Гайда Рейнгольдовна Лагздынь.

Старые дневники и пожелтевшие фотографии

ЛАГЗДЫНЬ ГАЙДА РЕЙНГОЛЬДОВНА

Родилась в Ленинграде в семье латышского рабочего, балтийского моряка, участника революции, расстрелянного как врага народа в 1937 году. Семья также подверглась репрессиям. Гайда с мамой и братом была выслана в Калинин. Почти вся сознательная жизнь писательницы связана с тверской землей.

Закончив с отличием педагогический институт, более 30 лет преподавала в школах химию и биологию. Творчество стало неотъемлемой частью ее жизни. Стихи, сказки, рассказы, статьи стали появляться на страницах журналов, песни на слова автора — звучать по тверскому и московскому радио. Издательствами «Детская литература», «Малыш», «Московский рабочий», «Алашара» (Грузия), «Дрофа», «Алтей», «Оникс», «Карапуз», «Фламинго», «Центрполиграф», «Лабиринт-Пресс», «Махаон», «Олма-Пресс», «Аттикус», «Олма-Медиа Групп», «Контакт-культура» и другими выпущено в свет более 85 поэтических и прозаических книг тиражом свыше 11 миллионов экземпляров, многочисленные сборники, в том числе и музыкальных издательств: «Советский композитор», «Композитор» (С.-Петербург), «Музыка» (Москва) и др.

Стихи и сказки Лагздынь переводились на белорусский, удмуртский, узбекский, венгерский, азербайджанский языки, печатались в сборнике «Русская поэзия» во Франции. Гайда Лагздынь — автор переводов с литовского, украинского, абхазского, кумыкского, азербайджанского языков.

Книга стихов издательства «Детская литература» (Москва) — «Послушный зайчонок» отмечена дипломом лауреата 2-го Всесоюзного конкурса Госкомиздата и Союза писателей СССР как одна из лучших поэтических книг для детей. Трехтомник «Моя книга — 1, 2, 3» — дала писательнице звания: лауреата Всероссийского конкурса по Центральному федеральному округу, лауреата премии тверского губернатора, дипломанта конкурса «Хрустальная роза Виктора Розова» с вручением медалей: «За вклад в отечественную культуру», «За вклад в развитие Тверской области». Награждена медалью имени Михаила Шолохова.

Авторский детский музыкальный театр, созданный писательницей, которым она руководила 20 лет, получил звания: «Народный», «Образцовый», трижды становился лауреатом Всероссийских конкурсов театральных коллективов в Москве.

В союзе с композиторами для репертуара театра было написано более 20 спектаклей, многие их которых после публикации исполняются в других регионах России. Г. Р. Лагздынь — дипломант «Признательность» Международной ассоциации детских фондов, учитель высшей категории, член Союза писателей СССР, ныне России.

Тетрадь в клеёнчатом переплёте

— Афанасьев, бумагу плохо увязал? Смотри, всю улицу замусорил! — кричит вслед однокласснику Лена Лещева.

— Эх, Афоня, Афоня! Килограммы теряешь! — добавил сосед по парте, пронося мимо Вити Афанасьева аккуратно связанные в стопку журналы.

— Что у тебя за макулатура? Лохматая, взъерошенная ерундистика. Вот у меня макулатура для мускулатуры, что надо! — Кондратьев остановился и опустил на землю связанные журналы. — Посмотри.

— Чем хвастаться, лучше бы помог, — торопливо проговорила Лещева, прогибаясь под тяжестью ноши. — Обещали ещё бумаги дать.

Витя молча подбирал разлетевшиеся листочки, складывал на развалившуюся кучу. В пухлом ворохе старой бумаги он заприметил тетрадь в чёрном клеёнчатом переплёте: «Дневник-воспоминание ученицы 7-а класса Елены Галар».

— Ты всё ещё стоишь? — возмутилась запыхавшаяся Лена Лещева.

— Вот дневник, — протянул Витя тетрадь. — Галар какая-то. Тоже Лена.

Лена Лещева с интересом раскрыла толстую тетрадь, прочитала: «Меня зовут Еленой. Но почему-то все с детства называют меня Лялькой. Надо ли иметь человеку дневник? Я думаю, надо, если есть на чём писать. Я завела бы настоящий дневник раньше, но не было лишних тетрадей. Правда, у меня есть дневник из газет. Мне пятнадцать лет. Мне подарили эту тетрадь - самое прекрасное, о чём можно сейчас мечтать, — хорошую, толстую, в переплёте. Есть отличное пёрышко и нормальные в непроливашке фиолетовые чернила. Сегодня первый день мира. Первый послевоенный день — 10 мая 1945 года. Я постараюсь записать то, что не могла сделать раньше».

— Читать будешь? — спросил Витя. — Если будешь, бери. Дарю.

— А ты?

— Не знаю, — уклончиво ответил Витя, — девчонкин дневник...

Вечером, сделав уроки, Леночка уселась в теплое кресло и раскрыла клеёнчатую тетрадку. Мягкий свет торшера хорошо высвечивал мелкие щепочки некачественной бумаги военного времени, пожелтевшие страницы, поблёкшие строчки...

ЗАРУБИНКИ ПАМЯТИ

Открываю глаза, вижу что-то белое и прозрачное. В испуге замираю. Итак, установлено: я обнаружила себя в детской кроватке. Мне два года. Испугавшись белой кисеи, наверно, поняла, что существую. Затем шрам на правой щеке около рта. Рубчик совсем маленький. Боли не помню. В памяти только качающаяся доска с запахом сосновой смолы. Эти мгновения, островки памяти, живут во мне. Прошлое — большой сон с просыпанием и засыпанием. Чем дальше в жизнь, тем сны воспоминаний короче, зарубинки памяти шире. Появляются краски.

— Мама, я поехала на дачу! — ничего не подозревающая мама выпускает меня из квартиры на широкую, как мне кажется, каменную лестницу.

Наш дом стоит на Прядильной улице. Это недалеко от Садовой. Но я ещё не знаю, как называется наша улица и что она близко от Садовой. Я даже не знаю, что живу в Ленинграде, что наступил тысяча девятьсот тридцать третий год. Я просто собралась на дачу. Туда надо ехать поездом, поэтому я отправляюсь на вокзал, бодро шагаю по переулку и выхожу на широкий проспект.

На проспекте стоит милиционер. На милиционере белая рубашка, на голове забавный белый котелок, в руке — палочка. Дядя в белой рубашке размахивает полосатой палочкой. Мне очень хочется погладить палочку, и я направляюсь к дяденьке милиционеру. Вокруг меня толпятся незнакомые люди, все громко о чём-то говорят.

Память оставила очень приятные зарубинки. Большая комната, много игрушек. Меня угощают конфетами. Кто-то говорит: «Какой милый ребёнок». Кто-то спрашивает: «Почему глазки не моешь? Смотри, какие они у тебя чёрные».

— А как их мыть? — удивляюсь я.

— С мылом, конечно! — смеются взрослые.

— С мылом не хочу! Щиплет, — заявляю я. — И вообще, когда буду большая, никогда не пойду в баню. Я не люблю, когда мне моют голову с мылом.

Потом появилась мама. Она плакала и смеялась. Потом пришёл папа. Он тоже смеялся. Все смеялись.

— Тогда почему за меня надо платить штраф? — спрашивала я папу. — Я ведь себя хорошо вела?

— Надо, — вздыхала мама.

«Вот, наверно, почему мама плакала», — думала я тогда.

С самого утра мы с братом Феликсом заняты делом. Нам помогает сосед Вовка. Брат старше меня на два года. Вовка старше Феликса на год. Но сколько кому лет, я не знаю. За нами вприпрыжку по квартире бегает кот Фонтанчик. Назвали мы его так потому, что нашли около Фонтанки. Котенок был мокрым и дрожал. А ещё он был ничей. Теперь Фонтанчик — целый Фонтанище! Он очень умный. Сам в кухне из крана воду пьёт. Но сегодня нам не до Фонтана. Мы моем полы. Разорвав тряпку на куски, мочим их в кухонной раковине и таскаем сочные капающие комки по длинному коридору в комнату. Когда кругом стало мокро, пришла мама. Мама всплеснула руками и стала нам помогать. На другой день папа искал свои вещи. Мама кивала в мою сторону: «Дочь спроси, вчера убиралась». «Ах, дочь!» — восклицал папа и отодвигал комод. Он знал, что всё «лишнее» — там. Зато на столе, напротив каждого стула — стопка книг, журналов и газет.

У нас две комнаты. В маленькой — наши кровати. Там стоит еще круглая печка и отгорожен угол для игрушек. Игрушек у нас много.

И почти все сделал папа. Папа работает на заводе. Во дворе говорят, что он похож на врача. «У него такое аристократическое лицо! — говорит Аликова мама. — Он всегда такой подтянутый и при галстуке!» Наш папа соглашается с Аликовой мамой. Он говорит, что «Путиловский завод — завод потомственных аристократов!» Только наш папа там работает не доктором, а фрезеровщиком какого-то высокого разряда. Он у нас — стахановец.

Папа сделал и большой деревянный дом. Дом почти с меня ростом. Через дверь свободно можно провести любую куклу. В комнате у кукол стоят кровати, стол, стулья. Их тоже сделал папа. А ещё у нас есть танк и машина. На танке мы катаем друг друга по квартире, а на машине перевозим разные вещи. В большой комнате старая кушетка. Из неё торчат пружины. Но это не мешает мне укладывать кукол. Кукол много, некоторых мы сделали сами. Из тряпок сшили руки, ноги и туловище с головой. Куклы набиты опилками. Опилок на заднем дворе сколько хочешь. Почти каждый день жители нашего большого дома пилят дрова для печек.

ПЕРВОМАЙСКАЯ ДЕМОНСТРАЦИЯ

Колонна демонстрантов останавливается на Садовой. Я сижу на плече у папы. В руке у меня флажок, на отвороте воротника пальто — красный шёлковый бант. Рядом со мной плывут знамёна. Колышется красное море. Потом я шагаю рядом с папой. Ботинки у папы большие, широкие. Вокруг одни ноги в туфлях, сапогах, торгсинках. Кроме ног, бумажных цветов и фантиков, валяющихся на булыжной мостовой, я ничего не вижу. Снова прошусь к отцу на плечо. Колонна движется то быстро, то медленно. Вот прошли Гостиный двор. В Гостином дворе продают игрушки. Клоун по имени Би-ба-бо теперь живёт у нас. Затем шагаем по Невскому проспекту. Все наши ребята знают эту большую, широкую, с огромными красивыми домами улицу. Папа рассказывал, как они — балтийские моряки — во время революции шли по проспекту от Невы до Смольного. Мой папа в Смольном видел Ленина. Он участник революции. Потом праздничная колонна остановилась. Кругом пели, плясали, дети и взрослые ели ромовых баб, сосали разноцветные леденцы, лизали мороженое с круглыми вафельками.

НА ДАЧЕ

На даче мы живём в небольшой комнате. В комнату можно лопасть только через чердак. Хозяйка дома, тетя Луша, живёт внизу под нами. Я лежу и болею. Толстый доктор в белом халате осматривает меня: «Желтуха, — говорит доктор. — Нужен покой и никаких резких движений. Хорошо бы положить в больницу».

Я никогда не лежала в больнице. Слово «больница» звучит загадочно. Хочу в больницу. Кровать, на которой я лежу, никелированная. На спинках — большие блестящие шары. Эту кровать тётя Луша купила у какой-то монашки. Сетка у этой кровати замечательная. Если подпрыгнуть, высоко подлетишь. Как только остаюсь одна, начинаю скакать. А ещё я люблю смотреть в большие никелированные шары. Я вижу толстые губы, нос, щёки, худеющие к ушам, а сейчас и жёлтые глаза. Ну и пусть жёлтые! Я хочу ещё больше пожелтеть, чтобы меня положили в больницу. Но в больницу меня не кладут. Скоро я делаюсь здоровой.

На даче нам с братом весело, даже тогда, когда идёт дождь. Мы висим на заборе и смотрим, как Сенька, наш сосед, ковыряется в земле. Нас Сенька не видит.

— Петька! — кричит Сенька своему старшему брату, сидящему на крыльце. — Что это червяки повылезали из земли? Гляди, какие толстые.

Сенька смотрит, как ползёт червяк. Червяк изгибается, делается тонким и розовым.

— Во! — кричит Сенька. — Вот это гимнаст!

Сенька наклоняется над червяком, пытается взять его веточкой. Червяку такое обращение не нравится. Он становится коротким, свёртывается кольцами. Тёплый летний дождь, словно его пролили сквозь сито, льется на землю, на нас, на нахохлившегося Сеньку. Дождь кончился, небо просветлело.

— Петька! — кричит Сенька. — А червяки в землю уходят. Я теперь знаю, почему дождевых червей называют дождевыми! А ты?

Брат Петька ничего не слышит. Закрыв уши ладонями, он с жадностью читает книжку.

— Сенька! Петька! — не выдерживаем мы. — Айда по лужам!

Мы шагаем по мягкой песочной дороге и босыми ногами шлёпаем по тёплой прозрачной воде. Брызги летят во все стороны. Мы подпрыгиваем и топаем сразу двумя ногами. Здорово!

За деревней маленький круглый пруд. Там водятся тритоны и лягушки. Тритоны похожи на ящериц. Только ящерицы живут на суше, а тритоны всегда в воде. Однажды мы наловили целую трехлитровую банку тритонов. Банку оставили на ночь в саду на столе. Утром почти все тритоны сдохли. Мадам Котэ взяла и выбросила всех тритонов в яму.

Мадам Котэ — это мама девятилетнего Терентия. Все взрослые почему-то так её называют. Наверно, потому, что она ходит в длинном платье и носит на носу пенсне. Мне было жалко тритонов, и я заплакала. Терентий сказал: «Брось реветь» и предложил идти на пруд ловить лягушек.

Около пруда Терентий разжёг костер. Три лягушки, выпучив глаза, сидели у Терентия в банке. Когда костёр стал догорать, Терентий разгрёб его и кинул одну лягушку на раскалённые угли, затем бросил вторую и третью. Лягушки сначала прыгали, потом замирали и раздувались. Терентий палкой выкидывал жареных лягушек в пруд. По гладкой воде плыли надутые коричневые сухари. Мне стало до тошноты дурно. Я снова заплакала.

— Дура, — сказал Терентий, — жареных лягушек не видела? Хочешь тигра покажу?

— Жареного?

— Совсем сдурела. Полосатого!

— Полосатого?

— Как положено. Он у нас в погребе сидит.

Мы подошли к дому Терентия, поднялись на веранду. Мадам Котэ сидела за роялем, играла и пела. Дядя Коля, муж мадам Котэ, стоял посреди комнаты и сердито говорил; «Когда ты, Катька, за дело возьмёшься? Грязь кругом, а ты романсы распеваешь. Сварила бы хоть картошки! Эх! Зря я не женился на простой девахе. Она бы и щи варила, и Терентия бы воспитывала. Растёт оболтусом!»

— Тихо, — сказал Терентий, — наш партизан опять шумит.

— Почему «партизан»?

— Он в Гражданскую тут партизанил. Потом женился на дочке помещика.

— На твоей маме?

— На моей ма-мА! И дом наш — помещичий.

— А почему ты — оболтус? — спросил Сенька.

— А где тигр? — вспомнила я.

— Пошли. Вот здесь, — показал Терентий на окно с решетками. Мы прильнули к стеклу. В погребе на земле лежал полосатый тигр.

— И правда тигр! А чем вы его кормите?

— Да ничем, — ответил Терентий, — и совсем это не тигр. Тигр давно сдох. Это его шкура. Отец туда бросил. В ней много моли.

С вечерним поездом должен приехать папа. Папа всю неделю живёт в Ленинграде, работает на заводе, а на воскресенье приезжает на дачу. Из окна нашего дома хорошо видна дорога. Здесь у нас с братом наблюдательный пункт. Красное солнце ещё высоко висело над землей, когда вдалеке прогудел товарный. Значит, скоро придёт папа. Мы сидим у окна, смотрим на дорогу.

— Что это с дяденькой? — воскликнул Феликс.

Вдоль забора бежал мужчина, размахивая портфелем и отбиваясь от чего-то невидимого. Временами он бросался на землю и начинал кататься, беспомощно махая портфелем.

— А вон и папа! — крикнула я.

Отец тоже как-то странно прыгал, словно пытался ускользнуть от кого-то. Его большое крупное тело извивалось и дёргалось. Вот он подскочил к калитке, влетел в дом.

— Что с тобой?! — закричала мама. — Кто тебя так?

Следом за отцом в дом вбежал мужчина с портфелем.

— Помогите, я ничего не вижу! — сказал мужчина. Лицо у него запухло, сплошная красная подушка. И у отца левый глаз заплыл.

— Пчёлы! Целый рой налетел! Откуда только он взялся?

А взялся этот рой из улья дяди Коли. Старая пчелиная матка покидала свой дом, оставив его молодой хозяйке. Дядя Коля это прозевал, не успел старый рой изловить сеткой. Вот пчёлы и налетели на мужчин, и всё потому, что те несли сладости. На другой день и меня укусила пчела. Я, как сказали мальчишки, окривела. Сначала было больно и неловко смотреть одним глазом. Когда боль прошла и я привыкла, глаз открылся.

С утра пусто и уныло. Мама с Феликсом уехали к зубному врачу. Терентий с дядей Колей работает в саду. Сенька с Петькой куда-то исчезли. На улице жарко, ярко светит солнце, но мне скучно. В кармане у меня пять копеек на мороженое. Мороженое продают у вокзала. Я отправляюсь путешествовать. Заблудиться в деревне трудно. Одна главная улица, на которой мы живём. И ещё несколько боковых. Я храбро шагаю по дороге, сворачиваю в переулок, иду вдоль домов с красными клумбами. За огромным палисадником — церковь. В широко раскрытую тяжёлую дверь входит женщина. Я шмыгаю следом. В церкви прохладно, чем-то пахнет. Стены все разрисованы. Отовсюду на меня смотрят большие круглые глаза. Я запрокидываю голову и чуть не сталкиваюсь с дяденькой. Он в высоком колпаке, в блестящем фартуке. В руке на трёх цепочках висит чаша, из которой идёт дым. Дяденька что-то бормочет и размахивает дымящейся чашей. В испуге я прячусь за широкую юбку женщины. Потом смелею. Вот дяденька зашел за большой ящик, его никто не видит кроме меня, и плюнул.

— Это — поп? — шепчу я.

— Батюшка, — отвечает старая женщина.

— А почему он плюётся?

— Охальный он у нас, — тихо отвечает женщина.

— А что такое охальный?

Женщина молчит.

На середине церкви стоит деревянный ящик-гроб. Рядом с гробом, в чёрной накидке, цыганка. В гробу мальчик-цыганёнок, чуть постарше Терентия. Мне кажется, что мальчик просто спит. Я даже попробовала дёрнуть его за рукав.

— Нет, деточка, он не встанет, — печально говорит цыганка. — Он навечно уснул.

Я выбегаю из церкви на солнечный свет и несусь к вокзалу.

— Тётенька, мне цветов для мальчика. Он в церкви лежит. Вот деньги! — я протягиваю торговке пятак.

Старая женщина как-то странно смотрит и даёт мне целую охапку белых астр.

— Вот, возьми...

Из глаз старушки почему-то текут слёзы. Я бегу в церковь, молча кладу цветы на грудь цыганёнка. Женщина в чёрном крепко прижимает меня к себе.

— Пусть горе минует тебя, — шепчет цыганка, — будь счастлива, прощай.

Мне больше никуда не хочется идти. Я спешу домой к тёте Луше.

ГЕНКА-АРТИСТ

Генка — сын тёти Маруси. Все взрослые говорят, что Генка будет артистом. Живёт Генка в большой коммунальной квартире с огромной кухней и с задним выходом во двор. Раньше здесь жили буржуи. Теперь в одной комнате — Генка с матерью, в другой — дядя Федя с дочкой Катей. За углом длинного коридора комната бабы Мани-активистки и деда. Дальше — комната Фроси и её непутёвого мужа. Ещё дальше — Ангелины-Фифочки. Ангелина всегда говорит: «Геночка, ты так громко топаешь! Будто полк солдат по коридору марширует». А Генка, не зная, что Фифочке это не нравится, старается топать ещё сильнее. Полк есть полк.

Так вот, мы не согласны со взрослыми. Разве Генка — артист? Он — вредитель. Вчера Генка в своей комнате разжёг костер из книг. По радио часто поют: «Мы отбили Димитрова, осталось Тельмана отбить!» В этой песне говорится о том, что фашизм не должен распространиться по Европе, что надо освободить коммунистов-антифашистов из тюрем.

Я, как и все, слушаю радио. Огромное чёрное ухо висит высоко над полом. Даже брат, а ему уже семь лет, не может дотянуться. А так хочется посмотреть, кто там говорит и поёт. У Генки в комнате тоже висит такое же чёрное ухо. Так вот Генка нам заявил, что он — антифашист, и потому будет сжигать нехорошие листовки. Генка разорвал несколько книг и стал палить листки прямо на полу. Когда загорелся паркет, стало много дыма. Генка испугался, влез под кровать. Мы с перепугу выскочили на балкон. Дядя Федя первым почувствовал запах дыма. Костёр погасили, только вот чёрная дыра посреди пола осталась.

— Какой был паркет! — сокрушалась баба Маня-активистка. — Дореволюционный!

— Буржуйский паркет, — ворчал дед бабы Мани, — но сейчас это народное добро, его беречь надо. Эх ты, антифашист!

— Нет, не быть Генке артистом, — решили мы во дворе. — Вредитель он народный!

СТАРЫЙ ДВОР

Любимым местом наших сборов был старый двор. Это очень узкий двор между нашим домом и высокой кирпичной стеной. На заднем дворе — помойка, сараи. Здесь в отбросах роются бездомные кошки и собаки. Мы усаживаемся в другом конце двора — около поленниц дров. На «козлах», на которых пилят, как всегда, восседает Вовка. Все рассаживаются на полешках, и кто-нибудь начинает рассказывать.

— Вот сущая правда, — уверял нас Вовка. — Было это с моим дедом, мамка рассказывала. Меня ещё на свете тогда не было. Жили они в Белоруссии в деревне. Жили бедно. Земли мало, детей куча. Раз на чердаке дед нашел колдовскую книгу и решил у чёрта денег занять. В ночь под праздник Ивана Купала зажёг дед Костюк свечку, раскрыл книжку на нужной странице, где написаны всякие колдовские заклинания, стал ждать полуночи. Сидит и думает: «Заложу чёрту душу, получу денежки, куплю землицы и заживём». Только так подумал, как вдруг зашумело, загремело, и что-то непонятное стало входить в избу, сердце деда сжимать. Испугался дед, захлопнул книжку. Кто-то охнул, застонал, затопал в сенцах. Свечка погасла. Все стихло.

Прошёл год. Ещё хуже живётся деду Костюку. Помещик последнее зерно за долги взял. Опять решил дед попытать нечистую силу. Снова наступила ночь под праздник Ивана Купала, снова зажёг дед свечку, раскрыл колдовскую книжку, и снова взяла его оторопь, свернул всё, лёг спать. Наутро глядит, а на столе лежит книжка вся порванная. Листы, где написано, как вызывать нечистого духа, вырваны. Одни огрызки бумаги торчат из книжного корешка. Через несколько дней и сама книжка исчезла. Сколько ни спрашивал дед бабку, детей, куда подевалась книга, никто не знал.

— Всё враки! — заявил тогда брат. — Что гремело, то, может быть, гроза начиналась. В июле часто грозы. Или кошка в сенцах за ведро задела. А книжку могли в печку бросить для растопки. Сам говорил: «Детей куча». Вот какой-нибудь артист, — Феликс кивнул в сторону Геньки, — и сжёг колдовскую книженцию.

— А я вам что расскажу! — от нетерпения Нонка аж красной сделалась. — Моя мама Настя в Гражданскую, ей тогда семнадцать лет было, накопила денег. Всё грибы да ягоды продавала. Решила обнову справить — купить платье. Пошла на рынок. Дорогой в булочную заглянула. Запах нэпмановского хлеба на всю улицу. Увидела белую пышную душистую булку, обо всём забыла, двумя руками ухватилась. А когда сунула руку в карман, чтобы за булку уплатить, там было пусто. Беспризорники кошелёк утащили. Плакала мамка страсть как. Ни платья, ни булки.

— А наш папка на флоте служил, — однажды начала и я своё повествование. — Он балтийский моряк. Сначала он в Латвии жил, в городе Риге. Во время революции пошёл за красных. Его раз белые хотели расстрелять, уже к стене поставили, спрашивают. А он молчит, решил лучше умереть, чем предать. Хорошо, что наши наступали, папку отбили. Я сколько раз его спрашивала: «Почему тебя ни разику не ранили?» А он смеётся: «Как увижу, что пуля летит, прогнусь или в сторонку отойду». Он у нас весёлый. На заводе работает. Ему на Невском квартиру буржуйскую давали, отказался. Говорит, что в рабочем квартале сподручнее.

— И правда, здесь хорошо. Немного темновато от этой стены, потому днём в комнате солнца нет, как будто вечер, — Вовка пнул ногой кирпичную стену, которой, казалось, не было конца. — Так строили, от пожара береглись. Айда на передний двор! В войну играть будем!

— Выходите! — кричал Вовка. — Выходите, будем в войну играть!

— Счас! — отвечали из окон десятки ребячьих голосов. Со всех концов двора, похожего на глубокий колодец, с визгом и гиканьем несутся ребята. Так бы и играли целый день. Только взрослые нас не понимают. Скоро будут звать: кто просить, кто приказывать, кто уговаривать. А тётя Дуся, наша дворничиха, наша дворовая воспитательница, обязательно скажет: «Завтра ещё будет день. Успеете наиграться!» Эх, тётя Дуся, тётя Дуся, наша общественная воспитательница. Знала бы, не говорила б так!

Все чаще и чаще звучит слово «война». Взрослые полны гнева. Мы, дети, тоже слушаем радио и по-детски собираемся воевать. Сейчас бы посидеть с ребятами на любимом заднем дворе, поговорить, поспорить. Многих уже нет, умерли от голода и холода в блокадном Ленинграде. Прошлого не вернёшь, как не увидишь и будущего из сегодня.

ПЕЧАЛЬ

У нас в доме печально. Почему-то плачет мама. Брат увязывает вещи в узлы. Почти каждый день на «чёрном вороне», больше ночью, увозят кого-то из соседей.

— А где папа? — спрашиваю я. — Ушел на работу и не вернулся?

— Ничего, дети. Папа наш — честный человек, настоящий коммунист. Произошла какая-то ошибка. Разберутся. А пока надо ехать.

— Куда? — думаю я. — Ехать без папы? Бросать друзей?

Приходит тётя Лёля. Её сын Алик на железном танке, что сделал наш папа, увозит игрушечный деревянный дом. Грузчики уносят наш новый буфет.

— Не с собой же везти? — оправдывается мама. — Только начали вроде скарбом обзаводиться. Ехать далеко. Сами не знаем, где жить будем.

Какая-то тётенька берёт обои.

— Почему она их взяла? — возмущаюсь я. — Разве мы не будем оклеивать стены? Сама говорила, что лучше жить стали.

— Не будем. Глупа ты ещё.

— Не глупа. Мне семь лет. Я всё понимаю!

— Не всё, значит. Да где тут понять? — и мама начинает снова плакать.

Потом мы едем на поезде. Брат спит на верхней полке, я — на нижней. Потом брат падает, и мы уже не спим.

— Скоро наш город Калинин, — говорит мама.

— Наш? А Ленинград разве не наш город? — удивляюсь я.

— И Ленинград наш. Вы там с Феликсом родились. Там ваша родина, — вздыхает мама.

Никто нас здесь не ждёт и не встречает. Живём мы на вокзале в детской комнате уже третий день. Наконец мама нашла квартиру.

Разве бывают квартиры в маленьком деревянном домике? — снова удивляюсь я.

— Как видишь, бывают, — говорит мама, — очень даже хорошая квартира, главное — тёплая.

На улице около сорока градусов. Наступил морозный январь 1938 года. Мы живём за Тверцой на Новобежецкой улице.

В нашей квартире всего одна комната, и та — проходная. Около малюсенького окошечка две кровати, больше ничего не помещается. В большой кухне — огромная печь. Все её называют «русской». На печке можно даже сидеть босиком. Очень хорошая печь. У тёти Симы и дяди Коли, наших хозяев, есть сын Колька и дочка Симка. Они старше нас, но с нами водятся. Нам очень хорошо у тёти Симы. Мы часто едим клюквенный кисель и печёную картошку. В Ленинграде мы такого не ели.

Мама отвела меня в детский сад. В саду много полосатых чистых половичков, деревянных скамеек.

— Какая черноглазая, — говорит воспитательница. — Дети, это ваша новая подружка.

Воспитательница уходит. Ребята обступают меня и выщипывают мех из воротника и шапочки. Я хочу зареветь, но не реву — стыдно реветь. Какой-то мальчишка-коротышка хочет ткнуть мне в глаз пальцем. Я запускаю ладонь в ёршик, торчащий на его голове, и дёргаю мальчишку за волосы. Мальчишка ревёт и больше не тычет пальцем в мой глаз.

А вот и выпускной утренник. У меня на голове большой толковый голубой бант. Бант тяжёлый и скользкий. Я всё время боюсь его потерять. На низких скамеечках сидят родственники: мамы, папы, бабушки, дедушки. Моя мама на работе. За родственника сидит брат. Ему уже десять лет. Незнакомая тётенька раздает будущим первоклассникам подарки: портфель, букварь, пенал. В пенале — ручка с блестящим перышком, перочистка и резинка. Мне подарка нет — я дочь врага народа.

Зарубинки памяти останавливаются на тетрадках по чистописанию, на бесконечных строчках с буквами и кляксами. Большие и маленькие кляксы меня преследуют. Из-за них приходится переписывать снова и снова. Все говорят: ранняя зима. Хоть и ранняя, а злая. Мы давно не живём у тети Симы. Когда у неё родился Павлик, в доме стало тесно. Мы переехали к Елене Петровне — старой-престарой бабушке. Домик у бабушки в два окошка, совсем крошечный. Одно окно смотрит в одну, другое — в другую сторону. Но куда ни посмотришь, — везде огороды, а за огородом — высокий забор.

Окно в нашей комнате сильно заморожено. За ночь стало холодно, как на улице. Мама ушла на работу. Я надеваю пальто, натягиваю рейтузы, которые пузырятся на коленках, повязываю платок. Платок всё время развязывается или съезжает на затылок. Я не умею носить платок! А капор мой с лентами-завязками износился.

На улице воздух такой белый, замороженный, что трудно дышать. Держа в руке портфель, шагаю в школу. Сначала замерзает нос, потом щёки и лоб. Уши под платком от холода поламывает. Временами останавливаюсь, ставлю портфель на снег, засовываю руки между коленок. Под тонкими рейтузами ноги начинают постанывать. От прикосновения мороженых рукавиц делается ещё холоднее. Я стараюсь идти быстрее и совсем замерзаю.

«Скоро школа, там согреюсь, — думаю я. — Тетя Нюша-истопница, небось, печки хорошо натопила». Но школа оказывается закрытой. На дверях висит записка, из которой ясно, что занятия отменяются из-за сильного мороза. Значит, надо идти домой. Думаете, рада? Мне хочется плакать, но я не плачу. Я ставлю портфель на обледенелое крыльцо и тру рукавицами щеки, лоб, особенно нос. Надо бежать. Но бежать трудно, ноги окоченели, не слушаются, мороз перехватывает дыхание. Плетусь назад, останавливаясь и засовывая руки в рукавицах под мышки и между коленок. Тонкое пальтишко насквозь промёрзло. Сегодня сорок пять градусов.

В нашем маленьком домике тепло. Бабушка Елена Петровна уже истопила печку, вскипятила самовар. Я пью чай и оттаиваю.

И всё же я заболела. «Двухстороннее воспаление легких, — сказал доктор, — надо срочно в больницу». На телеге, служащей «скорой помощью», меня привезли в небольшое одноэтажное здание на Тверце. Кровавый закат, доброе лицо доктора Манефы Фёдоровны — вот и все, что сохранила моя память. День и ночь не отходила от меня Манефа Фёдоровна. Кризис миновал.

Я хорошо помню эту необыкновенную женщину с пышной тёмной причёской. Когда началась война, Манефа Фёдоровна вместе с мужем ушла на фронт. Она была тяжело ранена и погибла, переплывая Днепр. Позднее погиб и её муж — врач-хирург Николай Петрович. Но сегодня ещё не война. Наступило лето тысяча девятьсот тридцать девятого года.

ТУФЕЛЬКИ ОТ ГРАФИНИ

Кто-то нам сказал, что Елена Петровна — графская дочка. На её комоде стоят всякие интересные вещицы. В золотой круглой витой рамочке — зеркало. Около зерцала — пудреница. В ней золотая пудра. Рядом стоят игрушки из фарфора. Елена Петровна не разрешает их трогать. Мы только смотрим на них.

Это — придворные дамы в кружевных одеждах, — поясняет мим мама, — и кавалеры с яркими звёздами и пышными причёсками.

На комоде лежит фарфоровое яичко, разрисованное разными цветами. Золотые кружевинки так горят и переливаются от электрического света, что хочется погладить и поковырять. Но и этого мы не делаем. Это очень большое испытание. А ещё у Елены Петровны есть большой кованый железный сундук. На сундуке висит тяжёлый замок. Что там в сундуке? Это — тайна. Елена Петровна никогда при нас не открывает сундука.

«Наверно, в нём живет старый граф, — решила я, — ведь хозяйка же из графской семьи?» Граф мне представляется какой-то большой фарфоровой куклой.

Дом наш стоит недалеко от Волги, где впадает Тверца. Это место называют «балочкой». На «балочке» — старинные церковные постройки. А напротив — Речной вокзал. Летом в жару мы пропадаем на реке. На высоком берегу в зелёной траве стрекочут кузнечики. Над белыми глазастыми ромашками летают стрекозы и бабочки. У воды из песка строим замки, валяемся, загораем, с визгом кидаемся в воду. Кто умеет, плавает.

Я делаю вид, что плыву. Прыгаю на одной ноге, другой бью по воде. Я боюсь глубины: и всё из-за Кольки Свистунова. А на берегу плавать не научишься. К вечеру холодает. Август месяц. От остывающей земли босые ноги начинают поднывать. Вспоминаю о своих единственных туфлях, что оставила на берегу. Туфель нет. А скоро в школу. Из дома выходит Елена Петровна.

— Ты чего, дитя, плачешь? — спрашивает бабушка Елена Петровна. Я рассказываю о своей потере. — Не печалься, что-нибудь придумаем.

Она открывает свой сундук и не спеша вытаскивает разные вещи: ткани, платья, платки. На самом дне лежат красивые сапожки, чёрные туфли с пряжками и коричневые на каблуке. Коричневые пришлись мне в пору.

— А где граф? — спрашиваю я.

— Какой граф? — удивляется старушка.

Потом мы узнали, что Елена Петровна вовсе не графская дочка. Жила она в прислугах у какой-то тверской барыни. Барыня и награждала за службу обносками.

Я была счастлива, что у меня такие красивые туфли. Но в них мне пришлось и в школу идти. «Зачем покупать другие, — сказала мама, — нога растёт. А что каблук? Каблук совсем не высокий — школьный! А ты уже второклассница».

Сколько было и радостей, и огорчений из-за этих туфель. В школе на перемене в первые дни занятий я жалась к стене, прятала ноги. Вдруг начнут смеяться, что каблуки. Но мальчишкам было ни к чему, а девочкам туфли понравились. К тому же очень скоро один каблук сломался. Сапожник сделал новые каблуки — низкие. Только вот носы у туфель почему-то стали смотреть вверх.

А потом мы переехали в крошечную комнату двухэтажного дома на этой же улице, так как бабушка Елена Петровна умерла, а её домик отдали другим. Первый этаж нашего дома был каменный, а второй деревянный. В доме жило много разных семей. В каждой комнате была печка, вода и туалет на улице. Но мы были счастливы, что у нас, наконец, своя комната. К тому же через дорогу, ближе к Волге, стояла деревянная церковь, в ней была поликлиника. Мы тогда не знали, что через два с небольшим года, вернувшись из эвакуации, несколько месяцев будем там жить.

Лена Лещёва перевернула ещё несколько страниц, отложила в сторону тетрадь в клеёнчатом переплете, посмотрела на часы. Стрелки, заслоняя друг друга, стояли на одиннадцати.

— Ты ещё не спишь? — в комнату вошла мама. — Хватит читать, в школу утром.

— Мам, а ты помнишь своё детство?

— Конечно. Родилась я после войны, ещё были хлебные карточки, мама говорила. Но я этого не помню. Училась, вышла замуж, ты появилась, вот и всё.

— А что у тебя в детстве было?

— Что? — задумалась мама. — Да вроде ничего. Краснуха была, корь. В садик ходила, потом в школу. Долго старательно училась. Хватит разговаривать, спать пора!

На другой день, вернувшись из школы, Лена, наскоро поев, уселась в уголке дивана, снова раскрыла тетрадь-дневник.

ВОЙНА

— Вставай, поднимайся, пора-пора-пора! — пел пионерский горн. В трусиках и майках мы вылетаем на берег Волги, делаем зарядку, умываемся. От утренней росы ноги становятся мокрыми. Свежее утро вместе с ослепительным солнцем бодрит, создаёт хорошее настроение. Вот сейчас застелем кровати, уберём дачи и, позавтракав, отправимся в лес собирать сучья для прощального лагерного костра. Хорошо живётся в лагере, весело. Поём песни: «Каховка, Каховка, родная винтовка...», «Дан приказ — ему на Запад, ей в другую сторону, уходили комсомольцы на Гражданскую войну», затеваем разные игры. Особенно здорово играем в войну.

Но сегодня слишком свежо и слишком низко стоит солнце. Никак не поднимется, не оторвётся от земли. Неужели горн ошибся? Рано проиграл?

Да, горн проиграл рано. Потому что над нашей страной гудели немецкие самолёты. Защитники Бреста вели смертельный легендарный бой против фашизма за свободу и независимость нашей Родины. Большое красное солнце видело всю огромную страну, и тихую-сонную, и начинавшую истекать кровью.

КОЛЬКА СВИСТ

Кольку все называли Свистуном из-за фамилии. А может быть, и потому, что он умел пронзительно свистеть через два пальца. Колька — отчаянный мальчишка. Он один у тёти Нюры. Тётя Нюра работает на молочном заводе истопником. Где и когда потерял Колька ногу, никто не знает, да и не спрашивает у Свистуна. И без правой (ногой ему служит деревянный костыль) Колька бегает и прыгает почище нас. Колька хорошо плавает. Подбежит к Волге, бросит свою деревянную перекладину — и в воду. Не успеешь глянуть, а он уже на другом берегу. А ещё Колька любит чужие огороды и сады. Достается ему от тёти Нюры! Соседи сразу узнавали, чья это работа. На грядах оставались глубокие ямки от Колькиного костыля.

Время шло, Колька рос, но, как говорила тётя Нюра, не умнел. Проделкам его не было конца. То палку к окну привяжет и за верёвку из соседнего огорода дергает. Бьёт палка по ставенке, хозяина дёргает. То поленницу дров на улицу со двора перетаскает. Ругали его взрослые. А мы привыкли к Кольке. Неинтересно гулять, когда Свистун дома сидит, уроки делает. Хоть и доставалось от него, но, как говорится, «вместе тесно, а врозь скучно». Тётю Нюру соседи жалели: «Шалопай-то твой растёт! Скорей бы ума набирался. Всё полегче будет!»

Уважать Кольку стали неожиданно. Сводки Информбюро сообщали каждый день невесёлые новости. Вот и сегодня огромный репродуктор, что висел на столбе на Пожарной площади, известил: «После продолжительных и упорных боёв нашими войсками оставлен город Орёл!» Голос диктора Левитана звучал спокойно, но все знали, по себе чувствовали волнение говорившего.

Во время налётов мы прятались в укрытиях. Укрытия — щели, как их называли, напоминали узкие норы. Взрослые рыли длинные ямы, обкладывали их досками, сверху делали настил.

— Коллективный гроб, — невесело говорили любители пошутить.

Район, в котором мы жили, — Затверечье было сплошь застроено деревянными домами. В ночь с тринадцатого на четырнадцатое октября 1941 года наш город усиленно бомбили фашисты. В узком тёмном укрытии было тесно и душно. Вот в напряжённой тишине возник тяжёлый густой звук. Звук приближался, нарастал. Это звук летящего бомбардировщика. Сердце начинает колотиться, сжиматься в комок. Многим женщинам делается плохо. И свист. Он усиливается, переходит в вой.

— Всё, — шепчет мама, прижимая нас к себе. Взрыв. Стены убежища содрогаются, сыплется песок.

— Не наша, — с облегчением слышен в темноте чей-то дрожащий голос. И снова свист, и снова вой, и снова зловещая тишина, невыносимая тишина неведения.

— Горим! — вдруг закричал кто-то снаружи. — Выходите!

Во дворе светло, как днём. Полыхает соседняя улица Плёнкина. Горит вся. Огромный костёр вместо домов. Это фашисты в наш Затверецкий район с деревянными застройками накидали зажигательных бомб, осветили горящими домами, как факелами, город, чтобы было виднее бросать фугасные бомбы на большие жилые дома, фабрики, заводы.

Наш двухэтажный дом стоял невредимым. На крыше металась чья-то маленькая фигурка. Человек подбегал к краю карниза и бросал на землю шипящие, крутящиеся палки — зажигательные бомбы, или, как их называли, «зажигалки». На крыше был Колька. Не раздумывая, все бросились на помощь, засыпали землёй и песком языки пламени, ребята бегали около дома, чем могли помогали взрослым. Небо гудело, ревело от самолетов, зенитной артиллерии. Грохотала, колыхалась от взрывов земля. Никто больше не думал о смерти. Маленькая Колькина фигурка всё металась и металась по крыше, будто за спиной у него были крылья.

Мы отстояли от огня наш и соседний дом. С этой ночи Кольку как подменили. Повзрослел Колька, как говорила тётя Нюра, поумнел. Сколько ни просился потом Колька на фронт, не взяли. Просто не знал военком нашего Кольку, не видел в деле, а то бы и не заметил, что у него костыль.

ЭВАКУАЦИЯ

Серое хмурое октябрьское утро. Мы уходили из города. Мама несла вещи. В последний момент перепутала мешки. Поэтому лучшие остались в городе. Я тащила горшок с кашей, брат — книги, в сетке мамины фетровые ботики. С нами шла собака по имени Пальма. Это хорошая охотничья собака. Её нам доверила Манефа Фёдоровна, когда уходила на фронт.

После ночных пожаров повсюду стелется дым. У дороги за городом стояли три машины. Рядом с легковой лежал полный мужчина в меховом пальто. В кабине грузовой сидели двое: женщина и дяденька-шофёр. Их широко раскрытые глаза смотрели вперёд. Шофёр, крепко вцепившись в баранку, казалось, замер, чтобы через мгновение ожить.

— Они мёртвые? — спрашиваю я.

— Мёртвые.

— А почему они смотрят?

Мне никто не отвечал. В кузове другой грузовой машины сидели и лежали люди с разорванными животами и разбитыми головами. Под машиной ползала женщина с оторванной ногой, стонала тихо и жалобно. Так я увидела, что такое война.

ДЕРЕВНЯ ШЕСТИНО

Деревня совсем близко от города. Нам повезло. Немцев нет. Поселились в доме, где раньше был колхозный детский сад. Собака Пальма дорогой потерялась. Что скажет Манефа Федоровна? Вернётся с фронта, а мы собаку не уберегли. Все уверены, что с немцами скоро будет покончено. Каждый вечер выходим на край деревни и смотрим туда, где красное зарево. Это горит наш город. Горит день и ночь, ночь и день.

За тонкими дощатыми перегородками разместились семьи. В одной комнате несколько семей. Спим прямо на полу, подстелив под себя солому. Вода — в колодце. Есть плита, которую можно топить и на которой можно варить еду. Нет только еды. Конечно, могли бы обменять свои вещи у деревенских на картошку и муку. Но у нас и вещей-то нет. Более или менее хорошие остались в городе в другом мешке. Есть мамины почти новые фетровые ботики, на кожаной подошве и на каблуке, папин подарок. Но деревенские жители таких ботиков не носят. Они ходят в валенках. Мыться негде и нечем, поэтому неудивительно, что по утрам все затихают, молча, стесняясь друг друга, ищут вшей. Какие они толстые и противные! В мелких складочках одежды — яйца-гниды. Когда их давишь ногтём, они щёлкают, будто чем были надуты. На плите мама накаливает чугунный утюг и гладит вещи по изнанке или, как тут говорят, по ничке. Но все равно это нас не спасает. Спим слишком кучно.

В дальнем углу нашей комнаты живёт с мамой девчонка Ольга. С Ольгой мы быстро сдружились. Она общительная и деловая.

— И чего голодными сидим, — говорит Ольга, — пошли по деревням. В домах красноармейцы живут. Неужели ничего не дадут? Не умирать же от голода? Кто у хозяев живёт, тех хоть подкормят. А у нас? Стены грызть?

— И правда, — поддерживает Ольгу тётя Маша, бывшая повариха. Детей у тёти Маши нет. Она эвакуировалась с сестрой тётей Шурой. — Чего бы вам не сходить? Что одну клюкву жевать? Можно бы, конечно, поле перекопать. Всё что-то в земле осталось. Да вот беда — зима рано пришла, морозом всё сковало. Капустные кочерыжки и те все под корень посрезали!

— Так мы с Олей пошли? — говорим маме. Мама молчит. Что она может сказать? Кормить нас нечем.

— Я тоже с вами, — говорит Феликс, — только чур в избу заходить не буду. Я ваш телохранитель. Хорошо?

Мы согласны, поправляем верёвки от мешков, перекинутых через плечо, отправляемся в путь. Храбрость нашу как рукой сняло, стоило только подойти к соседней деревне. В домах полно беженцев. Кто тут подаст, когда сами голодные. Так и бредём от дома к дому, не решаясь зайти.

— Вот что, — говорю я, пытаясь как-то оправдаться. — А что спрашивать? Подайте Христа ради?

— Ты чего! Так раньше говорили. Мы же не нищие?! — возмущается Ольга. — У нас временные трудности. Надо говорить: «Товарищи, помогите, не оставьте в беде!»

— Так не пойдёт! — заявляет Феликс. — Какой ты товарищ деду Ивану или тётке Матрёне? Надо на чувства давить. Так, мол, и так, дети защитников Родины...

— Кто тут дети защитников Родины? — смеётся на крыльце белокурый молодой красноармеец. — Заходите, гостями будете!

Чудно. Идёт война, бои под Москвой, а здесь свадьба. Женится и уходит на фронт солдат.

КОНЕЦ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ

Тётя Шура, сестра тети Маши-поварихи, маленькая сухонькая женщина. Она всё время курит и молчит. А теперь она и не курит, нет курева. Спросить у солдат стесняется. Ведь никто из женщин не курит! Поэтому она ещё больше молчит. За целый месяц я только один раз слышала её тихий взволнованный голос. Проснулась среди ночи, замёрзла, отлежала бок, сползла с соломы. Слышу, говорит тётя Шура:

— Неужели всё? Неужели конец советской власти? Войска отступают, Москва рядом.

— Не впервой, — отвечает ей мужской голос. — Наполеон взял Москву, а что получилось? Кто бы на нас ни шёл, все плохо кончали.

— За что боролись? Сколько сил положили, чтобы нашу жизнь построить? Всё огонь палит, — печально продолжала тётя Шура. — На фронт бы пошла, да сил уже нет. Еле сижу.

— Ничего, выдюжим. Сыновья наши там бьются, насмерть стоят, — отвечал мужской голос.

Это был дядя Яков. Ночью он заболел. Утром дядя Яков лежал бледный и печальный. У него отнялась правая рука и правая нога. Он не мог говорить. Его разбил паралич.

НАСТУПЛЕНИЕ

В лесу много хвороста, но и снега по пояс. Наши городские ботинки давно промокли. В небе появился самолет. Мы решаем подождать выходить из леса на дорогу. А вдруг немецкий? Как в прошлый раз! Прилетел, стал строчить. Нам повезло. Никого не задело.

— Ребята, — кричит Ольга, — это же наш ястребок!

Сейчас мы и сами видим, что наш. Побросав вязанки, кричим, прыгаем, тонем в снегу. Ястребок покачал крыльями, помахал нам и улетел. Мы же продолжали кричать как оглашенные. Радости-то сколько! Подумать только — наш самолет!

А вечером на улице словно фонари понавесили, так светло. Тёмное морозное декабрьское небо разлиновано, как тетрадь по русскому языку. Откуда-то из-за леса, как будто лампочки иллюминаций, сплошным потоком бегут красные пунктиры.

— Что это? — спрашивают все друг у друга.

— Это — наступление, — улыбается в усы пожилой солдат.

Вот почему так много военных в деревне. Мы, ребята, сразу почувствовали: стало сытнее. Иногда и поедим каши из солдатской кухни.

— Это бьют наши пушки, — продолжает солдат.

— Бьют, а не слышно! Пушки ли? — усомнилась маленькая старушка.

— Такие вот у нас, маманя, пушки появились. Дальнеприцельные: «катюши», «катеньки».

Шестнадцатого декабря 1941 года город Калинин освободили. Мы возвращались домой. Улицы Затверечья обозначены лишь трубами обгорелых печей, торчащими из почерневших развороченных сугробов. Каменные строения глядели огромными пустыми прямоугольниками. Кое-где уцелели домишки. На улицах валялись перевёрнутые кровати, диваны без подушек, из снега торчали шкафчики с разбитыми стёклами, старые комоды. И кто так раскидал вещи? То и дело натыкаемся на трупы людей, припорошенные снегом.

На месте нашего двухэтажного дома, в котором мы жили, одна кирпичная стена да остатки дымящегося пола. Под окном нашей бывшей комнаты мама разгребла снег и нашла чудом уцелевшую дамскую сумочку, в которой хранились фотографии. Старая сумочка и фотографии обгорели.

— Вот и всё, что осталось от прежней жизни, — говорит мама, обращаясь к моряку. На почерневшем покорёженном фото — папа.

— А где мы будем жить? — спрашиваю я.

Мне холодно, страшно и как-то тоскливо-жутко. Вокруг мёртвая, голодная пустыня. Мне хочется плакать, но я не плачу, потому что никто не плачет.

— Мир не без добрых людей, — говорит мама. — Хорошо, что живы. Около разбитого сарая темнели два бугорка. В одном — фашистский солдат. Навоевался.

— А это кто? В ватнике? — мама подошла к другому темнеющему холмику, сгребла рукавицей снег с лица лежащей женщины. — Никак Анастасия? Нет, не Анастасия, — шептала мама побелевшими губами.

Лицо у женщины было синее-синее, шея туго перетянута толстой чёрной косой. — Видать, задушили. Совсем ещё молодая... изверги рода...

Я почувствовала, как в широких варежках сжимаются мои онемевшие от холода пальцы, как где-то внутри образуется горячий ком.

— Мам, пошли, — тяну я маму за рукав. — Я боюсь, пошли.

— А куда? Дома-то нет, кроме этого развороченного снарядами сарая.

СОВЕТСКАЯ ВЛАСТЬ НА МЕСТЕ

Живём мы в больнице, что в деревянной небольшой церкви напротив нашего бывшего дома, в кабинете врача. На улице валяются всякие вещи, но мы их не берем.

— Хозяева найдутся, — говорит мама, — стыда не оберёшься!

У нас больничные железные кровати. Одеяла сшили из лоскутов старых плакатов. Вату добыли из старых матрацев.

Я дышу на стекло, чтобы в ледяной корке оттаяла дырочка. На улице солнечно. Страшно хочется есть и очень холодно.

— Спите, — говорит мама, — не так под ложечкой сосать будет. — А у меня и не сосёт. Просто хочется есть.

— Феликс, ты не знаешь, кончилась картошка в овощехранилище? Камушки сладкие, а есть можно. Хорошо бы ещё разочек сходить!

— Кончилось! Всё! — отзывается из-под пёстрого одеяла брат. — У хранилища сторожа поставили.

— Вот и ладно, — странно улыбается мама, — значит, советская власть на месте. Ничего, вчера из деревни Лёшка-кривой приезжал, обещал конины привезти. Сколько там лошадей лежит побитых! Видно, страшный бой был у Исаевского ручья. Мужика вот нет, да и пилы тоже. Голыми руками не отхватишь. А вы лежите! Я скоро киселя сварю. Солдат овса дал, при лошадях он.

— А курица была ничего, правда, мам? — говорю я, залезая с головой под одеяло.

— Тощая больно, верно дохлая. Как её скрючило! — отзывается Феликс.

Ему не лежится. Феликсу надо делать жернова. Теперь все делают жернова. Отпилят от толстого дерева два куска, вобьют в них железные осколки, просверлят по середине дыру, куда зерно засыпать, приделают ручку и готово — мели себе. Было бы что молоть! А мне хочется посмотреть на перину. Мальчишки на соседней улице обнаружили в подвале дома немецкий бункер. Чего там только не было. Даже китайская ваза фарфоровая там стояла. В бункере Феликс и нашёл нашу перину. Он её по наволочке узнал. Наволочка красная в широкую чёрную полоску.

Теперь наша перина лежала перед широко распахнутой печной дверцей — сохла. Я сидела и гладила её.

— Скорей бы весна приходила, — говорила я, глядя в огонь.

— Что ты, дочка! Давно ли Новый год был? — вздыхает мама. — Трудная, голодная нынче весна будет. Ох, и голодная.

Зима сорок второго года была очень холодной. Фашистские самолёты продолжали налёты на город. В парке, вернее, в ботаническом саду возле реки Тверцы, стояли зенитки. Девушки-зенитчицы жили в соседнем доме. Они приглашали нас в гости, угощали чаем с хлебом и сахаром. Сначала мы стеснялись, отказывались, потом ели. Детей во время войны называли «иждивенцами». По «иждивенческим» карточкам полагалось всего триста граммов хлеба. И больше ничего — ни круп, ни соли, ни сахара. Поэтому всегда хотелось есть.

Завыли вьюги. Снега намело по самые крыши. Наступил очень лютый и вьюжный февраль.

В ШКОЛУ

«В школу! В школу!» — передаётся по цепочке от дома к дому радостная весть. В школе холодно. Каменное здание промёрзло насквозь. Поэтому, идя на занятия, каждый несёт полено. Надо учиться. Не пропадать же учебному году! И когда только школа прогреется?!

На уроках сидим в пальто, шапках, платках, пишем в рукавицах. Чернильницы-непроливашки держим за пазухой, иначе чернила замерзают. Для этого и пришили специальные кармашки. Тетради у нас сшиты из газет. Писать неудобно. Буквы получаются большими и круглыми. Пока нет настоящих тетрадей. Нет и учебников. Зато фашистов отогнали от Москвы. Идут страшные бои на Волге, подо Ржевом. Город моего детства Ленинград в блокаде. Голодные друзья в холодном каменном городе. Только бы выжили! Только бы выстояли! Мы верим: выгонят фашистов с нашей земли. Я тоже хочу убежать на фронт. Дёмин из 7-а убежал и Васин из 8-го. Но они старше, да и мальчишки. Тётя Рая, наша соседка, Игорева мама, говорит, что дети на фронте — солдатам одна обуза, что надо лучше учиться, помогать взрослым. У Игоря две сестрёнки — Люська и Томка. Им по году. Игорю — десять, мне — одиннадцать. Брату Феликсу — тринадцать. Всем нам вместе — тридцать шесть. Солидный возраст. Из больницы мы давно переселились. Там — поликлиника. Теперь мы живём в коммунальном доме на «вышке» с крутой лестницей и хорошим чердаком. Во время оккупации города здесь жила старушка. Она умерла. Её похоронили в огороде. У нас одна комната, в ней — восемь метров. За стеной, которую можно проткнуть пальцем, живёт тётя Рая с Игорем и девчонками Люськой и Томкой, которым по году, а зубов всё нет.

К ИСАЕВСКОМУ РУЧЬЮ

— Айда к Исаевскому ручью! — предлагает Феликс. — Там передовая была. Интересно посмотреть.

Мы, конечно, согласны. Отправляемся по Тверце на «лыжах», если так можно назвать узкие дощечки. Лыжи смастерили сами. Тонкие доски обстругали рубанком, ошкурили наждачной бумагой. Носы у «лыж» почти не загнуты. Сколько Феликс ни грел, ни гнул дощечки, они плохо поддавались. Поэтому не едем, а идём. Зато не увязаем в рыхлых сугробах. Повсюду из-под снега торчат глыбы истерзанных замёрзших лошадей. Иногда проступают полы зелёных шинелей, подошвы немецких сапог. В испуге поворачиваем назад. И только у вмёрзшей в лёд баржи решаем передохнуть.

— Там, — говорит Игорь, — тётенька сидит.

— Какая ещё тётенька? — спрашиваем Феликса.

— Замороженная.

Под самой стенкой баржи сидела женщина, прижимая колени к лицу. Весеннее солнце и ветры скинули с головы и плеч снежную маскировку.

— Может быть, это Симка? Она пропала без вести. Была партизанкой!

Мы пытаемся рассмотреть лицо женщины. Оно поклёвано птицами. Снова делается страшно.

— Нет, не Симка, — говорит кто-то из ребят. — Симка так не смогла бы. — И мы уходим, с трудом переставляя ноги по рыхлому липкому снегу.

ДОБЫТЧИКИ ОГНЯ

Придя из школы, уроки стараемся делать пока светло. Когда стемнеет, зажигаем светильник. Светильник сделан из консервной банки. В крышечку от заварного чайника просунули фитиль — скрученную верёвочку. В банке — керосин. Когда светильник горит, надо ножницами срезать нагар. Если долго при таком освещении посидеть, под носом скапливается чёрная сажа. Потому светильники и называют коптилками.

Спичек нет. Огонь добываем древним способом. Два камня и очень сухая ветошь в виде верёвки. Бьёшь камень о камень — искру высекаешь. Искра на тряпку падает. Тряпка тлеет. Теперь только успевай дуть потихоньку. Иногда час провозимся, пока огонь добудем. Потом приспособились. Стали друг к другу бегать. У кого-нибудь из соседей в печке всегда угли горячие.

Зимой появились спички, но не в коробочках с картинками. Это были тоненькие дощечки. Кончики надрезаны и покрыты той же смесью, что и спичечные головки, — сера с бертолетовой солью. Дощечки перевязаны в пачках по несколько штук. К ним приложена ещё одна — красновато-коричневая дощечка. Об эту — красно-коричневую и надо чиркать.

Однажды крашеную дощечку я засунула в пачку со спичками и провела по головкам. Спички разом вспыхнули. Я испугалась и не бросила огненную кучу. Руки мои сильно обгорели. На красно-коричневой дощечке был красный фосфор, а ожоги от фосфора долго не заживают.

ВОЕННЫЙ ТРОФЕЙ

Вся наша команда греется на ярком весеннем солнышке, ходит смотреть на понтон. Понтон рядом со взорванным волжским мостом. Это настил на плавучих бочках. Его охраняют солдаты в белых полушубках и валенках. По этому мосту днём и ночью идут на фронт машины, живёт наша страна. А ещё здорово, что наступила весна.

С карнизов домов свисают длинные тонкие сосульки. Я смотрю на эти сосульки, и мне кажется, что это острые прозрачные зубы матушки зимы. Солнце старается, а сосульки висят холодные, замороженные. Но если прислушаться, то словно монетка упала на лёд. А вот ещё и ещё прозвенело. Проходит секунда, и опять скатывается с сосулькиного носа прозрачная холодная капля. Ещё минута, узенькая струечка, будто тоненькая ножка, пробует землю. Сбежала струйка, коснулась льда и разлилась первой крошечной лужицей. Я радуюсь солнышку, сосулькиной песенке.

На огороде подтаял снег, и мы увидели снаряд. Снаряд лежал между грядок и мирно сверкал под лучами весеннего солнца. Мы вытащили его из ямки, поставили на круглое дно. Снаряд был большой, почти по грудь, и тяжёлый. Брат побежал в школу, чтобы узнать, что с ним делать. Мне не терпелось. Я прижала снаряд к животу и потащила. Шла огородами — напрямик, спотыкаясь о мёрзлые кочки и капустные кочерыжки. Вот прошла здание полуразрушенного детского сада. Вот и школьный двор. Снаряд поставила посреди площадки, села рядом на скамейку, жду. На крыльце показался Феликс, с ним взволнованный учитель по военному делу, как мы его называли — «Раз-два».

На уроке по военной подготовке «Раз-два» тренирует нас на четыре счёта становиться под ружьё. А ещё учит разбирать и собирать ружья, пулемёты, чистить их, бросать гранаты, прятаться в укрытия, идти в бой. Он всегда весёлый, подтянутый. Но сейчас «Раз-два» совсем не бравый. Он машет руками, бежит, загребая деревянной ногой, кричит:

— Чего расселась? Отойди! Взорвётся! Сейчас же отойди!

— Не взорвётся! — кричу я и вскакиваю. — Я с ним два раза падала, а он хоть бы что!

Потом приехали сапёры, увезли снаряд на машине, взорвали в поле. Говорят, что очень даже хорошо взорвался.

ВАРЁНАЯ ПТИЦА

Мы варим щи из первой кусачей крапивы и мягких листочков лебеды. На огороде вскопали гряды, чтобы посадить картофельные глазки. Глазки растим из картофельных очисток. Из очисток мама делает лепёшки. Где она их достаёт, мы не знаем. Картошку надо скоро сажать.

Недавно в городе заработала электростанция. Феликс смастерил электрическую плитку. На этой плитке соседка тётя Рая по утрам греет воду, чтобы размочить хлеб для Томки и Люськи. Им уже больше года, а зубов всё нет. Тётя Рая ловит ложкой в горячей воде кусочки хлеба, засовывает в рот девчонкам, приговаривая. «Мясо, мясо! Ешьте, мясо!»

Сегодня Игорь торжественно объявил, что будет кормить нас варёной птицей.

— Какой ещё птицей? — удивляемся мы.

— Обыкновенной.

— А где взял?

— Настрелял.

Игорь хорошо стреляет из рогатки, это мы знаем. А вот где он отыскал птиц? Это — загадка. От холода и голода погибло в этом году много птах.

Голубоглазая, с белыми кудряшками девчонка Люська сидит в железной кроватке, как за решеткой. Её выпускать нельзя. Мигом куда-нибудь уползёт. Худенькая Томка в одной распашонке, ноги — калачиком, закрыв глаза, потихоньку покачивается на голом диване. Томка убаюкивает себя. Она никуда не уползёт. Она слабая. Маленьких слабых детей сейчас много. Кормить нечем. Наша знакомая очкастая тётя Мария недавно заходила с внуком Пашей погреть ему еду. Маленький крошечный худенький мальчик этот Паша. Даже ручки просвечиваются. Маму у Паши взяли на фронт, так как она медсестра. Папу тоже. Вот тётя Мария его и нянчит. Ей надо работать, поэтому Пашу она отдала в ясли. Но там холодно и голодно, а он слабый. Он не может там быть. Питание на Пашу тёте Марии дают на руки. Бабушка пытается дать внуку жидкого супа, но он не берёт и плачет слабо, тоскливо. Вчера Паша умер.

— Наша Томка, — говорит Игорь, — тоже слабая, мама говорит, хоть бы умерла. Какая из неё девка получится? А мне жалко.

— Если жалко, чего ты её в одной распашонке держишь?

— Так проще, — уверил нас Игорь, — не надо штаны сушить.

При нашем появлении Люська подползла к спинке кровати, свесила ноги. Томка мигом проснулась, как щенок, заскулила тонко и тоскливо. Люська тут же начинает ей помогать.

— Есть просят, — говорит Игорь. — Мать на работе. Ничего не оставила. Сейчас! Ещё не уварилось. Сейчас мяса дам!

При слове «мясо» девчонки заскулили ещё больше. Мы с нетерпением смотрим на плитку, на которой стоит чугунок, ждём.

— Ладно, ничего, съедобное! — Игорь вытаскивает из чугунка какие-то тощие косточки, на которых присохло немного волоконец, раздаёт кусочки. Что-то не совсем вкусно, хотя и хочется есть. Мясо тёмное, жёсткое и горьковатое.

— Без соли всегда так, — успокаивает нас Игорь. Девчонки, причмокивая, сосут птичьи ножки.

Потом уж, много дней спустя, узнали мы, что Игорь накормил нас воронами.

ДРУЗЬЯ

Вот и первый праздник после освобождения города от фашистов — Первое мая. Мама где-то раздобыла несколько ложек белой муки и сделала на олифе нежного хвороста. Олифу — варёное льняное масло — вообще-то не едят, так как при варке туда добавляют вредную окись свинца. На олифе разводят краски. Об этом я узнала потом в школе. Но другого масла у мамы не было. Хвороста получилась маленькая тарелочка.

— Вот придёте с митинга, — сказала мама, — и поедим.

Вернулись мы с Феликсом из школы, скорее заглядываем в кухонный стол. Тарелка стоит, а хвороста нет. Пришла мама.

— Кто мог съесть хворост? — удивилась мама. — Пойдём спросим у соседа.

Игорь, как увидел нас, покраснел, стал похож на варёного рака.

— Я не ел. — А сам крошки с рубашки стряхивает.

Мы очень на Игоря рассердились. Целую неделю не дружили.

С ним мы часто попадаем в разные истории. В лес ходим километров за пятнадцать, грибов приносим по полной бельевой корзине. Идём босиком, обувь жалеем. Раз видим: прямо у дороги стоят красивые грибы. Брат говорит:

— Какие-то странные грибы. Вроде белые. А корень подрежешь — зеленеют?!

— Да что вы понимаете в грибах, — кричит Игорь. — Это высший сорт белого. Мне бабка Афросинья из флигеля говорила.

Ну, раз говорила бабка Афросинья, набираем по целой корзине, тащим. Пока тащили, они все позеленели. Очень ядовитыми оказались грибы. Был и такой случай. Ходили, ходили по лесу, проголодались. Смотрим — на высоких кустах растут ягоды красные, сочные, попробовали. Что-то отталкивающее в них. А Игорь и говорит:

— Совсем заелись! Это же винная ягода — дикая вишня.

— Вишня крупная, а эта — мелкая, — возражаем мы.

— Потому и мелкая, что дикая, — уверенно отвечает Игорь. Попробовали ещё разочек. Вроде, ничего. И давай есть. Поели, с собой прихватили, домой принесли. Мама, как увидела, всплеснула руками:

— Ели? Это же волчья ягода, ядовитая! — побежала на молочный завод.

Дали ей бидон молока. Как уж дали, и сама не знает. Отпаивала нас молоком. Я потеряла чувство вкуса. А тут пришла в гости мамина знакомая, дала нам по три подушечки, такие капельные конфетки. Взяла я в рот одну конфетку, а она словно кусок мела. Я и говорю:

— Как невкусно!

Мамина знакомая сначала удивилась, а потом обиделась. И от возмущения выговорила:

— Ишь ты, упитанная какая! Конфеты ей не нравятся!

Долго не чувствовала я вкуса пищи, постепенно прошло. И хорошо, что прошло, а то жилось как-то гадко. Игорь хочет убежать на фронт, но ждёт, когда сестрёнки в ясли пойдут. А то кому с ними сидеть? Тётя Рая работает на фабрике, а отец в тюрьме сидит.

ВОЕННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ

— Мам, ты куда? — спрашиваю я. — Сколько времени? В школу не пора?

— Не знаю, — отвечает мама, — спи пока.

Конец ноября, темнеет рано, рассветает поздно. Часов у нас нет в доме. Радио не работает. Большого репродуктора, что висит на Пожарной площади, не слышно. Тихо постукивает ставенкой чердачное окно, ветер завывает в печной трубе да гремит заслонкой, высвистывая тепло. Под одеялом уютно. Очень хочется спать. Я поворачиваюсь на другой бок, мгновенно засыпаю. Кто-то холодный осторожно влезает ко мне под одеяло.

— Спи, это я, — шепчет мама.

— А ты разве не ушла на работу?

— Ушла да пришла. Ещё первый час ночи, а мне к семи. Плохо без часов. Хоть бы ходики какие были! Но ходиков нет, а опаздывать на работу никак нельзя — военное положение, суд, трибунал.

МИТИНГ ПАМЯТИ

Прошёл ровно год, как освободили наш город от фашистов. Накануне учительница сказала, что после уроков идём на митинг. В Заволжье у братской могилы было много военных и штатских. Майор, энергично двигая головой и левым плечом, рассказывал о своих товарищах, захороненных здесь. Потом говорила медсестра из военного госпиталя. Наша учительница рукавицей вытирала слёзы. Мне тоже хотелось плакать, но я крепилась, старательно рассматривая красную звезду, прикреплённую к деревянному обелиску. Тонкие подошвы моих старых валенок промёрзли, пальцы на правой ноге уже окоченели. Но я не двигалась. Рядом со мной стояла, притоптывая ногами, Зинка. Зинку в классе не любят. Она — «коровница», она сытая.

— Зин, тебе холодно? — тихо спрашиваю я.

— Не-а, — отвечает Зинка, передёргивая плечами. У Зинки тёплый пуховый платок. Платок перехватывает Зинку под мышками, поэтому в овчинной шубе она кажется ещё шире. Валенки у Зинки подшиты толсто, задники обтянуты чёрной кожей. Следы просмоленной дратвы ещё свежие. У Зинки отец не на фронте, дома. Перед самой войной ему отрезало трамваем ногу. У них — корова.

— А мне холодно, — говорю я. — И плакать хочется. Солдат жалко.

— А мне нет. Все когда-нибудь умрём!

Митинг памяти кончился. Ребята начинают прыгать и толкать друг друга. Делается теплее. Мы не идём, а трусим. Неожиданно завыли сирены. Тонкие лучи прожекторов устремились вверх, просвечивая, обшаривая темнеющее небо. Вот они скрестились над нашими головами, образуя букву «X». Заблестела точка. Это прожекторы поймали вражеский самолет. Зенитки открыли огонь. Вокруг нас, звонко ударяясь о мостовую, падают с неба осколки. Бежим не помня себя.

ПИРОВАТЬ ТАК ПИРОВАТЬ

Я сижу у окна — учу географию, но ничего не запоминается. В голове одно и то же: чего бы поесть.

В доме, кроме клюквы и луковицы, ничего нет. Луковицу съедать нельзя. Она последняя.

Я то и дело выглядываю в окно: не идёт ли мама. Может быть, чего-нибудь принесёт? Но мамы не видно. Снова принимаюсь за географию. Как плохо, что кончились занятия. Сейчас бы в школе дали по булочке. Булочка круглая, меньше моей ладони. Но булочка! При воспоминании о булочке совсем расхотелось учить.

— Эй-эй! — кричит с улицы Зинка.

— Тебе чего? — отзываюсь я.

— Выходи!

— Некогда. Надо учить. Экзамен завтра. Забыла?

— Выходи же! У меня идея!

— А что делать будем?

Зинка широко раскрывает рот и начинает жевать воздух. Всё понятно. Кубарем скатываюсь с высокой лестницы.

Вот мы и у Зинки. Зинка из подвала достаёт банку со сметаной. Деревянной ложкой, как это делают торговки, раскладывает сметану по блюдцам. Я сижу, дрожу. Под ушами у меня что-то затрещало, и рот больно свело.

— Ой! — говорю я и начинаю мять уши и шею.

— Пройдёт, — успокаивает меня Зинка. — Это хлынула слюна.

В руках у Зинки целая буханка хлеба. Большим кухонным ножом Зинка режет буханку напополам.

— Ешь! — повелительно говорит Зинка. — Набирайся сил, завтра экзамен.

— Как есть? — чуть слышно спрашиваю я. — Здесь две карточных нормы.

— Как, как! — не обращая внимания на мои слова о карточках, ворчит Зинка. — Ртом! В сметану макай!

— Буханка же на базаре двести рублей стоит!

— Ну и что? Пусть стоит!

— А мама твоя что скажет?

— Мамка с батей на рынок пошли, понесли творог и сметану продавать. Ещё купят. Да ты ешь!

Я отрезаю ломтик хлеба, опускаю кончик в сметану, облизываю, закрыв глаза. Потом снова макаю и откусываю небольшой кусочек.

— Ты чего, как кошка, лижешь? — говорит Зинка. — Вот так ешь! — Зинка отрезает от своей половины толстый ломоть и откусывает большой кусок. Круглые румяные Зинкины щёки, набитые хлебом, готовы вот-вот лопнуть. Зинка страшно довольна.

«Она не совсем уж и плохая девчонка, не жадная, — думаю я, уплетая хлеб со сметаной. — Просто ей больше повезло с отцом. Если бы у всех отцы были дома, никто бы не голодал. Это всё из-за фашистов».

— Сейчас принесу ещё! — подскочила на стуле Зинка. — Пировать так пировать!

Зинка вылетела из кухни. Я отрезаю от своей половины кусок хлеба и прячу за пазуху. Зинка притаскивает горшок и кринку. Мы пьем клюквенный кисель с молоком.

— Фу! — говорю я, — объелась. Зин, я толще стала? Мама говорит, что у меня коленки воробьиные.

— Не заметно, — отвечает Зинка, влезая в подпол, чтобы поставить туда почти пустую банку из-под сметаны.

Я хотела развязать пояс, но тут вспомнила о ломте хлеба.

— Ну я, Зин, пошла...

— Уже? А география?

— Ладно, — соглашаюсь я, — вот только сбегаю домой и приду, поучим вместе.

Дома я вытащила хлеб, разрезала на две половины: маме и брату. Зря не сказала Зинке, что я кусок с собой взяла. Совестно было спрашивать. И одной наесться тоже совестно. А сейчас ещё хуже! Вроде как украла! Но я ведь могла его и съесть? Зинка же мне хлеб дала! -— мучаясь мыслями, я подошла к печке, погладила себя по животу. Сунула голову над шестком и крикнула: «Будем считать, что он лежит здесь!»

— Ты чего, Лялька, кричишь? Это я! — услышала я Зинкин голос.

— Да вот! — смутилась я, в растерянности показывая на куски хлеба.

— Ладно, чего там, — махнула рукой Зинка, видимо не поняв, что к чему. — Мои с базара вернулись, шумят, жадюги несчастные, давай у тебя учить?

ХОЗЯЙСТВЕННЫЕ ЗАБОТЫ

Около нашего дома огород. На каждую семью по две грядки. В переулке мы тоже вскопали землю, посадили картошку и редиску. Чтобы прохожие не топтали, огородили колючей проволокой. Славный получился в переулке огород. Я часто бегаю смотреть: не выросла ли редиска? У редиски ботва коротенькая, и редисочка видна. У нас же выросла толстая большая ботвища.

— Что будет, то будет, — говорит мама. — Семена с базара. Всё равно что-то вырастет.

Выросла редька, да такая крупная, что мы не знали, что с ней и делать. Мама вспомнила поговорку: «Редька с маслом, редька с квасом, редька с солью, редька голью». Масла — нет. Кваса — нет. Соли — нет. Голь — есть, но с ней много не наешь. Мы всех знакомых накормили редькой, всем раздавали.

Не бросать же, раз выросла! Потом в переулке несколько лет сажали картошку. И всегда вырастала картошка. Только один раз в картошке три подсолнуха вымахали!

На грядах мы выращиваем капусту, свёклу, морковь, лук, чеснок, жёлтую репку. Всего понемножку. В семье я считаюсь главной поварихой. В печке или на таганчике варю: на первое щи пустые, побеленные козьим молоком от нашей скотинки. На второе — картошка в мундире. На третье сладкое: белая сахарная свекла, толчённая с клюквой. Это очень вкусно. Клюквы мы напасли с осени. На моховом болоте её уйма. Не ленись только по кочкам ползать. Наберёшь столько, что и не снести.

Сегодня у нас праздник. На обед — кровяная колбаса. В школе выдали талоны в столовую. На эти талоны мы и получили кровяную колбасу.

— Очень вкусно, — говорит мама, — главное, полезно! Надо питаться, а то голодные мешки под глазами, рёбра торчат да коленки, как у воробья.

— И совсем не как у воробья!

Самой же хочется взглянуть на себя в зеркало. У нас одно — кругленькое. Там только кончик носа и увидишь.

На берег Волги волной выносит всякое добро. Нас больше всего интересует топливо. Дары реки складываем возле сарая. Если попадается крупная добыча, берёмся за пилы. Сначала у меня ничего не получалось, но потом научилась пилить.

Однажды мама предложила заготовлять торф. Болота за городом совсем рядом. Вооружившись лопатами, шагаем к болоту.

Старые торфяные карьеры разделены глубокими канавами с водой. Коричневые бока канав сплошь из торфа. Надрезаем узкие полоски, вынимаем, раскладываем на солнце. Лето выдалось жаркое. Торф сохнет быстро.

ФЕДЯ СОКОЛОВ

Несколько дней Феди Соколова нет в школе. С ребятами нашего класса он не дружит. У него приятели те, кто постарше.

— Всё равно надо к Феде зайти, — сказала Таня.

На другой день она влетела в класс и на одном дыхании выпалила:

— Соколов сильно заболел. Он теперь без глаз. Ковырялся в гранате, она и взорвалась. И руки у Феди оторваны.

— Предупреждал же нас «Раз-два», чтобы не трогали военное оружие, а в школу сообщали.

— Предупреждал.

— А кто вчера во дворе по патронам булыжником бил?

— То пули, а не гранаты, — вымолвил один из одноклассников.

— И пуля прострелит будь здоров! — загалдели ребята. — Но как же теперь Федя?

Мы всем классом пошли в больницу, но нас не впустили. Как же жить человеку без глаз и без рук? Этого никто не представлял.

В ГОСПИТАЛЕ

Наступил самый торжественный день в моей жизни. Меня и моих товарищей по классу принимают в пионеры. Мы выучили слова клятвы, подготовили галстуки из красного ситца, блестящие пионерские значки. На значках изображена поленница дров с языками пламени. Мне кажется, что уже чувствую на груди у себя горячий, пылающий костёр значка, который надёжно скрепит углы красного пионерского галстука. Я волнуюсь: вдруг запнусь?! Не произнесу слов клятвы? Я хорошо выучила. От волнения делаюсь ярче пионерского знамени. На меня смотрят военные. Прием в пионеры проходит в зале подшефного госпиталя, который на Ленинградском шоссе. Собираюсь с духом и, чеканя каждое слово, произношу нужные слова.

Ребята нашего класса — частые здесь гости. Особенно я. Моя мама работает тут сестрой-хозяйкой. В проходной меня знают и пропускают как сотрудницу.

Снова наступила весна. Быстро тает снег. Учась во вторую смену, пытаюсь проскочить улицами, пока не пригрело солнце. Но с каждым днём солнце начинает светить всё раньше и ярче, поэтому прихожу с мокрыми ногами. Калоши, что были сделаны на фабриках до войны, изношены. На производствах делают снаряды и прочую военную технику. Вся наша страна живёт под лозунгом: «Всё для фронта! Всё для победы!» Мама ставит набухшие валенки на печку. Я надеваю больничные тапочки.

В госпитале мы пишем раненым письма, старательно выводя буквы. Буквы у меня так и остались круглыми, широкими из-за тетрадей, сшитых из газет. Когда я появляюсь в палате, раненые начинают улыбаться и обязательно кто-нибудь скажет: «Пришла веселая переменка! Спой, девчушка». И я начинаю: «Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой, выходила на берег Катюша, на высокий на берег крутой. Выходила, песню заводила...» Но сегодня петь не хочется. В коридоре на носилках лежит молодой десантник.

— Почему ему лицо простыней закрыли? — спрашиваю я санитарку.

— Умер, дочка, — отвечает тётя Нюра.

— У вас и умер?

— Ты думаешь, только на фронте погибают? Умирают и в госпиталях. Там ещё один на ладан дышит.

Мне необходимо взглянуть, как «дышат на ладан». Я тихонько пробираюсь в одиночную палату. Под тонким одеялом лежит человек. Но почему он такой короткий? Входит тётя Нюра.

— А где ноги?

— Оперировали. Гангрена, — санитарка поправляет мокрую тряпку, что лежит на лбу раненого. Раненый стонет, мечется.

— Ему больно? Я посижу тут?

— Посиди, дочка, посиди. Вот марлица. Намочи её, как высохнет.

Сохнет марля быстро. Раненый очень горячий.

Теперь почти каждый день до начала занятий пропадаю в госпитале. Сижу возле раненого, помогаю кормить. В последние дни дяде Саше стало чуть лучше. Он даже иногда стал слабо улыбаться. Потом приехала жена дяди Саши — Анастасия, краснощёкая, чем-то похожая на Зинкину маму. Анастасия плакала в коридоре, била себя в грудь и причитала: «Ах, горе, горе, горе, горе! Зачем мне такой мужик нужен? Что безногому в деревне делать? А-а-а». Но когда главврач предложила Анастасии подписать бумагу об отказе, о согласии отправить мужа в дом инвалидов Отечественной войны, она разбушевалась.

Анастасия ворвалась в палату, завернула дядю Сашу в одеяло и, как ребёнка, понесла. Её еле уговорили повременить, еле успокоили. Через месяц дядя Саша с Анастасией уехали домой.

— Вот и хорошо, что поехали, — вздыхала тётя Нюра, вытирая слёзы. Мне же грустно и печально, будто я потеряла близкого человека.

У МЕНЯ НЕТ РОЯЛЯ

Мне очень хочется учиться в музыкальной школе. Моя новая подружка Ира играет на рояле. Живет Ирка с мачехой в белом каменном одноэтажном доме. Иркин отец на фронте. Она, как и мы, всегда голодная. Но с нами ей веселее. Мама её, Софья Леопольдовна, всегда где-то пропадает.

— С вами хорошо, — говорит Ирина, — вы хозяйственные. А мы с мамой Соней неприспособленные. Мёрзнем, голодаем. Нам по папиному аттестату ещё кое-что дают. А то бы совсем с голоду умерли. Моя мама Соня разве догадалась бы торф на болоте сушить или огород в переулке делать?

Мы часто бываем у Ирки, слушаем, как она играет на рояле. Мне тоже хочется научиться. Я часто просыпаюсь оттого, что в голове у меня играет симфонический оркестр. Может быть, радио? Но радио выключено, молчит. Или вот какая-нибудь хорошая мелодия привяжется или приснится. Если бы я могла записать! Но я не знаю нотной грамоты. Наш учитель пения Яков Осипович, по прозвищу «Доремифасоль», раньше был известным музыкантом. У него жена и дети погибли во время бомбёжки. На уроке музыки учитель играет на скрипке. А когда он играет, то забывает о нас. Мы молча сидим и слушаем. И не знаем нотной грамоты.

В другом районе нашего города, за Волгой, есть музыкальная школа. Однажды, никому ничего не сказав, иду в эту школу, поднимаюсь по скрипучим деревянным ступеням. Вдоль коридора — классы. Здесь поёт скрипка, там слышна игра на рояле. Я робею. У меня даже нет записки от мамы! А без записки — страшно.

— Ты опоздала? — спрашивает меня маленькая женщина в чёрном платье с белой кружевной манишкой. — Ты у кого учишься?

— У Ксении Ивановны.

— У Ксении Ивановны? — переспрашивает удивлённая женщина в чёрном. — У нас нет Ксении Ивановны!

От робости я не решаюсь объяснить, что Ксения Ивановна наша учительница.

— Ты на каком инструменте играешь? — Я молчу. — У тебя дома есть рояль, скрипка? —продолжает допытываться женщина. — Кто у тебя играет? Бабушка, мама?

Никто у меня дома не играет. У меня нет ни рояля, ни скрипки, у нас только две железные кровати, а вместо стола — деревянная тумба, на которой лежит перевернутое оцинкованное четырёхугольной формы корыто. Чтобы не было видно медных кранов, корыто покрыли простынёй. А сейчас и корыта нет. Мама его недавно выменяла на конину. Женщина продолжает спрашивать. Мне непонятно, для чего она говорит о каких-то безлошадных крестьянах, которые хотят сесть на скакуна? При чём тут лошади и скакуны? Я молча ухожу из музыкальной школы.

«Вот кончится война, возьму от мамы записку, наберусь храбрости, приду и поступлю! — думаю я дорогой. — А пока буду учиться у Ирки».

ЛУКОВАЯ ТЁТЯ

В марте несколько дней у нас жила тётенька из-под Бежецка. Приехала она на машине и выгрузила в нашу кухню несколько мешков с луком. Днем луковая тётя продавала на базаре лук, а вечером возвращалась. И нам тётя дала немного лука. Жареный лук — это очень вкусно. Целая сковорода жаренного на масле лука!

Феликс предлагал продать подаренный лук, а на эти деньги купить картошки. Два ведра бы дали. Но мама не слушала Феликса. Она молча чистила лук.

— Продать завтра, когда хочется есть сегодня? — размышляла я, поглядывая на душистую вкусную кучу.

Мы съедаем сковороду жареного лука. Тётя сидит у стола красная, разморённая едой и горячим морковным чаем, считает деньги. Она заставляет и нас считать. У неё каждый день полная сумка денег.

Я складываю красненькие тридцатки в одну стопочку, зелёненькие бумажки — в другую. Луковая тётя следит за нашими руками, как будто нам нужны эти замусоленные, пахнущие человеческой кожей и луком бумажки? Лук — другое дело. Сегодня мы сыты.

— Война по нашей земле не прошла, нет такого разорения. Живём лучше вашего, — говорит маме широкая луковая тётя. — Ты присылай к нам дочку, не стесняйся.

И вот я летом еду в деревню. За плечами вещевой мешок. Там два куска мыла. Мыло маме дал один дяденька с мыловаренного завода. Сами мы моемся настоем печной золы.

— Обменяешь в деревне на жито, — говорит мама.

Я тоже думаю, что обменяю мыло на жито. А ещё я думаю, что привезу много еды. В мешке у меня раскидайчики. Из разноцветных лоскутков я нашила кукол-клоунов и маленьких би-ба-бо. Раскидайчики набиты опилками, а к кисточкам привязаны тонкие резиночки. Клоуны весело прыгают на резинках и машут пустыми рукавами.

Я долго еду на грузовой машине. Подо мной какие-то мешки, на мешках сидят люди. Моркины горы проехали. Почему Моркины? Что горы — понятно. Сначала машина влезала, потом съезжала с большой горушки. Уже темно, хочется спать и есть.

— Скоро Бежецк, — говорит соседка.

Вдали неясно вырисовываются невысокие дома, церковь. Мне страшно. Я ещё никогда не уезжала из дома. Мне хочется назад. Машина останавливается и мигом пустеет. Одна в чужом тёмном городе? Мне становится не по себе.

— Что с тобой, девочка? — старушка ведёт меня в одноэтажную больницу.

— Чего расселась? — рыкнула на меня женщина средних лет в белом халате, как только старушка ушла.

— Мне плохо...

— Гляди, какая больная! Меньше по ночам шастать надо!

Я тихо ухожу, как только сестра отворачивается к шкафчику. Бреду по тёмной улице, ищу многоэтажную больницу с огромными окнами, такую, какая была в Ленинграде, куда мы ходили с мамой. Нахожу, но совсем другую.

— Ну, как дела? — Я открыла глаза. Кругом светло и солнечно. И нет пугающей ночи.

— Хорошо, — тихо отвечаю улыбающемуся врачу.

— Вот и ладно. Полежишь денёк, и домой, к маме. Маленькая, а тоже нервишки, — говорит врач, обращаясь скорее не ко мне, а к нянечке.

— Ну что, сдрейфила? — в коридоре ко мне подсаживается белая рыхлая, с наглыми глазами, девица. — Куда едешь?

— К знакомой в деревню, — отвечаю я и рассказываю про луковую тётю.

— Да брось ты эту чужую бабу! Поехали ко мне! Я тут под городом живу. Вещи-то у тебя есть?

— Есть мешок. Там мыло.

— Мыло — это хорошо. Золой надоело мыться. Мыло давай, чтоб тебе не тащить. Встретимся у входа в городской сад. Он у нас один.

На следующий день, напрасно прождав новую знакомую, уныло бреду от города в сторону деревни, где живет луковая тётя. В мешке у меня один клоун-раскидайчик. Двух девица выпросила, одного доктору подарила. Доктор смеялся, прыгал вместе с раскидайчиком на одной ноге, как мальчишка. Другой ноги у врача не было. Вместо неё —- деревянная, выточенная из брёвнышка. Доктор был на фронте.

Двадцать километров — путь небольшой, но хочется есть, и потому, наверно, по просёлочной дороге не иду, а тащусь, плетусь нога за ногу.

— Так и надо! — сердито думаю я. — Вот сяду за стогом сена и буду сидеть до утра. Пусть волки съедят, раз такая растяпа, или с голоду помру. — Обхожу стог, сажусь на землю и вижу перед собой большую жёлтую брюквину. Её называют почему- то бухмой. Какая это была бухмина! Слаще ни до того, ни после этого не едала.

— Приехала? — заулыбалась луковая тётя, увидев меня. — Заходи! Отдавай мешок! Небось, обголодалась? Сейчас драчёну вытащу.

Тётя, все её называют Марией, достала из печи драчёну. Драчёна румяная, аппетитно пахнет, нет сил видеть.

— Тетя Мария, а что такое драчёна?

— Вот поешь, узнаешь, — смеётся тётя Мария. Я ем драчёну.

— Это же картошка?

— Разве невкусно? — широко улыбается тётя Мария. — Спасибо коровушке да курочке, сдобрили.

От горячей драчёны, от приветливой тёти Марии мне делается очень хорошо. Я закрываю глаза и вижу огромное солнце. Солнце поднимается из-за леса медленно, осторожно ползёт к вершине лохматой берёзы. Как блестят серебряные капельки росы на её круглых листочках! Я прикладываю листики к щеке. Они липучие и прохладные, пахнут берёзовыми вениками. Надо мной склоняется мама и гладит ладонью по щеке. Я открываю глаза. Только гладит меня не мама, а утренние тёплые солнечные лучи. Передо мной на жёрдочке сидит пёстрый петух, косит на меня радужным глазом. Петух вдруг затрепыхался, захлопал крыльями и голосисто, со знанием дела, пропел утреннюю побудку.

— Проснулась? Ишь с дороги как умаялась, за столом уснула, — улыбается тётя Мария, гремя в сенях косой. — Выспалась? Сейчас поедим и отправимся убирать сено.

— Эй, Мария! — кричит с улицы толстая рыжая бабка. — Председатель сказал, танк-то наш уже воюет!

— Какой танк, тётя Мария? — спрашиваю я, запивая картошку молоком.

— Тот, что мы всем бабьим колхозом купили. Ты думала, за лук мешок денег себе взяла? Нет, девонька! Мужикам нашим воевать помогаем. Пусть гусеницами давят этих гадов! Только вот с сеном управимся.

В поле женщины широко размахивали косами. Временами они останавливались, доставали из кармана какой-то плоский камень и начинали дзинькать по кривой, сверкающей на солнце, косе. Я вспомнила, как мы с братом заготавливали сено для козы. Но тётя Мария косы мне не дала, а велела деревянными граблями ворошить сено. Поворошишь-поворошишь, в траве поваляешься. А запах какой. Так бы и пила воздух. К вечеру еле пришла домой. Ломило ноги, руки и даже спину. Тут ещё зуб привязался. Болит и болит.

— Вот что, — говорит тётя Мария, — ложись сегодня на лавку, тулуп возьми. Ноги согреешь, пройдёт.

Подстелила я одну полу тулупа под себя, другой полой прикрылась. Только засыпать стала, как кто-то кольнул в ногу. А вот опять, уже в бок, в спину. Всю ночь вертелась в тулупе. Зуб так разболелся, что нет терпения. Встала, по избе хожу, зуб нянчу.

— Ты чего не спишь? — спрашивает тётя Мария.

— Колется что-то и зуб болит.

— Так это ж блохи?! Тулуп, поди, не выколотила?

Глянули в тулуп, а там блох видимо-невидимо. Чёрные, блестящие, так и прыгают, будто через верёвочку скачут.

Прошло несколько дней, зуб не унимается, болит, врача в деревне нет. Насыпала мне тетя Мария в заплечный мешок жита, килограммов десять.

— Снесёшь? — спрашивает.

— Конечно, снесу! — радуюсь я.

Председатель колхоза в город собирался ехать. Тетя Мария меня с ним и отправила. Быстро домчала нас в тележке лошадка, даже жалко, что деревня так близко от города. Высадили меня на Бежецком тракте.

А клоуна-раскидайчика я ещё раньше тёте Марии подарила.

На дороге скопилось пропасть народа. И все мешочники. Села я на лавку у дома. Дом чудной: окон нет, одна дверь. Видно, раньше здесь был амбар. Сижу. День прождала, машин нет. Те, что нагружены, пассажиров не берут. Пришла ночь. Мне уж не так страшно, как тогда. Люди кругом, на мешках сидят, дремлют. Я тоже за мешок свой держусь. Смотрю, в чудном доме открывается дверь. Дверь широкая, как ворота. Зовёт меня молодая женщина:

— Заходи! Ну чего чураешься? — а мне боязно, за мешок с житом ещё крепче держусь. — Да ты не бойся! Нужен мне твой мешок! Иди, ложись.

Осмелела я. Захожу. Затворила женщина дверь. Стало очень темно. Женщина чиркнула спичкой, зажгла керосиновую лампу.

— Есть хочешь?

— Хочу. И пить хочу.

— Я так и думала. Несколько раз прошла, всё сидишь. Куда собралась?

— В Калинин.

— А кто там есть?

— Мама, брат.

— Отец на фронте?

— Мы не знаем, где он. Мы из Ленинграда. Говорят, на Дальнем Востоке. Он в тридцать седьмом арестован.

— Понятно, — тихо вымолвила тётя Наталья. — А мы — беженцы из Украины, — кивнула головой в сторону угла. Там на кровати лежали старая женщина и маленький ребёнок. — Вот только и осталось от большой семьи, — женщина тяжело вздохнула.

— У нас никого на фронте, — продолжала я. — Всем письма пишут, а нам нет.

— Спокойнее. Но пишут не только письма, — добавила женщина. — У нас пятеро на фронте. Всё время душа болит. — Немного помолчав, спросила: — Как это твоя мамка решилась одну отпустить?

— Голодно. Тётя Мария звала. Брат и мама не могут. Мама сказала: «Всё лишний рот долой». А потом я — большая. Мне скоро четырнадцать лет!

— То-то и оно, что большая. Время ещё такое, нельзя расставаться. А потом... Да ладно. Вот суп. На тарелке — хлебушек.

Я никогда никому не рассказывала о своём отце. Может показаться, что я совсем не думаю о нём. Это — неправда. Всё, что светлое от детства, — всё от него. Что случилось в Ленинграде до войны, я долго не понимала. Два чувства всегда были рядом: любовь к отцу и страх перед кем-то. Этот страх появился сразу, как только остановился поезд, на котором мы уехали из Ленинграда. Страх, что у нас нет дома, что нас выгоняют из детской комнаты при вокзале. Страх, который повторялся из месяца в месяц более трёх лет, когда, взяв узелок с вещами и едой, уходила мама отмечаться в комендатуру НКВД. Иногда она брала нас с собой. Мама смотрела на меня и брата глазами, полными слёз и тревоги, словно в последний раз. Она, оказывается, выслана из Ленинграда как жена врага народа. Это было страшно произносить вслух. Значит, и мы — дети врага народа? Мы знали, что произошла ошибка. Ошибку нашли бы, но началась война. Мы ждали и боялись. Потому я никогда никому не рассказывала своём отце.

Рано утром тётя Наталья, растолкав желающих уехать, посадила меня на грузовую машину. Кузов машины был засыпан картошкой. На картошке сидели мешочники. Я, вцепившись одной рукой в кузов, другой в мешок с житом, сидела у самой кабины. Замелькали деревни, поля, машина неслась в сторону дома. На душе было хорошо и весело. Проехали почти половину пути, когда на дороге показалась одинокая фигурка. Тощая старушка поднимала руку.

— Некуда! — крикнул шофёр, притормозив возле бабки.

— Заплачу! Хочешь яичек? Варёные! — крикнула, старушка. Конечно, шофёру яичек захотелось. — На, родимый, тут пяток. Ешь на здоровье.

— Бабка, а нас двое, — недовольно буркнул шофер. — Неровно.

— Поделите, — шмыгнула носом старушка, проворно влезая на машину.

Вскарабкавшись в кузов, новая пассажирка протиснулась в середину. Нос большого чайника с творогом упёрся в толстую ногу соседки. Машина набирает скорость. Сбоку каменки — глубокая канава, смотрю то на дорогу, то в кабину. Шофёр пытается разломить варёное яйцо. Оно выскальзывает из рук. Ещё миг — и машина летит в сторону канавы. Я тоже куда-то лечу и больно шлёпаюсь на землю. Рука судорожно отыскивает мешок с житом. Мгновение или вечность. Не пойму, что случилось! Оглядываюсь по сторонам. Среди рассыпанной картошки лежит женщина с разбитой ногой. Валяется чайник, из которого вывалился белый творог. С носика чайника капает кровь. Кругом стоны. Машина - вверх колёсами.

В каком-то забытье иду вдоль дороги, не оглядываясь, таща на плече свой мешок. Сколько иду, не помню. Очнувшись, сажусь около кустов. Мимо по дороге едут машины. Не прошусь, да и денег у меня нет. Что были, отдала шофёру. К ночи добрела до деревни. На окраине, возле сараев, меня догнали две женщины. Они катили перед собой тележку. На тележке — мешки.

— Чего такая понурая-каурая? Ну-ка, давай твой заплечник! — весёлые женщины подхватили моё жито и бросили в тележку. — Не ленись, помогай! — Я вцепилась в деревянную ручку и пошла рядом.

Небо заволокло тучами. Стало быстро темнеть.

— Вот что, — сказали женщины, — ты тут постой, покарауль вещи, а мы пойдём поищем ночлега.

В деревне темно. Может быть, спят, а может быть, хорошая светомаскировка на окнах? Я стою, прижимаясь к тележке, вслушиваюсь в темноту. Смотреть некуда. Темно так, будто на тебя надели чёрный мешок. Ни луны, ни звёзд. Ночь тихая, тёплая. Где-то лает собака. И вдруг перед самым носом — лицо в круглых больших очках. Ещё мгновение — и душераздирающий страшный вопль, вопль ужаса и страха. Это кричу я. Ко мне подскочили перепуганные женщины. Они оказались рядом. Женщины стали успокаивать меня. Я до сих пор не знаю, была это явь или видение моего утомлённого всеми событиями мозга. Вскоре мы сидели в освещённом доме и пили чай. Потом спали на полу на мягких перинах. Утром я встала рано-рано и, захватив мешок, тихо ушла. Мне было стыдно за свои ночные крики перед хорошими тётями и гостеприимными хозяевами, которым они всё рассказали.

Как я узнала потом, в тот день я прошла почти тридцать километров. Иногда присаживалась возле обочин, ела малину. Ягоды на солнцепёке хорошо вызрели, были крупными, сочными. Солнце, румяное и горячее, всё ниже и ниже склонялось над землёй. Я останавливалась. Порой мне казалось, что больше не смогу сделать и шага, но собиралась с силами, шла дальше. Неожиданно увидела пастуха. Вихрастый мальчишка сидел за кустами, строгал ножиком палку.

— Хочешь молока? — спросил незнакомец.

— Хочу, — отозвалась я тихо и села.

За кустами коровы щипали траву. Было слышно, как они жуют. Пастух взял банку, подошел к пёстрой, погладил её, стал доить.

— На, пей! — Молоко было тёплое, почти горячее, пахло травой и коровой. — Хорошая у нас Пеструха, правда?

— Твоя?

— Наша. Значит, и моя. Мамка разрешает мне её дома доить.

— А как же сейчас? Немножко нельзя!

— Нельзя, но ты же голодная?

— Почём знаешь?

— Вижу. А я в Змееве живу.

— Это же рядом с Калинином! — обрадовалась я. — Значит, дома.

— Пять километров ещё. Но — считай дома, — согласился пастух. — А то оставайся, успеешь.

Но мне не терпелось. Сердце сильно сжималось как-то странно и необычно. При мысли о доме захватывало дух. Такого я ещё никогда не чувствовала.

ПИСЬМО

В августе пришло письмо: «Здравствуйте, дорогие наши соседи Фаина, Феликс, Лена! Пишет вам Лёля из Ленинграда. Низко кланяется. Вот и Алик просит передать вам привет. Ваше письмо получили. Шло долго. Живём мы сейчас не на Прядильной улице, а на Васильевском острове, ближе к работе. Мы ведь с Аликом трудимся на заводе. Теперь и стар и мал — труженики тыла. Делаем то, что нужно фронту. В Ленинграде неспокойно. Наши работницы шутят: ночью — как на вулкане, днём — как на дрожжах. Голод пережили, блокада города прорвана. Счастливы — не описать. А как выжили, страшно вспоминать. Многие из нашего дома померли. Баба Маня и её дед. Фрося жива. Дядя Федя воюет. Нюра с Нонной и младшеньким сыночком Борей умерли с голоду. Дворничиха с сыночком тоже. Вовку насмерть придавило стеной рухнувшего дома. Генка-артист на фронте, сбежал малый. Вот такие дела. Трудно сейчас всем, но мы не сдаёмся. Ленинград живёт, борется против фашизма. И мы, ленинградцы-блокадники, помогаем как можем. На том и кончаю писать. С низким поклоном Лёля и Алик. Июль 1944 года».

Вот и нет моей подружки Нонны, друга детства Вовки. И нашей наставницы дворовой. Генка на фронте. Наверно, в разведке. А где Петька? Надо написать Алику и тёте Лёле.

ОСЕНЬ 1944 ГОДА

Тёмным августовским вечером Феликс сказал, что в школу не пойдёт.

— Сейчас все, кто может, — громко заявил брат, — работают. Колька Свист второй год трудится. А я что? Маменькин сынок? Мне скоро шестнадцать! У нас и девчонки идут работать, — кивнул он в мою сторону, — кончится война, образование получим!

— Ладно, —- неожиданно согласилась мама, — но Елену не агитируй, мала. Пусть седьмой заканчивает!

Теперь наш Феликс — рабочий класс. Он учится в ремесленном училище. У него форма и рабочая карточка — пятьсот граммов хлеба.

Самая модная сейчас одежда — стёганка. Все ходят в стёганках, даже на ноги шьют стёганые сапожки или шубники из бараньих тулупов. На валенки, стёганые сапожки или шубники надевают баллоны. Баллоны — склеенные из автомобильных шин калоши. У меня красные баллоны. Я ими горжусь. Это считается красиво. Вместо пальто, у которого под воротником впереди и на рукавах болтались ленточки из ткани, теперь у меня стёганка.

— Главное, — говорит мама, — тепло и ноги сухие.

У мамы тоже появилась обнова. Простые люди Америки решили помочь русским, пострадавшим от войны. Прислали свои старые вещи: пальто, платья, обувь. У мамы американское пальто из чёрной кудрявой ткани, но главное в нём — воротник. Воротник светло-коричневый, с коротким мехом. Он сделан из обезьяны. Пальто висит в комнате на гвозде. Все соседи приходят взглянуть на обезьяний мех. Мы тоже без конца гладим воротник. Интересно же? Не овца, не кролик, а обезьяна.

— Хороший воротник, — сердито говорит тётя Рая, — лучше бы второй фронт открыли. Чего тянут? Обезьяны, обезьяны...

НА УРОКЕ ЗООЛОГИИ

— Зоо, — говорит учительница, — на латинском языке означает животное. Логос — наука. Отсюда, зоология — наука о животных.

Мы любим уроки зоологии и учительницу Любовь Петровну. Мне кажется, что Любовь Петровна боится мышей. А может быть, и не боится. А вот лягушек терпеть не может. Сама призналась: не люблю, больно глупые. На уроках у нас часто бывает весело, такой вот предмет. Ребята нет-нет да кого-то принесут. Однажды Витька притащил ужа. Уж сидел в полевой сумке. Сидеть в сумке ужу надоело, и он вылез. Все страшно перепугались. Девчонки стали визжать и кричать на Витьку.

— Убери ты эту гадость! — сказала Любовь Петровна.

— Разве это гадость? — удивился Витька. — Это уж. Вы же сами говорили: полезное животное.

— Вот возьми это полезное животное и отнеси в лес, а не мучай.

— Сейчас?

— Сейчас нельзя, на улице мороз обещают. Уж погибнет.

— Понял, — сказал наш единственный нахал в классе Витька, — ну, я пошел? — и вылетел с ужом и с полевой сумкой из класса.

А вчера Витька притащил ворону. Ворона важно разгуливала по классу, как будто здесь всегда и жила. Потом ворона взлетела на полку и стала долбить клювом, как долотом, скелет кролика — школьный экспонат. Любовь Петровна страшно возмутилась и выгнала ворону из класса в коридор.

Сегодня на уроке зоологии тихо. Мы сами работаем с учебником. Любовь Петровна получила похоронку. Погиб её единственный сын Володя — выпускник нашей школы. Любовь Петровна сидит за учительским столом как каменная, только руки дрожат.

ШКОЛЬНЫЙ ВЕЧЕР

На школьный вечер к нам пришли гости — учащиеся фабрично-заводского училища — сокращённо ФЗУ. Сначала была лекция, потом танцы под баян. Но так как многие не умели танцевать, решили играть в почту. Каждый на грудь прикрепил номер. У меня тринадцатый. Почтальоном работает Женька Попова. Женька толстовата, но проворна. Мне нравится один мальчик — высокий, кудрявый, под номером десять. Мне хочется с ним познакомиться. Мне с пятого класса хочется познакомиться с кем-то. Мальчишки-одноклассники меня не интересуют, а старшеклассники смотрят на меня как на «малька». И вот появилась возможность завести дружбу.

— Жень, а Жень! — спрашиваю я. — Что надо писать, если хочешь познакомиться?

— Что хочешь, то и пиши, — быстро отвечает Женька.

— Стыдно самой.

— А ты не ставь свой номер! Пусть подумает, кто написал.

— А почему не ставить? — глупо спрашиваю я. — Я ведь познакомиться хочу.

— Тогда ставь, — Женька торопится, в сумке у неё много писем.

Я в нерешительности смотрю по сторонам. Девчонки пишут, мальчишки слоняются по залу, рассматривают плакаты. Женька бегает, собирает записки, передает адресатам. И всё тому высокому, кудрявому под номером десять. Я останавливаюсь у окна и на клочке бумаги вывожу три слова: «Вы мне нравитесь». Своего номера не ставлю. Записку пересылаю почтой маленькому худенькому мальчику под номером восемь. Ему никто не пишет. Мне — тоже.

СОЧИНЕНИЕ

По литературе нам задали написать сочинение на тему: «Красота. Как ты её понимаешь?»

Я долго думала. Помог тюльпан, уже засохший, что подарила мне тётя Рая на день рождения. Мое сочинение вывесили на доске объявлений, и все его читали. Рядом висело сочинение Женьки Поповой. Писать о своём сочинении не хочется, а вот Женькино хочу пересказать:

«Как я понимаю красоту? Вот падает с неба снежинка. Она лежит у меня на рукавичке, и я её рассматриваю. Какая она узорчатая, словно крошечная салфеточка, которую может связать моя бабушка. Снежинка растает, а салфеточка или подзор, что свяжет моя бабушка, будут жить, служить людям. Потом придут другие и тоже что-то сделают, создадут. Скоро весна, зацветут сады. Земля покроется зеленью и цветами. Моя мама срисует их на ткани. Сна была художницей на фабрике, где делают ситцы. Немцы сожгли нашу «Пролетарку», а люди её восстанавливают. Мы ещё будем носить красивые яркие платья. Только сначала надо разгромить немецких захватчиков, уничтожить Гитлера, главного фашиста. Вернётся папа и построит новый дом, ещё лучше того, что сожгли фашисты. Ты только, пала, вернись! Вернитесь все, кто ещё живой! Совсем нехорошо, когда люди плачут. От слёз они делаются некрасивыми и старыми».

ПОБЕДА

Какое яркое апрельское солнце! Как радостно на душе. Я иду по Заволжью, шагаю прямо по шпалам.

— Эй! — кричит солдат. — Не видишь? Давай в сторону!

Я сворачиваю на тротуар. На улице трамвайные пути ремонтируют немецкие военнопленные. Фрицы укладывают на землю просмоленные шпалы. Я смотрю и удивляюсь: обычные люди! И носы без выворотов как на плакатах. Вот только ботинки на толстой деревяшке.

— Горе-победители, — ворчит старый дед, которого обгоняю. — Работайте, работайте! Душегубцы!

Я уже не думаю ни о немцах, ремонтирующих пути, ни о самих трамвайных путях. Я думаю о комсомольском билете, который крепко держу левой рукой за пазухой. «Как здорово! Я — комсомолка!» — шагаю по залитой солнцем улице. Чувство уважения к самой себе переполняет моё сердце. В райкоме ВЛКСМ мне только что вручили комсомольский билет.

А потом был май. Все знали, что скоро войне конец. Но известие о победе пришло всё равно неожиданно. Ранним солнечным утром поднялась суматоха. Незнакомые люди, как родные, прямо на улице обнимались и плакали. Мы, будто сумасшедшие, носились от дома к дому, стучали по ставням, по стенам, по дверям и воротам, кричали:

ПОБЕДА! ПОБЕДА! ПОБЕДА! По-бе-да-а-а!

Старые дневники

Мария Даниловна подошла к окну, распахнула скрипучие створки. Воздух, настоянный на полевых травах, пахучими волнами вливался в комнату. Солнечные лучи, притушенные листвой огромной липы, скользнули по стеклу, запрыгали жёлтыми бесформенными бликами по подушкам старого дивана. Мария Даниловна выглянула в окно. Сонная тишина раннего июльского дня нарушалась только кукареканьем большого пёстрого петуха. Словно разрисованный цветными красками, петух ходил около кур, косил рыже-радужным орлиным глазом, то и дело чиркая о землю длинным крылом. Петька ухаживал за молодками. Мария Даниловна по-девичьи встряхнула распущенными косами, провела по волосам широким старинным деревянным гребнем, замерла, любуясь куриным вожаком.

— Ишь хорохорится! Давно ли цыплёнком был, в ящике сидел? А теперь, гляди-ка, красавец какой вымахал!

Речной воздух ворвался в комнату вместе с тремя здоровенными мухами.

— Ну и ну! — проворчала Мария Даниловна, — как возле кур отъелись!

В дверь постучали.

— Мария Даниловна, к вам можно? — на пороге стояла Зоя Петровна. Зоя Петровна работала в детском доме десятый год, но Мария Даниловна всё ещё считала её новенькой.

— Милушка, голубушка, — засуетилась старая воспитательница, поспешно натягивая на кровати цветное байковое одеяло, — вы уж извините, прибраться не успела. Дело наше старушечье, спешить некуда. Пожалуйста, вот стульчик.

— Спасибо, Мария Даниловна. Это вы меня простите за такой ранний визит. Дела из квартиры гонят. Я на минутку.

— Что-нибудь случилось? — встревожилась старая женщина.

— Нет, нет, — поспешно успокоила её Зоя Петровна. — Дело вот какое. К юбилею детского дома нам хочется обновить фотовитрину. Не поможете? Наверняка у вас есть фотографии ребят послевоенного периода, а может быть, и периода войны. Вы же столько лет в доме проработали. А дата круглая. Как вы на это смотрите?

— А чего смотреть? Делать надо, — одобрительно заулыбалась бывшая воспитательница. — У меня после ремонта весь архив там! — Мария Даниловна кивнула головой в сторону потолка. — Сейчас чайку попьём — и за дело. Чего откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Присылайте хлопцев посильнее, сундучок в комнату и втащим.

Сундучок оказался увесистым. Бумага — вещь тяжёлая. Ребят Мария Даниловна отпустила, наказав прийти завтра. Надо было самой сосредоточиться, отобрать нужное. Старая воспитательница сидела возле обшарпанного, видавшего виды сундучка, перебирала письма, открытки, фотографии. При встрече с прошлым всегда приходят воспоминания, сердце наполняется раздумьями.

Эти фотографии не имели никакого отношения к детскому дому. Здесь молодая Мария в группе хлопцев и девчат. Косынка на голове, покрой платья выдаёт время — тридцатые годы.

— Трудное было время, — думала Мария Даниловна, всматриваясь в позабывшиеся лица. — Украина, ликбез. Сами дети, а учили других. Первые ученики. Даже не верится, что девушка с двумя длинными косами, с тонкой талией, — я — учительница начальной школы. Потом училище, потом сиротский приют, в котором сама раньше жила и училась. Как сейчас помню, встретили учителя меня хорошо. А вот оскандалилась! В первый-то день! — Мария Даниловна тяжело вздохнула. — Сколько лет прошло, а будто вчера было. А как предупреждал школьный директор; «Маруся, ты уж не оплошай! Ребята бойкие, четырёх учителей пережили. Хочешь, в класс проведу, познакомлю?» Отказалась. Думала, что, окончив педучилище, имею вполне солидный вид, что все методики изучила, всё знаю. Шагала-то как к своему четвёртому «А». Подошла, распахнула дверь, впереди баррикада из парт. На партах мальчишки во все глаза глядят, девочки в углу класса в кучку сбились. И над всем этим — гробовая тишина. Спешила, сказать не знала чего. Идти за директором? Стыдно, сама отказалась от представления. Войти в класс? А как? Потопталась, потопталась перед раскрытой дверью, — улыбнулась воспитательница возникшему видению, — да неожиданно и выговорила: — Вы всегда так учителей встречаете, али только новеньких?

— Нет, не всегда, — отвечали мальчишки.

— Мне что, до конца урока здесь стоять, на вас смотреть? — произнесла вслух Мария Даниловна полузабытые фразы. Подействовало. Да и школярам, видно, надоела эта немая сцена.

Интересно же, что будет дальше? А дальше было знакомство. Потом уж ребята признались, что проверяли: пойдёт или не пойдёт новенькая к директору. Те-то ходили!

Да, методов в воспитании много. Сколько детей, столько и методик! — опять вслух подумала Мария Даниловна, словно обращаясь к далёкой Марусе с длинными белокурыми волосами. — Ничего-то ты тогда не знала и не понимала, глупая Мария Даниловна, выпускница педучилища, сердцем только чуяла. — Старая женщина опять вздохнула. — А что было потом? После «боевого крещения» в учительской встретили так, будто ничего и не произошло, будто никто ничего не знает. Боялся, видно, опытный директор, что уйду из школы. Многие молодые учителя не выдерживали. «Главное, — говорил старый педагог, — учителя в школе надо удержать первые два года. Если настоящий, с призванием — не уйдёт! Если без призвания — никто не поможет! Дар быть учителем не всякому дан. С этим даром надо родиться».

Из глубины сундучка Мария Даниловна извлекла свои старые дневники. Листочки сильно пожелтели, щепочки древесины проступали явственнее. Бумага была военного производства. В толстых клеёнчатых тетрадях аккуратным почерком были записаны мгновения, пережитые воспитательницей. Некоторые эпизоды память не сохранила, другие сохранила с такой яркостью, как будто всё это было вчера.

Мария Даниловна стала быстро перелистывать одну из тетрадей, обнаружила несколько вкладышей, на одном из них было написано:

«Один немецкий генерал писал другому: вы особенно бойтесь мальчишек. Эти маленькие бандиты-большевики есть партизаны». Одна из узниц лагеря смерти Освенцима писала: «Никогда из памяти не изгладятся страдания наших маленьких узников, детей. Не забыть восковые ребячьи лица, голодные глаза, угловатые плечики, вздрагивающие от холода».

Мария Даниловна задумалась. Эти записи она вложила в дневник много лет спустя после войны, собираясь написать о ребятах. Да так за суетой дел и не собралась. Хотя? Вот она — заветная тетрадь с первыми литературными опусами.

ВАЛЯ И ПАВЛИК ИВАНОВЫ

Странная колонна состояла из детей, потерявших родителей под Москвой и Смоленском, и небольшого количества взрослых. Детей гнали прикладами. Тех, кто пытался бежать, пристреливали. В такой колонне оказались Валя Иванов с мамой Зиной и двоюродным братом Павликом. Вале тогда было девять лет, Павлику — семь.

На ночь пленных заперли в церкви, а утром двери завалили дровами, облили бензином и подожгли. Фашисты были в ярости. Началось наступление Советской Армии под Москвой. Русским танкистам удалось спасти часть детей. Уцелели и мальчики с мамой Зиной. Отбежав подальше от села, на окраине которого шёл бой, они укрылись в траншее. Бой был долгим.

Село несколько раз переходило из рук в руки. Хотелось есть и пить. Мама Зина не выдержала. Наказав ребятам не вылезать из убежища, ушла в село.

Мальчишки жались друг к другу, пытаясь согреться. Ноги и руки окоченели, не слушались. Недалеко тупо и коротко прострочил немецкий автомат, потом стали рваться снаряды. Земля, будто живая, гудела и двигалась. На мальчишек сыпался снег, перемешанный с землёй, с гарью. Мама Зина не вернулась.

После боя хоронили убитых. Мальчики стояли и смотрели, как в яму от бомбы, прямо на землю, опускали солдат, прикрывали плащ-палатками, засыпали землёй. В другой яме захоранивали немцев.

— А эту куда? — спросил пожилой солдат, указывая на женщину, лежащую у дороги. — Эва как пулями изрешетило!

Ребята бросились к распластанной на грязном снегу женщине, узнали в ней маму Зину.

— Надо бы с нашими, — продолжал солдат, — да уж засыпали. Не раскапывать же?

— Давай с немцами. Ей теперь всё равно, — буркнул молодой.

— Не надо мамку с немцами! Не дам! Ни с кем не надо! — кричал Валя, прикрывая мать узеньким детским шарфиком. Ребята сидели на снегу и плакали.

— Вы откуда, хлопцы? — спросил пожилой солдат.

— Оттуда, — неопределённо махнул рукой Павлик. — Нас фашисты автоматами гнали и в церкви жгли.

— Намучилась, знать, — вздохнул старый сапёр. — Давай отдельно. Ям сколько хочешь...

Дальше запись обрывалась. Где теперь Валя и Павлик? Хорошие были мальчики, жили среди ребят тихо, учились хорошо. — В задумчивости Мария Даниловна продолжала перелистывать записи.

ЗДЕСЬ И БУДЕМ ЖИТЬ

Двухэтажное кирпичное здание старого помещичьего дома было всё избито пулями и осколками от снарядов. Огромные окна либо заколочены, либо заложены мешками с песком.

— Здесь и будем жить, — сказала директор детского дома Агриппина Фёдоровна. — Ну, девушки, засучивайте рукава и за дело!

— Начинать-то с чего? — растерялась молодая повариха Лена.

— С чего, с чего! Известно с чего, со щей! — заворчал дядя Федя. — Иди на кухню, вари, а мы тут пошуруем. — Опираясь на костыль и прихрамывая, дядя Федя направился к главному строению. Через несколько минут послышался грохот. Из разбитых окон стали вылетать кирпичи. Невесть откуда появившиеся местные босоногие мальчишки помогали дяде Феде. На другой день дом глядел на Волгу широкими прямоугольными проёмами. Потом починили старые рамы, кое-где вставили новые, застеклили окна. Несколько дней выгребали из комнат мусор, скребли и мели полы.

— Ну и насвинячили! Кичатся арийской светлостью. А на деле — породистые хряки, эти фашисты! — от возмущения молодая учительница не находила слов.

— Мария, успокойся, — цыкал на неё дядя Федя, — главное, вышвырнули фрицев. А дом вычистим, починим, всё будет как положено. Ребятишки приедут, помогут.

Через несколько дней Агриппину вызвали в райком. Вернулась она взволнованная, собрала всех работников детского дома:

— Едет первая группа детей. Дети к нам поступят особенные: из освобождённых городов и сёл, из партизанских краёв, испытавшие ад бомбёжек, видавшие смерть близких. Одним словом, — дети войны. Прошу вас, будьте внимательны и чутки, по мере сил постарайтесь заменить им родных. — В заключение Агриппина сказала: — Дядя Федя, получай транспорт. Соседний колхоз выделил нам быка, звать Захаром. Ещё обещали дать трёх коров. Лошадей пока нет. Одним словом, принимай хозяйство.

НАСТЕНЬКА ИВАНОВА

— Ну, Захарушка, у тебя сегодня работа — пахать. Будем зарывать воронку от фугаски, — сказал быку заведующий хозяйством Фёдор Иванович, дядя Федя.

Вася и Яша, самые старшие из прибывших ребят, помогали дяде Феде. Лопат не было. Землю ковыряли кто палкой, кто доской. Настенька Иванова брала комья земли руками, бросала в траншею. Делала она это с каким-то ожесточением. Вдруг Настенька побледнела и стала медленно оседать на землю.

Из широко раскрытых глаз девочки беззвучно потекли крупные слёзы. Лежала она тихая-тихая, раскинув тоненькие ручки. Подбежавший Яша увидел на руке у Настеньки фашистское клеймо — выжженные калёным железом цифры.

— Мария Даниловна, Насте плохо! — закричал Яша.

Василий, перепрыгивая через траншеи, опоясывающие детский дом, мчался за медсестрой.

— Что ты, Настенька? — шептала Мария Даниловна, прижимая к себе девочку. — Что ты, милая? — она гладила её мягкие белокурые волоски. Катя Лещёва протянула Насте голубой колокольчик и опустилась перед ней на колени: — На, Настенька, возьми. Послушай, как он звенит!

Мария Даниловна знала историю Насти Ивановой. Когда фашисты расстреливали заложников, Настина мама, стоявшая вместе с другими на краю ямы, заслонила собой дочь. Убитых зарыть не успели. Настенька чудом уцелела.

Вокруг Марии Даниловны и Насти сгрудились ребята. Яша тихо сказал: — А сапёры лопаты принесли. Целых десять штук. — Голос Яши делался всё громче, мальчишечье лицо стало взрослым. И Мария Даниловна представила, как этот тринадцатилетний мальчуган с такими же сверстниками, как он, взрывал мосты, эшелоны. — Мы зароем все траншеи и все ямы от бомб и снарядов вокруг нашего дома, посадим цветы! — голос подростка походил на голос взрослого мужественного человека. — Правда, ребята?

— Берёзки посадим! — выкрикнул кто-то из малышей.

— А вишни можно? — спросила тихо Настенька.

— И вишни! И сливы! И яблони! — наперебой заговорили ребята. Когда прибежала медсестра, Настя вместе с Катей Лещёвой помогала тёте Лене на кухне готовить обед.

КАТЯ ЛЕЩЁВА

Фотографии Кати в архиве у Марии Даниловны не было, но глазастую голубоглазую девочку она вдруг увидела так ясно, словно это было вчера. Сколько слёз пролили воспитатели, глядя на детей из блокадного Ленинграда. Их привозили по одному и группами. Дети были особенными. Они не смеялись, не кричали, не бегали. Ребята не жили — существовали: пили, ели, выполняли работу по дому, молча готовили уроки. Они ничего не рассказывали, не вспоминали. Особенно страшили их ночи. Услышав гул летящего самолёта, они бросались к взрослым, цеплялись за них. Они вообще боялись громкого стука. Почти два-три года понадобилось, чтобы рано повзрослевшие дети стали снова детьми, научились смеяться, играть. И всё равно это были необычные дети, не по летам сдержанные, полные недетских забот. Дети чувствительные и отзывчивые, — вспоминала старая воспитательница. — Вот и Катя Лещёва. Почти год проболела девочка после того, как её вывезли из Ленинграда. Из дошкольного детского дома Катя попала в детский дом на Волге. — И Мария Ивановна углубилась в свои записи.

— Мама, — звала Катя. Но мама не отвечала. Катя с трудом выбралась из-под одеяла, покачиваясь, подошла к кровати. Мама лежала, не двигаясь, — спала. Рядом с мамой копошилась маленькая сестрёнка Полинка. Раньше Полинка плакала. Ревака задавала такого, что было слышно с улицы. Катя стала забывать, как плачет Полинка. Живот у Полинки вздулся, пелёнки позеленели. Это Катя видела, когда мама перепеленовывала Полинку.

— Мам, а почему такие простынки?

— От голода. От голода всегда расстраивается кишечник, — шёпотом отвечала мама.

— Мам, — позвала Катя, — Полинка посинела, ей холодно. — Мама не отвечала. Катя прикоснулась к маминой щеке, щека была холодной.

— Мама, — закричала Катя, — ты тоже холодная?

— Здесь живы? — услышала Катя тихий женский голос.

— Живы, только мама холодная, а Полинка синяя.

Женщина вытащила Полинку из-под скрюченной маминой руки, потуже завернула в одеяло. — Тебя как звать?

— Катя. Катя Лещёва.

— Одевайся, Катя, пошли.

— Я одета, а мама?

— За ней приедет машина. Её привезут, девочка.

Катя лежала с широко открытыми глазами. Теперь она понимала, что маму увезли не в больницу, а на Пискарёвское кладбище. Она умерла. На кладбище увозили всех, кто умер в городе от голода и болезней. А где теперь Полинка? Катю увозили из Ленинграда без Полинки. Сначала они ехали на машине. Кругом свистело, гудело, взрывалось. Потом Катя с ребятами ехала поездом, потом снова на машине.

Когда Катю спрашивали, как её зовут, где она жила, кто её родители, Катя отвечала без запинки. Катя хорошо всё знала. Папа всегда боялся, что Катя заблудится в большом городе, и заставлял повторять:

— Где ты, девочка, живёшь? — спрашивал он дочку.

— Город Ленинград, улица Прядильная, дом двадцать, квартира пятьдесят.

— А как звать тебя?

— Катя. Екатерина Сергеевна Лещёва.

— А как звать папу, маму?

— Папу звать Серёжей, маму Леной, — отвечала без запинки Катя.

Это Катя хорошо заучила, на всю жизнь. А вот Полинка? Она же маленькая? Она же не знает, как звать папу, маму, Катю?

Теперь Катя живёт с ребятами в детдоме. Но как хочется к маме!

— У мамы была такая холодная щека, — думает Катя. — Почему я не поцеловала маму? — Катя хочет заплакать и не может. Другие девочки по ночам плачут, а Катя не может.

— Сколько же лет Полинке? — размышляла Катя. — Когда умерла мама, мне было шесть, а Полинке один год. Я старше её на пять лет. Сейчас мне восемь. Значит, Полинка уже бегает, говорит? — удивилась вдруг Катя своему открытию. — Где- то живёт Полинка и не знает, что на свете есть Катя, её старшая сестра. — Слёзы, подступившие к горлу, не пролились, ушли. Катя уснула.

Ей снился удивительный сон. Перед ней большое поле, всё в белых крупных ромашках. Катя осторожно ступает между тоненькими цветочными стебельками. Глазастые ромашки разбегаются перед Катей. И вдруг, оттолкнувшись от земли, Катя взлетает и плывёт над ромашковым полем. А над ней, держась за ниточку красного надувного шарика, летит Полинка. Полинка в зелёном горошковом платье, румяная, улыбающаяся. Длинные тоненькие косички, такие, как у Настеньки, наполовину расплелись с концов, рассыпались по плечам полукольцами. Катя плывёт, плавно поводя руками в воздухе, навстречу горящему солнцу.

Где-то прокричал петух. Катины ресницы дрогнули, но просыпаться не хотелось. Яркие лучи пробиваются сквозь складки занавесей, прыгают по потолку солнечными зайчиками. Наконец Катя широко открывает глаза. На душе приятно-странно: тихо, светло и радостно. Катя не помнит такого пробуждения. Наоборот, просыпаясь, Катя уныло думала: как скучно начинается день. Катя тихо одевалась, умывалась, завтракала с ребятами, шла в школу. Девочки, соседки по комнате, тоже были скучными. Таня часто плакала, особенно ночью. Настенька больше молчала. Можно было подумать, что Настя только тем и занимается, что смотрит в окно, даже на уроке.

Катя свесила ноги с кровати, улыбнулась смешному клоуну, что сидел на тумбочке.

— Почему мне так хорошо? — подумала Катя и вдруг поняла: Полинка.

Теперь каждый день, ложась спать, Катя думала о своей сестрёнке, мечтала. Она хорошо её представляла: волосики с колечками и завитушками на лбу, как у мамы. Глаза синие, как у мамы. Говорит Полинка тихо и вежливо, как мама. Катя рассказывала разные истории сначала себе, потом девочкам по комнате. И все знали, как встретятся Катя и Полинка, как хорошо и дружно заживут.

— А меня к себе возьмёте? — попросила однажды худенькая глазастая Настенька. — Я буду помогать вам готовить обед, стирать бельё. Я всегда помогала маме.

— Конечно, возьмём! — смеялась счастливая Катя. — Мы будем жить большой семьёй.

— Мария Даниловна, а у Кати есть сестрёнка, — сказала как- то Таня. — Можно её в наш дом взять?

У воспитательницы похолодело внутри. Она знала о Полинке, вела долгую официальную переписку, искала сестру Кати — Полину Сергеевну Лещёву. Наконец, ей ответили, что девочка в возрасте одного года по дороге из Ленинграда умерла от истощения. Могла ли Мария Даниловна сказать это Кате? Кате, которая только ожила, вернулась в детство. Кате, живущей мыслями о Полинке? В это верили Настенька, Таня и другие девочки. Правды говорить было пока нельзя.

— Поищем обязательно, — пообещала Мария Даниловна. — Война кончится, найдётся Полинка.

Сегодня у Кати счастливый день: пришло письмо от папы.

Потом в детдом приехал офицер. Грудь офицера увешана орденами и медалями. Он стоял в дверях класса, опираясь на костыли.

— Не говорите, — шептал побледневший майор, — я сам её узнаю.

Катин папа смотрел на притихших ребят, всматривался в лица девочек. Катя молчала. Она боялась дышать. Может быть, это не её пала? У папы Серёжи не было костылей. У папы Серёжи были всегда смеющиеся глаза!

— Катя... Лещёва... — в отчаянии вымолвил офицер.

— Я — Лещёва! — не выдерживает Катя.

Потом было расставание с детьми, с воспитателями, с домом. Ребята и взрослые высыпали на крыльцо, молча смотрели вслед уходящим. Катя шла рядом с папой, держа за руку счастливую Настеньку.

Майор, тяжело опираясь на костыли, остановился, повернулся к детдомовцам, подбодряюще махнул наполовину пустым рукавом гимнастёрки.

— Ребята, — предложила Мария Даниловна, — давайте хором крикнем: «Счастливого пути! Будьте счастливы!»

— Счастливого пути! Будьте счастливы! Счастливого пути, пути, пути... — покатились эхом в бору прощальные слова напутствия.

КОЛЬКА, СТЁПКА И АФАНАСИЙ

А вот и последняя запись, сделанная в конце мая 1945 года:

— Сорванцы! — заулыбалась Мария Даниловна, припомнив трёх приятелей. — Никто не замечал, а они готовились к побегу. С обеда прихватывали из столовой куски хлеба. В сарайчике под потолком была приступочка. Там и сушили ломтики. Сухари складывали в мешок. Мешок держали на чердаке. Бежать решили в начале июля.

— В самый раз! — говорил самый старший из них, Афанасий. — На юге вишня, знаешь, какая сладкая!? Во поедим! — показал Афанасий одной рукой выше головы, другой поглаживая живот. — Фруктов там видимо-невидимо. Ходи и рви. И так валяются. И никто ничего не говорит, ешь сколько хочешь!

— А море на юге далеко? — спрашивал самый маленький из ребят — Стёпка. — Страсть как охота купнуться! Школьная техничка говорила, что там кругом море.

— Дурак ты, Стёпка! Не кругом, а с одного бока. Географию не учил, ничего не знаешь! — пояснил Колька. — Зато море синее. Возьмёшь воды в ладонь, а она синяя-пресиняя, как у тёти Вари синька, в которой бельё полощут.

— А сам не посинеешь? — испугался Стёпка.

— Может, и посинеешь, если в воде долго полоскаться.

Июльская рань была свежа и туманна. С территории дома выбрались через лазейку, отодвинув доски в заборе. На траве было столько росы, что штаны мигом промокли до колен.

Около перрона пыхтел и отдувался паровоз. Ребята попробовали войти в вагон, но строгая проводница не впустила. Она сразу заприметила безбилетников. Неожиданно из последнего вагона выскочила молодая проводница и побежала к вокзалу.

— Айда! — приказал Афанасий. Ребята мигом забрались в вагон, уселись на дощатой лавке. Паровоз, дав протяжный гудок, дёрнулся слегка вагонами и покатил. Пассажиры устраивались поудобнее. Те, что сидели у окна, облокачивались на столики, дремали, положив головы на руки. Другие откидывались к стенке, закрывали глаза. Было рано, всем хотелось спать. А до Москвы ехать целый день. Афанасий наклонился к Стёпке и Кольке и тихо приказал:

— Залягаем.

— Куда?

— Куд-куда! Видишь наверху, под потолком? Туда и полезем.

Багажные полки были пустые. На них никто ничего не ставил, так как полки сообщались. Можно свободно переползать из одного отсека в другой. Пацаны мигом влезли, подложили под головы пальтишки, растянулись на пыльных полках. Заснули быстро, спали долго. Очнулись от страшной духоты. В вагоне, как говорят, яблоку некуда упасть. Люди плотно сидели на скамейках, на чемоданах, на мешках. Вылезать из своего убежища ребята побоялись. Со лба, с носа, со щёк стекал пот. Мальчики рукавами рубах вытирали лицо, размазывая грязь.

— Ну и чума-рожа ты! — рассмеялся Стёпка, глядя на Кольку.

— А ты думаешь, что только из умывалки? — Колька вытащил из кармана осколок зеркальца, посмотрелся сам, дал приятелям.

— У! — только и сказал Афанасий.

— Ладно, — махнул рукой Колька. — К морю приедем, не такими ещё чёрными будем. Отмоемся. До юга знаешь ещё сколько?

Но тут поезд неожиданно остановился, в вагон вошли двое мужчин.

— Просим предъявить документы и пропуска.

— «Шуба», — сказал не раз бегавший из детдома Афанасий. — Это вам не проводничка!

Ребята шмыгнули под промасленный брезент, что лежал в соседнем отсеке. Под ним было ещё жарче.

— Ничего, привыкайте, — прошептал Афанасий. — На юге всегда так.

— А может быть, не стоит? — заскулил Стёпка. — У нас на Волге так хорошо.

— Цыц! Тихо, а не то... — Когда Афанасий высунул голову из-под брезента и глянул сверху на пассажиров, проверяющих уже не было.

— Москва! — перекрывая разговорный гул в вагоне, сказал чей-то громкий голос. — Столица-матушка, Москва!

— Наш вокзал называется Ленинградский, — прочитал Колька.

— А нам нужно на Курский! — буркнул Афанасий.

Подошли к дяденьке.

— Вы не знаете, как на Курский вокзал пройти?

— Не знаю, сам приезжий. А вы спросите у милиционера. Он точно знает.

— Подошли, спросили, — рассказывал потом Стёпка. — Милиционер посмотрел на нас, козырнул и ответил: — Прибыли, значит? Пойдёмте, провожу! Вам одним не добраться. И проводил! — смеялся Стёпка, — в детскую комнату милиции. О нас там уже всё знали, поджидали с поезда.

— Ты — Афанасий, тебе тринадцать лет, — сказал дяденька. — Ты — Николай, тебе двенадцать. А ты — Стёпка, тебе десять.

— А вы откуда знаете? — удивился Стёпка.

— Из вашего города звонили.

— Так быстро? — снова удивился Стёпка. — А мы долго ехали.

— Передали, что на юг отправились.

— А мы никому не говорили, что на юг!

— Теперь ребята бегут не на фронт, а на юг, — пояснил дяденька в синей милицейской форме. — Эх ты, Коля-Николай! Сиди дома, не гуляй!

Ребят на машине отвезли в детприёмник. В детприёмнике четыре этажа. На первом — потерявшиеся дети, в основном, малыши. На втором этаже — чуть постарше. На третьем — правонарушители, беглецы. На четвергом этаже — ребята из бандитских шаек. Детдомовские попали на третий.

На койках, покрытых серыми солдатскими одеялами, сидели и лежали чумазые, рваные и хорошо одетые ребята. Около стола «братва» резалась в карты. Когда за спиной троицы закрылась скрипучая дверь, длинный подросток подлетел к Афанасию и выдернул из рук мешочек с сухарями.

— Братва, жратва! Посылочка с воли! А вы, голопузые, не пикать!

«Братва» в один миг расхватала содержимое мешка и аппетитно захрустела сухариками. — Ништяк паёчек! Хозяйственный. Откудова такие заявились? Куда путь держите? Не желаете разговаривать? — Длинный швырнул в Афанасия пустым мешком. — Брезгуете? Ну-ну.

У Афанасия сжались кулаки. Стёпка тащил Кольку за штанину в угол. Колька же, вцепившись в Афанасия, не двигался. В это время дверь снова скрипнула, появились двое новеньких.

— Пончики! — подскочил к ним длинный. — Чего в кармашки мамка на дорожку положила? — О детдомовских забыли. Они не заставили себя долго упрашивать, забрались на второй ярус.

— Эх ты, Афоня! Жадничал, сухарика не дал. «До юга далеко!» — передразнил Афанасия Стёпка.

— Наши, наверное, спать собираются? Поужинали, — тихо сказал Колька. — Слышь, Афоня? Может быть, домой, а? Дома так хорошо.

— Хорошо, — буркнул Афанасий, — а на юге лучше.

— На юге, на юге! Видел я твой юг! Чем на Волге у нас не юг? Скоро в саду яблоки начнут падать. Белый налив уже ничего — съедобный.

— А наш бор? — мечтательно вздохнул Стёпка. — Сейчас бы чернички поесть.

— Землянички бы тоже не худо, — добавил Колька.

— Чернички-землянички! — с издёвкой передразнил сосед. —

Вам эти ещё дадут чернички-землянички, — махнул он в сторону стола, за которым продолжалась игра в карты. — Кого-нибудь проиграют, и будешь ушами сапоги чистить.

— Почему ушами? — удивился Стёпка.

— А у них всё косяк-наперекосяк, шиворот-навыворот.

И действительно, не успели ребята как следует осмотреться, как к ним снова привязался длинный по кличке «Шах».

— Ну что, мальки, приуныли? Путёвочка в Крым сорвалась? Чего опустили косорыльники? Спляшите-ка русского!

— Ты их не тронь, — неожиданно подал голос подросток в военной гимнастёрке, молчаливо сидевший недалеко от троицы. — Не то...

— Что не то? — подскочил к нему Шах.

— Не то схлопочешь! — смело ответил крепыш.

Длинный психанул и с визгом кинулся на крепыша. Крепыш вытянул вперёд руку и слегла махнул. Шах кубарем полетел между коек.

— Наших бьют! — крикнул кто-то из братвы. Несколько тощих подростков налетели на крепыша, но, подскочив, отлетели рикошетом, будто тот был сделан из металла. Снова отворилась дверь. Длинного и ещё одного из братвы увели. Афанасий подошёл к пареньку в военной гимнастёрке.

— А ты почему такой железный?

— Я не железный. Меня старшина научил приёмам борьбы. Он с Кавказских гор. У них там все сильные.

— А почему ты в горы не поехал?

— Домой после демобилизации поехал, в свою деревню. Её немцы в сорок втором сожгли, и всех жителей, и моих... Приехал, а там даже труб нет, одни воронки. Вот документы потерял... вытащили такие вот... Я сыном полка был.

— Так давай к нам! У нас директор — во! Возьмёт!

— А чего побежали?

— Да так, на море захотелось посмотреть.

— Что море! Море как море. Хотите, расскажу? — Но рассказывать не пришлось. Троицу вызвали.

— Ты к нам просись! — уходя, Афанасий выкрикнул адрес детского дома.

— Ну что, бегунки? Что с вами делать прикажете?

— Домой хотим, — сказал Стёпка.

— Домой отправьте, — добавил Колька.

— Домой? Что так быстро захотели? Чего тогда бегали? Неизвестно ещё, захотят ли вас назад взять? Кому такие нужны?

— Марии Даниловне... ребятам.

— А когда убегали, думали о воспитательнице? — Ребята молчали.

— Сейчас спросим! — Строгий мужчина стал звонить по телефону.

— Детский дом? Вот они, передо мной стоят. Здоровы. Что? Пусть остаются? Вот видите, из дома отвечают: раз не хотят у нас жить, пусть живут у вас. — Ребята заволновались.

— А мы домой хотим! Пусть нас обратно возьмут!

— Бегать не будете? Слово даёте?

— Даём. Ни разу больше, — шмыгнул носом Афанасий.

— Собирайтесь.

— А чего собираться? Мы собранные, — покосился Стёпка на дверь. — Крепыша Васю жалко. Он законный, с документами, только потерял. Вы его к нам пошлите, человеком сделаем.

Строгий мужчина почему-то рассмеялся: — Они его сделают! — но больше ничего не сказал.

В поезде ехали вчетвером. Проводнице вручили билеты. За старшего был Василий-крепыш.

— Ты аккуратненько, понимаешь? — говорила на прощанье женщина в военной форме. — По-фронтовому!

— Всё будет в порядке! — степенно отвечал Василий.

— До свидания, ребята! Привет детскому дому! — махнула вслед женщина с погонами младшего лейтенанта.

ПОЖЕЛТЕВШИЕ ФОТОГРАФИИ

В дверь постучали тихо и робко.

— Можно войти? — На пороге стояла молодая воспитательница Елена Владимировна. — Мария Даниловна, я к вам в помощницы. Зоя Петровна велела.

— Понятно. Решили, что стара, сама не справлюсь?

— Что вы, Мария Даниловна...

— Да я не обижаюсь. Всё верно. А то сижу одна, сама с собой разговаривать стала. Знаете что, Еленочка? — Мария Даниловна всегда называла её так в отсутствие детей. — У меня идея! Я буду вспоминать, а вы записывать. Вы же знаете, я ведь почти всю трудовую жизнь прожила в нашем доме, с первого дня его образования, точнее, с августа 1944 года. Может быть, и историю нашего дома напишете? Старая я, доживу ли до юбилея? И говорить стало трудно, язык в губах заплетается. Вот вы, наше молодое поколение, наша смена, и расскажете на встрече с бывшими её воспитанниками историю их детского дома. Соглашайтесь, Леночка!

Елена Владимировна хотела возразить, но, взглянув на решительное и строгое лицо Марии Даниловны, осеклась и покорно села к столу.

ДЕТИ ВОЙНЫ

Василию-крепышу было четырнадцать лет, но выглядел он на все пятнадцать-шестнадцать. Сказывалась фронтовая закалка. Хоть и баловали его солдаты-разведчики, но не испортили мальчишку, не зазнался.

С первых дней пребывания в детском доме Вася подружился с другим сыном полка — с Яковом Бринцем. Родителей Яши немцы расстреляли во Львове за то, что они были евреями. Якова спасла соседка. Как и Васе, Яше было четырнадцать. Крепко сдружились мальчики, на всю жизнь. А как помогали, Леночка, ребят растить?! В одной группе с ними была Нина Шилова, девочка с фашистским клеймом на руке. Добрая девочка, много видевшая горя, детям была как мать. Бывало, Нина утешит, успокоит ребёнка лучше твоего.

ОБУВЬ

Вот, Еленочка, на фотографии сидят дети. Это 1944 год. Вы обратите внимание на их обувь. Общество Красного Креста и Красного Полумесяца, есть такое международное общество, прислало для детей детдома канадскую обувь. Обувь была красивая. В одних ботинках верх сделан из кожи, похожей на крокодиловую. На других — из кожи неизвестных животных. На ботинках широкие ранты, на туфлях — всякие бантики, шнурочки. Смотришь, кажется, век не сносить. У наших ребят — настоящий праздник. Решили всем домом прогуляться — сходить в кинотеатр. Надели красивую обувь, отправились. Ребята глаз с ног не спускают. Так и смотрят, как ноги идут, куда ступают, пылинки с обуви руками снимают. Прохожие ахают, хвалят обувку.

Пока в кинотеатре сидели, прошёл дождь. Выскочили ребята из зала — кругом море из луж, а назад надо идти почти через весь город. Кто похозяйственней, снял туфли и ботинки. А кто не подумал о них, по лужам шагал,.. пришагал домой без подошв. Подошвы из прессованного картона набухли и развалились. Кто смеётся, кто рыдает, а кто капитализм ругает.

Потом ребята немного успокоились. Канадцы прислали мясной тушёнки, сухого молока и много-премного фасоли, а ещё верблюжьих одеял. Одеяла были кстати. Осень выдалась холодная, дров мало, экономили, в спальнях холодно. Да и питание в сорок четвёртом не ахти какое. Мёрзли ребята.

ТОЛЯ ИВАНОВ

Мария Даниловна провела рукой по фотографии, стирая пыль:

— Толя Иванов, родился в немецком плену от охранника. Мать из лагеря вернулась больной и вскоре умерла. Толя был дёрганым, нервным, драчуном и неслухом. А кривлялся? Циркач да и только. Учился у Варвары. Очень сильная была учительница, а обуздать Иванова не могла. Бывало, сядет Иванов на спинку парты и сидит так весь урок. В тетрадях писал не по линеечкам, а наискосок. Придёт домой из школы, и тут с ним сладу нет. Дерётся с ребятами, уроки по самоподготовке срывает. Одним словом, нервный, больной ребёнок. Вот и придумала я брать его к себе. Домой после работы долго не возвращалась, руководила ещё кружком художественной самодеятельности. Да и что дома делать? Живу одна. Дом мой весь в детском доме. Я и говорю Иванову: — Вот тебе, Толя, ключ, иди ко мне, занимайся. Как уроки сделаешь, ключ принесёшь. — Так и жили. После обеда он уходил ко мне и выполнял домашние задания. Стал спокойнее.

Когда Толя заканчивал шестой класс, приехала комиссия. Она прослушивала, отбирала детей с музыкальным слухом. Таким оказался и Толя Иванов. В Ленинграде был создан детский дом имени Мусоргского, где жили и учились музыкально одарённые дети.

Елена Владимировна сидела над тетрадкой, строчила. Очень пригодилась студенческая привычка быстро писать за говорившим. Мария Даниловна излагала свои мысли коротко, но ясно, образно. Старая воспитательница улыбалась. Блуждающая улыбка возникала на её лице всякий раз, когда вспоминала кого-нибудь из своих прежних воспитанников.

— Всё есть сейчас у наших: хорошо одеты, обуты, питание — не проблема — своё хозяйство. Из совхоза всё свежее да парное получаем. Телевизоры, даже цветной есть, магнитофоны, проигрыватели, игрушки — всего хватает, уж не говоря о книгах и школьных принадлежностях. Подарки шефы присылают. Даже порой боязно: не превратились бы дети в потребителей! А потом как жить, на свои-то? Одно печалит: где тепла душевного на всех взять. Недополучают они его, как при родной матери. Потому и растут угловатыми, девочки — с мальчишечьими выходками. Мальчиков-то в доме всегда больше, чем девочек! Сказывается влияние матери и на формировании женственных манер у девочек. При маме-то девочка обласкана, приголублена. Дети, правда, что выросли без родителей, не очень-то и печалятся. Они просто не думают об этом до поры до времени. Наша жизнь — для них норма. Другое дело, что из них получится?

— Помню, в послевоенные годы голодновато было. А детские дома состояли на особом финансовом положении, поэтому кормили по тем временам детей хорошо. Ребятишки наши всегда были с повышенной чувствительностью: не обидят, помогут, вреда другому не сделают. Знали, что воспитатели голодают. Так наши ребята норовили воспитателю конфетку сунуть, от паечки кусочек отломить. Такой же дух в детском доме царил и в шестидесятые годы.

Как сейчас помню, привезли мальчика. Открыла личное дело Юры Вдовина. Родителей нет, подкидышем в возрасте одного года найден на станции. Затем два года жизни в Доме младенца, в дошкольном детском доме. И вот новое место жительства. Сколько же повидал мальчуган? Рос Юра хорошо, был умным мальчиком. До четвёртого класса Юра не замечал, что некоторым ребятам пишут письма, присылают посылки, бандероли. Это делали родители, и родственники, и просто хорошие люди. В пятом классе Юра спросил:

— Мария Даниловна, почему мне никто не пишет писем?

— Закончишь школу, уедешь, станешь учиться или работать, будешь мне писать, а я тебе. У меня, кроме вас, тоже никого нет.

— Мария Даниловна, а вы знаете, что есть диктор Вдовина? Она по московскому радио говорит. Я ей письмо написал. Я же тоже Вдовин.

— А куда послал?

— Куда надо! Москва, радиокомитет, Тамаре Вдовиной.

Очень скоро из Москвы пришёл ответ. Я написала Тамаре Николаевне письмо. На зимние каникулы Юра ездил в Москву, ему показали город, он побывал в музеях, на многих спектаклях.

Вернулся домой повзрослевшим, стал чаще задумываться. Потом окончил училище, был стеклодувом. После службы в армии сдал экзамены на дневное отделение журналистики. Сейчас работает корреспондентом на Дальнем Востоке.

— Пишет?

— Пишет, но редко. Видимо, прошлого стесняется, семья у него, две дочери. Одну назвал Тамарой в честь Тамары Николаевны. Много она сделала для становления Юры. Эх, если бы на каждого нашего находился бы человек с таким сердцем, как у Тамары Николаевны, как бы уютнее стало жить на свете нашим птенцам.

МЕТОДИЧЕСКОЕ ОБЪЕДИНЕНИЕ

— Входите, Елена Владимировна, входите, голубушка. Поджидаю вас, поджидаю, чаёк заварила, сундучок заветный открыла, а вас всё нет.

— Простите меня, Мария Даниловна, мать Кузьминых приехала, пьяная. Пока с ней разбиралась, пока на ночлег устраивала.

— Я завтра с ней поговорю! — голос старой воспитательницы стал глухим. — Сколько лет глаз не показывала, явилась!

— Она в колонии срок отбывала, только освободилась.

— До чего допилась, мамаша-гуляша! — Мария Даниловна не на шутку разволновалась. — Горе детям от родительницы такой. Мальчишки-то узнали?

— Ромка, как про мать услышал, к воротам кинулся. А Володя насупился, сделал вид, что занят делом — постарше, матери стыдится.

— Бедные ребята, и с памятью у них плоховато, — уже спокойнее проговорила Мария Даниловна. — Смотреть на такого ребёнка больно. Силится он что-то запомнить, а не может. Не совсем вроде дебилёнок, а вроде того. Сердце кровью исходит. Горе-то ещё в том, Еленочка, что больного ребёнка не сразу распознаешь.

— Меня сейчас Валера Баскаков волнует. Мучаюсь с ним. Ботанику, географию до десяти часов учим. А как стихотворение зададут — семь потов с него и с меня. Школьная учительница меня упрекает: он у вас мало учит! Я доказываю, что учит, а она обратное! Второй год в школе работает. Ещё поработает, научится в детях разбираться! — сердито добавляет Елена.

— Ну и раскипятилась, как мой самовар! — старая воспитательница положила на плечо Елены широкую натруженную ладонь. — Научится, Еленочка, научится. Какие её годы.

— А списывать этот Валера, знаете, какой мастер? У него такая узкая специализация! — продолжала молодая учительница уже спокойнее. — Что диктант, что задание по математике, так через парту срисовывает. А Коле Смирнову русский язык не даётся. На странице сто ошибок делает. Напишет слово, и сам не прочтёт. Зато как играет! На любом инструменте. Очень музыкальный мальчик.

— Валеру я знаю, трудный случай. А для Коли бери текст попроще, подиктуй ему, выговаривая каждую букву. А вообще-то, надо их врачу по нервным болезням показать. Может быть и такое: особенная направленность работы головного мозга — либо гуманитарий, либо математик. Не у всех же всё серединка наполовинку. Бывают и такие дети.

— Спасибо, Мария Даниловна, мне очень полезно с вами общаться. А вам не кажется, что мы с вами вроде методического объединения, — засмеялась Елена Владимировна.

— Да, похоже на объединение двух воспитателей, или, как принято сейчас говорить, методическое наставничество в действии! — кряхтя, старая воспитательница извлекла из сундучка последнюю пачку фотографий. — Еленочка, это уже совсем близкое время. Архив папы Коли надо ещё просмотреть.

Сижу я здесь, голубушка, вечерами одна и думаю: вроде жила, вроде нет. Жизнь пролетела вдали от больших городов, пролетела, и не заметила как. А вот посидела над сундучком, словно по жизни прошлась. Побывала везде. Всколыхнули вы мою память, заставили вспомнить забытое. Оказывается, жизнь-то длинной была и не пустой. Спасибо вам.

— Что вы, Мария Даниловна, это вам спасибо! — торопливо заговорила молодая воспитательница. — Скоро ребячьи комиссии заработают, всех будем разыскивать. То-то в доме весело будет!

— Приедут! Не все, а приедут. Дожить бы, Еленочка Владимировна, до такого праздника.

Лагздынь Г. Р. Старые дневники и пожелтевшие фотографии : [для детей]. - Тверь : Твер. обл. тип., 2009. - 80 с. : ил.

Content

Гайда Рейнгольдовна Лагздынь.
Старые дневники и пожелтевшие фотографии

ЛАГЗДЫНЬ ГАЙДА РЕЙНГОЛЬДОВНА

Тетрадь в клеёнчатом переплёте

Старые дневники