Вольф Криста

Сучков В

Расколотое небо

Christa Wolf: Der geteilte Himmel (1964)

Предисловие

Содержание романа «Расколотое небо» немецкой писательницы Кристы Вольф (родилась в 1929 году) не сводится к рассказанной в нем истории любви Риты Зейдель и талантливого молодого ученого — химика Манфреда Герфурта, любви взыскательной, несчастной, чуть было не приведшей Риту к гибели. За личной драмой Риты, ее конфликтом с возлюбленным стояли более широкие конфликты времени, не только далеко выходящие за пределы личных отношений, но во многом их определяющие. Они — эти конфликты времени — навеки разъединили Риту и Манфреда и привели их в разные социальные миры. Столкнувшись с непростыми требованиями жизни, каждый из героев романа должен был сделать выбор — важный и решающий для их личных отношений и для всего их будущего. И они этот выбор сделали, каждый, разумеется, по-своему. Манфред покинул родную страну и сбежал из молодого государства, в сложных и своеобразных условиях строящего новое социалистическое общество, сбежал туда, куда его влекло внутреннее существо его натуры — во «фронтовой город», эти врата в западный мир. Рита, превозмогая огромную душевную боль, причиненную разрывом с любимым человеком, осталась там, где была ее родина, где работали люди, чьи надежды, невзгоды, счастье и взгляды на жизнь были ее взглядами, надеждами, счастьем, где она ощущала твердую поддержку товарищей. Под беспрерывный злобный вой пропагандистов западного мира, стойко и мужественно отражая многочисленные провокации и прямые угрозы остервенелых реваншистов, строят трудящиеся Германской Демократической Республики социализм, опираясь на могучую поддержку всего социалистического лагеря. В деяниях миллионов, в процессе исторического творчества народа, рождается новое его самосознание, меняющее духовный мир рядовых тружеников социализма, позволяющее критически переоценить прошлое, тягостное и безотрадное, с грузом которого нельзя идти в будущее.

Рита — дитя нового мира, родившегося на развалинах гитлеровского рейха. С детства дышала она воздухом свободы, воздухом социализма, и то общественное умонастроение, которое ныне повсеместно утверждается в массах трудящихся Германской Демократической Республики, стало для нее кровным, естественным, органическим. Она не отделяет себя от мира, в котором живет, и не может себя от него отделить. В трудный, роковой час постигшего ее испытания она меряет свою маленькую жизнь, свою судьбу высокой мерой любви к родине, неразрывностью уз, соединяющих ее с родной землей и людьми, что живут и трудятся на этой земле.

Без упрощений, во всей сложности изображает писательница процесс становления нового самосознания в народе. Она не скрывает тех трудностей, с которыми протекает строительство социализма в молодой республике. Введя свою героиню — в недавнем прошлом скромную провинциальную девушку — в повседневную заводскую жизнь, писательница показывает, как расширяется ее кругозор, как учится она понимать людей, по-разному относящихся к трудовому долгу, к тому общему делу, которым живет весь народ. Она видит тех, кто, подобно Рудольфу Метернагелю и Венланду, самоотверженно преодолевает трудности, встающие на пути строительства социализма, и тех, кто, как Мангольд или Руди Швабе, своей приверженностью к окостенелым формулам тормозит развитие живой мысли, живого творчества. Она видит людей с разными общественными взглядами, таких, как рабочий Хорст Рудольф, хлопочущий только о своих узких интересах, и таких, как Герберт Куль, в трудовом деянии искупающих свое тяжкое прошлое.

Она разгадывает и своего жениха Манфреда, ненавидящего собственную эгоистичную мещанскую семью, но не сумевшего вырваться из-под власти дешевого мещанского скептицизма и того опустошающего безверия, которое охватило часть немецкой молодежи, пережившей разгром гитлеровской Германии. Он, одаренный ученый, не хочет бороться за свои научные идеи и отгораживается от нового общества, его запросов системой фраз, призванных скрыть его внутреннее одиночество, его потребительское отношение к жизни. Судьба Манфреда по-своему закономерна, и закономерен его путь к тому решению, которое ознаменовало его окончательный крах и обнаружило его внутреннюю враждебность миру социализма. Образ Манфреда написан убедительно, и потому столь убедительно в романе изображено и нравственное превосходство Риты.

В целом роман Кристы Вольф, отличающийся тонкостью психологического анализа, гибкостью художественной формы, дает читателю широкое представление о тех процессах, которые происходят в жизни Германской Демократической Республики. Проникнутый твердой верой в будущее, он стал одним из наиболее заметных произведений в немецкой литературе социалистического реализма последнего времени.

В. Сучков

Криста Вольф

Расколотое небо

РОМАН

Лето в тот год было прохладное и дождливое, а теперь, на пороге осени, город утопал в знойном мареве и дышал как-то особенно бурно. Дыхание густыми клубами вырывалось у него из сотен заводских труб и, обессилев, повисало в чистом небе. Люди, давно привыкшие к задымленному небу, вдруг стали его ощущать как нечто непривычное и тягостное, да и вообще старались поначалу свалить свою внезапную тревогу на самые отвлеченные предметы. Воздух давил их, вода, эта проклятая вода, испокон веку вонявшая химией, казалась горькой на вкус. Только земля еще носила их и будет носить до последнего часа.

Итак, мы вернулись к повседневной работе, которую ненадолго прервали, чтобы прислушаться к спокойному голосу громкоговорителя, или, скорее, к беззвучным голосам надвинувшихся угроз, ибо каждая из них несет смерть в такие времена. На этот раз угрозы удалось Отвратить. На город упала было тень, теперь же он снова отогрелся и ожил, снова рождал и хоронил, дарил жизнь и поглощал жизни, изо дня в день.

Итак, возобновим прерванные разговоры о свадьбе, о том, справлять ли ее на рождество или отложить до весны, о новых зимних пальтишках для ребят, о болезни жены и о том, что на заводе новый директор. Кто бы подумал, что все это может быть так важно?

Мы опять приучаемся спать спокойно. Мы живем полной жизнью, как будто ее, этой удивительной жизненной силы, у нас избыток, как будто конца ей быть не может.

1

В эти последние августовские дни 1961 года в тесной больничной палате на окраине города приходит в себя юная девушка, Рита Зейдель. Она не спала, она была в обмороке. Открыв глаза, она видит, что уже вечер и что чистая белая стена, куда прежде всего падает ее взгляд, стала почти совсем серой. Хотя Рита здесь впервые, она сразу же вспоминает, что с ней было и сегодня и перед этим. Она была очень далеко. У нее еще сохранилось смутное ощущение каких-то далей и глубин. Но вот она вынырнула из беспросветного мрака, и снова перед ней ограниченный скупыми пределами свет. Да, город. Еще уже: завод, сборочный цех. Та точка на рельсах, где я упала. Значит, кто-то успел остановить оба вагона, ведь они справа и слева катили на меня, прямо на меня. Больше я не помню ничего.

К постели подходит медицинская сестра, она заметила, что девушка очнулась и обводит палату на удивление безразличным взглядом. Сестра окликает ее негромко и ласково.

— Вот вы и поправились, — веселым тоном говорит она.

Рита молча поворачивается к стене и начинает плакать, плачет не переставая всю ночь напролет, и когда утром к ней входит врач, она не в состоянии произнести ни слова.

Но врач и не собирается ее о чем-то спрашивать, он и так может все прочитать в истории болезни. Пострадавшая Рита Зейдель — студентка, во время каникул работает на заводе. Она ко многому не привыкла — например, к духоте в вагонах, только что вышедших из сушилки. Вообще-то запрещается работать в сильно нагретых вагонах, но что будешь делать, когда работа не ждет. И ящик с инструментом весит килограммов тридцать пять, а она тащила эту тяжесть до самых путей, где как раз маневрировали вагоны, и тут упала прямо на рельсы. Ничего удивительного — такая тростинка. А теперь вот ревет, это тоже вполне понятно.

— Шоковая реакция, — говорит врач и прописывает успокаивающие уколы.

Но дни идут, а Рита все так же не выносит, когда с ней заговаривают, и врач начинает теряться. Ему очень хочется расправиться с молодчиком, который довел эту хорошенькую и легко ранимую девушку до такого состояния. Он не сомневается, что только любовь могла так потрясти юное существо.

Из деревни вызвали мать Риты, но она беспомощна перед непонятным ей горем дочери и ничего не может объяснить.

— Это все от учения, — говорит она. — Я знала, оно ей не под силу. Мужчина? Навряд ли. Прежний, ученый-химик, полгода как уехал.

— Уехал? — переспрашивает врач.

— Ну да, в общем понимаете… удрал.

Девушка получает цветы: астры, георгины, гладиолусы — красочные пятна на бледном больничном фоне. К ней никого не пускают, но однажды вечером приходит мужчина с букетом роз и не желает уходить. Врач уступает. Быть может, одно покаянное посещение разом исцелит всю скорбь. Коротенький разговор в его присутствии. Но на любовь и на прощение ни намека, это сразу заметишь хотя бы по взглядам. Речь идет о каких-то вагонах — на кой черт они сейчас! — а через пять минут гость вежливо прощается. Врач узнает, что это был новый директор вагоностроительного завода, и обзывает себя болваном. Но он не может отделаться от ощущения, что этот молодой человек больше знает о больной Рите Зейдель, чем родная мать, чем он сам, лечащий врач, чем все остальные посетители, которые повалили теперь гурьбой.

Сперва столяры из бригады Эрмиша, вся дюжина, друг за другом; затем изящная блондиночка-парикмахерша, подружка Риты Зейдель; после окончания каникул — студенты из учительского института и время от времени — девушки из Ритиной родной деревни. Мысль об одиночестве больной отпадает полностью. Все посетители искренне расположены к ней. Они говорят с ней очень бережно, испытующе вглядываются в ее лицо, бледное и усталое, но уже не такое скорбное. Плачет она теперь реже, и то по вечерам. Она совладает и с этими слезами, а так как ей и в голову не приходит нянчиться со своим горем, то совладает и с отчаянием.

Рита никому не признаётся, что ей страшно закрыть глаза. Ей сразу же представляются оба вагона — зеленые, черные, огромные. Если их толкнуть, дальше они уже сами катятся по рельсам — таков закон и так это задумано. Они выполняют свое назначение. А где они встретятся, там лежит она. Там лежу я.

И она опять начинает плакать. В санаторий! — говорит врач. Она ничего не желает рассказывать. Пускай выплачется, пускай успокоится окончательно, пускай забудет обо всем. Она достаточно окрепла, чтобы доехать поездом, но завод присылает за ней машину. Перед отъездом она благодарит врача и сестер. Все к ней расположены, а если она ничего не желает рассказывать — это ее дело. Всего хорошего.

Пережитое ею банально, а кое в чем и постыдно, думает она. Впрочем, это уже в прошлом. Остается преодолеть одно навязчивое ощущение; они катят прямо на меня.

2

Он сразу заинтересовал меня, когда приехал к нам в село два года назад. Манфред Герфурт. Поселился он у своей родственницы, у которой ни от кого не было тайн. Так и я вместе со всеми прочими очень скоро узнала, что молодой человек — ученый-химик — приехал сюда отдохнуть. Перед диссертацией, которая потом заслужила оценку «С отличием». Я сама видела.

Но не будем забегать вперед.

Рита с матерью и теткой жила в крохотном домике на опушке леса и как-то утром, ведя велосипед в гору к шоссе, увидела, что молодой химик, голый по пояс, поливает себе грудь и спину из насоса во дворе своей двоюродной сестрицы. Рита посмотрела на синее небо, пронизанное ярким утренним светом, как бы проверяя, способно ли оно дать отдохновение переутомленной голове.

Ей нравилось родное село: расположенные кучками красноверхие домики, а вокруг лес, луг и поле в такой правильной пропорции, какую не придумаешь нарочно. Вечером прямая, как стрела, дорога вела из темной конторы районного городка в самую середку заходящего огненного шара, и по обе стороны были разбросаны поселки. Как раз там, откуда шла тропинка к ее родному селу, у единственной на всю округу растрепанной ветлы стоял этот самый химик, подставляя вечернему ветерку свои короткие вихры. Одна и та же сила гнала ее домой, в село, а его к этому шоссе, которое выводит на автостраду и, если угодно, на все дороги мира.

Завидев ее, он снимал очки и принимался тщательно протирать их краем рубахи. А затем она видела, как он направлялся к синеющему вдали лесу, высокий, худощавый, с непомерно длинными руками и узкой, строго очерченной юношеской головой. Заманчиво было бы сбить с него спесь! Заманчиво посмотреть, каков он на самом деле! От одной этой мысли мурашки пробегали у нее по телу. Уж очень это было заманчиво.

Однако в воскресенье вечером, на танцах в ресторанчике, он показался ей старше и строже, и она оробела. Весь вечер он наблюдал, как она кружится с местными парнями. Начался последний танец, в зале уже пооткрывали окна, и от струй свежего воздуха раздалась дымовая завеса над головами трезвых и подвыпивших. Тут только он подошел к ней и вывел ее на середину зала. Он танцевал хорошо, но без увлечения, оглядывал других девушек и отпускал замечания по их адресу.

Она знала, что завтра рано утром он уезжает домой, в город. Она знала: он из тех, кто способен ничего не сказать и не предпринять. У нее защемило сердце от страха и досады. И вдруг, глядя ему прямо в насмешливые и скучающие глаза, она спросила:

— Скажите, очень трудно стать таким, как вы?

Он только прищурился в ответ, не говоря ни слова стиснул ей локоть и увел из зала. Молча пошли они по деревенской улице. Рита сорвала георгин, свисавший над каким-то забором. По небу покатилась звезда, но Рита не задумала желания. С чего он начнет? — гадала она.

Вот они уже у калитки. Медленно прошла она те несколько шагов, которые вели к крылечку, с каждым шагом ей становилось все страшнее. Вот она уже взялась за дверную ручку, холодную и бездушную, как долгая одинокая жизнь, и тут он скучающим и насмешливым тоном произнес ей вслед:

— Могли бы вы влюбиться в такого, как я?

— Да, — ответила Рита.

Ей уже не было ни чуточки страшно. Его лицо выделялось в темноте светлым пятном, и таким же он, верно, видел ее лицо. Дверная ручка потеплела от ее ладони за ту минуту, что они простояли тут.

Потом он тихонько кашлянул и ушел. Рита спокойно подождала на крыльце, пока не заглохли его шаги.

Ночью она не спала ни минуты, а с утра стала ждать от него письма, удивляясь такому повороту событий, но ничуть не сомневаясь в их исходе. Письмо пришло через неделю после деревенской танцульки. Первое письмо в ее жизни среди вороха деловых писем, которые приходили в контору и не {¿мели к ней ни малейшего отношения.

«Милая золотистая красавица» — так обращался к ней Манфред. Посмеиваясь над самим собой, он подробно описывал ей всю гамму тонов от золотистого до темной бронзы, с первой минуты поразившую его в ней, хотя девушки давно уже перестали чем бы то ни было его удивлять.

Девятнадцатилетняя Рита часто становилась в тупик оттого, что не умела влюбляться, как другие девушки, а тут, чтобы прочитать такое письмо, обошлась без особой науки. Оказалось, что все девятнадцать лет, все желания, поступки, мысли, мечты были только подготовкой именно к этому мгновению, именно к этому письму. Откуда-то вдруг обнаружилась уйма опыта, накопленного не ею самой. Как всякая девушка, она не сомневалась, что никому никогда не было и не будет дано испытывать чувства, которыми полна сейчас она.

Рита подошла к зеркалу. Она была пунцовой до самых корней темно-бронзовых волос и при этом улыбалась по-новому застенчиво, по-новому самоуверенно.

Она знала, почему нравится ему сейчас и будет нравиться всегда.

3

С пяти лет. Рита знает что нужно всегда быть готовой к полному перевороту в жизни. Смутно припоминается ей раннее детство в голубовато-зеленом холмистом краю, вспоминается увеличительное стекло в глазу у отца, кисточка у него в руке, проворно и ловко наносящая узор на кофейные чашечки, из которых на памяти Риты никто никогда не пил.

Ее первое большое путешествие почти совпало с концом войны, когда в толпе растерянных, разъяренных людей она навеки покидала Богемские леса. Мать знала, что в одном из среднегерманских сел живет мужнина сестра. В ее-то дверь они и постучались однажды вечером, как потерпевшие кораблекрушение. Их приютили, дали кров и стол, тесную комнатку для матери, каморку для Риты. И хотя первое время мать без конца твердила: «Тут я не останусь ни за что!» — они тем не менее остались, связанные общей бедой и бессмысленной надеждой, что когда-нибудь в этот скромный, но верный приют все-таки придет письмецо от отца, пропавшего без вести на фронте.

Надежда постепенно рассеивалась, уступая место скорби, потом горестным воспоминаниям, а годы шли и шли. В этом селе Рита обучилась грамоте, затвердила считалки местных ребят, выдержала все обязательные испытания храбрости у ручья.

Тетка была хмурого, педантичного нрава; прожитая в этом домике жизнь принесла ей и радость и горе, до последней капли высосала из нее какие бы то ни было порывы и под конец погасила даже зависть. Она отстаивала право собственности на обе комнаты и каморку, но девочку по-своему любила.

Рита и не подозревала, как тяжко было матери делить любовь дочки и место у очага. Рита была привязчивым, общительным ребенком, каждый ласково обходился с ней, каждый считал, что видит ее насквозь. Но о том, что ее по-настоящему радовало и по-настоящему мучило, она не рассказывала никому. Молодой учитель, приехавший в их село, видел, что она часто, бывает одна. Он стал давать Рите книги и брал ее с собой на прогулки по окрестностям. Он знал, чего ей стоило бросить школу и поступить на службу, но разубедить ее было невозможно. Ради нее мать работала в поле, а потом на текстильной фабрике. Теперь же, когда она прихварывает, обязанность дочери — заботиться о ней. «Вы еще успеете намучиться», — говорил учитель. Он был искренне возмущен. Рите всего семнадцать лет. Упрямство — вещь хорошая, когда нужно побороть самого себя, но далеко на нем не уедешь. Одно дело — мужественно принять неприятное решение, даже принести жертву, и совсем другое дело — изо дня в день корпеть в тесной конторе. Да еще в полном одиночестве — много ли нужно служащих сельскому отделению соцстраха? Совсем другое дело — день-деньской исписывать нескончаемые листы колонками цифр, одними и теми же словами напоминать одним и тем же неисправным плательщикам об их обязанностях. Со скукой смотрела она, как подкатывают к подъезду машины, как оттуда выходят всегда одни и те же одобряющие или порицающие работу конторы начальники. Со скукой смотрела, как они отбывают.

Энтузиаст-учитель в свое время поддержал ее жизненные запросы; она ждала чего-то необычного — необычайных радостей и горестей, необычайных событий и откровений. Все в стране беспокойно метались, рвались куда-то. Ее это не удивляло (она не знала, что может быть иначе), но где же тот единственный, который поможет отвести малюсенькую частицу этого гигантского потока в русло ее ничтожного и такого важного существования? Кто даст ей силы внести поправку в злобную прихоть слепого случая? Она с испугом замечала, что начинает привыкать к однообразному течению дней.

Снова наступила осень. В третий раз придется ей наблюдать, как опадают листья с двух ветвистых лип под окном конторы. Жизнь этих лип бывала ей иногда понятнее, чем ее собственная. Она часто думала: «Вряд ли мне доведется увидеть из этого окна что-то новое. И через десять лет почтовый грузовик будет останавливаться здесь ровно в двенадцать, и пальцы у меня к этому времени посереют от пыли, и я буду мыть руки задолго до того, как надо идти обедать».

Весь день Рита работала, а вечером читала романы; ею постепенно овладевало ощущение никчемности.

Тут она встретилась с Манфредом, и у нее на многое открылись глаза. В этот год листья с деревьев опадали пестрым фейерверком, а почтовый грузовик иногда ужасно запаздывал — на целых пять минут. Прочная, надежная цепь мыслей и чаяний снова привязывала ее к жизни. Она больше не грустила, если даже подолгу не видела Манфреда. Скуки как не бывало.

Он написал, что приедет на рождество. Она встретила его на станции, хотя он просил не встречать.

— Вот она, моя золотистая красавица! — воскликнул он. — И мех на шапочке золотистый, как в русских романах.

Они прошли несколько шагов до остановки и стали ждать автобуса у какой-то витрины. Сразу же выяснилось, что в письмах легко называть друг друга на «вы» и все-таки быть вполне откровенными, в действительности это куда труднее.

— Вот видите, — начал он, и ее на миг обуял страх, не разочаровала ли она его раз и навсегда, — этого я и хотел избежать. Очень приятно стоять в снежном месиве, глазеть на лейки и детские ванночки и не знать, как быть дальше.

— Почему же? — подхватила Рита. В его присутствии она умнела молниеносно. — Пусть роман идет своим ходом.

— То есть? — с интересом спросил он.

— Например, героиня скажет герою: давай сядем в голубой автобус — кстати, он показался из-за угла. Я провожу тебя до дому, потом ты пойдешь со мной к моим родным — они ведь до сих пор не знают, что ты существуешь. А чтобы пригласить тебя на рождественского гуся, им надо с тобой познакомиться. Ну как? Хватит на первый день?

Она поймала его взгляд в стекле витрины.

— Хватит, — он был приятно поражен, — за глаза хватит. Умница, хорошо придумала.

Они посмеялись и взобрались в голубой автобус, который остановился у самой витрины. Сперва приехали к его двоюродной сестре, а потом он пошел с Ритой к ее родным, которые почти не знали о его существовании и долго молча разглядывали гостя. «Видный мужчина, — думала тетка, — только староват для девочки». «Ученый-химик, — думала мать. — Лишь бы женился, ей тогда не знать забот, а я умру спокойно». И обе в один голос произнесли:

— Приходите на рождество отведать жареного гуся.

Когда Рита вспоминает о рождестве в заснеженной деревеньке — в сочельник, как и полагается, выпал снег, — о том, как они рука об руку шли по безлюдной сельской улице, она задает себе вопрос: было ли так когда-нибудь и будет ли когда-нибудь еще? Обе половинки земли сошлись точка в точку, а на стыке прогуливались мы, как ни в чем не бывало.

У ее крылечка Манфред достал из кармана узкий серебряный браслет и протянул ей так несмело, как никогда еще ничего не дарил девушкам. Рита давно поняла, что ей придется всегда быть смелой за двоих. Она сбросила толстые вязаные перчатки прямо в сугроб и приложила ладони к холодным щекам Манфреда. Он замер, глядя на нее.

— Мягкие, бронзовые, пушистые, — прошептал он и сдунул с ее лица прядь волос.

Кровь бросилась ему в голову, он отвернулся.

— Ничего, смотри на меня, — шепнула она.

— Да? — спросил он.

— Да, — ответила Рита.

Его взгляд она ощутила, как удар ножом. Весь вечер она старалась скрыть, что у нее дрожат руки, но он заметил и улыбнулся; ее обидела эта улыбка, и все-таки ей неудержимо хотелось смотреть на него. Пожалуй, она была не в меру оживленна, но мать и тетка то ли никогда не знали, то ли успели запамятовать, как девушка старается скрыть пугающую ее любовь. Они беспокоились об одном — как бы не пережарить гуся.

Под конец разлили вино и выпили друг за друга.

— За ваши экзамены, — обратилась к Манфреду мать, — чтобы все сошло благополучно.

— За ваших дорогих родителей, — пустила тетка пробный шар. Надо же побольше узнать о молодом человеке.

— Благодарю вас, — сухо ответил он.

Рита до сих пор не может без смеха вспомнить выражение его Лица. Ему тогда было двадцать девять лет, и он уже раз и навсегда не годился в любящие зятья.

— Мне сегодня снилось, что мы дома празднуем рождество. Отец поднимает бокал и пьет за мое здоровье. А я — конечно, во сне — хватаю со стола тарелки, рюмки и все подряд швыряю об стену.

— Зачем тебе понадобилось пугать людей? — спросила Рита, провожая его до калитки.

Он пожал плечами.

— А чего им было пугаться?

— Твой отец…

— Мой отец — истый немец. В первую войну он потерял глаз и тем избавился от второй. Так он поступает и по сей день: жертвуй глазом — сохранишь жизнь.

— Ты несправедлив.

— Когда он меня не трогает, я не трогаю его. А пить за мое здоровье он не смеет даже во сне. Почему они не хотят понять, что мы, немцы, выросли без родителей?

Новый год они провели на туристской базе в ближнем предгорье. Днем скатывались на лыжах с белеющих склонов, а вечером вместе с другими туристами — сплошь молодежью — встречали наступающий 1960 год.

Ночью они остались вдвоем. Рита узнала, как этот насмешливый, холодный человек жаждет потеплеть и забыть о насмешках. Для нее это не было неожиданностью, но все-таки отлегло от сердца, и она даже всплакнула. Мурлыча себе что-то под нос, он пальцами утирал ей слезы, а она барабанила ему в грудь кулаками, сперва потихоньку, потом с остервенением.

— Спрашивается, чего так барабанит? — прошептал он.

Она заплакала еще сильнее. Оказалось, и она была очень одинока.

Позднее она повернула его голову к себе, стараясь в снежном отсвете увидеть его глаза.

— Послушай, — начала она, — а что, если бы ты так и не пригласил меня на последний танец? Что, если бы я не задала тебе тот дикий вопрос? Если бы ты промолчал, когда я была уже на пороге?

— Даже представить себе нельзя, — сказал он. — Впрочем, я все наметил заранее.

4

Такой он бывал всегда — самоуверенный и неуловимый. В одно из редких воскресений, которое они проводили вместе, она спросила его:

— Я, конечно, не первая женщина, которая привлекла тебя?

Она теребила пуговицы на его пиджаке, он поймал ее руки и подумал: «Она говорит о себе — женщина. И думает, что похожа на всех других!» Это растрогало его так же, как раньше потрясало то, что она не похожа на других.

— Да, не первая, — без улыбки ответил он.

Немного погодя она спросила как бы вскользь:

— У тебя было много любовниц?

Он спокойно выжидал, пока она молчала: ей мучительно трудно было задать этот вопрос.

— Порядочно, — признался он.

Она обратила к нему недоумевающий взгляд, но он не шутил.

— Ну что ж, — сказала она, — с тобой к чему хочешь можно привыкнуть.

Он взял ее за подбородок и заглянул в глаза.

— Дай мне слово, — попросил он, — что никогда не будешь ради меня привыкать к невозможному.

Она положила голову ему на грудь, повсхлипывала, посопела, пока он гладил ее, как ребенка, и подумала, совсем утешившись: «Ну чего мне от тебя ждать невозможного?»

Недели между воскресеньями немилосердно тянулись, на его письма порой капали слезинки. Но лицо Риты выразило непритворное удивление, когда мать прямо задала ей вопрос:

— Да ты счастлива ли, детка?

Счастлива? Она чувствовала, что только сейчас живет по-настоящему.

Манфред знавал разных женщин, любивших по-разному, и потому он лучше самой Риты мог определить, в чем особенность ее любви. Проведенная вместе ночь никогда не привязывала его к женщине. В каждую новую встречу он привносил холодок неизбежной разлуки и становился все более равнодушным. А к этой девушке его привязало первое же ее слово, обращенное к нему. Он был сражен, непозволительно потрясен до самой глубины души. Первое время, пока ничего еще не определилось, он пытался высвободиться, но скоро понял, что это не в его власти.

Как человек по натуре недоверчивый, он всячески испытывал Риту. И она, ничего не подозревая, с улыбкой выдерживала одно испытание за другим. Его подкупало именно то, что она не сознает своих достоинств, и ему приходилось открывать их за двоих. Вместе с тем его бесило, что она пробуждает в нем надежды, которые он успел похоронить. Но в конце концов он все же нерешительно отдался надежде.

— Увы, золотистая девочка, ты еще дитя, а я пожилой человек, — говорил он, — К добру это не приведет.

— Ах, я привыкла, что все люди считают себя хитрее меня, — отвечала она, — но уж не настолько я проста, чтобы выпустить из рук человека, который меня соблазнил.

— Я тебя погублю, — говорил он.

— Лучше ты, чем другой, — отвечала она.

Да, это было так. Вся жизнь была перед ними, и они могли ею распорядиться, как хотели. Все было возможно, невозможным казалось только потерять друг друга.

В начале марта к ним в район явился представитель учительского института, тощий черноволосый мужчина с объемистым портфелем, в котором хранилось все, что ему могло понадобиться. Так как для него не нашлось свободного помещения, кто-то надумал устроить его в конторе у Риты, и ее попросили, чтобы она помогла ему по письменной части.

Рита с любопытством наблюдала за его деятельностью. Весь день он был в бегах, иногда звонил ей и сообщал, где сейчас находится. А вечером приносил две-три заполненные анкеты будущих студентов учительского института и вручал их Рите с соответствующими пояснениями.

— Конечно, следует стричься почаще, — заметил он, передавая ей автобиографию миловидной блондиночки, работавшей напротив, в парикмахерской.

Или же:

— Бригадиры — мои завзятые враги. Хоть бы одного человека отпустили добровольно! И что вы думаете? Мне сегодня попался на удочку сам бригадир.

Он вешал плащ на крючок и уже больше никуда не торопился. Равнодушно выслушивал он очередное сообщение о том, как его поносят местные руководители, — они даже специально ходили к Рите в контору жаловаться на нехватку рабочей силы, будто, она могла им чем-нибудь помочь. Эрвин Шварценбах и не думал оправдываться. Усевшись, он закуривал и начинал разговор о всякой всячине — Рита диву давалась, почему даже газета становится интересной, когда он читает ее, — а в заключение расспрашивал девушку о ее знакомых и записывал их фамилии.

Рита теперь всегда опаздывала домой и с каждым днем пребывания Шварценбаха становилась все беспокойнее. Впервые она воочию видела, как чья-то рука направляет судьбы простых людей — белокурой парикмахерши, бригадира, заведующего отделом в магистрате. «Как, и тот? — изумлялась она про себя. — И она тоже?» Должно быть, у нее не хватало воображения представить себе этих людей вне их повседневных занятий. Значит, нужно было, чтобы откуда-то издалека явился такой вот здравомыслящий человек, как Шварценбах, и без малейшего труда обнаружил необыкновеннейшие возможности в самых обыкновенных людях.

— Двадцать, — объявил Шварценбах в предпоследний вечер. — Неплохо для одного района.

— Девятнадцать, — поправила его Рита, заглушая в себе какое-то сосущее разочарование.

— Двадцать, — повторил он и так же невозмутимо протянул ей через стол анкету. Анкета не была заполнена, но в первой графе его рукой была проставлена ее фамилия.

«Ах, это я», — подумала она и вовсе не была так уж поражена.

— О чем вы задумались? — спросил Эрвин Шварценбах после паузы, во время которой в комнате стояла непривычная тишина.

«Мне всегда хотелось иметь младших братьев и сестер… — думала Рита. — И Манфред… Его институт в том же городе…» Она думала о поездах и уличных шумах и вдруг представила себе бледное лицо своего школьного учителя — где-то он сейчас? — представила себе учебники, городские огни, детский запах, а под конец целый выводок ребят, возвращающихся из лесу и поющих: «Тра-ла-ла, весна пришла, весна пришла».

— Мне страшно, — призналась Рита.

Шварценбах кивнул, оказалось, что у него могут быть очень понимающие глаза. «Значит, я правда подхожу», — подумала она.

— Я не могу.

— Можете, — сказал Шварценбах. — Вы-то можете. Кто же, если не вы? Пишите-ка скорее автобиографию, а я на день раньше вернусь домой и наверстаю те вечера, когда обхаживал вас, как жених.

Рита ничего не делала сгоряча, но важные решения принимала мгновенно. За то время, пока он рассеянно шарил в поисках ручки, ей удалось убедить себя, что такой поворот судьбы — не случайность, он был неизбежен. Ведь она ждала этого давным-давно. Рано или поздно нечто подобное должно было произойти. И это еще крепче свяжет их с Манфредом. Не будь его, у нее ни за что — ну, ни за что на свете! — не хватило бы духу принять такое решение.

Когда она начала писать, ей стало стыдно, что вся ее жизнь занимает полстраницы. Надо бы каждый год приписывать к своей биографии хоть одну строку, но такую, которая бы этого заслуживала. Пускай впредь так и будет, решила она.

Эрвин Шварценбах пробежал листок глазами и сунул его в портфель.

— Мы скоро увидимся, — на прощанье сказал он.

Он был доцентом в учительском институте.

Те два часа, которые предшествовали возвращению Риты домой и поднявшейся там суете, были самыми примечательными в ее жизни. Неужели это все тот же день, навстречу которому она ехала утром по шоссе? Неужели это все тот же поросший травой и набивший оскомину городок? Рита кланялась направо и налево тем же людям, которых встречала каждый день; сегодня она оглядывалась им вслед.

Они ничего не знали. Ни одна душа не знала ничего, кроме нее и того человека, которого уносил отсюда поезд. Значит, бывает такое, чтобы кто-то пришел и попросту сказал: брось ты это, начни все по-другому. Раз такое бывает, значит, все возможно — любые чудеса и любые подвиги. Вот этот сонный городишко мог встрепенуться и с края света переместиться в самую его середину. Кто скажет, какие важные вопросы будут когда-нибудь решаться в затхлых каморках его контор?

Рита ехала на велосипеде по прямому, как стрела, шоссе, а впереди медленно скрывались за лесом последние отблески мартовского дня. Сколько бы ни предстояло ей в будущем ездить по этому шоссе, сегодня она торжественно прощалась с ним.

Прежде чем сумерки сгустились окончательно, равнина, плавно поднимавшаяся и опускавшаяся по обе стороны дороги, вдруг удивительным образом посветлела. Ярче проступили белые пятна снега на буром море пашен. Завтра первое теплое дуновение западного ветра растопит их и взамен проступят другие, более жесткие очертания. На миллиметр от поверхности земли притаились в ожидании подснежники.

Рита улыбнулась. Как все это ей знакомо. Словно частица ее самой! Спасибо за каждый птичий крик, за прохладу реки, за утреннее солнце, за тень под деревьями знойным летом. Она поехала быстрее. Ног она не ощущала, не думала о них — они работали сами собой. Другое дело ветер! Ветер крепчает, когда едешь быстрее. Она вся пылала. Кто сказал, что я слабая? Нет, нет, я поеду в город. И мы еще себя покажем.

Она была очень хороша, когда приехала домой, лицо горело от быстрой езды и светилось изнутри. Мать по привычке переполошилась: житейский опыт научил ее, что все новое хуже старого. От рассказа Риты она ударилась в слезы, но, как всегда, собственное огорчение приписала другим. Что на это скажет Манфред? — ужасалась она. За собственный брак она когда-то дрожала куда меньше, чем за предстоящий союз дочери, который был ее самой заветной и страстной мечтой.

Узнав о самовольном решении Риты, тетка разобиделась и, не сказав ни слова, ушла к себе.

«Никто не желает меня понять, — писала Рита Манфреду, порвав свое первое, сбивчивое письмо. — Я непременно хочу стать учительницей. Больше мне сказать нечего. Надеюсь, хоть ты-то меня понимаешь?»

Он ответил довольно сдержанно: трудно, по-видимому, предугадать, какой фортель она выкинет завтра. Придется исподволь приучаться к этому. Впрочем, она может поселиться у него, вернее, у его родителей. «Но ты вряд ли долго вытерпишь. Верь мне, моя золотистая девочка, ты совсем не знаешь жизни».

5

Манфред совершенно точно знал: есть такой вид усердия, который оставляет равнодушным самого усердствующего. И лишь теперь, когда он уже не мог быть равнодушным, у него возник вопрос: что со мной происходило? И откуда пошло это безразличие ко всему на свете? Почему никто не вразумил меня? Неужели надо было, чтобы явилась эта девушка и спросила: «Трудно стать таким, как вы?»

С непривычным воодушевлением окунал он пучок искусственного волокна в разноцветные жидкости, непрерывно меняя их состав, проделывая с ними хитроумные опыты, отбирая самые лучшие и стойкие красители для следующей, более усложненной серии опытов.

Его работа приближалась к концу. Еще недавно он никак не представлял себе свою дальнейшую жизнь. О чем мечтать после того, как будет пройден этот рубеж? Какую поставить перед собой новую цель?

Теперь же планов было хоть отбавляй. Ему рисовались заводские цеха, помещения, наполненные удушливыми парами. Он был уверен: прекраснее их нет на свете, потому что в них по его методу окрашивается волокно. Сам он в белом халате переходит от котла к котлу, рассматривает образцы, проверяя состав растворов. Его ценят как знающего и незаносчивого человека. Да, раньше он называл скромность недомыслием, а сейчас вдруг стал воспринимать ее как похвальное свойство.

Но вот пришло письме от Риты: «Я буду учительницей». Что же это такое? Именно теперь? И со мной не посоветовалась! Я приду домой, а тут школьные тетрадки, неуспевающие ученики, родители с жалобами! И проблемы воспитания. В нем шевельнулось ревнивое чувство: она будет жить не только мною.

«Она не выдержит», — тут же подумал он. При ее чувствительной натуре стоит раз-другой столкнуться с действительностью, как все это опостылет ей! В таком духе он ответил на ее письмо. Она уже вынуждала его к уступкам, и он раздражался. А раздражение порождало близорукость. Прежде всего нельзя отпускать ее от себя. Поэтому он сухо осведомил мать о существовании Риты и настоял на том, чтобы ей отдали его комнату. Сам он уже давно жил в мансарде под крышей.

Мать яростно сопротивлялась, не желая брать к себе в дом девушку, отнимающую у нее сына. Он заранее предвидел все возражения, ее плаксивая физиономия тоже была ему не в новинку. Он холодно смотрел на нее, пока она не выговорилась, а затем сказал:

— У меня на это свои соображения. Надеюсь, она все-таки не сразу сбежит от нас.

— Как ты можешь так говорить! — вскипела мать. Но тут же смирилась под его взглядом. Она привыкла к его холодной замкнутости и неуступчивости во всем, что ему было важно. Она благодарила судьбу хотя бы уже за то, что в последнее время, с тех пор как Манфред окончательно охладел к родителям, отец и сын перестали давать волю взаимной ненависти.

В прохладное апрельское утро Манфред показывал квартиру родителей своей будущей жене, только что въехавшей к ним.

— Это мой прижизненный склеп, он включает в себя четыре гроба: гостиный, столовый, спальный и кухонный.

— Почему ты так говоришь? — спросила Рита, хотя на нее с первого взгляда угнетающе подействовала и уединенная аристократическая улица, и старинный особняк, и чопорные полутемные комнаты.

— Потому что с тех пор, как я себя помню, жизнь сюда не вхожа, — ответил он.

— Но твоя комната довольно светлая, — утешила себя Рита. Ей, видимо, придется крепко держать себя в руках, чтобы ее решение не зачахло здесь, чтобы его не засосала старинная, чуждая обстановка этой квартиры.

— Брось, — прервал он. — Пойдем, я тебе покажу, где мы будем жить на самом деле.

И вот они уже стоят на пороге его чердачной комнатки, и Манфред искоса смотрит на Риту — понятно ли ей, что для него значит эта неприглядная каморка?

— Нда-а, — протянула она, обводя неторопливым взглядом письменный стол у одного из узких окошек, тахту, стенные полки с мрачными, беспорядочными рядами книг, несколько красочных литографий на стене, какие-то химические приборы по углам. Не в ее привычках было задавать вопросы. Так и теперь она спокойно — только, пожалуй, чересчур пристально — посмотрела на него.

— Очевидно, мне придется заботиться о цветах.

Он привлек ее к себе.

— Ты хорошая, — без улыбки сказал он, — лучше девушек не бывает. За это я буду по вечерам угощать тебя здесь замечательными салатами, а зимой мы будем поджаривать на печке ломтики хлеба.

— Хорошо, так оно и будет, — торжественно произнесла Рита.

Они расхохотались и подняли веселую возню, а потом усталые лежали рядом в ожидании ночи. Весна вступала в свои права под резкий свисток паровоза, который долго звучал над речной долиной и заглох где-то вдали. Чердачная комнатка вместе со всем хламом и с обоими своими обитателями превратилась в гондолу гигантских качелей, которые были подвешены к какой-то точке иссиня-черного небосвода и раскачивались такими широкими, равномерными взмахами, что ощутить их можно было, только закрыв глаза.

Оба закрыли глаза.

Вот они взлетели к первым звездам и вслед за тем чуть не коснулись городских огней дном своей гондолы, а потом взвились сквозь мрак к тоненькому желтому серпу месяца. С каждым взмахом в небе становилось все больше звезд и больше огней на земле, и этому не было конца, пока у них не закружились головы; тогда они ухватились друг за друга и, по примеру всех влюбленных на свете, молчаливыми ласками старались друг друга успокоить.

Мало-помалу внизу погасли огни, за ними вверху погасли звезды, и под конец от багрово-серой утренней зари поблек месяц.

Они стояли вдвоем у окна, ветер обдувал их. Сверху они видели, как медленно выплывает из сумрака ночи кусок города, купа деревьев, полоска реки… Они тоже вынырнули из сумрака ночи, посмотрели друг на друга и улыбнулись.

6

Удержится ли эта улыбка? Не слишком ли много опасностей грозит ей? Не вытеснит ли ее натянутый смех — симптом, непоправимого одиночества?

Улыбка держалась долго, даже затуманенная легкой пеленой слез. Она держалась, как таинственный знак, понятный только нам двоим: ты здесь? И улыбка отвечала: а где же мне быть еще?

Санаторий бел какой-то мертвенной белизной. В день приезда Риты на дворе было еще по-летнему тепло, но это затянувшееся лето способно только нагнать тоску. Листья облетают при малейшем ветерке. Что за радость от такой красоты, которой вот-вот придет конец?

Спокойная сдержанность нового доктора вызывает у Риты вялую улыбку. Неужели у него нет ни капли любопытства? Увидим, времени достаточно. И совсем не важно, где провести ближайшие недели. А ведь где-то, должно быть, творятся важные дела. И когда-нибудь, должно быть, удастся включиться в них. А пока что вечером надо взять из рук сестры стаканчик, от которого разит эфиром, выпить его одним махом, лечь опять на подушку и дожидаться, чтобы пришел сон. Сон придет непременно и продлится до утра…

Открыв глаза, Рита видит перед собой лужайку, усеянную красными маками. У подножия крутого склона, где красный цвет положен гуще всего, идет хрупкая женская фигурка с раскрытым миниатюрным зонтиком, рядом — ребенок, так же как она, весь в оборках и воланчиках. Сверху, откуда-то издалека, спокойно шествуют другие человечки, которым, видно, тоже хочется полюбоваться на лужайку с маками. На заднем плане лужайку замыкает ряд деревьев, а между деревьями виднеется квадратный белый домик с красной крышей, какие любят рисовать дети. Небо очень естественной, поблекшей от зноя голубизны усеяно теми облачками, которые всем нам запомнились с детства, а потом почти не попадались на глаза. Человечки на картине тоже не смотрят вверх и не видят этих облачков, а теперь и время упущено. Они умерли почти сто лет назад, умер и сам художник, но он-то успел все это увидеть.

А я, если захочу, могу подойти к окну и увижу небо с облаками поверх высоких деревьев старого парка. В этом преимущество живых — возможно, не очень большое, но все-таки преимущество.

Рита не припомнит, чтобы ей попадались такие усеянные маками лужайки. (А сколько она перевидала всяких лужаек!) Сперва эта картина была ей противна своей допотопной слащавостью, но потом она внушила себе, что сто лет назад лужайки и деревья тоже, верно, были не такие, как теперь. О томных дамах и говорить не приходится. Когда же она заметила, что картина меняется в зависимости от освещения, ей это понравилось: ведь так оно и бывает на самом деле. Ее это особенно поразило, когда она впервые очутилась в городе. Она по-настоящему не знала города, только наезжала сюда за покупками или в гости. И теперь ей было интересно решительно все. У нее началось сердцебиение, когда она отправилась обозревать арену своих будущих приключений. Она дала себе слово действовать терпеливо, безбоязненно и дотошно.

Да тут не один, а несколько городов! — удивилась она. И они вырастали один вокруг другого, точно кольца старого дерева. Она прошла все кольцевые улицы, за несколько часов одолела столетия. Ее тянуло в центр города. Он отнюдь не был предназначен для такого движения и такой уймы народа и трещал по всем швам, когда в него вливался вечерний поток людей, идущих домой, за покупками, с работы. Ей было забавно, когда ее толкали, когда ее несло куда-то. Став в уголок, она ждала, чтобы кругом загорелись огни.

Ей было страшновато. Здесь никому ни до кого нет дела, здесь и заблудиться не мудрено, думала она. Молодые парни сидят в трамваях и не уступают места старухам, машины обдают прохожих уличной грязью, в магазинах покупатели от спешки сбивают друг друга с ног, а в больших универмагах продавщиц вызывают к директору через громкоговоритель…

Она проходила по рабочим кварталам, мимо выстроившихся шеренгами безликих многоэтажных домов, останавливалась на перекрестках у мемориальных досок: «Здесь во время мартовских боев 1923 года погиб товарищ…» И многие улицы сразу обретали свою эпоху и свое лицо.

Двести тысяч человек не потому жили здесь, что им так уж нравилось здесь жить. Это можно было прочесть на их лицах, как-то по-особому возбужденных, настороженных, закаленных и усталых. Вряд ли сюда ехали добровольно. Что же гнало их сюда?

За двадцать пфеннигов Рита взобралась на древнюю башню у Рыночной площади, долго вглядывалась оттуда в даль, отыскивая гряду родных гор, но так ничего и не увидела. Ветер беспрепятственно налетал на город с обширной безлесой равнины. Здесь и ребенок определил бы направление ветра по преобладающим запахам: химикалий, или солодового кофе, или бурого угля. Весь город точно накрыт колпаком отработанных газов, от которых спирает дыхание. Стороны света здесь определяют по дымовым трубам мощных химических предприятий, крепостными твердынями возвышающихся на подступах к городу. Все это существует не так давно — меньше ста лет.

Да и рассеянный свет над этим ландшафтом не так давно просачивается сквозь смрад и копоть — на памяти двух-трех поколений, не больше.

Я не признаю предчувствий, но тогда, на башне, что-то сказало мне, что впереди немало тяжелых минут. Здесь меня окружает сто с лишним тысяч человек. Среди сотни жителей моего села я не была до такой степени одинока.

И в наше время случается, что взрослая девушка впервые в жизни попадает в большой город.

Косой луч солнца на несколько мгновений задержался именно на этой башне и на ней самой. Она заметила, что облака поплыли быстрее. Апрельский ветер спешил очистить небо. Скоро солнце скатится вниз, на городские улицы. Рита спустилась по нескончаемым ступеням и медленно направилась на старинную, затянутую зеленью и застроенную особняками улицу.

Манфред с нетерпением дожидался ее. Она вздохнула.

— Во всем городе ни единого свободного местечка. Разве что на башне…

Он засмеялся и отныне стал сопутствовать ей. К этим чуждым, скучным, замкнутым улицам и площадям у него был ключ, имя которому — воспоминание. Он открывал ей этот город со всеми его потаенными красотами и богатствами. А сам подле нее окунался в свои детские и отроческие годы. Он смывал с себя страхи и огорчения, обиду и стыд, что осели в нем еще с полусознательной поры. Даже то, о чем он не говорил прямо — есть такое, чего не выскажешь до конца, — теперь будто свалилось с него, и он ощущал небывалую легкость. Позднее ему не раз вспоминался весенний, омытый частыми ливнями город, лицо Риты на фоне серых растрескавшихся фасадов, жиденький парк, непрерывно снующие мимо людские тени.

И река.

Они бродили по кварталу бедноты, примыкающему к аристократической улице с особняком его родителей, по щербатым деревянным лестницам, по лишенным света, втиснутым друг в дружку дворам, заглядывали в затхлые, изъеденные временем подъезды со стертыми плиточными полами, — это была трасса его мальчишеских похождений, — и вдруг, неожиданно для Риты, очутились у реки. С того времени, как Манфред подростком расстался с ней, река стала утилитарней и неприветливей; она несла с собой белые хлопья зловонной пены, отравлявшей всю рыбу и у химического завода, и далеко за пределами города. Нынешним ребятишкам и в голову бы не пришло учиться в ней плавать, несмотря на пологие берега, окаймленные зелеными лужайками.

Однако отсюда, с речной долины, по-прежнему шли в наступление все времена года. Отсюда зима морозным дыханием врывалась в нагретые человеческим теплом городские улицы, а сейчас весна набиралась здесь силы. Она уже добавила к зелени кустов желтизну первых соцветий, не сегодня-завтра она заполонит весь этот суровый, деловитый город и беззастенчиво распустится пышным цветом во всех его палисадниках. /

Да и река не разучилась отражать лица людей, когда они где-нибудь в тихом месте низко нагибались над ней и, затаив дыхание, долго-долго смотрели в текущую мимо воду.

Манфред еще ни разу не видел женского лица рядом со своим в зеркале реки. Его умилило сознание, что сейчас это случилось впервые. Он наблюдал, как Рита бережно помогает черному жуку перевернуться на брюшко, потом поднял ее с земли и долго, будто впервые, вглядывался в ее лицо, пока она не смутилась. А он, как бы недоумевая, молча покачал головой.

В стремительно сгущающихся сумерках они дошли прибрежной тропкой до последнего дома, у которого река расстается с городом, и повернули обратно. Им вдруг захотелось быть среди людей. Они забрели в малюсенькое, с пятачок, пригородное кино, где шел детский сеанс. Допотопная аппаратура скрипела и рвала ленту, но ребятам это не мешало, и Манфред с Ритой тоже примирились с этим.

Их заворожило личико парнишки на экране. Умненькое личико, созданное для того, чтобы выражать горе и радость, но не тупость и злобу. Лукавство сменялось на нем разочарованием, отчаяние — восторгом. На нем могли быть следы грязи, голода, покорность, ненависть, и все же оно оставалось чистым, а вместе с опытом обретало и доброту. Оно стоило любых усилий, любых жертв.

Под конец, когда парнишка, весь дрожа от радостного ожидания, вместе с родителями на открытом грузовике отправляется в лютую стужу навстречу неизвестности, нараставшее возбуждение разрешилось многоголосым ребячьим вздохом. Дали свет. Манфред увидел, что у Риты лицо мокро от слез и что она никак не может взять себя в руки. Он второй раз за этот день с недоумением покачал головой.

— Ах ты дитя, — почти сокрушенно заметил он, — что я с тобой буду делать?.

7

Ночью погода круто переменилась, ветер повернул на восток, перешел в бурю, и к утру даже подморозило.

В это утро Рита впервые отправилась на завод.

— Счастливо! — крикнул ей вдогонку Манфред.

Как он ни высмеивал ее, она решила сдержать обещание, данное Шварценбаху. («В наше время учителю необходимо познакомиться с работой большого предприятия».) Ее устроил отец Манфреда. Он был коммерческим директором вагоностроительного завода.

Рита робела, и некому было ее ободрить. Тогда она сама приказала себе: не озирайся по сторонам, шагай прямо. Да гляди в оба. Если что-нибудь сделаешь не так, постарайся не осрамиться второй раз. И чтобы никто не заметил, как ты трусишь. И не жди чужой помощи. До всего доходи сама, слышишь?

Еще дорогой она поняла, что в прошлом ей нечего искать опоры. Деревенское житье куда-то окончательно провалилось, далекое и ненужное. И жалеть о чем-нибудь у нее не было времени. Ее увлек торопливый утренний ритм. Серый, хмурый, холодный рассвет еще только расползался по небу, когда она стояла на трамвайной остановке. Она замерзла и обрадовалась, что может втиснуться в переполненный вагон. Потом стала считать остановки, чтобы не пропустить своей.

С толпой рабочих она направилась к заводу. В длинной оголенной тополевой аллее, упирающейся в заводские ворота, им навстречу рванулся ветер, взметая пригородную пыль. Рабочие заслоняли лица портфелями. Они здоровались окликом или жестом и шли по двое, по трое, разговаривая между собой. Только Рита шла одна, торопливо пробираясь между группами шагающих людей. Она подняла воротник пальто и придерживала его рукой, до половины закрыв им лицо. Ей хотелось избежать удивленных и любопытствующих взглядов. У ворот она оглянулась напоследок. Хилый солнечный луч как раз тронул верхушки тополей, заиграв на первых серебристых листочках. Солнце заодно с ветром и сегодня поработает над ними.

За заводскими воротами времена года определялись продукцией. Впрочем, и вошла-то она не в ворота, а в узенькую дверь и очутилась на заводском дворе, каким его в наше время представляет себе всякий, даже сроду не бывавший на заводе. Ничего необычайного ей до сих пор не встретилось. Здесь я никогда не освоюсь, думала она, здесь я буду плутать каждое утро. Лучше уж приходить на десять минут раньше. Она стала спрашивать дорогу: где бригада Эрмиша? Пожилой рабочий не мог ответить: «Я сам тут новичок…» Затем подошли другие и заспорили: «Да не путай ты, расскажи девушке толком, как ей проще пройти. Вот послушайте…»

Я так и знала, что не найду их!

Она постаралась запомнить основные вехи — налево, мимо доски с объявлениями.(«Вагоностроители, обеспечьте выполнение мартовского плана!»). Мартовского? Как же так мартовского? Пересечь по диагонали двор, нырнуть в бездну огромного цеха с полуготовыми скучно серыми вагонами, оставить справа сварщиков, сыплющих искрами, пройти еще один цех и, наконец, подняться по деревянной лестнице к закуткам, отведенным бригаде столяров.

Она бодрилась до тех пор, пока ее не обступила вся бригада — дюжина мужчин. Бригадир Гюнтер Эрмиш, обычно- скорый на решения, не знал, куда ее приткнуть. «На что мне это нужно?» — со злостью подумала она. Прежде чем потворствовать шварценбаховским выдумкам, надо было еще самой пораскинуть мозгами.

Члены бригады воздерживались от острых словечек, очевидно приберегая их на потом. Сейчас Рите не верится, что она и та недотепа, не знавшая, куда себя девать, — одно и то же лицо. Птенчик, от которого так и веяло теплом гнезда, всего лишь за год превратился в бледную большеглазую молодую женщину, и эта женщина мучительно, но прочно усваивает науку смотреть жизни в глаза и взрослеть, не ожесточаясь.

Эрмиш, жилистый, черноволосый мужчина лет тридцати пяти, мгновенно прикинул положение дел в своей бригаде и решил приставить новенькую к Рольфу Метернагелю и Гансхену. Выбор был сделан замечательно, это сразу поняли все. Один слишком стар) для Риты, у него самого взрослые дочери, и притом он помешан на работе: другой же слишком молод, не напорист и, честно говоря, не очень-то сметлив. Когда они втроем довольно уныло поплелись на свое место, их проводили ехидными ухмылками.

Первые дни разговоров почти не было. Сразу же, разумеется, выяснилось, что Рита понятия не имеет о простейших рабочих навыках. В тесноте вагонных купе и коридоров, в напряженной суете завершающих минут изволь теперь толкаться с ней вдвоем и показывать каждый пустяк, хотя одному куда легче управиться со всем. Она это понимала, но это как раз и нравилось Гансхену. Людей, во всем его превосходящих, было сколько угодно, а тут впервые он тоже мог кого-то поучить.

— Казалось бы, чего проще вставить нажимную раму, — говорил он. — Нет, все требует сноровки. — Сам он работал теперь быстрее обычного.

Рольф Метернагель, часто и надолго отлучавшийся, уже через несколько дней говорил ей «дочка», она же робко называла его «господин Метернагель». Его костлявое, изрезанное морщинами лицо сразу внушило ей доверие. Она была вся внимание, когда он учил ее: болт надо держать вот так, а сверло надо прижимать покрепче, иначе отскочит.

Рита мало-помалу начала осматриваться на заводе — в этом скрежещущем захламленном кавардаке, в этом хаосе депо, складов и цехов, где перекрещивались рельсовые пути, сновали вагоны, грузовики, электрокары. Все это было втиснуто в несоразмерно малый треугольник между идущей из города магистралью, другим заводом и железнодорожной колеей.

— Такого количества вагонов, как сейчас, не строили еще никогда, — сказал однажды Метернагель. — Скоро придется громоздить их друг на дружку.

— А может, и не придется, — возразил Герберт Куль — «Кулачок», как его прозвали.

— Ты что-то сказал? — сердито переспросил Метернагель.

— Да нет, — равнодушно протянул Куль, — мы ведь прославленная бригада.

— То-то же.

Рита переводила взгляд с одного на другого, но все, как ни в чем не бывало, закусывали, и никто не собирался ей объяснить, что означает эта стычка по такому пустяковому поводу. С Гербертом Кулем она еще не обменялась ни словом, его единственного она побаивалась — он никогда не шутил, мало разговаривал и в ее присутствии держался так же, как без нее. «Его ничем не проймешь», — думала она и радовалась, что не работает с ним вместе. Гюнтер Эрмиш принес вырезку из газеты, где речь шла о них (образцовая дюжина!), все подряд прочитали ее, жуя бутерброды, и промолчали; Эрмиш приколол ее к другим статьям на стене.

Кофе из огромного кофейника отдавало алюминием и нагоняло сон. У Риты ломило спину и плечи, она, как всегда, перетрудилась за утро. Но потом кое-как дотянула до вечернего гудка и медленно, не торопясь пошла по безлюдной тополевой аллее в обратном направлении, спиной к ветру и к солнцу.

Первое время Манфред старался уловить на ее лице признаки разочарования или скуки. Он давно заметил, что у нее не хватает выдержки заниматься бесполезным, с ее точки зрения, делом. Зато в мелочах она очень покладиста. Ему доставляло удовольствие подарить ей красивую блузку или показать, какая прическа ей больше к лицу, и она беспрекословно подчинялась его вкусу.

Но постепенно он понял, что к намеченной цели— стать учительницей — она идет так же уверенно, как пошла навстречу ему. Что ж, с этим надо мириться и даже виду не подавать, будто он с чем-то «мирится». Иногда она так уставала, так выматывалась, что ему было ее жаль, а вместе с тем его брала досада на эту бессмысленную трату сил.

— Развяжись ты с этим, — уговаривал он.

Но она качала головой:

— Развязаться не так-то легко.

— Если хочется, все легко.

— Значит, мне не хочется.

По вечерам вся семья собиралась за большим круглым герфуртовским столом. Господин Герфурт с неизменным азартом развертывал салфетку, точно сигнальный флажок, поднимал крышку супницы и торжественно возглашал:

— Кушайте на здоровье!

Господин Герфурт был все еще недурен собой, высок ростом и строен; волосы, правда, стали жидковаты, но седина лишь слегка пробивалась в них, и стеклянный глаз почти не был заметен. С ним ладить можно, решила Рита, но Манфред явно не терпел отца.

Мать Манфреда с ее обидчивей чопорностью смущала Риту и раздражала сына.

Общей беседы не получалось. Нарочно не придумаешь контраста разительней, чем бурлящее волнение заводского цеха и неустойчивый, но тем более подчеркнутый мертвый штиль за ужином у Герфуртов. То и другое взвинчивало Риту. Для нее загадкой были и неутомимая энергия заводских рабочих, и напряженное молчание герфуртовского семейства.

Она как зрительница сидела перед рампой, где менялось освещение и декорации, видела игру актеров, и ее преследовала мысль, что это все явления одной пьесы, до внутреннего смысла которой способна доискаться только она.

С Манфредом она об этом не заговаривала. Когда он с беспокойством смотрел на нее, она улыбалась, а когда пробовал спрашивать, отвечала:

— Я всегда помню, что у меня есть ты.

— И это тебе помогает?

— Больше, чем ты думаешь.

Время от времени выдавались удачные дни, когда господин Герфурт нападал на благодарную тему; тогда достаточно было кивать в ответ, приобретая за то исчерпывающие сведения о видах на урожай или о состоянии погоды на европейском континенте.

К несчастью, фрау Герфурт не могла долго слушать разглагольствования своего супруга. Она вклинивалась в его размеренную речь краткими ехидными замечаниями, и это придавало их беседе своеобразный характер диалога из какой-то пьесы.

Обращалась она преимущественно к Рите, но открыто нападать тут не было дозволено, а попросту помалкивать было не в ее духе.

— В наше время девушек готовили к замужеству в пансионе. Теперь их спешат ткнуть на завод, где сплошь чужие мужчины.

Фрау Герфурт очень следила за своей наружностью. Ее седые, коротко подстриженные волосы были красиво уложены; для работы по дому она надевала резиновые перчатки, а шляпки тщательно подбирала в тон костюмам. Мужа она презирала и за тридцать лет супружества, должно быть, накопила для этого достаточно поводов; однако заботилась о том, чтобы с ним не стыдно было показаться в обществе. Под разъедающим воздействием злопыхательства и досады ее лицо загрубело, стало мужеподобным, так что пудра и помада казались на нем противоестественными. Строго следуя овощной диете, регулярно делая зарядку по западногерманскому радио, она совсем высохла и держалась прямо, как палка. Никто бы не поверил, что она подвержена истерическим припадкам.

Из-за Риты господин Герфурт, против своего обыкновения, спешил пресечь выпады жены.

— Эльфрида! — кротко взывал он, но его супруга, к несчастью, не стремилась уклониться от сведения счетов.

Пока он в округлых периодах выражал сдержанную укоризну, она с любопытством смотрела на него, словно еще надеялась на чудо, на то, что в его словах будет хоть намек на мысль. Дослушав, она вся оседала, не то удовлетворенная, не то разочарованная, и некоторое время молча ела, а потом изрекала как можно спокойнее:

— Ты, кажется, уже не на работе, Ульрих. Твой партийный значок спрятан в гардеробе.

Господин Герфурт мастерски умел делать вид, что не слышит.

Зато как он злорадствовал, когда его супруга пыталась втянуть в разговор сына! Она знала, чем кончаются такие попытки, но из какой-то жажды самоистязания не успокаивалась до тех пор, пока чужая девушка не становилась — в который раз — свидетельницей ее унижения.

Рита со страхом ждала, что Манфред изменится в лице в ответ на любящие и настойчивые взгляды матери. Он холодно смотрел на нее, едва удерживаясь в рамках приличий. Но фрау Герфурт умудрялась подхватить обрывок сорвавшейся у него фразы и до тех пор по-своему толковала и перетолковывала его, пока не превращала в нежное признание любящего сына. Случалось, она даже мужу сообщала: «Мой сын мне сказал…» — настолько часто, должно быть, она и про себя повторяла эти слова.

Но когда ужин кончался, когда они выходили из столовой, сопутствуемые слезливо-обиженными замечаниями фрау Герфурт, и захлопывали за собой дверь, тогда-то из вечера в вечер возобновлялось чудо преображения их чердачной комнатки. Посмеявшись и пожав плечами — о родителях Манфред никогда не говорил ни слова, — оба брались за дело; Рита — за английскую грамматику, чтобы заняться хоть чем-то нужным для ее будущей профессии, а Манфред — за свои формулы.

У него была способность мгновенно погружаться в работу. Он включал старенький осипший приемничек, стоявший на угловой полке, засовывал руки в карманы брюк и шагал взад-вперед по комнате, не выпуская из виду письменный стол, как лиса — добычу. Рита старалась не шевелиться, пока не услышит, как он что-то возбужденно замурлычет себе под нос и станет насвистывать обрывки песенок, звучащих по радио («Ах, открой, открой, свою открой мне тайну»). Это означало, что у него клюет. Все еще неуверенно и как бы нехотя наклонялся он над своими бумагами и вдруг, словно сорвавшись с цепи, принимался что-то искать, расшвыривал по полу таблицы и расчеты. Но вот он находил то, что ему было нужно, и, проворчав: «Ага!» — садился за стол писать.

Рита видела его профиль, сдавленные виски, острый прямой нос, его голову, занятую сейчас не ею. Она догадывалась, что каждый день, прежде чем сесть за работу, он выдерживал мучительную внутреннюю борьбу, преодолевая в себе чувство неполноценности и страх оказаться не на высоте поставленной перед собой задачи. Он, как дитя, робел перед теми научными фактами, которые ему предстояло осветить. Рита и виду не подавала, сколько неожиданного для себя она открывала в нем. А он именно поэтому ничего от нее и не таил.

— Пошло, поехало! — объявлял он немного погодя и грозил ей кулаком за то, что она над ним смеется.

— Что ты сейчас пишешь?

Он прочитывал ей абзац, нашпигованный формулами и латинскими названиями, и она понимающе кивала головой.

— А что это значит на самом деле?

— Что синий цвет твоего будущего пуловера будет красивей, если я его столько-то времени продержу именно в этой, а не в другой жидкости.

— Как это мило с твоей стороны, — говорила она. — По-твоему, мне надо ходить в синем?

— Безусловно. В кобальтово-синем. И ни в чем другом.

Потом она принималась вязать из толстой коричневой шерсти куртку для Манфреда, так же медленно подвигавшуюся к концу, как время — к далекой зиме. Это успокаивало и усыпляло ее. Не спеша тянулись мысли, как по небу облака.

Правду сказать, за последние недели уж очень много всего навалилось на нее — напряженные дни на заводе, томительные вечера за семейным столом и вдобавок жалостные письма от матери из деревни. Но вечером, за английской грамматикой и за вязанием коричневой куртки, она все это отлично приводила в равновесие.

8

— К вам гости, — объявляет однажды под вечер сестра. — В виде исключения — в неурочный час.

И не веря своим глазам, Рита видит, что в палату, как ни в чем не бывало, входит Рольф Метернагель. Он озирается по сторонам, втягивает голову в плечи, словно боится, что потолок чересчур низок для него, и присаживается к ее кровати.

— Надо же кому-то тебя как следует. встряхнуть, — говорит он. — Верно?

Времени у него в обрез, он ездил на уборку картофеля в северные районы — ну конечно, кому же ехать, как не ему! Он везет грузовик с прицепами, полными картошки; откровенно говоря, даже не сосчитаешь, сколько всего мешков. Вон стоит на улице, только больше десяти минут водитель ждать не намерен, да еще в таком захолустье.

— Я очень рада, — говорит Рита, а он ухмыляется.

Сразу видно, что Метернагель измотался, он целый день не снимал фуражки — на голове остался след от ободка. То и дело ему приходится отирать пот.

— На дворе вовсе не так тепло, Рольф.

— А ты думаешь, люди потеют только от жары?

Оба умолкают.

Немного погодя Рита спрашивает:

— Что нового?

Рольф бросает на нее быстрый взгляд. Ей и в самом деле это интересно?

— Мы теперь вставляем двенадцать рам за смену.

Он говорит это как бы вскользь, но обоим понятно: за этой фразой целый роман — игра страстей, подвиги, интриги, чего там только нет. В каждой газете ежедневно печатается с десяток таких фраз, но именно эта понятна Рите до конца, до последнего словечка.

— Вот как! — говорит Рита. И, не придумав похвалы поновее, добавляет: — Недаром вы прославленная бригада.

Оба смеются.

— Оказывается, железнодорожные вагоны самое подходящее для меня дело, — заявляет Рита. — Конечно, на другом заводе я бы тоже прижилась. Но вряд ли что-нибудь может мне быть приятнее, чем свисток нашего паровозика, когда он вечером увозит оба новых вагона. Куда? — думаю я при этом. Куда хочешь — в Сибирь, в тайгу, к Черному морю. Часто я посылаю с ними привет. Как-то я вытащила нитку из своего красного платка и привязала к водопроводной трубе, чтобы эта ниточка надежды когда-нибудь потянула за собой и меня…

Но тут у нее на глаза снова навернулись слезы — ей вспомнилось, как Манфред дразнил ее этим платком: «Красная Шапочка, а Красная Шапочка? Когда тебя съест волк?»

— Ты еще не встаешь? — спрашивает Метернагель. Только бы девчонка, чего доброго, не разревелась!

— Встаю. С каждым днем мне лучше, — отвечает она.

Он задал этот вопрос не без задней мысли. Ему вспомнилось, как сам он полтора года назад метался по заводу точно помешанный, точно раненый бык, — теперь он это понимает. И как он время от времени останавливался и говорил кому-нибудь из своей бригады: «Помяни мое слово, мы еще будем вставлять по десять рам за смену». А они с жалостью смотрели на него и отвечали: «Да ты спятил». А сегодня я преспокойно сообщаю ей: двенадцать рам за смену.

Как будто это пустяк, как будто это само собой сделалось!

Очень приятно, если можно этим кого-то удивить. Сам-то уж отвык удивляться, ничего не попишешь. А вот девчонка, как только встанет на ноги, будет без конца надо всем охать и ахать.

— А помнишь, как я тебе рассказывал про нашу бригаду?

— Помню, — отвечает Рита.

Он попросту воспользовался ее интересом к людям. Эту страсть она не может побороть, как другие — страсть к курению. Шварценбах сразу это подметил и потому не сомневался, что уговорит ее учиться. А Метернагель был еще наблюдательнее.

Некоторое время он следил, как боязливо она подходит к членам бригады, словно у каждого при себе заряд динамита. Их это только забавляло. А он подумал: к чему ей повторять все глупости, которые. каждый делает поначалу? И занялся ею.

«Слушай, дочка, — обратился он к ней тогда. — Ты знаешь, что мы прославленная бригада?»

«Знаю», — подтвердила Рита с покорностью, однако покорностью отнюдь не слепой. Она вспомнила о наградах и газетных статьях, где то и дело упоминалось о них, но вспомнила и о стычке между Метернагелем и Кулем.

«Ладно! Самое важное ты знаешь. А вот дай-ка я научу тебя тоже немаловажному делу — как обходиться с прославленными людьми».

Говорил он вполне серьезно, только в его тоне ей послышалось что-то подозрительное. Да он, видно, не так прост, впервые подумала она. Сколько ему может быть лет?

Но о себе Метернагель не говорил ни слова. И вообще рассказывал далеко не все, а ровно столько, сколько ей нужно было, чтобы держаться не слишком боязливо и не слишком самонадеянно.

Она убедилась в том, что бригада — это маленькое замкнутое государство. Метернагель назвал ей тех, кто здесь командует, и тех, кем командуют, объяснил, кто руководит, а кто исполняет, кто ораторствует, а кто возражает, кто с кем открыто или тайно дружит, кто с кем открыто или тайно враждует. Он обратил ее внимание на подводные течения, которые угрожающе пробиваются на поверхность в резком слове, в неосторожном взгляде, в пожатии плеч.

Мало-помалу она вошла в жизнь бригады.

— А все-таки объясни мне, откуда ты это знал? — спрашивает она сейчас, выйдя из задумчивости.

— Что именно?

— Да то, что сказал мне когда-то: «Все это изменится, помяни мое слово».

Метернагель рассмеялся и сказал, пожимая ей руку на прощание:

— Ага, значит, ты все-таки вспомнила мои слова!

В то время Рита никак не предполагала, что честное имя Рольфа Метернагеля таит в себе такую взрывчатую силу. Однажды вечером, когда господин Герфурт вежливо расспрашивал ее о всех членах бригады, она простодушно назвала Метернагеля. И сразу же поняла, что это имя упоминается здесь не впервые. За столом воцарилась тяжелая тишина. Однако все сошло бы благополучно, если бы фрау Герфурт умела молчать. Но ее прорвало.

— Он еще существует! — выкрикнула она.

Манфред так посмотрел на нее, что она дорого бы дала, лишь бы вернуть свои слова обратно.

— А ты думала, что всякий, кому отец подставит ножку, сейчас же отправится на тот свет? — насмешливо спросил он.

Тут господин Герфурт привскочил на месте. Никто не заметил, как произошел у него переход от величайшей благожелательности к величайшей злобе. И злоба эта достигла высшей точки. Заорав сразу в полный голос, он хватил через край, как это случается с неуверенными в себе людьми. Он орал многое такое, что не шло к делу, но главное — требовал, чтобы прекратились разговоры в таком дерзком тоне и грязные инсинуации со стороны его сына. Он так и выразился: «моего сына», — чтобы ни к кому не обращаться непосредственно.

Он взвинтил себя до истерического припадка, которому не предвиделось конца. Осекся он так же внезапно, заметив, что Манфред невозмутимо продолжает есть.

Когда господин Герфурт опустился на стул и, вытирая лицо носовым платком, что-то беспомощно пролепетал о душевной черствости современной молодежи, в этом уже не было фальши.

Манфред встал.

— Заигранная пластинка, — проронил он. — Сегодня у меня нет ни малейшей охоты ее слушать. И вообще у меня нет охоты выслушивать от тебя что бы то ни было.

Мать загородила ему дорогу, с плачем умоляя не уходить, не рвать с ними окончательно из уважения к отцу:

— Он же твой отец, подумай, что это значит…

Манфред побледнел. Весь подобравшись, он прошел мимо матери к двери.

Рита все видела. А когда дверь неслышно закрылась за Манфредом, она разом ощутила и жгучую боль в груди, и жалость к старой женщине, которая, громко рыдая, опустилась на стул, и собственное одиночество.

Чем все это кончится?

Довольно долго прождав Манфреда в чердачной комнатке, она спустилась на улицу и стояла там почти до полуночи, когда он наконец явился.

— Ну, сегодняшнюю ночь тебе лучше было бы проспать в одиночестве.

Она покачала головой.

— В следующий раз возьми меня с собой, — попросила она.

Он бросил на нее быстрый взгляд.

— Не знаю, брать ли тебя с собой, право, не знаю.

Он стоял, прислонясь к облупленному столбу садовой калитки: Рита не в силах была сделать к нему ни шагу; она лихорадочно вспоминала, как еще недавно он из вечера в вечер поджидал ее у ветлы. И каждый раз при виде его в ней молнией вспыхивала уверенность, что она все знает о нем.

«Именно мне всегда придется его сдерживать, — думала она. — И если я сию секунду не найду какое-то слово, нет, не какое-то, а одно-единственное правильное слово, его лицо останется таким, как сейчас, и он сегодня же ночью навеки уйдет от меня».

Манфред и в самом деле отошел от нее, но по его съежившейся спине было видно: он знает, что она не покинет его.

Немного погодя, когда они уже шли рядом, он сказал:

— Я мог бы и дальше преспокойно молчать, но лучше уж я тебе кое-что расскажу. Сама увидишь, ничего особенного. Только я до сих пор не могу к этому привыкнуть… Впрочем, я совсем было стал привыкать, но тут вклинилась ты, и опять мне стало до тошноты противно.

Начало далось ему нелегко. Ей хотелось сказать: «Лучше уж молчи!» К чему исповедоваться, словно он обязан давать ей отчет?

А может, он действительно обязан давать ей отчет?

«Может, мне как раз и следовало тогда снять бремя с его души?» — думает она, потому что не в ее власти не думать об этом непрестанно. Тут ее впервые поражает мысль, что в наши дни кому-то приходится то и дело выслушивать чью-то исповедь и быть достойным такого доверия. Очевидно, сейчас особенно важно, чтобы самая заветная человеческая правда не оставалась под спудом. Она думает: «А что хорошего, что полезного я сделала с его правдой?»

9

— Дело вовсе не в Рольфе Метернагеле, — сказал Манфред. — Я вообще и не знаю его. Ты говоришь, он приличный малый, я верю тебе. Еще в прошлом году он работал на вашем заводе мастером. Этого он тебе, наверно, не говорил. И у него были все данные подняться выше. Беда в том, что его подчиненные оказались либо бесчестными, либо запутавшимися людьми. А начальник — мой отец — невозмутимо наблюдал, как из месяца в месяц растет неразбериха в каких-то там процентовках за подписью Метернагеля, и, когда накопилось достаточно улик, нанес удар. Он провел строжайшую проверку. Оказалось, что процентовки дутые. Перерасход дошел до трех тысяч марок. Метернагель слетел с места. Говорят, он рвал и метал и еще больше навредил себе. После этого он и очутился в бригаде, где ты с ним познакомилась. Спрашивается, зачем это было нужно моему отцу? Ведь вообще-то он беспринципный трус и как огня боится всяких осложнений. Должно быть, потребность души.

Рита молча шагала в ногу с ним.

— Ты как-то сказала, что я к нему несправедлив. Да с тех пор, как я себя помню, все мое существо восстает против него. Первая сказка в моей жизни — я слышал ее сотни раз, как другие дети «Красную Шапочку» или «Спящую красавицу», — это легенда о моем рождении. Слушай же: жили-были мужчина и женщина, они любили друг друга, как любят только в сказках. Правда, она ни за что не вышла бы за него, но ей уже было под тридцать, других женихов она отвадила непомерными притязаниями, и ей пришлось удовольствоваться такой незавидной партией — агентом обувной фабрики. Но это уж не из сказки, а в пояснение тебе! В сказке же говорится: они любили друг друга, а детей у них не было. Были выкидыши, об этом мать впоследствии точно информировала меня… Но я опять отклонился от сказки. Ибо когда наконец появился на свет этот желанный чудо-ребенок, а именно я, он родился недоношенным и нежизнеспособным. Таково было мнение врачей. Но вот является сказочная фея, добрая сестрица Элизабет, с ложечки вскармливает младенца чужим молоком, а потом уже передает для докармливания родной матери. Моя мать видела в этом младенце дар судьбы. Она старалась привязать его к себе всеми путами эгоистической материнской любви. Она сполна заплатила ту цену, какую стоит каждое чудо в каждой сказке, и рассчитывала, что я сторицей все окуплю. На том кончается сказка и начинается моя жизнь.

У Манфреда стало спокойнее на душе оттого, что он наконец заговорил, и вместе с тем его мучила невозможность высказаться полнее.

Правда, у его слушательницы был чуткий слух, способный уловить больше, чем один человек может поведать другому. И все же, пока он рассказывал, перед ним проносились не поддающиеся описанию картины, запахи, слова, взгляды и обрывки мыслей.

Ему вспомнились фотографии в семейном альбоме, на которых мать была хороша собой и взгляд ее выражал нежность, должно быть утраченную впоследствии от сожительства с таким мужем. Он часто искал в своей памяти следы постепенных перемен, свершившихся в ней, старался припомнить ее деятельной, мягкой, ласковой, силился представить себе, какой она была бы сейчас без этого семейного плена, без этого чудовищного духовного оскудения.

— Не спорю, ей жилось не сладко, — говорил он Рите. — В детстве я столько раз слышал из спальни перебранку и плач! Вдобавок она обнаружила, что муж ей изменяет. Не без ее честолюбивого нажима он повысился в должности, стал главным закупщиком на обувной фабрике, редко бывал дома, ездил на служебной машине и держал себя повелителем. Мать постоянно ходила надутая, а к его услугам было сколько угодно других женщин, которые смотрели на него с обожанием. Впрочем, двойная жизнь весьма и весьма обременяла его. Разумеется, он почти сразу вступил в отряд штурмовиков. Помню, как он вертелся в новом облачении перед зеркалом в прихожей и перед моей матерью. Мне тогда только что исполнилось четыре года. Я увидел, как они встретились взглядом в зеркале. Их единодушие отпугнуло меня больше, чем ссоры. Я забился в угол между пальто и плащами. После этого началась дружба отца с его директором. Он получил место уполномоченного и стал вхож в общество. По воскресеньям нас принимали в доме директора, иногда и он с семьей бывал у нас. Раньше мне редко позволяли играть с детьми. Мать сидела у окна за гардиной и поминутно кричала мне: «Эти гадкие дети обидят тебя, Фреди!» Теперь меня каждое воскресенье препоручали директорскому сыну Герберту. Он был старше на три года и вертел мною, как хотел. Он подбивал меня на дурные проделки, а виноватым каждый раз оказывался я. Обычно отец даже не смотрел в мою сторону, до того я был ему безразличен, а тут он меня лупил на глазах у чужих людей, чтобы директор видел, кто у нас в доме глава. Я еще в школу не ходил, когда начал его ненавидеть. Это и поныне определяет мое отношение к нему.

Манфред попытался поймать взгляд Риты, но она упорно смотрела себе под ноги, которые исправно шагали вперед, то по световому кругу от фонаря, то по темной панели. Она не заметила, как он сделал движение, чтобы взять ее под руку, но передумал.

— До сих пор я свободно обходился без слушателей, — гораздо мягче добавил он, — может быть, не следовало отступать от этого правила.

Рита покачала головой. Она старалась не вслушиваться в себя. Как это отразилось на ней — выяснится потом. Сейчас важнее всего дослушать его. Что, если до завтра все переменится? И что, если они не доросли до такой перемены? Но теперь уже поздно было пугаться.

— В школе я всегда учился лучше всех, — продолжал Манфред. — Меня дразнили недоноском. Мать каждую неделю ходила жаловаться учителю. Наконец меня перестали мучить и больше вообще не водились со мной. Дома я врал напропалую о своих друзьях и успехах. Кстати, успехи не стоили мне ни малейшего труда. В юнгфольк меня зачислили уже во время войны. Отец был правой рукой директора. Мы не терпели никаких лишений. Всякий был счастлив раздобыть пару довоенных башмаков.

«К чему я это рассказываю? — думал он. — Ей даже непонятно, что тогда происходило. Ее еще и на свете не было… Странно, где-то между мной и нею начинается новое поколение. Откуда ей понять, что всем нам с самых ранних лет привили бациллу смертельного равнодушия, от которого так трудно избавиться».

— О чем это мы говорили? — спросил он. — Да, в гитлерюгенде я все выполнял исправно, хотя это мне до крайности претило. Если мне приказывали, я, закрыв глаза, прыгал с любой стенки. Я бы и не то еще сделал! Пусть мне не трудятся объяснять, как от страха становятся преступниками. Но меня ни во что не вовлекали, наши главари видели, что я для них не «свой». Под конец, когда отца все-таки погнали защищать отечество, я попал в компанию мальчишек моего возраста. Они отучили меня бояться и превратили в нормального, по тогдашним понятиям, подростка. Я курил, сквернословил и горланил на улице, а дома грубил матери. Наконец во время урока истории я выстрелил из старого кольта в учительскую кафедру. Учитель был образцовый нацист, меня бы непременно выгнали из школы, но как раз в это время все школы забрали под госпитали. Целое лето мы слонялись без дела и собственными глазами видели, что за короткий срок наворочали взрослые. «Пускай попробуют теперь вдолбить нам, что они всегда правы и все знают лучше нас!» — говорили мы. И громко хохотали, читая плакаты. Неужели отныне все пойдет по-иному? По-иному? А с кем? С теми же людьми? Осенью нашу школу опять открыли. Со злорадным ревом извлекли мы из ветхого книжного шкафа старые нацистские песенники. Новое начальство не успело даже убрать это барахло. В какую-то из апрельских ночей сорок пятого года мать сожгла портрет фюрера. С тех пор над письменным столом висит, знаешь, этот осенний пейзаж. По величине он точно такой, каким был портрет Гитлера, да и никто бы теперь не догадался, откуда это светлое пятно на обоях. Впрочем, и обои-то новые. Отец вернулся через год после окончания войны в довольно жалком и оборванном виде. Его коричневой формы тоже не оказалось на месте. Нет, моя мать не унизилась до перекраски сукна, как иные прочие, у кого не было запаса обуви для продажи. Мать взяла в свои руки бразды правления и наладила настоящую меновую торговлю. Благодаря ей мы не знали голода. Кто такой был теперь отец? Человек с замаранной репутацией и жестоко уязвленным самолюбием. Попутчик — и ничего больше, как он часто уверял меня, и это верно. Попутчик немецкого образца. Убеждений у него никогда и не было. И на совести тоже не было ничего особенного. Ему можно смело подать руку. В архиве обувной фабрики, должно быть, хранятся его письма, которые сейчас ему неприятно было бы читать. Неприятно, но не противно. Кстати, Метернагель знает его именно с тех времен — тебя ведь интересовало, почему отец ставил ему палки в колеса. Более подробно я об этом говорить не хочу. Мать развила бешеную энергию, чтобы куда-то пристроить отца. Ей это удалось. И она окончательно поработила его.

«А меня окончательно потеряла, — про себя добавил он. — Хотя до сих пор не хочет это понять».

Теперь Манфреду легко было говорить. Он даже боялся, что не сможет остановиться. А время перешло далеко за полночь. Перед ними, как пропасти, расстилались промозглые и безлюдные улицы. В третий раз проходили они мимо своей двери, Риту знобило от усталости, но она упорно шагала рядом с ним.

— Однажды, — рассказывал Манфред, — у отца в петлице появился партийный значок. Углядев это, я громко прыснул, и с тех пор отец обижается, как только меня завидит.

«При этом он вовсе не исключение, — думал Манфред, — были и похуже. Тем не менее многим повезло. В критическую минуту судьба свела их с порядочными людьми. Я этим не могу похвастать. Стоило мне приглядеться, как из-под новой оболочки сквозило прежнее нутро. А может, я и не искал по-настоящему этих порядочных людей? И так ли уж важно их найти, покуда сам остаешься порядочным? Порядочным до конца, не щадя усилий. А стать порядочным разве нельзя, если захотеть по-настоящему?»

— Кое-как окончили мы школу. Нам в то время было пятнадцать лет, наш выпуск стал первым, в котором не было павших в бою. Учительница, старая дева, обнаружила у меня актерское дарование. Ты, наверно, будешь смеяться, но вскоре ни одно празднество в нашем городе не обходилось без того, чтобы я не выступал с чтением стихов. А празднеств тогда бывало много. Что я декламировал? Всякую всячину. Все очень прочувствованное, но без малейшего чувства. «Подобно утренней заре, сияешь ты, прекрасная весна…» Или: «Наше время — время трудовое!» А у нас в тайном подвальном клубе я орал: «Чего вы таращитесь так трагически!» И мурлыкал или напевал с чувством: «Ханне Каш так важно знать, любима ли она».

«Да, это было времечко, — думал он. — А вот она тогда только училась читать». Конец он решил скомкать.

— На каждом празднестве мать сидела в первом ряду и плакала от умиления. Она не сомневалась, что я стану актером и добуду ей славу, в которой ей упорно отказывала жизнь. Как ты знаешь, актером я не стал. Наперекор материнским планам. И злорадно предвкушал тот день, когда принесу свидетельство о зачислении меня на факультет естественных наук. Как я и ожидал, мать заливалась слезами и бушевала вовсю. Но меня это почему-то ничуть не обрадовало. С тех пор меня вообще ничто не радует. Вот специальность у меня хорошая. В меру точности и в меру воображения. И еще ты. Ты тоже хорошая.

— В меру точности и в меру воображения, — тоненьким голоском сказала Рита. Манфред воспринял это серьезно.

— Да, моя золотистая _ девочка, именно так, — подтвердил он.

10

Теперь она понимает: в ту ночь у нее впервые появилось пока что неопределенное ощущение надвигающейся опасности. Она умолчала о своей тревоге, что было своеобразной и не обидной для Манфреда формой мужества. Именно такая форма мужества его больше всего устраивала.

На заводе она мало-помалу освоилась. И перестала бояться, что привлекает к себе всеобщее внимание. Ее по-прежнему поражало, как из суматошной спешки с окриками и руганью каждый день вырастают два обтекаемых, прочных, новехоньких, сверкающих лаком темно-зеленых вагона. К концу смены их ставили на рельсы и бережно выкатывали с завода. Последние монтажники соскакивали со своим инструментом уже на ходу: иногда в их числе бывала и Рита. Вместе с остальными она смеялась над каждодневной паникой мастера-прицепщика. А потом они стояли всей бригадой и смотрели вслед маленькому поезду, пока он не тонул в пригородном дыму.

— Подумать только… — мечтательно изрекал Гансхен. Это было его излюбленное выражение, но он ни разу не договорил, что будет, если только подумать.

— Думать не твое, братец, дело, — добродушно одергивали его остальные.

Вообще им в бригаде неплохо было вместе, хотя никто не считал нужным это подчеркивать: каждый делал то, что ему полагалось. Ссор между ними не бывало. Даже несдержанный Метернагель не позволял себе никаких выпадов. В обеденный перерыв все рассаживались на неструганых досках в озелененном уголке двора, вытягивали ноги, засовывали руки в карманы и благодушно взирали на мир или щурились на нежаркое весеннее солнце, провожали глазами громаду облаков, за которой по неизменной небесной колее бежали мелкие перистые облачка, и не могли надивиться, как прозрачен в обеденное время воздух.

Где-то далеко от города реактивные самолеты с оглушительным взрывом пробивали звуковой барьер и вмиг были уже тут, проносились над их головами очень быстро, очень высоко, А они лениво смотрели вслед в миролюбивейшем расположении духа.

Пожалуй, миролюбивее всего они были в тот день, после которого на заводе разразилась гроза. Они праздновали выпуск пятитысячного вагона после окончания войны, а заодно и день рождения своего бригадира.

Рита до сих пор живо представляет себе каждую мелочь — очевидно, в тот день ничто не ускользнуло от ее внимания. Заводской двор был чисто выметен, и ветер гулял по нему. У стены стоял увитый гирляндами юбилейный вагон, ярко светилась цифра 5000, а рядом дата: 20 апреля 1960 года. Оркестр играл, что умел, потом выступали ораторы. Всем, конечно, аплодировали. Рита, как обычно в компании Метернагеля и Гансхена, весело аплодировала вместе с остальными и все время беспричинно смеялась, хотя выпила только солодового пива. Оживление возросло, когда на деревянные подмостки выбежала танцевальная группа в белых кофточках и пестрых юбках. Смешно было наблюдать, как Эрмиш незаметно протискивается в передний ряд; его почему-то забыли пригласить в президиум, и он не видел другого способа напомнить о себе.

Под конец низко нависшее серое небо разразилось ливнем, и все бросились врассыпную. Порыв ветра смел к дощатому забору последние мокрые обрывки бумаги, и двор опустел.

Бригада Эрмиша во главе с дорогим новорожденным отправилась в ближайшую пивную. В дальнем углу у окошка были сдвинуты столики. Забыв про дождь, все угощались крепким пивом, которое заказывал Эрмиш, и залпом пили за его здоровье.

Прокуренное, длинное, как кишка, помещение было скудно освещено. Рита молча сидела за стаканом лимонада. Когда же они кончат пить и когда ей удобно будет уйти?

Хозяин сновал взад и вперед, усердствуя перед такими выгодными гостями. Над столом висело сизое облако дыма. Все пили и галдели. А Рита примолкла совсем.

До сих пор у нее не было времени как следует разглядеть каждого в отдельности. Старшему — седому Карсувейту из Восточной Пруссии — было лет шестьдесят, и все его называли по фамилии: «Эй, Карсувейт, расскажи-ка про твоего обжору-барона!» Когда-то он служил столяром в имении у настоящего барона и по сей день оставался крестьянином в рабочей среде. Самого младшего, Гансхена, никто не знал даже по фамилии. Он сегодня впервые пил вместе со всеми и сиял от гордости. Судьба не очень-то щедро его одарила, он даже не решался подыскать себе подружку, но весел был неизменно.

— …Туг он и сам вышел в поле к сезон-никам-жнецам, да и говорит: «На что хотите спорю, что в один присест съем полтора десятка яиц». А они ему: «Невозможное это дело, ваша милость!» А он взял корзинку и давай лопать. Хотите верьте, хотите нет, шестнадцать штук осилил…

Как всегда, на этом месте Эрмиш, побагровев от смеха, перебил старика:

— И вы, дурачье, еще радовались, что он пожирает ваше добро!

Вся бригада принялась хохотать, как будто услышала остроумнейшую шутку. Карсувейт давно закаялся рассказывать о своем бароне, но опять не устоял и теперь только презрительно отмахнулся.

Лица у большинства обыденные, какие видишь на каждом шагу, и, за малым исключением, немолодые. Все они в свое время так или иначе пробивались в жизни, как именно — лучше не спрашивать. Во всяком случае, жизнь шла не гладким путем. Не без того, чтобы приспособляться или покорно склонять голову перед силой. Не без того, чтобы в безвыходном положении искать лазейку — каждый свою.

— Ерунда, — вполголоса говорил Франц Мельхер соседу. — В Париже — да, конечно! Но это что! Посмотрел бы ты на бедуинок, как они моются рано утром у источника, а ты наставишь бинокль и…

Вдруг он заметил, что остальные замолчали и прислушиваются, бросил быстрый взгляд на Риту и оборвал свой рассказ.

— Давайте споем! — крикнул кто-то с другого конца. — Три, четыре!

С гор бегут пото-оки…

Чего только не осталось у них позади! Павшие на поле боя братья, замученные в тюрьмах друзья, женщины во многих странах Европы и по всему свету разного рода памятки. (Счастлив тот, кто может позабыть все, чего не изменить.) Теперь же их жизненный опыт с каждым днем становился бесполезнее, здесь на него нельзя было опереться, но нельзя было и полностью избавиться от этих воспоминаний. Каждую десятидневку семья из двух, трех, четырех человек ждала отцовской получки, которая обеспечивала ей еду, жилье и музыку по радио. И это, пожалуй, до сих пор было главным.

— За твое здоровье! — крикнул Гансхен через стол Эрмишу.

Все подняли рюмки со шнапсом и одинаковым движением опрокинули в рот содержимое. А потом опять принялись за пиво.

Ах, ты пре-екрасный Ве-естервальд…

Тра-ла-ла-ла-ла-ла…

Может, ей показалось или в самом деле глубже обозначилась насмешливая черточка на лице Герберта Куля? Он не пел вместе с остальными, но выражение лица у него было такое, будто их пение подтверждает то, что он всегда подозревал. И будто он не знает, радоваться этому подтверждению или нет.

Над вершинами твоими ветер ледяной…

Подошел еще один гость — Эрнст Вендланд, коренастый, бледный, с гладко зачесанными волосами. Рита видела его впервые. Он показался ей слишком молодым и малопредставительным для начальника производства большого завода. Эрмиш пригласил его к своему столу, и Вендланд подсел к ним с явной неохотой. Рита видела, как он старается не помешать непринужденному веселью. Он чокался с Эрмишем и даже острил в тон остальным, но ни разу не изменил своей сдержанности.

За столом от его присутствия не стало тише. И все-таки что-то изменилось. Праздник принял иной характер. Весь стол с пирующей в тусклом свете бригадой вдруг предстал перед Ритой на расстоянии, какое обычно создается временем, и голоса зазвучали глуше, но явственнее. Вендланд оттого и мешал им, что пытался подладиться, как мешает всякий, насилующий свою природу в угоду другим. Те невольно начинают оглядываться на себя. Может, их порицают? Все теперь орали нарочито громко и стучали о стол кружками. Посмей кто не одобрить, как они празднуют рождение своего бригадира!

И вместе с тем неловкость от присутствия Вендланда не была для всех неожиданностью. Они это предвидели. Стоит человеку развеселиться, стоит быть довольным собой на все сто, как уж непременно найдется способ нагнать на него недовольство и тревогу.

А ведь Эрнст Вендланд не произнес ни одного неуместного слова. Наоборот, он вообще перестал разговаривать, быстро допил пиво, попрощался, постучав костяшками пальцев по столу, и ушел.

В наступившей тишине Метернагель ворчливо произнес:

— Скажете, я этого не предвидел?..

Никто не стал возражать, хотя неясно было, что именно предвидел Метернагель.

Веселье как рукой сняло. Гансхену жаль было испорченной пирушки и захотелось сорвать досаду на Вендланде.

— Больно уж молод, правда? — негодующим тоном изрек он, чем подал новый повод для смеха.

Вскоре кое-кто из гостей стал прощаться: «Ну, любезный хозяин, пиво горчит, допивать не велит!»

Рита ушла с ними.

Дождь прекратился, теплый, влажный ветерок овевал городские улицы. Рита была утомлена и в то же время взбудоражена, ей хотелось убежать куда-то далеко, например, прямо по шоссе, мимо ветлы, растрепанной ветрами, в родное село.

Когда она сошла с трамвая, перед ней вырос Манфред.

— Ты меня дожидался? — удивленно спросила она.

— Допустим, — ответил он.

— И долго?

Он пожал плечами.

— Если я скажу «долго», ты завоображаешь, и будешь каждый вечер возвращаться невесть когда, и от тебя будет разить пивом и куревом.

— Не я пила, не я курила, — запротестовала она.

— Это не оправдание!

Она засмеялась и потерлась лицом о его рукав. Значит, когда приходишь вечером домой, тебя ждут, как всех, и надо давать отчет о проведенном дне и получать выговор за долгое отсутствие. При чем же тут шоссе и ветлы?

В подъезде они наткнулись на какого-то человека, который закуривал на ходу. Огонек спички осветил его лицо, и Рита узнала Эрнста Вендланда. Она смущенно поклонилась, а он, взглянув на нее, только сейчас сообразил, что за столом в пивной, кроме двенадцати мужчин, сидела еще и девушка. Он приподнял шляпу и быстрым шагом направился к машине, оставленной под ближайшим фонарем.

— Кто это? — спросил Манфред.

Рита объяснила.

— Да ведь я его знаю, — задумчиво протянул он.

У себя в кабинете сидел вконец растерянный господин Герфурт. Позабыв о размолвке с сыном, он принялся, захлебываясь, рассказывать, что произошло.

Прежний директор вагоностроительного завода не возвратился из служебной поездки в Берлин. («Понимаешь, в Западный Берлин…») Должно быть, решил избежать ответственности за срыв производственного плана, грозивший предприятию в будущем месяце. Должно быть, первым учуял беду.

Новым директором с нынешнего дня был Эрнст Вендланд.

11

Воспоминания о той неделе сливаются у Риты с воспоминаниями о пламенно-красных восходах и дымных утренних туманах, о сумеречных днях, отмеченных внутренним недовольством, о неотвязных мыслях, не дающих покоя даже во сне.

Не только у нее, но у всех было такое ощущение, что как-то вдруг от их завода, не очень крупного, не очень современно оборудованного, сейчас стало зависеть многое, хотя в другое время ему уделяли мало внимания. Трудности, которые испытывала в последние годы вся страна, казалось, сосредоточились именно здесь. Даже на Западе вспомнили об их существовании — западные радиостанции, не жалея сил, почти ежедневно передавали сообщения о «некогда процветавшем вагоностроительном заводе Мильднера, ныне находящемся на грани упадка», — правду, измышления, полуправду. Даже их бывший директор выступил по одной из этих станций. Он-де давным-давно знал, что дело у них безнадежно, но вот наконец друзья подсказали ему правильное решение и тем помогли освободиться от раздиравших его укоров совести. Своих рабочих, чье свободолюбие ему отлично известно, он приветствует из более счастливой части Германии, рекомендуя им последовать его примеру.

На следующий день эту речь передавали по заводской радиосети. После каждого абзаца звучал звонкий, хоть и плохо еще поставленный голос молоденькой редакторши их вещания:

— Товарищи! Коллеги! Вы слышите, что говорит нам этот перебежчик, предавший наш завод, наше государство, нас всех?

В течение двух недель производительность, что ни день, падала все ниже и ниже. Если бы это было возможно, заводской паровозик тащил бы вечером всего-навсего полвагона. Многочисленные комиссии в белых и синих халатах озабоченно ходили по заводу и, как врачи, выстукивали и выслушивали его гигантское тело. Вначале с насмешкой, затем с опаской и сомнением, а в конце концов настойчиво и требовательно поглядывали им вслед рабочие.

Со щемящим тоскливым чувством слушала Рита, как замирают день ото дня привычные шумы в цехах — рев, грохот, скрежет. Напряженно вглядывалась в разочарованные, выжидающие лица товарищей по бригаде, сравнивала эти лица с фотографиями на страницах газет, все еще висевших на доске в столовой, и спрашивала себя: кто же лжет?

Вынужденные простои («Нет работы! Нет материалов!» — чаще всего уже с утра, в начале смены говорил Эрмиш) внезапно осложнились взаимной неприязнью и перебранками.

Рита и представить себе не могла, что значит вытаскивать из прорыва такой большой завод. Как всегда, пока еще неясен исход сражения, нашлось особенно много недовольных, обиженных, злобствующих. Кое-кто явно злорадствовал, что ломается сук, на котором он сам же сидит.

Манфред заметил растерянность Риты. «Гляди-ка, так быстро!» Он утешал ее. Поддерживал в ней мужество. На примерах показывал, что даже из худшего положения можно найти выход. Он не жаловался, что она день и ночь только и говорит о своем заводе.

— Позднее, — говорил он ей, — возможно, совсем скоро, ты сама посмеешься над своим отчаянием.

Он и не подозревал, насколько был прав.

Наступили самые тяжелые дни, когда не стало почти никакой работы. Бригады в злобном молчании сидели по своим закуткам. И тут Рита с удивлением заметила, что ее собственное уныние перешло в нетерпение, в готовность всеми силами поддержать перелом, когда он наконец произойдет.

Не ускользнули от нее и кое-какие детали. Все чаще ловила она взгляды, которыми обменивались Эрмиш и Рольф Метернагель, насмешливые взгляды, — их Метернагель, словно зонды, посылал в неизвестные ему слои атмосферы. Вначале Эрмиш явно давал ему отпор, но чем дальше, тем больше терялся и отвечал скорее вопросительно. В эти дни обнаружилось, для многих неожиданно, что Гюнтер Эрмиш был хорошим бригадиром в хорошие дни, при высоких показателях и высоких заработках; среди шумихи радиопередач и всеобщих восторженных кликов он казался созданным для почетного места на первомайской трибуне. Но для плохих времен его твердости и убежденности не хватило.

— Чего ты на меня таращишься? — злился он на Метернагеля. — Что ты нашел во мне?

— Да вот нашел кое-что, — отвечал Рольф. — Тебе тоже не вредно при случае взглянуть на себя.

Ничто, в сущности, не могло помочь Эрмишу — рядом с ним набирал силы опасный соперник, Рольф Метернагель.

Члены бригады теперь чаще подходили к нему, потому что он сохранял спокойствие, всем своим видом показывая, что все заранее предвидел и ничего особенного, в сущности, не произошло. Все и, конечно же, прошедший огонь и воду Эрмиш, чувствовали предстоящий перелом в настроении бригад. Эрмиш пытался втихую подготовиться, чтобы не плестись потом в хвосте. Только бы знать, за что ухватиться!

А Метернагель молчал.

Зато в семье Герфуртов вдруг оживленно заговорили. Именно это обстоятельство и укрепило Риту в ее уверенности. Господин Герфурт далеко не так бодро, как прежде, разворачивал свою белоснежную салфетку и уж вовсе не в состоянии был смести ею со стола все досадные события дня. Неполадки на заводе оказали свое разрушительное действие на вечерние трапезы Семьи Герфуртов.

Вначале, когда еще шло расследование по поводу бегства старого директора, у господина Герфурта возникли кое-какие опасения: ведь некоторые документы — наряды на сырье и прочее — подписывал и он.

— Нельзя же, в конце концов, все проверять. Хотел бы я видеть человека, который не подпишет документ, если того требует директор.

Отделавшись общими замечаниями и точно отмеренной дозой самокритики, он почти успокоился:

— Ничего особенного. Где они вдруг раздобудут коммерческого директора, да еще знающего толк в деле?

Но вскоре им овладела более глубокая, более постоянная тревога. Она находила свое выражение в кратких отзывах о новом директоре. Критиковать его господин Герфурт не осмеливался. Тот был ему непонятен и внушал беспокойство.

— Совсем еще молодой человек, — говорил он, — со свежими знаниями, со здоровым честолюбием. Ничего плохого. Рим тоже не в один день строился.

В другой раз он сказал:

— Ну ладно! Ярко выраженный организаторский талант. Но пусть-ка попробует претворить свои планы в жизнь на нашем заводе, с нашими людьми… Жаль, что такой способный юноша не успеет у нас остепениться. Пропадет, того и гляди, ни за грош…

Как ни странно, но наиболее верно реагировала на волновавшие всех события фрау Герфурт. Она меньше всех разбиралась в происходящем, и завод даже со стороны не видела с тех пор, как он стал народным предприятием. Но она хорошо знала своего мужа, она внимательно наблюдала за девушкой, на которой собирался жениться ее сын, видела — правда, мимолетно — лицо этого честолюбивого, решительного Вендланда, которого навязали ее мужу в начальники. Этого было достаточно. Ненависть обострила ее зрение.

Все, происходившее за последнее десятилетие вне четырех стен ее дома, было ей до сих пор в тягость, ибо требовало от нее известного умения приспособиться. К тому же все это казалось ей глупым и смешным и, уж во всяком случае, недолговечным. Неожиданно произошло именно то, чего она всегда желала: существование этих докучных новшеств стояло под угрозой, — правда, частично, но ведь начинается всегда с части. И теперь она наблюдала, какие усилия прилагают люди, чтобы отвести эту угрозу. Ясно, что заставить так работать невозможно. Нет, такое усердие можно проявить лишь добровольно, когда чувствуешь, что тебе лично грозит тяжелая, невозместимая потеря.

Стало быть, за эти годы там, вне ее четырех стен, произошло нечто серьезное. Стало быть, этим фанатикам удалось заразить своим безумием и других. Стало быть, из этого следует сделать какие-то выводы.

Вот почему именно теперь, впервые за много лет, фрау Герфурт написала своей сестре, вдове почтового чиновника, проживающей в Западном Берлине.

12

В гуще событий Рита незаметно для себя перестала быть новичком. Теперь она хорошо знала, каким трамваем ехать утром, чтобы встретить знакомых, а вечером возвращалась домой с Рольфом Метернагелем — им было по пути. Они успевали обменяться несколькими словами и о работе, и о предстоящем воскресенье и расходились всегда на одном и том же углу, где на сиреневом кусте за время их знакомства набухли почки, расцвели и уже увядали темно-фиолетовые цветы. Но вот в один из первых июньских дней, неожиданно для себя самой, Рита спросила:

— Долго вы собираетесь смотреть на все это со стороны, господин Метернагель?

Тот сразу понял, что она имеет в виду. И разозлился, что от этой девчонки не укрылось его желание остаться в стороне. И злость свою обратил прежде всего на нее.

— А ты долго еще собираешься называть меня «господин Метернагель»? — раздраженно спросил он.

Его зовут Рольф — имя, которое как будто нетрудно запомнить.

Они помолчали. Когда же Рита собралась попрощаться, он сказал:

— Зайдем ко мне, ты ведь не торопишься.

Молча прошли они часть пути. Потом он испытующе покосился на нее, словно желая еще раз убедиться, что именно она тот самый человек, с которым ему следует поделиться своими сокровенными мыслями. И произнес как бы между прочим, однако фраза эта должна была все ей разъяснить:

— Видишь ли, однажды я уже высоко взлетел и пребольно шлепнулся оземь.

Она поняла, что мысль эта, никогда еще не высказанная им вслух, часто, слишком часто мучила его.

История, которую услышала Рита от Метернагеля, нередко потом вспоминалась ей, когда они бывали вместе. И больше всего ее удивляло то, что он воспринимал происшедшее как нечто обыденное. Лишь много позже она поняла, насколько он был прав. Он принадлежал к людям, силой обстоятельств вынесенным из безвестности в центр событий: оказавшись на ярком свету, почувствовав на себе тысячи взглядов, они теряют уверенность и движутся ощупью.

— Кем я был раньше? — вспоминал он. — Ну ладно: квалифицированным столяром. И я гордился этим. Но ведь тогда с нами поступали, как хотели. Видно, нужна была война, чтобы мы повзрослели.

Ему пришлось шагать в строю, во многих странах он был ранен, зачастую один-единственный после боя оставался в живых.

Рита впервые задумалась над его возрастом, а когда он сказал: «Без малого пятьдесят», — поняла, что его делают моложе светлые проницательные глаза.

— Потом три года я рубил деревья и строил бараки далеко-далеко на востоке. Можешь мне поверить, я очень не скоро признал, что такая работа ближе к моей профессии, чем стрельба по живым мишеням.

Ну конечно, понять — это еще очень мало; собственно, этого вовсе не достаточно, чтобы пойти в партийный комитет и подать заявление в партию, как поступил он в тридцать шесть лет, вернувшись на родину. В те годы некогда было расспрашивать, много ли ты понял, если ты приходил с честными намерениями (да и с нечестными кое-кого принимали под горячую руку, а позже либо выбрасывали, либо перековывали — такое тоже бывало). В партийном комитете он встретил старого приятеля, тот до смерти обрадовался, что может посадить в пустующее кресло «надежного человека». Напутствуя его, он сказал, что у власти должны быть в нынешние времена именно такие люди, как они двое, — кто же еще, если не они? — и, вздохнув, перешел к очередным делам.

Следующие годы промчались, как в дурном сне. Новые времена вознесли Рольфа вверх с невиданной силой, но и требовали они от него больше, чем он в состоянии был дать; новые времена ставили перед ним задачи, о которых он никогда и не помышлял. Чтобы хоть кое-как справляться с этими задачами, ему пришлось осваивать новые слова и выражения, но он так никогда и не проник в их истинный смысл. Время целиком завладело им, оно сожрало его ночи, отдалило жену, дочери выросли чужими (он и малыми детьми их почти не знал), оно давало ему в руки все новые и новые рычаги руководства. И лишь изредка, в неожиданные минуты полного затишья, он задавал себе вопрос: управляю я событиями или события управляют мной?

Итак, он неуклонно поднимался вверх, порой удивленно оглядываясь на себя самого: я ли это? Научился употреблять громкие слова, хотя по-прежнему бесплодно пытался проникнуть в их смысл, научился во многом ориентироваться, научился командовать и даже по-начальнически одергивать, если не мог ответить толком.

— Не веришь? Посмотрела бы на меня! — сказал он, мрачно иронизируя над собой.

«Немало времени и усилий ему, должно быть, понадобилось, чтобы говорить об этом в таком тоне», — невольно подумала Рита.

Но вот грянул гром: однажды, когда он этого совсем не ждал, его обвинили в серьезном упущении, нашли, что он не дорос до великих задач, которые призван решать, и, сняв с должности, послали мастером на вагоностроительный завод. В его падении было столько же справедливости по отношению к обществу, сколько несправедливости по отношению к нему самому, служившему этому обществу бескорыстно — в этом никто не усомнился. Не без горечи наблюдал он, как на его место приходили молодые. Те молодые, что спокойно учились, пока он, не имея достаточных знаний, ожесточенно продирался сквозь дебри. Теперь они заменили его.

О дальнейших событиях он не проронил ни слова, но Рита почувствовала, что вторичное разжалование — то самое, о котором шла речь за ужином у Герфургов, — задело его больнее, чем первое. Ведь на этот раз он спасовал на таком посту, который был словно для него создан. На этот раз ему не было прощения. На его участке выплачивали по нарядам за работы, уже давным-давно не производившиеся. Он, как желторотый юнец, как новичок, позволил себя одурачить людям, с которыми он и теперь работал вместе и которым прежде так доверял. А кто докажет, что они умышленно подсовывали ему неверные процентовки? За ошибки бригадиров отвечает мастер. Так неужели же он станет помогать тем самым бригадирам, тем своим коллегам, которые до сих пор за глаза называют его «мастер» и посмеиваются над ним?

Он пригласил Риту зайти к нему, попросил жену угостить ее чашкой кофе, а когда жена незаметно вышла, вытащил из-под приемника большую тетрадь в черной клеенчатой обложке. Он открыл первую страницу. Рита прочла: «Размышления у рабочего места».

— Здесь, — сказал он с удовлетворением и постучал по твердой обложке, — здесь все написано.

Не зря же в последние дни он буквально облазил весь завод, теперь никому не удастся втереть ему очки.

— Эрмиш кое-что подозревает и ходит вокруг меня, как кот вокруг сметаны. Но я пока еще не открыл своей тетради. Если я чему и научился за эти двенадцать лет, так это ждать. Ничего нет глупее неуместного геройства. А Вендланд — я его хорошо знаю — он всех расшевелит, всех взбаламутит и перевернет вверх дном весь завод, можешь быть спокойна. Со временем дойдет и до нашей бригады, этого я только и жду.

Рита многое бы дала, чтобы хоть разок заглянуть в эту таинственную тетрадь, но Метернагель уже сунул ее под приемник.

Дома, в деревне, все было очень просто, понятно, с детства знакомо. Какой-то налет от библейских слов последнего дня творения: «И вот хорошо весьма» — лежал еще на окружающей природе, на близких ей людях. Если существует девственность души, то некогда Рита обладала ею, ныне же утеряла навсегда. Зеркало, которое отражало окружающий ее мир, было затуманено холодным дыханием.

Стало быть, такого человека, как Метернагель, вначале просто-напросто перегружают труднейшими обязанностями, а затем бросают на произвол судьбы? Его обманывают — трудно поверить — те самые люди, с которыми она ежедневно сидит за одним столом! И к тому же еще смеются над ним? Неужели она примирится с такой несправедливостью, как, по-видимому, примирился он сам?

Рита чувствовала, что лишь теперь перешагнула через порог возмужания и вступает в ту сферу, в которой о человеке судят только по его делам, а отнюдь не по добрым намерениям и даже не по усилиям, если они оказались бесплодными.

О заводском собрании, наконец-то созванном, предварительных разговоров в бригадах почти не было, но против обыкновения пришли все. Разместились в самом большом цеху среди недоделанных вагонов на сколоченных наспех скамьях. Густой чад от металла, масел и пота, смешанный с табачным дымом, поднимался к потолку; оттуда сквозь грязные стекла сочился слабый свет пасмурного дня. Где-то далеко впереди еле различимым огоньком горел узкий красный транспарант, но ни один человек и не пытался разобрать, что на нем написано.

— Товарищи! — крикнул кто-то в микрофон, и сразу смолкли кругом разговоры о покраске палисадника, о сбережениях на отпуск.

Выяснилось, что многочисленные комиссии худо-бедно составили доклад. Его-то и зачитал секретарь парторганизации — приземистый, седоголовый человек. Доклад был краток, он точно отмерял долю вины каждого. Ничего не возразишь! Разочарованы были лишь те, кто ждал сенсаций. Приходилось только удивляться, что такие мелочи могли повлечь за собой столь сокрушительные последствия.

К микрофону вызвали Эрнста Вендланда. Раздались жидкие аплодисменты. Рита подумала: «Вырос он, что ли, с того дня, как я видела его в пивной?»

Директор охрип. За последние месяцы он мало спал, стоя выпивал по утрам кофе. «Не хотелось бы мне оказаться в его шкуре», — сказал кто-то за Ритиной спиной, но звучало это уже без той горечи, с какой прежде говорили о начальстве.

Эрнст Вендланд не был оратором, да оратор, кстати говоря, был бы здесь совсем неуместен. Он скупо, по-деловому рассказал о положении на заводе: отставание плана на столько-то процентов, нехватка сырья, нехватка материалов и главное — нехватка рабочих рук. Он назвал цифры: стольких-то слесарей, плотников, сварщиков не хватает на их заводе, стольких-то — во всем районе.

— Никто не поможет нам, — сказал он. — А на сверхурочных мы уже достаточно поработали. Единственный выход: каждый выполняет свою норму, но на совесть.

Момент для собрания был выбран удачно, тон взят верный. За последние месяцы каждый успел выговорить свою злость, и теперь возникла потребность заполнить пустоту, образовавшуюся в душе. Легковесные обещания рабочие отвергли бы, а продуманные предложения выслушали охотно. Да что тут зря разговаривать!

Когда же некоторые рабочие стали выходить вперед, соглашаясь с предложениями и выдвигая встречные обязательства, Эрмиш забеспокоился. Не потерял ли он контакта с людьми? Не опоздал ли со своей бригадой? Метернагель вызывающе поглядывал на него.

— Вот теперь я открою свою тетрадь, — сказал он.

Рита вернулась домой поздно и тут же поднялась в чердачную комнатку. Манфред сразу понял, что она чем-то взволнована, но не хочет показать это. Он принес ей бутерброды и чай, посетовав, что она еще до свадьбы заставляет ждать себя целый вечер.

— Ну как, — спросил он, — нашли виновных?

Рита удивленно подняла на него глаза.

— Разве дело не в том, чтобы покарать виновных?

— Да, — ответила она медленно, — Вендланд хорошо говорил.

— Что ж, — насмешливо заметил Манфред, — теперь все пойдет по-другому, не так ли?

— Надеюсь, — неуверенно подтвердила Рита.

— Ты в самом деле думаешь, что после собрания дела пойдут лучше? — спросил Манфред. — Вдруг появится сырье? Вдруг неспособные руководители окажутся способными? Вдруг рабочие станут думать о великих преобразованиях, а не о собственном кармане?

— Вполне возможно, что все останется по-прежнему, — задумчиво произнесла Рита.

Тихая лунная ночь спустилась на город. Они лежали рядом без сна.

— На каждом заводе проходили десятки подобных собраний, — сказал Манфред. — Ты присутствовала всего-навсего на одном.

«Ну и что же? — упрямо думала Рита. — Это одно для меня очень важно. И почему он боится, что дело, важное для меня, может разлучить нас?»

— Знаешь что, — сказала она спустя некоторое время, — давай договоримся не ревновать к собраниям. Ладно?

13

Незаметно миновал сентябрь. Однажды ночью нежданно-негаданно полили осенние дожди. Равномерно шелестит за окнами санатория серая мерцающая завеса дождя, не редея дни и ночи напролет. Деревья, черные от пятен сырости, теряют последние листья. Пустынно в размокшем парке.

«Я уже здорова», — ежедневно твердит Рита врачу, сдержанному и ненавязчивому, как и раньше. Он кивает и думает: «В ее возрасте любую беду обычно преодолевают значительно быстрее. Людям с повышенной чувствительностью в нынешние времена нелегко». Ему не нравится нарочито бодрое выражение, появляющееся на ее лице, когда он смотрит на нее. Темные круги под глазами ему тоже не нравятся, но они говорят правду: пациентка еще слаба.

Она долго искала забвения, теперь ей страшно даже подумать, что она могла бы забыть. Ее захлестывает волна воспоминаний, нарастает, когда она закрывает глаза, а по ночам смыкается над ней сладостно и мучительно. Его лицо, все снова и снова его лицо. Сотни раз прослеживает она каждую черточку его лица, но только хочет дотронуться до него, оно исчезает, расплывается. И прикосновения его рук.

Ее бьет озноб, она крепко стискивает зубы. Сердце бешено колотится.

Нынешнее лето у нее пропало, неужели оно уже кончилось?

Перед ее внутренним взором возникает один из прошлых дней — чудесный день минувшего лета. Они не придали ему особого значения, ибо, по их разумению, ему предстояло не раз повториться. В воспоминаниях он неповторим — высшая точка, вершина их жизни, и кажется, еще раз подняться на эту высоту недостанет сил.

Чуть свет выбрались они в тот день из смрадного города. Пересекли серо-голубой район медных сланцев, отмеченный пирамидами пустой породы. Свободно вдохнули свежий аромат холмистой нетронутой земли. Радовались сочным красочным пятнам, проступавшим сквозь утренний туман.

Машину — подержанную, довольно старого образца — Манфред приобрел в день получения ученой степени. Рита шутила, что он больше рад этой колымаге, чем новому званию. Они так долго терли и полировали потускневшую краску, что машина наконец заблестела. Любуясь проносившимся мимо ландшафтом, Рита вообразила, что сидит на маковке одного из зеленых холмов, а их маленькая серая машина ползет к ней издали по дороге, как бронированный жучок.

— А нельзя ли побыстрее? — попросила она.

Манфред дал газ.

— Еще быстрей! — крикнула она.

Они сделали крутой поворот; теперь перед ними лежала прямая дорога — настоящая яблоневая аллея.

— Быстрей!

Манфред был не очень опытный шофер. Он судорожно вцепился в руль, не доверяя самому себе. Он потел, волновался и напряженно прислушивался к шуму мотора.

— Быстрей! — кричала Рита.

Свист пролетавших мимо яблонь поднялся на тон выше.

— Не хватит ли?

— Быстрей! — кричала Рита. — Быстрей, быстрей!

Она поймала его взгляд и, словно посылая вызов, ответила ему буйным, неукротимым взглядом.

Ее лицо обрело новое выражение, незнакомое даже ей самой. Этим новым она обязана была Манфреду, и она раскрывала себя полностью только ему — сегодня и всегда.

Теперь она ни в чем не уступает ему!

Неожиданно и он осознал внутренний смысл ее слов. Глаза его заблестели, он схватил и крепко сжал ее пальцы.

Перед ними, исчезая вдали, бежала сверкающая, словно зеркальная, лента асфальтового шоссе. На огромной скорости летели они к вынырнувшему откуда ни возьмись мосту, который рос и рос с каждым мгновением. Нет, не к мосту, а к узким каменным вратам, за которыми раскрывался весь белый свет, и новые взлеты, и новые горизонты.

Они проскочили мост.

— Довольно, — сказала Рита.

Машина затормозила. Рита, прикрыв глаза, откинулась на спинку сиденья. Она была утомлена и счастлива.

Манфред, уже без напряжения сидел за рулем. Он закурил сигарету и пускал дым в окошечко. Шоссе, мосты, мелькающие мимо деревья — все в его власти. Теперь он твердо знал это.

Нагнувшись к Рите, он легонько коснулся пальцем ее носа.

— Да ты настоящая чаровница!

Промчавшись по извилистым улочкам старого шахтерского городка, они устремились к ближним отрогам гор. Без напряжения взобрались по крутым дорогам вверх, проскочили несколько красочных деревень и по головокружительному серпантину спустились в ущелье. Гигантские ели окаймляли здесь когда-то многоводную реку, а ныне — тоненький горный ручеек.

Проехав вдоль ручья, они оказались на солнечной просеке. Рита растянулась на серо-зеленом мшистом ложе, закинула руки за голову и глядела в холодное синее небо. Манфред, сидя рядом, внимательно рассматривал ее.

— Ну что? — спросила она через некоторое время.

— «Вот тут мы разобьем шатры», — не скрывая своего волнения, произнес он.

Они все больше, и больше осознавали непреходящую ценность своей любви, свободной от ошибок, нетерпения и заблуждений, огражденной рассудком и твердой решимостью. «Ныне я уже не ступаю по зыбкой почве, как бывало раньше, — размышлял Манфред. — Впервые я стою на твердой земле. И это совершила Рита, она вливает в меня жизненные силы. Как мог я думать, будто величайшие ценности человеческого существования — безоблачное счастье и горькие муки — можно чем-либо заменить? Как можно притерпеться к душевной холодности? Эвридика вывела Орфея из подземного царства: и первый же луч света подчиняет его вновь законам действительности».

К обеду показался чистенький пестрый городок на северных склонах Гарца. Вначале он возник где-то внизу, совсем игрушечный, но вскоре они уже въезжали в него под колокольный перезвон неисчислимых церквушек. Густая голубизна горного воздуха словно растворилась в солнечном мареве, и небесный свод больше не давил своей тяжестью. И все же люди жались к домам, ища спасения от гнетущего зноя.

Пообедав, они включились в общую процессию туристов, лениво, как заведенные автоматы, двигавшихся от одной достопримечательности старого города к другой, и последним усилием достигли древнего замка на горе. Вконец измученные, они безучастно прошли по башням и башенкам, мельком взглянули на рыцарские доспехи, старинные блюда и кухонную утварь, пропуская мимо ушей исторические комментарии, а затем поднялись на дозорную вышку, преодолев две сотни ступенек. Там им открылись все четыре стороны света: оглядев окрестности, они с удовольствием отметили, что вся земля зазеленела, и поняли друг друга без слов.

— На северо-западе, — услышали они объяснение гида, — бывает виден город Б., расположенный в Западной Германии. В ясную погоду.

Погода была ясная. Все собравшиеся на башне сгрудились у ее северо-западной стороны, разглядывая далекие, расплывающиеся в знойной дымке очертания западногерманского города, словно перед ними возникла фата-моргана.

По какой-то причине, по очень разным причинам все молчали.

— Ну, ясно, — сказал Манфред, спускаясь, — скоро они впишут в, туристские проспекты: «Вид на Западную Германию». Самая примечательная достопримечательность этого города!

После полудня, разморенные жарой, они выехали из города и направились вдоль северных отрогов. В каком-то городишке их задержали люди с красными повязками на руках. Придется подождать, заявили они, сейчас здесь пройдет праздничная процессия. Городок отмечает свой ежегодный праздник, истоки которого восходят к давно прошедшим временам и событиям. Истинный повод, вообще-то говоря, почти забыт.

Улицы были украшены гирляндами бумажных цветов, протянутых от чердака к чердаку.

— Идут! — пробежало в толпе вдоль тротуара.

Старики высовывались из окон, облокотившись на подушки, разряженные дети сидели прямо в сточных канавах.

Рите во что бы то ни стало хотелось поглядеть на процессию.

В темных мундирах и белых с раструбами перчатках впереди торжественно выступали распорядители. За ними следовали девушки в легких одеяниях. Зрители приветствовали их, окликали по имени, но взгляды девушек выражали скорее горделивость, чем скромность, и они не позволяли себе кивнуть ни направо, ни налево. Какой-то юркий старичок позади Риты, все обо всем знавший, вдруг заволновался. Стало быть, они все-таки взяли Лизу Флейшер, а не Регину Бекман, крикнул он жене, сухонькой старушке, удобно устроившейся в окошке. И вообще, видно, не всех его советов послушали — уж очень его раздражали малейшие недостатки в наряде оруженосцев. А те гарцевали на лошадях под дождем цветов, которыми их забрасывали девушки.

Но стоило Рите обратиться к старику с вопросами, и недовольство его как рукой сняло. Оказывается, он много лет был главным устроителем этих праздников и, как бывший мастер-каменщик, лучше любого другого знал историю города. А вот теперь, когда торжество устраивали без его помощи, он страдал, ощущая бесполезность своей старости. Он то и дело прерывал свои исторические экскурсы, подстегивая возгласами участников процессии, задыхающихся от жары в пышных нарядах графов, бургомистров, строителей и разрушителей города. Группы солеваров и рудокопов шли пешком — не то что представители современной химии, которых вместе с их лабораториями везли на грузовиках.

Вот прошествовал и папаша Ян, родоначальник гимнастики, в парике и костюме той эпохи, краснолицый и несколько грузноватый для своей роли.

— Браво, Генрих! — крикнул ему каменщик.

Фигура эта ничего общего с историей города не имела, но старик сам из чисто спортивного энтузиазма ввел ее много лет назад в праздничную церемонию.

— В здоровом теле здоровый дух!

Солнце припекало как современников, так и тех, кто изображал бывший поработителей и бывших порабощенных, праведных и неправедных. В заключение с флагами и песнями прошли пионеры в синих галстуках. Но это уже не интересовало старика.

Он настойчиво приглашал Риту и Манфреда отведать пирога с вишнями, который его приветливая супруга протянула из окна.

— Знатный пирог, — причмокивая, сказал он, — такой нынче не часто найдешь.

После того как прошла процессия, толпа — особенно дети и молодежь — хлынула на ярмарочную лужайку за городом. Рита была не в силах противостоять соблазну. С наслаждением вдыхала она воздух ярмарки, насыщенный пылью и разными запахами, незнакомыми, приторными и острыми. Она заставила Манфреда проехаться с ней по пещерам ужасов и призналась, что всем другим предпочитает дешевые сласти.

Он купил ей сахарных петушков, мятных пряников и несколько лотерейных билетов.

Они явно попали в полосу удачи, но это их не удивило. Первый билет выиграл огромного плюшевого кота, потом ‘посыпались тарелки, миски и даже кофейник, расписанный букетиками незабудок. Раскрасневшись от удовольствия, Рита собирала выигрыши и тотчас дарила их детям, сгрудившимся вокруг удачливых игреков. Не веря своему счастью, а может, не доверяя щедрости Риты, они мгновенно исчезали со своими сокровищами.

Только совсем маленькая девочка осталась ни с чем. Счастье изменило Манфреду. Из глаз ее вот-вот готовы были хлынуть слезы. Не без труда удалось им выяснить, что ребенку хочется воздушный шарик. Красный воздушный шарик. Пришлось изрядно потолкаться, прежде чем они отыскали продавца шаров. Рита поглядела вслед ребенку.

— А знаешь, — сказала она, — в жизни все уравновешивается. Однажды моя тетя отказала в шарике другому ребенку. Из-за меня. В таком же красном шарике. Тетя привезла мне его из города. В автобусе какой-то ребенок попросил; «У меня еще никогда не было шарика». Но тетя не отдала шар. Что ты на это скажешь? Мне до сих пор хочется плакать, когда я вспоминаю этот случай.

И верно, у нее на глаза навернулись слезы. Манфренд при всех обнял ее.

— Ты у меня белая ворона, — сказал он. — И важнее всего, чтобы ты сама этого не понимала.

— Чего не понимаю я, понимаешь ты, возразила она.

14

Незадолго до того, как спустились сумерки, они еще раз прошлись по улицам города, утомленные и молчаливые. Они довольствовались теперь неоконченной фразой, пожатием руки. Рите доставила радость темно-красная бумажная роза, которую Манфред выиграл для нее в тире. В надвигающихся сумерках цветок полыхал красным огоньком.

Перед открытым, украшенным лампионами кафе, Манфред неожиданно остановился.

— Ну конечно же, — сказал он. — Конечно. Теперь я вспомнил, откуда я его знаю.

Рита проследила за его взглядом и увидела у одного из столиков Эрнста Вендланда, беседующего с каким-то молодым человеком.

— Откуда? — удивилась Рита. — Откуда ты его знаешь?

— Постой-ка, — сказал Манфред. Он пытался вспомнить, восстановить ход каких-то событий и не мог сразу решить, радоваться или огорчаться этой встрече, связанной с давней историей.

— Ладно, — сказал он наконец. — Подойдем к ним.

Но подошел он не к Эрнсту Вендланду, а к его спутнику, черноволосому юноше. Тот поднял глаза, когда Манфред заговорил с ним, поперхнулся и несколько секунд был в явном замешательстве. На его лице Рита заметила то же выражение неуверенности, какое было только что у Манфреда: приятна ему эта встреча или неприятна? Видно, незнакомец пришел к тому же решению: все будет зависеть от собеседника. Он вскочил, пожал руку Манфреду и обернулся к Эрнсту Вендланду.

— Ты, верно, его видел тогда? Помнишь?

— Правильно, — ответил Вендланд, которому не пришлось преодолевать замешательство. — Я даже помню где.

— Я тоже, — вежливо сказал Манфред.

— И я, — подтвердил юноша, решивший, кажется, придать этой встрече дружеский характер.

Но тут все трое вдруг сообразили, что среди них есть Рита и ей ничего не понятно. Усевшись за стол, они начали ей объяснять. Самый молодой, Руди Швабе, учился в одной школе с Манфредом, правда, в младшем классе, но он был секретарем школьной организации Союза немецкой молодежи, и его знал каждый.

— Однажды он выручил меня и моих друзей, — сказал Манфред с деланной непринужденностью. — Я ведь рассказывал тебе о нашем подпольном клубе?

Да, знаю, подумала Рита и вспомнила: «Ну чего вы таращитесь так трагически!»

— Его вдруг объявили центром политической оппозиции. Это могло бы нам дорого стоить. Но на общем собрании, где многие точили на нас зубы, Руди Швабе и вот он, — Манфред показал на Вендланда, — вытащили нас из беды. Вы ведь тогда были в руководстве городской организации СНМ?

— Правильно, — повторил Вендланд. — Кое-кто из ваших преподавателей слишком уж явно хотел вас угробить. Потому-то и удалось вам помочь. Но надо признаться, я до сих пор не уверен, не следовало ли все-таки отнести ваше дело в разряд политических, хоть и в другом смысле…

— Несомненно, — ответил, почувствовав себя задетым, Манфред. — Во всяком случае, если следовать теории, что к политике относится все, что человек говорит, делает, думает, чувствует. Ведь наше поколение — это поколение людей, разбирающихся в политике, не так ли?

— Я вовсе не склонен столь широко распространять эту теорию, — сказал Вендланд, испытующе, но все еще дружелюбно поглядев на него.

Официантка принесла мороженое и взбитые сливки. Все принялись молча есть. Неожиданно, как по мановению волшебной палочки, зажглись все лампионы и заиграл маленький непритязательный оркестр. Вежливый Руди Швабе пригласил Риту, но у нее достало мужества обещать ему один из следующих танцев. Ей хотелось потанцевать с Манфредом.

Тот все еще хмурился. Вендланд его разозлил. Свою злость он выместил на Руди.

— Ты заметила, как он косится на Вендланда, прежде чем улыбнуться? — спросил он. — Раньше он был совсем другим. Способен был даже пойти на риск. Но, как видно, не сумел приобрести стóящую профессию… Активист широкого профиля — это, по-твоему, профессия?

Рита ничего не спрашивала, но и не отвечала, она лишь понуждала его ускорять темп танца. Она не скрывала, что все ей здесь нравится: крошечная танцплощадка, сверкавшая разноцветными огнями над темной улицей, нежный абрикосовый цвет вечернего неба, множество празднично настроенных людей. Ей нравилось, что сегодня Манфред впервые представил ее своим знакомым и что всем было сразу видно — они жених и невеста: ей нравился спокойный, рассудительный Вендланд, так не похожий на Манфреда.

— А знаешь, сегодня мы танцуем с тобой второй раз в жизни, — заметила она.

— Верно, — сказал он. — Мы еще можем по пальцам сосчитать пережитые вместе радости.

— Тебе это приятно?

— Да. Мне нравится, когда можно что-нибудь сохранить навечно, пусть хоть самую малость.

— Сохрани навечно нынешний день и забудь свою обиду на Вендланда.

— Но ты ведь не знаешь всей этой старой истории!

— Зато знаю тебя. А у тебя сейчас такое выражение лица, какое бывает, когда ты неправ и не хочешь признать это!

— Вот как! Теперь и ты начинаешь меня воспитывать?

— Не о такой жене ты мечтал, не правда ли?

— Конечно, нет, — признался он. — Но что толку в пустых сожалениях?

Когда Рита танцевала с Руди Швабе, она с удовольствием отметила, что Манфред и Эрнст Вендланд разговорились, оставшись за столом. Потом она узнала, что Вендланд спросил Манфреда: «Как вы находите Руди?» — а тот с неожиданной откровенностью ответил: «Он очень изменился, У меня в памяти эдакий взъерошенный юнец, смахивающий на щенка. Теперь он, видно, полностью приручен».

Вендланд расхохотался, очевидно несколько удивленный, но ничего не возразил.

«Теперь вам часто придется с ним встречаться, — заметил он. — Руди будет работать в деканате университета».

Манфред пропустил это мимо ушей. Он мало соприкасался с университетским начальством.

А потом они все вместе вышли из кафе и прошлись по притихшей наконец улице. Эрнст Вендланд шел рядом с Ритой.

— Что поделывает бригада Метернагеля? — спросил он.

Рита невольно рассмеялась. Откуда это он так точно знает, кто в их бригаде задает тон? Она оглянулась на Манфреда, не слышит ли он их, и непроизвольно понизила голос, словно то, о чем они сейчас говорили, касалось только ее и Вендланда. Она ведь не сказала Манфреду, что он был тогда прав. И после собрания все осталось на заводе по-прежнему.

— Ссорится, — ответила она.

Вендланд сразу понял, что она имела в виду.

— Метернагель поддает жару?

— Но ведь он прав, — сказала Рита. — Почему же они ему не верят?

— Это вас огорчает? — спросил Вендланд без тени превосходства. Поэтому ей нетрудно было ответить утвердительно. — Мне тоже часто бывает не по себе. Еще до сих пор, — признался он.

Между ними сразу установилась атмосфера откровенности. Как это случилось — трудно было объяснить. Помогла, пожалуй, и старая темная улица, и день, который остался позади.

Чем вызвано такое настроение Вендланда, Рита не задумывалась.

— Недоверие все еще причиняет людям боль, — произнес он. — Но я бы сказал, что оно задевает больше нас, молодых, заметили вы это?

Он замолчал, не желая распространяться, а Рита задумалась над его словами. Ей было приятно, что он судил обо всем без предвзятости и раздражения. Только теперь ей пришло в голову, что редко с кем нынче можно разговаривать спокойно.

Они остановились у крохотного домика, как-то криво-косо втиснутого в узенькую улочку с вкривь, и вкось расставленными домами рудокопов.

— Вот здесь мы и живем, — сказал Вендланд. — Раз в год, в день рождения матери, у нее собирается вся семья. Сегодня мы пригласили и Руди.

Он сунул пальцы в рот и резко свистнул. Из темноты вынырнул худенький шустрый мальчонка с большими темными глазами.

— Мой сын, — пояснил Вендланд.

Рита удивилась, узнав, что у него есть сын, она попыталась представить себе подходящую для такого человека жену, но это ей не удалось. На его лице проступило выражение, которого она никак не ожидала: нежности и какой-то неосознанной печали.

А потом Руди Швабе, Эрнст Вендланд и его сын исчезли за дверью домика. Оба взрослых нагнулись у низкой притолоки, мальчик, которому это еще не требовалось, тоже нагнулся, подражая взрослым. Желтый треугольник света на несколько секунд упал на улицу, в воздухе легким облачком повис аромат жаркого, потом дверь захлопнулась, и Рита с Манфредом остались одни.

Они добрались до ближайшего ресторанчика — старинного погребка, отыскали местечко в углу, и Манфред составил обильное меню, не на шутку поразив Риту.

— Этого ты за мной еще не знаешь, — сказал он. — Я люблю поесть. Утром я желал бы, как американский президент, пить сок грейпфрута, на второй завтрак по-английски пить чай, обедать изысканно, как французы, на десерт пить чисто по-немецки кофе с тортом, а ужинать по-русски, обильно и сытно…

— Надеюсь, ты знаешь, что я плохая повариха? — испуганно спросила Рита.

— Я умею готовить сам, — заверил он ее.

Они пили охлажденное белое вино, подливая в него воду. Руки их, когда они чокались, слегка соприкасались.

«Все можно переживать вновь и вновь, — подумала Рита, — но всегда только с ним». Они уже настолько хорошо знали друг друга, что были уверены в своих чувствах, и в то же время настолько еще плохо, что каждый раз поражали друг друга новыми чертами. И даже едва уловимое сближение между ней и Вендландом, о котором Рите не хотелось говорить, приближало ее к Манфреду.

— А ты знаешь, что такое пиршество мне и во сне не снилось? — спросила через некоторое время Рита. — И что в моей жизни еще не было такого дня? Я даже не представляла себе, какие могут быть прекрасные дни!

Было уже совсем поздно, когда они выехали на шоссе. Луна, не видимая за легким покровом облаков, разливала вокруг призрачный голубой свет, резко отделявший небесный свод от черного шара земли. Рита не могла досыта наглядеться на этот свет, для которого не находила ни названия, ни сравнения — на этот свет, одновременно мягкий и суровый.

Неожиданно слева от них, как раз на границе земли и неба, вынырнул огненный остров. Они быстро приближались к нему. Вскоре можно было уже различить отдельные огни: на земле — желтые световые цепочки, над ними — единичные красные огоньки. А дальше, на светлом фоне неба, возникли черные силуэты заводских труб. Откуда-то потянуло смрадом, пришлось поднять стекла.

Они снова попали в орбиту большого индустриального города.

Уже лежа в постели, лицом к стене, Рита услышала, как в комнату тихо вошел Манфред. Зашуршала бумага.

— Кому-то сию секунду исполнилось двадцать лет. Пробило полночь, — сказал он.

Рита повернулась. Он стоял перед ней с букетом гвоздик. Она сосчитала: их было двадцать.

— Спасибо, — только и сказала она, — спасибо.

15

Никто тогда не думал, что за первыми знойными днями последуют долгие недели, опаленные жаркими лучами небесного светила. Словно какое-то сказочное чудовище задумало сжечь своим дыханием землю. Ночной сон не освежал, а днем утомленные слепящим светом глаза следили за величественно-размеренным движением раскаленного шара по высокому бледно-голубому небу. Высыхали луга, на корню сгорали хлеба. Деревья еще в середине лета сбросили пожелтевшую листву, и на ветвях набухли новые почки — случай, дотоле невиданный. В садах созревали и наливались сладкие сочные плоды, какими обычно бывают лишь дары юга. Трудно было совладать с их обилием, и по ночам слышалось, как с глухим стуком падают на землю перезрелые яблоки и груши.

Риту не трогало это зловещее равнодушие природы. Из всего, что она видела в те дни, ярче всего запечатлелось в ее памяти лицо Рольфа Метернагеля. Она заметила, что глаза его, до тех пор насмешливые и выжидательные, стали зоркими и цепкими, жесткими и волевыми. Иногда, в часы сомнений и отчаяния, эти глаза были единственным, что поддерживало ее. Позже она поняла, что именно этот измотанный, но упорный человек оградил ее от бесплодной погони за призраками. Все действительно свершилось, но не во имя громкой славы, нет. У нее на глазах один человек взвалил на себя непосильный груз и, никем не понуждаемый, не требуя оплаты, начал борьбу почти безнадежную, под стать лишь битвам прославленных героев древности; он жертвовал сном и покоем, терпел насмешки, гонения, неприязнь. Рита видела его поверженным, думала — ему никогда не подняться. Но он поднялся, и взгляд его обрел какую-то устрашающую, почти дикую силу. И когда он почти не ждал этого, рядом с ним встали и другие, они говорили то, что сказал он, действовали так, как предлагал он. Рита увидела, как он переводил дух и в конце концов одержал победу. Этого ей не забыть вовек.

Рольф Метернагель раскрыл свою тетрадь. Он протягивал ее всем и показывал цифру на последней странице, обведенную красным карандашом, — трехзначную цифру.

— Потери рабочего времени в нашей бригаде за последний месяц.

Все только пожимали плечами. Ничего нового в этом для них не было. Они поглядывали на Гюнтера Эрмиша. Тот вписывал что-то в свои расчеты и отмалчивался. Кто же на деле был здесь бригадиром?

— Я изучил первопричины наших потерь, — сказал Метернагель.

— Ну и покажи начальству, — отозвался кто-то.

Метернагель открыл другую страницу своей тетради. Он действовал терпеливо и не назойливо, чем еще больше раздражал остальных.

— Простой из-за недостатков в организации рабочего процесса, — громко прочел он.

Назвал цифры.

— Это только половина потерянных часов. Мне важно отыскать вторую половину.

— А мне нет, — заявил Франц Мельхер, поднялся и ушел.

— Зачем вам все доводить до крайности? — с упреком спросил старик Карсувейт.

Метернагель посмотрел на Гюнтера Эрмиша. Тот встал, собрал свои бумажки и сказал:

— Кое-что еще можно предпринять.

Все знали: раз Эрмиш так говорит, ничего сногсшибательного не произойдет.

— То ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет, — вызывающе бросил Герберт Куль, проходя мимо Метернагеля.

— Смотри не ошибись! — крикнул ему вдогонку Рольф.

Этот человек доводил его до бешенства. Все уже давно привыкли, что Куль использовал любую возможность высмеять себя самого и всех остальных. Только Рита задумывалась иногда: неужели это доставляет ему удовольствие? Может ли вообще такое отношение к людям доставлять удовольствие?

На другое утро Рольф Метернагель принес исписанный листок бумаги. Он прикрепил его кнопками к доске между запыленными вырезками из газет времен их славы. «Обязательство» — стояло на нем, но никто не пожелал его прочесть. Все отворачивались от листка и спокойно жевали бутерброды. Громко и весело болтали, не заговаривали только с Рольфом. Рита видела, как мрачнело его лицо, но он держал себя в руках до конца перерыва. Тут он резко вскочил, так что все испуганно на него оглянулись, и, сорвав с доски листок, со всего маху прихлопнул его ладонью к столу.

«Обязательство», — прочли все. Вместо восьми оконных рам в смену каждый должен вмонтировать десять.

— И не пытайтесь доказывать, что это невозможно.

— Многое возможно, — сказал Франц Мельхер. — Только гадить в собственном гнезде для нормального человека невозможно.

— А что ты считаешь нормальным? — спросил быстро Герберт Куль.

Рита уловила искру непритворной заинтересованности в его глазах, которая тут же погасла.

— Что считать нормальным? — переспросил Рольф угрожающе тихим голосом. Только теперь, когда он дал себе волю, понятно стало, каких усилий стоило ему держать себя в руках. — Сейчас тебе объясню. Нормальным следует считать все, что нам полезно, что помогает нам стать настоящими людьми; а ненормально то, что превращает нас в слизняков, обманщиков и солдафонов, каковыми мы достаточно побыли в жизни. Но этого тебе, бывшему лейтенанту, не понять!

Сразу стало очень тихо. «Почему никто не отвечает?.. — подумала Рита. — Почему он никогда не говорил мне, что Куль был лейтенантом?»

Единственным, кто остался невозмутимым, был Герберт Куль. На губах та же холодная усмешка, только побелел как полотно. Стало быть, есть нечто такое, что выводит его из равновесия.

— С Кулем ты допустил ошибку, — сказал позже Гюнтер Эрмиш Метернагелю.

Казалось, теперь бы Рольфу и поговорить с ним откровенно, но он продолжал упорствовать.

— Подумаешь, — ответил он. — Такую ошибку я охотно допущу еще раз.

Ни один из членов бригады не подписал обязательство Метернагеля.

«Отчего они так сопротивляются? — задавала себе вопрос Рита. — И чему, собственно?»

Она восстановила в памяти все, что за три месяца узнала о каждом. Что для них главное в жизни? Невеста, клочок земли, полученный в наследство, мотоцикл, садик, дети, слепая старушка мать, нуждающаяся в уходе, новые нормы выработки, фотографии актрис? Да, многое, к чему они прикипели душой, — ненавистные и все же милые сердцу жизненные путы. В свое время им подсовывали непритязательные удовольствия, утаив главный смысл существования: жить полной жизнью. И вот теперь, цепляясь за свои привычки, они ожесточенно отталкивают от себя Метернагеля.

Постепенно то один из них, то другой начинал осознавать, что их судьбы неразрывно связаны с судьбой нового дела, которое уже успело увлечь их. И вот в одно прекрасное утро на чистом листке с обязательством, все еще висевшем на доске, рядом с подписью Метернагеля появилось новое имя — тихого, скромного Вольфганга Либентрау. Озадаченный Гюнтер Эрмиш потребовал его к ответу. Либентрау всегда терялся, когда к нему обращались, он словно просил прощения за то, что кто-то вообще занимается его неприметной особой. Он и тут растерялся было, но сказал:

— Я решил так: или я член партии, или нет.

— Неужели ты считаешь, что я не готов на все для партии? — возмутился Гюнтер Эрмиш.

— Этого о тебе никто не подумает, — испугался Либентрау. Посмеет ли он равнять себя с бригадиром Эрмишем!

Гюнтер Эрмиш, не говоря ни слова, подошел к доске, помусолил карандаш и вписал свое имя на листке. Потом Метернагель, Либентрау и Эрмиш подсели к столу, и Гансхен, вне себя от радости, что с Метернагелем снова кто-то разговаривает, встал перед дверью и никого не впускал.

— Партгруппа, — объяснил он.

А через две недели под заголовком «Они указывают нам путь» в газете вновь появилось фото бригады Эрмиша. Риту, как она ни сопротивлялась, выдвинули в первый ряд, возле Гансхена. Тот закупил двадцать экземпляров газеты и вырезки носил с собой, вместе с фотографиями любимых киноактрис. Победитель же, Рольф Метернагель, спокойно встал позади всех, позади тех самых людей, против которых боролся и с которыми наконец победил.

Рита не раз внимательно рассматривала фотографию бригады и всегда начинала с Рольфа Метернагеля, хотя лицо его было почти скрыто за другими лицами. Потом разглядывала остальных, особенно часто возвращаясь к ярому противнику Метернагеля — Герберту Кулю, стоявшему в первом ряду. Наверняка сотни тысяч людей, особенно женщин, глядя на это фото, с симпатией остановят свои взоры именно на нем.

Но и тут, на фотографии, он смотрел так холодно и насмешливо, с таким презрением ко всему и вся, что это пугало Риту. И все же ей было понятно, почему Метернагель встал позади Герберта Куля. Метернагель был не только смел, он был умен, даже хитер. Он поставил Герберта Куля в первый ряд, а сам встал в последний, чтобы все взоры устремились на Куля. Быть может, сознание, что жизнь его проходит под пристальным взглядом многих глаз, сделает Куля отзывчивее, приветливее. А Метернагель, как понимала Рита, мог вполне обойтись без этого.

Волнения последних дней заставили Риту забыть собственные страхи, все то, что ее прежде угнетало. Теперь она была уверена, что утром проснется вовремя, минута в минуту, что с закрытыми глазами узнает, на какой остановке сойти с трамвая. Всегда на одном и том же месте, на тополевой аллее встречала она одних и тех же людей, а время обеденного перерыва и конец рабочего дня улавливала по десяткам верных признаков.

Большей частью Рита работала теперь с Гансхеном. Иногда, накричавшись до изнеможения и хрипоты, к ним заходил Метернагель, чтобы немного передохнуть. Они показывали ему свою работу, он кивал и устало опускался на не отполированную пока скамью. Рита и Гансхен садились напротив — столько-то времени они могли урвать — и молча смотрели, как он курит. Их нимало не смущали электрики, тащившие толстый кабель в окно, чтобы проложить его по вагону, и полировщики, исполнявшие под потолком над их головами замысловатые курбеты. Они сидели вместе с Рольфом и чаще всего молчали. Его лицо осунулось, а глаза, синие и лучистые, стали непомерно большими. Изредка он давал Рите несложные задания, которые она добросовестно выполняла. Теперь она без смущения заглядывала в любой уголок завода и заговаривала с любым рабочим.

Спустя некоторое время он вытаскивал часы в старинном неуклюжем футляре с желтой поцарапанной крышкой, глядел на них, погрузившись в раздумье, потом говорил:

— Метернагелевские часы знает теперь весь завод. — И, хмуро усмехнувшись, уходил.

Гансхен и Рита снова принимались за работу.

Однажды Гансхен, зажав, как всегда, в уголках рта по винту — эдакая железная челюсть, придававшая ему уверенность, — спросил:

— И зачем только он это делает?

Рита промолчала. Она знала ответ, и не один, но они представлялись ей чересчур высокопарными. Гансхен же продолжал размышлять вслух:

— Может, правда, он опять хочет стать мастером? Многие так говорят. Или просто хочет подлизаться к зятю — директору.

— К кому?

Гансхен расцвел от радости: оказывается, Рита ничего не знает! Эрнст Вендланд еще год назад был женат на старшей дочери Метернагеля. Но пока Вендланд был несколько месяцев на каких-то курсах, она, живя в доме отца, нашла мужу преемника. Каждому известно, что Метернагель не способен что-либо запретить или в чем-либо отказать своим доченькам. Он, кажется, считает, что вообще не заслужил права на отцовский авторитет. Но Вендланд не простил ему подобной терпимости даже и после того, как разошелся с женой. Оба старались не попадаться друг другу на глаза.

Эту новость Рита обдумывала часами. Она, правда, привыкла неожиданно узнавать новое о людях, казалось бы, хорошо знакомых. Но случай с Метернагелем ее все-таки поразил. Стало быть, Метернагель воспитал дочь, которая обманула своего мужа, и, по слабости характера, упустил такого зятя, как Вендланд. А тот, оказывается, живет один, и у его сына, лохматого, большеглазого мальчонки, нет матери. Вполне вероятно, что ему теперь все женщины опротивели, — так, говорят, бывает. И все же что тут возразишь, если у такого человека, как Метернагель, не знающего ни сна, ни покоя ради всего коллектива, есть своя собственная, так сказать, персональная мечта: показать Себя перед Вендландом. Неужели из-за этого его искренние усилия выглядят неискренними?

Своими мыслями Рита поделилась с Гансхеном, пока они наспех завтракали в вагоне. Он утвердительно кивнул. А за то, что она принимала его всерьез, он показал ей все новейшие фото киноактрис и со знанием дела разъяснил достоинства и недостатки каждой. Почему бы по вечерам, лежа в постели, не грезить о том, что соблазнительные улыбки этих красавиц предназначены только ему?

К вечеру Рита, словно губка, пропитывалась усталостью. Жмурясь во время ужина от яркого света над герфуртовским круглым столом, она все видела, но словно и не видела, присутствовала, но будто и отсутствовала. Манфред, часто взглядывая на нее, время от времени пожимал ей руку под белой, спадающей накрахмаленными складками скатертью. Она удерживала его руку, ей было безразлично, замечают ли это господин Герфурт и его супруга. А иногда ей казалось, что ярко освещенный круглый стол вдруг с фантастической скоростью куда-то уносится, уменьшается вдали до еле видимой точки, но остается четким, светлым и круглым: крошечный заколдованный островок, на котором живут изгнанники.

Обрывки застольной беседы смутно доносились до нее. Иной раз, улавливая свое имя, она прислушивалась.

— Фрейлейн Рита, — говорила фрау Герфурт, — настоятельно прошу вас принять к сведению: ковры в нашей квартире приходится чистить пылесосом каждый день, они пылятся немилосердно.

— Хорошо, — вежливо отвечала Рита. Мысли ее были бесконечно далеки от каких-то там ковров.

Для Манфреда наступила светлая пора. Он жил в том блаженном, расслабленном состоянии, которое наступает от сознания добросовестно и честно выполненной работы. На нее затрачено немало сил, но она этих сил стоит. Выводами, к которым он пришел, заинтересовались не только у него в институте. Его рабочий день был до предела уплотнен, он отвечал на запросы, готовил диссертацию к печати, выступал на предприятиях с докладами перед специалистами. Он видел, что в нем нуждаются, и это действовало на него благотворно, как и то признание и уважение, которые он повсеместно завоевал.

Подобная редкостная гармония с внешним миром позволяла ему всецело принадлежать и Рите. Ее неизменно поражало, как быстро он ее понимает, даже если она, волнуясь, говорила сбивчиво, намеками. Во время долгих вечерних прогулок по нагретому солнцем городу или в тихие уединенные часы под ивами у реки он вызывал ее на откровенность. Ему особенно нравилось слушать, как умело она набрасывает портреты своих коллег. Ее точные, остроумные наблюдения забавляли его, она же, описывая Манфреду того или иного человека, сама начинала лучше понимать его.

— А что поделывает твой Вендланд? — чаще всего спрашивал он под конец.

Манфред уже привык говорить «твой Вендланд». Рита пыталась протестовать, пока не поняла, что просто он не хочет признаться, как глубоко его интересует этот человек.

— Мне редко приходится его видеть, — отвечала Рита. — Но даже в нашей бригаде чувствуется, что руководит заводом он.

Она ежедневно наблюдала, как тесно взаимодействуют и поддерживают друг друга Вендланд и Метернагель, хотя ни о чем предварительно не договариваются. Она теперь убеждена, сказала Рита Манфреду, что и снизу и сверху принимают правильные меры.

— Ну вот и прекрасно, — кивнул Манфред. — Такое теперь редко встречается. Ты сама увидишь.

Он любил без помех наблюдать за ней. Живая игра ее лица никогда не могла ему наскучить. Он, конечно, заметил, что оно изменилось с тех пор, как они познакомились, хотя было по-прежнему гладким, без единой морщинки, с матовой золотистой кожей. Но сквозь девичьи черты уже проступали новые — упорство, зрелость; что ж, и это было ему по душе, хотя и тревожило немного.

Для него стало необходимостью вновь и вновь убеждаться, что она существует. Легким прикосновением пальцев гладил он ее лицо, нежно касался лба, изящно вогнутых висков, бровей и бархатистых щек. Она откидывала голову. Ее коже был наизусть знаком путь его пальцев. Благодаря ему, благодаря его губам, глазам и рукам Рита познала себя самое — от теплых пушистых волос, потрескивающих в его ладони, до узких ступней. Он не уставал восхищаться ею, и она знала; ради нее он готов сделать то, чего не сделал бы ни для кого в мире. Он же всякий раз заново убеждался, что она откликается на его любовь всем своим существом.

Как все любящие, они страшились за свою любовь, холодели от равнодушного взгляда, а одно нетерпеливое слово портило им настроение на целый день.

По ночам слабый свет зеленого радио-глазка четко обрисовывал каждый предмет в их комнатушке, и когда они в едином порыве уносились в дальние дали, а потом возвращались и, открыв глаза, обнаруживали все на своих местах, Манфред тихо спрашивал:

— Чего бы ты пожелала сейчас?

— Всегда одного, — отвечала Рита. — Быть единым целым с тобой, дышать единым с тобой дыханием.

— А разве сейчас это не так? — говорил он.

Она кивала. Это было так, пока страстное влечение не оставляло их.

Однажды ночью их разбудила барабанная дробь дождя по крыше. Подойдя к окну, они жадно вдыхали свежий сырой воздух, протягивали руки под холодные струйки дождя, осыпали друг друга брызгами. Их глаза, привыкнув постепенно к темноте, уже отличали черную, тесную громаду домов от хлещущего дождем черного неба и поблескивающей временами реки.

Так высоко, как они, не жил никто. Дождь попадал к ним первым.

— Мне снилось, — начал Манфред, — будто мы плывем с тобой в крошечной лодчонке по улицам какого-то города. Льет проливной дождь. На улице ни души, вода неудержимо прибывает. Церкви, деревья, дома исчезают в пучине. И лишь мы вдвоем покачиваемся на волнах в хрупкой лодчонке.

— И откуда только нагнало на тебя такой сон! — укоризненно сказала Рита.

Они все еще стояли, прижавшись друг к другу, и смотрели в окно.

Вдруг на реке мелькнул огонек, слабенький, но ясно видимый. Рита быстро схватила со стола лампу, высоко подняла ее и стала часто включать и выключать свет.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Манфред.

— Мы с тобой на маяке. Там, далеко в море, качается наша лодка. С нее подают сигнал бедствия. Мы им отвечаем.

Манфред взял у нее лампу, включил свет и тоже высоко поднял.

— Как ты думаешь, достигнет она гавани? — спросил он.

— Непременно.

— А гребцы найдут в затопленном городе людей?

— Да, — кивнула она. — Город не затопило. Просто лодку слишком далеко отнесло от берега.

— Значит, каждый, кто попал в беду, видит наш маяк?

— Да, — сказала Рита, — каждый видит его, если, конечно, хочет.

— И никто больше не погибнет в одиночестве?

— Нет, — ответила она, — никто.

Они погасили лампу. Далекий огонек на реке пропал — утонул или вернулся к родным берегам? Когда они заснули, над ними еще долго шелестел дождь.

Утром светлые капли бежали по тонким телефонным проводам, протянутым мимо их окна на крышу. Одна за другой, одна за другой, все с той же скоростью, все на том же расстоянии, без спешки и без конца.

16

Не прошло и девяти месяцев, как их лодка пошла ко дну. А они оказались на разных берегах. Неужели никто не ответил на их сигналы, не разглядел их беды?

За долгие и словно стертые однообразные недели в больнице Рита проделала огромную внутреннюю работу. Часто, особенно часто, возвращается она мыслями к исходной точке: разве сама она своевременно не увидела опасности? В ее распоряжении нет времени, поэтому она нагромождает мысли между настоящим своим «я» и тем роковым событием и постепенно отодвигает его от себя, Чтобы обозреть от начала и до конца.

Отмечая пятнадцатилетие вагоностроительного завода как народного предприятия, одного из самых значительных в городе, городской совет организовал торжественный вечер для всего коллектива. Случайно празднование пришлось на тог день, когда наконец, впервые за многие месяцы, был выполнен план. По существу, праздновалось именно это событие. Только теперь все осознали по-настоящему, какими трудными были последние недели. Острая жажда света, веселья накопилась в каждом. Городские парикмахеры выделывали чудеса, от самой раздевалки облако ароматов плыло над головами женщин. В непривычной обстановке они осваивались быстрее, чем мужчины, которых стесняли отутюженные темные костюмы.

Манфред долго сопротивлялся приглашению Риты. Он вовсе не годится в принцы-супруги, а приемы к тому же вообще скучны.

— А мне не будет скучно, — возразила Рита. Она тщательно готовилась к вечеру.

У входа, где толпились приглашенные, они столкнулись с Метернагелем и его женой, а когда наконец, пожав десятки рук, вошли в зал, то первым, кого они увидели, был Гансхен. Втиснутый в свой конфирмационный черный костюмчик, стоял он на сверкающем паркете под тысячесвечовой хрустальной люстрой, а рядом с ним хорошенькая, как картинка, задорная девушка, года на два старше его, бросала вокруг игривые взгляды.

— Не иначе как с открытки ее вырезал, — заметил Метернагель.

Но девушка была из плоти и крови и звалась Анита. Она дозволила Гансхену почтительно провести ее по залу. Своими огромными кукольными глазами она вытворяла поистине чудеса. Рита с интересом наблюдала за ней. потом окинула взглядом Гансхена, словно впервые увидела его. Тот, буквально обливаясь потом, изо всех сил пытался побороть смертельную застенчивость и распиравшую его гордость.

— Вот кто мне нравится, — прошептал Манфред на ухо Рите. — Тоже своего рода принц-супруг.

Манфред, выпрямившись во весь рост, стоял рядом с Ритой и кивал, когда с ней здоровались, удивляясь, сколько людей ее знает. Они прошлись по залу, как и большинство присутствующих. Нечто вроде смотра до начала праздника, когда можно было себя показать и других посмотреть.

— Сударыня, — воскликнул Манфред, — вы поистине королева бала.

Рита залилась краской, потому что и сама это почувствовала. На ней, по давнему замыслу Манфреда, было бледно-желтое платье — его подарок. Кто украдкой, а кто с откровенным восхищением оборачивался ей вслед. Множество мужских взглядов ее волновало. Она пыталась скрыть за ресницами блеск глаз и от смущения не выпускала руки Манфреда. А он не отрываясь смотрел на нее.

— И как это я мог думать, что приемы скучны?

Между тем на одном из концов огромного подковообразного стола, уставленного салатницами и блюдами с бутербродами, начали произносить речи. Солидные мужчины вытаскивали из левого внутреннего кармана беленькую бумажку и зачитывали текст, который, чертыхаясь, диктовали нынче утром своим секретаршам. Серьезно слушали гости серьезные речи, и даже добросовестно рассыпанный в них юмор цитат (Как говорил наш великий Гете: «Дни — заботам, смех — досугам!») не вызвал ответных улыбок. То один оратор, то другой подхватывал мысль предыдущего, не забывая, однако, это отметить, а значит, все было в полном порядке.

От всей этой торжественности у Гансхена торчком стояли багровые уши. Манфред посмеивался. Рита наступила ему на ногу, чтобы он набрался терпения. Но едва подали сигнал к ужину, он ловко протиснулся к столу и в мгновение ока наполнил две тарелки.

— Трудное дело быть праздничным оратором, — заметил Манфред. — Особенно если это вторая профессия. Сама посуди: весь день ты руководишь министерством или, к примеру, машиностроительным заводом, а вечером должен выступать с праздничной речью. Тут уж ничего не сочинишь, кроме: «Таким образом, мы постоянно и неуклонно…» или: «Итак, мы продолжаем наше победное движение вперед…». Жуть.

— Но всем понравилось, — возразила Рита.

— Понравилось? Люди считают, что иначе нельзя. Что такие речи — серьезные, скучные и высокопарные — должны нисходить на них как благодать. А среди своих все предпочитают балагурить.

— Передай-ка мне еще салату, — попросила Рита. — И подумай лучше о том, что не все, столь непочтительны, как ты.

— Это верно, — согласился Манфред. — Гансхен наверняка нет.

— И Метернагель и я, — сказала Рита.

Больше они об этом не говорили.

В соседнем зале зазвучала музыка. Ощущение, что все они в гостях у самих себя, придало присутствующим храбрости. Вдоль стен еще струился поток любопытных, но он заметно редел, а в центре зала скоплялись оживленные группы, и кельнерам все труднее было лавировать со своими бутылками и бокалами.

Поначалу танцевало лишь несколько молодых пар. Манфред с удовольствием отметил, как гордо и грациозно Рита, уже привыкнув к восхищенным взглядам, вышла с ним под руку на площадку. Она не смотрелась в зеркала, мимо которых они проходили. Она знала: достаточно быть такой, какая она есть, чтобы все восхищались ею. Манфред закружил ее по залу — как давно был тот вечер, когда он холодно и принужденно танцевал с ней! — а ей самый бешеный темп казался черепашьим. Когда же несколько молодых людей сразу бросились приглашать ее на следующий танец, Манфред поймал ее торжествующий взгляд. Сам он не приглашал других женщин, она же, сияя, переходила от одного партнера к другому. Под конец ее пригласил и Гансхен.

Юноша чувствовал себя совсем несчастным. Это можно было предвидеть, и тем не менее его было жаль. Анита нашла поклонников, более подходящих к ее огромным глазам и острым безупречным зубкам. Гансхен признался Рите, что одолжил ее на этот вечер у приятеля. Утешать его было бесполезно, Рита вовсю бранила девушку, но Гансхен прекрасно понимал, почему Анита предпочла ему других кавалеров.

Когда Рита на мгновенье освобождалась, Манфред тут же подходил к ней и шутливо осведомлялся о ее желаниях.

— Танцевать! — требовала она каждый раз. И они шли танцевать.

О чем они говорили — не осталось у них в памяти. Среди множества людей они были словно наедине, и именно это подтверждали их улыбки и взгляды. Ах, праздник уже кончается! Ну и что ж? Разве мало еще у нас впереди праздников? Огни зала кружились, отражаясь в их зрачках, они уже не различали, что движется и что стоит на месте. Наконец, натанцевавшись до упаду, уселись на забытые кем-то в углу стулья.

Настал тот неуловимый момент, который бывает на каждом празднике, когда побледнеют от усталости лица, растреплются прически, улыбки станут вымученными, а тень наступающего утра приглушит сверкание люстры, и не-съеденные яства потеряют свою свежесть. Еще звенели бокалы, еще легко танцевалось, еще аромат духов и вина был нежным и приятным. Но уже каждый шаг, каждый глоток, каждая улыбка подводили к невидимой границе между удовольствием и принуждением, между подъемом чувств и обыденностью.

Рита на несколько секунд закрыла глаза. А когда открыла, перед ней стоял Эрнст Вендланд. Не глядя на него, она посмотрела на Манфреда. Выражение его лица за эти короткие мгновения резко изменилось. Оно стало замкнутым, недоверчивым.

С каким-то недобрым предчувствием Рита перевела взгляд на Вендланда и испугалась. Она тотчас сообразила, что произошло. Весь вечер Вендланд был занят тем, что пожимал десятки рук, чокался с знакомыми и незнакомыми, а нервы, переутомленные от напряжения последних месяцев, требовали одного — отдыха. Увидев танцующую Риту, Вендланд невольно потянулся к ней. Он прошел мимо Манфреда, не обратив на него внимания, он стоял теперь перед ней со счастливой улыбкой на губах, и его взгляд выражал столь многое, что Манфред мгновенно отрезвел, а Рита ужаснулась.

Оркестр еще играл тот же популярный мотив, но все вдруг изменилось. Эрнст Вендланд поклонился Рите и пригласил ее на танец. Она поднялась, нерешительно поглядела на Манфреда, который смотрел на нее со скучающим видом. Рассердившись, она пошла с Вендландом.

— Я видел, как вы танцевали, — сказал он.

Рита была рада, что никто, кроме нее, не слышит его голоса, не видит его лица. И, танцуя с ним, держалась чопорно и даже неуклюже. Вендланд тотчас почувствовал, что зашел слишком далеко. Он очнулся, оживление его погасло. Рите стало жаль Вендланда. Больно было слышать, как он спросил обычным голосом:

— Не правда ли, прекрасный вечер? Люди заслужили его напряженным трудом.

Что произошло? Ничего, даже меньше, чем ничего. Так мало, что об этом и говорить-то не стоило — ни теперь, ни когда-либо позже, ибо самый легкий намек звучал бы грубо и пошло. Но Рита и Манфред поняли то, что увидели. А поняв, хотели забыть и действительно забыли — если забывается то, о чем больше не думаешь.

Когда Вендланд вместе с Ритой подошел к Манфреду, тот поднялся и насмешливо ответил на его поклон. Все произошло, как полагается: благовоспитанные люди встретились на торжественном приеме. Вендланд взял с подноса три чашечки кофе, они уселись на низенькие стулья, высоко подтянув колени, и, жонглируя чашками, попытались начать ничего не значащий разговор.

Манфред поинтересовался, не трудно ли Вендланду справляться с обязанностями директора. Уйма ответственности, не так ли? Да, согласился тот. Но к этому постепенно привыкаешь.

— Понятно, — сказал Манфред с саркастической усмешкой, хотя повода для нее почти не было. — На этом основана вся наша история — человек ко всему привыкает.

— Вы уверены? — спросил Вендланд. Он очень устал и не искал ссоры.

Разговор принимал странный оборот. Теперь, задним числом, Рита признает, что в тот вечер, ослепленная женским тщеславием («Они ссорятся только из-за меня!»), она не поняла главного. Она знала, как уважительно относился Манфред к Вендланду на расстоянии, а тут, сидя с ним рядом, ощетинился. Многословно доказывал он, что история человечества основана на равнодушии. Не замечая, что его никто не слушает, он говорил и говорил не в меру пылко, пока наконец не пришел к такому выводу:

— Все люди скроены по одному образцу…

«И зачем он только пыжится?» — подумала Рита. Она чувствовала, что самое уместное сейчас — молчать. Каждое ее слово вызвало бы у него еще большее раздражение.

— По одному образцу? — переспросил Вендланд. — Возможно. Если пренебречь различиями в развитии разума…

Манфред сделал вид, будто только и ждал этого аргумента. Он громко рассмеялся. Но смех его был явно искусственным.

— Бросьте рассказывать сказки! Разум никогда еще не был определяющим фактором истории. С каких это пор разум способен осчастливить человека? На это вам лучше не рассчитывать.

Вендланд улыбнулся, но так, что Рита покраснела за Манфреда.

— Стало быть, — сказал он, — оставь надежду всяк сюда входящий?

— Может быть, не надежду, — возразил Манфред, — но иллюзию.

Это и было тем мгновением, вспоминает теперь Рита, когда она вторично почувствовала беспокойство. Да, именно в это мгновение. Разве не поняла она внезапно, что дело было вовсе не в ревности и не в оскорбленном тщеславии? Дело было именно в том, о чем они говорили.

Вендланд горячился меньше, чем Манфред, и не претендовал на последнее слово. Он встал и пошел навстречу Рольфу Метернагелю, нерешительно подходившему с женой к их столику. У Риты щемило сердце от враждебности, проявленной Манфредом (он как будто даже разочарован тем, что Вендланд ему не ответил). И все же она поняла, как много значит, когда младший протягивает руку старшему:

— Здорово, Рольф!

— Здорово, Эрнст! Трудное время, да? — При этом Метернагель широко улыбнулся. И Вендланд ответил ему такой же улыбкой.

— Вполне резонное замечание.

— Трудное время, но трудности уже, кажется, позади, верно?

— Ну так выпьем за это.

Они взяли по бокалу с шампанским и чокнулись. Правда, бокалы с шампанским не звенят, но это ничего не значит. Выпив до дна, отставили бокалы, но все еще медлили разойтись.

— Слышал о нашем новом вагоне? — спросил директор.

Еще бы ему, Метернагелю, да не слышать! На много тонн легче, чем старый, и вообще поэма, а не железнодорожный вагон.

— Я думаю, — сказал Вендланд, — что и ты мог бы принять участие в работе.

— Я? — не веря своим ушам, переспросил Метернагель. Но быстро взял себя в руки. — Если ты считаешь, Эрнст…

— Да, — подтвердил Вендланд. — С твоим-то опытом. Зайди завтра с утра, соберется комиссия по рассмотрению проекта.

Метернагель положил руку на плечо Риты.

— Вот так, дочка, — сказал он. — Теперь и я попал в ученые, слыхала?

— Рада за тебя, Рольф, — отвечала Рита как можно деловитее. — Только я уже не смогу вам помочь. Мой срок кончился. А может, мне еще остаться на заводе?

Метернагель расхохотался, и Рита вдруг почувствовала облегчение.

Она потребовала, чтобы Манфред протанцевал с ней последний танец. А возвращаясь домой по темным тихим улицам, сама взяла его под руку. Они молчали, но оба были довольны прошедшим вечером.

Вскоре у них начался отпуск. Вместе — то пешком, то на маленькой серой машине — излазили и изъездили они окрестности Ритиной деревни. Купались в лесных озерах и досыта дышали чистым воздухом, всеми порами впитывая солнечную радость лета. Потом Манфред на две недели уехал со своими будущими студентами в Болгарию, на берег Черного моря, и привез Рите оттуда маленькую серо-коричневую черепаху. Они окрестили ее Клеопатрой и устроили в ящике с песком на чердаке, рядом со своей комнаткой. Наступила осень, и они снова поселились на старом месте, в противоположность перелетным птицам, собиравшимся покидать северные широты. Они любили друг друга, и ожидание второй совместной зимы наполняло их счастьем.

17

Третьей совместной зимы им пережить не пришлось.

Неповторима, в самом горьком смысле этого слова, смена красок в квадрате их окошка в последние месяцы года: от ярких, теплых, пестрых — до блеклых, холодных, бесцветных. Неповторимо постепенное изменение света над городскими крышами, над излучиной реки и над всей долиной, неповторимо пленительное отражение этого света в глазах Манфреда.

Мы и не знали тогда — да и кто мог знать, — какой нам предстоит год. Год суровых испытаний, выдержать которые не легко. Исторический год, как его назовут позднее.

Современникам трудно бывает выносить иссушающую будничность истории. Рита, вспоминая тот год, ясно ощущает, что именно тогда осознала разницу между скупым, но длительным светом и случайными огнями-однодневками, хотя все еще на многих хорошо ей знакомых лицах свет и тени сменяются в зависимости от настроений и преимуществ, которые сулит им тот или иной момент. Она видит, как гигантские запасы сил, участия, сочувствия, страсти и таланта растрачиваются на повседневные заботы: справиться с ними даже теперь, через пятнадцадь лет после конца войны, не так-то просто.

Стало быть, он прав, постоянно повторяя, что в наши дни любовь невозможна? — спрашивает она себя. Невозможна дружба и надежда на исполнение желаний. Смешна самая попытка противостоять силам, вставшим между нами и нашими желаниями. Могущество этих сил мы даже отдаленно себе не представляем. А выпадет несмотря ни на что нам удача, и мы — ты и я — узнаем любовь, так уж будь тише воды, ниже травы. И помни неотступно об этом словечке — «несмотря». Судьба завистлива.

Стало быть, он оказался прав? А я неправа? Была моя требовательность к себе и к нему противна природе? Ты не выдержишь, твердил он. Ты не знаешь жизни. А вот он знает, считал он. Он уверен, что надо принять защитную окраску, чтобы тебя не нашли и не уничтожили. Он был в этом уверен и потому держался одиноко и надменно. А иногда озлоблялся. Я же не боялась потерять свое «я». Пока он не сказал, мне и в голову не приходило, что мы родились в неблагоприятное время. Иногда он мечтал: хорошо бы жить на сто лет раньше или на сто лет позже. Я никогда не играла с ним в эту игру, а он упрекал меня в скудости воображения…

Манфред понимал, что обстоятельства ее собственной жизни, которую она ни на что не променяла бы, целиком поглотили ее. Он слишком хорошо знал Риту, чтобы истолковать превратно и обратить в свою пользу перелом в ее настроении после первых дней учебы в институте. Он насторожился, услышав однажды вечером — сентябрь был уже на исходе — впервые совершенно серьезно заданный вопрос:

— Ты меня любишь?

— Да как будто бы, — ответил он.

Внимательно приглядевшись к ней, он упрекнул себя, что не заметил раньше ее бледности и теней под глазами. Отложив книгу, он решил сейчас же, сию секунду поехать за город, хоть на дворе по-осеннему моросил дождь и было прохладно.

В машине он включил отопление и совсем тихонько — радио, — Он пересек город в южном направлении и не начинал разговора, пока не почувствовал, что Рита успокоилась и согрелась. Когда же она, как обычно, очень скоро перестала понимать, где они едут, и принялась его расспрашивать, он, как обычно, начал подшучивать над ней. Постепенно, очень осторожно он вызвал ее на разговор и довольно быстро выяснил, что в институте она чувствует себя чужой и одинокой.

Ему пришлось поверить, что ничего не случилось, что никто не обидел ее, никто не бранил, хотя, правда, и внимания ей не уделяли, не подбодрили вовремя. И с учебой никаких трудностей у нее нет. Ее угнетает совсем другое.

— Они там все такие умные, — сказала она. — Всё-то они знают. Ничему на свете не удивляются.

— Ну, это мне знакомо, — сказал Манфред. Это ему действительно было знакомо. Этим она его не могла удивить. — Не беспокойся, все пройдет. После первого же серьезного переживания.

— Они не способны переживать серьезно, — возразила Рита. — В этом все дело.

Манфред рассмеялся.

— Каждый способен, будь уверена.

«Вот я, например, когда узнал тебя, — подумал он. — С тех пор я сомневаюсь в стойкости самых закоренелых скептиков».

И все же он ошибался, не принимая всерьез ее огорчений. Поджидая ее возле института, он изо дня в день видел, как она весело спускается с лестницы в обществе ослепительно золотоволосой, по-мальчишески стройной девушки, и преждевременно успокоился. Это была Марион из той самой парикмахерской в маленьком городке, где находилась Ритина контора. Манфреда вполне устраивала их дружба. Ведь такая дружба никогда не перейдет известных границ, а ему только того и надо.

Рядом с Марион не было места мрачным раздумьям. Ей не терпелось немедленно, сейчас же поделиться с другим всем, что волнует ее, — будь то радость, огорчение или гнев. Только теперь Рита узнала толком, с кем прожила бок о бок многие годы в маленьком скучном городке, и по вечерам она развлекала Манфреда рассказами о необычных судьбах ее бывших земляков.

Марион способна была часами перелистывать журналы мод — единственное, что ее действительно увлекало. Она попыталась изменить в корне и Ритины привычки.

— По вечерам ты наверняка умываешься водой и мылом, — заявила она. — Во всяком случае, ты способна на это. Ты и понятия не имеешь, что можно сделать со своей внешностью. Без меня ты бы до конца своих дней красила губы этой немыслимой губной помадой, хотя темно-красный цвет тебе вовсе не идет.

Рита познакомила Марион с Манфредом, ее забавляла его насмешливая вежливость и кокетливая болтовня приятельницы. Манфред был единственным человеком, которого Марион уважала. Но она не скрывала, что с таким другом ей было бы скучно.

Со временем она совсем разоткровенничалась с Ритой. И не только поведала той, что зовут ее, собственно, Марианна, а она сама переименовала себя в Марион (как можно, чтобы в наше время человека звали Марианна!), но поделилась с Ритой и всеми перипетиями своей счастливой и драматической любовной истории с молодым слесарем соседнего моторостроительного завода. Вскоре Иохен — тот самый слесарь — уже стоял по вечерам со своим мотоциклом рядом с Манфредом у дверей института. Меланхоличные осенние вечера сблизили их, и Манфред вполне вошел в роль жениха-близнеца. Им с Ритой не надоедало любоваться, с какой царственной грацией подходила Марион к Иохену, наблюдать всю церемонию их взаимных приветствий, а затем глядеть вслед тарахтящему мотоциклу. Описав лихую петлю по темнеющей площади, он исчезал за ближайшим углом, оставляя позади пушистый хвост дыма.

Однако нельзя было не видеть, что дружба с Марион не способна помочь Рите. Манфред долго пытался обманывать себя, умышленно не видел изменений в ее характере — едва заметных, лишь изредка уловимых в непривычной мимике лица. Он долго боялся вникнуть в причины этих изменений. Однако по соболезнующим взглядам своей матери понял: происходит нечто серьезное. Фрау Герфурт начала подсовывать Рите лучшие куски и заставляла ее побольше съедать за ужином. Она ведь ужас как выглядит — ничего удивительного при такой нагрузке!

— Позаботься же о своей невесте! — однажды, оставшись с Манфредом наедине, сказала она таким тоном, словно поведала какую-то тайну.

Ответить грубостью на эту деланную заботу о Ритином здоровье он не мог. Правда, он не очень-то доверял бескорыстию своей матери, но на нюх ее, когда дело касалось собственной выгоды, вполне мог положиться. Она уловила слабость и подавленность, которые он сам еще несколько месяцев назад желал бы видеть в Рите, и сочла их верным признаком заболевания. Тогда Манфред решился осторожно поговорить с Марион о состоянии Риты. Явно польщенная, она поглядела на него снизу вверх и заверила, что никто так не восхищен Ритиным умом и способностями, как она, хотя, нечего греха таить, самой ей и того и другого явно недостает.

— Рита вполне на своем месте, — сказала Марион. — Ей можно только позавидовать.

Она вздохнула и дала понять, что сама не чувствует себя на своем месте. Но тут он оборвал разговор.

Манфред делал трогательные попытки помочь Рите пережить трудную для нее полосу. Подавив в себе ревность ко всем и вся, кто соприкасался с Ритой, он сам познакомил ее с Мартином Юнгом. Тот приезжал раз в три-четыре недели из маленького тюрингского городка 3., чтобы обсудить ту или иную главу дипломной работы с Манфредом, своим научным руководителем. Манфреда радовали успехи, которых наряду с практической работой достиг в науке молодой человек, инженер на заводе синтетического волокна. Пришлось Манфреду заняться и «Дженни-пряхой» — машиной, которую Юнг намеревался усовершенствовать, и то восхищался ею, то сердился на нее, словно это была его подруга.

— Вы же видите, она не оставляет мне времени для других девушек, — говорил он Рите, упрекавшей его за отшельнический образ жизни.

Юнг, беспечный, но не легкомысленный юноша, интересовался всем на свете, больше всего своей специальностью и меньше всего девушками — может быть, потому, что они сами бегали за ним.

— У вас слишком выигрышная внешность, — выговаривала ему Рита. — Мужчины от этого легко задирают нос!

Мартин терпеливо выслушивал любые ее замечания. Когда он приезжал, они от души веселились. Он приносил пластинки, а Рите — дешевые конфеты, каких от Манфреда она никогда не получала, потому что он презирал их. Стоило появиться Мартину, и в маленькой комнатушке, где им теперь бывало уже скучновато по вечерам, закипала жизнь. Он танцевал с Ритой на пыльном темном чердаке под аккомпанемент пластинок или читал лекцию о джазе, к которому питал слабость.

— Рядом с ним я кажусь себе глубоким стариком, — признавался иногда Манфред, когда Мартин уходил.

Он любил Мартина, что с удивлением и радостью отметила Рита. А юноша испытывал к старшему другу какое-то почтительно-робкое чувство, почти обожание. У Манфреда никогда раньше не было близкого друга, и он считал это позорным пятном. Теперь пятно смыто, теперь его тайное желание исполнилось, и, конечно же, Манфред приписывал это появлению в своей жизни Риты.

— Ты принесла мне счастье, — сказал он однажды, когда Мартин уже ушел, но в комнате словно бы еще не утих поднятый им вихрь, и они, улыбаясь друг другу, остались в полной тишине, которую воспринимали сейчас как благо.

Рита по-прежнему спала рядом с Манфредом, удобно положив голову на его левое плечо. От его дыхания шевелились кончики ее тонких волос. Она все еще восхищалась теплом его тела, а он — нежной гладкостью ее кожи, которую любил ласкать. Но случалось теперь, среди ночи он просыпался, когда Рита теснее прижималась к нему, и видел, что она лежит с открытыми глазами.

— Что с тобой? — спрашивал он и гладил ее волосы.

Она делала вид, будто только что проснулась, и качала головой. Ей не хотелось отвечать. Она не знала, как выразить свои чувства, ей казалось, что в глубине души он вовсе не желает знать, что угнетает ее.

Наступила осень, хмурая и тягостная. Листья, как мокрые тряпки, шлепались о грязную мостовую. Дворники сметали их в большие грязные кучи и куда-то увозили. Уже в октябре над городом повис туман — туман, какого нигде больше не бывает, тяжелый, плотный, пропитанный едкой вонью. Он месяцами висит над городом. Люди пробираются по улицам ощупью, держась за заборы, или сидят в одиночестве по своим комнатам, и сердца их сжимаются от тоски по упущенным возможностям — потерянной любви, непонятой боли, неизведанной радости и никогда не виданном солнце чужедальних стран. Движение на улицах замирает. Даже сильные фары грузовиков, чьей клади с нетерпением, как хлеба насущного, дожидаются заводы на окраинах города, с трудом проникают в красновато-молочную стену тумана.

В один из таких вечеров Манфред напрасно ждал Риту к ужину. Он придумал для родителей какую-то отговорку, которой они не поверили, но, несомненно, заметили его беспокойство и воспользовались им — бесстыдно, как все неискренне любящие. Мать высказала озабоченность Ритиной судьбой — мало ли несчастных случаев, — но тут же забыла об этом и с видом заговорщицы выложила на стол содержимое посылки от сестры — из Западного Берлина. Первая посылка после стольких лет! Наконец-то и они причислены к избранным — к тем, кто может пригласить соседку на чашечку «западного кофе». Манфред остался равнодушен. Он почти не знал эту тетку, однако сигареты, предназначенные для него, взял и приписал привет под благодарственным письмом.

Со скучающим видом спросил он о дочерях тети. Тут извлекли их фотографии. Ему пришлось взглянуть — ах, да, помню, одна была маленькая и толстая, другая длинная и худая, обе соломенно-желтые блондинки, обе скучные-прескучные. Он прислушивался к каждому шороху за дверью, но не в силах был вырваться из уютного, обволакивающего теплом круга семейной лампы.

— Ох, уж эти трамваи, — сказала мать, от которой ничто не укрылось. — Сегодня к вечеру они плелись буквально шагом, а некоторые вообще не ходили. Но ты же ничего не можешь сделать, тебе остается только ждать.

А лампа над столом горела. Так горела она уже многие годы. Еще совсем маленьким мальчиком он за этим столом делал уроки. Мать подходила тогда к нему сзади и клала ему на голову руку — левую руку, прикосновение которой действовало так благотворно. Кто говорит, что в ее голосе звучала фальшь, когда она беспокоилась о Рите? Кто запрещает ему посочувствовать отцу, человеку мягкому, желавшему сыну только добра? Что-то неудержимо влекло его в душное тепло родительской столовой. Почувствовав, что слабеет, он тотчас взял себя в руки, вскочил и вышел, злясь на что-то неопределенное, непонятное ему самому, и злость еще долго душила его, когда он уже был у себя в комнате.

Манфред закурил и включил последние известия. Диктор говорил о несчастных случаях из-за тумана на автостраде. Волнуясь, шагал Манфред из угла в угол. В комнате вдруг стало больше места, чем ему требовалось. Постепенно нарастая, как снежная лавина, в нем крепла уверенность: с ней что-то случилось. Преодолев парализующее действие этой пугающей мысли, он уже хотел было идти к ближайшему автомату и звонить во все клиники. Но только достал из шкафа пальто, как открылась дверь.

Вошла Рита.

На ее пальто и волосах осели мельчайшие капельки тумана, они сверкали и переливались от каждого движения. Лицо ее разрумянилось, никакой вины она за собой не чувствовала.

Не счесть, сколько раз в последующие годы, вдали от нее, видел он Риту в рамке этой двери: сверкающую и в то же время окутанную Дымкой, бодрую, с еле уловимым выражением упрямства (а может, уверенности?) на лице. И каждый раз он чувствовал, что цепенеет, как тогда.

— Где ты была? — спросил он.

В его голосе звучал не страх за нее, нет, он требовал отчета.

— У Шварценбаха, — ответила она.

Ужин свой она отставила — она уже ела. Но чаю выпила.

Манфред наблюдал за ней. У Шварценбаха. У того самого представителя института, с которым она теперь встретилась как с преподавателем истории.

Она не собирается рассказать подробнее? Нет. Этому замкнутому человеку с таким холодным лицом ей нечего было рассказывать. Она легла спать, а он сел к письменному столу. Но она не спала, а он не работал. Он чувствовал ее взгляд, но словно одеревенел, а она ждала хоть какого-нибудь знака от него. Господи, мы же не дети!

Да, в тот вечер усилием воли ему удалось преодолеть свою скованность. Он заставил себя подойти к ней. Склонившись, он сказал:

— Ты вся еще пахнешь туманом…

В ту же ночь она многое ему рассказала. Не один час понадобился им на это. Туман успел отступить, а может быть, он растворился — кому известно, куда девается туман, когда он наконец исчезает? Утром, во всяком случае, город опять стал видим и в нем неожиданно обнаружилось кое-что такое, что долго от всех ускользало.

— Так вот, о Шварценбахе, — начала Рита. — Я столкнулась с ним на лестнице в институте — правда, не без стараний с моей стороны.

Он единственный человек, кто может ее понять. Между ними еще сохранилась дружеская близость ежевечерних бесед в конторе соцстраха. Он тотчас напомнил ей. как она поначалу отвергала его уговоры, и тем самым подстегнул ее. Все возражения он знал наперед.

— И все-таки я была права. Лучше бы я осталась дома.

— Ах, вот как! — сказал он. — У вас есть сейчас время?

Она кивнула, хотя знала, что Манфред будет беспокоиться. Они вышли в туман и долго брели пешком, потому что трамваев было очень мало. Счастье еще, что Шварценбах живет в той же части города, что и она. У его дома они столкнулись с женщиной и двумя детьми: это была его жена и дети. Ребята, оба черные как смоль, бросились к отцу. Мать забирает их по вечерам из разных детских садов.

— В подъезде он поцеловал жену, словно меня и не было.

Вообще ей очень понравилось все семейство. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы сию же минуту поговорить с Шварценбахом по душам. Его закрутил водоворот домашних дел, как это бывает в семьях, где все работают и целый день не видят друг друга. Надо было приготовить ужин, вымыть детей, выслушать все ребячьи переживания и приключения и правильно их объяснить. Обязанности были четко распределены между супругами. Рита с удовольствием наблюдала за происходящим и даже получила разрешение проверить у старшего мальчугана урок по арифметике, выполненный прямым уверенным почерком с веселенькими Закорючками.

— Я отлично чувствовала себя в их тесной, шумной комнате. Вначале, правда, я удивлялась, что Шварценбаху это нравится. Мне казалось, что он любит тишину и что жена у него должна быть кроткая и задумчивая. Но она оказалась совсем, совсем другая — много моложе его, деятельная, веселая. Ее густые, вьющиеся черные волосы от влажного воздуха торчали во все стороны. Ничего подобного мне не приходилось видеть. Но впечатление от нее светлое…

Жена Эрвина Шварценбаха — учительница. После ужина, когда ее муж и его юная приятельница сели поговорить, она тоже осталась.

— Эта девушка пришла, чтобы отругать меня, — сказал Шварценбах жене. — А все потому, что я вытащил ее из деревни и тихой конторы: ведь это та самая девушка, с которой я коротал тогда вечера.

— В первую же минуту, — рассказывала Рита Манфреду, — у меня словно камень с души свалился.

Действительно, даже не успев обменяться с ним ни словом, она почувствовала, что получит ответы на все свои вопросы.

— Я сама часто думала, что мои страдания — плод больного воображения. Но Шварценбахи и не пытались меня ни в чем убеждать. Они не твердили: имейте терпение, скоро привыкнете.

Так иногда говорил ей Манфред.

— Но в чем же, собственно, дело? — переспросил он. — Что тебя мучает?

— Они задали мне тот же вопрос, — ответила Рита. — Мне трудно объяснить. Со стороны может показаться глупым, что я все это отношу за счет определенного человека. Но, когда я сказала, что от нас требуют подражать Мангольду, Шварценбах меня сразу понял. А я не могу этого. И не хочу. Неужели надо действительно быть такими, как он?

— Как Мангольд? — спросил Манфред.

— Ты же знаешь, я рассказывала тебе. До института он был заведующим отделом в каком-то совете. Теперь учится со мной в одной группе. Ему не больше тридцати. Но ты удивишься, когда узнаешь, чего только он в жизни не успел. Право, не понимаю, как уживались с ним его коллеги по прежней работе. Нет такого вопроса, на который у него не было бы ответа. Он нас всех буквально запугал.

— Боже мой, — сказал Манфред, — не слишком ли ты впечатлительна?

«Это не беда, — сказал ей Шварценбах. — Нам как раз нужны впечатлительные люди. Какая польза от толстокожих?»

— Хорошо ему говорить, — заметил Манфред. — Я бы лично посоветовал впечатлительным избавляться от своей впечатлительности…. И не надо драматизировать события. Выслушай меня, ведь все это не ново. Молодые люди начинают жизнь с несколько идеализированными представлениями, затем сталкиваются с грубой действительностью, что, разумеется, не проходит безболезненно, пытаются перетряхнуть старые, возможно даже оправдавшие себя отношения, а их раз, другой, третий пребольно стукнут по лбу. Не так-то это приятно! Вот они и начинают втягивать голову в плечи. Что в этом нового?

А ты делаешь вид, что у тебя все позади, подумала Рита. Шварценбах тоже возмутился, когда я рассказала ему, что произошло сегодня. Наш молодой преподаватель общественных наук как-то неуверенно себя чувствует на лекциях и все оглядывается, не сказал ли он чего не так. И вот сегодня Мангольд поймал его на ошибке в какой-то важной цитате. Мангольд знает наизусть все цитаты — видно, не один год их зазубривал. Но как испугался наш преподаватель, когда Мангольд его оборвал. Мангольд дал ему понять, что, видно, неспроста кое-кто именно сейчас путает именно эту цитату. И как же тот покраснел, с каким трудом закончил лекцию и как ловко использовал создавшееся положение Мангольд! А главное — какими побитыми чувствовали себя мы все; не смея взглянуть друг на друга, не имея мужества защититься!.. Прескверное было состояние.

— За всякий прогресс надо платить, — сказал Манфред. — Терпеть подобных мангольдов — вот наша плата.

Нет, подумала Рита, я с этим не согласна. Шварценбах считает, что мы не имеем права терпеть их. По-моему, он глубоко в этом уверен. А его жена тем более! Она пришла в ярость. «Мы или они!» — заявила она. Под этим «мы» она и меня имела в виду. «Мещанин отличается особенной живучестью, — сказал Шварценбах. — Вначале, когда мы только начинали, он забился в крысиные норы, но потом живо перестроился и теперь вылезает на свет божий, цепляется за нас, делает вид, что служит нам, а на деле только вредит».

— Твой Шварценбах — коммунист, — сказал Манфред, — а ты нет. Пусть он и борется, сколько хочет и против кого хочет. А чего он требует от тебя?

— Не знаю. Он, очевидно, предполагал, что по этим вопросам мы одного мнения.

— Так вот что, — сказал Манфред. — Если хочешь моего совета — не ввязывайся!

— И не собираюсь, — согласилась Рита. — Я не ищу драки.

Выговорившись, она быстро заснула, и во сне лицо ее было по-детски спокойным. Но Манфред долго лежал без сна, словно ее тревога передалась ему.

18

Однажды утром, на четвертой неделе своего санаторного житья, Рита выходит на балкон, расположенный на южной стороне здания. Все кругом изменилось. Нежданно-негаданно, без предупреждения.

Первый ясный осенний день после ненастной ночи. Рита мало спала, но ей и не хочется спать. Ночью в парке выла и ревела буря. Телеграфные провода угрожающе гудели. Около двенадцати она проснулась от звука собственного голоса. «Помогите, помогите!» — кричала она. Но, очнувшись, сразу умолкла.

Было очень важно удержать в памяти своей утренний сон. В первые секунды после пробуждения ей казалось, что она явственно его помнит, что он понятен и доступен толкованию, если как следует поразмыслить над ним. Но тут почувствовала, что сон расплывается и исчезает.

Вот еще ясно видна длинная-длинная и совсем незнакомая улица. Рита точно помнит свое ощущение — смесь страха и любопытства, которое испытывала, когда шла по ней, и самое странное — без Манфреда, а с Эрнстом Вендландом. Но он здесь ни к чему, его присутствие удивляет ее даже во сне. Он же делает вид, что это само собой разумеется, и все твердит: «Прости только меня, а его ни за что не прощай!» И еще прежде, чем она успевает ответить или задать ему вопрос, они уже сидят в ее девичьей комнатке (она замечает это прежде всего по аромату, доносящемуся с лугов через открытое окно). Здесь, в теткином доме, они еще никогда не бывали вместе, и она удивляется еще больше.

Но тут Рита проснулась, и сон стал быстро забываться, улетучиваться, ускользая от ее цепких мыслей. Она озадачена — такое состояние можно сравнить лишь с удивлением ребенка, впервые осознавшего свое «я». Рита вся полна удивительным чувством взрослости.

Ее немного ослепляет трезвый, ясный свет действительности — кого хоть изредка не брала тоска по расплывчатым образам детства? Но она не склонна к сентиментальности. Она справится с этим светом.

Рита долго стоит в углу балкона и смотрит в парк. Вот уже солнечный треугольник на каменном полу делается совсем крошечным, остроконечным и перестает ее греть.

Ветер утих. А Рита все стоит и впервые в жизни видит краски. Не только красную, зеленую и синюю из детских книжек. Но все двенадцать серых тонов холодной земли и бесчисленные оттенки коричневого цвета деревьев и листьев; в эту позднюю осеннюю пору листья, сорванные сильным дождем, тоже скорее коричневые, чем пестрые. И надо всем — стремительно бегущие облака, а в разрывах мелькают голубые лоскутки неба, и чем старше день, тем их больше. Потом показывается бледное холодное солнце и вновь все меняет вокруг.

Свет, воздух, холод. Как блестящий клинок, вонзаются они в свалявшееся одеяло привычек. Пусть прорвут его насквозь — не беда! Ты оглядываешься вокруг. А жить-то, оказывается, можно! В тиши многое прояснилось. И этой ясностью ты можешь воспользоваться, как пользуешься собственными руками. Чего только ты не перевидела, чего не испытала. Нынешним утром нельзя не согласиться, что испробовать надо все — терпкое и горькое, желанное и сладостное.

Рита спускается в парк. Ей хочется все потрогать: деревянную спинку скамьи, потрескавшийся ствол огненно-красного бука, листья, ветки, сухой мох. И, обратившись к внешнему миру, существующему помимо нее, она спокойней возвращается к себе самой и чувствует: теперь она уже не брошенное на дно колодца несчастное существо. Она недешево — ничего не поделаешь! — оплатила свое новое чувство собственного достоинства.

Ощущение, что они, отключившись от всех и вся, витают в своей комнатке-гондоле над миром, уже не возвращалось к ней в прежней чистоте после той ночи, когда они с Манфредом говорили о Мангольде.

Зато теперь они вели долгие разговоры. Манфред пытался показать ей мир таким, каким сам его видел: познаваемым, но все еще не познанным. Пусть даже познанным отчасти, но почти не затронутым этим познанием. Груда хаотической, противоречивой материи — и человек, охотно мнящий себя мастером, но уж никак не подмастерьем. С каким-то мрачным удовлетворением следил он за усилиями математиков предрекать где только можно и что только можно, даже в областях, ничего общего с математикой не имеющих: успех или провал крупных коммерческих спекуляций, исход предполагаемых войн. Но и предсказания электронного мозга не могли изменить того, что на земле (на какой-то ее части, во всяком случае) продолжали спекулировать в крупных масштабах и в крупных масштабах вооружаться.

— Ну а люди? — спрашивала Рита.

— Большей частью человеческие судьбы, как параллельные прямые, пересекаются лишь в бесконечности, — отвечал Манфред. И, улыбаясь, добавлял: — Зато в бесконечности, говорят, — наверняка.

Тем не менее Манфред причислял себя к гильдии пророков. Сознание, что его отрасли науки предстоит активно вмешаться в будущую повседневную жизнь людей, приносило ему удовлетворение; и если ему знакомо было нетерпение, то это было нетерпение экспериментатора, которому целые города и страны недостаточно оперативно предоставляют себя для экспериментов.

— Чего хочется людям? — сказал он однажды Эрнсту Вендланду. — Чтобы дом их работал, как хорошо смазанная машина: сам чистился, сам топился, сам ремонтировался. Чтобы в городах был точно рассчитан круговорот человеческой жизни, чтобы автоматически регулировалась деторождаемость — да, да, даже это. Во всяком случае, люди не хотят существовать на холостом ходу из-за технических неполадок. Продление жизни путем стимуляции жизненных процессов — в этом состоит научная проблема нашего столетия. И решение ее можем гарантировать лишь мы, представители естественных наук.

— Поторопитесь, — посоветовал Вендланд.

Он приехал в институт по поводу одного анализа для своего завода, кстати говоря, не в первый раз. Не в первый раз проходил он по длинному коридору мимо двери с фамилией Манфреда на табличке, но лишь сегодня, поколебавшись, впервые вошел к нему. Манфред, проверявший с одним из своих студентов длинный ряд пробирок, был ошеломлен. Именно Вендланд — и именно к нему! Но отчужденности, которой ждал Вендланд и которая заставила бы его тотчас повернуться и уйти, Манфред отнюдь не проявил. Посетитель был ему не так уж неприятен.

— Знакомтесь. Господин Вендланд, директор вагоностроительного завода. Мои коллеги. Доктор Мюллер, доктор Зейферт.

— Очень приятно. Здравствуйте.

Вендланд воспринимал сегодня все необычайно болезненно и остро. Он увидел: деловая обстановка, обширное и, несмотря на многочисленные сверкающие приборы, просторное и светлое помещение, строгая целесообразность каждого предмета. Химики — сплошь молодые; отрываясь от работы, они при виде его перекраивали напряженно-деловое выражение лица на вежливое, слишком даже вежливое, вовсе не подходящее к обстановке.

Вендланд окинул взглядом ряды пробирок.

— Все одинаковые? — спросил он Манфреда.

Тот улыбнулся, как улыбается специалист на вопрос дилетанта.

— Не совсем, — ответил он. — В нашем деле все зависит от тончайших различий.

Манфред подводил его к своим коллегам — сколько раз в их лабораторию заходили директора заводов! — и объяснял, над чем они работают. Он явно, даже больше, чем ожидал Вендланд, старался показать, что хорошо знаком с ним, и полностью использовал представившееся преимущество — принимать противника на своей территории. Вендланд и глазом не моргнул.

В конце обхода взгляды их на короткий миг встретились. Вендланд насмешливо-понимающе покосился на Манфреда и, когда тот поймал его на месте преступления, отступил. Он улыбнулся открыто, с обезоруживающим простодушием, и Манфред улыбнулся в ответ, хотя значительно более сдержанно. Пожал плечами: ничего, мол, не поделаешь, дорогой мой, ты меня разгадал.

Перемирие. Разве можно быть столь неделикатным, чтобы воспользоваться минутной слабостью противника? Да и вообще что значит — противника? Из-за девушки? Ладно, пусть. Но это в известной мере даже сближает мужчин. Только об этом не говорят.

Манфред предложил сигареты. Они подошли к одному из широких окон и взглянули на оживленную улицу, лежавшую в молочно-белом предзимнем свете — это оба отметили впервые. Они закурили. И Манфред заговорил о перспективах своей науки — что может быть естественнее? — а Вендланд повторил:

— Поторопитесь… Или вам хочется, чтобы я стал отрицать значение естественных наук?

— Отрицать? Нет, отрицать это уж чересчур несовременно. Но, быть может, вам хотелось бы чуточку одернуть нас? Немного сбить спесь с науки?

— Спесивыми могут быть в худшем случае лишь научные работники, — возразил Вендланд.

— Оставим, пожалуй, тему профессиональной спеси.

Они продолжали исподтишка наблюдать друг за другом, и это их забавляло.

— Ну ладно, — сказал наконец Манфред. — Раз уж вы меня раскусили: не считаете ли вы, что кое-где наука быстрее проникает в повседневную жизнь, чем у нас?

— Западнее Эльбы, к примеру? — уточнил Вендланд без малейшего упрека.

— К примеру, — подтвердил Манфред.

Он взял со стола роскошно изданный журнал и перелистал его.

— Вот смотрите, нам следовало бы не отставать от них.

— А почему же мы отстаем?

— Спросите тех, кто отвечает за это.

— Почему вы их сами не спросите?

Это была ошибка. Манфред захлопнул журнал и положил его обратно. Все они одинаковы. Отделываются пустыми фразами. Разве он не знает, какой ответ получает наш брат на подобные вопросы? Нотации в лучшем случае.

Манфред разозлился. Зачем он поддался на провокацию? У него был навык произносить ни к чему не обязывающие слова, и он сделал попытку перевести разговор.

— Знаете, — начал он, — мне, как химику, хорошо известна шутка мироздания, зародившая на нашей планете жизнь и, в частности, живые существа, подобные мне и вам. Но не слишком ли много требований предъявляем мы к себе в связи с этой шуткой? Кто сказал, что это такой уж значительный факт? Зачем воспринимать все так серьезно?

— Послушайте, — ответил Вендланд даже без неприязни, — бросьте эти выкрутасы. Если мне хочется поглядеть сальто-мортале, я иду в цирк.

Оба рассмеялись. Нечто похожее на одобрение шевельнулось в душе Манфреда. Он сразу согласился, когда Вендланд, взглянув на часы, предложил вместе пообедать.

Двое мужчин, уже не очень молодых, но еще достаточно молодых, чтобы чувствовать себя в форме, вышли из дверей института на бледное декабрьское солнце. Оба нашли, что стало холодновато, и подняли воротники пальто. А потом дружно зашагали по слегка наклонной улице, окаймленной с одной стороны голым кустарником. В этот час дня им все больше попадались люди, шедшие из города.

— Тебе надо было видеть, — сказал вечером Манфред Рите, передавая, конечно, без подробностей, основные факты этой встречи. — Осталась бы нами довольна.

Ни от кого Рита не узнала так много о Вендланде, как от Манфреда в тот вечер.

В угловом ресторанчике, хорошо известном Манфреду, где завсегдатаями были, главным образом, крестьяне, они, несмотря на многолюдье, нашли местечко. Заказали ходовое здесь блюдо — свиные ножки с кислой капустой. Бойкая на язык подавальщица принесла им прежде всего пива (она поставила кружки на стол, смахнув полотенцем бегущую пену). Выпив за здоровье друг друга, оба с аппетитом поели. (Здесь эти ножки отлично готовят, они нежные и не жирные, удивительно, как это удается!)

Вендланд заказал кофе и, пока они ждали в уже затихавшем ресторане, начал говорить. Возможно, он решил заговорить именно в эту минуту, возможно, вся их встреча была лишь вступлением к этому разговору. Манфред, во всяком случае, понял, что он почти случайный собеседник, и с достоинством играл свою роль.

Впрочем, рассказ Вендланда заинтересовал его.

— Нынешний день для меня необычный, — сказал Эрнст Вендланд. — Сегодня мой день рожденья. Тридцать два года. Пожалуйста, не поздравляйте. Свою долю поздравлений я уже получил… Вот мы говорили об ошибках. Вам, вероятно, известно, что для вагонов нужна электроарматура. Стало быть, так: нам поставляет арматуру один берлинский завод. Месяц назад он неожиданно прекратил поставки.

Вендланд говорил медленнее, чем обычно, — это был единственный признак его волнения.

— Разумеется, в Берлин полетели письма, но они остались без ответа. Телеграммы, телефонограммы. Но если тебе не хотят отвечать, ты ничего не добьешься. А на заводе стоят вагоны, готовенькие, только без электричества. Я махнул в Берлин. И что же выясняется?

Завод просто-напросто снял арматуру с производства — представляете, что это значит? Они теперь выпускают другую продукцию. Наверняка по указанию высших инстанций-. Директор в отпуске, — какой директор идет в отпуск перед концом года? — ответственный работник министерства уехал за границу на какую-то конференцию.

Этого мы так не оставили. Я шлю директору телеграмму от имени отсутствующего работника министерства: из отпуска отзываем! Ну и разозлился же он, когда, вернувшись, узнал, в чем дело. Мне все-таки удалось заставить его вновь выпускать для нас арматуру. Потом он, конечно, подал на меня докладную записку.

Сегодня я был у руководителей района. Задали же мне перцу! Выполняете план, товарищ Вендланд? Отлично! Но какими методами, разрешите узнать? И тут устроили головомойку. Анархизм — это еще самое легкое обвинение. Ведомственный эгоизм, невыдержанность, превышение полномочий и так далее.

Вдруг Вендланд подумал: «Почему я, собственно, рассказываю все именно ему?»

Манфред догадался, о чем думает Вендланд. Теперь он окончательно убедился, что его не собираются поучать.

— Короче говоря, — закончил Вендланд, — мне мылили голову, и пришлось терпеть. А что делать? Они правы, но и я прав. Так бывает.

Он замолчал и залпом выпил свой кофе. Казалось, все уже было сказано, но вдруг он снова заговорил, будто вспомнил самое главное:

— А у вас, у химиков? Вы разве не делаете ошибок?

— Мне кажется, не больше вашего, — ответил Манфред. — Хорошо налаженный аппарат, который отсечет любого, кто ему мешает.

— Прекрасно, — воскликнул Вендланд. — То же самое сказал и я: освободите меня, если вы мной недовольны! Но это не произвело ни малейшего впечатления. Даже если бы мы были тобой недовольны, нам все равно нужно прежде найти кого-нибудь получше на твое место. Вот так! Логично, не правда ли?

— Логично, если смотреть сверху, — сказал, помедлив, Манфред. Ему непривычно было вникать в рассуждения таких людей, как Вендланд. — Но с вашей позиции…

Нет, нельзя, знаете ли, быть слишком щепетильным. С ним уже однажды приключилась подобная история, еще в сорок пятом. Старик фельдфебель отослал домой группу авиакурсантов, в том числе и его, Вендланда. Домой! Легко сказать — в той неразберихе под самый конец войны, да еще желторотых птенцов, какими они все были. Две недели шагали они с приятелем из Гамбурга до городка в Гарце, до крошечного домика, до его родного дома. Что значит шагали: приходилось и вплавь и ползком пробираться, потом вдруг препятствие — Эльба, а кругом шныряют опасные для них патрули. Когда они наконец добрались, у них ноги были стерты в кровь, но радовались они так, как могут радоваться дети, нашедшие родной дом. Одну-единственную ночь спал он в своей кровати — вот это была ночь! На рассвете пришли с обыском. Вовсе не из-за него. Советский патруль охотился на крупную дичь. Но у него обнаружили пистолет, который он подобрал в какой-то придорожной канаве и хотел сразу же выбросить дома. Забыл, черт побери! «А ну, пошли!»

— Вот так, — продолжал Вендланд. — Три года я пробыл в Сибири на руднике. Нелогично, не правда ли? Можете мне поверить, то же думал и я. На стене возле своей койки я выцарапал «Неужели я для этого унес ноги?» Не знаю, конечно, что делал бы я здесь. Но там меня послали в конце третьего года в антифашистскую школу. Вернувшись, я сразу же вступил в СНМ. Кстати говоря, мой приятель, с которым я вместе добирался домой и который своевременно выбросил пистолет, давно уже удрал… Может быть, логика того или иного события становится ясной не сразу и не сверху, а в зависимости от его исхода?

Манфред подумал: сейчас начнется знакомая песня. Он все-таки не удержится от агитации.

Манфред поднялся.

А может быть, Вендланд знает о нем больше, чем ему хотелось бы, и ловко заводит разговор на эту тему? Но что именно он знает? Разве ему, Манфреду, есть что скрывать?

— Ну, мне пора, — сказал он. — Вы затронули действительно очень интересный вопрос.

Вендланд удивленно взглянул на него. Но тут Манфред порывисто протянул ему руку — к чертям это вечное недоверие! — и повторил уже гораздо сердечнее:

— Мне действительно было интересно. А напоследок… примите все-таки мои поздравления.

На улице еще светило солнце, бледное и словно обессиленное. Выйдя, они невольно зажмурились. Здесь же, у дверей ресторанчика, распрощались и разошлись в разные стороны.

19

Между тем кончается год. Время уже не скользит незаметно, его плавное течение прервалось. Пришли длинные, до краев переполненные тяжелой дремотой ночи и куцые дни.

регламентированные предписаниями врачей. В прошлом остались и неудержимый бет времени, и — бесконечная смена картин.

А то мгновение, когда все кругом словно остановилось и мы, посмотрев друг на друга, пожелали, чтобы замерли даже стрелки часов? Это случилось на званом вечере у твоего профессора, помнишь? В самом конце вечера. У того профессора с безупречным пробором. Но ведь не это же главное в человеке! Конечно, нет! А о чем мне вспомнить, когда я пытаюсь его себе представить? Вспомни-ка его жену. Эту стройную блондинку много моложе своего супруга, которая бурно восторгалась им всегда и везде? Ах боже мой, все это я как-то позабыла…

Из-за этого вечера мы остались на рождество в городе. А я мечтала уехать в деревню. Может, вовсе и не существует огромных сверкающих зимних звезд? Может, я их никогда и не видела? Но в мечтах мне грезилось, что они каждую ночь между рождеством и Новым годом стоят над моей деревней и над лесом.

Воспоминания обманчивы, они не очень-то годятся в беспристрастные свидетели. Но что наверняка было, так это зловещий ветер перед рождеством, атаковавший город со всех сторон. Он рвал его, словно голодный пес свою добычу, он вламывался в дома. А потом где-то обрел покой… Эта тишина в дни праздников, эта скука, разлившаяся по улицам вместе с нарядно одетыми людьми! Неужели это и есть то, к чему готовятся задолго, — праздник? Им едва удавалось скрыть друг от друга разочарование.

Ехать к профессору на машине никак нельзя, во всяком случае на такой, как у Манфреда. Невозможно даже представить ее себе рядом с блестящими автомобилями других гостей перед профессорским домом. Уж лучше идти пешком. Пожалуйста, я согласна. Но откуда у других новые машины при вашей зарплате? Они больше заботятся о внешнем лоске, вот и все.

Возьми, к примеру, жен доктора Зейферта и доктора Мюллера. Сколько внимания к мелочам! Ну, этому я никогда не выучусь…

Первые полчаса все болтали только о машинах. Профессор был выдающейся фигурой, однако это вовсе не значит, что он и человеком был выдающимся. Попросту говоря, он был тщеславен. Крупный химик. Манфред описывал ей минуты, когда он с гениальным вдохновением обобщал их совместные усилия. Но больше всего на свете любил он самого себя. Свой успех. Свою славу. А разве не уверен он, что успех обеспечит ему и всеобщее восхищение?

— Да, да, вот уже тридцать лет я вожу собственную машину. Вы и представить себе не можете, господа, на что способна моя малолитражка!

Его супруга, златокудрая лисичка, подхватила: он, как всегда, слишком скромен, он забыл упомянуть о премиях, полученных на гонках, когда мы еще были только помолвлены.

Тут все разом заговорили о скромности профессора, а он стоял, подняв обе руки, словно капитулируя перед превосходящими силами, впрочем, не безоговорочно.

Но разве дело в профессоре?

Рита впервые видела Манфреда среди его коллег — собралось больше десятка гостей, — и если спросить у нее, внимательно ли пригляделась она к этому обществу, она должна будет честно ответить: нет. Время ярче осветило картину того вечера, оно позволило разглядеть ее в разных измерениях. Тогда Рита была лишь удивлена, и только последующие события придали ее удивлению гневную окраску, и гнев ее, говоря откровенно, был несколько даже преувеличен.

Присмотрись она внимательнее, она заметила бы, что порой в отрешенном взгляде профессора, когда он останавливался на том или ином из его учеников, сквозила печаль, хотя он тут же, сделав видимое усилие, брал себя в руки. Возможно, он говорил себе, что ученики у тебя такие, каких ты заслужил. Он дружелюбно поглядывал на Манфреда, чаще, чем это могло бы понравиться доктору Зейферту и доктору Мюллеру. Рита обратила на это внимание Манфреда, но тот сделал вид, что ничег-о не слышит, — он чокался с супругой профессора. Ни разу не пожал он Рите тайком руку под туго накрахмаленной белой скатертью. Ни разу не улыбнулся только ей, ни разу не глянул только на нее.

Рита вынуждена была поддерживать разговор с Мартином Юнгом. Он случайно в этот день оказался в городе, и хоть не принадлежал к «узкому кругу», но ради Манфреда был приглашен к профессору. С знаменитым ученым у него ничего, кроме работы, не было общего. Наблюдать его в обществе, скованном тысячью условностей, — истинное удовольствие! Мартин так и искрился насмешкой.

— Идолопоклонство! — шепнул он Рите.

Что он имеет в виду? Что они — Манфред, и этот Мюллер, и этот Зейферт — поклоняются идолу? Неужели Мартин рискнул так резко критиковать своего друга? Или просто хотел намекнуть: все они поклоняются высшему авторитету? Но какому? Науке?

Слово «наука» особенно часто слетало с уст Зейферта. Ему, правда, не раз напоминали, чтобы он не забывал условия: нынче вечером никаких деловых разговоров! Но о чем же, в конце концов, и говорить доктору Зейферту?

Это был долговязый, костлявый человек с тщательно сделанным пробором в неопределенного цвета волосах и тщательно выбранной супругой. Что касается самой супруги, то она, казалось, страдала хроническим дурным настроением и не в состоянии была это скрыть. Но ведь замуж за Зейферта она вышла по собственной воле и никого не имела права винить в этом.

Зейферт принадлежал к тому поколению, которое с самого начала было втянуто в войну и сильно поредело: оставшиеся в живых вынуждены были приложить огромные усилия, чтобы обрести под ногами твердую почву. На этого рода усилия способны далеко не все.

Известно было, что Зейферт необычайно трудолюбив и тщеславен, и профессор не то чтобы к нему благоволил, но не в состоянии был противиться такому натиску исполнительности и усердия. Зейферт, старший по званию среди сотрудников, был уже тем самым ближе других к креслу профессора. Ближе других был он и на тот, надо надеяться, еще не близкий случай, когда кресло это опустеет… Можно об этом думать что угодно, но таковы факты. Сотни подобных фактов окружали Манфреда изо дня в день. Нет, лучше сказать, подстерегали его.

Неужели я тогда об этом подумала? Вовсе нет. Тогда меня больше других озадачили Руди Швабе и невеста доктора Мюллера. Девица эта, низкорослая и худющая, с башней иссиня-черных волос на голове, редко открывала рот. Было более чем ясно, что от будущей супруги кругленького розового господина Мюллера вовсе и не требуется красноречия. Нет, господин доктор Зейферт не мог скрыть своего презрения к вкусу приятеля. Разумеется, всякое бывает. Чувственный мир мужчины подвержен внезапным и необъяснимым порывам. Речь не о них. Но зачем же немедля обручаться и, сияя эдакой примитивной гордостью собственника, тащить девчонку к профессору? Непростительная бестактность!

Понятно, за столом об этом не произнесли ни слова. Кстати говоря, еду подавали отличную, хотя и несколько стандартную, ибо ужин, равно как посуда и официанты, были из государственного ресторана.

Ах, Манфред! Среди гостей были еще совсем зеленые юнцы, только что приступившие к работе у профессора. Они сидели на дальнем конце стола и не переставая хихикали и подсмеивались над всеми. Меня так и тянуло к ним, а тебя — нет.

И был среди гостей еще Руди Швабе. Тот самый, которого они встретили в Гарце. Верно, верно, теперь и он принадлежал к «узкому кругу». Профессор был деканом факультета, Руди — его представителем в общеуниверситетском деканате. Руди по доброй воле ни за что не явился бы в это общество, где он был в безнадежном меньшинстве, и теперь хотел лишь одного — не бросаться в глаза. Это удалось бы ему только с молчаливого согласия остальных. Но они отказали ему в таком согласии. Они воспользовались своим численным превосходством.

Не помню уж, когда началась эта игра. Я наблюдала за Манфредом, который ушел с Мартином Юнгом в соседнюю комнату. Они стояли у бара, наливая себе коньяк. Потом поговорили, правда недолго, о чем-то очень для них важном.

— Keep smiling[1], маэстро. Наш проект отклонили.

Отклонили? Нашу «Дженяи-пряху» с усовершенствованным прибором для отсоса газов? Просто-напросто отклонили? Работу многих месяцев. Да разве дело только в работе! Неожиданно Манфреду стало ясно, как прикипел он душой к этой машине. Начиная работу, он мысленно обратился к оракулу: удастся проект — значит, во всем повезет, не удастся — ни в чем мне не будет счастья. Оракул был к нему расположен, пока в успехе не было сомнения. Но вот он скинул маску и показал ему свой жестокий лик.

Манфред не сказал ни слова, только посмотрел на Мартина. Зрачки его сузились, он выпил свою рюмку, словно ничего не случилось. Мартин, который уже прежде намекал, что их ждут трудности, впервые заговорил совсем откровенно: предпочтение отдано другому проекту, предложенному самой фабрикой, но явно незрелому. Диковинные вещи творятся на свете!

— Нам необходимо съездить туда, Манфред. Но скандала не избежать.

Манфред не желал больше ничего слушать.

— Вот как, — сдержанно, словно вся эта история его совсем не интересовала, сказал он и вернулся к остальным гостям.

Много месяцев спустя Мартин рассказал Рите, что в ту минуту еле сдержался, чтобы не схватить Манфреда и не встряхнуть его как следует, а потом долго повторял про себя: «Тебе-то я докажу… Да, тебе я докажу!»

Но Манфреду это уже было ни к чему! Он считал окончательно доказанным: в нем не нуждаются. Существуют люди, которые росчерком пера могут уничтожить твои самые заветные мечты. Все разговоры о справедливости — не более как разговоры. Этот Зейферт уже злорадно поглядывает на него? Нет, он занят Руди Швабе. Бедняга, кажется, увеселяет публику, хотя открыто никто не смеется. Но он, Манфред, их знает. Они такие же, какими были пять минут назад, и такими же отвратительными останутся всегда.

Только его они больше не интересуют.

С каким-то злобным удовлетворением Манфред почувствовал себя свободно и легко. Теперь он отчетливо понял: нынешний вечер, когда он взглянул на них и на себя глазами Риты (Рита была права, но какое это может иметь значение, если варишься в их котле?), предыдущие месяцы, когда он всю волю, все силы сосредоточил на своем проекте (как иначе мог бы он догнать всяких Зейфертов и Мюллеров и одновременно освободиться от них?); и наконец, долгие годы сознательной жизни — все это подготовило его к нынешнему решающему мгновению. В глубине души он раз и навсегда освободил себя от какой-либо ответственности. Он чуть было не попался. Вот позор так позор, но больше с ним этого не случится.

Манфред ощутил что-то новое в себе — холодность и безразличие.

Бледный, но улыбающийся, отправился он к остальным гостям в тот полумрак, где они отлично себя чувствовали.

Там была и Рита. Она одна могла дать ему страдание и радость.

Но почему она сердится? Она же ничего не знает. О чем здесь говорят? Ах, Руди Швабе, это вечное дитя. Конечно, можно было предвидеть…

Кто-то, вероятно доктор Мюллер, начал задавать ему вопросы. Безобидные поначалу вопросы, на которые Руди отвечал, пожалуй, слишком торопливо. Они поняли, что могут продолжать игру — впрочем, без одобрения профессора. Тот держался в стороне. Речь зашла об обеспечении старости. Тридцатилетние говорили о государственном обеспечении старости как о насущной для них проблеме. Однако очень скоро у них прошла охота хихикать. У всех создалось впечатление, словно они стали свидетелями шантажа. Шантажировали представителя государства — Руди Швабе. Всплыли имена их коллег, известных специалистов: «Крупнейшие знатоки своего дела, знаете ли…» Не получив вовремя преимуществ, на которые имели право, они обиделись и не остановились перед определенными выводами. Нынче в Германии ведь всем занимаются вдвойне, и химией тоже. Конечно, уход таких людей весьма прискорбен, особенно для государства, которое зависит от своих ученых…

Для любого государства, не так ли?

Руди подтвердил.

Кто-то произнес слово «риск». На риск никто не хотел, нет, не вправе был идти. Высшие инстанции как будто поняли, что не следует идти на риск во взаимоотношениях с учеными. Те достаточно рискуют во время своих экспериментов. Так или нет,?

Руди покрылся испариной. Вот уж не думал не гадал он попасть в такой переплет! Но, помня о полученных указаниях, он со всем соглашался.

— Германия… — сказал кто-то. Это был Зейферт. Все прекратили разговоры, как только он взял слово. — Германия всегда играла ведущую роль в химии. Этим не шутят! Но спросите себя: какая Германия продолжает традицию? Западная? Восточная? Между прочим, это зависит от реальных возможностей, а не от политики. Такой реальной возможностью являются наши головы. И, смею думать, немаловажной. Пролетарское государство ради желанных результатов скрепя сердце мирится с не очень-то желанными ему буржуазными химиками. Не так ли, господин Швабе?

Слабый протест Руди был оставлен без внимания. Зейферт взглянул на Манфреда. Тот, по его мнению, принимал слишком мало участия в разговоре. А Зейферт принадлежал к людям, которые больше знают о других, чем позволяют другим знать о себе.

— Несомненно, — вставил Манфред, и Зейферт улыбнулся, хотя совсем не ясно было, следует ли толковать этот ответ как покорное согласие или как возмущение.

Юнцы, статисты нынешнего вечера, молчавшие до сих пор, смущенно молчали и теперь. Что они сказали бы, будь они одни? Много ли им надо времени, чтобы начать, как Манфред, поддакивать Зейферту?

Окружив Руди Швабе, собравшиеся дразнили его, словно глупого пса: покажут ему кость то в одном месте, то в другом, а лишь он изловчится схватить, спрячут ее. В этой забаве Манфред участия не принимал. Он наконец глянул в сторону Риты. Она смотрела на него с тем выражением, которого он ожидал. Ему стало ее жаль. Все это для него не ново, но каково ей? Его так и тянуло погладить ее по голове. Но он продолжал стоять на месте, спокойно выдержав ее взгляд.

Разве она его впервые видит? Конечно, нет. Но кто не знает, как трудно разглядеть истинную суть того, кого любишь? Эти несколько секунд Манфред, отдалившись от нее, как бы стоял в фокусе, что позволило ей лучше увидеть, проверить и взвесить. Говорят, это неизбежное мгновение знаменует конец любви. Нет, это лишь конец колдовским чарам. Одно из многих мгновений, под натиском которых должна устоять любовь.

Уже того, что оба они это знали, было много. Между ними возникло нечто вроде молчаливого понимания. Любое слово здесь только ранило бы, а взгляд… В его глазах она прочла решение: ни на что больше не рассчитывать, ни на что больше не надеяться. А он прочел в ее взгляде ответ: никогда в жизни с этим не соглашусь.

Одновременно она почувствовала: здесь нужно не утешение и не одобрение. Нет, ему стало ясно, что жизнь может не удаться, а быть может, уже не удалась. Кое-что, вчера вполне допустимое, отныне миновало навеки. К самым молодым себя больше не причислишь. И на чудеса рассчитывать не приходится.

Что-то все-таки дрогнуло в душе Риты. Она подавила желание подойти к нему и положить голову ему на плечо. С наивной верой в магическую силу прикосновения следовало бы распрощаться в далеком детстве. На этот раз Манфред и не пытался обмануть ее. Случалось, он становился в позу. Теперь же она знала, с кем имеет дело.

Они оба опустили глаза и снова услышали, о чем говорят окружающие.

Руди Швабе перешел к защите.

— Нет, — прямо сказал он. — Нет, вы заблуждаетесь. Но существуют люди, которым нужны ошибки революции.

— А для чего, думаете вы, — подчеркнуто вежливо говорил Зейферт, — для чего нужны таким людям эти… ошибки? Слово, которое употребили вы, не мы!

Руди нетерпеливо мотнул головой. Оставим в покое слова! Хотя ему в точности известно, что словами можно погубить человека.

— Для чего? — переспросил он. — Как предлог, конечно. Как предлог для собственной лености или трусости…

Гляди-ка! Он хоть и не очень остер, но не подлаживается. И неплохо отбивается. Портит им игру с недомолвками, в которой они так сильны. Нарушает условия.

Конечно, ему не хватает юмора. В этом обществе нужно владеть рапирой, а не пращой. Он часто неправ. Он защищает то, что защитить невозможно, он позволяет себе пророчества, которые вызывают улыбку: когда-нибудь вы будете рады, говорит он, если вам не станут напоминать о ваших нынешних взглядах.

И все же, и все же…

Руди верит в то, о чем говорит. Он романтик, если хотите. Рита поймала себя на мысли, как бы она на месте Руди отвечала этим людям — и Манфреду в том числе! Что можно ответить такому вот доктору Мюллеру?

— Революция… — произнес тот почти мечтательно. — Революция в Германии? Парадокс, не так ли? Русские — это да! Достойны всяческого восхищения. Не следует думать, что мы столь ограниченны и не понимаем этого. Но почему у нас каждая революция переходит в дилетантство?

С нетерпением выслушала Рита пространный ответ Руди.

— Но, господин Швабе! — воскликнул Зейферт. — К чему же клеймить нас как заядлых реакционеров? Революция? Почему бы нет! Только, бога ради, избавьте нас от ваших иллюзий… Впрочем, вам лучше, чем кому бы то ни было, известно, что несет с собой революция. Она может собственных детей загнать в… ну, скажем, в студенческий деканат.

Удачный выпад! Тут уж тебе нечего сказать, мой милый. Ты вылетел из окружного комитета СНМ с выговором по партийной линии, попал к нам и, чтобы выслужиться, пытаешься положить нас на обе лопатки…

Руди побагровел. Стало быть, о выговоре всем известно. Как тут прикажете работать?

Рита ничего не знала. У нее не было навыка в пикировке, но на этот раз она сказала очень громко, среди полной тишины:

— Если бы меня спросили, я предпочла бы того, кто, не думая о себе, совершает ошибки, тому, у кого на первом плане собственная выгода.

Зейферт быстро нашелся.

— И это говорите вы! — воскликнул он, чокнулся с Руди и с Ритой и весело поддержал супругу профессора, которая уже начала жаловаться, что в политические споры втянули даже дам.

Рита и взглядом не стала спрашивать Манфреда, согласен ли он с ней. Она улыбнулась Мартину Юнгу в ответ на его восторженные кивки и сидела все такая же удрученная, все такая же несчастная, как прежде. К Руди Швабе она не испытывала симпатии. Что же побудило ее выступить в его защиту? Если бы это сделал Манфред, она была бы счастлива.

Доктора Зейферта вряд ли можно было убедить, но зато ничего не стоило его обидеть. «Он постарается мне отплатить», — подумал Манфред, но ему все было безразлично. Ни он, ни Рита никогда не вспоминали об этом вечере. Если уж говорить начистоту, они все реже и реже бывали откровенны друг с другом.

С тех пор прошел почти год, и. теперь, вспоминая вечер у профессора, Рита упрекает себя, что в ту пору не понимала по-настоящему, о чем шла речь. Душевное состояние всех этих зейфертов, мюллеров, Манфреда — да, да и Манфреда тоже, — когда они, с одной стороны, еще не признали, а с другой — уже не признавали, было ей незнакомо. Возможно, человеку в одиночку и не под силу совершить такой скачок. А ведь все они были одиночками. Ах, кому дано быть справедливым?

Рита перешла в соседнюю комнату, где был бар. Здесь много пили — вечер все равно пропал. Профессору пришлось примириться с тем, что не все удалось сгладить.

— Господа, располагайтесь поудобнее, будем же развлекаться, раз уже мы собрались! Как видите, горючего достаточно.

Профессор смешивал коктейли по собственным рецептам. А потом разыгрывал призы.

— Бонбоньерка или бутылка шампанского за лучшее название коктейля!

Чудесная идея! Все снова собрались вместе, развеселились.

— Для дам!

Стали разносить бокалы с красноватой жидкостью.

— Как же мы его назовем?

— Феномен!

— Превосходно, сударыня!

— Любовный напиток, — прошептала невеста доктора Мюллера.

Это были первые слова, которые она произнесла за вечер, и всем стало неловко. Но бог с ней, надо дать ей премию.

— А теперь для мужчин. Осторожней, пожалуйста, не разлейте, он может прожечь ковер. Совершенно прозрачный, будто его и нет. В этом вся суть.

— Итак, что вы предлагаете?

— Смерть мужьям!

— Огненная вода! — Это идея молодежи.

Профессор снисходительно улыбается. Но тут доктор Мюллер, который уже основательно выпил, закашлявшись, предложил:

— Выжженная земля!

Смешки. Неожиданно все умолкли.

Приз за «Выжженную землю»?

Молчание.

Рана открылась. Зрелище не из приятных.

Вот стоят они, эти взрослые. Они присутствовали при том, когда такие лозунги гремели над огромными густонаселенными пространствами: они их повторяли, за ними, как за знаменем, прошагали полмира. А вот стоим мы, дети. И дети, как обычно, отстранены от серьезных занятий взрослых. Все содрогаются при зловещем воспоминании…

Куда неожиданно заводит их это общее воспоминание! Поистине душа человека — сущие дебри! На сколько столетий отбрасывает оно людей? В ледниковый период, в каменный век или в эпоху варварства?

Но тут прозвучал резкий голос Зейферта:

— Нечего пить, если не умеешь!

Для господина Мюллера вызывают по телефону такси. Улаживает дело супруга профессора. Обычно она болезненно реагирует на любой пустяк — упавшую салфетку, двусмысленную, остроту… На сей раз она, право, не видит повода…

Пожалуй, самое лучшее разойтись. Но прежде — прощальный тост, все общество вновь группируется вокруг профессора. Он никогда особенно и не стремился оказаться в центре бурных событий нашего столетия, а теперь тем более. Он уже не молод и при известных обстоятельствах ощущает предостерегающую дрожь в левой стороне грудной клетки.

Итак, шампанское. По совершенно необъяснимой причине недостает одного бокала — конфуз, который госпожа профессорша не забудет до конца своих дней. Но не успевает она броситься за ним, как раздается голос Манфреда:

— Мы будем пить из одного бокала.

Он смотрит на Риту. Та кивает, и краска заливает ей щеки. Профессор, которому во что бы то ни стало нужно спасти вечер, первым начинает аплодировать. Он старается показать, что сумел оценить поступок Манфреда: молодцы, весьма похвально так горячо любить. Неожиданно они оказались в центре внимания. Готовность Риты поддержать Манфреда подверглась испытанию. В этом обществе, признаваясь в своей близости, словно публично обнажаешься, Манфред знал это, но его это не остановило.

Профессор поднимает бокал. За что же мы пьем?

— За наши утраченные иллюзии, — громко предлагает Манфред.

Тост явно не годится. Неужели молодые люди не перестанут сегодня ставить своего учителя, которому они стольким обязаны, в неловкое положение?

Профессор склонился перед женой и произнес, одновременно обращаясь к Рите:

— За все, что мы любим!

Вот они и пьют каждый за свое, каждый за прямо противоположное.

Манфред делает глоток и передает бокал Рите. Она залпом его осушает. Оба не смотрят друг на друга, но желают одного и того же — чтобы время остановилось. Позднее Рита отчетливо вспоминает замешательство, с каким спросила себя: неужели нам надо страшиться бега времени?

Гости, словно подгоняемые нечистой совестью, разошлись торопливо, с какой-то нервной поспешностью.

20

Время не пощадило и профессорские званые вечера. И пусть иллюзия отгороженности обладает своеобразной прелестью — действительность развевает ее. А новые желания и порывы возникают куда медленнее, чем растут гигантские заводы в степях…

Конечно, некоторые факты весьма убедительны. Но значит ли это, что они убеждают и меня? Невозможно жить только надеждой на будущее. Но невозможно также дни, ночи, недели и годы интересоваться только своей женой, своей квартирой, машиной, только есть и пить в свое удовольствие. Вот уж поистине трезвый взгляд на жизнь, не правда ли?

Манфред, строивший из себя закаленного жизнью человека, привык, правда, к разочарованиям, но не к поражениям, что очень скоро и выявилось. До сих пор он как бы играючи, не вкладывая всех сил, достигал многого. Стране нужны были способные люди. На сей раз он приложил чуть больше усилий. Чего только не связывал он с этими чертежами, провозвестниками новой машины, настолько совершенной, насколько могут быть совершенны создания человеческого мозга. И вот оказывается — роды не состоятся. Уныние, охватившее его, было для него самого неожиданностью. Теперь он наконец понял, какой благоприятный попутный ветер до сих пор мчал его вперед. Только из любви к Мартину Юнгу — он не хотел огорчать его — собрался он в начале нового года съездить в Тюрингию на завод, отказывавшийся испробовать их машину.

Манфред снарядился, как для экспедиции в неизведанную часть света. Ему не впервой было ехать на завод, но впервые он задумался, как все устроить таким образом, чтобы произвести наилучшее впечатление.

— Зачастую от мелочей зависит очень многое. К примеру: надеть галстук или нет? Кепку? Шляпу? Как ты думаешь? — спрашивал он Мартина Юнга, который помогал ему укладываться и искренне потешался над ним.

— Ни кепку, ни шляпу, — ответил тот. — Захвати с собой терпение.

— Скажи еще — уверенность.

Это было бы лучше всего. Уверенный в себе человек легко преодолевает любое сопротивление.

Рите бросилось в глаза, что Мартин осторожно подготавливает друга к возможным осложнениям. Неужели Манфред ничего не замечает?

Он бросил на Мартина презрительный взгляд.

— Что ты мне зубы заговариваешь! — буркнул он.

Одно удовольствие было смотреть, как Мартин смеется, — он действительно был еще очень молод.

Рита, подобрав под себя ноги, присела на табуретку и внимательно следила за их схваткой. Она толком не знала, радоваться ей или печалиться. «То ли дождик, то ли снег», — называл такое ее состояние Манфред, а она каждый раз энергично протестовала. И как обычно, избрала наиболее действенный способ защиты — нападение.

— Лучше подарил бы ты мне попугайчика вместо Клеопатры. Она всю зиму проспит в своем ящике. А птица спела бы мне что-нибудь. Особенно когда я останусь одна. Надо, чтобы каждый день человек чему-то радовался.

— Во-первых, ты не будешь одна, раз у тебя так много друзей, — убеждал ее Манфред. — Да, да, друзей. Я знаю, что говорю. Во-вторых, ни (одна порядочная девушка не станет огорчать отъезжающего друга. В-третьих…

Мартин знал все наизусть. Он отвернулся, когда они целовались.

— Кстати, там никто не знает, что мы едем, — сказал он после небольшой паузы.

Манфред удивленно посмотрел на него.

— Может, мне распаковать чемодан?

— Как хочешь.

Как он хочет? Он хочет увидеть, как работает машина, увидеть незамедлительно и без всяких затруднений. Постепенно он понял, что дело не только в машине. Дело еще и в Мартине, которого он с наслаждением отругал.

Рита развеселилась, сама не зная почему. Она сварила кофе и поставила на стол блюдо с пряниками, которые извлекла из неисчерпаемого домашнего сундучка. В благодарность Мартин исполнил для нее на длинной линейке, при помощи которой Манфред обычно подчеркивал свои длиннющие формулы, настоящую серенаду. Линейка служила ему цитрой. И пел он все, что они желали. Хорошо, что никто их больше не слышал. Они были счастливы в своем тесном кругу — каждый твердо знал: здесь только мои друзья.

С Мартином Рита могла говорить о Манфреде.

— Вы присмотрите за ним, — попросила она.

Мартин склонился в шутливом поклоне.

— Послушайте, Мартин, если он поведет себя безрассудно… Он легко может вспылить. А это обижает людей.

— Вспылить? — переспросил Мартин. — Да он просто груб. Ему и невдомек, как надо разговаривать с людьми. Он человек заносчивый и зачастую оскорбляет их. Но машина, что ни говори, хорошая.

Рита вздохнула.

— И знаете, он ведь далеко не герой…

— Герой! — усмехнулся Мартин. — Там нужны химики и инженеры, а не герои. Герои не положены по штату.

Знаю, знаю, ты хочешь меня успокоить. Мило с твоей стороны, очень мило. Да и вообще ты славный парень.

— Вы уж его там опекайте, ладно?

— Рита, — сказал Мартин, — присядьте-ка на минутку и уберите эти морщинки со лба. Вот так. Я всегда восхищался, как разумно вы руководите Манфредом. Редко такое встретишь! Будьте же умницей, позвольте мне восхищаться вами и впредь.

Дольше одной, ну от силы двух недель они там не задержатся… И все же время тянулось для нее бесконечно. Вначале ее развлекали посещения Марион.

Блеклый, бесцветный февраль. Снегу чуть-чуть, но вдруг резкие волны холода, ледяной встречный ветер на широкой, просторной улице, ведущей к институту, и грызущее, нетерпеливое ожидание весны. Скрытый под пеплом жар…

Марион поднималась с Ритой в их теплую каморку под крышей, своего мотоциклиста она отпускала. Подруги, усевшись за узкий рабочий стол, погружались в цифры и формулы, рассыпавшиеся в пыль под унылыми взглядами Марион. Одна-единственная мертвая цифра злобно засасывала весь пестрый живой мир. С тяжелым вздохом подходила Марион к маленькому окошечку, где темнело настоящее небо, несущее человеку настоящую радость или настоящую печаль.

Нет, она не понимает, как это Рите открывается в книгах целый мир, хотя и не перестает восхищаться способностями подруги. Шварценбах, разумеется, тоже заметил это и ободряюще улыбался Рите. Видишь, я был прав. Отныне с нами ничего плохого не случится. Не может случиться, раз ты находишь удовольствие в том, чтобы быть ближе к мудрейшим достижениям современности…

Манфред не писал ей ни строчки. С вокзала в Тюрингии Мартин послал ей открытку с изображением уютного городка, каким тот и был в действительности. «Доехали, бросаем вызов нашему веку. С приветом Мартин. С приветом Манфред».

Больше ничего она не получала. Бывали по ночам минуты, когда ей казалось, что весь их огромный одинокий город камнем навалился ей на грудь.

— На рождество мы поженимся, — сказала Марион и подняла глаза от книг. — А вы?

Мы? Да скоро, наверно…

Гуляя, Рита описывает все большие круги вокруг санатория. Осенняя природа ее не очень трогает. Иногда она останавливается у_ железнодорожного полотна, смотрит на поблескивающие рельсы, бегущие по холмам, рада, если машинисты кивают ей с паровозов, весело и без зависти кивает в ответ, хотя душа ее тоскует и рвется куда-то. Наступили ясные, прохладные дни, вполне соответствующие расположению ее духа. Она берет себя в руки и постигает науку, как вновь стать здоровой с помощью конкретного мышления. Она постигает и другую премудрость: как избежать прикосновения к своей ране. Да, и это тоже.

Она ставит в вазу на своем столике у кровати ветки рябины, приветливо разговаривает с соседками по комнате, с сестрами, а вечером читает у затененной лампы. Где-то вдали мчатся ночные поезда, деревья в парке тихо покачиваются, шелестя сухими листьями. Рита очень восприимчива к попыткам поэтов осветить шаг за шагом великую тьму непроизнесенных слов.

Но реальная ее жизнь в эти последние санаторные недели длится ежедневно всего четверть часа — пятнадцать изнурительных минут, которые ей необходимо стойко продержаться.

Неподалеку от тихого белого дома проходит лесная дорога, образуя острый угол с асфальтированным шоссе, которое через различные деревушки и городки ведет к их городу. В этом остром углу подле желтого столба стоит каждый день в одно и то же время Рита и ждет автобуса, который везет пассажиров вечернего поезда.

Ах, хоть бы кто-нибудь подал ей знак. Хоть бы кто-нибудь сломал предписанный ей покой. Хоть бы почувствовать, что настал тот миг, когда ей снова необходимо привыкнуть к беспокойству.

Марион была бы самым подходящим человеком. Марион нашла бы верный тон, потому что ей даже непонятно, какие тут могут быть сложности.

Дни и ночи напролет Рита мысленно заклинает Марион приехать. Марион давно ушла из института. Еще в марте. Из-за этого не возникло никаких споров, каждый пожелал ей всего наилучшего и сохранил о ней доброе воспоминание. Девушки причесывались у нее и рассказывали ей новости — Марион хотела все знать. Если бы Марион приехала, она была бы сейчас самым подходящим человеком.

И вот однажды Марион действительно приезжает на автобусе и ни мало не удивляется, что Рита ждет на остановке. На своих высоких каблучках уверенно шагает она рядом с Ритой по лесной дороге. Подруги смеются, словно только вчера расстались. Им трудно говорить, не упоминая имени Манфреда; что ж, они и не пытаются его избегать. Марион удается произнести это имя так естественно, как другие произносят слово «дом» или «луна».

Марион понимает, что от любви можно страдать безгранично, хотя для нее самой это немыслимо. Они идут по опушке леса — редкого ельника, за которым в золоте и багрянце заходит солнце. Стволы мелькают перед ними, Марион в ее туфельках приходится на этой дороге нелегко, но, рассказывая о свадебных подарках, она забывает обо всем.

— А что поделывает Зигрид? — спрашивает Рита.

Зигрид просила передать ей привет. Рита улыбается. Ну конечно же, Марион и Зигрид часами говорили о ней…

Зигрид, одна из самых незаметных девушек ее группы, сидела всегда рядом с Ритой. Они приветливо разговаривали, но ничего не знали друг о друге. Так было, пока однажды Рита не заметила, что всю лекцию Зигрид царапает на промокашке одни и те же слова: что мне делать, что мне делать…

Вечером в темном углу маленького кафе Рита узнала, что предчувствие не обмануло ее: страх и неопытность поставили Зигрид в тяжелое положение. Родители, с которыми она жила, две недели назад вместе с младшими детьми «ушли». Что это значит — понимал каждый. Она была в курсе их планов и однажды вечером не пошла домой (где может провести ночь юная девушка, оставшись одна в холодном зимнем городе?), не возвращалась и весь следующий день. Поздно вечером она, как и ожидала, нашла квартиру опустевшей. Ей многого пришлось бояться в жизни. Как она боялась крутого нрава отца, с которым шутки были плохи! Теперь она боялась только одного: если о бегстве родителей узнают, она вылетит из института. Энергично, проявляя незаурядную выдумку, воздвигла она непроницаемую стену вокруг этого бегства. Соседям сказала, что родители уехали в отпуск — неожиданно, конечно. Ведь так бывает? Она позвонила на завод к отцу — он был сварщиком: отец болен, больничный лист мы пришлем позже. За братьев извинилась в школе.

Ей пришлось напрячь все силы, чтобы ложь не была разоблачена хотя бы в течение двух недель. И Рита вдруг увидела новую Зигрид: твердую при всей своей слабости. Но когда истекли две недели, Зигрид была вконец измочалена вопросом: что мне делать?

Она и сама знала — есть только один путь, но все тянула и ждала, а Рита не торопила ее. Потом, по какому-то совершенно пустячному поводу, когда ее спросили о профессии отца, она напрямик, без запинки заявила:

— Он ушел.

Рита была единственной, кто не удивился. Она успела разглядеть множество удивленных лиц, которые впервые с интересом смотрели на Зигрид. Через несколько минут из сумбура вопросов и ответов выделился резкий, деловой голос Мангольда:

— А больше никто не знал об этом?

— Знал, — спокойно ответила Рита. Она знала об этом.

Вот как. Знала! Да это настоящий заговор! Рабочий покидает свое государство, свою республику. Его дочь лжет этому государству. А ее подруга, которая учится и живет на стипендию от рабочего государства, покрывает ее.

— Что ж, придется об этом поговорить.

Все лица, как будто их дернули за веревочку, отвернулись от Зигрид, словно слишком долго смотрели на нее. Теперь они все смотрели на того молодого беспомощного преподавателя — он не мог столь же быстро и точно, как Мангольд, вспомнить ту или иную цитату, — который теперь растерянно повторил:

— Об этом придется поговорить…

Рита думает: хорошо, что приехала Марион. Они идут рядом, но Рита почти не слушает ее болтовни. А Марион как раз подробно описывает свой новый костюм. Она принадлежит к тем счастливым людям, которым новый костюм помогает многое перенести и которые бессознательно презирают незадачливых горемык вроде Зигрид. Самоуверенность свою Марион строит на очень простой основе, не то что Зигрид, которая еще долго будет страдать от своих детских страхов. И не то что Рита.

Рита до мельчайших подробностей помнит тот день, хотя от растерянности не в состоянии была все как следует осознать. Вначале она еще надеялась достичь чего-то своей решительностью: если уж надо говорить, то лучше всего сейчас, сказала она Мангольду. Но тот отбрил ее: к такому-де разговору необходимо подготовиться.

В подобные минуты люди болезненно чувствительны к подчеркнуто невидящим взглядам. Так или иначе, никто не разговаривал с Зигрид и Ритой — во всяком случае, если это мог видеть Мангольд.

— Они нас выкинут, — сказала Зигрид. — Я это знала.

По вечерам Рита часами сидела неподвижно в своей комнате. Она не спрашивала себя, может ли мнение такого вот Мангольда повредить ей. Верно, она боялась решения, которое отбросило бы ее на исходные, теперь такие далекие позиции. Но главное — она чувствовала, что Мангольд, если ему удастся победить, отнимет у нее гораздо больше, чем возможность стать учительницей. Правда, у нее не было окончательной уверенности, что жизненные принципы Метернагеля, Вендланда и Шварценбаха когда-либо будут определять жизнь всех людей, однако и малая крупица этой легкоуязвимой уверенности была ей бесконечно дорога.

Ведь иначе Герфурты захлестнут мир. По всей стране они только и ждали этого, сидя за своими отлично накрытыми обеденными столами. Они уже поднимали нос, принюхиваясь, откуда дует ветер. Чем любезнее была фрау Герфурт, тем сдержаннее становилась Рита. Молча выслушивала она новости этой почтенной дамы: жуткие вещи творятся вокруг, бегство добрых знакомых стало повседневным явлением — необъяснимо, не правда ли? Или еще того хуже: всеми уважаемых людей вдруг разоблачают как преступников, и на процессах судьи клеймят их в самых немыслимых выражениях. («Вербовщики! Торговцы живым товаром!» Я спрашиваю вас: разве мы живем в средние века?..) Народ, говорила фрау Герфурт, народ считает, что так дальше продолжаться не может!

«И как это мне прежде не бросилось в глаза сходство между фрау Герфурт и Мангольдом!» — думала Рита. То же слепое рвение, те же крайности и выпячивание своего «я»… Можно ли одинаковыми средствами бороться за противоположные цели?

Она пыталась представить себе лицо Мангольда. До ее сознания неожиданно дошло, что он всегда носил серые костюмы. Но лицо его она не могла вспомнить. Оно принадлежало к тем лицам, которые не узнаешь, если видел их однажды, — и не потому, что оно такое уж заурядное (отдельные его черты она себе представляла — крупный нос, мягкий рот, бледные дряблые щеки), а потому, что у него какое-то безличное выражение. Словно он всегда носит шапку-невидимку. Но от кого же он скрывается? Можно ли длительное время скрывать от всех и каждого свои истинные цели?

А каковы его истинные цели? Честные заботы об общем деле? Или стремление под демагогическим предлогом заботы о нем использовать власть? Цинизм? Своекорыстие? Нерешительность? Ее страх возрастал.

С наступлением темноты она побежала к Метернагелю. Она приходила сюда частенько. Жена Рольфа молча указала ей на дверь другой комнаты, за которой слышались громкие голоса. В комнате сидело человек пять, все знакомые Рите люди, из ее старой бригады. В густых клубах дыма их с трудом можно было разглядеть. Радостно поздоровавшись с Ритой, они сразу же втянули ее в работу. Они как раз сочиняют письмо в дирекцию о постоянных перебоях в рабочем процессе. Письмо это — Рита отлично помнит — на следующий день привлекло всеобщее внимание на заводе, а позднее его даже напечатали в газете. Рабочие приняли Риту дружески, добродушно подшучивали над свежеиспеченной студенткой и требовали четких и неуязвимых формулировок. Все это подействовало на нее благотворно. Но она все-таки скоро ушла. Ведь ей хотелось поговорить с Рольфом с глазу на глаз.

— Заходи завтра, — сказал он, провожая ее.

— Ладно.

Она пошла к Шварценбаху, Дверь отворила его жена. Но неужели это та самая сильная, веселая женщина? Казалось, лицо ее, однажды исказившись от ужаса, так и окаменело. Рита, не сказав ни слова, прошла мимо молчавшей женщины к Эрвину Шварценбаху. Тот сидел в кресле, безучастный ко всему.

— Ах, это вы, — подняв глаза, сказал он с облегчением, словно ждал кого-то другого.

Как раз сейчас, в эту минуту, оперируют их сына. Последние дни мальчика донимала несильная боль в правом боку, потом его начало лихорадить, за несколько часов он совершенно обессилел, ребенок был дома один, родители пришли слишком поздно…

— Этого я себе не прощу, — говорит фрау Шварценбах. Единственное, о чем она вообще может сейчас думать.

Она сидела у телефона. Оттуда должно прийти спасение или гибель. Идея самоубийства уже пустила в ее душе ростки. Шварценбах сам во власти сокрушительного страха, вытеснившего из его сердца все, что прежде было важным, положил руку ей на плечо…

Идя по улицам, Рита видела перед собой страничку из тетради малыша Шварценбаха, которую она однажды проверяла: прямые цифры с толстыми вертикальными черточками, аккуратные столбики…

Моросил дождь, первый предвесенний дождик. Тихий, почти радостный шум сливался с редкими порывами ветра, и по-зимнему застывший город облегченно вздыхал. Рита ступала по снежному насту, но теплая вода уже перекатывала через него.

Прохожие редко попадались навстречу. Рита не испытывала сейчас потребности в общении с людьми. Случаю было угодно, чтобы нынче никто в этом огромном городе не мог с ней поговорить, что ж, ее это вполне устраивало. Чувство отчужденности овладело ею не впервые. Но никогда не ощущала она его с такой болью, с таким стыдом. Обычно дружелюбное лицо города обернулась сегодня отвратительной гримасой.

Все оказалось совсем иным, думала она. Совсем иным.

Так мне и надо.

Она верила, верила по-детски, может ли она себе это простить! Она попалась на их болтовню, да, да, именно болтовню! Человек добр, нужно только предоставить ему возможность раскрыть себя. Какая чепуха! Как глупо надеяться, что ничем не прикрытое своекорыстие большинства людей может в один прекрасный день обратиться в разумную доброту.

Она потерпела крушение. По всей вероятности, любой знал бы это наперед. И ей ничего не оставалось, как попытаться избежать последствий. Стоило ли ломать копья?

Ее душевные силы были на исходе.

Словно все заранее обдумав, она пошла домой, упаковала потертый чемодан, незаметно покинула дом и поспешила на ночной поезд, который останавливался в их районном центре. Несколько часов она мерзла на вокзальном сквозняке, ибо маленькие города не приспособлены для отчаявшихся ночных пассажиров. Память, работавшая независимо от ее желания, вовремя подсказала ей, что именно в эти часы молочный фургон отправляется с молокозавода по деревням. Водитель оказался прежний. Он помнил ее, и вот она уже удобно сидит между ним и его помощником в теплой кабине грузовика. Фургон привезет ее в родную деревню — правда, кружным путем, но ей все равно.

Постепенно светлело, забрезжил молочно-серый, туманный рассвет. Потом проступили краски. Вначале искусственные — красный цвет новых крыш на окраинах деревень, зелень садовых заборов, яркий плакат. Позже — пастельные краски земли; густая темно-серая полоса полей, резко выделявшаяся на светлеющем бледно-голубом небе, в котором, пока еще беззвучно, чирикали птицы; стройные красноватые буки у дороги, и совсем напоследок — налет синевы на темных зигзагах лесной опушки, от которой — что бы в мире ни стряслось — у затрепанной ветлы дорога сворачивала вправо, полого поднималась вверх, а потом круто спускалась к деревне, надежно стоявшей на старом месте.

Теперь оставалось только войти в знакомый крошечный, неправдоподобно крошечный домик, где было все, что надо человеку.

21

Рита спала весь день и всю следующую ночь. Проснулась утром в воскресенье от перезвона колоколов. Она ничего не забыла, но ясно почувствовала, что поступила правильно, приехав сюда. Высокий, словно затянутый легкой вуалью голубой небосвод, царящий над окружающим пейзажем; не поврежденный ни громадами домов, ни заводскими трубами, окаймленный до боли знакомой линией — лес, поля и небольшая гряда холмов, — он, естественно, вносил гармонию и во внутренний мир, не давая мучительным сомнениям скрутить тебя. Рита за час обежала во всех направлениях страну своего детства. Ей было весело. Целый маленький мир! И, как обнаружилось, вовсе не такой уж неуязвимый. Люди, которых она встречала на дороге, были нашпигованы новостями. Все казались более возбужденными, чем обычно. Одни прикрывали рот рукой, когда что-то сообщали ей на ухо, другие обрывали разговор на полуслове, прислушивались к чему-то, и, покачав головой, отходили. Никогда прежде ей не бросалось в глаза, что здесь так много детей. Она открывала на знакомом челе земли новые черты, замечала, что пашни сбегались к горизонту совсем под другим углом, чем древние морщины земли в прежнее время. Конечно, на лица людей новые времена накладывали свой отпечаток значительно медленнее. Но Рита почти физически ощущала их беспокойство, их страх перед неудачей и неверную надежду на успех.

В деревне она встретила студентов, приехавших на каникулы. Они поздоровались с ней и несколько минут болтали о том о сем. Но при всем взаимном расположении они явно стеснялись друг друга. Каждый сознавал: собеседник видит не хуже тебя, что детство кончилось.

Неужели она приехала сюда, чтобы убедиться в этом? Неужели она думала, что какой-то застывший навеки уголок ждет ее, чтобы стать ей прибежищем? Да и желала ли она этого?

Она вдруг с презрением осудила собственное безволие и малодушие. И впервые задумалась над тем, что в один прекрасный день каждый человек оглядывается на прожитую жизнь с удовлетворением, с покорностью, с утешительным самообманом.

Все это было восемь месяцев назад, и с тех пор она даже не вспоминала о тех днях. Но сегодня, идя с Марион, которая весело щебечет, не заботясь о том, слушают ее или нет, сегодня Рита все переживает заново. И даже знает почему: то самое нетерпение, недовольство собой и всем на свете, которое заставило ее тогда вернуться в город на следующее же утро, охватило ее и сегодня с той минуты, когда Марион, это вполне законченное и совершенное в своем роде создание, вышла из автобуса и подбежала к ней.

— Я думаю, что скоро вернусь, — говорит она Марион.

— Конечно, — отвечает та равнодушно. — А как же иначе?

Где-то в пути поезд, которым Рита возвращалась в город, встретился с маленькой серой машиной Манфреда и проскочил мимо нее. Манфред, вернувшись и не застав Риту дома, узнал от Марион, что произошло, и поехал за ней. А Рита, найдя на столе в чердачной комнатке его записку, побежала в ближайшее почтовое отделение позвонить ему.

Там она встретила Гансхена. Он долго болел и смертельно скучал. Сейчас он охотно вызвался подождать вместе с Ритой, пока почтовый служащий в деревне разыщет Манфреда. Гансхен тихо рассказывал, что теперь ему придется уйти от сестры, которая воспитывала его после смерти родителей. Она не выгоняла его, но квартира была и впрямь маловата: две комнаты и каморка, а ведь у сестры двое детей! Зять не желает терпеть в семье чужих, а он, Гансхен, ведь не член их семьи. «Как трудно создать ему такую жизнь, в которой он был бы полезен и приносил бы посильную помощь… Боже мой, — думала она, — ему уже пора бы прийти. А вдруг они его не нашли? Тогда придется ждать еще два часа, но этого я не выдержу!»

— А дети, те меня очень любят, — продолжал Гансхен. — Да, да, очень любят!

Тут телефонистка громко выкрикнула название ее деревни. Рита бросилась в кабину, прижала к уху еще теплую от ладони предыдущего клиента трубку и тотчас совсем близко услышала голос Манфреда:

— Значит, это я от тебя укатил?

— Да, — сказала она. — И ничего не писал. Целых две недели.

— Верно.

Они замолчали, прислушиваясь к гудению многокилометровых телефонных проводов под порывами ветра.

Я отчетливо вижу твое лицо. Оставь это насмешливое выражение, меня ты не проведешь. Я знаю тебя, как самое себя. Наверно, недостаточно, скажешь ты. Но и тебе нечем похвастаться, и я думаю, что в этом есть своя хорошая сторона… Во всяком случае, нам не надо теперь даже говорить, ни единого слова не надо, верно? Мы предоставляем это телефонным проводам, а они-то привыкли к совсем иным речам…

Ты на меня сердишься, моя золотистая девочка. А когда ты сердишься, на лоб у тебя набегает морщинка.

Да. И вообще я стала безобразной, потому что целых две недели на меня никто не смотрел.

Только не смотрел?

Ах, ты!.. Вечерами, когда уходила, я оставляла гореть зеленую лампочку. А когда возвращалась, воображала, что меня кто-то ждет.

Рита не припомнит, так ли именно они говорили, но в ее воспоминаниях такой разговор был и было его лицо — близко-близко и в то же время недоступно, как может быть только очень знакомое лицо, — а потом внезапно этот ужасный приступ слабости и тоски по нем.

— Стало быть, я еду, — сказал наконец Манфред, и волнующее гудение равнодушной, безучастной дали оборвалось.

Итак, самое главное произошло прежде, чем состоялось собрание их группы, которого так страшилась Рита. Чему ей следовало там научиться, она уже научилась без них: самый верный путь стать действительно умнее. Она Кивнула, когда ее обвинили в прогуле, и молодой беспомощный преподаватель объявил ей выговор — самое малое, что он обязан был сделать, имея в виду возмущение Мангольда.

Мангольд говорил долго. Рита знала наперед, что он скажет. Она почти не слушала, только внимательно следила за ним. И наваждение вдруг рассеялось. Неужели никто не замечает, что слова, вылетающие из его уст, пустой звук? А как смешон его пафос! Она словно воочию видела механизм, который движет этим человеком.

Просто стыдно было за тех, кто опускал перед ним глаза.

Зигрид сидела, еле сдерживая слезы. Рита ободряюще улыбнулась ей. Ведь все это гроша ломаного не стоит. Может, Мангольд и запугает кое-кого, но в конце концов он обречен, ибо никому нет от него пользы, даже, ему самому. А как вскоре выяснилось, он и запугать больше никого не мог.

— От чьего имени вы выступали? — спросил Эрвин Шварценбах.

Все насторожились. Мангольд тоже. Но тотчас он вызывающе заявил, что выступает от имени товарищей. Есть решение…

— Решение… — повторил Шварценбах.

Рита так и не успела поговорить с ним после того вечера. Как здоровье его сына? — подумала она. Он, наверно, жив, иначе Шварценбах не сидел бы так спокойно.

— А что говорит это решение о причинах проступка такой девушки, как Зигрид? — продолжал он. — Почему у нее нет доверия к группе?

Ответ должен раз и навсегда отбросить все наносное. Каждый обязан теперь выступить… Но говорил по-прежнему один Мангольд, за которым нельзя было не признать глубокой убежденности. И это с улыбкой высказал ему Шварценбах, чем довел Мангольда до бессильного бешенства. Что верно, то верно: без Шварценбаха все могло бы кончиться совсем иначе. Отчего это у них самих нет веры в свои силы? Что мешает им задавать простые человеческие вопросы, как делал это Шварценбах, внимательно, без недоверия выслушать человека? Что мешает им дышать свободно каждый день, как они вздохнули сейчас? Всегда открыто смотреть друг другу в глаза?

— Вопрос надо ставить острее! — воскликнул Мангольд. — Каждый вопрос следует заострять, чтобы добраться до самой сути противоречий! Это будет по-партийному.

Но здесь впервые Шварценбах ответил резко и решительно. Ему было важно, чтобы в обсуждении приняли участие все и чтобы все поняли: в этом пункте он непреклонен. Им еще не доводилось видеть Шварценбаха в таком возбуждении. Он крикнул Мангольду:

— Позаботились бы лучше, чтобы такой человек, как Зигрид, чувствовала, что партия существует для нее, какая бы беда с ней ни случилась. И для кого же, если не для нее, — тихо добавил он.

Тут Зигрид все-таки расплакалась, стараясь, чтобы никто этого не заметил. Но все заметили, и это ее вдруг успокоило. Только Мангольд не отступался.

— Это же просто политическая наивность! — выкрикнул он.

Он не постеснялся, глядя на плачущую Зигрид, произнести слово «мировой империализм». Он, во всяком случае, прошел в партии суровую школу.

— Охотно верю, — быстро согласился Шварценбах, словно его худшие подозрения подтвердились.

Он даже заговорил дружелюбнее, будто они остались с Мангольдом один на один. Мангольд вдруг предстал перед всеми совсем в ином свете. Даже исчезла потребность увидеть его поражение.

— А знаете ли вы, — тихо сказал Шварценбах, обращаясь к Мангольду, — что я, сын рабочего, в конце войны хотел вступить в вервольф или покончить с собой?

Шварценбах бросил на чашу весов всю свою жизнь: за них, своих учеников.

— В те дни, — продолжал он, — мы заслужили ненависть и презрение и не ждали ничего иного. Но партия была к нам снисходительна и проявила терпение, хотя и потребовала многого. С тех пор я уважаю такие черты, как снисходительность и терпение. Революционные черты, товарищ Мангольд. Вам никогда не приходилось сталкиваться с ними?

Мангольд пожал плечами. Снисходительность, терпение? У кого сейчас есть на это время? В его тоне почувствовалась горечь.

— Вполне возможно, — сказал Шварценбах. — Но я часто думаю: что сталось бы без этого в нынешней Германии со мной?.. Сколько было вам лет, когда кончилась война?

— Восемнадцать, — с запинкой произнес Мангольд, словно раскрывая сокровенную тайну.

Они еще долго сидели все вместе. О наказаниях больше и речи не было. Мангольд помалкивал. Он был обидчив, и поражение далось ему не легко. Но Шварценбах умудрился так повести дело, что никто не глядел на него со злорадством. Даже Рита впервые думала о нем без отвращения.

— Ему, наверно, пришлось пережить много тяжелого, вот он больше и не верит в людей, — сказала она вечером Манфреду.

— А ты? — спросил Манфред. — Ты веришь в… людей? Сейчас я тебе кое-что расскажу. До сих пор я не говорил об этом. Собственно, я и сам хотел позабыть эту историю… Ты думаешь, что Мартин мой первый друг? Нет, много лет назад у меня уже был друг. Такой же хороший парень, как Мартин.

Да, да, такой же хороший. Только он был старше меня, и я смотрел на него снизу вверх. Не забыть мне ночей, когда мы сидели вдвоем и говорили обо всем на свете! А книги, которые он мне таскал! Долгие годы ничто не в состоянии было разлучить нас — ни девушка, ни ссора…

Пока один-единственный день не разлучил нас навеки. Один лишь взгляд, который я ловил понапрасну. Одна лишь фраза, которой он не произнес. «Одна лишь статья, которую он написал. Он стал журналистом в Берлине. Мы долго не виделись. Потом я встретил его на межуниверситетской конференции. Мы поздоровались еще как друзья. А через несколько часов разошлись без единого слова».

Что же случилось? Если хочешь, почти ничего. Совсем ничего. Я выступал. О несовершенстве университетских порядков, о мертвом грузе, мешающем нам. О лицемерии, награждаемом хорошими отметками.

— И ты это сказал? — удивленно спросила Рита.

— Думаешь, я всегда молчал как рыба? — ответил он вопросом на вопрос. — Когда я спустился с трибуны, все были против меня. Все указывали мне, как ошибочны, как опасны мои взгляды. Я же смотрел только на него. Он знал меня. Он отлично понял, чтб я имел в виду. Я написал ему записку: выступи же! И зачем я написал эту записку! Зачем просил его помощи! Но я тогда ведь не знал, что передо мной сидит не прежний мой друг, а… Мангольд… Мне до сих пор стыдно за него, хотя прошло уже много лет!

— Он одним из первых покинул зал, — продолжал Манфред. — И написал статью, которую я без устали читал и перечитывал — так некоторые люди принимают яд, разрушающий их здоровье. Он писал обо мне. Он писал об интеллигентах, которые отгородились от жизни, находятся в плену буржуазных взглядов и тянут наши университеты назад, в идеологическое болото.

Если бы он сейчас оказался здесь, я не подал бы ему руки. Что тебе еще надо, сказал бы он, разве газеты сейчас не кричат о том, чего ты требовал тогда?

Но я бы даже не ответил ему. Это он, он принудил меня уподобиться тому портрету, который он выдал в своей статье за подлинник, хоть и знал, что это фальсификация.

Манфред устал. Он уже жалел, что начал этот разговор. Это ведь мое личное дело, подумал он. Зачем вовлекать в него и ее?

Рита положила руку ему на плечо.

Мне надо бы возразить, с огорчением подумала она. Но что сказать? Я ничем не могу ему помочь… Была бы я постарше!

22

Теперь, когда Рита смотрит на акварель с. маками, она улыбается. Мне будет недоставать ее, думает она.

Неожиданно приходит письмо. Собственно, два письма в одном конверте, надписанном рукой Мартина Юнга. Но для нее важно только одно. Она похолодела, ноги и руки словно налились свинцом. Это письмо писал Манфред. Безумная вспышка надежды — она все еще надеется после стольких месяцев! Как она могла подумать, что все кончено навсегда!..

Прежде чем читать письмо, она на секунду останавливается. Смотрит на картину. Не оставь меня, ах, боже мой (не оставь меня. Пастельно-бледная женщина улыбается ей. Эх, ты, думает Рита презрительно, разве ты что-нибудь понимаешь!

Письмо, написанное Мартину Юнгу и совсем недавно посланное из Западного Берлина, начинается без обращения. Рита читает:

Справедливости ради хочу тебе сообщить, что я действительно встретил этого Брауна из 3. в одном из здешних многочисленных ведомств. Ты уже тогда что-то заподозрил. И оказался прав. Я хочу, чтобы ты знал, что я это знаю. Неужели мой отъезд перечеркнет наши добрые отношения? Впрочем, мне совершенно все равно. Знаешь, я с удовольствием убил бы его тогда. Теперь у меня и на секунду не возникло желания заговорить с ним. Зачем мне знать, было ли это преднамеренно или просто безответственно?

Все равно ничего не изменится. Я, правда, не принадлежу к тем, кто совершает паломничество к стене, чтобы пощекотать себе нервы. Я еще слушаю ваши передачи, я ведь не так давно уехал, чтобы все забыть. Шестидесятые годы… Вспоминаешь ли ты наши споры? Считаешь ли все еще, что эти годы войдут в историю как великий вздох облегчения всего человечества? Я, конечно, понимаю, что можно (и должно, если хочешь жить) довольно долго обманывать себя.

«Шаблон и узость взглядов», снова, как и тогда слышу я твою оценку. Как и тогда. Не хочу еще раз начинать все сначала. Что можно было сказать, уже сказано давным-давно.

Желаю тебе счастья.

Манфред

Оказывается, она еще не справилась со своим чувством. Боль настигает ее. Она вынуждена перевести дух. Рита читает и перечитывает письмо, пока не выучивает его наизусть. Она лежит в постели и просит своих соседок, с которыми ходит на прогулки, оставить ее одну. Когда комната пустеет, а шум в холле смолкает и во всем доме наступает тишина, ей становится лучше.

Внешне совершенно спокойная, Рита довольно долго лежит с закрытыми глазами. Потом читает письмо Мартина Юнга.

Дорогая Рита. Я долго думал, посылать ли Вам письмо — единственное, написанное мне Манфредом. (Пока он не составляет исключения из общего правила и, как все, кто удрал; пытается объяснить свой шаг тем, кто остался, ибо чувствует бесчестность такого поступка.) Мне кажется, это письмо больше принадлежит Вам, чем мне.

«Справедливости ради…» Знаете ли Вы, что это было нашим девизом? А зародился он в 3. С этим девизом бросались мы каждое утро в бой. Не знаю, что он Вам рассказывал, а что нет. Но верьте; дело было нелегкое. Нам ставили коварные, скрытые и неодолимые препоны. Был там и этот Браун, которого он встретил в Западном Берлине. Знаток своего дела. Только злым умыслом можно объяснить его сопротивление нашему проекту. Но в этом мы никого не в силах были убедить. И вот он уже четыре месяца как сбежал. Многие говорят — отозван.

Я очень тороплюсь. На заводе как раз работает партийная комиссия. Она заинтересовалась нашей машиной. Неужели Манфред не мог потерпеть еще восемь месяцев? Обиднее всего, когда подумаешь: останься он, пусть против воли, ему удалось бы сделать над собой усилие, переломить себя. Теперь бы ему не уклониться…

Эх, об этом я, собственно говоря, и писать не хотел.

Будьте здоровы!

Мартин

Рита держит это письмо в руке. Она лежит тихо-тихо и смотрит в потолок, прослеживая взглядом орнамент трещин и пятен сырости, который уже знает в точности.

Мартин был бы ему хорошим другом, а я — хорошей женой. До конца наших дней. В этом я убеждена. Он знал это, иначе не вернулся бы из 3. таким несчастным, хуже чем отвергнутым — без грана надежды на успех.

Во всяком случае, несчастье в последний раз сблизило их. Усталый, он с возмущением рассказывал ей о заговоре, на который они натолкнулись в 3., о холоде и недоверии у всех, кому они пытались довериться. Как ни странно, не Манфред, а Мартин стал действовать безрассудно, грубо и неумно. Рита догадалась о причине: Мартин ради Манфреда пустил в ход все средства. Он понимал, на что этот печальный опыт толкает друга, в любом отношении куда хуже вооруженного, чем он. Рита серьезно встревожилась, когда услышала о приступах ярости и диких выходках Мартина.

Неделю-другую после приезда Манфред пролежал с гриппом. Это ему, кажется, только и было нужно. Он много читал, особенно часто перечитывал молодого Гейне. «Но знать хотел бы я, со смертью куда уносится наш дух? И где тот ветер, что затихнул, и где тот пламень, что потух?»[2]

— Гейне тоже нелегко было с его добрыми немцами, — сказал он как-то.

— Наоборот, — поправила его Рита. — Это немцам было нелегко с ним.

Манфред улыбнулся. Он теперь часто подсмеивался над ней, как взрослые подсмеиваются над детьми. Она молчала. Тогда она еще не боялась ни за него, ни за себя. А он, быть может, втайне уже сделал выбор и всю свою энергию направлял на то, чтобы загубить и себя и ее?

Явное торжество его матери должно бы насторожить Риту. Правда, немыслимо было себе представить, чтобы Манфред говорил матери о своих переживаниях, но, возможно, она инстинктивно поняла его состояние. Когда Риты не было дома, она живо проскальзывала к сыну и была счастлива, что он, беспомощный, снова зависит от нее. Стоило Рите вернуться, и он начинал капризничать, как избалованное дитя. Рита потешалась над ним, но он всерьез жаловался на свою несчастную судьбу и не поддерживал ее тона.

Однако когда Мартина исключили из института, его мрачное настроение перешло в неприкрытую отчужденность и едкий сарказм. Во время последнего откровенного разговора с Ритой он признался, что ходил к Руди Швабе замолвить слово за Мартина.

— Для себя самого я бы этого никогда не сделал! — сказал Манфред.

Он вернулся в состоянии полнейшего отчаяния и вместе с тем какого-то злобного удовлетворения, что было для него совершенно ново. Удивительно, он был даже доволен, что Руди Швабе показал себя именно таким трусом, каким он с некоторых пор его считал.

— Надо было видеть, как он на меня глянул, когда я сказал, что Мартин мой друг! Словно противоестественно называться другом отверженного! «Твой друг? Так, так… К сожалению, мы обязаны отчислить его. Последние события на заводе… Во всяком случае, он еще не созрел для учебы. Но ты ведь знаешь: мы не дадим пропасть ни одному человеку». И так далее, и тому подобное. Все знакомые песни. А сам даже не слушает, что ему говорят. Я говорил и говорил до дурноты. А он даже не смеет слушать. Ему и дела нет до какого-то там Мартина Юнга. Думаешь, он сидел бы на своем месте, если бы прежде всего не зарубил себе на носу: не колеблясь выполнять любое указание?

— Но что же, вообще-то говоря, случилось с Мартином? — спросила Рита.

Что с ним случилось? Нервы не выдержали. На общем собрании он встал и сказал им прямо в лицо, кто они такие: интриганы, тупицы, волокитчики. Подобное поведение наказуемо. А господин Швабе — исполнительный орган.

— До чего же мне все это противно!

Мартина исключили. Но так как, кроме Манфреда, его почти никто не знал, это прошло незамеченным. Не поднимая шума, остался он на своем месте — это далось ему нелегко, особенно потому, что неизвестно было, сколько еще все это может продлиться. В такой ситуации восемь месяцев могут показаться бесконечными, подумала Рита. Но он держался молодцом. Манфреду это не удалось. Восемь месяцев для него оказались в самом деле бесконечными.

Не знаю, думает Рита, когда он окончательно решил, что его жизнь невыносима. Не знаю, когда мы потеряли контакт. Первые признаки я проглядела. Я слишком была уверена в нем. Я обманывала себя, снова и снова повторяя: что бы ни случилось, мы любим друг друга. Он имел все основания верить в это «что бы ни случилось».

Рита все еще держит письма Мартина в руке. День угасает. Она поднимается и кладет письмо в ящик ночного столика.

Куда деваться от этих гложущих, невысказанных упреков!

23

Вскоре после того, как Манфред, здоровый и внешне почти не изменившийся, снова начал работать в институте, ему позвонил Вендланд. Он пригласил их обоих, его и Риту, принять участие в испытании нового, облегченного вагона. Манфред колебался. Ее он приглашает, не меня, подумал он. Но все же согласился.

Рита чувствовала — он только и ждет, что она скажет: «Останемся дома». Но она этого не сказала.

Сырым прохладным апрельским утром 1961 года они, как было условлено, поехали на завод. Впервые в жизни вместе прошли по тополевой аллее, безлюдной в этот час, так как первая смена уже работала. Ветер, как всегда здесь, дул им в лицо, Рита подняла воротник пальто и сунула руку в карман Манфреду: пусть поймет, что ей холодно, и обнимет за плечи. Она прижалась к нему, стараясь шагать в ногу, и на ходу потерлась головой о его плечо. Откуда-то издалека им навстречу мчался мальчишка на самокате. Он оттолкнулся и стремительно пронесся мимо них, издавая ликующий крик радости. Крик этот эхом отозвался в душе Риты.

— Кажется, действительно пришла весна, — сказала она, глубоко вздохнув.

— Это тебя удивляет? — спросил Манфред.

Она только кивнула, ни словом не обмолвившись о тех мыслях, что мелькали у нее в голове. Никогда еще не тосковала она так по теплу, простору, движению, свету. Ах, этот вечный и неизменный ритм ее дней: хождение в институт, лекции, разговоры, споры, экзамены, тихие вечера в библиотеке, неизменно одинокие читатели; а когда в наступающих сумерках одна за другой зажигаются над ними зеленые лампочки — сигналы глубокого раздумья, она иногда спасается бегством от них.

— Сейчас последует одно из твоих знаменитых невыполнимых желаний, — сказал Манфред.

— Да, — быстро ответила она. — Одеться понарядней, уехать далеко-далеко. Но только очень нарядно и очень далеко.

— И без меня, — добавил он.

Вот чего она боялась. Каждую ее просьбу, он воспринимал как жалобу. Она промолчала. Они шли уже по заводской улице. «Нам сейчас совсем ни к чему ссориться», — подумала она и движением руки направила его в узкий проулочек между двумя заводскими зданиями, значительно сокращавший путь, но известный только посвященным. Молча прошли они несколько шагов.

— Со мной, видно, теперь и говорить нельзя, — сказал вдруг Манфред.

Рита почувствовала, что ее поймали на месте преступления, и попыталась увильнуть от ответа.

— Оставь. Я же знаю, — тихо сказал он.

— Что ты знаешь? — спросила она.

— Что я стал невыносимым. Невыносимо недоверчивым.

— Ты зря себе это внушаешь… — запинаясь, сказала она.

— Я же знаю, — повторил он. — Мне и самому от этого не сладко. Кажется, мне просто не везет…

— Везет людям только в сказках, — возразила она. — Да и там счастливчик замечает свое везенье, лишь претерпев множество бед.

— Все может быть, — сказал он. — Но наш-то век вовсе не сказочный. Тебе это и самой не мешает знать. Но не мне просвещать тебя. Охота ли собственными руками разрушать то, что я больше всего люблю в тебе?

Эти его слова она потом часто вспоминала. Такие слова не смоешь и морем слез. Но сейчас о слезах и речи не было. Они остановились в узком проходе между двумя высокими, когда-то красными кирпичными стенами, над ними висел малюсенький, весь в пятнах облаков, клочок неба, лязг машин оглушал их, кругом — ни души.

— Поцелуй меня, — попросила Рита.

С каким-то странным волнением взял Манфред в свои большие теплые ладони ее лицо и поцеловал.

— Мы созданы друг для друга, — тихо сказала она, поднимая на него глаза. — Твои ладони словно созданы для меня. И твой рот тоже.

Он рассмеялся и щелкнул ее по носу, как всегда, когда чувствовал себя много старше. Они пошли дальше. Обоняние подсказало Рите, что сейчас послышится запах сварки, и она постаралась несколькими секундами позже вдохнуть этот запах, который терпеть не могла. Она еще ничего не забыла. По пути она рассказывала Манфреду, что происходит в цехах: в этом собирают поворотные тележки, в том режут боковые и передние стенки. Видишь, как здесь тесно и полно закоулков. Ритмично выпускать продукцию почти немыслимо. Они прошли мимо кузницы. Земля содрогалась под их ногами от громовых равномерных ударов мощных молотов. Рита попыталась объяснить Манфреду, как неудачно расположена кузница, в которой начинается создание вагона.

Они завернули за угол. Ветер снова мел им в лицо. Здесь они уже наткнулись на рельсы и не дальше как в ста метрах увидели пробный состав: десять ярко-зеленых вагонов, сверкавших в свете раннего утра, — многодневный труд двух тысяч человек. Их разумная красота была создана в пыли, грязи и громыхающей неразберихе многих цехов. И среди этих Десяти — новый, «облегченный» вагон, внешне ничем не отличимый от остальных.

Рита заметила едва уловимые признаки повышенного внимания и волнения у людей, стоявших группами, куривших и болтавших о посторонних вещах. Она никого из них не знала и почувствовала было себя чужой, но кто-то потянул ее за рукав. Она оглянулась и оказалась лицом к лицу с Метернагелем. Тот явно был рад встрече.

— Что-то ты похудел, — сказала Рита.

— И ты тоже, — не остался он в долгу.

Они улыбнулись друг другу, и тотчас между ними восстановились дружеские отношения, словно они по-прежнему виделись ежедневно. Из стоявшей неподалеку группы им приветливо кивнул Вендланд и показал на поезд: можно занимать места.

Рита еще не разучилась ловко вспрыгивать на подножку. Раздвинув двери вагона, она остановилась: пусто!

— Как в церкви, — сказал Метернагель.

Рита до сих пор помнит, как он чертыхался, когда в вагонах после вечерней смены буквально яблоку было негде — упасть.

— Тогда сними шапку, — посоветовала она.

Он так и поступил. Снял свою серую в черную полоску пропыленную кепку, без которой его на заводе никто никогда не видел. Встряхнув слежавшиеся волосы, чтобы они не падали на лоб, он выбил о колено кепку, сложил ее и сунул в карман спецовки.

У светловолосых людей седину заметишь не скоро.

— Сколько тебе лет? — спросила Рита.

— Сорок восемь. А что?

Они двинулись по вагону. Пропустили три купе, четвертое открыли и вошли. Пахло краской, паралоном и синтетическими тканями.

— Ни одной детали из дерева, — сказал Метернагель. — И как это нас еще называют столярами… Мастера синтетики — вот, пожалуй, правильно.

Они разгладили чехлы на диванах и уселись.

Скоро и тех, кто еще стоял у вагонов, загнал внутрь неожиданный холодный дождь. Заглянул Вендланд и попросил придержать для него местечко. Бригада испытателей распределилась по всему составу и приготовилась начать работу… Чтобы проверить радиоустановки, включили радио, и из репродукторов зазвучала музыка. За окнами крепчал ветер.

Ровно в семь часов поезд медленно тронулся — без сигнального свистка, без шума на платформе, без машущих платочков. Через несколько минут он добрался до главной колеи и выехал из города через северную окраину.

Объявили, что в двенадцать они вернутся.

В эту пору день еще не показал своего истинного лица. Железнодорожное полотно перерезало ландшафт по диагонали, а по обеим сторонам из сотен разновидностей человеческой деятельности создавалась картина будней. Мелькающими кадрами проносилась за окнами жизнь. Рита и замечала и не замечала ее, пока не разнеслось и не сорвало с этого дня маску будничности замечательное сообщение.

Они проезжали по равнине, окаймленной вдали тополями; прямые, как стрела, шоссе с проворно снующими машинами перерезали ее вдоль и поперек. Целый лес зеленых и красных высоковольтных мачт — черное кружево на фоне серого неба — медленно поворачивался перед глазами, пока они объезжали участок. А потом поезд как-то сразу нырнул в район химических заводов и угольных шахт. Внизу под ними, мощный тепловоз тащил огромный состав груженных бурым углем платформ. Внезапно их взорам предстал словно бы лунный ландшафт терриконов. Перед опущенным шлагбаумом остановилась крестьянская телега с семенным картофелем. То тут, то там поднимались столбы дыма от горящих луговых дернин.

В кустах придорожной полосы несколько мальчишек курили свою первую сигарету. Старики копались в садиках, уже подернутых легкой зеленой дымкой.

Все они — водители, машинисты, крестьяне, рабочие, дети и старики — еще не слышали с о-общения. Они были заняты тем, чтобы из миллионов слов, действий и мыслей создать один-единственный обычнейший земной день, который вечером без особого шума лег бы рядом с себе подобными, довольный тем малым, что привнес в жизнь, — едва заметным, но незаменимым.

Рита почувствовала утомление. В поезде было жарко (стало быть, отопление работает, подумала она). Полубессознательно воспринимала она замечания электриков — обычные замечания, которые бригадир испытателей вносил в свою книгу; цифры, недостатки… Она положила голову на спинку дивана и увидела в широкое окно, что небо поднялось и посветлело: в тонкой серой пленке, затянувшей огромную массу прозрачной голубизны, там и сям видны были разрывы.

Земля радовала сочной палитрой красок. Она окружена ореолом нежно-голубого цвета. Затем эта полоса постепенно темнеет, становится бирюзовой, синей, фиолетовой и переходит в угольно-черный цвет. Этот переход очень красив и радует глаз.

Да что я, думает она. Этого я ведь тогда не знала! Она лежит в своей белой палате. Сейчас ночь. Она не спит, но и не боится бессонницы.

На потолке колеблется ветвистая тень растущего под окном дерева.

Можно ли сравнивать все, что довелось видеть мне, что довелось видеть каждому из нас— эти нежные пятна небесной голубизны сквозь разрывы облаков — с тем, что впервые для нас всех увидел тот человек? И все же… Разве наши взгляды в те секунды — сверху и снизу (но ведь ни верха, ни низа уже не было!) — не могли скреститься в одной точке неба? Неужели этого никак не могло быть?

Стрелки бежали с ужасающей скоростью. Девяносто стремительных, до отказа заполненных земных минут начались. Но мы еще не получали сообщения.

В красивом, удобном, современном вагоне мчались мы мимо старых облупленных стен городских улиц, мимо новых домов с пестрыми балконами, мимо заливных лугов и поросшей ивняком реки, мимо холмов с березами и соснами, и снова, и снова мимо когда-то красно-кирпичных, а теперь ветхих и уродливых, беспорядочно разбросанных деревень, притулившихся друг к другу не по законам разума и красоты, а по соображениям страха и алчности.

— Надо же трезво смотреть на вещи, — сказал Манфред.

Я и не заметила, что Вендланд сидит у нас уже довольно долго, от меня ускользнуло, о чем они говорили, но это наверняка было до сообщения; после весь тон разговора изменился.

— Надо же трезво смотреть на вещи. Из подобного материала вы хотите высечь искру?

— Что вы имеете в виду? — переспросил Вендланд.

— Сущую мелочь, — ответил Манфред. — Всего-навсего тот факт, что определенные условия для нашей страны уже запоздали. Историческое опоздание. Кому-кому, а нам, немцам, это знакомо. Социализм создан для восточных народов, — продолжал он. — Не испорченные индивидуализмом и высокой цивилизацией, они способны в полной мере наслаждаться простыми преимуществами нового общества. Нам туда нет пути. Вам нужны несгибаемые герои. А здесь вы найдете лишь сломленное поколение. Трагическое противоречие. И антагонистическое.

Видишь, дорогой мой, твой словарь мне знаком…

— Буря в стакане воды, — сказал Вендланд.

Ему не доставляло никакого удовольствия вправлять мозги этому химику, который, к его досаде, всегда торчал рядом с Ритой. Но он был достаточно вежлив, чтобы отвечать ему. Манфред, кажется, путает господствующие классы западных народов с самими народами.

Манфред, презрительно усмехнулся — этого аргумента он ждал. Вендланд, поняв, что его возражению недостает огня, вспылил.

— Несколько веков назад, — сказал он, — один из ваших великих предшественников в алхимии, а может, и в гуманизме, с гневом атаковал своего бесовского противника; «О, помесь грязи и огня!» Заметьте: с гневом, а не с отчаянием и меланхолией.

— Именно, — подтвердил Манфред. — Но меж этим фаустовским гневом и нами лежат столетия. Вот об этом я и толкую.

Они невесело помолчали.

Рита заметила, что Рольф Метернагель внимательно изучает Манфреда; тем не менее он тотчас почувствовал, что поезд начал тормозить. Они были уже более часа в пути и, когда выглянули в коридор, чтобы выяснить причину задержки, пошла уже шестьдесят первая минута из тех девяноста, которыми стал знаменит этот день.

Но они еще не слышали сообщения. Рита вспоминает: высунувшись из окна, мы увидели перед паровозом сигнал «стоп». Именно сейчас, когда надо было развить скорость, чтобы начать испытание тормозов! Все ругались по долгу службы, но, собственно говоря, были не против паузы. Там уж дело машиниста снова разогнать машину. Из окна мы видели пастбище. С правой стороны оно примыкало к деревне, с левой — к чуть изогнутой линии леса, на фоне которого темнел одинокий неподвижный человек.

Позже я часто вспоминала песенку, которая в эту минуту гремела из репродукторов всех десяти вагонов: «Он был хорош собой, матросик боевой, по всем морям, по всем волнам…» Я и теперь, когда слышу эту песенку, представляю себе паренька, одного из ремонтников, разбиравших шагах в пятидесяти от нас соседний путь. Остальные ремонтники, все больше пожилые люди, работали, надвинув шапки на лоб, и даже не подняли головы, когда рядом остановился наш поезд. Но этот парень всадил кирку в кучу земли и медленно сделал по направлению к нам те самые пятьдесят шагов.

Это он, совсем незнакомый нам человек, которого никто из нас никогда больше не увидит, принес нам сообщение. Стоя на щебне соседнего пути и задрав голову, он спросил, даже не особенно громко:

— Слыхали? Час назад русские запустили в космос человека.

Я видел облака и легкие тени на далекой, милой Земле. На какое-то мгновение во мне пробудился сын колхозника. Совершенно черное небо выглядело вспаханным полем, засеваемым зерном звезд.

Когда прорвалась глухая тишина, воцарившаяся вслед за словами парнишки? Ведь тем самым все, что до сих пор свершилось, приобрело смысл: сын колхозника вспахал небеса и зерном рассыпал по ним звезды…

Когда прорвалась тишина?

Да ведь, собственно, никто и не молчал. Все разом зашумели, посыпались вопросы. Кто-то даже резко и протяжно свистнул, как на боксе. Парень, довольный своим успехом, засмеялся, обнажив два ряда крепких зубов. А из репродукторов еще гремела та самая песенка.

И все же было очень тихо. Царила та тишина, когда каждый прислушивается к новому звуку — к тому, который в эти минуты добавился к старому, такому знакомому хору земных звуков.

Такому знакомому? Но что это? Словно скальпелем полоснула тень сверкающей капсулы по всем меридианам, вскрыв земную кору вплоть до кипящей раскаленной сердцевины. Да вообще она ли это, круглая степенная планета, неторопливо вращающаяся со своей живой ношей во вселенной? Не стала ли она враз моложе и не запылала ли гневом в ответ на дерзкий вызов своего сына?

Так неужели ей теперь полететь вверх тормашками, земле, которая всегда, что бы с тобой ни случилось, была единственной опорой и основой твоего существования? Надо ли так натягивать старые стропы, на которых до сих пор держался мир? По плечу ли тебе столь внезапное освобождение от привычного «так, а не иначе»? Хватит ли у человека его малой толики тепла, чтобы выдержать холод космоса?

Вон та деревенька, и старательные рабочие на путях, и неподвижный человек у лесной опушки — разве они все те же? Ведь сообщение тем временем облетало весь земной шар, словно пламя, сжигая заплесневелую кожуру столетий. А наш поезд тем временем, бесшумно тронувшись с места, навсегда оставил и это пастбище, и эту деревню, и опушку леса с одиноким человеком…

Стыдясь обнаружить свои чувства, пассажиры под различными предлогами разбрелись кто куда. В мгновение ока вагон опустел. Рита устроилась за спиной тормозного мастера, который, раскрыв на откидном столике книгу учета, под датой 12 апреля вписал: «Только что, в 8 часов 15 минут, получено сообщение, что во вселенной находится советский космический корабль с человеком на борту». А потом он вытащил из кармана секундомер, развернул старую мягкую тряпочку, в которую тот был завернут, и положил рядом с книгой учета. Машинист прекрасно знал, что от него теперь требуется: он сразу повысил скорость. В нашем распоряжении оставался только короткий прямой перегон, тут и надо было тормозить, иначе упустишь возможность. Мастер взял в руки часы и напряженно следил в окно за километровыми столбами, а они все быстрее и быстрее мелькали мимо. Ему почти не нужен был секундомер. Уже десять лет он проверял каждый тормоз в каждом вагоне, покидавшем завод. Но он добросовестно вносил в книгу показатели возрастающей скорости (проверяют тормоза при скорости поезда не менее 80 километров в час): его большой палец с раздвоенным ногтем нажимает кнопку секундомера. Время тоже бежит, несется с бешеной скоростью. Вот уже следующий километр. Еще раз нажата кнопка.

Пройденный путь делят на время в секундах и получают скорость.

В этот день проверить тормозной кран хотел сам Эрнст Вендланд. Стоя в дверях, он взялся за ручку тормоза и не спускал глаз с мастера. В глазах светилось напряженное внимание. Ему нельзя было отвлекаться, надо было лишь ждать знака мастера. Тот все еще был недоволен скоростью. Но вот он поднял руку. Вендланд весь напрягся. И когда они пролетели следующий столб, мастер махнул;

— Давай!

В ту же секунду Вендланд со всей силы рванул ручку тормоза. Раздался отвратительный скрежет, которому, казалось, не будет конца…

Тормозной мастер высовывается из окна и напряженно следит за движением состава. Все медленнее и медленнее проскакивают мимо телеграфные столбы. И вот уже неохотно, сопротивляясь, а потом наконец словно образумившись, поезд остановился.

Однако еще прежде, чем испытатели выскочили из вагонов и измерили тормозной путь, мастер покачал головой. А из соседних вагонов, как бы невзначай, к нему стали сходиться его коллеги — опытные специалисты. Все они без измерений и вычислений знали: тормозной путь слишком велик.

Такого на их веку еще не случалось.

Рита разделяла их озабоченность и беспокойство, хоть и не высказанное вслух, но охватившее всех. То, о чем сейчас здесь говорили, то, что сейчас здесь решали, те распоряжения, которые здесь давались, — все было ей понятно. И понятна не только внешняя сторона, нет, новый вагон, такой красивый и нарядный, она словно видела насквозь. И была этому рада. «Я здесь своя», — думалось ей.

Манфред, оставивший Риту на минутку, снова подошел к их группе как раз в тот момент, когда общее замешательство разрядилось смехом, и прочел эту мысль в ее глазах.

Один из мастеров, услышав, что тормозной путь превышает норму на двести метров, осуждающе покачал головой и, ткнув большим пальцем через плечо, сказал:

— А если б это с ним случилось?

Манфред видел, как смеется Рита, и понял, что к счастью, переполнявшему ее в этот миг, он не допущен. Рита же, увидев его перекошенное лицо, испуганно спросила себя: «Чем я его обидела?»

Между тем человек, чьим именем был отмечен этот день, стремительно падал, распевая песни, в пылающем жаре на землю, а затем уверенно, с «чистой совестью» приземлился. Простая женщина, малюсенькая девочка и пятнистый телок встретили его на родной земле.

Мы же пустились в обратный путь, с успехом затормозили другим краном и, поставив старый паровоз на запасной путь, под полуденным солнцем расположились на откосе. Наконец Манфред не выдержал.

— Что теперь последует, мне известно заранее, — сказал он, не открывая глаз и не поворачивая лица от солнца. — Всяческая шумиха вокруг первого космонавта. Гудящие, раскаленные телеграфные провода. Потоки всевозможных брошюр и статей захлестнут нас. Но но перетряхнут нашей жизни, не растормошат человечество. Вот тот крестьянин, — Манфред показал на человека, работавшего далеко в поле с упряжкой лошадей, — он и завтра будет запрягать своих лошадей. А наш старенький паровозик, этот древний рыдван, как на смех подвел нас именно сегодня. Вот сколько тягостных повседневных забот! Эффектные выкрутасы в стратосфере отнюдь не помогут нам справиться с ними.

Манфреду никто не ответил. Вендланд промолчал из чувства такта — он никогда не сопротивлялся слабейшему, Рита — от стыда и злости. Это же не ты! Зачем надел ты эту маску мещанина?

— Ваш отец уже освоился со своими новыми задачами? — вежливо Спросил после небольшой паузы Вендланд, тем самым выдав, что ход его мыслей совпадал с ее собственными.

Манфред насторожился. Новые задачи? Что за новые задачи?

Как, разве он не в курсе? Господин Герфурт уже с месяц работает главным бухгалтером.

— Стало быть… понижение?

Вендланд ругательски ругал себя. Нынче любое слово с этим человеком выливается в неприятность. Неужели старый Герфурт разыгрывал дома комедию? Его дело. На него похоже. Но что можно ответить молодому? Этому трудному, заносчивому человеку, у которого в голове сам черт ногу сломит; к тому же он сгоряча прибегает к банальнейшим аргументам… Нет, нет, нельзя так думать. Разве не обедали они вместе (свиные ножки с кислой капустой в угловом ресторанчике) и под конец не пожали честно друг другу руку?

Именно это и напомнил ему Вендланд.

— Вовсе не обязательно любой ценой дожидаться, чтобы дело, которое тебе не по плечу, тебя же угробило. Это, к сожалению, моя доля, — добавил он шутливо. — Что же касается вашего отца… Мне кажется, он сейчас на своем месте.

Вендланд изо всех сил пролагал Манфреду путь к отступлению, но тот и не собирался этим воспользоваться. Кто мог предположить, что смещение отца так уязвит его? Не желая показать это, он только осложнял положение.

— Ах, вот как, — буркнул он. — Старая песня: мавр сделал свое дело…

Конечно, ему не пристало выступать защитником своего отца. Это было бы смешно. Тем не менее он позволит себе один вопрос: в чем польза столь распространенного нынче недоверия, называемого бдительностью?

— Вы смешиваете разные понятия, — мягко сказал Вендланд.

Но эта мягкость Манфреду сейчас была ни к чему.

— Вот как? Я смешиваю. Может быть, мне недоступна трезвость научного мышления. Но юмор, заключенный в известных противоречиях, мне вполне доступен. К примеру — в противоречиях между средством и целью.

— Конечно, — сказал Вендланд. — Часто бывает трудно согласовать то и другое.

— Скажите лучше — невозможно, — подхватил его мысль Манфред. — Честность украшает человека.

— Украсила бы и тебя! — возбужденно выкрикнула Рита.

Манфред держал себя в руках. Поклонившись ей, он холодно ответил:

— Постараюсь быть честным. — А затем, обратившись к Вендланду, продолжал: — Мне кажется, меня здесь неверно понимают и рассматривают как обвинителя. Мне подобное и в голову не приходит! Я лишь сожалею о той бездне иллюзий и энергии, которые расточаются на невозможное. Сделать наш мир высоконравственным! Ведь вы этого хотите, не так ли?

— От этого зависит существование человечества, — ответил Вендланд.

— Именно, — согласился Манфред. — Последняя его надежда. И, кажется, разбитая, судя по всему. В один прекрасный день вам придется это признать.

Вендланд выпрямился и ответил с необычайной для него резкостью:

— А зачем вам, собственно говоря, этот заслон?

Рита испугалась, хоть и не понимала сути спора. Манфред понял, но не испугался. Он явно одобрял остроту ума Вендланда и все же с обиженным видом снова нацепил на себя свою маску.

— Заслон? — переспросил он. — Не понимаю, что вы имеете в виду. Я говорю о накопленном опыте. Об опыте… с человечностью. Если уж быть откровенным, вспомните: корыстолюбие, эгоизм, недоверие, зависть — вот чего хоть отбавляй. Добрые старые наши привычки времен каменного века. Но человечность?

— Да ведь и грязь за собой таскаешь, покуда она может пригодиться, — сказал Вендланд. — Только ненависть еще долго будет нам нужна…

— А любовь? — робко спросила Рита. — Оборотная сторона ненависти?

Без видимой причины краска залила лицо Вендланда.

— Любовь говорит сама за себя, — сказал он.

Манфред встал.

— Для великой любви я, кажется, не создан, — грубо бросил он.

Пройдет немало дней, и однажды Вендланд скажет Рите:

— Странно, часто кажется, что в запасе еще уйма времени и что ты всегда успеешь в чем-то навести порядок. Как же я тогда не понял…

Прежде чем сесть в вагон (новый паровоз уже подали), Манфред еще раз обернулся — они увидели его лицо, жалкое и несчастное, и поняли: он не выносит, когда слово «любовь», безразлично в какой связи, говорят друг другу Рита и Вендланд.

— Да! — с горечью воскликнул он. — Долой румяна! Великая любовь, звонкие фразы… Сотрем же наконец румяна! Это единственное, что нам остается.

Рита словно онемела от жалости и печали. Она знала: больнее всего он ранил самого себя.

Когда они вечером вернулись домой, он прошел, не останавливаясь, мимо квартиры родителей, где их ждал ужин, и сразу повел ее в чердачную комнатку. Там, подойдя к окну, в рамке которого в розовых облаках пламенело заходящее солнце, он взял в обе ладони ее лицо и внимательно посмотрел ей в глаза. Ни капли высокомерия или вызова.

— Чего ты ищешь? — со страхом спросила Рита.

— Точку опоры, — ответил он. — Она необходима человеку, чтобы не погибнуть…

— И ты ищешь ее у меня?

— А где же еще?

— Значит, ты не был во мне уверен?

— Нет, был. Всегда внушай мне уверенность. Моя золотистая девочка… Договорились?

— Конечно, договорились.

Оба закрыли глаза. Надолго ли и от каких ударов судьбы могла их спасти любовь?

24

Май в том году выдался холодный. Обманутые в своей давно накопившейся жажде тепла, обыватели ворчливо подтапливали печи: в садах понапрасну опадал цвет с плодовых деревьев. Ветер сметал в сточную канаву снег лепестков. Но все это — холод, печально кружащий бесплодный снег лепестков и даже пронизывающий ветер — не могло быть причиной того, что душа холодела от страха и тоски.

Теперь Рита хорошо знала город. Закрыв глаза, она до мельчайших подробностей видела перед собой его улицы и площади — так запечатлеваются в памяти картины, виденные и перевиденные сотни раз. В свете этих майских дней город казался ей чужим.

От низкого, затянутого тучами неба исходила неопределенная угроза, а откуда-то снизу, казалось, поднимается мутная волна лжи, глупости и предательства. До поры до времени она таилась под спудом, но скоро неминуемо просочится на улицы через щели в домах и подвальные окошки. Глубокое щемящее беспокойство прорывалось кое у кого злобным брюзжанием и ожесточенной руганью в переполненных трамваях. Тревожило Риту и настороженное, сосредоточенное внимание, с каким Эрвин Шварценбах входил теперь в аудиторию. Казалось, он ежеминутно готов встретить любую неожиданность и дать нужный отпор. Он был еще отзывчивее и в то же время требовательнее к своим студентам, с непривычной суровостью пресекая малейший признак расхлябанности.

Но хуже всего была перемена, происшедшая в Манфреде. После пережитого он весь ушел в свои обиды и страхи. Лишь возле нее, возле Риты, ему иногда мучительно хотелось погоревать по-настоящему…

Ее одну он еще как-то щадил, а к родителям проявлял откровенную ненависть. Каждый вечер, сидя под висячей лампой за герфуртовским обеденным столом, Рита была готова к чему угодно. Она не замечала, какие кушанья ест, не слышала вялых застольных разговоров. В ее ушах раздавался только по-актерски гибкий голос диктора («свободный голос свободного мира»), чьи вещания фрау Герфурт воспринимала точно евангельские заповеди. Как знать, когда этот голос перестанет лить елей и рявкнет по-начальнически, от обещаний перейдет к угрозам?

Рита поднимала взгляд от тарелки и видела лица остальных членов семьи: нервное, возбужденное поблескивание в глазах фрау Герфурт, безвольное равнодушие господина Герфурта, затаенную ненависть Манфреда.

Маски сброшены, оставлены попытки поддержать светскую беседу.

Голая вражда.

Еще только раз все вырвалось наружу, когда Манфред безжалостно припер отца к стенке и тот вынужден был признаться: да, я больше не заместитель директора. Да, я теперь бухгалтер. Фрау Герфурт схватилась за сердце и с плачем выбежала из комнаты. Манфред продолжал язвить. Наконец Рита резко одернула его. Он замолчал на полуслове и вышел из комнаты. Рита осталась одна с его отцом. Господин Герфурт жалобно посмотрел на нее, даже не пытаясь спасти последние крохи своей бравой выправки.

— Мне кажется, вы добрый человек, фрейлейн Рита, — сказал он. — Объясните мне, чем я это заслужил?

— И тебя трогает это вечное нытье беззубых старцев, которые не желают пожинать то, что посеяли? — презрительно спросил ее вечером Манфред. — Ведь их беспомощность тоже орудие шантажа. Жалость? У меня ее не ищи.

— Твоя мать чем-то больна, — настаивала Рита, — она тайком принимает капли.

— С тех пор как я себя помню, моя мать была истеричкой.

— Давай переберемся отсюда.

— Куда? — уныло спросил он. Ему теперь все было безразлично.

Она хотела сказать: «Мне страшно. Здесь я тебя потеряю». А вместо этого сказала:

— Ты окончательно разрушаешь семью.

— Да, но я не намерен хотя бы дома терпеть лицемерие и молчать.

— Потому что твои домашние слабее тебя.

Он с изумлением взглянул на нее.

— Возможно! Я не страстотерпец.

— Почти то же самое я однажды сказала Мартину: он не герой.

Это было очень смело с ее стороны. Он только рассмеялся.

— Ты умница, — сказал он. — Только об одном ты забываешь — нам, одиночкам, трудно быть героями в наш негероический век.

— А Мартин? — спросила она.

— Мартин по молодости лет пытался плыть против течения. Но его пыл уже остудили. В следующий раз он подумает, прежде чем действовать.

— А если нет? Если справедливость ему дороже всего?

— Тогда он не герой, а попросту болван, — оборвал ее Манфред.

— Чего же ты хочешь?

— Покоя, вот чего. Не хочу, чтобы ко мне приставали.

Нет, должно быть, я тебя не знала, думала Рита. А ведь я тебя видела за работой вместе с Мартином. Таким воодушевленным ты никогда больше не был.

Теперь он не ждал помощи и от нее. Хуже всего бывало, когда он смотрел на нее с недоверчивым умилением. Ее уже не обманывала его потребность быть возле нее, пылкость его объятий, его ненасытные ласки. Случалось, что, очутившись вдвоем в своей комнатушке, освещенной зеленым глазком приемника, они избегали смотреть друг на друга. Господи, не дай ему потерять себя! Не допусти, чтобы нас что-то разлучило.

Как-то теплым и влажным вечером, в один из редких упоительных майских вечеров Рита, сдав экзамен, возвращалась из института. Она тщетно искала взглядом Манфреда, обещавшего зайти за ней. Медленно шла она той дорогой, где непременно столкнулась бы с ним, если бы он все-таки вышел ей навстречу. В тихой боковой улочке прямо около Риты резко затормозила машина. Из нее выскочил Эрнст Вендланд.

— Как вы кстати, — непроизвольно вырвалось у нее.

— Я? Я для вас кстати? — переспросил он. — Да вы понимаете, что говорите?

Но он тут же перешел на дружеский тон, ставший между ними обычным, и пригласил ее поужинать где-нибудь за городом. Рите хотелось поехать с ним, но она колебалась.

— Неужели вы не понимаете, что у одинокого человека иногда бывает потребность хоть часок не быть наедине с собой? — сказал он.

«Почему Манфред не встретил меня?» — подумала Рита. И села в машину Вендланда. Должно быть, они проехали мимо того угла, где Манфред уже час ждал Риту. Он видел все: затормозившую машину, Вендланда, его уговоры, ее колебания и согласие.

В машине оба молчали. Рита тут только осознала, почему поехала с ним. Не ради него. Ради себя самой. Чтобы отдохнуть, не думать, не быть ни за что в ответе. «А разве я вообще за что-то отвечаю?» — с изумлением спросила она себя. Ну, конечно. Ты сама это отлично понимаешь.

Вендланд наблюдал за ней.

— По-моему, вы даже не замечаете, что сейчас весна, — сказал он.

Она кивнула.

— Вы устали, — добавил он.

Она рассказала об экзаменах. Он тут же остановил машину и купил ей букет — нарциссы с веточками березы. Потом расспросил подробно о каждом экзамене по каждому предмету и почему в одном предмете она оказалась сильнее, чем в другом. Посреди рассказа она вдруг остановилась. Зачем ему все это нужно знать?

— Неужели вам интересны какие-то мои. дела? — недоверчиво спросила она.

Он только чуть побледнел, как будто его незаслуженно оскорбили. Ее непринужденность как рукой сняло. «Что я делаю? К чему это приведет?» — думала она.

Химические заводы остались уже позади, теперь они ехали в южном направлении по прямому, как стрела, шоссе, подолгу простаивая из-за огромных грузовиков, бензоцистерн и целыми стаями возвращавшихся домой велосипедистов. Только тут он сказал, как бы с опозданием отвечая на ее вопрос:

— Знаете, где мне сейчас полагается быть? На заседании. В списке ораторов там значится и моя фамилия.

Зачем он это говорит? Ехал бы лучше на свое заседание… И все-таки приятно было сознавать, что этот положительный мужчина ради нее способен на легкомысленные поступки.

— Как вы будете завтра оправдываться? — спросила она.

— Скажу, что мне необходимо было проверить, правду ли говорят по радио, будто деревья цветут и птицы щебечут и где-то на белом свете водятся счастливые люди. Я выяснил, что все это так. Теперь можно заседать дальше. Впрочем, это мой первый прогул, — добавил он.

— Мой тоже, — призналась она.

Оба рассмеялись.

Он повел ее в сельский ресторанчик с садиком, засаженным ореховыми деревьями, и с видом на цветущие склоны по ту сторону речки.

— Очень мало кто знает это место, люди и не подозревают, что поблизости от города есть такой приятный уголок, — заметил он.

Он заказал ужин, не советуясь с ней, а затем спокойно уселся напротив. Он похудел (ему это даже идет, подумала она), в уголках глаз появились морщинки — признак усталости.

— Вы, наверно, мало спите, — сказала она.

Да, но он к этому привык, ответил Вендланд.

— Сейчас все мы проходим испытание на разрыв. В особенности мы, заводские.

Он начал рассказывать. Все те же трудности, что и год назад, думала она. Нет, трудности возросли, потому что выросли мы, доказывал он.

Рита осведомилась о Метернагеле. Из-за экзаменов она давно не виделась с ним.

Вендланд рассмеялся.

— У него свои, особые испытания на разрыв. В данный момент он разрывает в клочья своего бригадира.

Вот на что интересно было бы посмотреть, подумала Рита. Лишь бы он не переоценил своих сил.

— Во время каникул я вернусь на завод, — неожиданно для себя самой заявила она.

— Неужели? Серьезно? — радостно переспросил Вендланд.

От принятого внезапно решения ей стало легче. Впереди обозначилось что-то определенное, к чему можно стремиться. Вендланд посмотрел на нее.

— Вам тоже бывает нелегко? — спросил он вполголоса, боясь оборвать тоненькую ниточку взаимного понимания и доверия.

Она не ответила и не одернула его. Я пользуюсь ее душевным смятением, подумал он. Никогда бы не поверил, что я способен на это!

Тут Рита заговорила о Манфреде. После первых же слов она пожалела — разве это не предательство? — но отступать было поздно. Вендланд курил и молчал, пока полностью не овладел собой. Как эта девушка говорит о нем, какие у нее делаются глаза, когда она о нем вспоминает!

Он внимательно выслушал ее рассказ о положении в институте Манфреда; о его сотрудничестве и дружбе с Мартином Юнгом; о бесплодной борьбе на заводе. А дослушав до конца, сказал:

— Со всем этим вам давно надо было прийти ко мне. Кое-кого это, безусловно, заинтересует.

Рита испугалась.

— Не говорите никому ни слова. Вы даже не представляете себе, как он на меня рассердится!

— А если испытание его машины все-таки будет проведено?

— Вы… вы об этом позаботитесь?

— Почему бы нет, — ответил он и опустил глаза. Его, как огнем, обожгла вспыхнувшая в ее взгляде доверчивая радость. — Раз он сам не хочет пальцем шевельнуть…

— Вы тоже считаете, что нельзя складывать оружие? — спросила Рита.

Вендланд пожал плечами. Трудно сказать. Случалось, что люди напрасно пытались прошибить стену лбом.

Но ведь иначе потеряешь к себе уважение, — сказала Рита. Эта мысль мучила ее с тех пор, как Манфред стал меняться у нее на глазах.

Мы слишком схожи. Ей наверняка со мной скучно, подумал Вендланд.

Когда они уже сидели в машине, он заметил как бы вскользь:

— А ведь пустота притягательна. Эдакая зона вечной мерзлоты, где все становится безразличным. И он, по-моему, от нее не защищен.

«Но тебе-то откуда это известно?» — подумала Рита.

Чем ближе они подъезжали к городу, тем сильнее мучило Риту чувство вины. Она пыталась себя успокоить и все-таки чуть не попросила Вендланда остановиться не у ее дома, а на углу. Она боялась, что Манфред услышит, как затормозит машина, хлопнет дверца, как они будут прощаться.

Вендланд насмешливо косился на нее. А ты-то как будешь оправдываться? — думал он.

В ней заговорило упрямство. Нет, от этого вечера я не стану отрекаться, я провела его с человеком, на которого можно спокойно смотреть, не боясь, что он не выдержит твоего взгляда, не боясь, что из-за повседневной маски проглянет незнакомое лицо, что он вовсе не тот, каким представляется…

— Благодарю вас, — на прощанье сказала она. А потом взбежала наверх так стремительно, как будто от этого зависела ее жизнь.

В чердачной комнатке никого не было.

Манфред вернулся за полночь. Не взглянув на нее, он подошел к умывальнику, долго умывался, старательно вытирался. Рита не сводила с него глаз.

— Будь моя воля, я ночевал бы сегодня не дома, — холодно сказал он. — Но не нашлось желающих оставить меня на ночь.

Рита стояла вплотную возле него. Он видел, как от боли и гнева потемнели ее глаза. Как гневом смыло всю жалость к нему, привычку его щадить. Она схватила его за плечи и тряхнула изо всей силы.

— Что ты говоришь? Подумай, что ты говоришь!

Криком она пыталась заглушить чувство собственной вины. И страх долгого ожидания. И ощущение покоя в обществе Вендланда. И сознание, что на Манфреда надвинулась опасность.

Увидев, что он испугался, она сразу успокоилась. В самом деле, такой он меня еще не видел. Надо же когда-то дать себе волю. Молчать я не собираюсь. Пусть ему будет страшно за меня, пусть увидит, до чего можно довести человека, — другого способа я не знаю.

Манфред не заметил, как постепенно утихла ее злость. Сама она это превосходно осознала, но продолжала его трясти, пока он не схватил ее за руки. Значит, можно буйствовать по холодному расчету, лишь бы добиться своего… Она словно со стороны видела себя и его, видела, как плохо она играет свою роль, однако он этого не замечал. И она добилась того, чего хотела: он был пристыжен, он пытался ее приласкать.

Она вырвалась от него, села на стул и заплакала. Пускай думает, что обидел меня. Но как ничтожно все, что он говорит и до чего может договориться, по сравнению с тем, в чем я теперь убедилась: я бессильна. Не в моей власти ему помочь. Любовь наша висит на волоске.

Что он сказал? Замолчи, бога ради, замолчи! Что мне сделать, чтобы ты замолчал? Не надо, прошу тебя, не надо…

Рита мало-помалу затихла.

А он счел своим долгом оправдаться. Он понятия не имел об истинной причине ее слез.

— Я видел, как ты садилась в его машину. Я стоял на том углу, где ты всегда сворачиваешь. Я купил такой наивный букетик ландышей… Кстати, как твой экзамен? Благополучно? Букетик я отдал маленькой девчушке где-то за городом. Помнишь то забавное кино, куда мы как-то забрели? Теперь рядом поставили новую бензоколонку. Я стоял и смотрел, как они там ловко моют автомашины. Мне даже стало завидно. Я подошел и спросил: «Можно у вас помыть машину?» Дежурный механик оглядел меня с головы до пят и спросил: «А когда вам, молодой человек, удобно привести свою машину?»

— А потом?

— Потом я где-то шатался, сам не помню где. Да, я в самом деле встретил одну старую знакомую. Она не пожелала меня узнать…

Он старался сбросить с себя весь груз пережитого в этот вечер. Он говорил ей: «Я не могу потерять тебя, ты это знаешь».

— Я возьму себя в руки, — обещал он. — Я больше не буду слоняться как неприкаянный. Я не буду ревновать тебя.

Она улыбнулась. Нет, ты и дальше будешь метаться как неприкаянный. И дальше будешь ревновать меня.

Ну и?..

И мы будем любить друг друга.

Но Рита теперь поняла: мы ни от чего не застрахованы. Мы, как и все, не ограждены от любых опасностей. С нами может случиться то же, что случается с другими.

Она очень скоро позабыла эти свои мысли. И только временами осознавала, что каждый день ждет какого-то несчастья.

25

Им оставалось еще две-три недели. Но как ни напрягает она память, эти недели точно куда-то провалились. Ведь шли же дни за днями, ведь разговаривали же они между собой, ведь жили же они как-то, но как — она не может припомнить. Манфред уехал — всего на несколько дней на конгресс химиков в Берлин, — она не помнит даже, тосковала ли она по нем, терзалась ли дурными предчувствиями.

Она помнит одно: как-то вечером фрау Герфурт встретила ее на пороге («Чему она сегодня так рада?» — со смутной тревогой подумала Рита) и протянула письмо от Манфреда. Рита все еще ничего не подозревала. Она вскрыла письмо, прочла, но не поняла ни слова. Поняла она только после того, как его мать сказала:

— Наконец-то он образумился и остался там…

Она была удовлетворена. Она сделала свое дело.

«Я сообщу, когда тебе лучше приехать, — читала Рита, — я живу ожиданием того дня, когда ты снова будешь со мной. Помни об этом».

Такой удар может нанести только очень близкий человек, зная точно твое самое уязвимое место, спокойно нацелившись и размахнувшись. И правда, против этого защиты нет. Разве можно примириться с исчезновением, с утратой того, по ком так болит душа?

— Вы, разумеется, по-прежнему будете жить у нас, — сказала фрау Герфурт — теперь она могла позволить себе роскошь посочувствовать бедняжке. — Все останется, как было, не правда ли? Из чердачной комнатки надо будет кое-что вынести — его костюмы, книги, одну из полок…

Однажды вечером очнувшаяся от спячки черепаха Клеопатра принялась сновать взад-вперед по оголенному полу, на который падал последний луч предзакатного солнца. Рита следила за ней до боли в глазах. Наконец она встала и положила Клеопатру в отведенный для нее ящик. Ей вдруг стало противно прикасаться к черепахе. Бессмысленно скорбный взгляд этих древних, как мир, глаз нагнал на нее мистический страх. Рита легла в постель. Закинув руки за голову, смотрела в потолок. Она была совершенно спокойна, словно скована каким-то оцепенением. Она не хотела бороться с этим — так ей было легче.

Он ушел. Точно случайный знакомый ушел из дому и закрыл за собою дверь. Он ушел, чтобы не возвращаться никогда… Старинные романы вызывают улыбку, потому что в них говорится о зловещих безднах и страшных искушениях, которым трудно противостоять. Оказывается, они не лгут.

Рита ни с кем не разговаривала в эти дни. Собрав последние остатки сил, она отгородилась молчанием. Она машинально подчинялась Зигрид, деятельной благодарной Зигрид, которая заразила ее экзаменационной лихорадкой. Она исполняла все, что ей говорили.

Порой у нее мелькала недоуменная мысль: как это можно, чтобы человек все дальше уходил от жизни, медленно умирал у всех на глазах и чтобы никто этого не видел?.. Однако она не жаловалась. И почти не страдала. Ее не существовало, осталась одна оболочка. Она бродила, как может бродить тень среди театральных кулис, и не удивлялась, что стены, дома, улицы реального мира бесшумно расступаются перед ней.

Соприкасаться с людьми было больно. Она избегала людей.

Порога герфуртовской квартиры Рита больше не переступала («гостиный гроб, столовый гроб, спальный гроб»), а там кипела тем временем ожесточенная борьба. Борьба не на жизнь, а на смерть, как выяснилось в дальнейшем. Фрау Герфурт сделала для себя естественный вывод из бегства сына: надо последовать его примеру. Она требовала, чтобы муж немедленно сжег за собой мосты.

— У меня все наготове, через два часа мы можем бежать…

— Бежать? — переспросил господин Герфурт. — Куда и зачем?

— Господи! Он еще спрашивает! Наконец-то на свободу! Уж не говоря о том, что место родителей там, где их дитя.

— А так ли уж это дитя ценит своих родителей? — усомнился господин Герфурт.

Его жена бóльшую часть жизни потратила на то, чтобы довести его до изнеможения и полной покорности. А тут, когда это было по-настоящему нужно, покорность отказала, осталось одно изнеможение… Как ни старалась фрау Герфурт вытянуть, выжать из него согласие, протест, любое решение — его жизненный тонус был парализован.

Он видел, чего ей это стоит. Видел в ее глазах ужас перед необходимостью распутать узел, завязанный ею самой, видел, как синеют у нее губы, как она все чаще прибегает к коричневому пузырьку с каплями. Когда она обеими руками хваталась за сердце, он видел, что это уже не притворство.

Но сейчас, на склоне жизни, которой он насладился в меру своих сил (волей судьбы, помимо нее), чем, скажите на милость, мог он помочь этой женщине?

С такими словами он однажды ночью и явился к Рите в ее полупустую чердачную комнатку. Был конец июня. Для многих июньские ночи уже были насыщены запахами моря и солнечных просторов — со времени бегства Манфреда прошло полтора месяца. Господину Герфурту только что пришлось вызвать санитарную машину. Чужие люди с равнодушно-суровыми лицами на носилках вынесли из дому его жену, которая с трудом ловила воздух посиневшими губами. А господин Герфурт, не привыкший терпеть молча, поднялся наверх к чужой девушке — ведь, кроме нее, у него не осталось никого — и задал вопрос:

— Скажите, чем я могу ей помочь?

В неловкой позе сидел он на стуле и удивленно озирался по сторонам — он ни разу не бывал в этой комнатке, пока тут жил ненавидевший его сын. Он уронил голову на руки и простонал:

— И каждую ночь эти страшные сны!

Рита сидела в постели и смотрела на него.

Его горе ее не трогает, против его самообвинений она не считает нужным возражать. А снов она не видит. Так она ему и сказала.

Зачем он, собственно, пришел?

Он сокрушенно покачал головой, вытянув тощую, морщинистую шею: увы, бедняжка, а что они сделали с тобой?

Промахнулись, господин Герфурт. Не попали в цель. У этой девушки и по сей день голова гудит от точно рассчитанного удара. К ударам, нанесенным другим людям, она невосприимчива.

Господин Герфурт говорил теперь, ни к кому не обращаясь.

— Что бы я выиграл там? — спросил он. — Кто там возьмет на службу старика? А тут? Ну, тут меня хоть не трогают… Она-то всегда любила сына больше, чем меня. — Внезапно он понял, что говорит о жене, как о покойнице; он замолчал и тупо уставился в пространство.

Рита уснула, проснулась, а он все сидел на стуле в серых предрассветных сумерках и что-то неумолчно бормотал себе под нос. Ей вдруг показалось, что из всех кошмаров последнего времени самый страшный — эта ночь и этот бормочущий старик.

— Уйдите же наконец! — почти крикнула она. Он послушно поднялся и ушел.

А Рита все лежала без сна; когда совсем рассвело, начался колокольный перезвон, назойливый и нескончаемый. Троица, подумала она и зажала уши.

Господин Герфурт еще раз пришел к ней — неделю спустя. Он был в черном галстуке и хриплым от слез голосом сообщил, что его дорогая жена внезапно скончалась сегодня ночью, похороны состоятся через три дня. В избитой роли осиротевшего супруга он на некоторое время обрел уверенность в себе.

Считанные люди провожали покачивающийся на плечах могильщиков гроб от дверей морга до старого кладбища и дальше по его разветвленным дорожкам.

Эрнст Вендланд взглядом поздоровался с Ритой и всю дорогу шел рядом с ней.

К счастью, ее почти не трогало происходящее. Это касалось других. Одна только мысль не давала ей покоя: то же самое когда-то уже было со мной. Не было только запаха тления. Но та же длинная дорога. Рядом со мной Эрнст Вендланд, хотя полагалось бы идти Манфреду… Наконец она вспомнила: ах да, это был сон. У нее отлегло от сердца. Значит, и сейчас это ей снится. И главное — все как наяву… В этом вся штука. Оттого и не верится, что это обман чувств. Но когда поймешь, что это тебе снится, тогда, конечно, становится смешно — хоронят неугомонную, жизнелюбивую фрау Герфурт, и собственный сын не провожает ее, вместо него другой идет рядом с невесткой… Когда сон окончится, я вволю посмеюсь над ним.

А дальше был холмик земли, гулкие слова и жиденькое сконфуженное пение. Ловко поддетый привычными руками, легонький гроб скользнул в яму.

Земля к земле, прах к праху, тлен к тлену.

Все еще улыбаясь своему сну, Рита взглянула вверх. Между купами деревьев виднелся шпиль кладбищенской часовни, и на нем сидела ласточка. Когда зазвенел колокольчик, ласточка вспорхнула и описала широкий круг в небе над могилой; Рита следила за ней взглядом и сквозь жалобное звяканье колокольчика услышала звонкий, вольный крик ласточки, увидела, как она прорвала тончайшую пленку воздуха и с криком взмыла к дальнему облаку, неся на узких тонких крылышках весь голубой небосвод.

А Рита осталась одна внизу.

Звонкий Крик взлетевшей птицы смахнул с нее оцепенение, и она громко, безутешно зарыдала.

Кто-то взял ее под руку — это был Эрнст Вендланд, не спускавший с нее глаз, — и молча повел по разветвленным дорожкам к выходу с кладбища.

Своему шоферу, дожидавшемуся с машиной, он велел отвезти домой господина Герфурта. А сам пошел рядом с Ритой по длинной каштановой аллее, выжидая, чтобы она хоть немного успокоилась, и только тогда заговорил с ней.

О бегстве Манфреда Вендланд узнал не от Риты, а от господина Герфурта, который предусмотрительно поспешил «отмежеваться».

Они не стали говорить о нем. Хотя Рите незачем было бояться, что в глазах Вендланда блеснет искорка нелепой надежды, если прозвучит имя соперника. Она могла с прежним доверием смотреть ему в лицо. Только его лицо способно было внушить ей бодрость. И она это прямо высказала ему. Он настолько правильно ее понял, что даже тут в глазах его не мелькнуло ни искорки надежды.

26

В июле этого года солнце светило на праведных и неправедных. Если светило вообще, ибо лето выдалось дождливое.

Правда, август начался неплохо: погода была ясная, сухая, небо безоблачное, но на него смотрели довольно редко, разве что когда следили за самолетами, чаще чем обычно пролетавшими над нашей страной.

— Только бы прошел август и начало сентября, — говорили люди. — Поздней осенью война не начнется.

Рита думала: даже о временах года нельзя говорить, не вспоминая об этом. Когда-нибудь нам самим будет непонятно, как мы это вытерпели. Нет, привычкой этого не объяснишь. К гнету этой мысли привыкнуть нельзя.

Ранним утром в первое воскресенье августа Рита села в берлинский скорый поезд. Накануне она получила письмо, в котором стояло: «Наконец-то настал момент, когда я могу сказать. что жду тебя в любой день. Помни об этом…»

Никто не знал, куда она едет; преимущество людей, живущих одиноко, в том, что они никому не обязаны давать отчет. И никто, даже она сама, не мог сказать, возвратится ли она обратно. Правда, чемоданчик у нее был невесомый. Она ехала к нему без багажа. Но, как бы испытывая себя, она бросала прощальные взгляды на заводские трубы, спускавшиеся лесенкой к горизонту, на деревни, на рощи и одиночные деревья, на группы людей, убиравших в поле хлеб. Всего неделю назад она с Гансхе-ном и другими рабочими ездила на уборку как раз в эти места. Она знала — урожай плохой, однако собрать даже то, что уродилось, дело нелегкое. Но ее ли это забота теперь? В других местах тоже есть деревья, заводские трубы и пашни.

День обещал быть жарким. Рита сняла шерстяную кофточку. Сосед по купе поспешил ей помочь. Она поблагодарила и внимательнее поглядела на него. Рослый, стройный мужчина, бледное продолговатое лицо, каштановые волосы, очки. Ничего примечательного. Пожалуй, взгляд слишком назойливый. А может быть, ей это только кажется? Он отвел глаза, когда она на него посмотрела. Так или иначе, его общество стало ей неприятно. Она вышла в коридор и остановилась у открытого окна. Ей нравилось смотреть, как в его строгой рамке сменяются пестрые и такие разные картины.

Только небо долго оставалось неизменным — бледно-голубым, пронизанным лучами утреннего солнца.

Чего же тебе еще нужно? Ведь он написал в таком тоне, что сомнений быть не может: он ждет тебя, как освобождения после долгого плена, как ждет пищи и воды истомленный голодом и жаждой. Ты взяла чемоданчик (легкий или тяжелый — не в этом, право же, суть) и едешь к нему.

Два часа езды — смехотворное расстояние. И поступаешь ты вполне естественно и правильно. Так в чем же дело? В этой щемящей неотступной боли? С ней незачем считаться. Ее нельзя брать за мерило.

«Да ты счастлива ли, детка?» Ах, мама, теперь уж это неважно. Этот вопрос вам не кажется диким в наше время, а он тоже, между прочим, разъединяет нас с вами, полными заботы и благих намерений, но ничего не понимающими…

Вдруг ей стало ясно, чем ее покоробило его письмо. Тех слов, которые обычно улаживали их размолвки, теперь вдруг оказалось недостаточно. Если бы в его письме чувствовалось, что он понимает, чего требует от меня, но не видит другого выхода… А ведь его решение не возвращаться ни на чем не основано. («Мне предоставляют здесь такие возможности, которые я просто не вправе упустить…») Ведь все зависит от каких-то новых знакомых, которые вдруг превратились в закадычных друзей… Нет, так не поступают, когда не сомневаются, что поступают правильно. Так плывут по течению, потеряв управление, махнув на все рукой.

Да понимает ли он, во что превратили меня последние месяцы? Пускай не воображает, будто все в порядке оттого, что я приехала. Пускай даст мне время подумать и обсудить все вместе с ним. Но сперва нужно, чтобы я пришла в себя после удара, который он мне нанес своим бегством. Лишь бы я снова не утратила воли, когда он положит мне руку на плечо и все пережитое в эти страшные дни и ночи покажется мне нелепым вымыслом.

Поезд остановился один-единственный раз, ровно на полпути. Значит, надо скорее продумать самое главное. Но когда хочешь сосредоточиться на самом главном, оно мелькнет и ускользает, а на поверхности сознания возникают никому не нужные ясные и спокойные картины.

Чтобы избавиться от бесполезных мыслей, Рита вернулась в купе. Она взяла сигарету, предложенную внимательным спутником, и перелистала иллюстрированную газету, которую, он дал ей.

Пожалуй, надо было поговорить с Вендландом, думала она. Вчера как раз представлялся удобный случай. Во всем полагаться только на себя — это уже самонадеянность…

Вчера, незадолго до полуночи, последней уходя из сборочного цеха с вечерней смены, Рита по привычке обернулась и пересчитала вагоны, которые закончит утренняя смена. Она никак не могла оторваться от этих неуклюжих скучно серых колод. Письмо Манфреда с утра было при ней, и она уже продумала во всех подробностях поездку к нему.

Выйдя наконец из цеха, метрах в двадцати она увидела Эрнста Вендланда, стоявшего на верхней ступеньке подъезда заводоуправления, под самой лампочкой. Рита держалась в тени, и он не заметил ее. Закурив сигарету, он медленно направился к заводским воротам. Рита пошла за ним следом.

По дороге они не встретили ни души. Должно быть, и у него, у директора, были основания сегодня вечером в полном одиночестве ходить по заводу. И сейчас он шел медленно, еле переставляя ноги, но зорко смотрел на дорогу и на здания по обе ее стороны.

Тишина на обычно шумном дворе производила странное и грустное впечатление. Свет и тени распределялись иначе, чем днем. Самые темные закоулки, куда не проникало ни единого солнечного луча, ночью были ярко освещены прожекторами. Освещен был даже узкий проход между поворотным кругом и кузницей, куда свернул Вендланд. На том самом месте, мимо которого он сейчас проходил, ей когда-то было сказано: «Неужели я собственными руками разрушу то, что я больше всего люблю в тебе!»

Рита пошла быстрее, рискуя, что Вендланд ее заметит. Из сварочного цеха доносилось пронзительное шипение пламени, его голубоватые отсветы падали на дорогу.

Когда Вендланд проходил мимо вахтера, Рита окликнула его. Он остановился как вкопанный; потом быстро пошел ей навстречу.

— Рита! — И он сказал то же самое, что однажды она указала ему: — Как ты кстати!

Он не заметил, что обратился к ней на «ты». Мысленно он давно говорил ей «ты». На сей раз держать экзамен пришлось ему, пояснил он. У него до сих пор трясутся поджилки. Не в пример ей, он вел себя не очень-то храбро.

Рита вспомнила, что весь день заводская территория кишела чужими машинами. В зале для заседаний проходила общегородская конференция руководителей предприятий. Что же, его критиковали?

— Не без того, — ответил Вендланд. — Понимаешь, я плохо переношу критику. Я и сам знаю, что сейчас мы отстаем. Но вот ведь в чем дело: те, кто на меня нападал, толком не знают, что у нас плохо, а что хорошо. От незаслуженных похвал утешение слабое. А когда меня стали крыть за дело, я позабыл о похвалах.

Рита даже испугалась, когда он решительно заявил:

— Новых вагонов мы строить не будем!

Не будем! Да как же это возможно? Ведь последнее время на заводе только и твердили: «Погодите, вот начнем строить новые вагоны..»

— Не будем, — повторил Вендланд. — Некоторые нужные металлы раньше ввозились из Западной Германии. А теперь нам отказались поставлять сырье. Они отлично знают, где могут нас прижать. Мы не складываем оружия, — добавил он. — Но надо перестроить планы.

— А как же Метернагель? Вы сами ему об этом скажете? — спросила Рита.

Вендланд кивнул. У него было две ночи и день, чтобы подготовиться и в понедельник утром на собрании заводоуправления как можно спокойнее заявить, что выпуск вагонов нового типа откладывается. И предложить мероприятия, которые надо провести, чтобы обойтись без чужого сырья, а значит, прекратить этот гнусный шантаж.

Когда они свернули на ту улицу, где жила Рита, пробило двенадцать.

Вендланд молчал. Конечно, завтра (а может быть, и через несколько минут) разочарование всей тяжестью снова навалится на него, но сейчас этого нет и в помине. Сейчас он идет рядом с любимой девушкой, наконец-то говорит ей «ты», они подходят к ее двери, и он не знает, о чем говорил всю дорогу.

— Помнишь, — сказал он, — здесь я в первый раз увидел тебя. Мы столкнулись в дверях. Меня только что назначили директором.

Оба подумали: господи, как это было давно…

— Помню, — ответила Рита. — Хоть это было и не в первый раз. Ведь до того я была вместе с бригадой Эрмиша в пивной.

— Верно! И ты меня заметила? — спросил он.

Она рассмеялась.

— Мудрено было вас не заметить, когда вы всем испортили настроение.

Тут-то и следовало заговорить о письме, которое лежало у меня в кармане и ни на секунду не давало мне покоя. Он никогда не поймет, почему я ничего ему не сказала.

Они стояли у Ритиного подъезда. Молчание чересчур затянулось, и Вендланд бесстрастно сказал:

— Я часто многого не договариваю, но ты, надеюсь, все-таки понимаешь, что можешь на меня рассчитывать?

Они говорили не то, что хотели, а главное — не в том тоне, и оба в конце концов замолчали. Он — потому, что не знал, что этот разговор, возможно, последний. А она — именно потому, что знала. Несколько мгновений они еще постояли в нерешительности. Потом Вендланд попрощался, и Рита пошла наверх. Быстро сложила она свой чемоданчик, подошла к окну и некоторое время смотрела на звезды — впервые после долгого перерыва. Завтра будет ясная погода, подумала она, завела будильник и легла спать.

— Скажите пожалуйста! — произнес ее попутчик (оказывается, она сидит в поезде и едет в Берлин). — Никак не ожидал, что моя скромная газетка так вас заинтересует.

Рита покраснела. И поспешила взглянуть на страницу, которую развернула бог весть когда. Три черных буквы: ОАС. Под ними растерзанный труп женщины. Она перевернула страницу: сияющее детское личико. И подпись: СССР.

— Современный лик медузы, — пояснил попутчик. — У каждого свои заботы: у одних — пластиковые бомбы, у других — улыбки.

Куда он клонит?

— По-моему, довольно различные заботы, — недоуменно заметила Рита.

— Конечно, вполне с вами согласен, — вежливо подтвердил он. — Вы едете в Берлин погостить?

— К жениху, — холодно, с торжествующей ноткой в голосе ответила она.

Странно, его это не смутило.

— Прекрасный день для встречи с женихом, — сказал он. — На редкость хороший день.

И на этот раз совершенно неясно, что он имеет в виду. Проще всего признать его антипатичным. Впрочем, он забавно рассказывает. Ах, вот что! Он учитель. Его ничуть не удивило, что она — его будущий коллега.

— Собственно, почему? По мне ведь это не видно.

Он подкупающе рассмеялся. Как же, а взгляд, в котором ясно читается стремление переделать мир, взгляд, типичный для немецкого учителя. Этим он вознаграждает себя за скудное жалование…

Сердиться на него было невозможно. Но неприятно чувствовать, что он видит тебя насквозь, и не понимать, что кроется за его вежливой фамильярностью.

Он тоже едет погостить к родным?

Такая непозволительная наивность рассмешила его.

— Пожалуй, — нахохотавшись, сказал он. — Можно назвать это и так.

Рита оборвала утомительный разговор. Собеседник не стал навязываться. Он извлек из кармана книжку и откинулся в угол дивана.

Все дальнейшее было как в тумане. Рита не помнит, когда начался Берлин и когда она впервые ощутила тот внутренний холод, без которого не могла — что бы ни произошло — осуществить свое решение.

Она не в первый раз ехала в Берлин, но лишь тут поняла, что совсем не знала этого города. Поезд шел мимо садовых участков и парков, затем начались заводы. Город некрасивый, но ничего особенного в нем не заметно, думала Рита.

Ее спутник поднял глаза от книги.

— Надеюсь, ваш жених живет в Панкове или в Шёневейде? — приветливо спросил он.

— Почему? — изумилась Рита.

— Вас могут об этом спросить.

— Да, да, — поспешно сказала она, — он живет в Панкове.

— Тогда все в порядке.

Что это значит? Он меня выспрашивает? Или предостерегает? А что я отвечу, если у меня спросят название улицы? Как я мало гожусь для того, что делаю… И кто мне поверит, что я должна это делать? Но для размышлений времени уже не было. Поезд остановился. В вагон вошли полицейские и потребовали предъявить документы. (Если меня спросят, я лгать не стану. Первому встречному выложу все как есть.) Ее удостоверение полистали и вернули. У нее дрожали руки, когда она прятала его в карман. Не очень-то тщательная проверка, подумала она чуть ли не с разочарованием.

Ее попутчик по купе отер пот со лба белоснежным накрахмаленным носовым платком.

— Жарко, — заметил он.

Рита еще раз встретила его у контроля вместе с женщиной, которая сошла с того же поезда и, видимо, была с ним хорошо знакома.

Но Рита тут же забыла о нем. У нее были свои заботы. В зале ожидания висел большой план города. Она долго стояла перед ним, заучивая наизусть незнакомые названия улиц и вокзалов. Ей было ясно: в том, что она задумала, надо рассчитывать только на себя. Она подошла к билетной кассе. Впервые ей предстояло высказать вслух свои намерения.

— До станции «Зоологический сад», — сказала она.

Ей равнодушно сунули желтую картоночку.

— Двадцать, — произнес женский голос из застекленного окошечка.

— А чтобы вернуться обратно? — нерешительно спросила она.

— Тогда сорок, — нетерпеливо ответила кассирша; она забрала билет и протянула в окошечко другой.

Так вот чем этот город отличается от остальных городов мира: за сорок пфеннигов Рита держала в руках две судьбы — и притом какие разные!

Взглянув на билет, она бережно спрятала его в кошелек, чтобы не беспокоиться хоть об этом. Она была уже утомлена, когда поток спешивших за город людей вынес ее через туннель и по лестницам на верхнюю платформу. Тут по-настоящему чувствовалось летнее воскресенье: нарядные платья, суета, детский гомон.

Рита стояла у широких дверей вагона, которые бесшумно раздвигались и закрывались на каждой станции. Первый раз в жизни ей хотелось быть кем угодно — ну хоть одним из этих беззаботных любителей воскресных прогулок, — только не самой собой.

Это желание было единственное, что показывало, какое насилие она совершает над собственной природой.

Если не полениться и взглянуть из поезда на небо, можно было заметить, что на нем не осталось ни облачка.

Риту все время мучил страх, как бы не упустить самого важного.

Она повторяла про себя названия станций и улиц, мимо которых лежал ее путь. О том, что было вправо и влево, она не знала и не желала знать. В этом гигантском, непонятном и страшном городе ей надо было держаться одной только тонкой и узкой полоски намеченного пути. Стоит отклониться, — и начнутся осложнения, которые приведут бог весть к чему.

Она ничего не спутала и не упустила. Спокойно, без спешки сошла она там, где надо. Заставила себя обстоятельно разглядеть товары в киосках на платформе (вот они, прославленные апельсины и шоколадки, сигареты и дешевые книжки…). Все было именно так, как она себе представляла.

Одной из последних она медленно подошла к контролю. И тут натолкнулась на группу людей, загородивших дорогу: они бурно изливали свою радость или горе — понять было трудно. Скорее всего и то и другое одновременно.

И вдруг в центре группы Рита увидела своего попутчика. Женщина, вместе с ним сошедшая с поезда, повисла у него на руке и рыдала взапуски с другими женщинами, которые, очевидно, вышли их встретить.

Рита невольно задержала шаг. И в ту же минуту ее взгляд скрестился с взглядом бывшего попутчика. Он узнал ее, в знак приветствия поднял руку — выбраться из кольца обступивших его женщин он не мог — и насмешливо улыбнулся.

Рита быстро сбежала по лестнице.

Для начала ничего хуже нельзя было придумать. Зачем этот субъект попался мне на пути? Неужели на мне, как и на нем, печать нечистой совести?

27

Она закрыла глаза, чтобы представить себе все так же четко и ясно, как на том плане города.

Сперва повернуть направо. Перейти на ту сторону широкой улицы, но прежде (это на плане не показано) переждать какое-то время, пока вышколенный полицейский элегантным жестом не остановит поток машин и не пропустит через улицу пешеходов. Свернуть на знаменитую торговую улицу (о ее красоте, богатстве и великолепии сложены такие легенды, что она не поспевает за своей репутацией); идти по ней до пятого перекрестка. Отсюда Рита пошла по менее шумным улицам, ни на шаг не уклоняясь от тонкой полоски на большом плане, которую видела перед собой гораздо явственнее, чем настоящие дома и настоящие улицы. Ни разу не спросив дорогу, она дошла до того дома, где жил Манфред. Мысленно она бывала здесь изо дня в день, а сейчас она увидела этот дом воочию. Она подавила в себе недоуменный вопрос: «Как может такой заурядный доходный дом на заурядной столичной улице стать вожделенной целью для беглеца?» Она вошла в прохладный вестибюль и только тут почувствовала, как жарко было на улице. Медленно поднялась она по лестнице, выстланной старым, но натертым до блеска линолеумом. Чем сильнее у нее билось сердце, тем тверже она знала: ты задумала нелегкое дело. Риск большой, и одной пускаться на него не следовало. Но передумывать поздно.

Вот она уже добралась до двери с начищенной медной дощечкой. Слабо звякнул звонок. Послышались шаги. Дверь отворила тощая женщина в черном, по всей вероятности, тетка Манфреда.

Весь дом пропах какой-то кислятиной от стараний сохранить приличный вид. Он балансировал на краю бездны — непосредственно за этой улицей начинались рабочие кварталы. Кислый запах и натертый линолеум проникли и в темную прихожую, куда Риту впустили с явной неохотой. Она смущенно вошла в комнату и только тут, при дневном свете, посмотрела на тощую женщину, которая потребовала кое-каких разъяснений, прежде чем допустить незнакомую девушку к племяннику.

Да, это была сестра фрау Герфурт. Судьба, правда, обделила ее по сравнению с покойницей, если только можно сказать, что у мертвого есть какие-то преимущества перед живым. Должно быть, злорадная извилинка в складке ее губ, превосходно уживаясь с жалостью к себе и ханжеской скорбью, говорила именно об этом: наконец-то у нее, живущей, есть бесспорное преимущество перед умершей сестрой.

— Прошу вас, — пригласила она. С тех пор как племянник поселился у нее, она впервые впустила к нему посетителя.

Все слезы, пролитые Ритой потом, относились, собственно, к тому, что она увидела, когда вошла в его комнату.

Манфред сидел спиной к двери и, облокотись на стол, вплотную придвинутый к окну, читал книгу: да, это был его узкий затылок, коротко остриженные волосы с хохолком на макушке, его по-юношески ссутулившаяся спина. Когда дверь открылась и кто-то вошел (он решил, что тетка), он не шевельнулся, но читать перестал и весь напружинился для отпора. Не услышав оклика, он в конце концов не спеша обернулся. Его холодный, неприязненный взгляд яснее всяких слов сказал Рите, каково ему приходится в этой комнате.

И вдруг он увидел ее.

Он закрыл глаза, а когда открыл снова, взгляд его выражал уже совсем иное — недоверие, изумление, безрассудную надежду. Манфред бросился к ней, развел руки, словно собираясь обнять ее, и прошептал ее имя, Его угрюмое лицо так просияло, что у Риты сжалось сердце. Тем не менее она улыбнулась и провела рукой по его волосам.

Она правильно поступила, что приехала к нему, хотя могла бы уже сейчас до мельчайших подробностей предсказать все, что будет дальше. Но как это ни мучительно, надо все доделать, все договорить, надо пережить этот день до конца. Манфред, видимо, тоже все понимал, и ей стало чуточку легче. Но рассуждать трезво они могли лишь в первый миг, пока смотрели друг на друга. Потом же все, что они твердо знали и понимали, было начисто забыто. И все стало снова возможным.

— Однако ты изменилась, — заметил Манфред, когда она села на единственный стул (тот, что возле стола), а он примостился на краю постели.

Она только улыбнулась в ответ. И обоим опять стало ясно, почему они друг друга любят. Как она и предвидела, один-единственный взгляд, одно мимолетное касание его руки сожгли дотла и ночи, полные нестерпимых терзаний, и дни, полные вымученных решений.

Рита огляделась. Тетка в короткий срок добилась того, за что годами воевала мать: в комнате — бесконечно унылой клетушке — царил строжайший порядок. Нескольким пылинкам ничего не оставалось, как плясать в солнечном луче, на полчаса заглядывавшем сюда. Вот он бесшумно соскользнул с края стола на неподвижные руки Манфреда. Но они и тут не пошевелились.

Сколько времени можно так сидеть?

Рита встала и сейчас же, словно по уговору, встал Манфред. Они прошли к тетке в соседнюю комнату — в «преддверие ада», как Манфред на ходу успел шепнуть Рите. Сидя у окна, тетка вязала к зиме черный шерстяной платок, и по ней, также украдкой, беззвучно скользил солнечный луч. У нее ничего не осталось в жизни, кроме скорби об умершей сестре, и этот запас скорби она старалась растянуть как можно дольше.

Разобрав, откуда прибыла гостья, она вдруг всполошилась и предложила сварить кофе. В ее тусклых глазах зажегся огонек. Как же не воспользоваться случаем, не угостить и не выспросить приезжую из Восточной зоны?

Они вежливо отказались. Отделавшись от нее и захлопнув за собой входную дверь, они долго, не таясь, смотрели друг на друга. И ради этого ты сюда приехал? Что за вопрос? Конечно, нет! Так для чего же?

Манфред отвел глаза, схватил Риту за руку и увлек по лестнице вниз, круто поворачивая на площадках. Потом они пробежали по гулкому прохладному вестибюлю и очутились на шумной улице.

— Ну вот, гляди, — иронически сказал Манфред. — У твоих ног — свободный мир!

На всех башенных цасах пробило двенадцать.

28

— Что ж, зимовать мне здесь? — спрашивает Рита у врача во время утреннего обхода. Октябрь уже миновал. Наступил унылый, холодный ноябрь.

— Нет, зачем же, — говорит врач. — Я вас выписываю. Можете уезжать.

— Сегодня? — спрашивает Рита.

— Ну, скажем, завтра.

В этот последний день ее приходит навестить Эрвин Шварценбах.

В санатории только что начали топить. Рита усаживается со своим посетителем в зимнем саду, замыкающем холл. Сочная зелень растений в широких нишах окон выделяется на сером фоне неба.

«Что ему нужно? — недоумевает Рита. — Он ведь знает, что меня скоро выпустят».

Шварценбах немногословен и сосредоточен. Он курит и не спеша осматривается по сторонам. Рита задает все вопросы, какие ей приходят в голову. Он спокойно отвечает. Наконец вопросы и ответы исчерпаны. Ладно, помолчим, думает Рита. Она откидывается на спинку плетеного кресла и слушает, как дождь барабанит в окна, как шумят на ветру деревья в парке. Иногда ветер с дождем делают передышку и становится совсем тихо.

— Послушайте, — говорит Шварценбах, — вы не собирались съездить к нему?

Рите понятно, что он подразумевает.

— Я ездила к нему, — не задумываясь, отвечает она.

Шварценбах не из тех, кто может употребить во зло излишнюю откровенность. Он просто принимает к сведению то, что ему рассказывают без утайки.

— И что же? — с интересом спрашивает он.

Пожалуй, хорошо бы поговорить об этом, думает Рита. Именно сегодня, именно с ним. Завтра ею овладеют повседневные радости и горести, по которым она так стосковалась.

В расчеты врача как раз и входило довести эту тоску до такой степени, чтобы она пересилила тягостные переживания первых дней. А там, за пределами санатория, никому уже не придет в голову спрашивать: почему ты поступила так, а не иначе? Да и ей самой недосуг будет обдумывать ответы.

— Помнится, тот воскресный день был необыкновенно жаркий, — говорит она. — Но я этого почти не замечала. Тесные, как ущелья, улицы были раскалены до предела. Редкие прохожие, не сидевшие дома за обеденным столом, а такие же бесприютные, как мы, жались в скудную тень под стенами домов, которые лишь к вечеру начнут испарять накопленный за день зной.

Кстати, дома всюду схожи между собой. Построены на один образец и там и у нас, для таких же людей, для таких же печалей и радостей. Я не видела причины, почему бы им быть непохожими на любые другие дома. Ну, разумеется, на торговых улицах больше стекла и целлофана. И товары такие, каких я даже по названию не знала, но обо всем этом давно говорено-переговорено. Конечно, мне это понравилось. Я бы не прочь была кое-что купить в тех магазинах.

Но в конце концов все у них сводится к еде, питью, нарядам и сну. Я задавала себе вопрос: зачем они едят? Что делают в своих сказочно роскошных квартирах? Куда ездят в таких широченных автомобилях? И о чем в этом городе думают перед сном?

— Не волнуйтесь, — перебил ее Шварценбах. — Рассказывайте спокойно и по порядку. Ведь все, что вы только что говорили, вы думаете теперь, верно?

— Нет, я и тогда так думала, — возражает Рита. — Это я твердо помню.

Почему он считает, что я преувеличиваю? Знали бы они все, как часто меня и раньше мучил вопрос: для чего мы живем на свете? Пока рядом со мной был Манфред, вопроса этого не существовало, словно я на него получила ответ. А в то воскресенье он снова откуда-то вынырнул. На что бы я ни взглянула, все требовало ответа на этот вопрос.

Они молча шли рядом, но не касаясь друг друга. Только раз он дотронулся рукой до ее обнаженного локтя, и она бросила на него быстрый взгляд — случайно это было или умышленно? Выражение уязвленной гордости в его ответном взгляде было слишком хорошо ей знакомо. Она невольно улыбнулась.

— Ты знаешь, что такое «прыгология»? — резко спросил он. Они остановились перед афишным столбом.

— Нет, не знаю, — ответила Рита.

— А я знаю. Это целая наука. Человека заставляют прыгать как можно выше и по прыжкам определяют его характер…

Он сам почувствовал, что говорит не то, что надо. А Рита только покачала головой, и он безропотно принял ее порицание. Лучше всего было бы обойтись вообще без слов.

— Пойдем пообедаем, — предложил Манфред. — Стеснять себя нам незачем — я уже начал зарабатывать. — И опять он понял, что этого говорить не следовало. В нем медленно закипала злоба. Он принялся называть улицы и здания, мимо которых они проходили.

— Оставь, раньше ты никогда так не делал, — сказала Рита.

— Неправда, — обиженно возразил он, — ты просто забыла.

Забыла, как его лицо отражалось в реке рядом с моим? И он может сравнивать!

— Я ничего не забыла, — шепотом ответила она.

— Вы когда-нибудь бывали там? — спрашивает Рита у Эрвина Шварценбаха.

— Да, только давно, — отвечает он.

— Значит, вы меня поймете. Многое там нравится, но почему-то не радует. Все время кажется, что сам себя обкрадываешь. Там чувствуешь себя гораздо хуже, чем за границей, ведь кругом говорят на твоем родном языке. И потому еще ужаснее сознавать, что ты на чужбине.

Так она ответила и Манфреду, когда за обедом он спросил ее:

— Тебе тут нравится?

Он имел в виду только ресторан, очень современный и красивый. Ее ответ был гораздо шире и раздосадовал его. Но он сдержался.

— Ну конечно, ты на все смотришь сквозь политическую призму, — сказал он. — Я знаю по себе. От этой привычки трудно отделаться. Но в Западной Германии все по-иному. Без такой истерики, как в этом окаянном Берлине. В Западной Германии я пробыл две недели. Там мы и будем жить. Мои знакомые сдержали обещание, к первому числу я получу место. Все в полном порядке. Я как раз был там, когда… когда умерла мама, — с явным усилием добавил он, поняв, что обойти эту тему невозможно. — Отцовскую телеграмму я получил уже после похорон.

Но ты все равно не приехал бы, ведь правда? За гробом несли венок с надписью: «Дорогой мамочке последний привет».

Ласточка, вспомнила Рита, Ничего этого он не знает и никогда не узнает. Много есть такого, о чем он не знает…

— У нас теперь трудная полоса, — сказала она без видимой связи с предыдущим.

— У кого это — у нас? — спросил Манфред.

— У всех, — ответила она. — Напряжение растет. На заводе это особенно заметно нам: Метернагелю, Гансхену, Эрмишу.

Вендланда она не упомянула, хотя у нее и мелькнула мысль — а собственно, почему?

— Когда ты в первый раз пришла на завод, они тоже переживали трудную полосу, помнишь? — сказал Манфред.

У Риты в душе вспыхнул протест. Ты хочешь сказать: у нас там одна трудная полоса цепляется за другую; стоит ли ждать, пока они кончатся?

— Для меня это все в прошлом, — заметил Манфред, — не хочу и вспоминать. Ненужные трудности. Безудержные самовосхваления при малейшей удаче. Покаянные тирады и самобичевания. Вот я получу место, где будут люди, которым за то и платят, чтобы они устраняли всякие помехи в моей работе. Я всегда мечтал об этом. Там бы я этого не добился, должно быть, до конца жизни. Увидишь, как нам будет хорошо.

«Нам? — подумала Рита. — Обо мне и речи быть не может. Или он решил, что я буду там учительницей? Почему мне представляется это немыслимым?»

Случалось, и она думала: Метернагель зря надрывается. Он взял на себя больше, чем может выполнить. Но именно поэтому она не вправе предать его. Даже на словах, высказав вслух свои сомнения.

— Можешь себе представить, — сказала она (ясно чувствуя, что теперь сама говорит то, о чем говорить не следует), — на днях у нас хотели выжить двоих из бригады за то, что они выполнили норму на двести процентов!

— Вот как! — рассеянно сказал он. Ему было трудно даже притвориться заинтересованным.

Рита снова обращается к Шварценбаху. Его не смущают ее долгие паузы. Он не ждет, чтобы она рассказала ему все до конца. Он не спрашивает, не перебивает… Видимо, выжидает, пока она дойдет до самого главного, решающего.

— Я рассказала ему все наши злоключения, потому что сама не видела им конца. И не представляла себе, как это утрясется, — говорит Рита.

Матернагель и Эрмиш рассорились насмерть. Постороннему могло бы показаться, что причина все та же: Метернагель заботится о пользе всего предприятия в целом, а Эрмиш старается урвать побольше для своей бригады. Казалось, все повторяется сызнова. С той разницей, что в прошлом году Метернагель настаивал на десяти рамах в день вместо восьми, а теперь требовал двенадцать рам вместо десяти.

— Еще что! — фыркал Эрмиш. — А на будущий год ты скажешь четырнадцать!

— И скажу, — подтверждал Метернагель. — Видит бог, скажу.

Только внимательно приглядевшись, можно было заметить нечто новое в этом привычном споре: до какой бы степени раздражения ни доходил Метернагель, он старался ни в коем случае не обидеть Эрмиша; а Эрмиш, как бы ни упорствовал, но голоса не поднимал. Может быть, дело было уже совсем не в двух лишних рамах?

— Я просто терялась, — объясняет Рита Шварценбаху, — не знала, когда заговорить, когда промолчать. У нас в бригаде есть такой силач и красавец — Хорст Рудольф. Он больше всех зарабатывает, и от женщин отбоя нет; так вот однажды у меня на глазах он вставил раму за четырнадцать минут. Это было просто чудо! По норме полагается полтора часа. Что же он делает остальные семьдесят шесть минут? — спросила я его. «Держи язык за зубами!» — прикрикнул он на меня. Я никому ни слова и не сказала.

— Даже Метернагелю? — спрашивает Шварценбах.

— Ему-то незачем было говорить. Он и так все знал. И не только это. Но я после того, что увидела, потеряла покой. Вы же сами постоянно твердили своим ученикам: нам нужно время, только время. Через пять — десять лет они нам ни в чем навредить не смогут… И вот часто, когда я проходила мимо верстаков, у меня возникал вопрос: сколько драгоценного времени, от которого зависит наша жизнь, каждый день расходуется здесь без расчета, пропадает понапрасну? Постепенно я стала замечать, что и другие думают о том же. Пока я была с Манфредом, я ему ни слова об этом не говорила — не знала, чем это кончится. Но мне было тяжело видеть, как члены бригады сторонятся Метернагеля. И я обо всем рассказала Манфреду.

— Даже секретарь партбюро имел с ним беседу, — рассказывала она Манфреду, пока кельнер подавал им суп. — Он заявил ему: «Смотри не перетяни струну. По твоей милости у нас кое-кто, чего доброго, сбежит на Запад».

— Рита, ради бога, потише! — прошептал Манфред.

— Ах, так… — протянула она и пристально посмотрела на него. — Однако и переменился же ты! — И стала молча есть суп.

Все звуки в этом благопристойном уютном зале очень резко отдавались у нее в ушах.

Она слышала, как за соседним столиком мать ласково журила маленькую дочку: «Нельзя говорить „она“, Ингелейн! Надо сказать „тетя“. „Ну, что там! Ведь она еще ребенок!“ Она слышала звон посуды из кухонного окна, через которое подавали кушанья, и бесшумные шаги кельнера. Бледно-зеленые гардины смягчали яркий свет. Трудно было поверить, что снаружи печет солнце.

Пугаясь нараставшего между ними молчания, Манфред ласково спросил:

— О чем ты думаешь?

— Помнишь, как нас в свое время ужасали привычки взрослых? — спросила в ответ Рита. — Мы давали себе слово: ни за что к этому не привыкну. А теперь мне бывает страшно, что и я могу привыкнуть к чему угодно. И ты тоже.

— К чему, например? — спросил он.

— Ко многому, увы, — ответила она. — К тому, чтобы меньше делать, чем можешь. К тому, что уже сейчас на свете с избытком хватает бомб, чтобы взорвать весь земной шар. Что самый близкий человек может стать непоправимо далеким. И останется только письмо: „Помни об этом…“

— Рита, детка! Думаешь, мне это легко далось? — сказал Манфред. — Думаешь, у меня с тех пор была хоть одна светлая минутка? На тебя слишком много обрушилось сразу. И ты все валишь в кучу — свой завод, бомбы, меня. Если ты останешься со мной, я помогу тебе справиться с этим. Может, сейчас ты еще не в состоянии сделать правильный выбор. Почему бы тебе на этот раз не положиться на меня? Как это там: „Через моря и долы — пойду за тобой, сквозь лед и железо, сквозь вражеский строй!..“

Он пытался обратить все в шутку. Рита молчала. Что они понимали — те, кто сочинял такие песни! „Сквозь лед и железо, сквозь вражеский строй!..“ — с горечью подумала она. Какую песню выдумали бы они про этот день, про этот город и про них двоих, разделенных не пространством, не льдом и железом, а полной безнадежностью, хотя и сидят они рядом, за одним столом?

Обед, который Рита ела, был, несомненно, превосходен, но она не могла потом припомнить, из каких блюд он состоял. Она отказалась пить за обедом вино, а Манфред не настаивал — впереди еще целый день.

Затем они снова вышли на солнцепек. Рита почти выбилась из сил. Неужели во всем раскаленном городе не найдется прохладного уголка для них двоих?

— Есть тут хоть какой-нибудь парк? — спросила она.

— Не парк, собственно, а небольшой сквер…

— Пойдем туда.

Лучше бы мы бродили по улицам, подумала она потом. Улица есть улица, и всякий знает, чего от нее ждать. А вот из этого никогда не выйдет парка. Редкие деревца и кустики — березы, липы, калина и сирень — уже совсем поблекли, покрылись пыльным налетом, а листья скрутились от жары, как пергаментные. Было слышно, как они шуршат, несмотря на полное безветрие. Единственными яркими бликами были пестрые скамейки, занятые стариками и молодыми мамашами с детскими колясочками.

Куда же деваться влюбленным?

Рита и Манфред пристроились на скамейке, заполненной усталыми молчаливыми людьми. Им было неловко смотреть друг на друга и до боли жалко навсегда утраченных бесхитростных радостей прошлого лета.

— Больше людям и погулять негде, — с раздражением заметил Манфред. — Город без пригородов. Жестокая штука, скажу я тебе.

— Ты винишь в этом меня? — спросила Рита.

Манфред спохватился.

— Ну что ты! Прости меня. Я, кажется, схожу с ума. И есть от чего. Пора прекратить эти взаимные обвинения. Можно подумать, что мы два политических противника. Это становится просто смешно.

Манфред был не на шутку испуган. Он понял, к чему это может привести. И от испуга заговорил откровенно.

Его откровенность отняла у Риты последнюю надежду. Она увидела: он сдал все позиции. Кто разучился любить и ненавидеть, тому безразлично, где жить. Он бежал вовсе не из протеста. Бегство было для него равноценно самоубийству. Не попытка начать сызнова, а конец всех попыток… Что бы я ни делала дальше, все бесполезно.

А в последующие недели ее чуть не довела до безумия мысль: это настроение зародилось у него еще в то время, когда мы были вместе. И я, я не сумела его удержать.

Когда война приходит к концу, последние утраты особенно горьки. Особенно горьки нам последние утраты на нашем пути.

Ничего необычного нет в том, что девушка теряет возлюбленного, уговаривала себя Рита. И незачем из-за этого впадать в отчаяние. Конечно, незачем. Если бы он ушел от меня к другой, я призвала бы на помощь свою гордость. Уж она-то мне не изменила бы. Но какие чувства призывать на помощь, в чем искать опору, когда возлюбленный говорит тебе: „Я люблю тебя одну, люблю навеки. Я знаю, что говорю. До тебя я не говорил этого никому. И неужели я не вправе просить тебя — пойдем со мной! Я тебя понимаю, но закрой на минутку глаза. И представь себе Шварцвальд, Рейн, Боденское озеро… Неужели это ничего тебе не говорит? Ведь они тоже Германия. Или для тебя это всего лишь легенда, страничка из учебника географии? Тебя не тянет туда? Совсем не тянет? Подумай! Попробуй отрешиться от всего остального“.

С каждым его словом силы убывали у нее. Такого бессилия, такой тоски она не испытывала еще никогда. Душу ее захлестнула сокрушительная тоска по тем краям, где он отныне будет жить, по тем неведомым пейзажам и лицам, которые будут отпечатываться в его памяти, тоска по долгой полноценной жизни вдвоем. Кому дано право ставить человека — пусть даже одного-единственного человека! — перед таким выбором, который при любом решении отнимает у него частицу души?

Ей казалось, что она теперь лучше знает этот чужой город, вернее, этот чужой кусок большого города, чем люди, годами живущие в нем. Он населен обычными людьми, но сам он необычный город. В отличие от других городов, его дни и ночи складывались из чуждых ему жизненных сил. Как будто многомиллионных человеческих усилий, направленных на борьбу с хаосом и смутой, не хватило именно для этого города. Он жил во власти минуты, дрожа перед неотвратимым вторжением действительности. Все то, что было сотни раз испробовано и отвергнуто, здесь навязывалось как добротный товар. И жертва этого недобросовестного торга — человек — не замечал, что каждое его движение кем-то строго регламентировано…

— Где ты витаешь? — спросил Манфред и улыбнулся. — Не делай из этого трагедии. Что, собственно, произошло? Я все равно был здесь. Мне сделали заманчивое предложение. Я остался… Самое обычное дело.

— Только не в наших условиях, — возразила Рита. — Я своими ушами слышала, как твоя мать с гордостью рассказывала, что сама списалась с теми двумя типами, которые тебя завербовали. А ты знаешь, почему она это сделала? Знаешь, что она не могла примириться со своей загубленной жизнью? И хотела, чтобы именно ты возместил ей все, потому что ты ее презирал. Знаешь, что сказал Вендланд: „Я многим готов это простить. Только не ему. Он понимал, что делает“.

— И тут Вендланд! — вне себя от бешенства воскликнул Манфред.

Безмолвной договоренности не оскорблять друг друга как не бывало.

— И тут он. А уж кому бы, казалось, знать, что происходит! Ведь он получает сведения не только из газет. Он видит, что творится за кулисами. Думаешь, я в свое время не был окрылен надеждами? Не считал, что достаточно вырвать корень зла, как все зло исчезнет с земли? Но у зла тысячи корней. Все до конца мудрено выкорчевать. Не спорю, упорствовать в попытках — занятие благородное. Но без веры благородная поза смешна и уродлива. Думаешь, приятно, когда тебе втирают очки? Ты с этим сталкиваешься впервые, а я нет. В этом вся разница. Здесь у меня иллюзий нет никаких. Здесь я готов ко всему. А там неизвестно, сколько надо ждать, пока на смену красивым словам придут дела. А главное — человек не создан быть социалистом. Когда его к этому принуждают, он изворачивается, как уж, пока не доберется до сытной кормушки. А твоего Вендланда мне просто жаль, честное слово!

— Почему ты так на него злишься? — тихо спросила Рита.

Своим вопросом она окончательно вывела его из себя. Он готов был ее ударить. Она и не подозревала, что он способен на такое безысходное отчаяние. В этот миг ему стало ясно: та жизнь, от которой он бежал, которую поносил, до конца дней будет держать его в своей власти. И это его бесило. Он презирал себя за то, что не устоял под напором суровой и трудной жизни, и досаду на себя вымещал на другом.

„Если бы я ушла с ним, — думала Рита, — я причинила бы вред не только себе. Я причинила бы непоправимый вред ему, в первую очередь ему“.

— Все было бы гораздо проще, — объясняет Рита Шварценбаху, — если бы там по улицам рыскали каннибалы или если бы там голодали, а женщины ходили бы с заплаканными глазами… Но людям живется там хорошо.

Они даже жалеют нас. Они считают, что сразу бросается в глаза, где живут богато, а где бедно. Год назад я бы пошла за Манфредом, куда бы он ни пожелал. А сейчас…

Вот это-то и нужно знать Шварценбаху.

— Что сейчас? — с нетерпением переспрашивает он.

Рита задумалась.

— Через неделю после того, как я вернулась от Манфреда, было воскресенье, тринадцатое августа, — говорит она. — Услышав утренние известия, я сразу же пошла на завод. Оказалось, я была не единственная, и тут я поняла, что неспроста на завод пришло в этот воскресный день столько народу. Одних вызвали, другие явились сами.

Шварценбаху понятен смысл ее слов. Нечто подобное пережил и он в тот воскресный день.

— Но ведь вы его любили, — говорит Эрвин Шварценбах. — Для многих девушек это важнее всего. А для вас?

— Сколько раз я сама пытала себя. Ночью лежала без сна и представляла себе, как бы я жила там, вместе с ним. Днем не находила себе места. Но чужбина оставалась мне чужда. Здесь мой дом, моя родина.

— Тяга к великим историческим свершениям, — обобщает Эрвин Шварценбах, кивая головой.

Рита невольно улыбается. И он толкует о том же.

Но разве сама она не ощущала того же, когда бродила с Манфредом по жалкому берлинскому скверу?

Как одержимые блуждали они взад-вперед по аллейкам, пока не очутились в беседке, обнесенной подстриженным кустарником. До смерти усталая, Рита прислонилась к дереву, а Манфред стоял перед ней, упершись руками в ствол по обе стороны ее головы.

Они смотрели друг на друга, не видя и не слыша ничего вокруг. Да ничего, ровно ничего и не происходило за пределами тесного пространства между деревом и руками, в котором они были замкнуты.

— Как поживает Клеопатра? — тихо спросил он.

— Почти ничего не ест.

— Попробуй давать ей помидоры.

— Хорошо. Попробую.

Оба улыбнулись. Они уже стали отдаляться, освобождаться друг от друга. И вот снова улыбнулись.

Да, это все еще ты, тот самый, что каждый вечер стоял на шоссе у затрепанной ветрами смешной ветлы, тот самый, с непомерно длинными руками и птичьей головой. Ох, я тогда сразу же поняла тебя. Но у меня не было выбора — идти или не идти к тебе. Если это бывает в жизни только раз — а мне кажется, такое бывает только раз, — тогда у меня это уже позади. И у тебя тоже, правда?

Оба улыбнулись. Манфред прильнул лицом к ее волосам. Стиснул ее руки. Риту забила дрожь. Она откинула голову, чтобы сквозь редкие ветки увидеть небо — полинявшее от зноя, белесое предвечернее небо. Ничего еще не потеряно. Вот его рука. Запах его кожи. Его голос, незнакомый сейчас ему самому. Немая зеленая стена отделяет нас от мира. Что такое мир? Разве он существует? Существуем мы, О господи, существуем мы…

Это длилось очень долго — так, по крайней мере, казалось им, и все же непроницаемую стену пробил хрипловатый детский голосок:

— Тузик, пузик, что с тобой? Что мотаешь головой? Тузик, пузик, что с тобой? Песик расцарапал носик. Сальцем носик свой натрет — через сто лет заживет!

Через сто лет! Что за чушь! Никакой стены нет, а есть ты и я и хрипловатый ребячий голос с дурацкой песенкой.

Рита бросилась бежать к выходу из этого проклятого сквера и свернула в первый попавшийся переулок. Там Манфред догнал ее. Они перешли на теневую сторону. Должно быть, они миновали несколько улиц, прежде чем очутились перед чистеньким садиком-кафе. Они уселись за изящный круглый столик под большим зонтом, похожим на огромный мухомор. На сегодня его миссия была окончена. Солнце уже скрылось за четырехэтажным домом, в нижнем этаже которого помещалось кафе.

Они ели мороженое и смотрели на посетителей, которые приходили, уходили и были заняты только собой. Они же были слишком измучены, чтобы заниматься собой. Они понимали: сейчас, сию минуту или завтра, послезавтра боль возвратится, источит, истерзает тебя вконец. Пока что им была дарована передышка — от усталости они отупели. Они с готовностью помогли ребенку извлечь закатившийся под их столик мяч, вежливо выслушали извинения мамаши; суетливому толстяку, назначившему на сегодня в этом кафе грандиозный едет родни из ближних и дальних краев, они с улыбкой разрешили взять третий, лишний стул и пододвинуть его к длинному семейному столу.

А сами молчали так упорно, что им стало страшно, хватит ли у них духу когда-нибудь заговорить. И сидели так неподвижно, что казалось, у них не будет сил сдвинуться с места.

Оба уже твердо знали, как поступят дальше, но что сделают сейчас — не знали.

За семейной трапезой становилось шумно:

— Официант! — надрывался суетливый толстяк.

Единственная официантка не знала, куда раньше бежать. Она со всех ног бросилась на зов нетерпеливого посетителя.

— Мы специально вытребовали сюда дядюшку из Восточной зоны. По-вашему, мы его звали, чтобы показать, как у нас отвратительно обслуживают посетителей? — накинулся тот на нее.

— Из Восточной зоны? — быстро переспросила официантка и посмотрела на дядюшку. Он приехал из деревни и парился в парадном синем костюме. — Из какого города?

— Из Германсдорфа, — ответил старик.

Официантка покраснела. Не может быть!

Ведь она сама из тех же мест. Она подошла сзади к приезжему гостю, обхватила спинку его стула, что ей совсем не полагалось бы делать, но радость пересилила еще не въевшуюся в нее муштру. Нет, ее деревни он не знает. Но с ее земляком Ширбахом они вместе служили в армии. Официантка вдруг живо заинтересовалась Ширбахом, о котором ни разу не вспомнила с тех пор, как уехала из деревни.

— А как урожай? Хороший?

— Мог бы и получше быть в нынешнем году.

— Но вы поедете обратно?

— А как же! Куда мне еще ехать?

— Послушайте, фрейлейн, — прервал их суетливый толстяк. — По-человечески я вас вполне понимаю. До чего же тесен мир! Даже свободный мир, — он хихикнул. — Однако ваш земляк пропадает от жажды.

Девушка заспешила. Убегая, она пожаловалась старику:

— Верьте мне, мужчины нынче такие, что ни об одном доброго слова не скажешь…

Рита откинулась на спинку стула. Господи, уже луна взошла! На светлом зеленоватом предвечернем небе виднелся почти прозрачный, наполовину выщербленный диск. Вокруг него скоро начнут собираться ночные тени, но пока их нет и в помине.

После того как луна незаметно для них стала видимой, изменился и воздух. Теперь дышалось легко, слишком легко. Даже не чувствовалось, что дышишь. Хотелось вобрать побольше воздуха в легкие, чтобы не задохнуться в этом безвоздушном пространстве, где каждый был предоставлен самому себе и не мог поделиться с другим ни радостью, ни горем.

Город оглох, онемел и, сам того не замечая, словно вдруг ушел под воду. Высоко в небе тусклым отблеском живого мира светила луна. А кругом ни звука, ни огонька. Только световые рекламы время от времени вспыхивали загадочными головоломками: Саламандра вне конкуренции — Пользуйтесь услугами Некермана — 4711 незаменим.

Наступал тот неверный час, когда все кошки становятся серы.

29

На застекленной веранде тишина стуком дождевых капель отсчитывает секунды.

— Дождь кончается, можно идти, — говорит Шварценбах.

Но оба не двигаются с места.

— Иногда я задаю себе вопрос, можно ли мерить мир нашей меркой, — говорит немного погодя Рита. — Меркой добра и зла? Может, он попросту такой, какой есть, и больше ничего?»

«Какой тогда смысл в том, что я не осталась у Манфреда? Тогда, значит, всякая жертва бессмысленна. Недаром он говорил: игра всегда одна и та же, меняются только правила. И над всем царит улыбка авгуров…»

Шварценбах понял ее мысль, но и он отвечает не прямо.

— Знаете, почему я пришел к вам сегодня? — говорит он. — Мне хотелось узнать, нужно ли всегда и при всех обстоятельствах отстаивать очевидную для тебя правду.

— Вы хотели услышать это от меня?

— Да, хотел и услышал, — говорит Шварценбах.

— Что случилось? — изумляется Рита. — Почему вы вдруг усомнились в этом?

— Я почувствовал, что почва уходит у меня из-под ног, — с полной откровенностью отвечает Шварценбах. — Понимаете, все, как нарочно, сошлось разом.

Он напечатал в педагогическом журнале статью о догматизме в преподавании. Раскритиковал там неправильную методику некоторых педагогов, в частности у них в институте. «До сих пор кое-кто еще пытается предписывать, вместо того чтобы убеждать, — писал он. — Нам нужны не начетчики, а социалисты».

— Правильно, — подтверждает Рита. — В чем же тут можно сомневаться?

Шварценбах улыбается. Он заметно повеселел. И статья и все, что за ней последовало, уже не удручает его. Те, кого это задело, конечно, стали его упрекать: зачем писать об этом именно сейчас? Ты же знаешь, у нас особое положение, при котором недопустимо говорить все, что вздумается. Разумеется, не обошлось и здесь без Мангольда. Он решил, что настал благоприятный момент. «Шварценбах всегда был склонен к гуманистическим бредням», — заявил он.

У тех, кто его обвиняет, больше власти, чем у него, думает Рита. Словно угадав ее мысль, Шварценбах говорит:

— Пусть себе устраивают собрания и прорабатывают меня. А я вспомню, как жадно вы, Рита, домогаетесь правды, и скажу: да, конечно, у нас сейчас особое положение. Мы наконец-то созрели для того, чтобы смотреть правде в глаза. Хватит выдавать трудное за легкое, черное за белое. Хватит злоупотреблять людским доверием. Это самое ценное наше завоевание. Тактика — да, конечно, но лишь такая тактика, которая приводит к правде. Ведь социализм не магическая формула. Иногда нам кажется, что, меняя название, мы изменяем суть. Сегодня вы мне подтвердили: только правда, голая, чистая правда — надежный ключ к человеческой душе. Зачем же добровольно отказываться от такого явного преимущества?

— Что вы! — с испугом протестует Рита. — Вы вкладываете в мой рассказ слишком серьезный смысл.

Шварценбах смеется.

— Я понял вас, как надо, — говорит он.

Наконец он все-таки встал. За окном совсем стемнело. По холлу проходит медсестра и зажигает свет. Она заглядывает к ним, здоровается и идет дальше. Теперь они оба прислушиваются к царящей в доме тишине. Затем Шварценбах спрашивает:

— Вы проводите меня до автобуса?

Рита не отвечает. Она не слышала его вопроса.

— А теперь выпьем вина, хорошо? — предложил Манфред.

Рита кивнула. Она смотрела, как он берет бутылку из рук загнанной официантки и сам наливает в рюмки зеленовато-желтое вино — уже по цвету можно было сказать, что оно легкое, терпкое и ароматное. Лунное вино, подумала Рита. Ночное вино. Вино воспоминаний.

— За что будем пить? — спросил он. Не дожидаясь ответа, он поднял рюмку. — За тебя. За твои мелкие заблуждения и за их крупные последствия.

— Мне не за что пить, — сказала она. За что-нибудь ей пить не хотелось.

Допив бутылку до дна, они ушли из кафе, где все еще пировало семейство суетливого толстяка. Они дошли до обширной круглой площади, удаленной от центра и почти безлюдной в этот час. Остановились на краю тротуара, словно не решаясь нарушить ее покой. На площадь падал странный свет — многоцветная гамма тонов. Они невольно посмотрели вверх — как раз над их головами и наискось, над всей пустынной площадью, пролегла граница между дневным и ночным небом. Дымка облаков тянулась с ночной, уже посеревшей половины на еще светлую сторону, дневную, где разлились неземные краски. Понизу — или поверху? — еще виднелся прозрачный зеленый тон, а где-то совсем далеко сохранилась даже глубокая синева. Тот клочок земли, на котором они стояли, — каменная плита тротуара величиной не больше квадратного метра — был обращен к ночной стороне.

В прежние времена влюбленные перед разлукой выбирали себе звезду, чтобы по вечерам встречаться на ней взглядом. Что же выбрать нам?

— Небо они, слава богу, расколоть не могут! — иронически заметил Манфред.

Небо? Этот необъятный купол, вместилище надежд и стремлений, любви и скорби?

— Могут, — тихо промолвила она. — Прежде всего раскалывается небо.

До вокзала было недалеко. Они дошли до него боковой улочкой. Вдруг Манфред остановился.

— А твой чемодан! — Он понимал, что возвращаться за чемоданом она не захочет. — Ладно, я пришлю его потом.

Все необходимое было у нее в сумочке.

Они попали в самую гущу вечернего движения. Их толкали, теснили, оттирали друг от друга. Ему приходилось держать ее, чтобы не потерять уже сейчас. Он легонько сжимал рукой ее локоть, пропуская вперед, так что лица ее он не видел, пока они не добрались до станции электрички.

Теперь поздно было решать то, что еще не было решено, поздно досказывать то, что не было сказано. То, что они не успели узнать друг о друге, останется неизвестным навсегда. В их распоряжении оказался только этот пустой, бесцветный, не окрашенный ни надеждой, ни отчаянием миг.

Рита сняла ниточку с его пиджака. К ним подошел продавец цветов, досконально изучивший, в какой момент можно помешать прощающейся парочке.

— Не угодно ли букетик?

Рита энергично замотала головой. Продавец ретировался. Видно, он все-таки не доучился.

Манфред посмотрел на часы. Времени оставалось в обрез.

— Тебе пора идти, — сказал он.

Он проводил ее до контроля. Тут они снова остановились. Справа от них катился людской поток в сторону перрона, слева — обратный поток, в город. Им трудно было удержаться на своем островке.

— Иди, — сказал Манфред, — иди!

Она по-прежнему неотрывно смотрела на него.

Он улыбнулся (пусть, вспоминая о нем, она видит его улыбку).

— Прощай, моя золотистая девочка, — нежно произнес он.

Рита на секунду прильнула головой к его груди.

Долго, недели и месяцы, ощущал он, закрывая глаза, это легкое, как пушок, прикосновение.

Потом она, должно быть, прошла через контроль, поднялась по лестнице. Потом, должно быть, села в вагон и вышла на той остановке, где нужно. Ее не удивляло, что все складывается просто и легко. Ее поезд стоял уже наготове, и пассажиров было немного. Она не спеша вошла, села, и поезд почти сразу тронулся. Должно быть, все происходило именно так.

Ей было бы совершенно не под силу преодолевать. какие-то препятствия или принимать даже самые ничтожные решения.

Она не спала, а находилась как бы в полудреме. Первое, что она увидела долгое время спустя, был тихий светлый пруд среди темноты. Казалось, он вобрал в себя весь остаток света, задержавшийся на небе, и удесятеренным отбрасывал его вновь.

Странно, подумала Рита. Такой светлый при таком мраке.

30

Тот день, когда Рита вернулась в прокопченный город, был безразличным прохладным днем. В начале ноября часто выпадают такие дни, уже без примеси прощальной осенней грусти и еще без намека на хрустальную ясность зимы. Сама Рита почти не изменилась за два с лишним месяца отсутствия. С какой-то подчеркнутой торжественностью возвращалась она в старое жилище, словно возобновляя давно принятое решение или, вернее, утверждаясь в нем.

Она знала, что осталось у нее в прошлом, знала и то, что ожидает ее в будущем. Это была единственная, впрочем немаловажная, перемена, происшедшая в ней.

Ей не было неприятно, что она идет по улицам одна, никого из встречных не зная, никому из них не знакомая. Время было самое оживленное — перед обеденным перерывом в магазинах. Ее поражала сутолока на центральных улицах — страшно было окунуться в этот водоворот. Придется долго привыкать к резким шумам, краскам, запахам. Как могут люди всю жизнь выносить этот гам и толчею? Она внутренне посмеялась над собой: на многое я еще смотрю глазами деревенской девчонки. Завтра она, вероятно, будет смотреть на город глазами горожанки, но однажды она видела его в таком же резком, ярком и беспощадном свете. И это впечатление никогда не изгладится целиком.

Нелегкое время пришлось ей пережить, мало сказать — нелегкое. Теперь она здорова. Она и сама не понимает, как не понимают этого многие, сколько душевной стойкости понадобилось ей, чтобы изо дня в день смотреть в глаза нашей жизни, не заблуждаясь и не позволяя никому вводить себя в заблуждение. Быть может, когда-нибудь потомки наши поймут, что от этой душевной стойкости бесчисленных простых людей в длительный и трудный, чреватый опасностями и надеждами исторический период зависела судьба последующих поколений.

Итак, Рита снова стоит у окна своей мансарды. Привычным движением она отодвигает занавеску, открывает окно (ох, этот запах — запах осени и дыма!), опирается ладонью о верхний переплет и кладет голову на руку. Цепь заученных движений, за которой неизбежно тянется давно оборвавшаяся цепь мыслей. Как и в тот не такой уж далекий августовский день, она вновь замечает, что ветлы на другом берегу от постоянных ветров все, как одна, наклонились в сторону суши: ей даже чудится свисток паровоза, который тогда врезался в ее слух.

Сейчас ей кажется, что она весь тот день ничего не слышала, кроме этого свистка. И еще ей мерещилось, будто ее преследует чудовищно равнодушный взгляд какого-то неумолимого судьи. Тогда, всего через три недели после разлуки с Манфредом, она поняла: не от расставания, а от безжалостного возврата к повседневности бросались в объятия смерти любовники, воспетые великими поэтами. Свинцовое бремя прозрения сковывало тело, опустошало душу, парализовало волю. Обширный крут когда-то незыблемых понятий катастрофически сужался. С опаской обозревала его Рита, ожидая все новых крушений. Неужели ничто не уцелеет?

Паровозный свисток лишил ее последней сохранившейся еще в ней воли к жизни. Сейчас она не боится признаться, что силы изменили ей именно тогда, именно там вовсе не по вине случая. Она до сих пор видит, как два тяжелых зеленых вагона приближаются с обеих сторон — спокойно, уверенно и неудержимо. Они катят прямо на меня, думала она, но при этом понимала, что совершает покушение на собственную жизнь, что безотчетно разрешила себе последнюю попытку к бегству — уже не от любовных горестей, а от горестного сознания, что любовь преходяща, как все на свете. Потому-то она и плакала, очнувшись после обморока. Она поняла, что ее спасли, и плакала.

Сейчас ей неприятно даже вспоминать то болезненное душевное состояние. Время сделало свое дело и вернуло Рите могущественный дар называть вещи своими именами.

Рита отходит от окна и начинает распаковывать чемодан. Раскладывает его содержимое по всей комнате. Многое ей вдруг разонравилось. У нее еще остались кое-какие деньги. Завтра она купит себе юбку и несколько блузок нового фасона. В качестве советчицы она возьмет с собой Марион.

Она достает со дна чемодана ручное зеркальце. Присев на краешек кровати так, чтобы на лицо падал свет, она пристально вглядывается в свое отражение. Я давно не смотрелась в зеркало. От этого дурнеешь. Больше так не будет. Она проводит пальцем по бровям. Тут поправок не требуется. А как в уголках глаз? Нет, ничего, слезы не оставили следов. Сантиметр за сантиметром обследует она свое лицо, округлость щек, подбородок. И невольно улыбается. Но незнакомое ей выражение глаз все равно остается. В них сосредоточилось пережитое.

Ясно одно — она по-прежнему молода.

Занятая собой, она не услышала, как кто-то поднялся по лестнице и осторожно нажал дверную ручку. Она поднимает глаза, когда господин Герфурт уже стоит на пороге. В первый момент он пятится назад — он не ожидал, что она уже здесь, — но затем поспешно, как входной билет, протягивает ей записочку, которую хотел положить на стол.

Кроме того, он принес в картонке Клеопатру. И спешит засвидетельствовать, что отсутствие хозяйки она перенесла безболезненно.

Записка от Метернагеля. Рита читает: «Если ты уже вернулась, навести меня. Я болен. Лежу дома».

— Конченый человек, — поясняет Герфурт. — Его восстановили в должности мастера. Казалось бы, он достиг предела своих мечтаний, ну и сиди смирно. Так нет же, он продолжал неистовствовать. И допрыгался — пришлось увезти его с завода в машине Скорой помощи.

Если так, надо немедленно бежать к нему!

Рита берет черепаху из рук господина Герфурта и вместе с картонкой уносит в угол. Потом снимает со стула чемодан.

— Присядьте, пожалуйста, — говорит она.

Господин Герфурт не хотел бы ее задерживать, но времени у него избыток.

По его виду можно определенно сказать, что он тоже давно не смотрелся в зеркало. Тому, кто знал его прежде, сразу заметно, что он порядком опустился. Даже не пролитые, но накопившиеся за целую жизнь слезы оставляют следы.

— Я теперь буду платить за квартиру, — помолчав, говорит Рита.

Господин Герфурт чуть не подпрыгивает на стуле. Это уж последнее дело! Ни за что на свете не возьмет он ничего от человека, который почти… Ну, словом, не надо его обижать.

Ей так будет спокойнее, настаивает Рита. Господин Герфурт сразу оседает.

— Простите за откровенность, но вы удивительный человек, — говорит он. — Моей покойной жене тоже многое было в вас непонятно. Не спорю, у нее были свои особенности… Во всяком случае, о себе могу сказать, что я безоговорочно принял вас в свою семью. К сожалению, ответных чувств мне, по-видимому, не удалось в вас пробудить.

Рите ясно, что господин Герфурт, как всякий слабый человек, нуждается в аудитории для своего излюбленного занятия — выворачивания истины наизнанку. Только раз — в ту ночь, накануне смерти жены, — он был искренен, искренне сокрушен. Надолго этого не хватило.

Он надеялся, говорит он, что между ней и Манфредом все наладится. В то воскресенье, ну, в общем, когда она внезапно уехала, он совсем было воспрянул духом. Ведь даже вообразить трудно, каково человеку разом лишиться жены и сына!

«Сколько лет назад твой сын перестал быть твоим сыном?» — думает Рита. Но молчит.

— По правде говоря, ваше возвращение для меня до сих пор загадка, — продолжает господин Герфурт. — Вы скажете, что я отстал от века, но в наше время любовь была романтичней. И беззаветнее. Вот это главное.

Вспомнив фотографию, на которой господин Герфурт снят женихом, Рита молчит. А что тут делать, как не молчать?

Господин Герфурт неправильно толкует ее молчание.

— Только не думайте, что я собираюсь рассказывать кому не следует про вашу берлинскую эскападу, — говорит он.

Рита смотрит на него в упор. Нет, ничего такого она о нем не думает. Господин Герфурт может успокоиться. Но беспокойство, очевидно, не оставляет его, и он спешит задать еще один вопрос:

— За что мой сын ненавидел меня?

Рита смотрит на него с изумлением. Неужто он в самом деле хочет это знать? Да нет же! Он хочет поплакаться на свою незаслуженно одинокую старость. Этот человек раз и навсегда не приспособлен к правде.

Господин Герфурт продолжает изливать свои горести.

— Поймите же, — говорит он, — каждый человек вправе заблуждаться. Как можно заранее знать, где найдешь, где потеряешь? Потом-то легко попрекать старших их ошибками. Верьте мне, милая фрейлейн Рита, я знаю жизнь. Сыновья всегда повторяют ошибки отцов. И сколько ни бейся — конец для всех один.

С недавних пор познав отвращение к жизни, он думает, что знает жизнь.

— Он перестал вас ненавидеть, — говорит Рита, — право же, перестал.

Как запретишь таким отцам иметь детей? Я буду ограждать детей от таких отцов.

Господин Герфурт чувствует, что ему пора уходить. Он поднимается, кряхтя. Удары судьбы не проходят бесследно. Он человек, убитый горем. Но он умеет быть великодушным. Пусть эта девушка из упрямства, присущего молодости, не желает его понять, он все же кротко протягивает ей руку. Внизу, в огромной пустой квартире, тоска опять придавит его. Но сейчас он еще господин Герфурт — человек, знающий себе цену. Совсем уж собравшись уйти, он спохватывается, что не рассказал главного. На днях он встретил господина Швабе, Руди Швабе, ну, того уполномоченного в общеуниверситетском деканате. Как старого друга своего сына, он, разумеется, отлично его знает. Неплохой человек. У него, несомненно, были неприятности из-за Манфреда. Так или иначе, он рад бы взять теперь назад кое-какие свои выпады.

(Рита вспоминает: «Твой друг? К сожалению, мы обязаны его исключить…» Как поступают люди, когда сознают, что были неправы, произнося такие слова?)

— Вот вам пример, — говорит господин Герфурт. — От такой случайности, как чье-то дурное настроение, в наше время зависят человеческие судьбы.

Руди Швабе. Тот самый, которого тогда в профессорской компании шпыняли, как глупого щенка. Может, он с тех пор что-то понял? Или по-прежнему бодро и усердно выполняет какие-нибудь новые директивы?

Но этого она не говорит ему.

— А как с Рольфом Метернагелем? — спрашивает она, как будто все время ни о чем другом и не думала. — Перечеркнули наконец-то печальное недоразумение, из-за которого он был снят с должности мастера?

— Помилуйте! Три тысячи марок! Шутка сказать! — не моргнув глазом, с ласковой укоризной отвечает он.

И наконец уходит.

Рита собирается навестить Рольфа Метернагеля, снова — в какой уже раз! — потерпевшего аварию. Подумать только, сколько раз нужно заново набирать силы такому человеку, который никогда не прятался от житейских бурь и не выклянчивал у жизни подачек! Никогда не вел скопидомного счета собственным заслугам и великодушно прощал своим должникам, а единственное свое достояние — деятельную энергию — расходовал без оглядки, как будто она неисчерпаема.

Рита хорошо помнит, как пристально Герберт Куль — исконный противник Метернагеля — следил за ним последнее время. Когда никто не представлял себе, как скажется на бригаде его призыв повысить производительность, когда все шарахались от него, как от зачумленного, Герберт Куль старался еще пуще раздразнить его ехидными замечаниями. Временами казалось, что дело дойдет до драки. Тогда лицо Куля выражало нетерпеливое ожидание, не свойственное ему, обычно хладнокровному наблюдателю. Видно было, что он старается, но не может совладать с собой. Наконец он решил во что бы то ни стало избавиться от этого ожидания. И в самом деле, наутро после того как он и новичок Курт Ган вставили за ночную смену по четырнадцать рам каждый, выражение его лица стало, пожалуй, даже безучастнее и насмешливее, чем когда-либо. Украдкой следил он за Метернагелем. За что тут идет борьба? За увеличение продукции или за торжество самого Метернагеля? Действительно ли он человек особого склада или лезет из кожи вон ради собственного интереса?

Метернагель молчал целых три дня. Три ночи Куль и Ган вставляли по четырнадцать рам за смену. Три дня остальные выдавали по десять рам.

Оказалось, что у Рольфа Метернагеля больше выдержки, чем у Герберта Куля. На четвертое утро, когда бригада собралась, как всегда, пройти, не поздоровавшись, мимо Куля и Гана — тоже еще, нормы ломают! — Герберт Куль встал прямо перед Метернагелем. Остальные не могли протиснуться в узком проходе между вагоном и стеной и сгрудились позади.

— Ну так что? — вызывающе спросил Куль.

— Как что? — приветливо переспросил Метернагель.

— И завтра и послезавтра я тоже буду вставлять по четырнадцать рам, в любую смену, — объявил Куль.

— Молодец! — похвалил Метернагель.

— Тебе, верно, не по душе, что первым этого добился именно я? — спросил Герберт Куль.

— Ну и чудак же ты! — ответил Метернагель настороженно, но все еще приветливо. — Мне только хочется знать, зачем ты это делаешь?

Казалось, Куль сейчас накинется на Метернагеля с кулаками. Возможно, до этого бы и дошло, если бы Метернагель хоть на миг отвел от Куля свой спокойный приветливый взгляд. Но этим неотступным взглядом он держал в узде Куля, которого никто еще не видел до такой степени возбужденным.

— Еще бы! — зловещим полушепотом начал Куль. — Другой сделает гораздо меньше, и его сейчас же объявят героем. А у меня только спрашивают: зачем ты это делаешь? Почему именно у меня? Потому что я был лейтенантом? Да, и был предан своему делу. Я никогда ничего не делал вполовину. Да, да, если желаете знать, передо мной тогда могли поставить сколько угодно людей и приказать: стреляй! И я бы расстрелял их. Только я это открыто говорю, а вы предпочитаете молчать, вот и вся разница между мной и прочими. Да, повторяю: любого человека можно превратить в подлеца. Ну что? Чего вы на меня уставились?

— Эх ты! — самым обычным голосом сказал Метернагель. — Перестань беситься. Ты противоречишь самому себе. Шестнадцать лет пытался убедить себя, что ты подлец, и вдруг сам же это опроверг… — Он негромко засмеялся, чтобы отвлечь общее внимание на себя.

Все старались теперь не смотреть Кулю в глаза. Он внезапно обессилел, словно проделал тяжелейшую работу. Видно было, как подрагивают мускулы его щек. Он еще не мог переварить свое поражение и упорно молчал… Рита не была уверена, понимает ли он вообще, о чем говорят остальные. А тут вдруг вскипел Хорст Рудольф — первый красавец в бригаде, на глазах у Риты вставивший раму за четырнадцать минут и копивший деньги на машину.

— У нас каждый получает, что положено, — начал он. — А почему? Потому что мы не желаем подводить товарищей. А с теми, кто нам ножку подставляет, я работать не буду. Выбирайте: они или я!

— Смотри, пожалеешь, — мягко предостерег его Метернагель.

— Как же так, шли-шли в гору, а теперь изволь пятиться назад?! — растерянно сказал старик Карсувейт. — Нет уж, верьте мне, когда столько пройдено, назад ходу нет. — Он крепко запомнил службу у помещика.

Все молчали. Каждый задавал себе вопрос: неужели нам возвращаться назад, к эрмишевским фокусам с нарядами?

Метернагель сделал вид, что не понимает, о чем они задумались.

— Не знаю, как вы, а я чувствую, что в воздухе пахнет гарью. Что-то надвигается на нас… А что, если, перевыполняя норму, мы поможем потушить пожар? Не так это нелепо, как вам кажется. Вдруг от нас этого даже потребуют? А мы возьмем да и скажем: оставьте нас в покое, у нас каждый получает, что положено.

Он открыто, в упор посмотрел на Гюнтера Эрмиша. Эрмиш давно уже ждал этого взгляда и теперь густо покраснел.

— За кого ты нас считаешь? — задыхаясь от волнения, проговорил он. — Ты думаешь, один раз обманули, значит, всегда будем обманывать? Да, верно! Мы тебя тогда нагрели на три тысячи марок. Конечно, я отлично знал, что вписываю в наряды несуществующие операции. Почти все это знали. А ты за это слетел с места. Ну и что ж? По-твоему, мы теперь всю жизнь должны ходить в жуликах?

Метернагель так побледнел, что Рите стало страшно за него. Ему вовсе не хотелось затягивать эту паузу. Даже самым ответственным в жизни минутам он не привык уделять много внимания.

Нагнувшись за своим истрепанным портфелем, он сказал:

— Собрания никогда не следует затягивать зря.

Когда уже все стали расходиться, подоспел Эрнст Вендланд.

— Нам до зарезу нужны еще столяры, — обратился он к Эрмишу. — Вы собираетесь наконец давать больше рам?

— Все может быть, — сказал Эрмиш.

Этот день доконал его.

— «Может быть» отвечают в романах, — возразил директор.

— Вовсе нет, — перебил Метернагель и предостерегающе посмотрел на Вендланда. — Ты же знаешь, когда девушка говорит «может быть»…

Вендланд рассмеялся и угостил всех сигаретами.

— Тебе хорошо, — обратился он к Эрмишу. — Стать прославленным бригадиром куда легче, чем прославленным директором.

— Но сохранить славу не так-то легко, — возразил Эрмиш.

Все засмеялись и похлопали его по плечу: что правда, то правда!

У Риты сжимается сердце, когда она подходит к двери Метернагелей. Сильно ли может человек измениться за два месяца?

Как всегда, дверь открывает его жена. При виде Риты лицо ее проясняется.

— Он спит, но ради такой гостьи я могу его разбудить, — говорит она.

У двери в спальню она еще раз оборачивается.

— Если вы испугаетесь, не показывайте вида…

Предупреждение было не лишним.

Войдя, Рита маскирует испуг улыбкой.

— Кто тебе велел меня сменить? — говорит она.

Он понимает, что она не ожидала увидеть тяжко больного человека, но притворяется, будто не заметил этого. Он может делать что-нибудь одно: поворачивать голову, или улыбаться, или говорить — все это по очереди. Улыбка — единственное, что не изменилось в его лице, и от этого оно кажется еще более чужим.

— Садись, дочка, — говорит он. Да, его порядком скрутило, и сердце, и нервы, и кровообращение нарушено, — словом, все никуда. Придется ехать на курорт. Пусть немного подлатают.

— А кого временно, вместо тебя, назначили мастером? — спрашивает Рита.

Не временно, нет, говорит Рольф, зачем обольщаться? Мастером ему уже не быть. Его преемник — Эрмиш.

Что тут скажешь? Их взгляды встречаются. Рита перестала притворяться. Оба чувствуют, что достаточно давно знают друг друга и могут начистоту говорить обо всем. А между тем, казалось бы, так недавно — каких-нибудь полтора года назад — она неопытной девчонкой робко семенила за ним по заводу и больше всего на свете боялась осрамиться в его глазах.

— Знать бы заранее, что тебе еще свалится на голову, — говорит Рольф. — Было время, когда мне казалось: хуже некуда. Отныне мне никакой черт не страшен.

— Вот и отлично, — подхватывает Рита, — тебе и правда никакой черт не страшен.

Оба смеются. Фрау Метернагель, явно довольная, просовывает голову в дверь. Недаром она сразу решила, что от этого визита может быть только польза. Она приглашает Риту в столовую выпить чашку кофе.

Всякий раз, когда Рита бывала в этой комнате, Метернагель сидел на своем излюбленном месте у окна. Без него и без дыма его сигареты ей здесь неуютно.

Бросается в глаза, что диван обветшал, что ковра нет. Линолеум натерт до блеска, но ковра нет.

Фрау Метернагель рада, что есть с кем отвести душу. Мужу она давно не поверяет своих забот.

— Что поделаешь, он не такой, как все, — с грустью говорит она. — Я ведь видела, что он себя губит. Другие и телевизором и холодильником обзавелись, и стиральную машину жене купили. А знаете, что он делает с деньгами с тех пор, как дочки стали самостоятельными? Он копит. И думает, я не знаю на что. А я отлично знаю: он хочет вернуть те три тысячи, которые переплатил когда-то. Он сумасшедший, говорю вам, сумасшедший. Подумаешь, нужны заводу три тысячи марок! Вот мне они действительно нужны.

Рита пьет жиденький кофе, съедает ломтик хлеба.

Он женился на этой женщине, когда она была горничной, а он — подмастерьем. Они еще ребятишками играли вместе во дворе. Дом, в котором они выросли, до сих пор цел. Рита его видела.

«Где такая чистота, там бедности быть не может», — заявила попечительница и оставила мать Метернагеля с пятью детьми без пособия.

Девочка — впоследствии жена Рольфа — часто наведывалась к ним и прибирала комнату, когда мать уходила стирать. У них все были мальчики, Рольф — самый старший.

Эта женщина состарилась бок о бок с мужем. Видимо, она была в свое время недурна собой. Муж всегда требовал от нее бережливости. Теперь лицо у нее дряблое, покорное. А платье — пятилетней давности.

Да, он и жену воспитал по-своему. Но никогда не говорил об этом. А насколько может хватить сил человеческих?

— Вы даже себе не представляете, какую работу проворачивает ваш муж, — говорит Рита, не в силах подыскать слова ободрения. — Как его все ценят. Без него вообще нельзя обойтись.

— Знаю, знаю, — тихо говорит фрау Метернагель. — Видно, ему на роду написано быть таким.

Когда Рита заходит к Рольфу Метернагелю проститься, он уже опять спит. Ей страшно смотреть на его изможденное лицо. Она притворяет за собой дверь.

Первый день ее вновь обретенной свободы близится к концу. Сумерки нависли над городом. Люди торопятся домой после работы. На темных фасадах вспыхивают прямоугольники света. И вот уже и дома, и в общественных местах вступает в силу вечерний ритуал, тысячи разнообразных действий, зачастую ведущих к самой скромной цели — к тарелке супа, натопленной печке, колыбельной песенке. Иногда какой-нибудь муж смотрит вслед жене, выходящей из комнаты с посудой, и ей не видно, сколько восхищения и признательности в его взгляде. А то жена подойдет к мужу и погладит его по плечу. Она давно этого не делала, но чутьем угадывает, в какую минуту ему нужна ее ласка.

Рита идет домой кружным путем и мимоходом заглядывает в освещенные окна. Она видит, как огромный запас дружелюбия, израсходованный за день, из вечера в вечер восполняется вновь. Ее не пугает, что запаса человеческого дружелюбия не хватит на ее долю. Хотя ей случится быть и усталой, и раздраженной, и злой. Все равно не пугает.

Самое главное, что мы приучаемся спать спокойно, что мы живем полной жизнью, как будто ее, этой удивительной жизненной силы, у нас избыток.

Как будто конца ей быть не может.

Перевод с немецкого И. Каринцевой и Н. Касаткиной

Криста Вольф

К советскому читателю

Недавно моя маленькая дочка призналась мне, что у нее появилась удивительная привычка: вечером в постели она превращается в сказочную принцессу, которая живет в волшебном замке, где с ней приключаются диковинные вещи; принцессу ищет и находит принц, поклявшийся освободить ее из заточения; в этом замке принцессе прислуживает множество диких зверей: нанимать себе на службу людей — пусть даже «понарошку» — девочке запрещает чувство социальной справедливости… Вероятно, она пытается найти в своих мечтах то, чего нет в ее радостной, до краев заполненной, но обыденной детской жизни. А днем взахлеб рассказывает о придуманном и увиденном.

В этом стремлении перевоплощаться, жить несколькими жизнями, быть одновременно в разных точках мира и заключается, по-моему, одна из важнейших причин, побуждающих человека писать. И мои детские мечты были часто связаны с подобными перевоплощениями. Иногда меня влекло к ним, а иногда бывало страшно: что, если в одно прекрасное утро я проснусь дочкой совсем других родителей, вообще совсем другим человеком? Довольно рано я попыталась закрепить свои перевоплощения на бумаге — это смягчало боль от сознания того, что наша жизнь однократна и неповторима. С возрастом мы слишком скоро забываем то, о чем грустили уже в детстве…

Но я никогда не забуду, как нам — тем, кому в начале войны было десять лет, — прививали ложную грусть, ложную любовь, ложную ненависть; как эта прививка почти удалась (да у многих еще как удалась!); какого нам стоило напряжения, какая нам потребовалась помощь, чтобы вырваться из этих пут; с каким трудом вспоминали мы забытые детские мечты.

…Так далеко, как в ту зиму, вместе с переселенцами, мне, пятнадцати-шестнадцатилетней девочке, до сих пор бывать не приходилось. И так близко, как тогда, я еще ни разу не видела войну. Я поняла, что одно дело — видеть убитых, растерзанных «врагов» на киноэкране, и другое — своими руками отдать окоченевший трупик младенца его матери; одно дело — все время слышать слово «коммунист» в сочетании со словом «преступник», и другое — холодной ночью, после долгих странствий по проселочным дорогам, повидав такое, что и представить себе невозможно, оказаться у костра рядом с немецким коммунистом, бывшим узником концлагеря.

В последующие годы мы узнали, насколько легче произнести «нет», чем «да», тому новому, что основано на твердом знании, а не на новых ошибках и иллюзиях; насколько легче стыдиться своего народа, узнав всю правду, чем научиться любить его по-новому. Нашему поколению было трудно сразу же правдиво отразить в литературе то главное, что мы пережили; лишь в последнее время, когда мы научились свободно и уверенно чувствовать себя в новом обществе, относясь к нему с одобрением и вместе с тем критически — как обычно относишься только к собственному творению, — в это время и книги тридцати- тридцатипяти летних авторов стали живее, правдивее, реалистичнее (в первую очередь книги о последних годах войны).

Коротко о себе. После 1945 года я кочевала по девяти районам республики: была секретарем бургомистра одной деревушки: окончила школу, изучала германистику, работала научным сотрудником, редактором в издательстве: писала литературно-критические статьи и эссе {некоторые в соавторстве с мужем — тоже редактором и критиком). У нас двое детей, девочки, которым не нравится, что их родители часто уезжают из дому. Как и всем — а людям нашей профессии в особенности, — мне приходилось бывать на всевозможных заседаниях и собраниях (нередко их устраивали даже по моей инициативе). За это время я познакомилась со множеством людей из разных слоев нового общества, эти встречи и знакомства я ценю очень высоко.

Насколько я помню, писать мне хотелось всегда, и я много писала. Ныне я рада, что все эти рукописи пали жертвой автоцензуры. Первой прошла мою цензуру небольшая «Московская повесть», опубликованная в 1961 году. Я написала ее после моего второго посещения Москвы. Замысел этой повести возник у меня давно, а новые переживания и опыт, а также стремление к перевоплощению, стремление быть и там и здесь, только укрепили его. Я попыталась осветить какую-то часть послевоенных проблем, касающихся наших двух народов, рассказав историю любви немецкой девушки и русского, бывшего офицера-фронтовика, которые спустя пятнадцать лет встречаются при новых обстоятельствах и должны решать вновь, как им жить дальше.

Только что я вернулась из третьей поездки в СССР. Кажется, что ты уже дома, и все-таки еще не совсем дома. Перед мысленным взором словно мелькают кадры киноленты: Москва, запечатленная в этот раз не с высоты гостиницы-люкс для иностранцев (все номера в ней заняла итальянская футбольная команда со «свитой»), а из окна более скромной (зато более интересной для наблюдателя) рядовой гостиницы, у стен которой бурлила привокзальная площадь. Куда бы я ни пошла, везде нескончаемый поток людей… Лица, разговоры, вопросы, ответы. Даже вопросы, не требующие ответа, — ярчайшее свидетельство тому, что ты стала этому городу чуточку ближе… Сначала он был мне совсем чужой. Да и знала ли я его вообще? Не было ли все, что я о нем знала, непростительно поверхностным? Все больше и больше я сознавала (особенно благодаря работе над первой повестью и ее обсуждениям), как трудно найти наиболее точную, верную характеристику какому-нибудь сложному явлению, сказать о нем самое существенное, сказать о нем «истину».

Когда я писала роман «Расколотое небо», мы жили в Галле — древнем городе солеваров и купцов, ставшем ныне одним из наших крупнейших центров химии и машиностроения. Дымный, на первый взгляд некрасивый город, запутанный узел многих противоречий, смешение старины и современности. Кое-что из увиденного я попыталась передать в книге — так, как я это сама воспринимала. Я бывала на заводах, и прежде всего на вагоностроительном (между прочим, он поставляет вагоны дальнего следования Советскому Союзу), терялась поначалу от множества непонятных вопросов и дел, в которые приходилось вникать, со многими людьми познакомилась, с некоторыми подружилась. Они пробудили у меня интерес к трезвой науке, именуемой экономикой, которая столь непосредственно определяла деятельность моих новых знакомых, которая стала ключом ко многим конфликтам, успехам и поражениям. Мы просиживали вечера над цифрами и статьями, над призывами, заявлениями и отчетами. Нередко я не могла понять, почему то или иное разумное мероприятие, которое казалось столь убедительным, было так трудно осуществить.

Тогда, в 1960–1961 годах, открытая межзональная граница в Берлине способствовала всяческой коррупции, шпионажу, измене, возникновению неуверенности. Из-за открытой границы мы часто лишь с колебанием применяли законы, в правильности которых не сомневались. Особенно сказывалось такое положение на производительности труда — она повышалась не столь быстро, как было необходимо. Это противоречие, с которым сталкивался каждый здравомыслящий человек на любом производстве, создавало для многих, и в первую очередь для товарищей, сознающих свою ответственность перед страной, труднейшие ситуации: они чувствовали себя связанными по рукам и ногам, не всегда понимая причину этого. К таким вот людям, которые, несмотря ни на что, продолжают бороться, принадлежит в моей книге и Рольф Метернагель. Как раз на примере Метернагеля и многих других, кого мне пришлось наблюдать в тяжелых, сложных ситуациях, я убедилась: спустя пятнадцать лет после разгрома фашизма социализм в нашей стране стал реальностью для миллионов, повседневной действительностью, целью их самоотверженного труда, превратился — при всех трудностях его роста — в животворную силу. Если бы меня спросили, есть ли у нас основания для оптимизма и уверенности, я бы ответила: да, именно чувство оптимизма и уверенности я считаю главным нашим достижением за последние годы.

Некоторые критики не усмотрели в моей книге как раз оптимизма. Им было грустно читать ее, говорят они, не понимая того, что не всякий «восторг» плодотворен и не всякая грусть неплодотворна. Меня тогда мучил вопрос: почему нам не удается удержать в наших рядах всех, кто по- своим коренным интересам должен быть с нами? Что отталкивало порой от нас молодых людей? Некоторых, известных мне лично, было очень жаль терять. Другим, стоявшим на «перепутье», требовалась срочная и действенная помощь. И разве не должна была оказать эту помощь также литература?

А как обстояло дело с самыми молодыми, двадцатилетними, с «новым поколением»? Как они, прожившие всю свою сознательную жизнь в новом обществе, справлялись со многими влияниями, которым они подвергались у нас? Что они делали для того, чтобы осуществить свои идеалы? Что мешало им в этом?

Двух представителей обоих этих поколений — поколения, пережившего войну, и поколения, не знавшего ее, — я избрала главными героями своего романа, Риту и Манфреда. Накрепко связала их друг с другом, поставила перед испытанием и в конце — ибо только девушка выдержала это испытание — разлучила. Конец большой любви всегда печален, и должна признаться, когда я писала книгу, то сама искала иной выход, но, поразмыслив, оставила все так, как есть: ведь история Риты и Манфреда не выдумана мною, хотя сюжет и герои не заимствованы непосредственно из жизни. Это всего лишь одна из многих историй, которые возможны у нас сегодня.

Некоторые критики упрекают меня в том, что раскол Германии я возвела в трагедию и что мне следовало сильнее подчеркнуть положительную окраску, которую, бесспорно, придает современной истории Германии само существование ГДР. Я же думаю, что трагично было бы, если б Рита, вопреки своему здравому чувству и рассудку, смирилась и последовала за Манфредом по его пути в одиночество. Что помогло ей принять трудное решение, если не вся ее жизнь в нашей республике и тесная связь с людьми, которых она не может покинуть, не потеряв веры в себя? Старые силы, безраздельно господствовавшие в прежней Германии, утратили свою власть над таким человеком, над миллионами таких, как Рита. Ей больше ничто не помешает в ее стремлении быть Человеком, стремлении, которое она не смогла бы осуществить в капиталистическом обществе; а ведь именно это противоречие трагической нитью прошло через судьбы героев всей классической буржуазной литературы.

Непреодолимое желание писать сразу же, не выжидая, пока материал отлежится, созреет, пока можно будет взглянуть на него с некоторого временного расстояния, определялось самой сущностью этой истории, тем, как я ее понимала. Конечно, правильно, что в прозе историю следует рассказывать «с конца», как говорил Гете. Но как узнать конец еще не завершившегося процесса? Я сделала несколько вариантов начала, меняла фабулу, но меня это по-прежнему не удовлетворяло. И лишь идея построить повествование в двух плоскостях времени — пребывание Риты в санатории и собственно история ее любви — позволила самой Рите, читателю и автору глубже уяснить себе все пережитое ею, позволила всем нам как бы подняться над событиями и тем самым сделала излишней необходимость временного расстояния.

Тогда, летом 1961 года, нажим с Запада на нас усиливался с каждой неделей, с каждым днем. Стоило лишь сдвинуть стрелку шкалы радиоприемника на два-три миллиметра вправо или влево, как тебя оглушали призывы к бегству, вой сирен и едва прикрытые угрозы. Кое-кто из пожилых людей начал запасаться продуктами (разве однажды не началось точно так же?). Неожиданно всплыло страшное слово: война!

К 13 августа, когда мы приняли меры по защите наших границ, план моего романа был уже окончательно продуман. Я спросила себя: может быть, все-таки написать и об этом? Бегство Манфреда в Западный Берлин было бы сейчас невозможно. В результате этих мероприятий людям, подобным Манфреду, надо было теперь хорошенько поразмыслить, прежде чем очертя голову бежать через границу. Надо ли еще раз напоминать им?.. Под впечатлением августовских событий я начала писать свой роман. Мне хотелось, чтобы в книге отразились не только мое чувство облегчения, моя уверенность и спокойствие, но и моя тревога и мучившие меня вопросы.

Когда я писала последние главы, над миром снова нависла мрачная тень: Карибский кризис. Западное радио вещало, вернее, внушало, что с минуты на минуту произойдет столкновение американских и советских кораблей. Я видела радость на лицах, когда мы оказались сильнее и война была предотвращена.

Перспектива предстать перед советским читателем взволновала меня даже больше, чем выход моей книги здесь, в ГДР. Я хорошо понимаю, что в другой стране моим героям предстоит выдержать более трудные испытания. У нас я могу рассчитывать на то, что немецкий читатель невольно заполнит пробелы в моем повествовании собственными ассоциациями, а кое-что, обозначенное лишь намеком, ему поможет понять собственный опыт.

В донце 1962 года роман печатался в нескольких номерах студенческого журнала «Форум» и встретил широкий отклик у молодежи. Позднее, после выхода книги, я получила множество писем и приглашений от заводов, университетов, клубов, библиотек… В последние месяцы я встречалась с сотнями людей. Некоторые читатели толковали мои замыслы так, что лучше мне и самой не сделать, хотя на слабости произведения никто не закрывал глаза. Меня обрадовала нелицеприятность и страстность, с какими молодежь обсуждала книгу, словно событие собственной жизни. Иные читатели поставили меня своими вопросами в затруднительное положение, полагая, что я смогу дать им практические советы, как поступить в том или ином случае. Девушки, например, пишут мне, что любят юношу, похожего, по их мнению, на Манфреда («он тоже совсем не такой, каким кажется, и только я, я одна, действительно знаю его»); а один молодой человек без стеснения открыто признался, что он «тоже был вроде Манфреда», и рассказал о своем нелегком пути.

Других задели за живое определенные эпизоды романа — именно к этому я и стремилась. Они реагировали бурно и не всегда по существу, зачастую высказывая неосновательные подозрения, о которых и говорить не стоит. Чаще случается — и это гораздо полезнее, — что спор о книге переходит в спор о конкретных жизненных проблемах и тем самым каждое частное мнение подвергается перепроверке. Особенно охотно я беседую с молодыми учителями и студентами, у которых как раз сейчас много «жгучих» вопросов (эти вопросы горячо обсуждаются также в наших газетах). Это нетерпеливые, умные, находчивые и смелые читатели. Писать для них книги будет с каждым годом труднее и труднее.

Однажды у меня завязалась долгая дискуссия с совсем юными студентами о понятиях «родина» и «отечество». Я больше слушала, чем говорила. Один юноша рассказал, что, будучи за границей, слышал, как легко и непринужденно пели чешские и советские студенты свои старые народные песни и с какой робостью и смущением последовали их примеру наши студенты. «Отчего это? — спросил он. — Как случилось, что мы не знаем тех песен, в которых воспевается природа другой части Германии? Разве мы больше не воспринимаем эту другую часть как нашу родину?» Выло видно, что он затронул самое больное место. Одни с пылом возражали: «Нет, страна, в которой правят империалисты, не может быть моей родиной. Тем хуже, если там говорят по-немецки!..» Другие: «Для меня вся Германия — родина, и мы не имеем права отказываться от ее западной половины! Но мое отечество здесь, где я вырос, где я учусь, где я чувствую себя дома…» Они описывали то особое чувство «возвращения домой», которое почти каждый из нас испытал, когда, возвращаясь из поездки в Западную Германию, пересекал границу… Все это я рассказываю для того, чтобы советский читатель хотя бы частично ознакомился с трудными, интересными и важными для нашего будущего процессами, которые происходят сейчас в умах нашей молодежи.

Между прочим, почти все крупные западно-германские газеты откликнулись на мой роман. По разным причинам. С некоторых пор нашу литера-туру нельзя больше замалчивать. Поскольку на Западе относительно плохо информированы об обстановке в ГДР — особенно о борьбе партии со всякими проявлениями догматизма, — они поначалу пытались спекулировать на той критике, которая содержалась в наших книгах (в том числе и в моей), с явным намерением оклеветать нашу литературу и по возможности затормозить ее движение вперед; затем они открыто признались, что, например, «Расколотое небо» не дает им основания для радости. Особенную ярость вызвала моя книга («этот специфический для ГДР плод») у нескольких «специалистов по Востоку», которые еще два-три года назад подвизались у нас в качестве литераторов и «социалистов». Что ж, реакция их вполне понятна: в образе Манфреда они увидели самих себя. Лишь один рецензент из влиятельной буржуазной газеты по-своему честно смотрит в глаза опасности, надвигающейся в лице молодой литературы ГДР на западногерманское государство, которое со свойственной ему надменностью притязает на право быть единственным духовным представителем немецкого народа. Рецензент обеспокоенно констатирует — хотя и с опозданием — все признаки зарождения «национальной литературы в советской зоне». «С политической точки зрения, — пишет он, — факт ее существования прискорбен», ибо она будет способствовать обретению ГДР «духовного суверенитета»… При теперешних условиях мою книгу прочтут скорее в Советском Союзе, нежели в Западной Германии. Однако мы, литераторы социалистической Германии, ни на минуту не должны забывать, что каждая строка наших книг адресована и западногерманским читателям — как сегодняшним, так и будущим.

В Москве меня часто спрашивали о моих дальнейших творческих планах. Прежде всего я собираюсь написать книжку об Анне Зегерс, о ее жизни и творчестве. Это будет не ученый труд германиста, а попытка младшего товарища ближе познакомить наших читателей с человеком, которого автор любит и которому он многим обязан. Кроме того, мне хочется еще глубже окунуться в те сферы жизни, которые меня более всего волнуют, заглянуть туда, где конфликты протекают особенно бурно, создавая новые явления и характеры. Швейцарский писатель Макс Фриш писал в своем дневнике: «Но целостной, решительно новой картины мира, terra incognita, которая существенно изменила бы наше представление об этом мире, нашим эпическим поэтам уже не создать». Этот мир должны создать мы. Вряд ли увидишь где-либо яснее, чем в нашей стране, как из старого мира возникает новый, вряд ли где-нибудь еще происходит такой поразительный, острый, изобилующий конфликтами процесс. Писателю недостаточно «лишь видеть» это; он также несет ответственность за то, чтобы способность видеть новое никогда не ослабевала, чтобы его взгляд оставался свежим и живым. Я полагаю, на это не стоит жалеть сил.

Ну вот, я, кажется, совсем забыла о том «стимуле», о котором говорила вначале — о стремлении перевоплощаться, — и перешла к прозаическим «стимулам» — экономике, политике, мировоззрению… Это потому, что взрослым не часто приходится иметь дело с заколдованными принцессами и прочими героями детского мира.

Тем не менее даже теперь случается, что вдруг какой-нибудь человек мне покажется заколдованным; и часто я втайне желаю, чтобы литература была такой волшебной палочкой, которая могла бы избавить его и всех людей от злых чар, пробудить угасшие души, вдохнуть в них мужество, веру в себя, в свои не осознанные порой мечты, желания и способности…

Перевод с немецкого Н. Бунина,

Примечания

1

Улыбнитесь (англ.).

2

Из цикла «Кларисса». Перевод А. Мейснера.

Content

Вольф Криста и др Расколотое небо

Предисловие

Криста Вольф Расколотое небо

Криста Вольф К советскому читателю

Примечания