два дня, рассказывают, что неприятель возился целую ночь, собирая своих.

Один солдат, наш раненый, рассказывал, что он просил у одного француза напиться, показывая ему рукой на небо, но он в ответ ему плюнул. Какой-то другой раненый, англичанин, лежавший около него, сжалился над ним, дав ему воды из манерки и галету».

И, кстати, о работах пленных. В наших источниках ничего не упоминается о том, что пленные в России трудились на каких-то тяжёлых работах, но вполне допускаю, что просто мне не известны подобные факты. Зато достоверно известно, что русские пленные во Франции, например, трудились, на весьма и весьма нелёгких работах.

«В ноябре 1854 г. 746 пленных русских солдат были отправлены на работы в различные регионы Франции, в том числе 10 человек в имение мосье Ришмона, депутата Ассамблеи от Ло-и-Гаронн, 15 солдатиков в имение маркиза Рошжаклена и 50 бедолаг на виноградники Бургундии.

На их место непрерывно поступали пленные из Крыма, правда, не в столь массовых количествах. В июне 1855 г. имела место новая массовая рассылка пленных на работы в различные регионы Франции. В том числе 100 человек на строительство дороги из Нанси в Эпиналь, 25 на строительство дорог в Дордони и 20-25 человек в шахты Оверни»

Да и размещали наших пленных не в домах горожан, а: «русские пленные получили честь поселиться в казематах, построенных для арабских бунтовщиков в 1847 г., и которые позволяли разместить только 600 человек, оставшиеся 300 были размещены в 40 палатках на острове (имеется в виду о. Акс)». Хотя надо отметить, что с конца сентября 1854 г. «к заключённым стали прибывать жёны и дети, что вызывает любопытные вопросы об условиях содержания в плену...».

Вообще-то вопрос содержания пленных, похоже, не очень-то занимал наших историков, материалов до обидного мало, но и того, что есть, хватает, чтобы указать на несоответствие представления исторической картины в романе историческим фактам.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Элвин Брукс Вайт (elwyn brooks "e. b." white) (11 июля 1899 — 1 октября 1985) — американский писатель. Известен публикациями в "The New Yorker" и детскими книгами: «Stuart Little», «Charlotte's Web», «The Trumpet of the Swan».

2

Мыс Мапан — такого мыса не существует. В этом романе автор излишне вольно обращается с хронологией и реалиями Крымской войны.

3

Битва на реке Альма (20 сентября 1854), которая обычно считается первой битвы Крымской войны (1853-1856), прошла к югу от реки Альма в Крыму. Англо-французские силы под командованием генерала Санкт Арно и лорда Раглан победил русскую армия, возглавляемую Меньшиковым, которая потеряла около 6 000 солдат.

4

Харвест Мун — Полнолуние перед осенним равноденствием.

5

Обезьяна (monkey) — одно из значений в разговорном английском — 500 фунтов стерлингов.

6

Военный лагерь на Килен-балке — В английской исторической литературе в качестве месторасположения лагеря 2-ой дивизии (2nd Division) под командованием Лейси Эванса (de Lacy Evans) называется некая возвышенность Home Ridge, однако при переводе возникла сложность в поиске русского топонима. В русскоязычных интернет-источниках в качестве основного ориентира упоминается Килен-балка (Carenage Ravine).

7

Инкерман — город на юго-западе Крымского полуострова, где 5 ноября 1854, во времена Крымской войны произошло сражение, закончившееся поражением русских войск от объединенных сил англичан и французов.

8

Подковыкать — в оригинале «soleate» — искаженное от латинского «soleatus» — обутый в сандалии, то есть подкованный.

9

Арго — Корабль Арго (лат. Argo Navis) — большое историческое созвездие южного полушария, одно из 48 созвездий в атласе Птолемея. Названо в честь легендарного корабля аргонавтов. Ныне не существует (в настоящее время принято выделять следующие четыре созвездия: Компас, Паруса, Киль, Корма).

10

Орион (Ori, Orion) — экваториальное созвездие. Было включено в каталог звёздного неба Клавдия Птолемея «Альмагест». Созвездие легко разыскать по трём бело-голубым звёздам, изображающим пояс Ориона — Минтака (δ Ориона), что по-арабски значит «пояс», Альнилам (ε Ориона) — «жемчужный пояс» и Альнитак (ζ Ориона) — «кушак». Они отстоят друг от друга на одинаковом угловом расстоянии и расположены в линию, указывающую юго-восточным концом на голубой Сириус (в Большом Псе), а северо-западным концом — на красный Альдебаран (в Тельце). Наиболее яркие звёзды: Ригель, Бетельгейзе и Беллатрикс. В Орионе расположена видимая невооружённым глазом Большая туманность Ориона.

В греческой мифологии Орион был знаменитым охотником, сыном Посейдона и Эвриалы. Орион хвалился тем, что может победить любого животного на свете, за что Гера, жена Зевса, наслала на него гигантского Скорпиона. Орион очистил остров Хиос от диких зверей и потребовал у царя Энопиона выполнить обещание отдать свою дочь в жены тому, кто освободит остров от диких зверей. Но царь не сдержал свое слово, и раздосадованный Орион напился вина и ворвался в спальню Меропы, и силой заставил ее разделить с ним ложе. Разгневанный царь Энопион ослепил Ориона, но Гелиос возвратил ему зрение. В конце концов, гигантский скорпион поражает Ориона и тот от яда умирает. Зевс поместил Ориона на небе и его врага Скорпиона так, чтобы Орион мог всегда уйти от своего врага, и действительно, на небе созвездие Орион и Скорпион никогда не видны одновременно.

11

Эфир — одна из пяти субстанций в античной и средневековой философии, проникающая во все предметы мира.

12

Сливянка — сливовое бренди.

13

Бланманже — желе из сливок.

14

Скутари (Scutari), прежнее название Ускюдара, части Стамбула, расположенной на азиатском берегу Турции. Во время Крымской войны 1853–1856 гг. в Скутари находились госпитали. Судя по всему, именно этот город и имеется в виду, только он не в Крыму, а в Турции. Ещё один исторический и географический ляп Клейпас.

15

Редан (франц. redan — уступ), открытое полевое фортификационное сооружение из двух фасов под углом 60—120°, выступающим в сторону противника. Небольшие Р. с тупым углом называются флешами. В 18–19 вв. Р. возводились не только как отдельные укрепления, но и в виде непрерывных укреплений путём соединения ряда Р. между собой прямыми участками.

16

Орден Бани — один из высших орденов; имеет три степени, в каждой два класса — военный и гражданский. Учреждён королём Георгом I в 1725; кавалер этого ордена получает личное дворянское звание "рыцарь". В старину перед посвящением в рыцари будущий кавалер ордена совершал омовение.

17

Планка к военной награде, чтобы специально отметить, в связи с чем была дана награда.

18

Альма — река в Крыму, на которой 8 (20) сентября 1854 произошло сражение между русскими войсками и соединенными силами французов, англичан и турок во время Крымской войны.

19

Инкерман — город на юго-западе Крымского полуострова, где 5 ноября 1854 года произошло сражение между русскими войсками и войсками союзников.

20

Балаклавское сражение произошло 13 (25) октября 1854 и было одним из крупнейших сражений Крымской войны 1853–1856 годов между союзными силами Великобритании, Франции и Турции с одной стороны, и Россией — с другой.

21

Орден Меджидие (тур. Mecidiye Nişanı) — османский орден. Был учреждён в 1852 году султаном Абдул-Меджидом I и стал одной из наиболее характерных наград Османской империи. Орден имел пять степеней.

22

Пиррова победа (устойчивое сочетание) — сомнительная победа, не оправдывающая принесенных ради нее жертв. По имени эпирского царя Пирра, одержавшего над римлянами в 279 г. до н. э. победу, стоившую ему огромных потерь.

23

Лошадка на палочке

24

Бирюльки — игра с соломинками или тонкими палочками, состоящая в том, чтобы из большой кучки доставать крючком одну за другой соломинку (палочку), не шевельнув остальных.

25

Ярд — мера длины, равная 3 футам или 91,4 см

26

Арденнский лес — место действия комедии У.Шекспира "Как вам это понравится" (1599). Некоторые комментаторы отождествляют его с одноименным лесом в англ. Уорикшире, др. — с лесистой местностью во франц. Арденнах, третьи же утверждают, что эта местность не существует в природе и является целиком и полностью вымышленной.

27

Бристольское стекло — В Англии 18 века широко использовалось цветное стекло. Традиция приписывала Бристолю ярко-синие стекла, Лондону — изумрудно-зеленые, Стаффордширу — молочно-опаловые.

28

Multipaned windows — окна в английском стиле, английские окна — окна с многочастным переплётом (переплётом из некрупных квадратов).

Существуют окна, в принципе не имеющие петель. Открываются они поднятием рамы отвесно вверх и фиксированием её там. Такие окна свойственны для всех домов старой Англии — узкие, высокие, зачастую снабжённые многочастным переплётом, они и называются «английскими». Использование переплёта из мелких квадратов уходит корнями к тем временам, когда стекло производили в виде небольших пластин, которые затем обрезались и вставлялись в раму. Типично английские окна имеют одинарное остекление, два ряда рам устанавливают крайне редко. Плюсом подъёмных окон является то, что открытая рама не «вторгается» в пространство комнаты. Минусом — сам принцип работы такой конструкции, по сути являющийся принципом действия гильотины.

29

Сокол-чеглок

30

Трагическая история жизни французского философа Пьера Абеляра (1079–1142) стала документально известна, когда в 1616 г. в Париже были опубликованы его "История моих бедствий" и переписка с Элоизой, его возлюбленной и женой, с ним разлученной и постригшейся в монахини.

31

Колридж, Кольридж (Coleridge) Сэмюэл Тейлор (21.10.1772 — 25.7.1834), английский поэт, критик и философ. Сын бедного провинциального священника; некоторое время учился на богословском факультете Кембриджского университета. Раннее творчество отмечено интересом к социальным вопросам; в 1789 он пишет свободолюбивое стихотворение «Взятие Бастилии», однако уже в 1794 совместно с Р. Саути создаёт драму «Падение Робеспьера», осуждающую революционный террор. Отрицание насилия составляет также пафос трагедии «Осорио». В 1798 появились «Лирические баллады» Колриджа и У. Вордсворта — манифест английского романтизма. Его привлекли дух и формы народной баллады, которой он подражал, например, в «Поэме о старом моряке», опубликованном в «Лирических балладах». После поездки с Вордсвортом в Германию (1798—99) становится пропагандистом немецкой литературы и идеалистической философии в Англии, переводит «Валленштейна» Ф. Шиллера. Виднейший представитель «озёрной школы», Колридж был глубоким теоретиком английского романтизма, принципы которого изложил в «Литературной биографии» (1817). Публицистика Колриджа проникнута духом политического консерватизма.

Стихотворение "Труд без надежды", которое цитирует Амелия, звучит так:

Природа вся в трудах. Спешат к работе

Улитки, пчёлы — птицы на крыле —

Несёт зима, в разнеженной дремоте,

Улыбку грёз весенних на челе!

Один лишь я — ни песен не пою,

Ни мёда не несу, гнезда не вью.

Но мне знакомы амаранты в цвете,

И берега ручья, и воды эти…

О, амаранты! Радуйте других!

Неситесь прочь, потоки вод живых!

Сухие губы сжав, в тоске бреду:

Чьи злые чары принесли беду?

Труд без надежды в сито носит мёд,

А без любви надежда не живёт.

(1825 г., перевод М. Ивановой)

32

Народная английская баллада, известная с начала XVIII в. Впервые опубликована в 1706 г., а в 1728 г. Джон Грей использовал ее в своей "Опере нищего" (Beggar's opera). Существует несколько вариантов баллады.

33

Котсволдс — исторические территории, расположенные на холмистой гряде в западной Англии и охватывающие несколько графств (в основном Глостершир и Оксфордшир). Холмистый ландшафт этой местности отражается в названии (wolds на староанглийском означает невысокие холмы). Котсволдс примечательны своей архитектурой, выполненной в едином стиле из известняка цвета меда, который добывается здесь же. Старея, этот камень приобретает сероватый оттенок.

Уютные маленькие города, пережившие пик своего развития в эпоху Возрождения, и типично английские "сонные" деревушки — визитная карточка Котсволдс в мире.

Своему бывшему расцвету Котсволдс обязаны местному виду овец, которые прославились по всей Европе обильной и качественной шерстью. Разбогатев на торговле шерстью, купцы строили элегантные дома и церкви, которые так и называли wool churches.

34

В Европе церковная десятина являла собой определённый и постоянный доход приходского священника. Другой его частью был бенефиций, т. е. земельный надел в пользовании клириков.

35

Опалесценция — оптическое свойство, наблюдаемое в некоторых драгоценных камнях, минерале (прежде всего в опале) как результат рассеивания света на кристаллической структуре минерала при прохождении через камень и отражении от него света, вызывая способность последовательно излучать различные яркие лучи под действием солнечного света.

Опалесценция вызывает разнообразную и неповторимую игру цвета:

«Волшебная текучесть, игра света и тени, мерцание блеска и матовости, мгновенная переливчатость из солнечной в лунную — вот что такое опалесценция!» (В.В. Михальский, писатель)

Плиний Старший писал о явлении опалесценции: «В этих камнях более мягкое сверканье, чем в карбункуле. В них есть сверкающий пурпур аметиста и морская зелень изумруда. Всё это сияет одновременно в невероятном сочетании».

36

Крест королевы Виктории — высшая военная награда Великобритании, вручается за героизм, проявленный в боевой обстановке. Крестом Виктории могут быть награждены военнослужащие всех званий и родов войск, а также гражданские лица, подчиняющиеся военному командованию. Учреждена 29 января 1856 г., указ позволял ретроактивные награждения за события вплоть до 1854 года, это было сделано для того, чтобы наградить отличившихся во время Крымской Войны.

Обида Фенвика понятна, поскольку было произведено всего 1 356 награждений.

37

Чистокровная верховая (Thoroughbred) — одна из самых резвых пород верховых лошадей; масть гнедая или рыжая. Выведена в Англии в 18 веке. Порода ведет свою родословную от английских кобыл и жеребцов восточных пород. Чаще всего используется как спортивная (беговая или скаковая) лошадь.

38

Принято считать, что все кресты Виктории изготовлены из бронзы российских орудий, захваченных после взятия Севастополя.

39

В середине 19 века понятия «принят на вооружение» в отношении личного оружия не существовало. Военное министерство могло только лишь рекомендовать, поскольку офицеры приобретали всю свою амуницию сами, полагаясь на свое мнение и возможности. Поэтому спектр используемого личного оружия был весьма широк: английские, австрийские, американские модели и т. д.

Принимая во внимание время и описанные технические характеристики, можно предположить, что это револьвер Deane & Adams Revolver Pistol, модель «Improved Frame», принятая на вооружение в 1855 году. Ударно-спусковой механизм был двойного действия — при нажиме на спуск взводился курок и проворачивался барабан, что повышало скорострельность, рамка была цельной, а не сборной, как у “кольта”, барабан съемным.

Content

Лиза Клейпас
Люби меня в полдень

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Эпилог

Примечания