Колин Владимир

Сказки

Владимир Колин

Сказки

Создавая эти сказки, автор использовал сюжеты и элементы, присущие фольклору народностей нашей страны.

Андрею, начиная сказку…

Играй, дудочка, играй!

Расскажи-ка про тот край,

где, не помню уж когда,

в стародавние года

росли груши на осине

сладкие, как мед пчелиный,

а фиалки на лозе,

жемчуга на дереве.

Хвост пушистый у медведя

был на зависть всем соседям.

Волки там ягнят качали,

а блоху и ту ковали,

ей подковы прибивали

по два пуда на ногу, —

легче было б на скаку!

Да блохе, видно, не к спеху:

в три скорлупки от ореха

она сказок набрала

и ребятам принесла

с окоема голубого,

с рубежа края родного,

издалека, с океана,

прямо с острова Буяна

из страны седых туманов,

там, где горы

в вечном споре

жаром дышат,

дымом пышут.

Блошка сказки принесет,

Карла сказки те берет,

Вертидубу отдает,

наказав ему, чтоб муха,

книжница и цокотуха,

на стене их записала.

Муха сказки прочитала,

на лету их разобрала:

все прекрасны как одна,

и во всех правда видна!

Хоть на разных языках,

повествуют о делах,

сердцу милых, благородных

и о чаяниях народных,

победивших злые силы;

и о том, как жили-были

братья, все ладны, мудры,

и пригожи, и сильны,

словно горные орлы.

Время то прошло, Андрей,

когда муха-грамотей

на стене сказки писала.

Нынче муха замолчала.

Ты родился чуть поздней…

на каких-нибудь пять дней!

Если все-таки от скуки

хочешь слушать сказки мухи,

пораскинувши умом,

расскажу я чередом

все, что муха-грамотей

записала для детей.

Играй, дудочка, смелей!

Собирайся в путь, Андрей!

Поршни про запас возьми,

да орехов с полсумы:

скоро сказка говорится,

путь по сказкам долго длится.

Богатырь — Пшеничное Зерно

Рассказывают, что когда-то давным-давно, когда вместо сказок правду говорили, когда зайцы с рожками на лбу ходили, а у козлят кудри до плеч были, — жил в наших краях один древний дед. Никто не знал, сколько ему лет. Да и сам он столько жил, что счет годам позабыл. И если хотел дед на что-нибудь взглянуть — пальцами веки подымал, да и тогда видел, как сквозь сито. Борода у деда была по-колено, а седые кудри до самых пят. И жил дед один-одинешенек. А надо вам сказать, что был он такой сварливый да сердитый, — хуже днем с огнем не сыскать. Что бы ему люди ни сделали, все не по нем. Ничем деду не угодишь!

Вот и сидел он целыми днями в хате на лавочке один-одинешенек. Сидит и ворчит, вечно всем недовольный. То солнышко слишком греет, то тучи ему мешают, то день слишком долгий, то ночь коротка. Ничем старому не угодишь, ничем не потрафишь.

Вот как-то раз сидит он у себя в хате, хмурится, сердится, что день кончается, ночь наступает, — а деду хотелось бы, чтобы этот извечный порядок изменился, — и влетает к нему в хату жаворонок. Как увидел, что между четырех стен попал, перепугался и ну по хате взад-вперед летать — выхода искать. Летал он, летал, залетел на полати, да и уронил за печь из клюва пшеничное зерно. Облетел еще раз хату и, фррр, вылетел в открытую дверь.

А пшеничное зерно так и осталось лежать за печью. Тепло ему, хорошо. Начало зернышко расти и набухать. Росло, росло и выросло с яйцо. Только сердитый дед ничего не заметил. Он и жаворонка-то не видел! Где уж ему было пшеничное зерно разглядеть!

А зернышко знай себе растет, раздается. Вот уж с добрый арбуз стало! Арбуз тот возьми да и лопни, как все переспелые арбузы на бахче лопаются. И что ж ты думаешь?! Выходит из него паренек, росту в нем два вершка, а с боку у него сабелька в палец длиной.

— Ох, — говорит, — ну и здорово же я проголодался!

Услышал это дед, удивляется: слышал-то дед лучше, чем видел.

— Проголодался? — спрашивает. — Кто это проголодался?

— Я, Пшеничное Зерно.

— С каких это пор пшеничные зерна разговаривают? — сердито крикнул старик. — И с каких это пор зерна голодными бывают? Я знаю, что люди зерна едят…

— Нет, уж я тебя прошу этого не делать! — С этими словами Пшеничное Зерно прыг с печи да прямо деду на колени. Вцепился ему в бороду, да и полез по ней вверх, пока не добрался до дедова подбородка.

— Видишь меня? — спрашивает.

Поднял старик пальцами веки, видит — шевелится что-то у него под носом, а что — никак не разглядит.

— Знаешь что, дедушка? Дай мне краюшку хлеба. Как съем ее — подрасту, ты меня и увидишь! — сказал Пшеничное Зерно.

— Что такое?! Краюху хлеба? Да к чему это тебе хлеба давать? — сердито спросил его старик, и не то, чтобы всерьез, а так, только бы поворчать.

Молчит Пшеничное Зерно, а старик сидит и мучается. Чуть не забыл я сказать, что у старика была еще одна слабость — любопытство.

— Ну, чего ж ты умолк? — крикнул, наконец, дед. — Отвечай!

А Пшеничное Зерно сидит да молчит. Молчит и дед — сам с собой борется. Наконец, не выдержал. Любопытство в нем победило.

«О-хо-хо!»— Встал дед с лавки, заковылял по избе, принес каравай хлеба, на стол положил. Пшеничное Зерно вскочил на стол, вытащил свою сабельку и давай хлеб на мелкие кусочки крошить. Нарезал — и ну за обе щеки укладывать! И ну расти! С каждым куском годом больше становится!

— Стой! Довольно! Я тебя вижу! — закричал дед, когда перед ним на столе очутился молодой удалец с огромной саблей в руке (сабля-то с ним вместе росла). — Эй, эй! Слезай, того и гляди стол мне сломаешь! — кричал дед, довольный, что есть на кого поворчать.

— Вот я и слез! — весело ответил парень. Спрыгнул со стола и, раскрыв объятия, подошел к старику.

— Давай, батюшка, поцелуемся!

Попятился старик, споткнулся о лавочку и упал.

— Батюшка?! — кричит. — Да какой я тебе батюшка?

А сам забыл и о боли, и о страхе.

— Какой я тебе батюшка? — спрашивает. — Откуда?.. Образумься, парень, полно нести околесицу…

Огорчился Пшеничное Зерно, затуманился и говорит:

— Так, значит, мне и быть сиротой бездомным?

— Вот это здорово! — закричал старик. — Ты что думаешь? Разве отца так вот, на дороге, находят? Да и какая корысть человеку от детей? Я вас, парней, знаю! Ничего толком делать не умеете, а за шестерых хлеб уминаете! Ты так и меня, пожалуй, объешь!.. И почем я знаю, достоин ли ты моим сыном называться? Разве малое дело такого отца, как я, иметь?

— А ты меня испытай! Что хочешь, приказывай, я все сделаю! — отвечал Пшеничное Зерно. — Хочу и я не хуже других быть!

— Ага! Вот оно что!

Подумал старик, подумал и решил испытать Пшеничное Зерно.

— Слушай, — говорит. — Если хочешь себя показать, есть на свете такой проклятый колдун, по имени Салкостя. Много он, злодей, всяких зол натворил, много девушек унес, уворовал. Народ обижает, всячески притесняет… Немало мне с ним в молодости бороться пришлось, а одолеть его я не смог! Принеси ты мне Салкостину плеть! И живет тот колдун Салкостя в своем волшебном царстве. Борода у него в девяносто девять саженей. Принесешь ту плеть, буду знать, что ты его убил. Тогда тебя сыном признаю.

Обрадовался Пшеничное Зерно. От радости ног под собой не чует.

— Где он? Где колдун Салкостя? Только скажи где, я мигом слетаю, ту плеть принесу…

— Где, где? — дразнит его дед. — Это уж, брат, твое дело, сам его и распутывай.

Распрощался с дедом Пшеничное Зерно и отправился по белу свету искать колдуна Салкостю. Ищет он год, другой. Ищет там, где солнце заходит, ищет и там, откуда день приходит. Исходил он за тем колдуном вдоль и поперек все полуденные и полунощные страны. Весь свет обошел, а Салкости не нашел.

Тут присказка кончается, сказка начинается. Сказка-то скоро сказывается, да не скоро дело делается. Кто ту сказку слушает, многому научится, а то можно и подремать, кто, слушая, соскучится.

Так вот, прошел Пшеничное Зерно путь немалый и как-то вечером подошел к большому полю. Не видать тому полю конца-краю. А на поле жнецы жнут. Глядит Пшеничное Зерно и дивится: чем усерднее жнецы работают, тем больше колосьев на поле. А лица у жнецов хмурые, усталые! Подошел к ним Пшеничное Зерно.

— Спор в труде, люди добрые!

— Спасибо на добром слове, молодец!

— Что за беда у вас тут стряслась? Что вы такие хмурые, невеселые?

— Да вот, — говорит один старик, — это поле принадлежит одному колдуну, будь он неладен. Если не кончим жать до ночи, пропали наши головушки! Замучает нас Салкостя.

— Салкостя! — радостно воскликнул Пшеничное Зерно, протянул руку, да и ухватил месяц с неба. — А ну, посторонись, братцы!

И давай жать… Горами колосья падают, сами в снопы вяжутся. Сверкает серп месяца, будто молния. Глядят на него жнецы и диву даются. Не успели они по цигарке свернуть, а уж вся пшеница убрана, кругом одно колючее жнивье стелется. Распрямил Пшеничное Зерно спину, потянулся, повесил месяц на место, на небо.

— Вот так богатырь! — воскликнул тот старик, что первый с Пшеничным Зерном заговорил. Бросились к богатырю жнецы, благодарят за то, что им на помощь пришел.

Но пока они его благодарили, да расспрашивали, поднялся вдруг черный вихрь, да такой, что людей, как букашек поразбросал. Пшеничное Зерно еле-еле на ногах устоял, даром, что такой богатырь. Это примчался из подземного царства колдун Салкостя жнецов проверять, пшеницу забирать. Сам он с вершок, голова с горшок, а бородища в девяносто девять саженей.

— Ну что, кончили жать? — спрашивает Салкостя.

— А ты кто такой будешь? — закричал колдун, увидев Пшеничное Зерно. — Как ты смеешь по моей земле ходить?

Вызвал Салкостя Пшеничное Зерно на бой. Не испугался добрый молодец — не старуха его растила.

— Ладно, — говорит, — только ты мне сначала скажи, как будем биться: бороться или мечами рубиться?

— Бороться! — крикнул Салкостя и бросился на Пшеничное Зерно.

Схватились они, да так один другого в объятиях сжали, что кости трещат. И такой шум они подняли, будто гремят громы небесные, молнии из туч сыплются. Борются они и день, и другой, — боролись так целых девять лет, а один другого не осилил. Расцветала вокруг них весна-красна, дожди осенние проходили; заносило, заметало все снегом; подрастали ребята малые, а Пшеничное Зерно с Салкостей все борются, словно зубры, землю ногами взрывают, все глубже в нее уходят, только головы над землей торчат, а сами они уже в яме глубокой силой меряются.

На десятый год видит Салкостя — ничего ему с Пшеничным Зерном не поделать. Вытянулся колдун дымком вверх, закружился, завертелся и исчез в глубокой трещине, ушел в глубь земли в царство подземное.

— Постой, колдун, погоди! — крикнул ему вслед Пшеничное Зерно. — Куда ты?

А Салкости-колдуна и след простыл! Как тут быть?!

— Что делать-то, люди добрые? — растерялся Пшеничное Зерно.

— Что делать? — ответил ему кто-то. — Человека без беды и зимы без мороза никто еще на свете не видел… Видно, нам и дальше с Салкостей мучиться.

Но Пшеничное Зерно об этом и слышать не хочет.

— Нет, люди добрые! У меня с Салкостей счеты есть! Пока не отыщу его, не успокоюсь! И в мышиной норе его найду… Может, знает кто-нибудь, где колдун Салкостя живет?

— Этого, добрый молодец, никому не ведомо! — вздохнул человек.

— Ну, тогда счастливо оставаться!

И Пшеничное Зерно отправился снова в путь-дорогу. Идет молодец по дороге, встречного-поперечного про Салкостю-колдуна спрашивает. Только кого ни спросит, все плечами пожимают. Они, мол, о таком не слыхали, такого не видали. Что тут Пшеничному Зерну делать? Пошел наудачу — куда глаза глядят. Шел, шел да и пришел как-то на ночь в густой и темный лес.

«А ну, разожгу-ка я костер, да и заночую здесь, на полянке!» — думает.

Стал Пшеничное Зерно дрова для костра заготовлять, только он — не знаю почему — не хворост, а деревья целые носил. Набрел он на огромный дубище. Видно, бурей тот дуб наземь повалило. Только-только хотел его на спину поднять да на ту полянку тащить, слышит, просит его кто-то громким голосом:

— Пожалей мой дуб, добрый молодец, не жги на костре! Лучше подыми его да поставь, как он прежде стоял. Может, снова тот дуб примется и корнями в землю врастет!

Подивился Пшеничное Зерно, поднял дуб, а тот корни в землю пустил, зазеленел, будто и не вырывало его бурей. Открылся тут ствол дуба надвое, словно раскололся, и вышел оттуда старик, меднолицый, как дубовая листва осенью, на нем поршни и подвертки[1] медные, на плечах рубаха тоже медная, а шуба косматая, мехом наверх, и мех тот, словно листва осенняя, медно-красная.

— Ты кто будешь, дедушка? — спрашивает Пшеничное Зерно.

А дед и отвечает:

— Я — лесовик, старший над лесом. А за добро, которое ты, Пшеничное Зерно, моему дубу сделал, я тебе отслужу. Говори, чего ты хочешь, чего желаешь?

— Да вот у меня какая беда!.. Может ты, лесовик, мне укажешь, как до Салкости-колдуна дойти, до того Салкости, что в подземном царстве живет?

— Эх, Пшеничное Зерно! Трудную ты мне задачу задал! — вздохнул старик. — Одна только матушка-Земля про то знает. Для этого придется тебе на край света идти, и длится тот путь девяносто девять лет и девяносто девять дней! А чтобы Земля на твой вопрос ответила, надо тебе ей помочь злую ведьму полонить, в оковы заковать. Повадилась та ведьма Землю-матушку мучить, — грызет ее леса железными зубами! Тому, кто ей поможет ведьму полонить, мать-Земля в ножки поклонится, а тебе Салкостю-колдуна победить поможет.

Как услышал это Пшеничное Зерно, поблагодарил старика-лесовика и стал бесстрашно в путь-дорогу собираться. Дал ему Лесовик с того дуба веточку и научил подуть на ту веточку в случае нужды, а потом рассказал, как ему до логова ведьмы добраться. Рассказал и исчез! Вошел опять в дуб, а дуб закрылся, будто никогда и не открывался.

И снова зашагал по дороге добрый молодец Пшеничное Зерно. Долго путь его длился, да ведь и сказка не вся — долго еще до конца!

Шел он целый год и пришел к серебряному мосту. Вот уже и ночь. Устал добрый молодец.

«Что если я под мостом пересплю?» — подумал он. Сказано — сделано. Только заснул, мост зашатался, заходил ходуном.

Проснулся Пшеничное Зерно, выскочил из-под моста.

— Эй, кто там? — кричит.

Видит, идет по мосту человек, маленький-премаленький, с мизинец.

— Так вот кто мост шатает! — смеется Пшеничное Зерно.

А человечек и отвечает:

— Ты, брат, не смейся, а лучше попробуй меня поднять.

Ухватил его Пшеничное Зерно одной рукой, не может от земли оторвать. Ухватил он его обеими руками, понатужился, понапружился, со всей своей богатырской силой — не может человечка даже с места сдвинуть.

— Что за чертовщина? — дивится Пшеничное Зерно.

— А что, не напрасно я Тяжелее Земли зовусь? — усмехнулся человечек. — Возьми меня к себе в товарищи. Не пожалеешь!

— Ладно, — согласился Пшеничное Зерно. — Пойдем вместе! Скучно мне одному по дорогам шагать!

И пошли дальше вдвоем. Идет Пшеничное Зерно, удивляется, — уж очень чудно его товарищ ходит: соберется весь в комок, руки-ноги подберет, да так, комочком, по дороге и катится, и так быстро — не обогнать!

Бродят они вместе по белу-свету год, другой. Сколько стран обошли, пока как-то вечером не пришли к золотому мосту. Решили они здесь заночевать. Только улеглись и задремали, начал золотой мост дрожать, шататься, будто под ураганом, — того и гляди развалится.

— Эй, кто там? — крикнул Пшеничное Зерно и выскочил из-под моста.

Стоит, глядит и диву дается: движется по мосту махина выше леса, и не идет она, а прыгает, обеими руками за края моста цепляется.

— Это ты так мост раскачал, добрый молодец? — смеется Пшеничное Зерно.

— А ты, добрый молодец, прежде чем смеяться, попробуй меня на земле удержать, — отвечает ему эта махина.

Схватил Пшеничное Зерно прыгуна обеими руками, а удержать на земле не смог: тот прыг, — взлетел ввысь и Пшеничное Зерно за собой утянул.

— Ну и ну! — удивился Пшеничное Зерно.

— А что, даром меня «Легче Ветра» прозвали? — спокойно отвечает прыгун. — Возьми меня с собой, не пожалеешь!

— Ладно, — сказал Пшеничное Зерно. — Втроем веселее будет. И пошли они дальше втроем. Легче Ветра был очень доволен, когда Тяжелее Земли держал его за ноги и всем телом вниз тянул: так он по крайней мере мог шагать по земле, как всякий человек, но стоило Тяжелее Земли зазеваться и немного отпустить Легче Ветра, как тот тотчас взвивался вверх. А Легче Ветра начинал своего товарища ругать и срамил его так, что Тяжелее Земли от стыда не знал, куда глаза девать.

Шли они, шли с зари до заката и с заката до зари, и пришли в лес. Стоит лес, на корню весь как есть высох. В том лесу хозяйничала ведьма, которую Пшеничное Зерно искал. Куда ни повернешься, кругом мертвые деревья да голые ветки.

А в самой гуще лесной высится лысая гора, и на той горе, слаженный из громадных, в несколько обхватов, деревьев, дом ведьмы.

— Леса-то сколько извела! — покачал головой Пшеничное Зерно.

— Я-то ее давно знаю! — ответил Тяжелее Земли. И вдруг свернулся в комок, покатился да как ударится о подножие лысой горы!

Содрогнулся весь лес от этого удара, рухнула лысая гора, а с нею вместе в ведьмин дом, что стоял на вершине. Свалился ведьмин дом вниз и треснул, как ореховая скорлупа под ногой.

— Ага, так вот вы какие! — закричала ведьма. — Погодите, я на вас сейчас управу найду!

И ну дуть на них жаром! Чувствует Пшеничное Зерно, вот-вот у него глаза от жара полопаются. А Легче Ветра, как говорится, и в ус не дует: взял да и поднялся над землей, высоко, за самые облака.

— На помощь, Пшеничное Зерно! — зовет Тяжелее Земли. — Погубит меня ведьма, заживо сожжет!..

Тогда Пшеничное Зерно схватил с неба тучу и выжал ее, как мокрую тряпицу. А из тучи столько дождя на землю пролилось, что ведьмино пламя мигом погасило, и потекла из лесу река, широкая да глубокая, как Дунай. Чуть было Тяжелее Земли в ней не захлебнулся.

— На помощь, Пшеничное Зерно! — кричит он, в воде барахтаясь. — Это, брат, называется «из огня да в полымя»!

А уж о ведьме и говорить нечего, вымокла до костей!

Видит она, что ей одной с Пшеничным Зерном не сладить. Свистнула ведьма и, откуда ни возьмись, налетела целая туча оборотней, и набросились они на доброго молодца и его товарищей. Бьются Пшеничное Зерно, Тяжелее Земли и Легче Ветра, а оборотней все больше и больше становится. Где один упадет, там двое встают.

Увидел Пшеничное Зерно, что ему с товарищами одним не справится, вынул из-за пояса заветную веточку, которую ему дед-лесовик подарил и подул на нее. И что же ты думаешь? Двинулись к ним на помощь вековые леса с рубежа ведьминого царства. Идут старые деревья в три обхвата: дубы железные, мощные буки, высокие сосны, прямые, как боевые копья, гордые сикоморы, клены кудрявые и другие деревья. Шагают деревья корнями, как ногами, нерушимой стеной на оборотней. Глянул на них Пшеничное Зерно, и стало у него отваги вдвое больше прежнего.

Ну, и бой же был! Такого никто еще не помнит с тех пор, как земля стоит. Наступал лес на оборотней, давил их, мокрого пятнышка не оставлял. Ведьма чуть было совсем без оборотней не осталась. Тогда взвилась она вверх под облака и бросила в лицо Пшеничному Зерну горсть песка. Попал песок ему в глаза, опустились у молодца веки, и заснул Пшеничное Зерно крепким сном. Набросились тут на него оборотни, схватили мельничный жернов, надели молодцу на шею, понесли Пшеничное Зерно и сбросили его в широкую да глубокую реку. А Легче Ветра и Тяжелее Земли были так заняты боем, что ничего и не видели, не слышали!

Упал Пшеничное Зерно в реку, на самое дно опустился — проспал здесь целых три дня и три ночи. Проснулся и никак понять не мог, как это он на дне речном очутился, да еще носом в песок уткнувшись?

— Где я? — спрашивает.

— Ты что, не знаешь? Тебя оборотни в воду сбросили, — ответила маленькая рыбка, глядя на него своими смешными выпученными глазами.

Ух, и рассердился же Пшеничное Зерно! Уперся он ногами о речное дно — тотчас на берегу очутился. А оборотни, как увидели, что он выходит из воды жив и здоров, с мельничным жерновом на шее, так со страху окаменели, не могут с места сдвинуться!

Начал их Пшеничное Зерно уму-разуму учить, мельничным камнем угощать. Только теперь молодец вправду разъярился!

И так он их жерновом угощал, что скоро только горсточка оборотней уцелела. Да и те увидели, что дело плохо, и давай удирать. А о ведьме совсем забыли, самим бы ноги унести.

Напрасно звала колдунья оборотней! Напрасно просила их биться-сражаться. Окружили деревья ведьму, все ближе и ближе на нее наступают, все теснее и теснее круг свой сжимают, пока не очутилась ведьма, как в клетке. И билась она, и грозилась, и жаром-полымем на них дышала. Только впустую. Связал ее крепко-накрепко по рукам и по ногам добрый молодец Пшеничное Зерно, поклонился до земли деревьям за то, что пришли на помощь. А деревья ветвями качнули, назад повернули, ушли на родные места и вросли там корнями в землю, будто никогда и не двигались.

— Как бы нам теперь ведьму на край света к матушке-Земле доставить? — спрашивает Пшеничное Зерно своих верных товарищей.

— Я вас всех мигом на спине отнесу! — предложил Легче Ветра.

— Это было бы хорошо, да ведь пути до края света девяносто девять лет и девяносто девять дней!..

— Только бы горя и было! — смеется Тяжелее Земли. — Положись на меня! — И давай колотить кулачками по земле, а кулачки у него, даром что малы, — увесисты, как кузнечные молоты, вот-вот землю насквозь пробьют.

Мало ли, много ли прошло времени, послышался голос из-под земли:

— Кто там стучится, не ты ли, кум?

— Я самый и буду, — ответил Тяжелее Земли. — Сделай милость, выйди ко мне на минутку!

И тотчас же из земли появился маленький серый зверек.

— Будьте знакомы, это мой кум Суслик, — сказал Тяжелее Земли своим товарищам. — Помоги мне, дорогой куманек! Надо во что бы то ни стало для меня ведьмино помело достать. Я, вот, гору с домом ее разрушил. Никак теперь ведьминого помела под камнями и бревнами не найду!

— Для тебя, кум, с удовольствием! Подожди здесь, я мигом! — ответил Суслик.

Сказал, мелькнул среди развалин и камней и исчез. Не успели они оглянуться, а Суслик уже тут как тут — подает им ведьмино помело. Стал кум его благодарить, расспрашивать, как он живет и здоров ли, только Суслику было не до бесед. Он очень торопился. Юркнул в норку — и был таков.

— Дельный у тебя кум, как я погляжу, — сказал Пшеничное Зерно. — Да только что мы с этим помелом делать будем?

— А вот что, — ответил Тяжелее Земли. — Я схвачу Легче Ветра за одну ногу, а ты взвали себе ведьму на плечи и садись ему на другую ногу, бери помело в руки и говори вот так:

Помело, лети, лети.

Все преграды размети!

Несись,

Торопись!

Туда, где света край, Мигом слетай!

Сказано — сделано! Как проговорил Пшеничное Зерно заветные слова, которым научил его Тяжелее Земли, очутились они в дикой стране, куда нога человеческая еще не ступала, куда и птицы-то не залетали. И стояла там вечная тишина, и когда дождь лил, и когда снег шел, и когда звезды с неба по ночам падали.

Оглядывается Пшеничное Зерно вокруг, удивляется. Вдруг видит он вдали две островерхие горы. Стоят те горы и не стоят, — то друг к дружке пригнутся, то разойдутся, будто играют. Понял добрый молодец, что не горы это, а уши Земли: насторожилась Земля, заслыша их шаги, вот ушами и поводит.

Поднес он ладони ко рту да как крикнет:

— Эй, Земля!

Содрогнулась тут Земля у них под ногами, затряслась так, что гул пошел. Тяжелее Земли в комок сжался и к земле припал, а Легче Ветра, вытянувшись во весь рост, взлетел вверх. Один только Пшеничное Зерно не оробел, стоит и ждет, что дальше будет. И раздался из глубины мощный голос, громом вдали отдался:

— Кто Землю зовет, тревожит?

— Я, Пшеничное Зерно! Я ведьму полонил, по ногам, по рукам скрутил и тебе на расправу принес!

— Подать ее сюда! — прогремел голос, и разверзся перед ними каменный зев — пропасть бездонная.

Схватил тут Пшеничное Зерно ведьму и кинул ее в ту пропасть. И закрылась пропасть, будто ее и не бывало. Обрадовалась Земля, что покончили с ее заклятым врагом.

— За твою услугу великую проси, — говорит, — чего хочешь, добрый молодец! Скажи только, чего желаешь…

— Одного хочу, об одном прошу, — отвечает с поклоном Пшеничное Зерно. — Помоги мне найти Салкостю-колдуна.

— Хорошо, Пшеничное Зерно.

Тут открылась перед ним трещина глубокая. Словно колодец в самые недра земные уходит.

— Ну, смелее вперед! — говорит Земля. — Как спустишься на самое дно, так и найдешь колдуна Салкостю.

Ухватились друг за друга товарищи: Пшеничное Зерно, Тяжелее Земли и Легче Ветра. Взял добрый молодец ведьмино помело и крикнул:

Помело, лети, лети,

Все преграды размети!

Несись,

Торопись!

Мигом слетай

В подземный край!

А помело… ни с места! Поняли друзья, что здесь им помело не поможет.

— Ничего, — сказал Легче Ветра. — Пусть только Тяжелее Земли приналяжет — меня попридержит, но так, чтобы не очень… Чтобы мы себе шеи не сломали.

И так, держась за ноги Легче Ветра, начали друзья потихоньку в колодец спускаться. И спускались они так девять дней и девять ночей, пока, наконец, не попали по ту сторону земли, где жил Салкостя.

Ну, и чудная там сторона! Все вверх ногами перевернуто: и деревья и цветы! А реки по небу текут, и, чудо-чудное! Ни капельки воды на землю из них не проливается!

— Уж не спятили ли мы? — спросил со страхом Легче Ветра, и хотел было на руках походить, но заметил, что товарищи смеются, встал как следует на ноги. Вот идут они втроем, направо, налево, озираются, виденному дивятся. И дошли они до высоких гор. Стали по кручам, по горным тропам, по каменным уступам взбираться, видят — медный замок стоит, огнем на солнце горит. А возле замка, на зеленом лугу, сидит девица — писаная красавица. Сидит невеселая, вздыхает, золотые волосы чешет, в косы заплетает.

— О чем грустишь, красавица? — спрашивает Пшеничное Зерно.

— Как мне не грустить, добрый молодец! — отвечает ему девушка. — Унес меня Салкостя-колдун из родного дому, от батюшки с матушкой, и держит меня в неволе здесь под землей, в своей стране. — А вы, люди добрые, как сюда попали? — спрашивает девушка.

— Да у нас к Салкосте дело есть неотложное. Скажи, дома он или нет?

— Нет его, еще с вечера на охоту ушел…

Услышал это Пшеничное Зерно и спрашивает:

— А не знаешь ли ты, девица-красавица, где Салкостя свою плеть держит?

— Как не знать, знаю! Пойдем, покажу!..

Повела его девушка, показала. Висит плеть колдуна на гвоздик у Салкости над изголовьем. Схватил ее Пшеничное Зерно, взял девушку за руку и хотел уж из Салкостина дворца выйти. Только они за порог ступили, зашипела-засвистела плеть по-змеиному, словно тысяча гадов свистит-шипит. Услыхал тот свист Салкостя в лесу на охоте. Слышит, плеть его зовет, весть ему подает. Подобрал он свою бороду в девяносто девять саженей и молнией домой помчался.

Нагнал Салкостя Пшеничное Зерно, сбил его на лету палицей, отнял плеть и девицу-красавицу, мигом скрылся из глаз, и был таков.

А Легче Ветра стоит белый как полотно и говорит Пшеничному Зерну:

— Вставай, брат!.. Чего на земле даром валяться?

Подошел к Пшеничному Зерну Тяжелее Земли, поглядел, пощупал его да как крикнет на Легче Ветра:

— Вот, без толку болтаешь! Не видишь, что ли, что проклятый колдун его до смерти убил?.. Выноси меня скорее на землю!..

Схватился Тяжелее Земли за ногу великана Легче Ветра и тот мигом вынес его из подземного царства. Тяжелее Земли сказал ему куда лететь, и понеслись они далеко-далеко, туда, где горы меж собой вечно спорят. Там они в горшочек живой воды зачерпнули и скоро вернулись к мертвому другу, Пшеничному Зерну. Окропил его Тяжелее Земли живой водой, и вскочил добрый молодец на резвые ноги, потянулся да и говорит:

— Ох, и долго же я спал, братцы!

— Кабы не мы да не живая вода, спать бы тебе здесь навечно! — ответил Тяжелее Земли и рассказал, как дело было.

Обрадовался Пшеничное Зерно, что у него такие верные товарищи, от всей души поблагодарил их.

— Даром, что ли, мы к тебе в попутчики напросились? — ответили ему в один голос Тяжелее Земли и Легче Ветра. — Ты лучше скажи, что нам дальше-то делать?

— Придется назад, в Салкостин замок возвращаться, — решил Пшеничное Зерно.

Отправились друзья в обратный путь. Шли, шли, опять дошли до высоких гор и на горном лугу перед дворцом увидели снова девушку с золотыми волосами. Только теперь она им еще грустнее показалась. Сидит, косы заплетает, а глаза полны слез.

— Вернулись? — радостно воскликнула девушка. — А я уж и не чаяла свидеться с вами.

Говорит красавица со всеми тремя товарищами, а только на одного Пшеничное Зерно глядит, глаз не сводит. Да и добрый молодец на нее глядит — наглядеться не может.

— Ну, голуби мои, а о Салкосте вы забыли? — спрашивает Тяжелее Земли.

— Правда, твоя, Тяжелее Земли, — молвил, нахмурясь, Пшеничное Зерно. — Дважды мы с Салкостей-колдуном встречались, дважды бились. В первый раз девять лет подряд боролись, друг друга не побороли, а второй раз убил он меня до смерти, свалил своей палицей. Ужель он меня сильнее?! Скажи ты мне, девица-красавица, не знаешь ли, что колдун ест, отчего он такой сильный?

— Как не знать, — отвечает девушка, — ведь я его кормлю, я для него варю!

И поведала она Пшеничному Зерну: Салкостя, мол, за один присест десять печей хлеба да пять жареных быков съедает, бочонок водки и две бочки вина выпивает.

— Как бы мне узнать, смогу ли я такой обед съесть? — спросил Пшеничное Зерно.

Побежала девушка в медный замок, и столько еды ему наготовила — самому Салкосте впору.

Сел тут Пшеничное Зерно за стол и мигом съел несколько печей хлеба, бочку с вином да два бочонка водки до дна осушил, а как пятого быка доел, стал девушку просить, чтобы она ему шестого зажарила, а то он, пока ел, проголодался…

Не успел Пшеничное Зерно как следует отобедать, послышался вдруг такой страшный шум, что весь дворец затрясся.

— Что это?

— Салкостя возвращается! — испугалась девушка. — Он так всегда делает, за тысячу верст свою палицу вперед посылает!

Глядят они — глазам своим не верят: ударилась палица о медные стены замка, поднялся гул и грохот, широко распахнулись ворота, влетела палица в светлицу, где обедал Пшеничное Зерно, прыг на стол, а оттуда на гвоздь и повисла на стене.

Легче Ветра со страху побелел, а Тяжелее Земли ладошкой себе рот и заткнул, чтобы не крикнуть от испуга. Встал Пшеничное Зерно, схватил колдунову палицу, размахнулся, раскрутил ее трижды, да швырнул назад, откуда прилетела. И полетела назад палица. Летела, летела, покуда Салкостю-колдуна по лбу не ударила. Тот, ничего не зная, домой шел!

Упал колдун наземь, лежит, шишку на лбу щупает. Понял он, что дома у него неладно. Ухватил Салкостя свою палицу, полетел-помчался туда стрелой, а свою бороду в девяносто девять саженей, чтобы не мешала, за деревья не задевала, на руку накрутил. Прилетел, видит: сидит у ворот Пшеничное Зерно, жив-здоров.

— Так это ты был, Пшеничное Зерно?

— Я, Салкостя…

Испугался колдун. Не забыл он еще, как с Пшеничным Зерном боролся. Знал колдун, что последний раз он богатыря только хитростью одолел.

— Как нам биться? — спрашивает. — Будем бороться или мечами рубиться?

— Бороться! — отвечает Пшеничное Зерно, а сам хвать колдуна за бороду!

И боролись они от зари и до темной ночи, а один другого побороть не могли.

От богатырских ударов искры, словно молнии, сыпались, такой шум и гул стоял, будто гром гремел, будто здесь, на черном лугу, все бури сошлись.

— Девица-красавица! — просит Салкостя. — Принеси мне воды напиться, я тебя за это царицей в моем подземном царстве сделаю!

— Девица-красавица! — просит добрый молодец Пшеничное Зерно: — ты ему воды не давай, лучше меня напои. Я тебя отсюда, из подземного края, выручу, чтобы ты землю родную снова увидела, песни жаворонка услышала.

Бросилась тут девушка в замок, зачерпнула в глиняный горшочек студеной воды, напоила Пшеничное Зерно. Напился Пшеничное Зерно, силы в нем вдвое прибыло. Хватил он колдуна за бороду, рванулся колдун, а борода-то у добра молодца в руках осталась! Съежился Салкостя, обмяк весь! Ведь сила-то его вся в бороде была. Взметнул добрый молодец — Пшеничное Зерно колдуна высоко над головой, размахнулся и хвать его оземь, так что треснула земля под ним, открылась пропасть бездонная. Провалился колдун в ту пропасть и разбился насмерть.

Обрадовалась девушка, обрадовались и верные товарищи, Тяжелее Земли и Легче Ветра. Стали они тот же час в обратный путь собираться. А Пшеничное Зерно вошел в замок и взял плеть колдуна. Только теперь плеть не свистела, по-змеиному не шипела. И не знаю почему доброму молодцу на ум взбрело силу ее испытать. Взмахнул он плетью, да как щелкнет! И, что же вы думаете? Собрался тотчас весь медный замок со всеми службами и пристройками, обернулся замок медным яблоком. Щелкнул его молодец еще раз, глядь, а медный замок снова перед ним стоит.

Как увидел Пшеничное Зерно, какая в той плети сила, превратил замок в яблоко, сунул яблоко за пазуху и пошел к своим товарищам. Тяжелее Земли ухватился за ногу Легче Ветра, Пшеничное Зерно с девушкой — за другую и Легче Ветра всех их тем же колодцем на землю вынес.

Взял тогда Пшеничное Зерно ведьмино помело в руки и только успел сказать:

Помело, лети, лети,

Все преграды размети!

Несись,

Торопись!

Домчи меня снова

До дома родного!

как все четверо очутились в избушке старика.

А дед за это время сильно одряхлел и угомонился, — ворчать меньше стал. С тех пор, как он Пшеничное Зерно за плетью колдуна услал, не было и часа, чтобы он себя не проклинал, что такого сына по глупости своей лишился.

"Что, дед? Видно, совсем из ума выжил? Заслал сына в такую даль! — корил себя старик и днем и ночью. — Мудрено ли, что сын от такого отца отказался?! Не видать тебе его больше, как своих ушей!"

И вот, слышит дед, будто народ в избу валит. Поднял он веки и остолбенел.

— Вот тебе Салкостина плеть, батюшка! — говорит Пшеничное Зерно, а сам старика обнимает, целует. Заплакал тут старик от радости.

Позвал Пшеничное Зерно всех за ворота, вынул из-за пазухи медное яблоко да как щелкнет плеткой колдуна Салкости! Тотчас вырос перед ними медный замок с башнями и со службами, с несметными богатствами. Стоит замок, на солнце сверкает-светится, а старик дивится, не знает, явь ли это или сон ему, старому, снится.

Только теперь дед узнал, какая сила в Салкостиной плети.

Со слезами на глазах обнял старик сына и стал просить прощения за то, что услал его в такой страшный, опасный путь.

— Ничего, батюшка! — ответил ему Пшеничное Зерно. — Зато погляди, какой невестой и какими товарищами я обзавелся!

Увидел старик златокудрую девицу-красавицу и обрадовался, что у него и дочка есть. А потом послали они за родителями девушки и отпраздновали богатую свадьбу. И сошелся на свадебный пир народ со всего того края, и пировали все семь дней и семь ночей, пока досыта не напились, не наелись. А плясали на той свадьбе так, что огонь из-под сапог сыпался. И я на том пиру был, мед, пиво пил, по усам текло, а в рот не попало.

Черная трава

Жил-был когда-то за тридевять земель, за морем Оперенцией[2] бедный крестьянин. И был он так беден, что беднее его на всем свете не сыскать. У того человека был полон дом детей. И все ленивые, других таких лентяев опять-таки днем с огнем не сыскать. Чтобы не вставать с места, нарезали они себе прутиков — покороче да подлиннее — так все этими прутиками к себе и подтягивали. И целый-то день они валялись, кто на полу, кто на лавке, кто на печи, и молчали, потому что им и говорить-то было лень. Только самый младший не был похож на братьев. С утра до поздней ночи работал он наравне с отцом и все делал ловко, весело, с охотой. Но сколько бы они с отцом ни заработали, все съедали вечно голодные рты лентяев. Видит бедняк, что ему с нуждой не справиться. Вот вошел он как-то раз в избу, собрал все прутики, пожег их в печи и говорит:

— Ох, вы лентяи, дети мои милые! Так и знайте: больше я на вас не работаю! Ступайте себе, куда глаза глядят, сами себе на хлеб зарабатывайте. И хоть у меня сердце кровью обливается, отпущу я с вами Яноша, вашего младшего брата. С ним, я знаю, вы не пропадете! Слышали?

Но лентяи, как лентяи! От лени ни один даже рта не открыл — лежат и молчат.

Вот настал полдень. Глядят лентяи направо, налево, никто с едой не идет. Хотели они, было, встать, да так и не встали — лень не пускает.

— Братцы, — начал один из них, но, сказав это, почувствовал, что так устал, так устал… И заснул. А другие обрадовались: хорошо! слушать не надо, и тоже позасыпали.

Ну, а к вечеру начало у них от голода животы подводить. Проснулись лентяи. Поглядели-поглядели, с боку на бок перевернулись, — нет, и не пахнет ужином…

— Братцы… — начал снова тот, что в обед говорить собирался. Поглядели лентяи друг на друга. Что это с их братцем случилось?

Ишь, сколько слов сказал! Может, и в самом деле перестал парень лентяем быть. Лежат лентяи и удивляются, а один даже хотел этого говоруна о чем-то спросить, но только и сумел вымолвить — Ты… не…? — и зевнул от усталости.

А тот подумал, что брат хочет его спросить, не проголодался ли мол, он.

— Ага… — выдавил он из себя с превеликим трудом. И замолчали оба… Те, что разговаривали, мертвые от усталости, лежат, а те, что слушали, не меньше их устали. Пришла ночь, заснули лентяи.

На другой день, к утру, голод стал их мучить не на шутку. Несмотря на свою лень, стали они в один голос кричать:

— Есть хо-тим!

— О-ох, лентяи вы мои, — отвечал им отец, — я же вам сказал, нечем мне вас кормить и работать на вас я больше не хочу и не буду. Вставайте, отправляйтесь по белу свету счастья искать.

Тут лентяи не на шутку испугались. Испугались, и ну с испугу вставать-подниматься. И так давно они с места не двигались, что им все казалось, вот-вот у них либо нога, либо рука оторвется, сломается.

Но, к их удивлению, ничего такого не случилось. Вышли лентяи во двор, с превеликой жалостью друг на друга поглядели и пошли прочь из дому. Янош встретил их громким смехом.

— Ну что, решились-таки, удальцы?

— Ты… — начал было один из братьев, но, вспомнив, что среди них уже есть один, который перестал быть лентяем, не закончил, ожидая, что тот за него доскажет. А тот и не думает говорить. Достаточно с него и того, что встать пришлось. Стоят лентяи, спиной стены избы подпирают, а отец глядит на них и говорит:

— Ах, вы, мои лежебоки! Советов я вам давать не стану, потому что с тех пор, как я вас помню, я все вас учил, все советовал, а ничего-то к вам не пристало. Но хоть одно запомните: будьте вежливы, — с людьми повстречаетесь, не забудьте с ними поздороваться. Поняли?

— Поняли, батюшка! — воскликнул Янош, а лентяи только грустно головами кивнули.

Обнял отец каждого из них на прощание, — лентяи-то они, а все же его кровь и плоть. Прижал он и Яноша к груди, и пошли братья по белу-свету счастья искать.

Пошли они, да так быстро, что даже улитки их обгоняли и радовались: вот, мол, не мы, оказывается, самые медлительные. День пути для лентяев на целый месяц растянулся. Видит Янош такое дело, собрал их, да и говорит:

— Послушайте, братцы! Я придумал, как нам скорее идти!

— Ско?.. — удивленно начал один из лентяев.

— …ре?? — продолжал другой.

— … е??? — с испугом докончил третий. Улыбнулся Янош и крикнул:

— Ну да, скорее! Что, не нравится?! Вот как мы сделаем! — Выбрал он хорошую хворостину, потолще, и начал ею по воздуху хлестать.

— Видите, — говорит, — это дело понятное! Я пойду сзади вас и буду вот этак по воздуху хворостиной стегать. Кто быстрее пойдет, того не задену, а кто отстанет — получит по спине. Понятно?

Тяжело тут пришлось лентяям. Трудно быстро-то идти, того и гляди, устанешь, но и с Яношем спорит тоже утомительно! Принялись они было думать, как им быть, да разве Янош им на раздумье время оставил! Знай, хворостиной размахивает! Лихо за спиной у них хворостина посвистывает. Стали лентяи поторапливаться. Страх-то перед хворостиной сильнее лени оказался!

Идут они по дороге, шагают. А Янош позади, будто стадо гусей гонит. Шли они, шли и повстречался им старый-престарый дед. Вспомнили лентяи отцовский завет, да поленились рты раскрыть, поздороваться. А Янош так занят был, братьев подгоняючи, что сразу старика прохожего и не заметил. Только потом, когда тот позади остался, вспомнил Янош, что с дедом-то он не поздоровался.

— Эй, братцы! — крикнул он лентяям. — Стойте! Передохнем немного!..

Тут лентяи не стали дожидаться второго приглашения, мигом улеглись на обочине дороги, снова их одолела лень, от которой их Янош хворостиной лечил. А Янош торопится, бежит за стариком. Нагнал его, снял шапку, поклонился да и говорит:

— Прости ты меня, дедушка! Не сердись! Когда мы от батюшки из дому уходили, он нам наказывал, чтобы со встречными людьми всегда здороваться. Я, было, отцовский наказ запамятовал! А как вспомнил, побежал за тобой! Добрый день, дедушка!

— И тебе того же желаю, — улыбнулся дед. А потом и спрашивает:

— Что с этими парнями, которых ты, как гусей, хворостиной гонишь?

— А то, что братья мои такие бездельники и такие лентяи, хуже не встретишь. Не знаю, что мне с ними делать!

— Чего же ты их пасторами[3] не сделаешь? — спрашивает старик. Обрадовался Янош, поблагодарил его за совет, а старик ему и говорит:

— Что до тебя, сынок, я вижу, что ты парень толковый. Я-то столько лет на белом свете живу, что кое-что понимаю. Вот что я тебе посоветую: говорят, в имении здешнего графа — вон там, за тем лесом — растет черная трава. Трава эта — волшебная. Кто ее имеет, чем угодно оборотиться может. Ступай и наймись к графу в батраки. Найдешь черную траву и носи ее с собой, не расставайся, она тебе пригодится…

Поблагодарил Янош старика и пошел братьев будить. А те на обочине лежат, храпят.

— Вставайте, братцы! Пора и нам в путь-дорогу! — крикнул им Янош.

Но лежебоки только тогда в путь пустились, когда за спиной у себя опять услыхали свист хворостины. Зевая да потягиваясь, они еле на ноги повставали. Подстриг их Янош, рубахи им сменил и погнал братцев дальше. В каждом селе, через которое проходили, он оставлял по одному брату.

Наконец, остался он один. Пошел Янош прямо к тому лесу, где лежало имение графа, о котором ему встречный старик рассказывал.

Темно в лесу. Остановился Янош, бросил хворостину и вырезал себе из молодого дубка здоровенную дубину. Идет, посвистывает. Вдруг из-за дерева выходит ему навстречу старая-престарая да косая старуха, страшнее смерти. Нос у старухи длинный, как клюв у совы, книзу загнут.

— Стой! — крикнула, и страшно отдался ее голос в лесу. — Как ты смеешь по моим владениям расхаживать?

— Добрый день, тетенька! — вежливо поздоровался Янош, как его учил отец. — Я не знал, что этим лесом ходить нельзя.

— Счастье твое, что ты меня тетенькой назвал, — сказала старуха. — А не то я бы тебя здесь же на клочки разорвала! Лес этот мой, ты это должен знать! Да возможное ли это дело, чтобы ты обо мне не слыхал?

— А вот и не слыхал! — отвечает Янош.

— Я — Колдунья-Железный-Нос, — говорит старуха, а сама одним глазом на Яноша поглядывает, не дрожит ли тот со страху.

— А я — Янош, — спокойно ответил ей парень, не сморгнув.

— И ты не дрожишь передо мной? — грозно спросила колдунья. — Гляди! — Взмахнула она рукой и целую рощу деревьев опрокинула. Еле-еле успел Янош посторониться.

— Нехорошо! — покачал головой Янош. — Что тебе бедные деревья сделали? Чем не угодили?

— Ха-ха-ха! — захохотала колдунья. — Деревья-то мне ничего не сделали, а вот я на тебя страху нагнала!

— Не очень-то, — спокойно ответил Янош.

Разозлилась Колдунья-Железный-Нос, и, чтобы пуще напугать Яноша, принялась летать перед ним туда-сюда верхом на помеле, окружила себя огненным кругом, дотронулась до ствола дуба, а оттуда вода потоком хлынула. И тут же страшная пропасть открылась у самых ног парня. Одним словом, колдунья проделала все, что умела, и, запыхавшись, остановилась перед ним.

— Ну что, напугала я тебя? — хихикает, довольная.

— Нет, — ответил Янош и вежливо добавил: — Но если хочешь, попробуй еще раз, не отчаивайся!

А колдунья так устала, так запыхалась, еле-еле дух переводит. Чуть не плачет с досады.

— Да ты-то, ты, что умеешь, что меня не боишься?! — кричит.

— Я? Землю пахать умею, лес тесать, сыры варить, — говорит ей Янош.

Не успела ведьма ему ответить на это, как в лесу послышались чьи-то гневные крики, щелканье плетки, и из-за деревьев с криком и руганью показался толстый, румяный барин с лихо закрученными усами.

— Граф идет! — испуганно вскрикнула колдунья, мигом оседлала свое помело и взвилась ввысь.

— Ну, погоди, доберусь я до тебя, проклятая! — пригрозил ей граф плетью. — Думаешь, долго я твои шутки терпеть буду?.. А ты что здесь делаешь? — накинулся он на Яноша.

— Ничего, господин граф. Я к твоей милости шел, в батраки наниматься…

Смерил его граф взглядом с головы до ног. Видит, парень крепкий, выносливый.

«За троих работать будет», — подумал, а сам ворчит: — В батраки, в батраки! Все вы у меня служить метите. Ну, ладно! Ступай к старшему слуге, скажи, чтоб тебя на работу поставил…

И стал Янош батраком у толстого графа. Познакомился он со всеми распорядками на барском дворе. А надо сказать, что этот барин был никчемный человек. Только и делал, что ел. Каждый день с зарей начиналась в усадьбе страшная суматоха. Повара, ключники, лакеи метались по двору, спешили ублажить ненасытную утробу чванного своего хозяина. Скоро и Янош стал различать, кто из слуг к чему приставлен, и кто самый старший. Вокруг старших слуг роились десятки подсобных, по роду службы и по умению. Так, например, один из слуг заведовал графскими жилетками, и под его началом работало девять жилетников, которые только и делали, что заботились о жилетках графа, заполнявших девяносто девять шкафов. Жилетники подбирали жилетки по цвету, чистили их от пыли и от моли и время от времени проветривали на солнце, чтобы жилетки не пахли лежалым. Под рукой старшего меховщика работали девять помощников, которые ухаживали за бесчисленными шубами и шапками графа. Янош попал в подручные к старшему конюху. В графских конюшнях стояли дорогие кони и девять конюхов чистили их до блеска щетками, кормили, поили и вываживали. В первый же день Янош облюбовал одного вороного жеребца и решил обскакать на нем графское имение. Жеребец мчался как ветер, а парень так лихо гикал, будто весь мир принадлежал ему одному. Вдруг навстречу ему выезжает графская коляска, а в ней граф, развалясь на подушках. Он объезжал свои владения. Увидел граф Яноша верхом на своем вороном жеребце.

— Стой! — кричит.

Янош снял шапку и остановил жеребца у графской коляски. Тут граф поднял плетку и вдруг изо всех сил огрел лошадь. Граф по Яношу метил, да тот вовремя нагнулся, вот удар и пришелся по лошади. Всхрапнул жеребец, да как ударит задними ногами, коляску-то с графом и опрокинул.

Крики и проклятия графа были слышны за добрую версту. Напрасно бился он, красный, как рак, под опрокинутой коляской и старался вылезти из-под нее. Кучер спрыгнул на землю, а помочь не помогает — стоит, усмехается, на несчастного графа глядит. А потом подмигнул Яношу, да и говорит:

— Убирайся отсюда, парень, подобру-поздорову. Как выберется барин из-под коляски, не миновать тебе трепки.

Янош умчался на лошади, а кучер помог графу выбраться из-под коляски, на ноги встать.

— Где же этот мерзавец, этот бродяга? — были первые слова графа.

— Не знаю, ваша светлость! Сбежал, поди, пока я тут с коляской возился.

Ох, и ругался же граф! Гремел, грозил, а вернувшись в поместье, приказал подать себе в три раза больше еды, чем обычно. Стали повара ему на стол гусей и свиней подавать, а граф все ел да ел, просто страшно за него становилось. Наевшись досыта, приказал он позвать к себе Яноша. Только вошел парень, а граф как швырнет него золоченым подносом!

— Как ты смел, негодник, мне перечить? — кричит.

— А нельзя ли повежливее? — попросил Янош. — И что это у вас за привычка подносами швыряться?

Граф только рот разинул, сразу даже не нашелся, что сказать. Никогда еще не случалось, чтобы кто-нибудь так ему отвечать осмеливался.

А придя в себя, позвал приказчика и велел Яноша в подвал запереть.

Пошел граф в свою спальню, встал перед камином и зовет:

— Где ты, ведьма?

Послышался шум и гул, и появилась из трубы — верхом на помеле Колдунья-Железный-Нос… Стоит, дрожит, на графа взглянуть не смеет.

— Слушай, ведьма! — начал граф. — С некоторых пор, вижу я, ты только глупостями занимаешься, ничего дельного не делаешь. Слышно, крестьяне меня обкрадывают, дрова из лесу вывозят, а ты и не думаешь их пугнуть.

— Прости меня, батюшка-граф! — заныла ведьма. — Уж больно я одряхлела! Теперь разве только ребята, глядя на меня, пугаются…

— Смотри, подтянись!! — неумолимо продолжал граф. — Не сумеешь крестьян в страхе держать, не будет тебе житья на белом свете!

— Делаю, что могу, ваша светлость! — захныкала колдунья, и нос ее печально повис над подбородком.

Ругал ее граф, ругал, а потом вдруг и говорит:

— Я там, в подвал одного смутьяна, батрака, запер, Яношем зовется. Ступай-ка, поучи его уму-разуму!

— Яноша?! — крикнула в испуге колдунья. — Приказывай, что угодно, батюшка, — все выполню, только бы с Яношем дела не иметь! Он меня не боится, над моим колдовством смеется… Ох, до чего я, бедная, дожила!

Нахмурился граф.

— Так, говоришь, он ничего не боится? Ну, тогда мы ему голову снимем, чтобы другим неповадно было!

А между тем слуги отвели Яноша в глубокий подвал и заперли в темной, сырой каморке, куда дневной свет проникал лишь сквозь узкую отдушину. Когда глаза немного попривыкли к темноте, стал Янош осматриваться. Видит — в углу что-то чернеется, каменных стен темнее. Подошел Янош, глядит, растет в том углу высокая, черная, как смоль, трава. Янош-то голоден был. Сорвал он листочек и принялся жевать. Стоит у отдушины, глядит на далекое небо и думает:

— Отчего я не муха? Вылетел бы отсюда через отдушину! Только он это подумал, побежали у него мурашки по всему телу, и не успел парень глазом моргнуть, как превратился в муху. Вылетел он в отдушину из своей сырой темницы и полетел над лугами, над полями. «Ну, вот я и на воле! — обрадовался Янош. — Как бы мне опять стать человеком?» Только подумал, как опять почувствовал, будто мурашки по телу забегали. И стал человеком, как прежде.

Вспомнился Яношу тот старик, с которым он повстречался на дороге, и понял Янош, что, сам того не ведая, нашел волшебную черную траву, ту, с которой человек во что хочет превратиться может. «Так вот оно что! — подумал Янош. — Ну, теперь, держись, ваша светлость!»

Еле-еле дождался он, пока стемнело. А когда взошла луна, обернулся Янош снова мухой и влетел в графскую спальню. Сидит и ждет. Вошел граф, разделся и улегся в кровать. А Янош подождал немного, и, как только в комнате раздался громкий храп графа, обернулся медведем.

И пошел медведь графа мять, с лапы на лапу перекидывать, со спины на брюхо перекатывать. А граф обмер со страху, увидев над собой оскаленную морду свирепого зверя. Когда медведь принялся его тискать и валять, граф стал так орать, что и мертвых на погосте поднял. А медведь знай его тискает да тузит, и ухом не ведет!

Сбежались слуги, у двери в спальню столпились, а войти не смеют: дверь-то на замке была. Стоят и из-за двери спрашивают:

— Что с вами, ваша светлость? Что случилось?

— Медведь! Медведь! — кричит граф. Переглянулись слуги, а один старый лакей и говорит: — Это ему снится! Столько всего за ужином съел!.. Немудрено, если ему привиделось, будто медведь у него на брюхе пляшет.

Засмеялись слуги, стали кто-куда расходиться, а граф уж и голос потерял, кричать не может. Видит медведь, что граф еле дышит, обернулся мухой и вылетел в открытое окно. А немного спустя, Янош, как ни в чем не бывало, уже храпел в графском саду, под деревом.

Удивились слуги, когда на утро нашли дверь в графскую спальню запертой. Стоят, у двери топчутся. Прислушались, а за дверью стоны слышны.

— Господин граф! — несмело позвал кто-то из слуг.

— Каторжники! О-ох! Разбейте дверь! — послышался хриплый голос графа.

Мнутся слуги, не смеют дверь разбить. Между собой совет держат, как им быть, кому дверь ломать, графа спасать. И слышат они снова, кричит граф, да так сердито кричит:

— Разбейте дверь, слышите?.. Хотите, чтобы я вам тыквы поразбивал, что у вас на плечах вместо голов растут?!

Стали слуги в дверь ломиться. Поналегли они, соскочил замок, и открылась дверь. Как вошли они в графскую спальню, ахнули: все-то в ней вверх дном, будто здесь всю ночь буря бушевала. Стулья и столы вверх ногами по полу разбросаны, ковры и занавеси все как есть на клочки порваны, полог у кровати, будто знамя боевое, — в клочья изодран, а на ковре осколки стекла лежат. А на полу граф валяется, рубаха на нем — одни клочья, а сам — одни шишки да синяки!

Позвали к нему фельдшера и аптекаря. Принялись те его лечить, разными мазями растирать, примочками обкладывать. А граф лежит, то стонет и охает, а то орать примется:

— Проклятые! Собаки! Поймать мне медведя! Подать мне сюда его шкуру! Не поймаете — с вас шкуры спущу!

— Видно, граф-то наш того, — покрутил фельдшер пальцами у головы, — рехнулся! — Но никто так и не мог понять, что за разгром был в графской спальне.

Дворовые люди шептались по углам, и каждый думал по-своему. Все они были рады, что нашелся кто-то и ненавистного графа так отделал, но что и как там произошло, этого они никак дознаться не могли.

Один только графский кучер стоит, слушает и смекает про себя: «Здесь дело нечистое!» Вспомнил он о запертом в подвале Яноше и подумал, что бедняга уже второй день не евши взаперти сидит. «Отнесу-ка я ему краюху хлеба, — думает. — У него, наверно, кишки от голода к спине прилипли! С каких пор человек взаперти сидит!»

Подошел он к отдушине, через которую в темницу свет падал, и зовет:

— Янош, а Янош! Янош!

Только, как мог Янош ему ответить, когда он в саду под деревом спал?!

«Вот я и говорю, нечистое тут дело!» — снова подумал кучер.

И начал он Яноша повсюду искать — и в подвале, и в сарае, и в амбарах, везде, где тот спрятаться мог. Нет Яноша, да и только! Проискал его кучер все утро и только после полудня нашел, наконец, в саду. Янош только-только глаза открыл.

— Так вот ты где, брат!

— Ага! — говорит Янош, а сам улыбается.

— Это ты графа-то отделал? Говори правду! — подмигнул кучер. Вспомнил Янош, что кучер его спас, когда графская коляска перевернулась, поднял голову, взглянул тому в глаза смело:

— Я! — говорит. — А тебе что?

— А ничего! — засмеялся кучер. — Вот это дело, так дело! Посмеялись они оба, а Янош и говорит:

— Ты, видать, человек честный. Хочешь мне побратимом быть? Как тебя звать-то?

— Меня — Ионом.

Обнялись Янош и Ион. Тут Ион Яноша бороться зовет:

— Вот ты, Янош, графа побил, а теперь давай мы с тобой силами померяемся.

Стали они бороться. Боролись, боролись, не могут друг друга осилить. Стали из лука стрелять. Обе стрелы в одном дереве застряли: одна в другую ударила! Давай второй раз стрелять. То же самое! Стали они тогда наперегонки бегать — оба враз, голова в голову, к цели пришли.

— Слышишь, парень, мы с тобой и вправду ровно братья от одного отца, от одной матери, — смеется Ион.

Посмеялся и Янош. А потом стали побратимы совет держать. Рассказал Янош Иону, как было дело с черной травой.

— Давай, я медвежьей шкурой скинусь, — говорит Янош, — а ты отнесешь ее графу, Скажи, что ты, мол, зверя убил. Он тебе денег отсыплет, а я, когда время придет, от него удеру.

Сказано-сделано. Понес Ион медвежью шкуру на барский двор, стал с нею по лестнице подниматься. Как услышал граф, что кучер ему медвежью шкуру принес, себя от радости не помнит.

— Подайте его сюда! — орет. — Пусть войдет!

Положил Ион шкуру на кровать. Начал граф медвежью шкуру бить, кулаками тузить. Того и гляди искромсает ее, в куски изорвет. Устал, повернулся к Иону да и говорит:

— Чем тебя отблагодарить? Говори, не бойся!

— Как вам угодно будет, ваша светлость!..

— Ступай на кухню, скажи, чтоб тебе стаканчик водки дали.

— Вроде бы маловато, ваша светлость! — осмелился сказать Ион.

— Что! Разговаривать? Может тебе…

Но так и не закончил граф своей угрозы: медвежья шкура на постели вдруг ожила, зашевелилась.

— Караул! — завопил граф. — Спасите! Помогите!

Только кому же его спасать было? Как взял его медведь в оборот, даже Ион и тот испугался страшного зверя, хоть и знал, что это никто иной, как его побратим Янош. Кричит граф что есть мочи. На крик его сбежались люди. Стоят, друг друга спрашивают, что опять стряслось.

Вбежали в спальню, а на кровати лежит медвежья шкура, та самая, которую Ион принес. И ни следа страшного медведя!

— Медведь! Медведь! — орет граф.

— Где медведь? Какой медведь, ваша светлость? — спрашивает Ион. — Да ведь это только шкура медвежья!.. Видать, бедняга совсем с ума спятил, — зашептал Ион слугам и покачал головой.

— Никакого здесь медведя нет! Одна шкура! — хором повторили слуги.

— Что-о! Да что ж я, по-вашему, из ума выжил? Ион, видел медведя?

— Какого медведя, ваша светлость? Может, привиделось вам…

Задумался граф. Поднял шкуру, и так и сяк ее в руках вертит.

И сам уже готов поверить, что все это ему привиделось. Ничего больше не сказал. А Ион ушел. Когда граф заснул, Янош снова мухой обернулся и вылетел из комнаты.

Встретились опять побратимы в саду, стали думать, как им от графа уйти.

— Только мы с тобой отсюда с пустыми руками не уйдем! — говорит Ион. — Сколько лет я здесь служу. Кабы он что мне причитается выплатил, я бы теперь человеком был…

Повел Янош Иона в подвал, дал ему листочек черной травы пожевать. Обернулся Ион стариком, а Янош арабским скакуном, да таким горячим, так пламя из ноздрей и пышет! Взял старик скакуна под уздцы и повел графу показывать.

— Ваша светлость, — говорит. — Есть у меня жеребец на продажу.

Увидел граф коня, и словно тот очаровал его. Такого скакуна и у короля нет.

— Сколько за него, старик, хочешь? — спрашивает.

— Да тысячу червонцев.

Стал было граф торговаться, — старик на своем стоит, не уступает. А граф с коня глаз свести не может. Видит, что со стариком ничего не поделаешь, отсчитал ему тысячу червонцев. Ушел старик.

Только он вышел за ворота, — исчез, как в воду канул. Поднялся тут жеребец на дыбы, заржал, помчался по двору да прямо в колодец.

Никто и не заметил, как из колодца вылетела муха и полетела, полетела над полями, над лугами…

А граф себя от огорчения по голове кулаками колотит. Заболел даже. Опять лекари, опять лекарства… Долго ли, коротко ли, выздоровел граф, стал опять за один присест по два гуся и по два поросенка уписывать. Вот заявился как-то к нему купец — продает алмаз. Как увидел граф алмаз, чуть с ума не спятил. Алмаз величиной с яблоко, а сверкает, как тысяча факелов ночью.

— Сколько за него хочешь?

Но купец и сам не знал цены. Созвал тогда граф купцов из города, и все они в один голос сказали, что такого алмаза они еще не видели. А что до цены, то надо, мол, тот алмаз золотом засыпать, да так, чтобы его сияния вовсе видно не было, — это золото и будет его настоящей ценой.

Приказал тут граф на алмаз червонцев высыпать. Куда там! Сияет алмаз, как солнце. Высыпали еще ведро. Пуще прежнего алмаз играет! Еще и еще… Так и сыпали, пока вся комната не наполнилась золотом. Только тогда не стало видно сияния алмаза. Да и тут еще купцы толкуют, что покупка, дескать, выгоднее для графа, чем для купца.

Нагрузил купец золотом целый обоз и уехал. А граф положил алмаз в спальню, около своей кровати, и глядит на него — не налюбуется.

Вот в один прекрасный день узнает граф новость: едет сюда, к графу, сам король из своего престольного города на чудо-камень поглядеть. И до короля уже слух дошел! Затеял тут граф пир на весь мир. Мечутся повара и поварята, бегают ключники и лакеи. И вот, наконец, приехал великий король. Вылез он из кареты, спрашивает:

— Где?

— Сию минуту, ваше величество! — склонился перед ним граф.

— Я хочу видеть его сейчас же! — сказал король.

Повел граф короля и его свиту в спальню.

Лежит алмаз на вишневом бархате, играет всеми огнями радуги. Сам король, увидев его, окаменел от удивления.

— Невероятно! — воскликнул он, и протянул было руку, чтобы взять алмаз. И вдруг алмаз на вишневом бархате ожил и обернулся огромной осой.

— Ах! — вскрикнул король и отдернул руку.

— Держи ее! Лови! — заорал граф. А оса к окну.

Оса уже в саду. Скрылась оса в небесной синеве, а король, повернувшись к графу, холодно спросил:

— Что означает эта шутка, господин граф?

Граф открыл рот, чтобы ответить, да так, с разинутым ртом, вдруг взмахнул руками, грянулся оземь и умер с досады.

— Пойдемте, господа! — сказал король, и вся его свита с высоко поднятыми головами последовала за ним. Сели все в раззолоченные кареты и уехали.

Когда кареты скрылись за поворотом, объявились на графском дворе Янош и Ион. Собрали они всех слуг, всех батраков, всех крестьян с графской земли. «Все ли собрались?» — спросил Янош. И когда люди ответили, что здесь все до одного, он сказал им так:

— Братцы, на наше счастье граф лопнул с досады.

— Давно бы уж пора! — проворчал один старик.

И так как Ион и Янош уже получили с лихвой все, что им причиталось со злого барина, стали они между людьми землю и имущество графа делить.

— Что это вы, холопы, затеяли?! — слышат они вдруг и видят, Колдунья-Железный-Нос над ними носится. Спустилась к ним, слезла с помела и замахала сухими, костлявыми кулаками.

— Чего тебе, ведьма? — спросил Янош, подходя к старухе.

Как увидела колдунья Яноша, сжалась вся, в комок собралась.

— Янош, миленький, — хнычет, — пожалей меня!.. Не срами перед слугами, а не то никто больше не станет меня, старой, бояться…

Тут начал весь народ смеяться. Даже те, которые прежде старухи как огня боялись, не могли удержаться от смеха. Смеялись люди и пальцами на колдунью показывали.

— Не смейтесь! — кричала она тоненьким голосом. — Не смейтесь, а не то я вас всех убью!

Но все только весело смеялись, а колдунья в бессильной злобе кидалась, то туда, то сюда, да вдруг вытянулась в тоненькую ниточку; а когда, наконец, люди успокоились, перестали хохотать, видят, а от колдуньи ничего и не осталось, кроме железного носа. Кто-то из ребятишек схватил железный нос, поиграл им немножко, да и забросил в канаву. Там он и валялся до тех пор, пока не рассыпался от ржавчины.

А как покончили люди с дележом, обернулись Янош и Ион орлами и поднялись высоко в небо.

— А ну, погоди, побратим, — вспомнил вдруг Янош. — Ведь были у меня когда-то кровные братья!.. Такие лежебоки, каких днем с огнем не сыщешь. Давай поглядим, что с ними сталось?

И облетели орлы все села, которыми проходил когда-то Янош, и где он своих братьев оставил. Видят орлы, каждый лентяй в своем селе пастором стал. Хорошо им, привольно живется. А один из братьев так даже прославился, и теперь все ожидали, что его вот-вот в епископы возведут!

— Ну, брат, видно, много еще дураков на этом свете! — с горечью вздохнул Янош.

И полетели орлы к его родному дому. А старик отец, избавившись от лежебоков сыновей, разом и от прежней нужды избавился. Превратились орлы в парней. Увидел отец Яноша, то-то обрадовался. С любовью прижал он к груди и Яноша, и названного его брата Иона. А как увидел горы червонцев, что добыли побратимы, чуть было речи не решился.

На радостях устроили они пир на весь мир. Три дня и три ночи на том пиру пировал народ, никто не спал, веселились все — плясали, как пляшут только здоровые и счастливые люди. А другие говорят, что этот пир и по сию пору длится. Правда ли? Я и сам не знаю, а вам на том пиру побывать желаю, пить, танцевать, вволю попировать. Может, как случается, мы там с вами повстречаемся у Яноша за столом. Кто к нему придет, будет весел весь год, а кто прийти не успеет, о том пожалеет!

Как родилась песня

Далеко на океане да на острове Буяне стоит дед под окном с разинутым ртом; стоит и ждет, пока в рот груша упадет.

Пришел — садись, не спеши, не торопись! Вот сказка начинается, народ собирается. Придут девчата, в ленты нарядим их богато, косынками одарим шелковыми, бусами, всякими обновами; а когда парни придут, сапоги им дадут, со скрипом, новые да шляпы поярковые… Ну да это присказка, а сказка впереди!.. А теперь слушайте!

Жил-был когда-то дед небогатый, борода лопатой. Всю жизнь дед на поле от зари до зари спину гнул, работал… А если б его спросили, были ли у него в жизни ясные денечки, дед, пожалуй, и ответить бы не сумел. Не помнил он в жизни своей радости. Нехорошо это, когда жизнь человека к концу подходит, а помянуть ее нечем! Может, оттого и наш дед невеселый был. Бывало, вечерком даже и всплакнет.

— Чего ты, батюшка, плачешь? — спросит его сын Ванюша.

— Эх, парень! Не видал я в жизни радости, — скажет ему старик в ответ. — А жизнь-то моя кончается… Ваня, Ваня! Кабы было хоть теперь чему порадоваться! Вот ты весь день сидишь — баклуши бьешь… На тебя у меня никакой надежды. Горька была моя молодость, а старость и того горше.

В те времена трудно людям жилось. Приказал тогдашний властелин мира черному горю раскинуть крылья над всей землей.

Труд людской был без радости. Работали люди хмурые, печальные. За смех, как за страшный грех, наказывали. Но никто грозного властелина земли не видывал, ни один человек его в лицо не знал.

А был Ванюша уже здоровый детина. Хоть куда парень: кудри у него, словно спелая рожь, глаза ясные, что васильки синие. Прям и строен был Ванюша, как березка, лицом бел и румян, сердцем добр и весел.

Бывало, пашет Ванюша, пашет да вдруг остановится, голову закинет, слушает, как жаворонки в небе поют, да дрозды в кустах пересвистываются.

— И чего ты, Ванюша, как люди не работаешь? — скажет отец.

А Ванюша и сам не знал, что с ним творится. Возьмется он, скажем, траву косить. Идет в ряду с другими косарями, косит и молчит, как приказано. А потом вдруг разгорится весь, затуманится взор. А то ходит, словно в воду опущенный… Будто тянет его куда-то вдаль. Не избыть ему в косьбе молодой удали, — иной жизни, воли сердцу хочется. Он то от косцов отстанет, остановится, а то и вовсе работу бросит, в лес уйдет, песни птичьи слушает, с птицами перекликается, пересвистывается. От певчих птиц его не отличишь, — будто сам он птица диковинная.

Только кому с того польза? Не унять Ванюше тоски птичьим посвистом, не развеять ее ветром лесным…

Вернется Ванюша из лесу, опять за косу возьмется, да ненадолго. Поработает, поработает и опять в лес. Мало с такой работы толку. Глядит на него старик-отец, еще пуще огорчается… Ничем Ванюша его не радует.

Да, надо вам сказать, что в те времена люди ни петь, ни играть не умели. А о кобзе, например, или, о свирели никто и не слыхивал.

Не знал о них и Ванюша, но сердце его просило песен и радости. Без них ему жизнь была не в жизнь. Он и сам не знал, чего ему не хватает, и маялся, как рыба на песке, как сокол в неволе, как сердце без ласки. Не находил себе парень места и все думал: «Как бы мне грусть-тоску со свету согнать?»

Только вся его мука была напрасна: ни сам он, никто другой на то ему ответить не мог.

Убежал он однажды вот так-то в лес, оставил других в поле хлеб дожинать. Только дошел до поляны, где всегда отдыхал и птиц слушал, загремел гром, сверкнула молния и полил такой дождь, что Ванюша вмиг промок до костей. А молнии одна за другой так и сверкают. Опасно в грозу по лесу ходить! Знал это Ванюша, но куда ему было деваться? Тут заметил он в старом дубе большое дупло и решил там грозу переждать. Влез это он в него. Гнилушкой и грибами пахнет. Попривыкли глаза к темноте, видит Ванюша, все дупло кругом резьбой украшено, будто стены замка какого, а по резьбе из светляков затейливые узоры выложены. Сверкают светляки, словно искрятся. А из дупла вниз под землю ступеньки спускаются, как ковром, зеленым мохом устланные. «И куда эти ступеньки ведут?» — подумал Ванюша, и потянуло его вниз по тем ступенькам. А лестница, чем дальше, тем шире становится, шире стены перед ним расступаются. Потом вдруг свернула лестница, и очутился Ванюша в дивном саду. Трава там шелковая, по колено. Только не зеленая она, а лазоревая. А цветы в траве золотые да серебряные. Пройдет ветер, трава шевелится, цветы качаются да тонешенько так, словно колокольчики, позванивают. А кругом деревья высокие, стволы из хрусталя горного, как столбы ледяные светятся, и листочки на них живые, лазоревые, и между них плоды всякие из ярких самоцветов горят-переливаются: груши опаловые, вишни-черешни алые, орехи изумрудные. И глядится диво-сад, словно в зеркало, в золотые воды ручьев да прудов. Бегут в траве ручейки, журчат, словно соловьи, поют.

Стоит Ванюша, как завороженный, Стоит, глядит, куда его завели замшелые ступеньки, не может от волшебного сада глаз отвести. И слышит Ваня, зовет его кто-то по имени: «Поди ко мне, Ванюша! Не бойся!..»

Оглянулся парень направо, налево… Никого!

— Что же, не видишь ты меня? — спрашивает голос откуда-то из глубины сада. Взглянул Ваня и видит, лежит под раскидистым деревом на бархатной подушке черепаха. Большая, с колесо. Щит у нее весь золотом разукрашен, а на голове веночек из золотых и серебряных цветов.

Понял тут парень, что это хозяйка волшебного сада. Вспомнились ему рассказы стариков, не раз поминавших имя Хозяйки Подземного Царства. Сказывали они, что велика ее сила, что коли случается людям забрести в ее царство, иных она богатыми дарами оделяет, а иных никогда больше назад на землю не отпускает. Только, видать, не знали старики, что в Подземном Царстве хозяйкой черепаха.

— Добрый день, Хозяйка… — начал парень. — Я пришел сюда…

— Брось, Ванюша! — ласково молвила черепаха. — Знаю я получше твоего, что тебя сюда привело. Ты, может, и сам того не ведаешь… Послушай!..

Подняла тут черепаха голову, и по ее знаку в лазоревой листве деревьев разом проснулось несметное множество птиц. От взмахов птичьих крыльев затрепетали, зашептались лазоревые листья на деревьях, заколыхались хрустальные ветви, зазвенели, тихонько ударяясь друг о друга, плоды-самоцветы. Полились в тиши подземного сада дивные звуки. Им вторило журчание золотых ручьев. И вдруг защебетали, запели птицы, и пение их сплеталось с шумом листвы и журчанием вод. И тогда родилась песня, первая песня такая нежная, за сердце хватающая, что у Ванюши дух занялся. И казалось ему, что птицы поют о его родном селе, о старике-отце, напрасно ожидавшем от сына радостей, о жнецах, работающих на поле, о золотых хлебах, по которым волною ветер ходит, обо всем, что только есть прекрасного на белом свете.

Но, как началась песня, так вдруг и оборвалась. Перестали щебетать птицы, не шепчется листва, не звенят больше плоды-самоцветы.

— Что же они? — в отчаянии закричал Ванюша. — Прикажи им, Хозяйка, пусть продолжают, пусть снова машут крыльями! Эх, если бы я мог так же, если б умел так же вот, как они, рассказать все, что на сердце накипело. Что же это было?

— Песня это была, Ванюша, — сказала черепаха.

— Песня? — переспросил парень.

— Да, песня! То, что ты столько времени ищешь, сам того не зная. Хочешь научиться песням, чтобы навсегда разогнать грусть и тоску людей?

Стучит сердце парня, ровно колокол в груди гудит. Знает он, что Хозяйка Подземного Царства, если захочет, может ему дать этот великий дар — песню.

— Хочу! Больше всего на свете хочу! — говорит Ванюша.

— Будь по-твоему! — сказала, покачав головой, черепаха. — Коли так, ступай вперед, вон туда, — показала она. — Там, под большим деревом, отдыхает мой дядька. Иди же, иди, не бойся! Только смотри в оба: если откроет он сперва левый глаз, встанет сердитым, — может тебя и съесть. А коли правый — обласкает, не будет знать, как тебе лучше помочь!.. Все для тебя сделает!..

— А петь он меня научит? — спрашивает парень.

— Только он один и может тебе в этом деле помочь.

— Ну, так я пошел! Спасибо за все. Хозяйка, счастливо оставаться!

— В добрый час, Ванюша.

И пошел Ванюша. Вышел он из сада, видит, перед ним большое поле все лазоревой травой поросло. А посреди того поля могучее дерево. И десятерым его не обхватить! А под деревом спит в тени уродище-великан. Рот у него от уха до уха.

«Будить мне его, или не будить?» — думает Ваня. И решил: «Разбужу! Будь что будет!» — Сорвал он длинный прут, стал великана за ухом щекотать. Проснулся великан, почесал за ухом, повернулся на другой бок да как глянет на него да сразу обоими глазами! И сердится он, значит, и помочь ему непрочь.

— Что тебе, козявка, надобно?

— Меня в тебе племянница-черепаха прислала…

— Ну и что, коли прислала?! Такая уж у нее повадка: видит, спит человек, так надо его по пустякам разбудить! Проглотить тебя, что ли, и дело с концом? Чай, у тебя мясцо молодое, сладкое, лучше цыплячьего!.. Ну, чего даром стоишь? — закричал вдруг великан. — Разбудил, так сказывай, что тебе от меня надобно?

Рассказал ему Ванюша все, как было, и о песне, что слышал в чудесном саду, и о своем желании научиться слагать песни.

— Может, хочешь, чтоб я тебе и Лук-Силу-Земли и Стрелу-Что-Все-Пробивает дал?

— А на что мне эти лук и стрела сдались? — удивился Ванюша. — Ты что, меня учить вздумал? — заорал великан. — Да знаешь ли ты, что без того лука и без той стрелы ничего тебе не сделать?! И вот так, то ругая его на чем свет стоит (чтобы был доволен левый глаз), то помогая ему словом и делом (как ему приказывал правый), черепахин дядька рассказал Ване, что придется ему переехать большую реку. И пусть он ничему не удивляется и с перевозчиком ни слова не говорит, — учил великан. Посреди той реки есть остров, а на острове высокая гора. На той горе уж много тысяч лет стоит на страже Черный Всадник верхом на вороном коне. По вине этого Черного Всадника царят на земле горе и отчаяние. Из-за него жизнь людей полна мрака и печали. Это и есть тот мрачный властелин земли, лица которого никто никогда не видел и который, будь на то его воля, отнял бы у людей и солнечный свет. На то Ванюше и лук с волшебной стрелой надобен, чтобы Черного Всадника с коня ссадить, людей освободить.

— Ну, а дальше что? — спросил Ваня едва дыша, когда великан замолчал.

— «А дальше, а дальше!» — рассердился черепахин дядька. — Поглядите вы на этого дурака! Ты что же это хочешь, чтоб тебе жареные перепелки сами в рот валились? Убирайся отсюда, чтоб тебя мой левый глаз больше не видел!

Оттого великан и раскричался, что сам не знал, что дальше-то.

Понял это парень, поблагодарил черепахиного дядьку за волшебный лук и чудесную стрелу и зашагал вперед.

Шел он день, шел другой, шел неделю и пришел к большой реке, такой широкой, что другого берега и не видать. Стоит и глядит на реку. Видит, лодка к берегу причаливает, а в лодке перевозчик, голова лошадиная, тело и руки человечьи, а вместо ног птичьи лапы.

— Ну и уродина! — прошептал Ванюша.

Только сказал, заржал от гнева перевозчик, и упал на Ванюшу с неба камнем огромный орел, ухватил его когтями и понес, понес!

«Лучше бы мне молчать!» — подумал Ванюша. Да поздно, несет его орел через реку. Видит Ванюша, плохо дело — занесет его птица невесть куда, на вершину горы, в дикие пустыни, а потом выбирайся оттуда — как знаешь.

Схватил тут парень волшебную стрелу, изловчился, да орла под крыло и уколол. Крикнул орел, разжал когти. Упал Ваня камнем в воду. Упал он из-под самых облаков, глубоко, до самого дна окунулся да под воду и ушел.

И видит Ванюша, стоит перед ним хрустальный дворец, цветными ракушками разукрашен. Вместо плюща по прозрачным стенам водоросли всякие ползут-вьются. И уж так ему, видно, было на роду написано, — жила в том дворце Русалка, такая умница, такая красавица, другой такой не сыскать на свете.

Упал Ванюша перед ее дворцом, а Русалка как раз тогда рыбок из рук кормила.

— Откуда ты к нам пожаловал, добрый молодец? — спрашивает.

— Я из когтей орла в реку упал, — отвечал Ванюша и рассказал ей, что с ним приключилось.

А был Ванюша собой молодец, румян да пригож, кудри кольцами. Полюбился Русалке парень, занялось сердце девичье.

— Я тебе, Ванюша, помогу, — говорит. — Только обещай: уложишь ты Черного Всадника — воротишься ко мне. А я тебе и впредь помогать буду.

— Ладно, красавица! Спасибо на добром слове!

— А за помощь мою верную, ты мне тоже одно желание исполни, Ванюша! — просит Русалка.

— Какое такое желание, красавица?

Залилась румянцем Русалка. Понял Ванюша, какое у нее желание. Ведь и он сам с тех пор, как увидел ее, глаз с нее не сводил.

— Вот что, Ванюша, — говорит Русалка, — место мое здесь, на дне речном. Я тебе помогу, но где бы я ни была, меня все одно сюда тянуть будет. Обещай мне, что и ты вернешься и будешь со мною в подводном царстве жить.

— А знаешь ли ты, красавица, как хорошо на земле, как греет солнышко, как рожь под ветром волнами колышется. Теперь, как разгоню я грусть людей, все еще лучше, еще краше станет! Увидишь сама, никогда больше на дно не вернешься!

Нелегко было Ванюше уговорить Русалку, но все же убедил он ее, и вывела она Ванюшу на берег.

— Смотри же, возвращайся скорее! — попросила она на прощение.

— Вернусь, вернусь, красавица! — пообещал Ваня.

Только распрощался Ванюша с Русалкой, видит, плывет к берегу та же лодка, и в лодке тот же перевозчик. Только теперь уже Ваня научился уму-разуму: молча в лодку сел, хотя и теперь немало дивился, глядя на чудище.

Вез его гребец с птичьими ногами и лошадиной головой целый месяц. И Ваня за месяц не видел ничего, кроме неба да воды. Но вот показался, наконец, вдали и долгожданный остров. На острове гора, а на вершине горы Черный Всадник верхом на вороном коне.

Выскочил из лодки Ваня на берег, и как только нога его коснулась земли, и лодка, и перевозчик исчезли без следа.

Осмотрелся Ваня кругом и пошел искать дорогу к вершине горы. Искал, искал и увидел, что все подступы к той горе густо поросли колючками и репейником в рост человека и стоят они стеной перед ним. Нечего и думать пробиться сквозь эту чащу. Тогда решил Ваня поджечь кустарник. Черный дым поднялся столбом над островом, а за ним взметнулись к небу огненные языки, и на берег потянуло таким жаром, что Ване брови опалило. Пришлось ему в воду лезть — пережидать, покуда огонь потухнет. Не успела остыть зола, как Ванюша начал подыматься на гору. Долго ли — коротко ли, добрался он до вершины и очутился перед Черным Всадником. Глянул тут парень ему в лицо. А лицо у Черного Всадника хмурое, угрюмое!

— Что ж, добрался до меня себе на горе! — крикнул Черный Всадник, грозно поглядел на Ваню, и вдруг рванул за удила и замахнулся мечом. Взвился вороной на дыбы, вот-вот парня растопчет, раздавит, как муху, тяжкими копытами.

Отскочил Ваня в сторону, крикнул:

— Хватит! Довольно ты над людьми властвовал! Истомились они без песен, без радости!

Ринулся Черный Всадник на парня, и закипел на вершине горы страшный бой. Только недолго тот бой длился — выбрал Ванюша минутку, поднял тугой лук, натянул тетиву и пустил стрелу в Черного Всадника.

Запела волшебная стрела, прямо в сердце ему угодила, черную броню насквозь пробила. Упал Черный Всадник с кручи прямо в реку. Трижды жалобно проржал вороной и бросился в реку за своим мрачным хозяином.

А на пустынный остров легла глубокая тишина. Но не надолго. Откуда-то широкой волной полилась — зазвенела песня, и песня эта показалась Ванюше еще прекрасней той, что впервые слышал он в саду Черепахи. Это пели небо и земля, и все земные твари, освобожденные от мрачной власти Черного Всадника. Не слышно было только голосов людей. Они еще не умели петь.

Спустился Ванюша с горы, подошел к реке, и какова была его радость, когда увидел он, что Русалка его дожидается. Увела она его на дно. Там, рядом со своим вороным, лежал мертвый Черный Всадник. Дала Русалка Ванюше лопату и приказала копать, где она покажет. Скоро лопата ударилась о черный кованый сундук, зарытый в речном песке. Откопал парень сундук, открыл, а там какие-то неведомые вещи лежат. Он таких никогда не видал.

— Ты их возьми, — сказала Русалка. — Недаром прятал их здесь Черный Всадник, чтобы они людям в руки не попали! Он-то думал, что здесь их никто никогда не найдет. Отнеси это Хозяйке Подземного Сада, а уж она тебя научит, что с ними делать.

— Эх! — вздохнул парень. — Как подумаю, какая у меня долгая дорога впереди, тоска берет!

— Только бы печали и было! — засмеялась Русалка. Повела она Ванюшу к себе во дворец, открыла кованый сундук и выпустила оттуда золотую рыбку.

— Садись к ней на спину, — сказала она Ванюше. — И я рядом. Вот так! А теперь скажи, куда мне тебя везти?

— Сперва к черепахиному дядьке, я ему должен лук и стрелу вернуть, — молвил Ванюша.

Зашевелила плавниками золотая рыбка, тихонько махнула хвостиком, выплыла из окна дворца, поднялась на поверхность реки, взвилась в воздух и полетела прямо к старому дубу. Там она медленно опустилась на лазоревый луг.

Дядюшка Черепахи, как всегда, спал в холодке под дубом. Ваня не знал, какой глаз он сперва откроет и, так как ему не хотелось снова попадать в передряги, не стал его будить, а просто положил возле него Лук-Силу-Земли и Стрелу-Что-Все-Пробивает, а потом сел опять золотой рыбке на спину, и она мигом домчала Ванюшу и Русалку до Хозяйки Подземного Сада.

— Ну, Ванюша, какие вести привез? — спросила его Черепаха. Рассказал он все, как было. Рассказал, что полюбила его Русалка, как она ему помогла и показал Черепахе диковинные вещи, найденные им в черном кованом сундуке на две речном.

Глядит на них Черепаха, перебирает по одной и приговаривает:

— Вот это кобза, Ванюша… А это свирель, а это флейта… — И так называла она одну за другой еще много, много невиданных вещей. — Они помогут тебе сделать жизнь людей светлей и радостнее. Тебе дано подарить людям песню.

Схватил Ванюша свирель, подул в нее, но вместо желанных песен, свирель в его руках издала только резкие, пронзительные звуки. Русалка даже уши пальцами заткнула.

— Что это с ней? — удивился Ванюша. — Может, испорчена?

— Нет, Ванюша! Но тебе сперва поучиться надо…

И стал Ванюша учиться песням в Подземном Саду у Черепахи. Учили его песням деревья с лазоревой листвой, золотые и серебряные цветы и вечно журчащие воды Подземного Сада. Прошел долгий год, пока, наконец, научился Ванюша петь и играть на разных инструментах. А еще через год с ним уж никто в этом мастерстве сравниться не мог. Стоило ему заиграть, как учителя его умолкали, заслушавшись его. Теперь уж Русалка не затыкала ушей, а смеялась и плакала вместе с Ванюшиными песнями.

И пришел день, когда Хозяйка сказала ему:

— Ну, Ванюша, больше тебе здесь у нас учиться нечему! Пора тебе вернуться к людям. Ступай, подари им песню. Только смотри, — не говори никому, где ты был, и что с тобой приключилось за эти годы. Да не забывай нас — заходи проведать, рассказать, как у тебя дела идут.

Поклонился Ваня до земли Хозяйке Подземного Сада, распрощался со своими учителями и с дивным садом, и со слезами на глазах поднялись они с Русалкой по замшелым ступенькам, унося с собой бесценное сокровище песен, кобзу, флейту, свирель и другие инструменты. Крепко держась за руки, вышли они из дупла, где по-прежнему мерцали светлячки и пахло гнилушкой и грибами, и пошли в село…

Старик отец сидел на завалинке и, когда они подошли к нему, сразу даже не узнал сына. За эти годы у старика, видно, ослабли от слез глаза. А как узнал, только тихонько вскрикнул: — Ванюша! — и из потухших глаз его покатились слезы счастья. Ну, а как разглядел старик, какую красавицу сноху привел ему сын, совсем растерялся — то плачет, то смеется.

На селе-то давно решили, что Ванюша погиб еще в ту грозу. Как узнали, что он жив и невредим, валом повалили соседи на двор к старику — поглядеть на Ваню и на его невесту, да послушать его рассказов. А потом, когда все уселись, кто где мог, и немного поутихли, запел Ваня свою первую песню. Пел он о безрадостной жизни старика пахаря, который не знал до старости светлого денька. Люди молчали и слушали, а когда Ваня кончил, не один утирал глаза. По лицу отца Вани текли крупные слезы, — так ясно вспомнилась старику вся его горькая жизнь.

Увидел Ванюша, что народ плачет и запел иную песню: в тот вечер у них на селе впервые раздалась плясовая, и под ее лихие звуки люди невольно хлопали в ладоши и притоптывали в такт, а парни и девушки пустились в пляс и плясали, плясали до упаду. Да что там! Даже Ванюшин старик, позабыв свои горести, пошел вприсядку, будто и старости не знал.

— Вот за это спасибо! Уважили меня, старика! Первая ведь это радость у меня. Первая, Ванюша!

С того дня разнеслась песня по всему свету. А Ванюша складывал все новые и новые песни, и к каждой песне слова. И слова те доходили до сердца девчат, и парней, и стариков.

В летнюю страду Ванюша был теперь всегда впереди косарей, впереди жнецов. Под песню легче вязались снопы, легче укладывались в копны, легче росли на гумне высокие стога золотой соломы. Широкой рекой лилась песня над полями, наполняя все кругом задорным весельем молодости.

Научились люди песням, и по всему белу свету жизнь стала светлее и радостнее.

Когда же настали смутные времена, когда враг пытался вторгнуться на родную землю, народились иные песни, те, которые были нужны людям, чтобы защищать отчизну, — песни храбрых!

А какую свадьбу справили Ванюша с Русалкой! Сколько народу сошлось на ту свадьбу! А как на ней плясали, этого, я думаю, и по сей день не забыли.

Ганс и его четыре замка

Жила-была бедная-бедная вдова. Мужа ее на войне убили. Жила вдова в землянке на опушке леса, добра у нее только и было, что белая коза, которую купил муж незадолго до того, как ему на войну идти. Трудно бы пришлось бедняжке без этой козы!

Не вскормить бы ей без нее сына, — я и забыл сказать, что не одна она осталась, а с маленьким сыном.

Подрос немного мальчонка и стал ходить — пасти белую козу. Уходил с нею из дому рано утром, и только к вечеру возвращался, Тогда мать доила козу. Вот так-то и кормились они. Скромно и дружно жили мать с сыном, пока мальчик не вырос в красивого, здорового парня.

Мать в сыне души не чаяла. Взглянет на него и загорится гордостью материнское сердце. Не было кругом парня, который бы мог с ее Гансом сравниться. А сын нежно любил мать и всячески старался облегчить и скрасить ей жизнь.

Так было, пока не закончилась их тихая жизнь страшным несчастьем. Как-то раз вечером вернулся Ганс домой и не нашел матери. Вся земля вокруг землянки была изрыта, перевернута, будто плугом по ней прошлись, а вокруг огромные следы, каких не могли оставить ни человек, ни лесные звери.

— Змей! — догадался Ганс. Но он не растерялся. Запер землянку на замок, отвел козу на село к знакомому, чтобы тот позаботился о ней, пока Ганс не вернется.

— Куда ж это ты собрался? — спросил его знакомый.

— Змея искать. Он у меня мать унес.

— Пожалей ты себя, Ганс! — воскликнул тот и даже руками всплеснул. — Конечно, жаль матери. Но ведь старая она у тебя была, недолго жить ей оставалось. А ты подумай, что тебя ждет! Да кто знает, жива ли еще мать-то? Погибнешь ни за понюшку табака, а ты ведь еще и не жил, парень!

— Будь добр, пригляди за козой, — спокойно ответил Ганс. — А на уговоры твои так отвечу: стыдно тебе такое говорить!

Замолчал человек, а Ганс попрощался и ушел. Шел он, шел и прошел немало, но где змея искать, как ему до него добраться — не знает. Никто ему дорогу к змеевой берлоге указать не мог. Упомянет он о змее — разбегаются люди, кто куда. Вот он и шел наугад. Однажды застала его ночь в лесу. Стал он себе место для ночлега подыскивать. Видит — вдали огонек светится. Пошел Ганс на свет и пришел к маленькой лесной избушке. Дверь в избушку открыта, а внутри нее, у стола, седой старик сидит. На столе перед ним котелок с куриным супом.

— Добрый вечер, дедушка! — сказал Ганс, перешагнув порог.

— Добро пожаловать! И кто же ты будешь?

Тут только заметил Ганс, что старик-то слепой.

— Я Ганс, дедушка. Иду змея искать. Он у меня мать унес. Позволь мне здесь переночевать.

Услышав это, старик вскочил из-за стола, пожал парню руку и пригласил садиться.

— Эге, милый Ганс! Давно я тебя жду! — сказал он. — Присаживайся к столу, поешь!

Сели они за стол, поужинали. А когда кончили есть, встал старик, подошел к стене, где висел большой меч, снял его и протянул Гансу.

— Возьми, Ганс, — говорит. — Этим мечом ты змея убьешь.

Хочет Ганс поднять меч, но не может. Не тут-то было. Даже с места его не сдвинуть! Стало Гансу стыдно своей слабости, охватил он меч обеими руками, — а меч тяжелый-претяжелый, не может его парень поднять, да и только!

— Что, не выходит? — улыбнулся старик. — Я хоть и не вижу, а так и знал, что не осилишь его. Выпей сперва глоточек вот этого напитка. Это «богатырское молоко».

И подает Гансу бутылку. Отпил Ганс глоток и снова за меч. На этот раз удалось ему меч приподнять немного.

— Ну, зачем такая спешка? — усмехнулся старик. — Не выходит — еще глоток выпей.

После второго глотка удалось было Гансу поднять меч, да рука тяжести такой не выдержала, упала бессильно.

Услышал старик, как меч о пол брякнулся и говорит:

— Выпей-ка еще глоток, Ганс.

Выпил парень третий глоток и взмахнул мечом, как перышком.

— Ладно! — усмехнулся старик. — Теперь можешь идти со змеем воевать.

— Да куда же идти-то? — спросил Ганс. — Кого я ни спрашивал, никто не знает, как мне его, проклятого, найти…

Улыбнулся старик и говорит Гансу:

— Знаю я, где змей прячется, и помогу тебе отыскать его. А взамен за все, что я для тебя теперь делаю, попрошу я тебя, чтобы и ты мне помог. Мать этого змея страшная, злая и коварная колдунья. Нет тайны, которой бы она не знала. Спроси ее, как мне от слепоты избавиться.

Пообещал Ганс старику выспросить об этом у матери змея, а слепец рассказал ему, что на полянке в лесу растет огромное ветвистое дерево. «Ствол его, словно башня, а верхушка так высоко уходит в небо, что ее и не увидишь», — сказал старик. Если хочет Ганс до змея добраться, пусть влезет на это дерево. Поблагодарил Ганс старика за чудесный меч и за науку и тотчас пустился в путь. Шел он, шел и нашел полянку, о которой старик рассказывал. Дерево оказалось таким могучим, таким высоким, что при виде его Ганс так и замер. Вершины дерева и вправду видно не было. Только где-то высоко-высоко в небе, при свете звезд, будто серебрилось, поблескивало что-то.

Ганс не стал долго думать. Скинул он башмаки, привязал покрепче меч к поясу и давай взбираться на дерево. Лез он день, лез другой, лез третий, неделю целую лез, а ничуть не устал. Наконец, на восьмой день, видит Ганс, стоит он на лугу. И луг тот весь медной травой порос. Посреди луга замок из чистой меди, за замком лес, и в том лесу все деревья медные. А перед замком речка течет и тоже медная.

Не успел Ганс рассмотреть эти чудеса, как раздался грозный грохот, и из медного замка вылетел змей с шестью головами.

— Стой, человечье отродье! — крикнул змей. — Уж раз ты сюда добрался, давай со мной силами меряться!

— Ладно, — сказал Ганс и, не успел змей и глазом моргнуть, как снес ему Ганс одним махом все шесть голов. Стал змей дуться, пухнуть, пока не лопнул с оглушительным шумом.

Покончив со змеем, бросился Ганс в замок и, не глядя на сокровища, попадавшиеся тут на каждом шагу, весь замок обежал, обшарил каждую каморку, каждый угол обыскал, но нигде не нашел и следа своей матушки.

Выходит он из замка грустный-прегрустный. Посмотрел на ствол огромного дерева, по которому он сюда добрался, оказывается, ствол еще выше подымается. Вершины его и отсюда не видать!

«Посмотрим, что будет дальше!» — подумал Ганс и стал карабкаться вверх по стволу.

Лез он день и два, и три, и целую неделю без отдыха лез, а на восьмой день вдруг увидел перед собой луговину с серебряной травой. На луговине замок стоит, весь из чистого серебра. За замком серебряный лес серебряной листвой шумит, а перед замком серебряная река серебряные воды катит. Не успел Ганс вволю налюбоваться этим чудом, как вдруг из замка показался девятиголовый змей и закричал страшным голосом:

— Стой, человечье отродье! Уж раз ты сюда попал, давай со мной силами меряться!

— Ладно, — ответил Ганс, взмахнул мечом и сразу снес змею все девять голов. А змей начал дуться, пучиться и все дулся, да дулся, пока не лопнул с оглушительным шумом.

Обыскал Ганс весь замок сверху донизу, но и здесь не нашел своей матери. Видит Ганс, что напрасны его труды. Вышел из замка, смотрит, а ствол чудесного дерева и здесь не кончается — выше растет-подымается.

— Что ж, посмотрим, что там, выше! — сказал Ганс и начал карабкаться по нему вверх.

Лез не день, не два и не три, а целую неделю. На восьмой день очутился на луговине, покрытой золотой травой. Посреди нее золотой замок, а за замком — лес золотой же. Все деревья в том лесу и стволы, и листья — золотые. А перед замком река расплавленным золотом течет.

Не успел Ганс оглянуться, как вылетел из замка страшный змей с двенадцатью головами.

— Эй, человечье отродье! — крикнул он Гансу громовым голосом. — Уж раз ты сюда, ко мне, добрался, давай бороться — силами меряться!

— Ладно, — ответил Ганс, взмахнул мечом, и одиннадцать голов змея покатились по золотой траве. Только двенадцатая осталась. Никак не мог ее Ганс срубить. А тут еще видит срубленные одиннадцать вдруг на старое место приросли.

— Ха-ха-ха! — смеется змей, и дышит огнем и дымом из всех двенадцати пастей. — Ну, теперь пришел мой черед!

Но Ганс не испугался. Бросился он вперед с поднятым мечом, ударил змея, и снова одиннадцать голов покатились по золотой траве. Но двенадцатая-то опять осталась, и опять одиннадцать срубленных голов змея ожили и приросли на старое место. Змей извивался, под облака подымался, и все на Ганса бросался, но никак не мог его схватить. Всякий раз парень сносил ему одиннадцать голов. Только всякий раз опять прирастали они на старое место. Огромное дерево ходуном ходило, и так дрожало, будто целое войско лесорубов по нему топорами колотило. Гудело все кругом, шумело, трещало, как лес в бурю. Так бились они всю ночь напролет. Но вот занялась заря, взошло красное солнышко, и видит Ганс — стали у змея силы спадать! Понатужился он, изловчился и последним ударом снес ему начисто все двенадцать голов. Стал тут мертвый змей пухнуть, раздуваться, дулся, дулся, да и лопнул с таким грохотом, будто земля под ногами провалилась.

Видит Ганс, что избавился и от третьего змея, передохнул немного и вошел в золотой дворец. Этот дворец был еще прекрасней, чем те два. Но Гансу было не до дворца: он искал свою мать. Обшарил Ганс все покои, все каморки, каждый угол, а матушки своей так и не нашел. Пуще прежнего опечалился Ганс. Вышел он из золотого замка, глядит, а ствол чудесного дерева снова уходит в небо.

«Ну, раз уж я добрался сюда, посмотрим, что там выше!» — подумал Ганс.

И давай опять карабкаться вверх по стволу чудо-дерева. Целых семь дней лез он вверх, и на восьмой день добрался, наконец, до самой вершины. Смотрит, а перед ним луговина, покрытая цветами из драгоценных камней. Вдали замок, из огромного алмаза высеченный. Лес вокруг изумрудный, и река из сверкающих самоцветов.

А из замка вместо змея вышла страшная-престрашная колдунья.

— Поди-ка сюда, человечье отродье! — крикнула колдунья и к дверям повернулась, в замок вошла.

Ганс с мечом в руке за ней. Вошли они в богатый покой. И лежал здесь мертвый шестиголовый змей.

— Это был мой младший сын! — сказала колдунья, тряся седой головой.

Во втором покое лежал змей с девятью головами.

— Это был мой средний сын, — сказала колдунья. В третьем покое лежал змей о двенадцати головах.

— А вот и старший мой сын, — проговорила ведьма. Потом распахнула четвертую дверь и крикнула: — А здесь будешь лежать ты, проклятый!

И бросилась на Ганса, чтобы выцарапать ему глаза своими длинными, острыми, как ножи, когтями.

Оттолкнул ее Ганс. В руке его сверкнул волшебный меч. Увидела она меч, задрожала от страха.

— Да я только пошутила! — говорит. — Я только пошутила! Опусти меч, я тебе покажу подвал, куда бросила твою матушку…

— Не надо мне ничего показывать, — гневно ответил Ганс. — Я и сам найду! Лучше скажи мне, как вылечить того слепого, что живет внизу, на лесной опушке?

— Я тебе все скажу, — залепетала колдунья, испуганно косясь на занесенный над ее головой меч. — У корня того дерева, по которому ты добрался сюда, лежит большой камень. А под тем камнем — горсточка красной глины. Пусть он потрет этой глиной глаза и будет видеть лучше прежнего.

Замолчала колдунья, а Ганс раз, и снес ей голову. Не мог он ее помиловать.

Опустился Ганс в подвал и нашел там свою мать, закованную в тяжелые цепи. Разрубил он оковы мечом и вывел ее оттуда.

— Вернемся, Ганс, — просит матушка. — Вернемся, милый! Там, в сыром подвале, около моей темницы, томится самая прекрасная в мире девушка. Другой такой и не сыскать.

Усадил Ганс мать поудобнее, а сам снова в подвал пошел. И вывел он оттуда девушку такой ослепительной красоты, что даже солнце перед ней померкло.

Залюбовался ею Ганс.

— Кто ты, красавица? — спрашивает.

— Я Ильзе, дочь пастуха, — ответила девушка и замолчала. Молчал и Ганс. Уж больно ему та девушка полюбилась.

Отвел Ганс девушку в замок, в тот покой, где его матушка отдыхала. Рассказала ему мать, как старая колдунья, прознав, что Ильзе самая прекрасная девушка на земле, похитила ее, чтобы женить на ней своего старшего сына. Только ни средний, ни младший не хотели уступить такую невесту старшему брату. Пошли у них ссоры и раздоры. А чтобы девушка не сбежала, пока ее сыновья решать будут кому она достанется, бросила ее колдунья в глубокий подвал и заковала в тяжелые цепи.

— Только не досталась она никому из змеев, — улыбнулась мать Ганса. — Кажется мне, что Ильзе будет хорошей невесткой, — добавила она.

— И мне тоже! — радостно сказал Ганс.

— Ну, а ты как думаешь, Ильзе? — спросила ее мать Ганса.

— И я так думаю, — смущенно прошептала девушка.

Всем хотелось о многом рассказать друг другу и на радостях они никак не могли досыта наговориться.

Но тут Ганс вспомнил о слепом старике, который, наверное, с нетерпением ожидал его возвращения и сказал: — Пора бы нам в обратный путь. Мы вот что сделаем: я вас обеих привяжу к себе, и спустимся потихоньку.

— Зачем тебе утомлять себя, Ганс? — улыбнулась мать. — С тех пор, как змей принес меня сюда, и я здесь кое-что разузнала…

Она встала и провела Ильзе и Ганса в замковые конюшни. Там стоял чудо-конь о восьми ногах, такой ослепительной белизны, что весь он сиял, как алмаз.

— Вот этот конь и домчит нас до земли, — сказала мать.

Уселись они на коня, и Ганс крикнул:

— На землю!

Заржал конь и прыгнул с алмазной равнины на золотую, с золотой на серебряную, с серебряной на медную, а с медной прямо на лесную поляну у подножия чудесного дерева. Вот и избушка, а в ней сидит и ждет слепой старик.

Подошел Ганс к избушке и окликнул старика.

— Что, вернулся, Ганс? — и сам старик поспешно вышел им навстречу на порог дома. Велика была его радость, когда Ганс рассказал ему все, как было, как он, Ганс, вернулся на землю с матерью, которую он так долго искал, да еще о невестой.

— Эх, жаль, что я слепой, видеть вас не могу, — огорчился дед.

— Погоди, увидишь еще, дедушка! — утешил его Ганс и повторил ему слова колдуньи.

— Коли так, — радостно промолвил старик, — вернись-ка ты, Ганс, в змеиные замки, отыщи там четыре щита — алмазный, золотой, серебряный и медный, и тащи их сюда. Нельзя без них копать у корней чудо-дерева…

Взвился Ганс на восьминогом скакуне и мигом очутился в медном дворце. Нашел в большом зале медный щит, снял его со стены, а потом обошел и другие замки, забрал и серебряный, и золотой, и алмазный щиты и вернулся с ними на землю.

— Теперь тряхни ими, — приказал старик. Тряхнул Ганс щитами и тотчас же, как из-под земли, выросли на поляне сто медных, сто серебряных, сто золотых и сто алмазных воинов и, склонясь перед ними, воскликнули:

— Приказывай, повелитель!

Ганс даже онемел от удивления. Но старик спокойно сказал:

— Прикажи им вырубить в лесу четыре полянки и перенести на них замки с того чудо-дерева.

Сказал им Ганс, что было велено, и вмиг исчезли медные, серебряные, золотые и алмазные воины. А потом вернулись и сказали, что все исполнено.

Отпустил их старик.

Обрадовался Ганс, видя, какой силой обладают щиты. Схватил он медный щит, тряхнул им и тотчас встали перед ним сто медных воинов и воскликнули:

— Приказывай, повелитель!

— Ступайте к высокому дереву и ройте у его корней, пока не доберетесь до большого камня, — приказал им Ганс. — Под тем камнем найдете горсть красной глины. Несите ее сюда.

Не успел он оглянуться, как перед ним уже стоял медный воин с горстью красной глины на ладони.

Взял Ганс щепотку волшебной глины, намазал старику глаза. Поднял старик веки и тут же радостно воскликнул, что видит да еще лучше, чем видел в двадцать лет!

— Ну, а теперь быть пиру веселому, да свадьбе радостной! — весело сказала мать Ганса.

И справили они в алмазном замке, самом красивом из четырех, такую свадьбу, какой еще свет не видывал. На ту свадьбу сошелся к ним народ со всех окрестных сел. Конечно, не забыли позвать и того человека, который все это время за белой козой присматривал. Он привел с собой и козу, а уходя, набрал из речки, протекавшей перед замком, столько драгоценных камней, что с тех пор ни он с женой, ни их дети и внуки больше нужды не знали. Да и каждый гость получил в подарок по серебряной и по золотой веточке из садов и по горсти драгоценных камней из реки, и все были веселы и довольны. Семь дней и семь ночей пировали и плясали гости, а утром на восьмой день стали расходиться по домам.

Отпуская гостей, Ганс просил их сказать всем на селе, что три замка из четырех ожидают новых хозяев.

— Каких-таких хозяев? — удивились гости.

— Да тех, у кого своего угла нет, — ответил Ганс.

И потекли к Гансу отовсюду, из сел и из местечек бедняки, а Ганс принимал всех с распростертыми объятьями и устраивал в замках, отнятых у змеев. Началась здесь для бедняков безбедная, счастливая жизнь. Только случилось однажды, что король позвал к себе на охоту трех других королей из соседних стран. Завернули четыре короля, охотясь, в тот лес, где в четырех замках жил Ганс со своими бедняками.

Увидели короли чудесные замки с деревьями из меди, серебра, золота и драгоценных камней; стоят, дивятся их красоте, их богатству.

— Здесь, наверное, живет какой-нибудь могущественный властелин, — подумал вслух один из королей.

— Как так? В моем королевстве? — сердито вскричал король той страны.

— Дорогой мой, — ответил ему тот, что заговорил первым. — На вашем месте я отказался бы от трона и нанялся бы работником при здешних конюшнях.

Король бесился, видя, как над ним издеваются его же приятели — короли.

— Погодите, мы сейчас узнаем, кто здесь живет! — крикнул он и приказал одному из придворных войти в первый дворец и предупредить хозяина, что его величество король желает посетить его замок.

— Милости просим! — ответил Ганс посланному. — Мы от всего сердца рады гостям.

И пока придворный спешил с ответом к нетерпеливо ожидавшим его королям, Ганс пошел встретить нежданных и незванных гостей.

— Ты хозяин этого замка? — спросил король.

— Я, ваше величество!

— Гм! — сказал король. — А ну-ка, покажи нам твой дворец.

Если, глядя на дворец снаружи, короли изумились его красоте, то теперь, любуясь его великолепием и сокровищами, они позеленели от досады. Ведь они видели, что все их государства, вместе взятые, не стоили одного дворца Ганса.

А Ганс угощал своих гостей всякими яствами и винами, и потчевал их всем, чего только души королевские желали, а вечером отвел их в приготовленные опочивальни. Только ни один король в ту ночь не закрыл глаз от зависти. Королей мучила мысль, что все это великолепие находится в руках простого парня без роду, без племени.

— Знаете что? — сказал, наконец, властелин этой страны. — Мне очень нравится алмазный замок… Помогите мне овладеть им, и я уступлю вам остальные три замка.

— Но почему же именно тебе владеть алмазным замком? — возмутился один из приезжих королей. — Он и мне нравится. Да, наконец, такому королю, как ты, хватит и медного! Алмазный облюбовал я!

Тут пошли у королей споры, вцепились они друг другу в бороды, а властелин страны, увидев, что шутки плохи, говорит:

— Послушайте, к чему нам между собой ссориться? Отнимем сперва у этого парня замки, а там уж видно будет, что нам делать, как делить.

Этот совет пришелся по сердцу всем трем приятелям короля. И не дожидаясь утра, каждый из них отдал приказания своим людям, а сам поспешил в свое королевство. На прощание они условились встретиться в лесу Ганса в назначенный день и привести каждый свое войско. А Ганс, который ничего и не подозревал, спокойно проспал всю ночь и был удивлен, когда на следующий день увидел, что королей и след простыл.

— Могли бы хоть поблагодарить за гостеприимство! — укоризненно сказала мать Ганса.

— Короли не привыкли благодарить, — ответил вместо Ганса старик. — И как бы нам еще не пришлось раскаиваться за свое гостеприимство!..

И правда, не прошло и месяца, как старый лес наполнился войсками четырех королей.

Четыре короля гарцевали каждый впереди своего войска и торопили своих воинов.

Бедняки, которых Ганс приютил в трех замках, поспешили к нему известить о надвигающейся опасности. «А в самом деле! Если у королей добрые намерения, зачем им столько войска?» — подумал Ганс. Бедняки, все, как один, поклялись не оставлять своего друга в беде. Улыбнулся Ганс, тряхнул четырьмя чудесными щитами, и выросли перед ним, словно из-под земли, сто медных, сто серебряных, сто золотых и сто алмазных воинов. Он велел им оборонять замки, а сам вскочил на восьминогого коня, и с мечом в руке помчался навстречу четырем королям. А за ним двинулись и все его бедняки.

Недолго пришлось ему скакать. В лесу зазвучали протяжно звуки трембиты, и королевские войска двинулись в атаку. Но бедняки стойко оборонялись. Битва становилась все жарче, все упорнее. Такой битвы еще не видало солнце с тех пор, как оно светит на небосводе. Стрелы и копья королевских ратников скользили и отскакивали от медных, серебряных, золотых и алмазных воинов Ганса, зато медные, серебряные, золотые и алмазные мечи их глубоко рассекали тела королевских ратников. Лес гудел от криков, стонов и бряцания оружия. Увидели короли, что дело плохо, повернули назад своих коней и, пришпорив их, попытались было спастись бегством. Но Ганс догнал всех четырех и, размахивая мечом, тем самым, которым он уложил трех змеев, гневно крикнул им:

— Куда вы, короли? Не хотите ли хоть теперь поблагодарить меня за гостеприимство?

— Благодарим, благодарим, благодарим! — крикнули короли, нахлестывая коней.

— Нет, уж вы постойте! — крикнул Ганс. — Дайте мне на вас поглядеть!.. — и с этими словами он обогнал королей и перерезал им путь.

Тогда один из королей поднял лук, спустил тетиву, и стрела прожужжала над самым ухом парня.

— Ах, вот вы как! — разгневался Ганс.

Пришпорил он своего скакуна и так рубанул мечом, что рассек первого короля пополам с головы до ног и с конем вместе. Три остальных короля бросились врассыпную, кто куда, как испуганные перепела, но Ганс догнал и их и зарубил всех. И из ратников королевских никого в живых не оставил.

С тех пор зажил Ганс счастливо и спокойно. И прожил он до глубокой старости, нянчил своих детей, а затем и внучат. Если он еще не умер, так и знайте, что живет и по сию пору. А его четыре замка, наверно, еще стоят на полянах среди леса, если только не развалились.

Правда, самому мне взглянуть на них еще не довелось.

Младен — сын медведя

Жил-был когда-то очень, очень славный медведь. Ну да! Очень славный!.. Но, поймите меня правильно: я вовсе не утверждаю, что в наше время не бывает добрых, славных медведей. Только таких медведей даже теперь очень-очень мало. Ну, сознайтесь, что я прав. Впрочем, о чем говорить?! Другого такого медведя, как тот, о котором я вам сейчас расскажу, не сыскать на всем свете. Вот послушайте, а после скажете, верно ли я говорю…

Так вот, как-то раз отправился добрый медведь в лес, меду поискать. Искал, искал и вдруг слышит, будто где-то лягушка квакает. Да, так, знаете, громко-прегромко: «Уа, уа, у-а-а!»

«Ну и горластая же! — подумал медведь. — Что это с ней такое?»

И пошел вперевалку, шур-шур прошлогодними листьями. И видит медведь, что вовсе это не лягушка, а человеческий детеныш. Постоял над ним медведь, покачал головой, не знает, что делать. Оставить его здесь в лесу — волк съест. Взять с собою? Кто знает, как его мать-медведица примет. У нее и так трое шалунов-медвежат. Совсем мать проказами с ума свели. С ног сбилась, бедняжка.

— Вот так история! — проворчал медведь басом. — И надо же было именно мне, с моим мягким сердцем, его найти!

Что тут было медведю делать? Поднял он тихонько ребенка, прижал к косматой груди, а тот пригрелся и замолчал. Хорошо, видно, ему у медведя было.

Понес медведь найденыша к себе в берлогу.

— Что там у тебя, муженек? — спрашивает медведица. — Уж не барашек ли?

— Барашек?.. Где барашек, тятя? — закричали шалуны-медвежата и ну кувыркаться через голову от радости, ну цепляться всеми лапами за косматую шкуру отца.

Увидели медвежата, что это никакой не барашек, а человеческий детеныш и очень удивились — от удивления даже лапы в пасть засунули.

— Я такого мяса есть не стану! — сердито буркнула медведица.

— Да я его не для того принес, — ответил добрый медведь. — Ты только посмотри, как он хорошо спит!

Посмотрела медведица: и в самом деле сладко спит!

— А ну-ка, давай его сюда!..

Улыбнулся добрый медведь, передал найденыша жене. А медведица, как почувствовала теплое детское тельце у косматой груди, так сразу и полюбила бездомного малютку. Найденыш вскоре проснулся, ручонками медведицу хватает, смеется. Так и остался человеческий детеныш в медвежьей берлоге…

Заботливо растили и воспитывали своего приемыша медведь с медведицей. Научили они его всему, что должен знать каждый лесной житель, — и охоте, и борьбе, и как всякий след в лесу читать, а также всем лесным обычаям и читапу — неписанному своду законов лесных — обучили. Вот и рос найденыш среди братьев медвежат, а так как был он самым младшим в семье, то и назвали его Младен, что значит меньшой, младший.

— Батюшка, — говорит как-то Младен медведю, — скажи мне, отчего у вас шкура бурая, а я такой белый, как те медведи, что на севере среди льдов живут?

Заворчал добряк-медведь, заворочался с боку на бок, скребет лапой косматую свою шкуру, будто его блохи кусают. Что ответить? В конце концов, пришлось ему Младену правду сказать: — Ты ведь, сынок, не медведь, не нашего роду… Ты — человеческий детеныш.

Огорчился Младен, услышав такое. Он-то привык думать, что нет в лесу зверя мудрее, красивее и сильнее медведя. А теперь вот оказывается, что сам-то он не медвежьего роду…

— Ну, коли так, пойду к людям, — буркнул он, насупившись.

— Нельзя!

— Все одно уйду!

Видит медведь — не удержать ему Младена.

— Ладно, — говорит. — Видишь, вон там бук перед нашей берлогой? Ну вот, если вырвешь его из земли с корнем, можешь идти к людям.

А бук высокий да толстый! Подошел к нему Младен. Обхватил его руками, понатужился-понапружился, рванул его что есть силы. Бук даже и не шелохнулся.

— Ну, куда ж тебе к людям?! Прежде сил наберись, — сказал медведь.

Остался Младен в берлоге. Играл с медвежатами, которые хоть и подросли, а все баловниками остались, ходил с ними на охоту.

Вот как-то раз говорят медвежата своему названному брату:

— Братец Младен, как станешь от нас уходить да спросит тебя батюшка, чего ты желаешь — он тебя без подарка ни за что не отпустит, — попроси у него «немой язык». Слышь, непременно попроси! Он тебе сперва отказывать станет, будет тебе другое давать, а ты не бери! Проси «немой язык»!

Прошел год. Стал Младен опять проситься:

— Отпусти меня, батюшка, к людям!

— Вырви тот бук из земли!

Подошел Младен к дереву, обхватил толстый ствол, понатужился… и разом вырвал его из земли. Крякнул довольно старый медведь и научил Младена, как ствол от ветвей очистить, как из него дубину сделать. Вскинул Младен свою дубинку на плечо и подошел к приемному отцу проститься.

— Погоди! — говорит медведь. — Ты теперь, сынок, от нас уходишь. Кто знает, приведется ли нам с тобой еще свидеться. Хочу тебе что-нибудь на память подарить. Скажи мне, чего тебе хочется, и клянусь нашим лесным законом, — я твое желание исполню.

— Батюшка, — попросил Младен, — подари мне «немой язык».

— Нет! Это тебе ни к чему, сынок! Проси что-нибудь другое!

— Хочу «немой язык»!

Делать нечего. Пришлось медведю свое обещание сдержать.

— Высунь язык, Младен! — приказал медведь.

Высунул Младен язык. Медведь сделал то же. Потом вырвал волос из косматой своей шкуры и положил парню на язык, вырвал и у Младена волосок из кудрей и положил себе на язык.

— Ну, вот, сынок, я тебе и дал «немой язык»!

Поблагодарил его Младен, распрощался со всем медвежьим родом и с дубинкой на плече пошел вон из лесу.

Видит, скачут ему навстречу по обочине дороги два зайца.

— Эге, — говорит один. — Знал бы этот молодец, что его впереди ожидает, взял бы с собой этот желудь.

— Правда твоя, — отвечает ему второй. — Без желудя ничего ему не сделать!

Удивился Младен, подобрал с дороги желудь и пошел дальше. Понял он теперь, что с «немым языком» понятен для него язык всех птиц и всех зверей. А то ведь он до сих пор только медвежий язык и знал. А языка других животных не понимал.

Вот выходит Младен, медвежий приемыш, из лесу. Повстречался он с барами. Возвращаются бары с охоты. Дичи никакой не загнали, зато две полных бутыли вина выпили.

— Добрый день, честные господа! — поздоровался Младен.

— Добрый день, молодец! Куда спешишь, куда путь держишь?

— А туда, где еда богаче, где бочки вина полнее.

Принялись бары над ответами Младена и над его дубинкой смеяться.

— Постой, сейчас нам еды подвезут! — говорят. — Вот и увидим, на что ты горазд! Смотри, брат, — не одолеешь всего, что мы перед тобой поставим — отберем дубинку!

— А коли одолею? — спрашивает Младен. — Тогда я у вас все железо заберу, так, что ли?

— Железо? Ладно, забирай себе железо! — смеются бары. — Какое тут у нас железо? Ох, и глуп же ты, парень!

Только немного успокоились, показалась на дороге телега. А там еще одна, а за ней другая, третья — целый обоз с едой и питьем для охотников.

— А ну-ка показывай, парень, что ты можешь! — говорят охотники Младену.

Подошел Младен к первой телеге, зараз прикончил двух жареных телят и кричит:

— Только-то и всего?

Подошел ко второй, съел пятьдесят жареных гусей и опять кричит:

— Это все или еще что будет, честные господа?

В третьей телеге нашел Младен сто жареных цыплят и в минуту покончил с ними.

Стали охотники друг друга локтями подталкивать, беспокоиться.

— Хватить! — говорят. — Как бы ты, парень, не объелся. Не о себе печемся, о тебе!

А Младен знай уписывает. Съел еще всех уток и пару жареных свиней да сотни две хлебов. Кончил и принялся за вино. Выпил два-три бочонка водки, облизнулся и глазами ищет, что бы еще съесть.

Остались охотники, как говорится, на бобах! А Младен забрал у них все железо, какое на телегах нашел. И ружья прихватил. Собрал кучу — не обхватишь, и прямо с ней к кузнецу.

— Эй, кузнец! Стопи мне это железо и выкуй из него палицу да на эту дубинку ее и приладь.

Велел ему кузнец на другой день прийти, а сам принялся за работу. Только пожалел кузнец. Жаль ему такую кучу железа даром изводить. Ведь чего только из этого железа наковать можно: и плугов, и лопат, и колец, и всяких других вещей. На целый бы месяц работы хватило! А сколько денег заработать можно!

Взял кузнец да стопил на палицу только половину железа. На другой день приходит к нему Младен:

— Готово, кузнец?

— Готово, добрый молодец!

Взял Младен палицу одной рукой, развернулся, да и швырнул ее к самому солнцу! Лег на живот и лежит, ждет, пока палица ему на спину упадет. Упала палица ему на спину, на кусочки разбилась. Понял тут Младен, что кузнец у него железо украл. Собрал куски палицы, порылся в кузнице и нашел все припрятанное железо. С досады щелкнул по кузнице, а кузница-то и развались! Стоит кузнец, волосы на себе рвет.

— Так вору и надо! — сказал Младен. Связал он железо в узел, взвалил на плечо и пошел, посвистывая, к другому кузнецу. А тот уже прослышал, что с соседом-кузнецом стряслось. Ничего не сказал, ничего не спросил — тотчас за работу принялся. Поддувает огонь мехами, бьет железо молотом, будто в него сто чертей вселилось. Такую палицу выковал — загляденье! Испытал ее Младен, до солнца дошвырнул. Упала палица ему на спину, не разбилась, не погнулась, только несколько раз подскочила, будто на пружинах.

— Ладно, кузнец!

Расплатился с ним Младен. Только вышел из кузницы, а навстречу ему поп-протопоп:

— Куда собрался, добрый молодец?

— А куда глаза глядят!

Поглядел на него поп — парень здоровенный, могучий. Прикинул поп в уме: такой батрак пятерых стоит, а не то, пожалуй, и еще больше.

— Не к лицу тебе, молодцу, по дорогам шататься! Ступай ко мне в работники. Я тебя кормить, поить, одевать стану да по доброте своей пять динаров в год положу. А ты за это на меня поработаешь. Так, больше для отводу глаз. Чтобы люди зря не болтали, будто я тебя к безделью приучаю. Дровишек нарубишь, двор подметешь, а не то прогуляешься с коровами на выгон. Ну, а там пахать, сеять, молотить будешь. Надо же тебе, молодцу, чем-нибудь заниматься…

Подумал-подумал Младен и согласился. Пришли на попов двор. Вот уже и смеркается. А никто Младена есть не зовет. Пошел он в хлев и завалился на солому спать…

Вот и заря брезжит. Спит поп, храпит, как давно не храпел. И снится ему, что Младен работает, работает, да так, что глядя на него, он устал и никак проснуться не может.

Наконец к полудню встал поп и вышел полусонный во двор.

— А где наш новый работник?

— Какой работник, отец? — спрашивает попадья. — Никакого я работника и в глаза не видывала.

Побежал поп в хлев, а Младен на соломе лежит да сладко так, слаще самого попа, похрапывает. Рассердился поп.

— Что же ты это, негодник, делаешь? — кричит.

Открыл Младен один глаз.

— Да как ты смеешь спать до полудня? — орет на него поп.

— Ну чего кричишь? Сам обещал, что меня кормить, поить и одевать будешь. Вот я и жду, чтобы ты меня накормил да одел. Давно жду: сто раз успел и заснуть, и проснуться…

Отказался поп от такого работника. Вскинул Младен свою палицу на плечо и снова зашагал по дороге. Шел он, шел, видит — поле, а на меже девушка сидит и горько-горько плачет.

— О чем это ты, красавица?

— Как «о чем»? Сейчас Усатый придет!

— Ну, и пускай приходит!

— Ох, молодец-удалец! — вздохнула девушка. — Ты, видать, издалека к нам зашел, коли не слыхал, кто такой Усатый, как он нас всех мучает, — со всех дань берет… Не слыхал, видно, сколько Усатый народу погубил. Он меня выбрал за ним ходить, кудри ему чесать. А как наскучу, и меня убьет! Уходи ты отсюда подальше! Спасай свою жизнь да благодари меня, что вовремя восвояси убрался.

Подивился Младен словам девушки. Сел он рядом с ней.

— А ну, — говорит, — кто такой этот Усатый? Рассказывай. И скоро ли он сюда пожалует? А то мне ждать недосуг.

Только он успел это сказать, а девушка и кричит:

— Вот он! Вот он! Беги отсюда скорее!

Показался из-за ближнего холма сперва один ус — триста шестьдесят пять птичьих гнезд приютились на нем, да еще и для других место осталось! Притаился Младен за кустом. Видит, появился и второй ус великана, а на нем еще триста шестьдесят пять гнезд побольше и поменьше. А Усатый, хозяин усов, по полю шагает, от тяжкого его шага небо и земля дрожат. Где ступит Усатый, от ноги его в земле огромная яма остается.

Подошел великан, лег — вытянулся, голову на бугор у ног девушки положил, чтобы та его усыпляла — ему кудри чесала, и захрапел. Бросился на него Младен, и как хватит его палицей!

— Не видишь, что меня комары кусают? — недовольно пробурчал сквозь сон Усатый.

Изловчился Младен, да как ударит его снова. Открыл глаза Усатый.

— Ах, вот какой комар меня тревожит! Ну, погоди же!..

Увидел Младен, что великан встает, не стал дальше дожидаться, — помчался прочь, что есть сил. А что ему было делать, когда даже палица не брала уродину?!

Бежит Младен, земли под собой не чует, а Усатый за ним гонится. Добежал парень до большой реки, за которой начиналась страна добрых великанов. Один из них копал грядки на берегу. Бросился к нему Младен:

— Как бы мне через реку перебраться, брат?

— Садись ко мне на лопату!

Сел Младен на лопату, огородник и перекинул его через реку. А Усатый-то через нее, как через ручеек, перешагнул. Бежит Младен без оглядки, как олень от волка. Увидел он в поле другого доброго великана. Сеет великан хлеб, висит у него на шее мешок с зерном. Сунет он руку в мешок, пригоршню семян в рот бросит и жевать, а две-три другие — в землю.

— Спаси меня! — кричит Младен. — За мной Усатый гонится! Где бы мне укрыться?

— А полезай ко мне в мешок!

Влез Младен в мешок, в зерна с головой зарылся. А Усатый уж тут как тут, спрашивает доброго великана:

— Не видел ли ты человека с палицей на плече?

— Как же, — отвечает добрый великан, — видел. Он вон той дорогой…

Не дослушал Усатый, зашагал дальше.

Спасся Младен от смерти неминуемой. Да только ждала его другая беда. Принялся великан снова сеять, сунул руку в мешок, захватил пригоршню зерна, а с ней вместе и Младена, и себе в рот кинул.

Приютился Младен между двумя большими зубами и глядит, как зерно падает в глотку великана. Проглоти он и Младена вот так-то, там бы парню и конец. Видит Младен: плохо дело, вот-вот и он в глотку попадет.

— Стой! Стой! — кричит что есть силы.

«На что это похоже! — думает великан. — Только что сеять начал, а мне уже остановиться хочется».

Это ему показалось, будто он сам себе «Стой! Стой!» говорит. Тут Младен закричал уже из последних сил:

— Стой! Стой!

Пуще прежнего дивится великан: «Да что это со мной? — думает. — Заболел я, что ли? Как это: «Стой»! Да разве я сюда стоять пришел?» И ну опять зерно бросать, пригоршню в рот, а две другие в борозду. Видит Младен, плохо дело оборачивается: не спастись ему, не уйти от лютой смерти.

Вот тогда-то и вспомнил парень про тех зайцев у дороги. Вынул он желудь из кармана, да и втиснул его между зубами великана. Стал тут желудь набухать, стал расти. Сперва вытянулся из него росточек зеленый, а к вечеру изо рта великана целый пук дубовых листьев торчал.

— Что же это со мной делается? — испугался великан. Схватил он молодой дубок, вырвал его с корнем вон, а Младен за корни-то и уцепись! Так и спасся.

— Ах, вот ты где? — удивился великан. — А я-то совсем о тебе забыл!

Поблагодарил его Младен за то, что спас он его от Усатого, и поспешил прочь. Шел он, шел, перевалил через девять гор, через девять долин и девяносто восемь ложбин, а в девяносто девятой наткнулся на коня. Конь его и спрашивает:

— Ты скажи мне, путник, не знаешь ли ты, когда сюда Младен, сын медведя, придет?

— Я и есть Младен, сын медведя. Чего тебе от меня, конь, надобно?

А конь и говорит:

— Я тебя здесь уже сто лет жду-ожидаю! Был и я когда-то добрым молодцем. И был у меня названый брат. Повздорили мы с ним как-то, я и убей его… Да тут же конем и обернулся. И быть мне конем, пока Младен, сын медведя, не накроит из моей шкуры ремней. Вот ты пришел. Прошу тебя, пожалей меня, накрои ремней из моей шкуры, тогда я опять человеком стану.

Говорит ему Младен:

— Как это с живого коня шкуру драть да ремни кроить?

— А ты убей меня, Младен! Убей! — просит конь, умоляет. — Убей! Не мешкай, Младен! Не раздумывай! Сделай доброе дело!

— Оставь ты меня в покое! — рассердился Младен, и хотел было дальше идти. Видит конь — не уговорить ему Младена и залился он горькими слезами: придется ему, видно, до конца веков конем оставаться! Стал он тут парня просить, чтобы тот его хотя бы с собой взял. Согласился Младен, сел на коня верхом и поскакал. Мало ли, много ли они так проскакали, только поднял Младен глаза и видит, стоит высоко в облаках замок, крепкими стенами обнесенный. И нет к тому замку доступа, ни пути-дороги, ни лестницы. Захотелось Младену в том замке побывать.

— Младен, удалой молодец, — говорит ему конь. — Недаром говорят, что нет на свете худа без добра. Нарежь ты из моей шкуры ремней, свяжи их конец с концом, привяжи к стреле и пошли стрелу в замок. Вопьется стрела в стену, и подымешься ты по ремням в чудный замок. А я избавлюсь от проклятия!

Не хотелось Младену убивать коня. Но тот уж так горячо просил, так молил… Да и самому парню так не терпелось в замок попасть, что Младен согласился. Вырезал он себе тугой лук, наделал ремней из шкуры коня, связал их один с другим, прикрепил надежно к стреле и спустил тугую тетиву. Засела стрела глубоко в стене, и от окна до нее рукой подать. Только стал он по ремням взбираться, подходит к нему какой-то парень.

— Я Любомир, — говорит. — Спасибо тебе! Ты меня избавил, из моей шкуры ремней нарезал. Я теперь снова человеком стал и за добро, которое ты мне сделал, хочу тебе верой и правдой служить.

Поднялись они оба по ременной лестнице и через окно влезли в Замок-Среди-Облаков. Как рассказать о чудесах, которые они там увидели?! В богатых покоях замка стояли золотые диваны, дорогими шалями застеленные. Полы в тех покоях были покрыты толстыми, пушистыми коврами. Утопала нога в них по щиколотку. На столах и на ларцах из драгоценного дерева стояла золотая и серебряная посуда, сработанная искусными мастерами. А в большом зале был накрыт стол, каких только яств, каких только напитков не было на нем! Видят Младен и Любомир — нет в замке ни души, кроме их двоих; сели за стол и принялись за вкусные блюда, которые, будто, их и дожидались. Одно за другим очищали они золотые и серебряные блюда, опорожняли хрустальные кубки, полные сладкого вина.

Но только вдруг, среди стука ножей и звона стаканов, раздался чей-то тихий, жалобный голос:

— Смилостивьтесь надо мной, люди добрые, дайте кружку воды!

Переглянулись Младен с Любомиром, выскочили из-за стола. Кто это воды просит? Пошли воды искать и в соседнем покое нашли бочку, стянутую тремя толстыми железными обручами. Из той бочки и шел голос.

— Сжальтесь надо мной, люди добрые! Вылейте на бочку кружку воды. Умираю от жажды!

Зачерпнул Младен воды и вылил на бочку. И тогда лопнул один обруч.

— Еще хоть кружечку! Ох, как пить хочется…

Вылил Младен на бочку вторую кружку. Лопнул с треском и второй обруч.

— Еще кружечку! Ох, умираю! Жжет меня жажда!

Вылил он третью кружку на бочку. С грохотом лопнул и слетел с нее последний, третий обруч, и в облаке сизого дыма поднялся из бочки страшный-престрашный змей.

— Не пугайтесь, люди добрые! — крикнул змей громовым голосом. — Есть и среди нас, змеев, злые и добрые… Только вы, люди, не очень-то в этом разбираетесь и, встретившись с нами, только и знаете, что головы нам сечь!

— А ты-то из каких будешь? — спросил змея Любомир.

— Я из добрых. Очень, очень я добрый! — рявкнул змей. — Вот кабы вы брату моему, Усатому, попались, он бы вас не помиловал. А я добрый, у меня сердце жалостливое, мягкое. Я вас обоих сразу есть не стану: мне пока что и одного хватит! А чтобы сделать вам удовольствие, разрешаю вам самим решить, кого мне сегодня есть, а кого — завтра.

— Вот, стало быть, какой ты добрый! — гневно крикнул Младен. Да как хватит его палицей! Вдребезги разбил ему одну голову.

А всего-то их у этого «доброго» змея было три.

И началась в Замке-Среди-Облаков лютая битва! Вьется змей, извивается, все вокруг ломает. А Младен и Любомир ни минуты не дают ему передохнуть, по пятам за ним из покоя в покой, из зала в зал идут.

Орет змей, шипит, клянет их на чем свет стоит, чует, что ослабел, столько дней голодным в бочке просидевши. Изловчился Младен и разбил ему вторую голову.

Стал змей молодцов молить:

— Простите, братцы! Не губите бедного змея с одной головой. Отпустите меня, пойду я в монастырь каяться! Стану поститься, за вас молиться!..

— Нет! — отвечает Младен. — Теперь ты уж нас не обманешь! Нет тебе пощады! — И с этими словами снес змею и последнюю голову.

Сбросили молодцы мертвого змея из окна Замка-Среди-Облаков, и падал он вниз целый день, а как долетел до земли, разбился вдребезги. Только те кости, что покрупнее, и уцелели. Их и теперь еще можно видеть: они мхом покрылись и похожи на скалы.

— Что теперь делать будем? — спросил Любомир.

— Ты что, не слышал, что эта гадина приходилась родным братом Усатому? Я не успокоюсь, пока и Усатого не прикончу…

Три дня и три ночи отдыхали Младен и Любомир в Замке-Среди-Облаков, а на четвертый день спустились на землю, спрятали хорошенько веревку из ремней на случай, если захочется снова побывать в замке, и отправились Усатого искать. Шли они, шли и, наконец, пришли к тому полю, где Младен видел плачущую девушку. А она все там сидит — плачет. Из слез ее набралась целая речка, и вода в ней соленая-пресоленая, как в море.

Жалко стало Младену девушку. Вот и говорит он ей:

— Не плачь, девица-красавица! Лучше помоги нам от Усатого избавиться!

Подняла девушка голову, взглянула на Младена и узнала его:

— И зачем только ты опять сюда пожаловал, добрый молодец? Не одолеть тебе его. Уж больно он силен, проклятый!

— Силен, что и говорить! — признался Младен. — А только не надо надежды терять. Не может же такая гадина человека пересилить?! Не возьмем его силой — возьмем хитростью! Хочешь нам помочь, девица-красавица?

Вздохнула девушка, да и говорит:

— Ох, великое б ты дело сделал, если бы Усатого одолел. Буду тебе во всем помогать до последних сил!

Обрадовался Младен словам девушки. Полюбилась она ему за храбрость.

— Разузнай, — просит, — в чем его сила. А там дальше — наше дело!

Пообещала им девушка выспросить у Усатого, в чем его сила. Спрятались добры молодцы в дупле старой ивы, сидят и ждут. Вдруг затряслась, задрожала земля, и из-за холма появился сперва один ус, за ним и второй, а там и сам Усатый. Стоит, носом тянет да как закричит, как зарычит:

— Человеческим духом пахнет! Говори, кто здесь был, не то съем тебя!..

— Что ты, что ты, Усатый! — говорит ему девушка. — Откуда здесь человеческий дух? Причудилось тебе… На девяносто верст кругом ни одного человека не осталось!

Долго еще не мог великан успокоиться, долго ворочался с боку на бок, пока, наконец, не угомонился. А, угомонившись, положил голову на бугор, у ног девушки, чтобы она ему кудри чесала, и задремал.

Видит девушка, что Усатого сон разморил, вот-вот заснет, и говорит ему:

— Сколько я времени, Усатый, за тобой хожу, голову тебе чешу, а от тебя и слова доброго не слышала…

— Какое еще там слово? Чего ты не слышала?

— Да вот не доверяешь ты мне, — жалуется девушка. — Ну, хоть бы сказал, в чем твоя сила…

— Что-о-о? — заворчал Усатый. — В чем моя сила?.. — И захохотал так, что в небе облака ходуном заходили, словно подушки пуховые, когда их хозяйка трясет…

Подождала девушка, пока он успокоился, да и говорит:

— Как хорошо ты смеешься! Да и как тебе не смеяться, как не радоваться, когда ты в своей силе уверен! Посмеялась бы и я с тобой над теми дуралеями, что тебя одолеть пытаются, если б знала, что твоя сила в надежном месте спрятана.

Захохотал тут Усатый снова, да так, что вокруг буря поднялась, чуть было дерева не опрокинула, в дупле которого Младен и Любомир засели.

— Так знай же, что сила моя и впрямь надежно спрятана! — весело сказал великан, вволю нахохотавшись. — Есть у меня Замок-Среди-Облаков. Никто туда не доберется. Там у меня бочка стоит, тремя железными обручами перехвачена. В той бочке и хранится моя сила в образе брата моего. А в бочку я его засадил за то, что он меня осилить надумал… Кто его убьет, тот будет моим властелином. Только этому, девонька, никогда не бывать! Не бойся!

— Ну, спасибо, что мне доверяешь, — сказала девушка великану. А он закрыл глаза и захрапел.

Вылез Младен из дупла, тихонько подошел к девушке и говорит:

— Слышал я, что он тебе сказал. Только это неправда. Тот змей, что у него в бочке сидит, уже мертв, а он, гляди, по-прежнему силен…

— Теперь мне его больше спрашивать никак нельзя, — прошептала девушка. — Разве снова попытаться завтра?

Залез Младен обратно в дупло. А Усатый выспался, да и пошел по своим делам.

Вернулся он на следующий день, лег и голову на бугор у ног девушки положил. Начала девушка ему голову чесать и спрашивает:

— Зачем ты меня вчера обманул? Ведь тот змей, что у тебя в замке в бочке сидел, помер, а ты вон какой сильный!

А Усатый о смерти брата ничего не знал. Он-то девушке так сказал потому, что был уверен, что проглотит змей всякого смельчака, если он в замок сунуться посмеет.

А как сказала ему это девушка, напугался Усатый, да так, что даже спросить забыл, откуда до нее такие вести дошли. Помчался он к себе в замок, видит, все чистая правда, — помер его брат. Брата ему, конечно, жалко не было. Но Усатого другое заботило, кто и как сумел до Замка-Среди-Облаков добраться? Когда он вернулся к девушке, он был синий от злости. Только она все же сумела успокоить Усатого да так, что, в конце концов, он ей и сказал: — Ну, ладно, слушай! Сила моя спрятана в глубоком колодце! А тот колодец в самой середине земли вырыт, так и зовется: Колодец-Пуп-Земли.

А сказал это девушке Усатый потому, что в том колодце жил страшный змей, младший брат Усатого, и великан надеялся, что не сдобровать смельчаку, который в этот колодец спуститься отважится.

Не знали ни Младен, ни Любомир, какие опасности ждут их на новом пути. Долго ли, коротко ли, добрались они до того колодца. Стоит Колодец-Пуп-Земли среди частого ельника.

— Дозволь мне первому счастья попытать, в колодец спуститься, — говорит Любомир своему товарищу.

— Нет, давай лучше жребий бросим, кому первому спускаться.

Вот пал жребий на Любомира. Начал Любомир в колодец спускаться. Встал ногами в ведро и, помаленьку-полегоньку на самое дно спустился. А там его уже змей поджидал с разинутой пастью. Проглотил змей Любомира.

Ждет Младен у колодца условного знака — не дождется. «Видно, с Любомиром что-нибудь недоброе приключилось!» — думает.

Подождал еще, видит, молчит товарищ. Сломал тут Младен смолистую сосенку, смастерил из нее факел и полез в колодец. Осветил факел его каменные стены: по влажным камням ящерицы шныряют Глубоко-глубоко уходил в землю колодец, а выходил он прямо на ту сторону земли. Подивился Младен, поднял факел и глянул вниз. А там внизу змей с разинутой пастью новую добычу поджидает. — Это ты Любомира проглотил?

— А как же! — ухмыляется змей. — Я и тебя съем!..

Начали тут Младен со змеем биться. Бросил парень факелом в змея и угодил ему прямо в единственный глаз. Не дал ему очухаться, да палицей по макушке! Змей и дух испустил. Распорол тут Младен змею брюхо и вышел оттуда Любомир жив и невредим. Прогремел вдруг грозно гром, и оба молодца очутились на земле, среди ельника. А от колодца и следа не осталось, будто его здесь никогда и не бывало.

Вернулись они к девушке, рассказали ей все, как было, а потом спрятались в дупле ивы, сидят и ждут Усатого. Вот к ночи пожаловал великан, лег отдыхать, а голову на бугор у девушкиных ног положил, чтобы она ему кудри чесала.

Чешет девушка Усатому кудри и упрекает великана, что не доверяет он ей, опять ее обманул!

И так она плакала, так его уверяла, что хочет свою верность доказать, что Усатый доверился ей, открыл тайну своей силы.

— Вся моя сила, — говорит, — в гнездах птиц, что у меня на усах ютятся… Что, не верится? Покинут меня птицы, вся моя сила с ними уйдет!

Услышал это Младен, а он ведь «немой язык» знал и птиц понимал. Вот закричал он птицам:

— Эй, птицы-сестрицы! Ко мне летите! Бросьте вы Усатого — усы косматые! Я вам для гнезд лучше место сыщу, сто мешков пшена куплю — подарю. Усатый-то злодей, помогите мне избавить свет от его беззаконий!

Послушались Младена птицы. (Усатый ведь никогда с ними на их языке не говорил.) И ф-р-р-р! сорвалась у него из-под носу целая стая птиц, и уселись они на ветвях старой ивы. Гордо торчавшие усы великана вдруг обмякли, повисли вниз. Усатый испуганно вскочил с места:

— Ой! Что это? Что случилось?

Выскочили Младен и Любомир из дупла, подбежали к нему, и случилось тут поистине неслыханное дело. Безжалостный, усатый великан, загубивший столько народу, разоривший, разграбивший целую страну, пустился наутек.

— Спасите! Помогите! — жалобно вопил он.

Но никто, конечно, не пришел ему на помощь, а Младен схватил с земли камень, да запустил его Усатому вдогонку. Угодил ему камень в спину и пробил насквозь Усатого.

Как только Усатый испустил дух, встали из земли все люди, которых он безвинно загубил. И все радовались и славили Младена, сына медведя, который избавил их от чудовища.

А Младен с той девушкой, да с верным Любомиром поселились в Замке-Среди-Облаков. И так как они не хотели жить далеко от людей, то построили огромную каменную лестницу от земли до самого неба, до Замка-Среди-Облаков. И была всегда эта лестница полным-полна народу, — у всех было дело до Младена. Раз и я на ту лестницу взобрался, да чуть было не оборвался: столько глядел и слушал, во все глаза и уши. И если теперь той лестницы нет, так только потому, что источили ее вконец каблуки гостей, столько их всегда в замок к Младену набиралось.

Да ведь так всегда с лестницами случается — будь они из дерева или из камня — когда всего нужнее, ломаются.

Сила любви

Говорят, что когда-то давным-давно жил да был на свете один паренек, такой пригожий, что краше и не сыскать. Куда бы он ни вошел, хоть в самую жалкую землянку, становилось там светло и весело, будто вместе с ним вошло само красное солнышко.

А был тот паренек круглый сирота. Жил он один далеко в горах. Только у него и было, что коровушка-буренушка, что досталась ему от покойных родителей. Только буренка его была не простая, а вещая: она сироту маслом и медом вскормила. Пососет мальчик правый рог — масла насосется, пососет левый — медом насытится.

Вот так и рос сирота, пока не вырос стройным, красивым парнем. Тогда и стряслась над ним беда. Забрел в те горы лютый волк. Немало он овец унес у пастухов, а напоследок зарезал и буренку.

Недаром говорится, что волку все одно, — он и считанную овцу украдет.

Долго-долго бродил парень по лесу, все буренку свою искал, пока не нашел на одной полянке буренкины кости. Собрал он их все до единой и зарыл возле своей избенки. А через ночь расцвел на том месте цветок. Подошел парень поглядеть, а цветок и говорит ему человеческим голосом:

— Арра, милый мой, — парня-то Аррой звали, — пришло тебе время жениться, выбрать себе верную жену. Не гоже человеку одному, словно сычу лесному, жить…

Слушает парень, головы не поднимает. Уж больно он по своей кормилице убивался. Только у него и свету было, что буренка, а теперь остался один-одинешенек, как дерево, что недалеко оттуда на горной вершине росло. Цветок словно угадал, что у парня на душе.

— Ступай, — говорит, — милый, ты к старому дереву, что на горе, проси его от меня, чтобы оно тебе жену нашло. Много тебе еще пережить придется, всего натерпишься, но своего добьешся… Не забывай только, что верная любовь все преграды осилит.

Замолчал тут цветок, стал к земле клониться, пожелтел, завял и сгинул, будто его и не бывало. Заплакал горько сирота, вздохнул и стал взбираться на гору, к старому дереву. Добрался он до него, поклонился до земли и говорит:

— Желаю тебе много лет, славное дерево! Выслушай ты меня…

Зашумело тут листвой дерево, закачалось, заскрипели могучие ветви, и пошел по горам гул великий. Сквозь бурю слышит парень голос:

— Кто осмелился меня беспокоить, нарушить мой покой вековой?

— Я, Арра, — ответил парень. — А просьба моя такова: моя кормилица — вещая буренушка, если ты ее помнишь…

Еще пуще загудело-зашумело старое дерево. Кончить не дало парню.

— Помню ли я ее?! Да ты что, парень, думаешь, из ума я, что ли, выжило? Как не помнить! Скажи лучше, жива ли буренушка, здорова ли моя вещая приятельница?

Со слезами на глазах рассказал Арра дереву о смерти своей кормилицы. А дерево слушало и листочки роняло, будто слезинки.

— …Вот и научила меня буренушка, — продолжал парень, — пойти к тебе, попросить, чтобы нашло ты мне верную жену. Такова моя просьба, а ее последний завет.

— Э-эх, сынок, — вздохнуло дерево. — Найду я тебе жену! Только откроется тебе с ней дорога полная бед и всяческих опасностей. И, почем знать, — выдержит ли твоя любовь все испытания?..

— Исполни мою просьбу, дерево, — перебил его Арра. — Моя буренка сказала, что настоящая любовь все осилит.

— Ну, будь по-твоему, — ласково промолвило дерево. — Только знай, если потеряешь жену — не убивайся. Придется тебе много бедовать, всего натерпеться, только переживешь ты все это и найдешь ее. Ну, согласен?

— Согласен! — твердо сказал Арра.

— А коли так, поищи там, у меня в дупле.

Стал Арра в дупле искать, и выходит оттуда девушка. Волосы у нее чернее маковых зерен, брови изогнуты, словно лук молодого воина, а лицо белое — светлее лика восходящей луны.

— Ну что, сынок, люба тебе твоя суженая? — спрашивает дерево.

Стоит Арра, как зачарованный, с девушки глаз не сводит. Взял ее за руку, опустились они оба перед старым деревом на колени, а дерево низко-низко склонило свои ветви, будто благословило их на счастливую жизнь.

Отвел Арра девушку к себе в избушку, Глядит на нее, не наглядится, вздохнуть боится. А девушка тоже глаз с него не сводит. Вот уж и солнышко за гору село, настал вечер.

Проснулся Арра ночью. Больно уж ярко луна в окно светила. Видит, спит спокойно девушка. Во сне она ему еще прекраснее показалась. Только вдруг заметил Арра у нее на шее золотую цепочку, а на цепочке золотой замочек. И был к тому замочку золотой же ключик привязан. Подивился Арра, взял ключик, всунул его в золотой замочек, да и повернул. И открылся перед глазами парня новый, дивный мир. Глядит парень в золотой замочек и видит озеро, а на озере камыш высокий. Посреди озера челнок стоит, в челноке охотник сидит. Положил лук себе на колени и спит. Пролетают около него длинными вереницами дикие утки, а ему и дела нет! Спит. А ростом охотник мал, не больше вершка, горбатый он, борода седая, да такая длинная, что в воду с лодки свисает.

— Эй, ты! Проснись! — крикнул Арра, и в ту же минуту замочек выскочил у него из рук и девушка проснулась.

— Что ты наделал?! — жалобно воскликнула она. — Что ты наделал?! Теперь, кто знает, увидимся ли мы с тобой и когда? — с тоской добавила она и растаяла, как ночной туман.

Растерялся Арра, бросился к окну. А во дворе все спокойно, месяц светит. Ни звука, ни шелеста! Тихая, лунная ночь…

Схватил Арра золотую цепочку с замочком и ключиком, сунул в карман и поспешил на вершину горы, к старому дереву.

— Здравствуй на много веков, славное дерево! — крикнул Арра. Зашумело дерево листвой, замахало ветвями.

— Видишь, сынок? — послышался Арре голос дерева. — Беды-то раньше начались, чем ты думал…

— Проси у меня чего угодно, испытывай как хочешь, только верни мне мою невесту! — взмолился Арра.

— Будь по-твоему! Принеси ты мне сперва ту свирель, что самые прекрасные в мире песни играет! — молвило дерево, — А там дальше видно будет!.. Э-эх, жаль мне тебя, парень! — добавило оно. — Облегчу твою долю, покажу я тебе путь. Проходит он через тот золотой замочек, что лежит у тебя в кармане.

Затихла листва, успокоились ветви, не шелохнутся. Достал Арра золотой замок, всунул в замочную скважину золотой ключик, повернул его и поднес замочек к глазу. Видит, опять перед ним то же озеро с плакучими ивами, те же нивы золотые. Только охотника нигде не видать. И еще заметил Арра, что замочная скважина, что с детский ноготок была, вдруг расти принялась. Росла, росла, пока с крепостные ворота не выросла. Подивился Арра, вошел в ворота и очутился в золотом замочке Постоял он, постоял, да и пошел себе берегом озера. А кругом ни души. Добрел он, наконец, до дома, сложенного из огромных камней. На пороге дома страшная старуха стоит, одна губа у нее до неба, а другая до земли висит.

— Добрый вечер, бабушка! — поздоровался Арра.

— Добро пожаловать, добрый молодец! — приветствовала его старуха. — А что, ты у меня на лице ничего не приметил? — спрашивает.

— Ничего, бабушка! — спокойно ответил Арра.

Повеселела старуха, стала парня просить ей волосы расчесать.

Сел Арра на порог, а глаза сами закрываются. Устал Арра, спать хочется. Положила ему бабка голову на колени, говорит:

— Расчеши мне волосы, а я вздремну. Да смотри: как станут мимо нас Белое, Красное и Зеленое моря проходить, ты меня разбуди.

Был такой час в тех краях, когда три моря, словно три путника, по той дороге проходили. И были эти моря не как наши, а как густой туман.

Вот уснула старуха. Немного погодя, стало все кругом белым-бело, будто молоком все залито. Смекнул Арра, что Белое море проходит и будит старуху:

— Вставай, бабушка!

Проснулась старуха, поднялась, вошла в дом и вынесла оттуда невод. Помог ей Арра невод поперек дороги раскинуть. Скоро вытянули они его, а он весь жемчуга полон. Крупный такой! Каждая жемчужина с грецкий орех.

— Чего же ты не дивишься? — спрашивает его старуха.

— А чему мне дивиться? — отвечает Арра.

Легла бабка опять и крепко, крепко уснула. Много ли, мало ли прошло, только видит Арра, окрасилось все вокруг в зеленый цвет, будто землю листом лопуха прикрыли.

— Вставай, бабушка! — будит он старуху. — Зеленое море идет!

Раскинули они невод поперек дороги, а когда вытянули, был он полон изумрудов, каждый камень с кулак величиной.

— Чего же ты не дивишься? — спрашивает опять бабка.

— А чему мне дивиться? — отвечает парень.

Так он ей ответил и в третий раз, когда мимо проходило Красное море и они вытащили полный невод рубинов, с арбуз каждый.

— Ты, я вижу, парень хороший! — говорит ему старуха, — не суешь нос не в свое дело. А за помощь твою проси у меня, что хочешь.

— Хочу ту свирель, что самые прекрасные в мире песни играет!

Молчит старуха. Думала-думала. Нет! Не слыхала она о такой свирели.

— Я, сынок, о такой свирели не слыхивала, — призналась она. — Может, мои сыновья знают…

Стал Арра старуху просить, чтобы она ему здесь переночевать позволила, сыновей ее дождаться. Испугалась бабка:

— Что ты? Что ты? Да знаешь ли ты, что мои сыновья дэвы?[4]

Но Арра упросил ее позволить ему остаться. Ударила его старуха по щеке, обернула в старую метлу, да и поставила за дверь.

А немного погодя вернулись домой все три дэва — старухины сыновья.

Вот старший и говорит:

— Чем это у тебя здесь пахнет?

И сам все нюхает, нюхает, а нос у него длинный и тонкий.

— Чем? Человеком… Человечьим духом! — отвечают ему братья.

— Да откуда здесь человеку взяться? — молвит старуха. — Это вы по свету шатались, всякого духа набрались. Лучше отведайте баранины, вон я сколько для вас нажарила.

Только как же это можно дэва провести?! Пришлось старухе сознаваться.

— Ну, подумаешь, — говорит, — великое дело! Заходил сюда путник… Ну и что?

— Как так «ну и что»? — рявкнул старший дэв. — А чего же ты нам баранины зажарила? Ты бы нам его, мама, со сметаной да с чесночком приготовила.

Слушают его братья, а глаза у них так и горят от жадности. Открыла тут старуха три кованых сундука полных жемчуга, изумрудов и рубинов.

— Вот какие богатые дары мне этот человек принес, а вы его съесть хотите? И не совестно вам?! Пройдет про нас слава, что, мол, дэвы приличие забыли, признательности не знают! — стыдила старуха сыновей.

Переглянулись дэвы.

— Э-эх! И вкусный был бы человек! Ты бы его на вертеле зажарила, а? — помечтал самый младший, а братья только вздохнули с досады.

— Ничего не поделаешь! Его счастье! — молвил старший дэв. — А ну, матушка, покажи нам твоего человека. Мы ему ничего не сделаем. Так уж и быть, одарим и мы его, — исполним ему одно желание.

Как услышала его старуха, за дверь шмыгнула, ударила метлу, и Арра пред дэвами предстал.

— Ох, какой парень! — вздохнул младший дэв, глотая слюнки. — В самую бы пору на вертеле зажарить!

— А ну, замолчи! — прикрикнул старший. — Ну, спасибо тебе, человек! За такие дары заслуживаешь ты награды. Проси чего хочешь!..

— Спасибо и тебе, дэв, на добром слове! Ничего не хочу, ничего мне не надобно, кроме той свирели, что самые прекрасные в мире песни играет…

Призадумались дэвы, стали меж собой совет держать, а потом старший дэв и говорит:

— Эге-ге, парень! То, что ты просишь, находится у Оганеса Кривого, а живет он там, куда еще нога человеческая не ступала…

Стал Арра просить братьев ему помочь. Пришлось им слово держать, парню помогать. Дали они ему своего хромого ишака.

— Садись и доверься ему! — наказывают Арре дэвы. — И помни: как доедешь к Оганесу, ни за что с ишака не слезай, не то плохо тебе будет.

Поблагодарил их Арра, сел на хромого ишака и пустился в путь. Идет ишак, еле ноги передвигает. Побрел он по стремнинам, по горным кручам, по бурным валам. Он и по морским волнам ходить мог, как мы с вами по полям, да по садам.

Вот, наконец, добрались они до роскошного дворца. Широкая мраморная лестница вела ко дворцу. Вспомнил Арра совет дэвов, не слез с осла, направил его по широким белым ступеням. Так поднялись они к самым дверям и Арра в них застучал кулаками. Распахнулись перед ним двери, и въехал Арра на ишаке в богатый зал. Стены сверху донизу все зеркалами увешаны, и кажется Арре, не один он, а сто парней на хромых ишаках в тот зал въехали.

— Эй, Оганес! — крикнул Арра.

И тотчас, будто бы он только того и ждал, появился перед ним маленький человечек. Был он вышиной не больше вершка, горбатый, а седая борода его волочилась по полу. Узнал в нем Арра того охотника, что в золотом замочке видел, когда снял он замочек с шеи своей суженой да отомкнул его не спросясь.

— Добро пожаловать, Арра! — сказал Оганес сладким голосом. — Слезай с ишака да отдохни с дороги. Я тебе пуховую постель приготовил. Будешь спать, как еще никогда не спал…

— Спасибо за заботу, — ответил Арра, — только я спешу, отдыхать не могу. Дай ты мне свирель, ту, что самые прекрасные в мире песни играет.

— С удовольствием! Только слезай с ишака!.. — кричал Оганес, а сам вокруг него прыгает, суетится. Видит Арра, что человечек все сбоку заходит, да так ловчится, чтобы на него хромой ишак ненароком не взглянул. Как заметил это Арра, направил ишака прямо на него. Отскочил человечек в сторону.

— Стой, стой, — кричит. — Придержи свою скотину!

А потом сделал в воздухе какой-то знак, и очутилась у него в руке зеленая свирель, и высечена она из драгоценного камня.

— На, бери! — кричит Оганес. — Только убирайся со своим кривым ишаком из моего дома!

Взял Арра свирель, поблагодарил человечка и повернул к выходу. Не успел он за двери выехать, а Оганес и кричит ему вслед:

— Да смотри, больше сюда не возвращайся!

— Ладно! — ответил Арра. — Чего мне сюда ворочаться, когда волшебная свирель у меня.

И поднес свирель к губам, испытать ее. А свирель сама заиграла. Полились одна за другой чудесные песни.

Отнял счастливый Арра свирель от губ, и она умолкла.

Хромой ишак донес Арру до дому дэвов. Ишака отвели в хлев, а парень поблагодарил хозяев, распрощался с ними и отправился в обратный путь. Долго шел он, пришел на берег знакомого озера, а потом берегом и до крепостных ворот дошел. Вынул тут Арра заветный золотой ключик, отомкнул замок и мигом очутился на вершине горы у одинокого дерева. Обернулся он назад и видит, крепостные ворота становятся все меньше и меньше. Скоро опять в замочную скважину превратились. Закрыл он золотой замочек и положил его в карман.

— Ну что, сынок, сделано дело? — спросило его старое дерево и зашумело могучими ветвями.

— Сделано, доброе дерево! — радостно ответил Арра и показал ему волшебную свирель, ту, что играла самые прекрасные в мире песни.

— Прав был тот, кто сказал, что не пристало льву мух ловить! — прошумело старое дерево. — Вижу, что на тебя, сынок, можно положиться, что добудешь ты мне то зеркало, которое какой угодно город показать может.

Повесил тут Арра голову.

— Как? — говорит. — Не хочешь ты, стало быть, вернуть мне жену?

— К чему нам торопиться? — отвечало дерево. — Хорошо говорил тот, кто сказал, что не всякое яйцо о двух желтках… Я еще должен убедиться, что не простой случай помог тебе достать волшебную свирель. Докажи мне еще раз свою доблесть!

Чуть не плача пошел Арра прочь. Положил он наземь золотой замочек, стала замочная скважина расти, пока не превратилась опять в крепостные ворота. Отомкнул их Арра золотым ключиком и вошел в страну золотого замка.

Скоро дорога привела его к дому дэвов и упросил их Арра еще раз дать ему хромого ишака. Добрался снова на нем Арра до дворца Оганеса Кривого. И опять человечек прыгал и кривлялся перед ним, и опять старался не попасться на глаза ишаку. Со страху подарил Оганес Арре и то чудесное зеркало, которое показывало всякий город в мире. На прощание он строго-настрого запретил Арре возвращаться во дворец. Зеркало то было и впрямь чудесное! Подумаешь, скажем, о Багдаде, Эрзеруме или Стамбуле — эти города со своими домами, улицами и площадями, дворцами, садами и людьми тотчас встают у тебя перед глазами, да так ясно, будто ты в самом деле по ним прогуливаешься.

Счастливый Арра так мчался назад, будто у него на пятках выросли крылья. Радостно встретило его старое дерево, только и тут не кончились для Арры испытания.

— Хм-м! Прав был тот, кто сказал, что не всякое зерно — жемчужина! — прошумело дерево. — А что, если в третий раз ты вернешься ко мне с пустыми руками? Привези-ка мне, сынок, Оганеса Кривого. Тогда я верну тебе жену.

Надоел Арре знакомый путь хуже горькой редьки. Принялся парень утешать себя, что, мол, там, где игла прошла, пройдет и нитка. «Ничего, — говорит он себе, — привезу я и Оганеса, какой он там ни на есть кривой!»

Не добрым взглядом встретили Арру в доме дэвов. Узнал Арра, что хромой ишак околел от старости.

— Это ты его своими дорогами прикончил! — упрекнула его мать дэвов. — И хоть бы его мясо хорошим было… А то никакого вкуса не имело… Так, по крайней мере, мне сыновья сказали!

Решил тогда Арра идти к Оганесу пешком. А старуха и дэвы не пускают.

— Не делай этого, — говорит ему старший дэв. — Не вернуться тебе оттуда!

— Уж коли хочешь умереть, — уговаривает его младший, — так оставайся с нами, — уж лучше мы тобой пообедаем, чем ты Оганесу достанешься!

Но Арра стоял на своем. Тогда мать дэвов дала ему два куска шкуры хромого ишака, и Арра смастерил себе постолы. Обулся Арра в постолы и двинулся в путь.

Понесли его постолы из шкуры хромого ишака по горным кручам, по стремнинам, понесли и по волнам морским, как по суше. Под ногами у Арры проплывали рыбы, мимо него пролетали чайки и все заглядывали ему в лицо, но ни рыбы, ни чайки и по сей день понять не могут, как это он прошел такой долгий путь по морю и даже ног не замочил!..

Добрался Арра до дворца Оганеса, поднялся по широким мраморным ступеням и вошел в зеркальный зал.

— Опять ты здесь! — закричал горбун. А потом видит, что на этот раз парень пешком пришел, а не на хромом ишаке, и ну хохотать от радости. Хохочет да свои крохотные ручки потирает.

— Я пришел за тобой, — сказал Арра. — Меня послало старое дерево!

— Вот оно что! — воскликнул человечек. — Но ведь я тебя дважды предупреждал, чтобы больше ты сюда не возвращался! За мной, говоришь, пришел? А я уеду отсюда только, когда ты умрешь и снова воскреснешь. Не раньше, парень!

С этими словами он ударил Арру по щеке, и превратился Арра в каменную глыбу. Горбун поставил его у себя в саду и продолжал заниматься своими делами, а бедный Арра стоял и плакал день и ночь, потому что, хотя он и окаменел, но думал и чувствовал по-прежнему. Из слез его образовался ручеек и в нем купались птицы. Они летали над ним и щебетали:

— Как жаль, как жаль, что люди нас не понимают! Ведь стоит только кому-нибудь из них положить на эту каменную глыбу зеленый листочек и она опять превратится в человека.

Целыми днями, не переставая, повторяли это птицы, пока, наконец, не услышал их один пастух, который понимал птичий язык. Сорвал он зеленый листок и положил его на камень, и Арра ожил.

Увидел это Оганес и понял, что придется ему все-таки в дорогу собираться. Погрузил он свой роскошный дворец в обитую красным бархатом и разукрашенную золотом и жемчугом арбу, и вместе с Аррой двинулся в путь-дорогу.

— Не заставишь же ты меня переходить вплавь моря с этой арбой? — говорит Арре Оганес.

Растерялся Арра и остановился. «А ведь человечек-то прав!» — подумал он. Сам-то он в постолах из шкуры хромого ишака, ну а как Оганеса переправить, да еще с целым дворцом в арбе?

— Что же делать? — растерялся Арра и смотрит на Оганеса.

— А вот что, — посоветовал ему Оганес. — Пойдем-ка мы самым коротким путем. Я этот путь знаю!

Обрадовался Арра и согласился. Вывел его Оганес на хорошую дорогу. И привела их эта дорога к большому прекрасному саду.

— Вперед! Вперед! — закричал Оганес, и очутился Арра в цветущем саду. Аромат цветов опьянил Арру, закружилась у него голова и ноги стали подкашиваться. Сад был полон огромных, невиданных цветов, величиной с колесо арбы. Цветы эти были зеленые и источали сильный пьянящий аромат и стоило человеку вдохнуть этот аромат, как он забывал обо всем, даже о том, кто он, Арра вдыхал запах волшебных цветов и шел, спотыкаясь как пьяный, по дороге, змеившейся между деревьями. Он вдыхал аромат цветов и забывал все больше и больше красавицу невесту, ради которой пустился в путь, и старое дерево. Удивленный и восхищенный, бродил он по саду забвения, разглядывая чудеса и диковины, попадавшиеся здесь на каждом шагу.

Тут были деревья, в богатой листве которых висели странные плоды — человеческие головы. Арра заметил, что головы эти на заре были головами детей, в полдень — головами юношей и девушек, а чем ближе к закату, тем они становились старше, пока, с послед-ними лучами солнца, не покрывались морщинами, и у них не вырастали седые бороды.

А Оганес шел рядом с парнем и все спрашивал, хитро заглядывая ему в глаза, хорошо ли здесь, и нравится ли здесь Арре.

— Хорошо, — отзывался Арра.

Как-то раз, гуляя по саду, сунул Арра руку в карман и вытащил оттуда золотой ключик. Позабыв, что это за ключик, он рассеянно играл им, пока не уронил его в траву. Подлетела сорока, привлеченная сверканием золота, схватила ключик и была такова.

— Какой прекрасный сад, неправда ли? — злорадно спросил парня Оганес, который все это видел.

— Да, прекрасный! — послушно повторил парень. И так томился и чах в этом саду среди диковинных деревьев и цветов завороженный Арра. Силы с каждым днем покидали его.

— Ляг и усни, — нашептывал ему Оганес, — ты будешь сладко спать.

Но Арра только отмахивался от него. Какой-то внутренний голос подсказывал ему: «Заснешь и больше никогда не проснешься».

И вот однажды, бродя в каком-то полусне по саду, Арра добрел до его ограды. По ту сторону ограды, в лесу, стояла маленькая косуля и глядела на Арру большими кроткими глазами. Арра и не заметил, как, увлеченный желанием поймать косулю, он вышел из сада. Свежий лесной ветерок развеял дурманящие ароматы сада забвения, парень очнулся и вспомнил красавицу невесту с черными, как маковое семя, кудрями и старое дерево, которому он обещал привести Огнеса.

— Эй, Оганес! — гневно крикнул он.

— Чего тебе? — отозвался пронзительный голосок Оганеса. — Где ты? Вышел из сада? — недовольно закричал карлик. — Иди сюда скорее, взгляни какой цветок открылся!..

— Я жду тебя, Оганес! — яростно крикнул Арра. — Довольно мы времени потеряли из-за этого сада!

Тут Оганес понял, что Арра проснулся. С досады он затопал ногами и стал рвать свою седую бороду.

— Ах так! — бесновался карлик. — Прийди и возьми меня отсюда, если только посмеешь! — насмешливо кричал он. Оганес знал, что стоит парню войти в сад, цветы снова опьянят и усыпят его.

— Послушай, Оганес! — пригрозил Арра. — Не выйдешь по доброй воле — подожгу сад, и ты сгоришь в нем, как мышь!

Испугался Оганес, вышел со своей арбой на дорогу и ворча пошел за Аррой. И опять они шли днем и ночью по долам и горам, по степному раздолью, пока, наконец, не наткнулись на трясину.

— Вперед, вперед! — подгонял Оганес. Но Арра уже заметил тяжелый туман, колыхавшийся над топью, и боясь, как бы снова не попасть в беду, не послушался и решил обойти опасное место. Сердито бормоча себе под нос и с досады теребя свою седую бороду, поплелся за Аррой и Оганес.

Немало опасностей и препятствий создавал на пути злой горбун, только Арра счастливо избегал их. И вот, наконец, очутились они перед воротами крепости. Сунул парень в карман руку, а золотого ключика и не нашел! Он ведь не помнил, что ключик сорока-воровка украла, как, впрочем, не помнил ничего, что случилось с ним в проклятом саду.

И вот, как раз когда он напрасно шарил у себя по карманам в поисках золотого ключика, раздался у него над головой отчаянный крик. Погнался ястреб за сорокой, а та, пытаясь уйти от него, с криком бросалась то вправо, то влево. Но вот ястреб настиг свою жертву, ударил ее, вцепился когтями в спину. Сорока выронила что-то, что блеснуло золотом и упало на землю прямо под ноги Арры. Бросился было Оганес, чтобы поднять золото, но Арра опередил его, схватил золотой ключик и так громко закричал от радости, что ястреб взмыл вверх и, бросив сороку, исчез за облаками.

Отомкнул Арра ворота и вместе с Оганесом очутился перед старым деревом. Едва успела тяжело нагруженная арба Оганеса проскользнуть в крепостные ворота, как они закрылись.

— Ага, Оганес! Небось, не гадал, не думал, что придется тебе снова стоять передо мною? — грозно зашумело старое дерево.

Прикрыл Оганес своей длинной седой бородою лицо и чуть слышно ответил:

— Да я и сам на знаю, о чем думал!..

— А вот я тебе скажу, о чем ты думал! — продолжало старое дерево. — Ты у меня украл чудесную свирель и волшебное зеркало, и думал, что тебе удастся украсть у меня и дочь! Вот о чем ты думал!..

Все так же скрывая в бороде лицо, Оганес чуть слышно пропищал:

— Прости меня!

— Ну, сынок, не ошибалась наша вещая приятельница буренка, когда прочила тебя мне в зятья. Теперь я могу сказать, что твоя невеста — мне родная дочь, и что ты достойно выдержал все испытания. Поди, парень, поищи снова у меня в дупле…

Бросился Арра к дуплу и вывел оттуда девушку с кудрями чернее макового семени, и бровями, изогнутыми, как лук молодого воина. Лицо девушки светилось, как восходящая луна.

— Арра! — крикнула девушка и бросилась к нему на грудь.

Но тут глаза девушки со страхом устремились на Оганеса.

— Ты? — прошептала она.

— Прости меня! — простонал Оганес. — Я собирался тебя похитить из ненависти к твоему отцу. Но теперь я раскаиваюсь…

— Слишком поздно! — сурово сказало дерево и, наклонив одну из ветвей, подняло Оганеса вверх. Седая борода Оганеса развевалась по ветру и путалась в ветвях. И вдруг с неба камнем упал орел, схватил горбуна, взмыл с ним ввысь и исчез из глаз.

— Оганес давно собирался меня похитить, — сказала Арре девушка. — Поэтому батюшка и запер его в золотой замок. Теперь ты знаешь отчего я испугалась, когда ты открыл замок? Я знала, что, попадись я в лапы горбуну, никогда бы мне больше на свободу не вырваться!

Отдала девушка Арре и чудесную свирель, и волшебное зеркало, а старое дерево ласково сказало:

— Ну, дети мои, отныне дворец Оганеса принадлежит вам по праву. Это ваш дом. Войдите в него и будьте счастливы!

Молодые поселились во дворце. На каждом шагу, в каждом покое открывали они все новые и новые богатства, накопленные здесь злодеем горбуном. Сколько счастливых лет прожили они здесь, нам с вами не счесть. Чудесная свирель наигрывала им самые прекрасные в мире песни, а волшебное зеркало показывало новые и новые страны. Им казалось, что они и впрямь гуляют по улицам прекрасных городов.

А когда они закрыли за собой двери дворца, с неба упало три яблока: одно для меня, одно для тебя, а третье для того, кто сказку слушал. Я свое яблоко скушал.

Слава, дочь земли

Было ли то или не было? Если бы не было, и люди бы о том не говорили!..

Жили-были старик со старухой, да такие старые, что счет годам позабыли, и такие бедные, что даже глиняной кружки у них не было воды напиться. Только старикам и осталось, что на лавке сидеть, смерти ждать да о том тосковать, что в жизни не сбылось.

— Ох, дед, ну и пусто же у нас в землянке! — говорит старуха. А старик ей отвечает:

— Молчи, баба! Не береди ты мне душу попусту!

И не было у стариков ни детей, ни собаки, ни кошки, ни курочки, ни уточки — словом никого, кого бы лелеять, за кем бы ухаживать.

Вот что тому старику как-то раз взбрело в голову. Проснулся он поутру, да и говорит старухе:

— Эй, старуха, доколе нам с тобой, как сычам, одиноко век вековать да на судьбу плакаться? Конечно! Хочу, чтобы и у нас в землянке голосок детский слышался, чтобы мне, старику, наказывал: «Сделай мне то да то, тятя!» Коли сесть да подумать, разве я много хочу?

— Да что ты, дед? В своем ли ты уме? — сердито отвечает ему старуха. — Ну откуда нам с тобой детей взять на старости? Кто тебя тятей звать станет?

— Откуда — не откуда, а раз я хочу, так оно и будет!

Сказал и принялся всякие пустяки собирать. А бабка на него глядит да дивится. Собрал он что надо, и давай глину месить. Вымесил да из глины той девочку вылепил. На щечки два розовых лепестка налепил, из черной волны кудри сделал, а вместо глаз васильки в глину вставил. Вышла куколка — заглядение!

Увидела старуха, что дед затеял, стоит и посмеивается. А потом она и смеяться перестала. «А почему бы, — думает, — нам и в самом деле дочки не иметь, хотя бы такой вот маленькой, пусть даже говорить она не может?»

Взяла старая ту куколку, спеленала, колыбельку из корытца смастерила и давай ее качать, спать укладывать.

А куколка вдруг и говорит:

— А что мы, тятя и мама, не евши ляжем?

Остолбенели старики. Больше дед испугался. Он ведь своими руками куколку из глины вылепил, — откуда было у нее голосу взяться?

— Да, милая, — говорит. — Мы ведь не всякий день едим. Есть-то у нас нечего…

А старуха никак в себя прийти не может. Подошла к колыбельке, глядит на дочку нежданную да ладонью рот прикрывает.

— Отчего ты меня, матушка, не любишь? — говорит куколка. — На ручки не возьмешь, не приголубишь?!

Услышала это старуха и совсем растерялась. Взяла дочку на руки, к груди прижала, расцеловала, а у самой слезы из глаз катятся. Потом деду передает, а дед бабке, а она опять деду…

— Ну вот, так хорошо. — говорит девочка, — а только как же это голодными спать ложиться?

Стыдно старухе своей нищеты, да только ведь на нет, как говорится, и суда нет, — ничего не поделаешь.

— А чего это вы белую капусту, что в воде там лежит, не сварите?

А там, неподалеку, речка протекала. Только кому с того толк? Ни одной рыбешки в ней не было, одни белые голыши лежали.

— Как их варить, деточка? — говорит дед. — Не капуста это, камни речные!.. Их и молодые зубы не угрызут, а у нас с бабкой одни корешки да десны остались. Больше мусолим, чем грызем…

А она все нет да нет.

— Давайте попробуем, — говорит.

И так их девочка уговаривала, так просила, что старики меж собой так решили:

— Откуда дитятку наши дела знать? Давай, положим камни вариться, тогда и она увидит, что из них сваришь.

Затопила старуха печь, налила воды в горшок, а дед пошел камней набрать. Вот закипела вода, положила бабка в нее камни, сварила, да на деревянную тарелку опрокинула. Глядь, а камни-то мягкие, как картошка, да так вкусно пахнут! Никогда еще еда у стариков так не пахла. А тут, видишь, камни вареные запахли.

Ничего старики не сказали. Да и что же тут скажешь? Наелись сами, дочку накормили, да и легли спать. С тех пор не знали они больше о еде заботы. А у камней всякий раз другой вкус, какого дочке их с васильковыми глазами захочется.

— Что же вы до сих пор имени мне не даете? — спрашивает она как-то раз.

— И верно! — спохватились старики. — Как же это? Надо ей имя дать.

И назвали они дочку Славой. Уж такая была их Слава разумница, прилежная да рукодельница. Одно горе — не растет никак. Все такая же, как была, в дедову пядь, осталась. Видит это дед и говорит ей:

— Скажи мне, дитятко, как это так? Возможное ли это дело: знать ты все знаешь, а расти никак не растешь?

— Хочешь меня, батюшка, большой видеть? — спрашивает Слава. — Я об этом не подумала… Ну что ж! Если тебе так хочется, пусть будет по-твоему! Как пойдет дождик, сбрызни меня дождевой водицей.

Вот пошел как-то дождь. Брызнул дед на Славу дождевой водой, и стала Слава расти. Выросла за один день, сколько другие за десять лет.

— Хочешь, чтоб я выше стала? — спрашивает.

— Еще немножко, дитятко! До того гвоздика, что в дверном косяке забит.

— Будь по-твоему! — отвечает.

Выросла Слава, как деду хотелось. Такая ладненькая, стройненькая, такая красавица, глаз не отвести!

— Ну, теперь довольно?

— Довольно, довольно, дитятко!

Старик от радости ног под собой не чувствует. Краше их Славы нет во всей стране девушки. И пошла о ней молва повсюду, долетела и до царского дворца. А царь-то в ту пору как раз овдовел.

«Вот бы мне такую царицу!» — подумал он.

И решил царь Славу в жены взять. Сел он в карету, хлестнул кучер лошадей, и за три дня домчал царя до землянки стариков. А Слава только-только рубахи постирала, развешивает. Увидел ее царь, глаз с нее не сводит, и сам своим глазам не верит — такая она красавица.

— Ну, Слава, — говорит. — Видно ты счастливая! Радуйся! Не посмотрю, что ты мужицкого роду… Будешь моей царицей!

А Слава вовсе не радуется. Да и чему радоваться-то? Царь-то был старый, хромой и шепелявый.

— Царь-государь, — отвечает ему Слава. — Ищи себе царицу царского роду, а меня оставь с моими стариками!..

Обозлился царь. И чем больше Слава противилась, тем больше он распалялся, все за него идти уговаривал.

— Будет у тебя все, чего только твоя душенька пожелает! Будешь в золотых каретах кататься! Станут тысячи слуг тебе прислуживать.

А Слава и слышать не хочет. Побыл там царь сколько побыл, видит — стал народ собираться, над ним смеяться. Сел царь в карету и уехал. Только недалеко. Тянет его к Славе, да и только. Отъехал он, сколько отъехал, и приказал построить здесь, недалеко от дедовой землянки, дворец. Нагнали сюда землекопов, плотников, каменщиков. Не покладая рук работают, и растет дворец не по дням, а по часам… А царь то и дело к Славе бояр с подарками засылает. Только Слава ничего не принимает, все назад отсылает. Разгневался царь, приказал старика во дворец позвать.

— Послушай, дедушка, — говорит. — Отчего твоя Слава за меня идти не хочет?

Пожал дед плечами.

— Может, не по нраву ей пришлись, ваше величество! — говорит.

Рассердился царь пуще прежнего. Кричит, кулаками стучит. По старости от крику так раскашлялся, даже слеза его прошибла. Сладил царь с кашлем, да и говорит:

— Вот здесь, дед, тридцать вареных яиц. Отнеси своей Славе. Скажи, пускай на них наседку посадит, чтоб ей тридцать цыплят вывела. А не выведет, быть вашим головам там, где ноги стоят. И ее, и тебя казнить велю.

Повернулся дед, а царь его с дороги ворочает:

— Слышишь, дед? — кричит. — Вроде, у тебя и старуха есть. Так знай же, — не исполнит Слава моего приказа, и старухе голову долой!

Только дед и знает, как он домой из царского дворца доплелся. Пришел, а Слава его на пороге поджидает.

— Чего от тебя проклятый царь хотел, батюшка?

— Ох-ох-ох, дитятко! — вздохнул дед. — Видно, пришел нам конец. Горькая у меня была старость! Не ее жалею… Жаль мне тебя, голубка моя! О тебе думаю! Не знаю, что и делать.

Улыбнулась ему Слава, стала его учить, успокаивать:

— Да ты, батюшка, не бойся! Ступай к царю, скажи ему, нечем, мол, у нас наседку кормить. Да снеси ему два початка вареной кукурузы. Пусть он ту кукурузу посеять велит. А как соберет с той кукурузы урожай, да нам пришлет, мы ему из вареных яиц цыплят выведем.

Обрадовался дед. Мигом собрался и побежал во дворец. Как увидел царя, сразу все ему и выложил, как Слава велела.

— Хорошо это тебе посоветовали! — говорит царь, а сам от гнева зубами скрипит. — Только не радуйся: есть у меня на вас управа!

И подает ему связку льняной кудели — наказывает, чтобы Слава из нее снасть да паруса на большой корабль сделала. А не выполнит задания — всем трем головы долой!

Шел дед во дворец веселый, а домой ворочался, голову повесил, еще пуще затосковал-загрустил.

— Ну что, успокоил царя? — встречает его Слава.

— Какое там успокоил! Лучше бы и не ходил! — вздохнул дед. — Чтоб его, проклятого, огнем попалило! Вон какую чертовщину придумал…

И рассказал все Славе. А она только улыбнулась:

— Не бойся, батюшка! Ступай к царю да скажи, что у нас ни веретена, ни прялки, ни ткацкого станка нет. Отнеси ему это полотенце. Пусть из него веретено, прялку да ткацкий станок сделать прикажет. А мы ему парусов наткем да снастей навьем.

Повеселел дед, духом до дворца добежал.

— Ваше величество, — говорит, — вот так и так…

Стал царь мрачнее ночи. Позвал своего советника. Что они там говорили — не знаю, только дает царь деду кувшинчик, велит им море вычерпать, чтобы сухое место осталось.

Чуть было дед не заплакал. Понял, что царь их извести хочет, — и его, и бабку, и Славу.

— Как-то теперь моя дочурка из беды выкрутится? — со страхом думал он, возвращаясь.

Глянула на него Слава.

— Ну что, угомонился царь?

— Какое там! Пуще прежнего лютует! Ты только послушай. — И рассказал Славе, как было дело. А Слава ничего, улыбается да опять деда учит:

— Не бойся его, батюшка! Ступай, скажи царю, что мы его веление выполним. Пусть только сначала все ручьи, все реки остановит, что в море текут, морю воду несут. Не портили бы те реки и ручьи нам расчетов.

Как услышал это царь, лютым гневом распалился. В первую очередь приказал отрубить голову тому советнику, который давал ему плохие советы. А потом позвал другого и долго-долго с ним шушукался. Деда он отослал домой и ничего ему больше не сказал.

— Ну, батюшка, утихомирил ты царя? — спрашивает Слава. А старик так и сияет от радости.

— На этот раз я ему нос утер. Ничего не посмел, проклятый, выдумать.

Нахмурила Слава тонкие брови, потемнели васильковые глаза.

— Ох! — говорит. — Не к добру это, батюшка! Царь нас так в покое не оставит!

А старик и слышать ничего не хочет. На радостях наварила бабка вдвое больше речных камней, наелись все досыта, лучше, чем у царя за столом.

Вот и ночь пришла. Легли старики спать. Одна Слава не спит, не может глаз сомкнуть. Мыслимое ли это дело, думает, чтобы царь так вдруг в покое их оставил. Что-нибудь опять выдумает. Думает, гадает Слава, уснуть не может. Встала она тихонько и вышла во двор, а навстречу ей светляки свечечки свои зажгли.

— Потушите свечечки, святлячки! — сказала Слава. — Увидит царь, быть тогда беде!

Погасили светлячки свои свечечки. Скрыла ночь девушку. Стоит она в темноте да все вдаль глядит, будто чего-то ждет. Долго ли, коротко ли, только вспыхнули вдали смоляные факелы. Слышно, люди идут, оружием бряцают.

— Ох, и подлая же у тебя душонка, царь! — вздохнула Слава. Пробралась она в землянку, самую что ни на есть худую дедову одежонку одела и тихонько опять во двор вышла. Поймала девушка большого рогатого жука, дунула на него, а жук вороным конем оборотился. Вскочила Слава на коня, расцвела на ней рваная старикова одежка богатыми доспехами. Сорвала девушка с ракиты прутик. Глядь, а в руке у нее богатырский меч.

— Ну, будьте здоровы, родные! — землянке поклонилась. — Мы с вами скоро увидимся.

Вихрем помчалась Слава навстречу царевым ратникам. Видят они, мчится на них всадник, даже сабель вынуть не посмели. Царь-то приказал им девушку выкрасть, а что биться придется, не сказал. Не ожидали они этого. Разогнала их Слава, как стадо баранов, и помчалась прямо в царский дворец. А царь по покоям разгуливает, ногти грызет, все прислушивается, не вернулись ли слуги с добычей.

Слава верхом через окно, прямо в царевы покои вскочила. Испугался царь. А Слава ему и говорит:

— Довольно я терпела! Хватит! Ждала все, что образумишься, а ты свои беззакония продолжаешь. Прощайся же, царь, с землей, с белым светом! Никогда ты их больше не увидишь.

Хлестнула коня и выскочила в окно. Вот стала Слава в ночной тьме вокруг дворца кружить, сперва шагом, а потом все быстрее да быстрее. И начал тут царский дворец волчком вертеться. А изнутри слышно, кричит царь, от страху голос срывается. Вертится дворец, крутится, все больше в землю уходит, будто под ним сверло огромное сверлит. Все быстрее вертится дворец, все глубже в недра земные погружается. Вот уже и совсем скрылся. Остался на том месте только колодец бездонный.

— Вот так! — сказала Слава, повернула вороного и понеслась назад к землянке стариков. А старик со старухой сладко спят, ничего не знают. Поглядела на них Слава, улыбнулась, не стала их будить. Пусть спят.

Чуть разгорелась на небе зорька ясная, чуть только день начался, поднялись старики.

— Батюшка, матушка! — говорит им Слава. — Нет больше на свете злого царя. С нынешнего дня вы его царством править будете!

Не успели старики опомниться, взяла Слава ореховую скорлупку, паутинку из угла да четырех жуков, подула на них, и, откуда ни возьмись, выросла перед землянкой запряженная четверкой карета. Подняла Слава один из голышей, которыми ее бабка кормила, положила на козлы, подула. Превратился голыш в дородного кучера в белой ливрее.

Усадила тут Слава стариков в карету и повезла их в главный царский дворец, что в стольном городе стоял.

Там их на царство и венчали.

— Дитятко ты мое, — шепчет старик Славе, немного придя в себя. — Да как же мы править-то будем? Мы же с бабой в этих делах не горазды, ничего не понимаем.

— Батюшка, — молвит ему девушка. — Много на том троне жадных, ленивых людей сидело. Надо же, чтоб когда-нибудь и честные, простые люди страной правили!

Так и стали дед да бабка государством управлять. И, верите ли, очень хорошо у них дело пошло. А как померли они, снова на трон самый отчаянный бездельник сел, и от него повелись в той стране жадные до наживы, жестокие и беззаконные цари, как и до того были.

Только все это случилось уже много позже. А пока все жили счастливо и зажиточно и стариками довольны были. А мудрая Слава на своем вороном отправилась дальше по белу свету и много славных подвигов совершила. Только скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Исколесила Слава немало стран, носил ее добрый конь по долам, по горам, по степным просторам. Вспомнит, бывало, вороной, как он, жуком будучи, над землей летал, раскинет широко крылья и умчит Славу высоко-высоко в поднебесье. И летят они среди облаков, лихо гикает девушка, любо ей на коне мчаться, в облаках купаться.

Вот однажды взмыл вороной высоко-высоко. Увидела Слава над собой темную, как ночь, тучу.

Крикнула Слава коню: «Вперед!», сжала коленями крутые его бока, и врезались они в тучу.

Видит Слава, что туча-то вовсе не туча, а целый город с крепостными стенами, каменными домами и широкими красивыми улицами. А по обе стороны улиц лавки да лари всякие. Только одежда, что в тех лавках выставлена, покроя чудного, старинного, а вся снедь, на продажу разложенная, давно высохла, сгнила либо окаменела. И всюду тишина мертвая, нигде ни души не видать. Обернулась Слава, видит въехала она в тот город прямо через главные ворота. Косится вороной огненным глазом, звонко копытом о каменные плиты стучит, будит гулкое эхо.

— Куда же это люди-то подевались? — думается Славе. И, будто ей в ответ, из-за угла выходит высокий стройный парень в такой же странной одежде, как и та, что она в ларях видела.

— Стой, стой! — кричит ей и навстречу спешит. — Как ты сюда попал? — спрашивает. — Сколько сот лет сюда нога человеческая не ступала!

— Куда же все здешние люди подевались?! Что это за город такой? — спрашивает Слава.

Вздрогнул парень, будто вспомнил о чем-то и хмуро взглянул на Славу.

— Сойди-ка с коня, добрый молодец! — говорит. — Будем с тобой не на жизнь, а на смерть биться.

Поняла Слава, что он ее, из-за доспехов за юношу принял. Но не открылась ему, кто она.

— Зачем мне с тобой биться? — спрашивает. — Ты ведь мне зла не сделал.

Гневом и отчаянием сверкнули глаза парня.

— Долой с коня! — кричит. — Может, ты со мной биться не хочешь?

— Не хочу! — смеется Слава. — Я только с тем бьюсь, кто мне поперек дороги стоит.

Молчит парень, думу думает. А потом и говорит Славе с усмешкой:

— Видно в твоей стране молодцы детей качают да пеленки стирают? Ты бы уж лучше признался, что битвы боишься!

Потемнели от гнева васильковые глаза Славы. Спрыгнула она с коня и грозно так спрашивает:

— Как будем биться?

— А как тебе угодно! Хочешь, будем бороться?

Вот схватились они. Тесно обнялись, так тесно, что от такого богатырского объятия и медведю не поздоровилось бы, не то, что человеку. Как в клещах друг друга сжимают. Ни один пощады не просит, ни один другого осилить не может.

Борются они весь день, борются всю ночь. А на утро, чуть занялась заря, говорит парень Славе:

— Нет, не ладно так-то! У нас с тобой в борьбе силы равные. Давай лучше мечами рубиться.

— Что ж, давай рубиться, — говорит Слава.

Вошел парень в один дом, вынес оттуда тяжелый меч.

Обнажила и Слава свой острый меч, и закипел у них богатырский бой. Звенят мечи, словно гром гремит, от ударов искры летят. А люди-то на земле на небо глядят, клянутся, что такой грозы еще отроду не упомнят, Сколько они ни бились, мечами ни рубились, ни один меч не сломался, не погнулся. Иной раз совсем уж казалось, что пришел одному из них конец. А он смертный удар как раз и отведет.

Бились они так день и ночь напролет.

— Эх! — говорит парень. — Опять это у нас нехорошо получается. Видно, мы с тобой и здесь одинаково сильны. Давай лучше наперегонки бежать. Кто первый придет, тот и победит.

Согласилась Слава с ним наперегонки бежать. А бежать решили с большой площади до того места, где Славин вороной стоял.

Помчались они оба во весь дух. Бежит Слава, ветер в ушах свистит. А только и ветру за ними не угнаться. Вот уже и бегу конец. Обогнал, было, парень Славу на целую пядь. Но рванулась вперед девушка, и пришли они к цели одновременно.

А парень сам не свой.

— Что ж теперь делать? — спрашивает. — Ты сюда за столько лет первый пришел, а силы у нас с тобой равные!

Глядит на него Слава, улыбается:

— Давай еще с тобой посоревнуемся!

Повеселел парень.

— Ладно! — говорит. — Посмотрим, который из нас умнее? Сперва я тебя стану спрашивать. Скажи мне, что дальше всего слышно?

А Слава ему:

— Гром и ложь! — А потом она его спрашивает:

— А теперь отгадай, кто я.

Парень отвечает, не задумываясь:

— Ты из удальцов удалец!

Рассмеялась тут Слава, шлем свой скинула. Рассыпались по плечам кудри девичьи.

Глядит парень и глазам своим не верит.

— Неужто девушка?

Зашумели тут улицы города, народом наполнились. Засуетились люди и в домах, и в лавках, и на площади.

Не успела Слава оглянуться, собралось народу видимо-невидимо. И все с цветами да со знаменами. Люди руки к ней протягивают, на колени перед ней падают. Дивится Слава: «Да что это? Откуда столько людей?»

Стал тут парень, противник ее недавний, про свой город рассказывать. Был тот город проклят одним колдуном. Превратил колдун город в грозовую тучу, высоко-высоко над землей поднял. А жителей ящерицами сделал. Попрятались ящерицы в трещины стен.

— Только меня одного за силу мою, — говорит, — колдун человеком оставил. И было мне колдуном положено много сот лет здесь одному жить и того поджидать, кто сюда придет со мною силами помериться. Победи я его, так городу под властью колдуна и оставаться. А если бы он меня одолел, потеряли бы чары колдуна свою силу. Ты, Слава, нас всех освободила. Как тебя благодарить? Чем тебе отслужить?

А пока он это рассказывал, стал туча-город на землю тихонько спускаться. Плывет по воздуху, покачивается. Спускался, спускался город, да и сел наземь, на то место, где прежде стоял.

И тотчас же люди городские ворота распахнули, толпою в поле высыпали.

— Травка! — радуется парень. — Деревья! Давно я зеленых полей не видел!

Тут ударил гром, задрожали, затряслись стены города, зашумел, закипел воздух, как в бурю. Нагрянул с неба колдун верхом на страшном змее.

— Несчастный! — кричит. — Это ты город освободил, на землю спустил. Ну, постой, теперь ответ держать будешь.

Не успела Слава и пальцем шевельнуть, как дохнул змей смрадом на парня, превратил его в жабу старую. Прогремел гром и затих. Исчез колдун. Но не растерялась Слава. Схватила она жабу, в карман сунула, а сама на коня вскочила.

Спрашивает Слава своего скакуна:

— Скажи, можешь ты так скакать, чтоб нам колдуна догнать?

— Не знаю, хозяйка. Попытаемся.

Раскинул тут вороной могучие крылья и поднялся до самых облаков.

Мчатся они, мчатся, и вот видит Слава далеко впереди крохотное пятнышко, будто черная муха летит.

— Догоняем, догоняем! — кричит девушка. Рванулся скакун вперед из последних сил и понеслись они еще быстрее. Увидела Слава впереди змея. Теперь уже змей с червяка казался.

— Вперед! Вперед! Немного осталось! — подбодряет Слава скакуна. Только верный конь вперед не летит. Наземь опускается.

— Не сердись, хозяйка, — говорит. — Еще бы немного и лопнуло бы у меня сердце.

Спрыгнула Слава с коня, из-под ладони в небо глядит, своего врага ищет.

А вороной ей и говорит:

— Вот что, хозяйка! Ты меня, простого жука, конем сделала, и я тебе верой и правдой служил. Что, если бы ты теперь вот того орла, что в небе парит, скакуном оборотила? На таком коне за кем хочешь угонишься.

Огорчилась Слава. Не хотелось ей с верным товарищем расставаться.

— Не горюй, хозяйка! — утешает ее конь. — Послушайся моего совета.

Позвала Слава орла: — Не кружи ты, орел, над моею головой, — кричит, — лети, орел, ко мне стрелой.

Спустился к ней орел. Дунула она на него, и стал он таким скакуном, каких и свет не видел. Разве можно жука с орлом равнять?

Попрощалась Слава со своим вороным. Приласкала она его, погладила, а он вдруг жуком обернулся, как прежде, крылья распустил, зажужжал, загудел и прочь улетел.

— А не приметил ли ты, орел, в небе летая, колдуна на змее верхом? — спрашивает Слава своего нового коня.

Мотнул конь головой, ударил копытом с досады, да и говорит:

— Мыслимое ли дело, чтобы орлиный глаз да чего-нибудь не приметил? Видел я, как этот колдун в свою пещеру под землю ушел. А пещера та подземная под Кровавым морем лежит…

Вскочила тут Слава на коня.

— Вперед! — кричит. И помчался добрый конь быстрее стрелы, ветра быстрее.

Летят они. Вот уже и Кровавое море под ними стелется. Куда ни глянешь, одни кровавые волны катятся. Ни одна птица над тем морем не пролетит, ни один зверь на берег не забежит, ни одна рыба в страшные его глубины не заплывет.

Спустился конь, стал на берегу как вкопанный.

— Ну, — говорит, — хозяйка, я тебя сюда донес, а как нам дальше быть — не знаю. Трудное нам с тобой дело предстоит! Надо на морское дно спуститься, в пещеру вход отыскать, да туда пробраться. Видишь, даже корабли по Кровавому морю не ходят. В его воде и дерево ко дну идет. Не лучше ли мне братьев орлов созвать? Ум ведь хорошо, а два лучше! Может быть, они нам что-то посоветуют!

Тут заржал конь раз, заржал другой. А как третий раз заржал, всколыхнулось Кровавое море, поднялись на нем волны до самого неба. И стало видно — летят в небе девять красавцев орлов, летят, грозно клекочут, между собой говорят:

— Кто это нас, орлов, тревожит без толку?

— Это я вас, братцы, на совет созвал! — отзывается им конь с берега.

Разгневались орлы еще пуще, клекочут, над ними кружат:

— Слыханое ли дело, чтобы клячи к орлам в братья навязывались?!

Тут поведал конь, что с ним случилось, как его Слава в коня оборотила.

А орлы ему:

— Так бы и говорил! Значит, ты нам и вправду брат? А то мы дивились, что это конь нас братьями зовет. Ну, теперь иное дело. Говори, брат, чего тебе от нас надо?

Рассказал им конь. А орлы переглядываются, над братом смеются:

— Эх, ты! Сам- то не сообразишь? Поглупел ты, брат, с тех пор, как конем стал!

Поднялись тут все девять орлов, над Кровавым морем полетели. Стали они над морем кружить. Все его вдоль и поперек облетали, на берег воротились да и говорят:

— Ничего от орлиного глаза не укроется! Вход в пещеру колдуна хорошо видать. Полетим, брат, коли ты еще летать не забыл, мы тебе эту пещеру покажем.

Раскинул тут конь свои могучие крылья, полетел вместе с братьями орлами. Показали они ему, где в волны погружаться, чтоб до пещеры добраться. Уж на что у коня глаз зоркий, а все не орлиный!

— Здесь? — спрашивает.

— Здесь!

— Ну, спасибо, братцы, выручили! Простите, что побеспокоил!

Сказал это конь, крылья сложил да камнем на самое дно Кровавого моря упал. Ударил копытом о железную плиту, что вход в пещеру колдуна прикрывала. Спрыгнула Слава с коня, мигом кольцо железное нащупала. Помог ей конь плиту поднять и вошли они в пещеру.

Темно в ней и холодно! Щупает верный конь копытом дорогу, спотыкается, то и дело на острые скалы натыкается. А Слава головой о своды задевает, летучих мышей пугает.

Вдруг слышит Слава, кто-то сиплым голосом пропуск требует.

— Стой, — сипит, — пропуск скажите!

А кругом тьма, ничего не видать. Схватилась Слава за меч.

— Ты у меня в правом ухе поищи, — шепчет ей верный конь.

Поискала Слава и нашла факел. Как взметнула его над головой, он ярким пламенем вспыхнул. Осветилось все кругом. Видит девушка, перед ней нетопырь с человека ростом. Крылья у него огромные, мягкой кожей обтянуты, лапы страшные, когтистые. Это он с нее пропуск требовал.

Ослепил факел нетопыря. Взвизгнул он, пасть зубастую разинул, на Славу кидается, вокруг нее прыгает, вот-вот когтями железными ухватит!

Тут его девушка мечом ударила. Вскрикнул нетопырь и сгинул во тьме.

А пещера все вперед идет, узкая да длинная, конца ей не видать. Прошли они еще несколько шагов, и опять кто-то кричит:

— Пропуск! Скажи пропуск!

Зажглись в темноте два огненных глаза. Взметнула Слава факел вверх, а перед ней сыч огромный. Бросился сыч на нее, острым клювом в голову ударил. Счастье, что на ней шлем стальной был. Пробил сыч шлем, как яичную скорлупку, но и сам под Славиным мечем сгинул.

— Неприветливое здесь место, — говорит скакун, а сам все дальше и дальше в пещеру пробирается.

И только он это сказал, как рухнула сверху к его ногам огромная скала, а за ней и весь свод обвалился. Еле-еле успел конь в сторону отскочить. Катятся один за другим камни тяжелые. А потом вдруг поток кипящий хлынул, вся пещера клубами пара наполнилась. Стек поток неизвестно куда. И снова все кругом успокоилось, будто ничего и не было. Спрыгнула Слава с коня, взяла его под уздцы, и двинулись они опять вперед, вглубь пещеры.

Но недолго пришлось ей пешей идти. Раздались, расступились стены пещеры.

Подняла девушка факел. Теперь даже с коня сводов пещеры не разглядеть, так высоко они поднялись. И чем дальше в пещеру, тем светлее становится.

Натянула Слава поводья, замер конь, как вкопанный. Глядит она, а перед ней роскошный дворец. Узнала тут девушка царев дворец, что по ее велению в землю ушел. Светятся ярко окна. Видно, во дворце гости. Подъехала Слава к окну да и заглянула во дворец: ее-то в темноте не видать, а ей все как на ладони видно. Смотрит, — стоит стол, от яств и от всяких вин ломится. И сидят за столом колдун да царь, пьют, едят, веселятся, чарками чокаются. Поняла Слава, что случилось. Видно, колдун ненароком на этот дворец набрел, да оба злодея — колдун да царь — и подружились, друг другу полюбились.

Вспыхнули гневом глаза Славы, и ударила она мечом в окно. Разлетелось окно на сотни кусков. А Слава злодеям опомниться не дала: на коне в покой вскочила.

Узнал тут царь богатыря, по слову которого его дворец в землю ушел.

— Ты?! — кричит, а сам так и трясется.

А колдун — не гляди, что от страху позеленел, — свистнул, крикнул громким голосом, и явился тотчас его страшный змей.

— Возьми! — говорит колдун, а сам пальцем на Славу показывает.

Бросился змей на нее, но и пасти зловонной открыть не успел, как она ему голову мечом снесла. Брякнулась голова змеиная на стол, среди блюд золотых покатилась.

Щелкнул тут колдун пальцами, окружил себя огненным кольцом.

— Поищи-ка у меня в правом ухе, — шепчет верный конь. Вытащила Слава оттуда аркан, да на колдуна и набросила. А колдун до него пальцем дотронулся, и тот аркан гадюкой обернулся. Бросилась гадюка на Славу, а девушка увернулась и пополам ее перерубила.

Между тем и царь в себя пришел, сзади заходит, Славу с коня стянуть норовит. Только себе на погибель! Как ударил конь задними ногами, так и убил царя.

Бросилась тут Слава на колдуна. Видит колдун, приходит ему конец, через голову три раза перекувырнулся, совой серой обернулся да в окно вылетел. Расправил конь крылья и помчался за совой вдогонку. Летает сова вокруг дворца. То вверх взлетит, то в сторону бросится, только никуда ей от коня не уйти. Вложила Слава в лук стрелу острую, натянула тетиву шелковую, запела стрела, пронзила сову. Капнула наземь совиная кровь. Вылетела из той капли крови красная мушка, зажужжала, закружилась и понеслась. Конь за ней. А мушка то в расщелину забьется, то во дворец влетит, под стульями прячется. Загнала ее Слава в угол, поймала, крепко-накрепко держит.

— Чего тебе от меня надобно? — жалобно пищит мушка.

— Перво-наперво стань человеком, как прежде был! — говорит Слава, а сама мушку за крылышко крепко держит. Перекувырнулась трижды мушка через голову и стала, как была, человеком. Стоит перед Славой злой колдун, руку вырвать пытается. Только Слава мушку надежно за крыло держала, а теперь как в клещах руку колдуна зажала.

— А теперь чего ты от меня хочешь? — проворчал колдун. Вынула тут Слава из кармана жабу.

— Верни ей человеческий облик, — говорит. — Пусть станет человеком, как прежде.

Не очень-то хотелось колдуну приказание девушки исполнять, но делать нечего! Сунул он руку за пазуху, достал оттуда маленький зеленый пузырек и капнул чем-то жабе на голову. Забилась жаба, свело ее всю судорогой, и вдруг перед Славой встал парень из проклятого города. Трет глаза, не понимает, что с ним такое творится.

— Тьфу! Ну и чудной же мне сон приснился! — говорит. — Снилось мне, будто я — жаба старая…

— И быть бы тебе навек жабой, если б не этот проклятый парень, которого и чары-то не берут! — прошипел колдун.

Очнулся парень от сна. Схватил он колдуна да как сжал его в богатырских объятьях, так из того и дух вон! Только косточки хрустнули, и упал злодей наземь, как мешок муки.

Прогремели-пророкотали тут один за другим семь грозных раскатов грома, заколебался пол под ногами, и очутилась Слава с верным конем и парнем из проклятого города снова на земле. Сияет над ними бирюзовое небо, стелется безбрежная равнина, вся цветущими алыми розами покрытая. А от Кровавого моря ни следа! Будто его и не было.

— Как мне тебя, Слава, благодарить? — спрашивает парень, а сам перед ней на колени опускается.

Шепнул тут ему вещий конь:

— Возьми-ка ты ее на руки да садись ко мне на спину!

Схватил парень Славу на руки, усадил на коня и сам сел. Раскинул конь крылья и умчал их за облака. Мчатся они не год, не два, не девяносто два. Хорошо им! Забыло о них время, и они о нем забыли. И кто скажет, может, так и по сейчас и летают они в поднебесье. Люди говорят, что если где в какой стране беззакония творятся, там Слава и ее друг появляются — злодеев карают — и снова без следа исчезают.

Может быть и вправду так бывает. Не даром же люди говорят. Если бы не было ничего, не говорил бы народ.

Молодость без старости и жизнь без смерти

Жил-был когда-то богатый бей, но, знаешь, страшно богатый. Не было ничего на свете, чего бы он не имел, не было кушанья, которого бы он не отведал. А земли его расстилались так далеко вокруг, что их хватило бы на две страны. В конюшнях у него стояли, нетерпеливо постукивая копытами, целые табуны дорогих арабских скакунов с лоснящимися, как шелк, спинами и тонкими, точеными ногами. А если бы согнать куда-нибудь на равнину всех его волов, быков, коров, овец и домашнюю птицу, их было бы столько, сколько песка в море. Так богат был Муслим-бей. И был у него дворец, каких еще не видел свет, а в том дворце самое дорогое его сокровище — сын Аджим.

Ничего не жалел Муслим-бей для своего Аджима. Ничего не было для Аджима слишком дорогого. Отец одевал его в бархат, затканный золотом, подбитый дорогими мехами; он подарил ему коня, как воронье крыло, с седлом и сбруей, украшенными разными серебряными бляхами.

Самые известные учителя приходили, чтобы передать свою мудрость молодому уму Аджима; самые прекрасные рабыни увеселяли его пением и пляской и прислуживали ему.

Аджим проводил свои дни в полной праздности. Пробудясь от сна, он хлопал в ладоши, и тотчас же приходили рабыни, умывали и одевали его и подавали еду.

Когда ему хотелось гулять, он хлопал в ладоши, и слуги подводили ему оседланного коня. На охоте загонщики выгоняли дичь почти к самому дворцу, чтобы Аджим, не утруждая себя, мог пронзить ее стрелою.

Только и делал Аджим, что хлопал в ладоши!

Годы шли один за другим, но во дворце Муслим-бея ничего не изменялось. Разве что Аджим вырос и стал мужчиной, а сам бей постарел и сгорбился. Заметил Муслим-бей, что стареет, позвал как-то сына и говорит ему:

— Сын мой, Аджим! Я скопил для тебя все блага земли, все богатства, чтобы ты ничем не утруждал себя, чтобы дни твоей жизни текли спокойно, как воды реки Дрин… Одного только не сумел я приобрести для тебя. Но знай, сын, что без этого одного все, что достанется тебе после моей смерти, не стоит и ломаного гроша! Без этого одного тебе придется расстаться со всем так же, как скоро расстанусь и я. Сын мой, то, чего тебе не хватает, это молодость без старости и жизнь без смерти…

Как услышал Аджим слова бея, отца своего, охватила его великая тоска.

— Где же мне найти, отец, молодость без старости и жизнь без смерти? — вскричал он. — Я за ними на край света пойду!

— Ах, сын мой! — вздохнул Муслим-бей. — Если бы я знал, где это найти, разве я не подарил бы тебе и это!

Ничего не хотел больше слушать Аджим. Слова отца глубоко смутили его. Хлопнул он в ладоши и приказал оседлать себе коня и приготовить оружие. Но прежде чем отправиться в долгий путь, приказал он сделать каменный гроб и положить туда груду сверкающих червонцев и драгоценных камней. Потом рабы перенесли этот гроб в указанное Аджимом место и зарыли его. И, чтобы запомнить это место, поставили там каменный столб, высотой с дворец бея. А чтобы кто-нибудь не выдал тайны, Аджим приказал убить рабов, и кровь их пролилась у подножия того столба. Покончив с приготовлениями, распрощался Аджим со старым беем, сел на коня и уехал. Ехал Аджим и в каждой стране расспрашивал людей, не знают ли они, где находится молодость без старости и жизнь без смерти. Но ни один человек не мог ответить на этот вопрос. И Аджим ехал все дальше и дальше.

Наконец, приехал он на край света, туда, где тянутся бесплодные пустыни. Куда ни обращал Аджим взор, всюду видел лишь золотые сверкающие пески. Ехать дальше, или вернуться? И показалось Аджиму, будто вдали что-то виднеется. Ободренный этим, он решил продолжать путь.

Трудно ехать по горячим пескам! Путнику, вдыхающему раскаленный воздух пустыни, кажется, что он глотает пламя. Но Аджим забывал об этом, направляясь к цели, смутно маячившей вдали.

И когда он доехал, то увидел каменный столб, а на том столбе высеченную надпись:

«Поедешь налево, от жажды умрешь! Поедешь направо, со страху умрешь! Вернешься, дни свои проклянешь. Поедешь прямо, узнаешь великую премудрость».

Подумал Аджим и направил коня прямо. Но конь пронес его несколько шагов, зашатался и, вконец обессиленный, упал на горячий песок. Попытался Аджим его поднять, но напрасно: любимый конь был мертв.

Тогда Аджим продолжал свой путь пешком. Он шел дальше и дальше по безжизненной пустыне. Только раз обернулся он взглянуть на своего верного товарища. Над мертвым конем уже кружился стервятник, все более сужая круги. Уронив голову на грудь, Аджим пошел вперед. Он шел долго, пока не дошел до высокой горы. Он подымался на эту гору по обрывистым уступам, а устав, карабкался на четвереньках, не позволяя себе ни отдыха, ни сна; наконец, на восходе прекрасного дня, добрался до ее вершины. Крик удивления сорвался с его обожженных жаждой губ.

По ту сторону, в долине, раскрывался настоящий рай. Аджим увидел море зелени. Старые раскидистые деревья, сплетая ветви, гляделись в голубые воды озера; а посреди леса возвышались белые стены дворца.

Забыв об усталости, Аджим стал бегом спускаться в долину. Он падал, вставал, снова падал, снова вставал, и добрался до этого рая. Но, добравшись до дворца, увидел, что по белым стенам его змеятся широкие трещины, и в них растут пышные кусты, а бесчисленные ползучие растения образовали густую завесу перед главным входом. Видно, давным-давно никто не входил уже сюда.

Долго пришлось ему прорубываться сквозь эту чащобу. Расчистив себе путь саблей, он увидел на тяжелых кованых воротах железное кольцо. Поднял его Аджим и трижды ударил в ворота. Как странно прозвучали эти удары! Одни только птичьи крики были ему ответом. Стаи испуганных птиц взметнулись над дворцом и, тревожно перекликаясь, кружили над его стенами. Изумленный Аджим налег на засов, и тяжелые, почерневшие от времени, ворота медленно, со скрипом открылись перед ним.

Дворцовый двор был пуст. Между каменных плит росли вековые деревья, и корни их давно изломали на куски мрамор, которым когда-то был вымощен двор. Птицы успокоились, и над дворцом снова нависло тяжелое, томительное молчание.

— Эй, кто здесь? — крикнул Аджим.

— Здесь… здесь… здесь! — ответило ему со всех сторон гулкое эхо.

Тогда он направился к двери, увитой красными розами. Они покрывали дверь алым, как кровь, ковром. Как ни жаль ему было прекрасных цветов, разливавших в воздухе райский аромат, их пришлось рубить. И Аджим обнажил саблю. А когда розы упали, усыпая белые ступени душистыми лепестками, Аджим увидел дверь и вырезанные на ней слова. Разобрав их, он прочел: «Пришелец, у меня были дворцы и несметные богатства. И я думал, что имя мое переживет века. Если ты не слышал моего имени, то только потому, что дела мои не стоили того, чтобы люди помнили обо мне».

Глубоко задумавшись, открыл Аджим дверь и вошел во дворец. Пыль толстым слоем покрывала все, и шаги Аджима вздымали целые облака ее в залах с потемневшими от времени зеркалами. Посреди одного зала стояли рядами каменные лари. Пытаясь поднять крышку одного из ларей, Аджим стряхнул покрывавшую ее пыль и прочел то, что было высечено в камне:

«Я искал бессмертия в золоте, а что я сделал для моих братьев людей? На мое равнодушие мое отвечали равнодушием, и зачем мне теперь все это богатство?» Те же слова повторялись на крышках других ларей, и в каждом лежали кучи золота.

Долго ходил Аджим по дворцу, и прочел немало надписей, но все они повторяли одно и то же. «Ну, а если бы у него была молодость без старости и жизнь без смерти? — подумал Аджим. — Какое тогда дело было бы ему до людей?» И, закрыв свое сердце мудрому завету, он решил искать дальше разрешения тайны, которую открыл ему отец, Муслим-бей.

Ночь он провел в покинутом дворце, а с рассветом снова пустился в путь. И по мере того, как взорам его открывались все новые и новые зрелища, воспоминание о мудрых надписях все более изглаживалось из его памяти.

Идя вперед и вперед, пришел он, наконец, к лесу, который, казалось, не имел конца. Местами ему попадались поляны с нежной, шелковистой травой, и тогда он ложился на этот зеленый ковер и наслаждался отдыхом и тишиною, нарушаемой лишь трелями птиц.

И вот, как-то заснул он на такой поляне, а проснувшись, застыл от удивления. Над ним склонилась невыразимо прекрасная женщина в пестрой одежде из разноцветных шелков и перьев.

— Кто ты? — спросил ее Аджим и вскочил на ноги.

— Я — Лесная царица! — ответила ему женщина.

Она хотела знать, как и почему он забрел сюда, в ее страну, куда не ступала еще нога человека. И Аджим рассказал ей, что он отправился в путь в поисках молодости без старости и жизни без смерти.

— Так вот что ты ищешь! — воскликнула Лесная царица. — Радуйся, ты попал в ту страну, которую ты ищешь!

— Здесь? — воскликнул Аджим, оглядываясь вокруг.

— Да! Взгляни на этот лес, — продолжала Лесная царица. — Можешь ходить по нему целые годы, а до конца его не дойдешь. Только когда засохнет последняя веточка на последнем дереве, придет смерть в мою страну… Останься здесь, Аджим! Птицы соткут тебе одежду из трав и листвы, и ты будешь править со мной этим лесом до конца веков и судить его обитателей правым судом.

Задумался Аджим, попросил у нее три дня на размышления. Первые два дня он учился у птиц их языку и слушал их рассказы, а на третий день пошел бродить по лесу, — знакомиться со своим будущим царством. И вот, гуляя и встречая на каждом шагу все новые и новые красоты, наткнулся он на старый дуб.

Черны и голы были ветви этого дуба, а в толстом стволе его зияло большое дупло. Аджим побледнел.

— Прощай, — сказал он Лесной царице. — Смерть уже подходит к твоему лесу, и я не могу больше оставаться здесь ни одного мгновения…

И как она его ни просила, Аджим поспешно ушел, свернул на первую попавшуюся тропинку и через полгода вышел из лесу.

«Ух! — подумал юноша, оглядываясь назад и утирая пот со лба, — Хорошо, что я вовремя ушел!».

Немного успокоившись и отдохнув, он двинулся дальше и скоро очутился в широкой долине, окруженной высокими горами. В глубине долины сверкало и искрилось озеро. Над озером наполовину погруженный в его воды, высился роскошный медный замок. Медь его горела золотом в лучах солнца, и Аджим застыл на месте, очарованный его красотой. Как ничтожны казались ему теперь богатства Муслим-бея!

Над замком возвышалась медная башня, и у одного из ее окон сидела девушка, гораздо прекраснее Лесной королевы. Это была Лубия, сирена, — полуженщина, полурыба.

— Что привело тебя сюда, прекрасный юноша? — спросила Лубия.

— Я ищу молодость без старости и жизнь без смерти!

— Только-то всего? — улыбнулась Лубия. — Ну, тогда радуйся, пришелец! То, что ты ищешь, находится здесь!

Аджим весело окинул взглядом долину. Ему нравился медный замок, а Лубия была невыразимо прекрасна. Как хорошо было бы остаться здесь! Он уже столько времени странствовал, что всей душой жаждал отдохнуть.

— В самом деле? — спросил он.

— Видишь вон те горы? — промолвила Лубия. — Когда они разрушатся, сотрутся с лица земли, станут, как те кучки, что насыпает крот по ночам, только тогда придут в нашу страну старость и смерть. Останься здесь, со мной, и медный замок получит, наконец, хозяина.

Задумался Аджим и попросил дать ему три дня на размышление. Первые два дня он бродил по медному замку и дивился его богатству и ни с чем несравнимой прочности, а на третий день отправился в горы. Долго бродил он над кручами, заглядывал в пропасти и дышал живительным горным воздухом. Но, взобравшись на вершину одной из гор, он присел отдохнуть, и вдруг от скалы отломился кусок и с шумом упал в долину.

Аджим осмотрелся и заметил, что скала крошится. Он побледнел и тотчас же пустился в обратный путь.

Вернувшись в медный замок, он простился с хозяйкой:

— Счастливо оставаться! — сказал он Лубии. — Смерть уже приближается к тем большим горам, и я не могу больше оставаться здесь ни одного мгновения…

Напрасно просила его девушка остаться и хорошенько подумать. Аджим поспешил уйти и когда, пространствовав целый год, обернулся назад, то ни высоких гор, ни медного замка не было больше видно.

«Чуть было не попал в ловушку! — подумал он. — Счастье еще, что я вовремя тогда огляделся».

Усталый путник остановился и тяжело вздохнул. Долго ли ему еще странствовать, долго ли еще скитаться из страны в страну? Он пошел дальше, куда глаза глядят, и однажды утром очутился в поле, покрытом пестрыми цветами. Бабочки порхали над цветами, гоняясь одна за другой, а вдали виднелись рощи цветущего миндаля. Посреди поля стояла бедная лачужка. Аджим направился к ней, и навстречу ему вышел мальчик.

— Кто ты? — спросил Аджим.

— Я? Ветер!..

— Ты? — удивился Аджим. — Такой молодой? Почти дитя?

— Вот уже много тысяч лет я молод, и останусь молодым до конца света, — ответил Ветер.

Аджим вздохнул всей грудью, и невыразимая радость наполнила его сердце.

— Молодость без старости и жизнь без смерти! — прошептал он. — Наконец-то, наконец-то я нашел их!

Ветер засмеялся и тряхнул короткими кудрями.

— Войди в мою лачужку и живи в ней сколько угодно. С этой минуты время остановилось для тебя. Здесь тебе не придется ничего делать.

Аджим поселился у Ветра. Иногда хозяин лачужки отлучался, летал по свету с развевающимися кудрями, но всегда возвращался домой. И годы шли один за другим, но ни Ветер, ни Аджим не замечали их. Так прошло много-много лет. Аджим забыл дворец Муслим-бея, как позабыл все на свете. Ни одна морщина не тронула его белого, гладкого лба, ни одного седого волоса не показалось в его черных кудрях.

— Смотри, Аджим! — сказал ему Ветер в тот день, когда Аджим впервые переступил порог его избушки. — Гуляй, где хочешь и сколько хочешь, но не подымайся туда, на Гору Тоски, и не спускайся в Долину Печали. Будь осторожен, Аджим.

И Аджим свято выполнял его совет и никогда еще в этом не раскаивался. Теперь он жил той жизнью, к которой привык с колыбели, — он ничего не делал, с той только разницей, что теперь ему незачем было хлопать в ладоши: у Ветра в лачуге не было слуг. Зато там не было и нужд. С тех пор, как он попал сюда, он ни разу не отведал пищи и не почувствовал голода; ни разу не сменил одежды, и все на нем было как новое. В стране Ветра ничего не старело и ничего не изменялось. Аджим жил беззаботной, безоблачной жизнью.

Как-то раз Ветер отлучился надолго. Ему надо было подуть теплым воздухом на холодные северные страны, а это требовало немало времени. Аджим проводил его до соседней долины и затем отправился погулять. Кругом все цвело, как давным-давно, когда он увидел эту страну впервые. Бабочки летали и гонялись одна за другой в лучах солнца.

«Почему бы мне не взобраться на Гору Тоски? — подумал вдруг Аджим. — Разве что-нибудь мне мешает?» И он спустился в Долину Печали и направился к Горе Тоски.

По дороге Аджим вдруг вспомнил о Муслим-бее. Вспомнил и остановился, как громом пораженный, и с глаз его будто спала пелена.

— Отец! — отчаянно крикнул он. — Отец!.. — И бросился на траву. Крупные слезы текли по его лицу. Тоска по старику отцу, по родному дому, по тем местам, где он родился и вырос, пронзила его сердце каленой стрелой.

Долго лежал Аджим и плакал горючими слезами. Плача, вернулся он в избушку и стал дожидаться своего товарища. Ветер, смеясь, возвращался домой. Он открыл дверь, и Аджим без слов взглянул на него, Крупные слезы стекали по щекам Аджима.

— Несчастный! — воскликнул Ветер. — Ты был на Горе Тоски, в Долине Печали?

— Я не знаю, как это случилось! — ответил Аджим. — Нечаянно.

Но Ветер только покачал головой и ничего не сказал.

— Я хочу вернуться домой, — прошептал Аджим.

— Домой? — переспросил Ветер. — Что ж ты там найдешь теперь? Ступай…

Так покинул Аджим царство Ветра и с истерзанным тоской сердцем отправился в обратный путь.

Долго-долго шел он и немало стран исколесил, пока, наконец, добрался до родных мест. Но от дворца могущественного бея не осталось и воспоминания. Там, где некогда высились крепкие стены дворца, стояли амбары и конюшни, теперь раскинулась большая бахча.

— Дедушка, где дворец бея? — спросил Аджим у старика сторожа, почти теряя рассудок.

— Чей?!

— Дворец Муслим-бея!

Старик задумался, и потом сказал:

— Муслим-бея? Видишь, какой я старый, а такого имени что-то не припомню! Может, его дворец где-нибудь в другом месте?

— А об Аджиме, знаменитом Аджиме, ты слышал?

— Об Аджиме?.. Это ты об Аджиме-дровосеке?

Чувствуя, что у него подкашиваются ноги, Аджим опустился на скамью, рядом со стариком.

— Итак, все исчезло! Больше нет ничего, ничего…

Но вдруг он вскочил на ноги.

— Ты лжешь, старик! И я докажу тебе, что ты лжешь! Гляди!..

И, взяв старика за руку, он подвел его к обломку камня, поросшего мхом. Это было все, что осталось от каменного столба, поставленного им перед отъездом из дому.

— Видишь?

Он схватил лопату и принялся копать. Копал целый день, целую ночь, и еще день, и еще ночь. Наконец из земли показался каменный гроб. Он открыл его.

Собравшись в комок, сидела в левом его углу Старость; а в правом, подобравшись, как для прыжка, притаилась Смерть. Между ними — куча золота и драгоценных камней, закопанных когда-то Аджимом.

— О-ох, — застонала Старость. — Ты все-таки явился? Возьми его, Смерть! Я устала его дожидаться!

— Возьми его сама! — крикнула Смерть, вставая во весь рост.

И Старость взяла Аджима. Она сделала его волосы белее снега, сломала ему спину и изуродовала морщинами прекрасное лицо, а потом отдала его Смерти.

А старый караульщик высыпал из гроба золото и драгоценные камни и похоронил в нем Аджима. Этот клад позволил спокойно дожить до смерти и старику, и его сыновьям, и детям его сыновей. Так кончил Аджим, который знать не хотел о людях и безмерно любил только самого себя. Потому что молодость без старости и жизнь без смерти — удел героев, тех храбрецов, которых славит народ.

Корабль зверей

Жила-была когда-то в дельте старая-престарая женщина, такая старая, что никто из зверей Зеленого острова не помнил ее молодой, стройной, с золотыми кудрями. Каждому зверенышу, каждому вылупившемуся из яйца птенцу родители прежде всего говорили:

— Запомни, малыш, — в трех шагах от сожженного молнией пня — трясина, а в двух шагах от бабушкиной скамеечки — вкусная, годная для питья вода…

С рассвета и до позднего вечера приходили сюда, к бабушкиной скамеечке, на водопой всякие звери, и бабушка любовно глядела на них своими потухшими глазами и находила для каждого из них доброе слово.

Да, стара, очень стара была бабушка. И если бы выдра не приносила ей время от времени рыбки, если бы зайцы не отыскивали для нее самых нежных и сочных трав, если бы белочка не сбрасывала ей на колени болотные орешки, чем бы жила бедная бабушка?

Дядю Бобра, неутомимого строителя и плотника острова, всегда заботила эта мысль. Вот почему он время от времени принимался бить в било, и тогда все звери по роду-племени сходились на совет со своими детенышами.

— Есть ли у бабушки все, что ей нужно? — спрашивал Бобр, глава совета.

— У бабушки-то есть все, что угодно, — неизменно отвечала Лиса Патрикеевна, — а вот есть другие бедные старушки. Им одним ведомо, как они мучаются, а небось, никто им жирненького гусеночка принести не подумает…

Тут все птицы подымали обыкновенно шум:

— Стыд и срам!

— Гусеночка ей подай, да еще пожирней!

— Как же! А зубы на полку, знаешь?

С трудом удавалось дяде Бобру восстановить тишину. Ссора затихала, одна лиса все вздыхала и жаловалась, что ее, мол, не поняли. Дядя Бобр уходил в бабушкину избушку и что-то мастерил: то столб укрепит, то плетень подопрет. Но все это он делал с таким сердитым видом, что старуха, бывало, принимается его расспрашивать:

— Что с тобой, мастер Бобр? Или беда какая приключилась?

А дядя Бобр ударит хвостом по дереву и, разглаживая лапой усы, бормочет себе под нос:

— Нельзя! Так больше нельзя! Ты, бабушка, за последнее время… гм-м! не сердись… Мм-да, боюсь что немного того… постарела, вот что!

— Ты так думаешь, Бобр?

— Не сердись, бабушка, — смущенно повторял болотный плотник, — только немного! Право, только немного… Что поделаешь?! Ведь это со всеми случается… Вот и мы стареем! А нам нужен кто-нибудь в полной силе, кто бы порядок здесь на острове навел…

— Да… Только откуда же нам такого человека взять, Бобр?

— Эге! Кабы у тебя, бабушка, сын был!

После таких слов начинала бабушка вздыхать, и вздыхала, вздыхала.

— Что с тобой, бабушка? — спрашивала испуганным голоском зеленая лягушка. А белая цапля встряхивала своим драгоценным хохолком и, летая над болотом, взволнованно сообщала всем:

— Бабушка вздыхает! Звери, зверята! Бабушка вздыхает!

И, как из-под земли, у скамейки старухи собирались

ежи и зайчата,

ужи и крысята,

малиновки и щеглы,

волки, цапли, кабаны,

выдры, лисы, утки,

выпи, красногрудки

и все с тревогой и любовью спрашивали:

— Что с тобой, бабушка? Что у тебя болит?

Плакала от умиления старуха, видя, как ее все любят; плакал и дядюшка Бобр. И за общей беседой, как-то незаметно забывалось их горе. Сегодня так, завтра так. Наконец поняла старуха, что надо что-то придумать.

Позвала она мастера Бобра и велела ему построить большой корабль — такой, чтобы мог выдержать и морские валы, и бури. Почесал дядя Бобр в затылке, почесал, подумал, а потом заспешил в бобровый городок и передал бобрам бабушкин приказ.

Взялись бобры, как один, за работу. Навалили деревьев сколько им надо было, плотничают, выкладывают. И ровно через месяц в бобровом городке был готов такой чудесный корабль, какого и среди лучших царских судов не сыскать!

Ладно. Пошел дядюшка Бобр и принес бабушке долгожданную весть. Тогда, по ее слову, собрались все птицы, мастерицы гнезда вить, и бабушка поручила им навить снастей. Многоруким ткачам-паукам было приказано паруса ткать. А раз уж бабушка велела, никто от работы не отлынивал. И вот, еще месяц спустя, корабль зверей был совсем готов — с парусами и снастями, а на верхушке главной мачты гордо развевался флаг.

— Дорогие мои, — сказала бабушка на совете зверей, куда било дядюшки Бобра созвало всех пернатых, четвероногих, восьминогих и даже пресмыкающихся, у которых, собственно говоря, и ног-то нет. — Дорогие мои, выслушайте меня: пусть самые дельные из вас сядут на корабль и немедля отправятся в дорогу. И вот, возьмите, я вам дарю волшебное зеркало. Когда окажется перед вами человек, которого вы сочтете достойным быть вашим правителем, хозяином нашего острова, — взгляните в это зеркало. Если ваш выбор нехорош, чернее ночи станет зеркало, и в темной его глубине вы увидите все тайные пороки этого человека; если же зеркало станет голубым, как ясное небо, вы не ошиблись. Сделайте все, как я вам советую, и вы не раскаетесь!

Бабушкин мудрый совет был радостно принят всеми зверями. Выдре, как наиболее опытной в путешествиях по воде, было тут же поручено управлять судном; дядюшка Бобр, широкий, сильный хвост которого как нельзя больше походил на кормило, был назначен рулевым.

И вот в один прекрасный день корабль зверей отчалил от острова и поплыл по волнам, да не поплыл, а полетел. Вот какие мастера-бобры водились в те времена! А уж о ткачах-пауках и говорить не приходится: паруса чудо-корабля искрились и сверкали, как хрустальные, особенно по утрам, когда солнце гляделось в капельки росы, застрявшие в легкой их паутине.

И мчался чудесный корабль зверей быстрее мысли, так что скоро при дворце царя собрались самые опытные седобородые капитаны. Сидят и головой качают.

— Чего вы головой качаете, капитаны? Что случилось? — спрашивает их царь.

— Как тут головой не качать, государь? — отвечает самый старый из них. — Появился на море чудесный корабль. И ведет тот корабль выдра, а по снастям его шныряют самые чудные матросы, каких еще свет не видывал.

— Что-оо? Какие такие матросы?

— Да, государь! — подтвердил старый капитан. — Все это белки, крысы и всякое другое зверье. А паруса на том судне сверкают, как серебро, и мчится оно по волнам быстрее ветра…

Вы ведь знаете из сказок, какие бывали цари. Вот и у этого царя сразу проснулась жадность, и приказал он самому старому и опытному капитану выйти в море, захватить и привести ему чудесное судно. Какие тут начались приготовления! Вы думаете, шутка бороться с какими-то неизвестными тварями? Вот покончили матросы с приготовлениями, и вышел в море королевский корабль. А с корабля зверей Выдра внимательно оглядывала дали. Корабль уже целые недели блуждал по морю, и зверям до смерти надоели пустынные, черные воды. Всем бы хотелось порезвиться на травке, вдохнуть бодрящий запах земли. Так что понятна радость Выдры, когда она увидала вдруг вдали небольшое, с мушку величиной, темное пятнышко.

— Земля! Земля! — запищали крысы и от радости принялись кувыркаться через голову.

— Нет, это не земля, — спокойно сказала Выдра.

И в самом деле, немного спустя все увидели, что черная мушка стала большим кораблем, который шел прямо на них.

— Кто вы такие? — крикнула Выдра людям с неизвестного корабля.

— Мы царевы люди! — ответил бородач капитан. — Сдавайтесь! Будете нам рабами!

Как услышали это звери, в глазах у них потемнело, так им была воля мила. Они сначала испугались, а потом удивились. «Рабами?!»

— А кто такой царь? — спросила Выдра.

— Царь — это наш владыка! — отвечал ей бородатый капитан. — Даже горы дрожат, заслышав его голос!

Подумала — подумала Выдра, переглянулась со своими товарищами и крикнула людям с незнакомого судна:

— Эй, вы, там! Ничего не понимаю! Наша владыка — бабушка, но мы ее любим, и никто не боится и не дрожит, заслышав ее голос!

На минуту все стихло на обоих кораблях. А бородатый капитан стоял и, казалось, думал, что ему делать.

— Зацепить мне баграми корабль зверей! — скомандовал он, наконец показав, о чем он размышлял. И вот царево судно подошло вплотную к кораблю зверей, а царевы люди зацепили его баграми и вскочили на палубу с обнаженными саблями.

При виде такого страшного врага, белки мигом взобрались на самую верхушку мачты. Но тут по приказу Выдры выскочили девять молодых кабанов и напустились на царевых воинов. Грозно сверкали их клыки и налитые кровью глаза. Не успели царевы люди опомниться, как всех их посбрасывали в море. А потом все девять кабанов перепрыгнули на царский корабль. Вот когда началась настоящая расправа! Люди, щиты, сабли летели куда попало. Слышались крики ужаса и боли, а бородатый капитан от гнева рвал на себе волосы.

— Копьями их! Копьями! Колите! Режьте! Бейте! — кричал он.

Но что могли поделать копья, брошенные дрожащей рукой против девяти диких кабанов, с теленка ростом каждый. В конце концов понял капитан, что кричит он понапрасну. В одно мгновение остался он один на палубе, и корабль царя был взят в плен зверями.

— Ведите меня к вашему капитану, — попросил капитан царева судна. И тотчас его окружили девять кабанов и, гордо помахивая коротенькими хвостиками, отвели его к Выдре.

Бородатый капитан отвесил учтивый поклон, снял с себя саблю и подал ее Выдре.

— А теперь, — спросил он, — какие у вас намерения?

— Такие же, как и до встречи с вами, — ответила Выдра и рассказала капитану, как они отправились в путь со своего Зеленого острова и почему теперь скитаются по морям. Только о волшебном зеркале ничего не сказала Выдра.

— Вот оно что! — обрадовался бородач. — Превосходно, уважаемая Выдра! Какой правитель на свете может быть лучше моего славного и могущественного государя-царя?!

— Это тот, от голоса которого даже горы дрожат? — спросил, нахмурясь, дядя Бобр, который тоже участвовал в беседе.

— Дрожат!.. Это только так, для красного словца, сказано… Чего им дрожать? — затараторил капитан. И он наговорил зверям столько чудес о своем царе, так бил себя кулаками в грудь, божился и клялся, что лучше хозяина им не сыскать, что они стали сдаваться. Ведь слушая его, можно было и в самом деле подумать, что этот царь слаще меда, лучше румяных блинов, и что он только о том и думает, как бы стать на старости опорой бабушке. Бедные звери, которые никогда не высовывали носа дальше острова, согласились познакомиться с царем, проверить его, хотя мастер Бобр с великим сомнением качал головой, слушая эти разговоры.

Так случилось, что Выдра отдала приказ поднять паруса и, взяв на буксир царский корабль, направилась к царской столице. Так случилось, что жителям этого города в скором времени довелось наблюдать у себя на улицах странное шествие: во главе его гордо выступала Выдра, за ней шел бородатый капитан, окруженный девятью дикими кабанами, дальше дядя Бобр, а за ним

ежи и зайчата,

ужи и крысята,

малиновки и щеглы,

волки, цапли, кабаны,

выдры, лисы, утки,

выпи, красногрудки,

не говоря уже о других животных Зеленого острова, приехавших на чудесном корабле.

Как увидели дворцовые стражи странное шествие, задрожали. Стоят, между собой переглядываются. Но царь, который глядел в окошко, крикнул:

— Откройте ворота! Откройте ворота!

Широко распахнулись перед зверями дворцовые ворота, будто то были не бедные твари, а посланцы могучих держав. В одну минуту наполнился дворец визгом, хрюканьем, карканием и щелканием.

— Ну что, победил? — спросил царь бородатого капитана, когда шествие вошло в главный зал, посреди которого возвышался царский трон из черного дерева.

— Видите ли, ваше величество… — замялся капитан и борода его затряслась и запрыгала, как вымпел под ветром.

— Победил ты или нет?

— Нет, государь! Честная Выдра, которая стоит перед вашим величеством, победила меня…

С досады царь надулся как индюк, и нос у него стал багровым.

— Ах, так?!

— Да, ваше величество!..

Тут царь повернулся к одному из бояр, который все охал, задыхаясь в тяжелых, подбитых мехом, одеждах, и коротко приказал:

— Капитана… на кол!

— На кол, государь! — простонал боярин и отвесил царю земной поклон.

Но, как только боярин подошел к бородатому капитану, чтобы исполнить повеление царя, как девять диких кабанов окружили капитана. И клыки их так угрожающе блестели, что боярин невольно попятился. У кабанов, какими бы они ни были дикими, было куда больше сердца, чем у царя.

— Государь!.. — смущенно начал боярин.

А царь готов был лопнуть от злости.

— Что с вами, милые мои хрюшечки? — запел он писклявым от ярости голосом. — Кто вас разгневал, голубчики?

Но самый большой из кабанов ответил ему басом, от которого у стражей побежали мурашки по спине:

— Что за хрюшечки?.. Что за голубчики? А ну-ка, оставь капитана в покое!!

Царь искусал себе в кровь губы, изгрыз всю редкую бороденку, багровел, зеленел, краснел, бледнел и, наконец, заговорил таким голосом, что казалось, будто скрипят немазанные двери:

— Капитана? Слышь, боярин! Наши честные гости спрашивают, чего ты ни с того, ни с сего привязался к капитану? Чем он перед тобой провинился, что ты ему вдруг колом грозишь?

— Государь! Ваше величество!.. — в отчаянии прохрипел боярин. — Я…

— А ну-ка, оставь мое величество в покое! — крикнул царь с высоты своего величия, встал со стула, длинный и худой, снял с боярина его меха и накинул их на плечи капитана. Тот, растерявшись, послушно подставил спину и сейчас же застонал — заохал от жары.

— Пускай мои писцы запишут для потомства, как царь вершит правый суд! — приказал царь и тут же, обращаясь к самому огромному из кабанов, заговорил со сладенькой усмешкой — Ну, голуб… То есть, ну, славный кабан, нравится ли вам наш царский суд?

Кабан довольно хрюкнул и спросил бородача капитана, который не на шутку задыхался под мехами:

— Что, хорош царский суд?

— Да здравствует царь! — простонал бедный бородач. — Каков бы ни был его суд, в конце-то концов выходит хорошо!

Но тут вмешалась Выдра.

— Послушай, царь, — начала она. — Мы ищем хорошего хозяина и правителя для нашего Зеленого острова. Не знаешь ли ты кого-нибудь, кто годился бы на это?

— Как же, как же, знаю! — обрадовался царь. — Я вам своего царевича дам. Эй, капитан! Беги живее к царевичу, пусть немедля к нам сюда пожалует!

Пришел царевич. Ростом не вышел, толстоват да и глуповат. Только вошел, споткнулся и прямо на ежа — повара с корабля, сел. Ежу-то нипочем, а вот дурачок визжит, что есть мочи.

— Да замолчи ты! — прикрикнул на него отец.

Еле-еле успокоился дурачок-царевич.

— Вот вам правитель и хозяин, — торжественно промолвил царь, указывая на сына. — Лучшего вам во всем свете не сыскать.

Переглянулись Выдра с дядюшкой Бобром, друг друга с одного взгляда поняли. Для такого-то не стоило и в зеркало глядеть. Но тут заговорил еж:

— Ты храбрый? — спросил он царевича.

— А как же, храбрый! — ответил за него царь.

А царевич выпучил глаза и все от ежа задом пятится.

— Умный? — допрашивает еж.

— Это самое важное в нем: так уж умен, так умен! — поспешил заверить царь.

Подошел еж к дурачку-царевичу, а тот пятится, пятится, цапле ногу отдавил, за клык кабана зацепился, между лап дяде Бобру попал и, наконец, с размаху сел среди удивленных ящериц. Смеялись звери, как уж давно им смеяться не приходилось, а царь весь от гнева дрожал.

— Да уведи ты царевича! — крикнул он в конце концов капитану. Видит царь, что дурачок себя выдал, хотя и слова не сказал.

«Не возьмет Выдра царевича на остров». — Понял это царь и решил всех зверей прикончить. Предложил им переночевать во дворце, а сам тайный приказ шепчет. Приготовили гостям большой терем, а вокруг терема поленницы сухих дров сложили. Ночью и подожгли. Постоял царь, поглядел, как красные языки стенки лижут, да и пошел спать.

А звери в тереме, как почуяли жар да запах дыма, стали меж собой тревожно переглядываться. Один крот не растерялся, давай под полом рыть. Рыл-рыл и вырыл подземный ход. Звери все за ним, — их уж огонь настигал. И как это вышло, что ход этот привел зверей прямо в опочивальню дурачка-царевича.

Храпит дурак у себя в постели, так что раззолоченные стены дрожат! А звери, один за другим, около него собрались. Сперва тихонько сидели. Потом, по знаку Выдры, два кабана подхватили дурачка-царевича и тихонько вынесли его тем же подземным ходом, по которому они к нему в опочивальню пришли, да и положили его на остывшую золу спаленного, по приказу царя, терема. Спит дурак мертвым сном. А звери свернулись в комочек, кто где мог, на постели царевича, на столах, на креслах и прямо на полу, — и проспали так до самого утра.

Утром царь поспешил на пожарище душеньку свою успокоить, поглядеть на обгорелые косточки зверей. Видит терем весь дотла сгорел, а на свежей золе, вместо обгорелых косточек звериных, лежит дурачок-царевич да храпит, как у себя в опочивальне.

Стоит царь, глядит, бороденку свою пальцами прочесывает, ничего не понимает. Поспешил он оттуда в опочивальню к царевичу, а там его звери встретили:

— Добрый день, царь!

— Как тебе спалось, царь?

— Мы еще такой заботы о гостях не видывали! Ишь, в опочивальне царевича нас спать уложил!

Слушает царь, как над ним звери издеваются, молчит. Что им сказать? Царь-царем, а вот ведь понял, что лучше зверей не сердить…

В гневе вышел он из опочивальни царевича и тотчас приказал боярскому совету собраться. Идут бояре, спешат, задыхаются. — уж очень их царские гонцы торопят.

Увидел царь, что все вокруг трона собрались, и ну на них кричать:

— Ах вы, слуги негодные! Так вы мне верой и правдой служите? Дозволяете, чтобы эти твари над вашим царем измывались?

Охают бояре, жмутся один к другому, дрожь их пробирает, даром, что на них платье меховое, тяжелое.

— Прости нас, батюшка — царь. Умилостивься над нами, грешными!

— Так слушайте же мой царский приказ, — начал царь, меняя гнев на милость. — Не допустим, чтоб наши соседи — цари, над нами смеялись. Подымите нынче в ночь все наше войско и постройте его на том поле, что на краю города. А я уж туда проклятых зверей заманю. Пусть на них войско бросится, всех их до единого прикончит… Коли вы это дело успешно до конца доведете, всех новыми угодьями пожалую!

Обрадовались, зашумели бояре, одни царю руки целуют, а другие и ноги.

Плохо бы пришлось зверям, не окажись в царском троне — он из черного дерева сработан был — маленького древоточца. Он уже много лет как выгрыз себе в царском троне домишко. И было у того древоточца хоть и маленькое, да мудрое и доброе сердце. Как услышал он, что царь задумал, вылез из своей норки-каморки, и, пока бояре галдели, руки и ноги царю целовали, побежал что есть духу в опочивальню царевича.

— Беда! — крикнул древоточец тоненьким голоском, еле-еле дыша от бега. — Напасть великая!

И на расспросы Выдры выложил ей все, что слышал.

— Ты хороший червячок! — поблагодарила его Выдра от имени всех зверей. — И знаешь что? Порядочной твари нечего здесь во дворце делать! Поедем-ка с нами на остров! Мы тебе сухую колоду дадим: грызи на здоровье!

Стали тут звери совет держать, к битве готовиться. А на другой день приходит к ним царь рано поутру, да такой добрый, такой ласковый!

— Дорогие мои гости, — говорит. — Нынче мы с вами за город погулять пойдем…

Тут уж старый кабан не стерпел, — больно ему коварство царя претило.

— Погоди, — говорит, — мы тебе такую прогулку пропишем!

— Что? Что ты сказал, миленький? — не дослышал царь.

— Он говорит, что ему не терпится на прогулку пойти, — подсказала Выдра. А царь уже руки от радости потирает.

Не спеша дошли они до окраины города. Там поле большое. А на поле целый лес шатров, войско царское станом стоит.

— Вперед, храбрецы! — рявкнул тут царь и взмахнул платком. Затрубили трубы, забили барабаны, воины из шатров выбегают, к лошадям спешат. Только, как сядет воин на лошадь, так с седла и валится, испуганные лошади топчут царских людей копытами. Бросилась тогда царская пехота туда, где у них оружие сложено было. Спешат, кто скорее вооружится. Добежали, видят, а тетивы у луков все перегрызены, стрелы и копья переломаны.

— Куда это удальцы собираются? — спрашивает у царя Выдра, будто ничего не знает.

А на совете зверей было так постановлено: зайцы, крысы и бобры проберутся в царский стан, когда все уснут, и перегрызут подпруги и повода на конской сбруе, да тетивы у луков, стрелы и копья.

Дергает в отчаянии царь свою мочальную бороденку, а гнева своего показать не смеет. Осрамилось его войско!

Понял царь, что со зверями шутки плохи, и решил отпустить их, пусть поскорее на все четыре стороны убираются.

Стал опять с ними ласков, задобрить зверей старается.

Задал царь во дворце пир на весь мир. Это на прощание, значит. И на тот пир, — впервые с тех пор, как повелись цари на земле, получили приглашения

ежи и зайчата,

ужи и крысята,

малиновки и щеглы,

волки, цапли, кабаны,

выдры, лисы, утки,

выпи, красногрудки и другие твари,

и все они принялись пировать за царским столом на золотых тарелках. Царь на почетном месте сидит, справа от него Выдра, слева дядя Бобр. Сидит царевич-дурачок, в лице меняется, — слева от него еж, а справа два маленьких рака. Глядит царь, как у него ящерицы, лягушата и другие мелкие твари по столу разгуливают, терпит, молчит. А тут еще птицы туда-сюда летают, еду щиплют. Сидел царь, молчал, терпел, да всем святым молился, чтобы избавили его от этой напасти.

Поднялась со своего места Выдра и говорит:

— Послушай-ка, царь!

Вздрогнул царь, поднял нос от тарелки.

— Послушай-ка, царь! — повторяет Выдра. — До сих пор, правда, нам жаловаться не на что было. Принял ты нас отлично и надеюсь, что на твой прием мы, как полагалось, ответили. (Тут вдруг царь без причины закашлялся и долго кашлял.) Только, видишь ли, царь, — продолжала Выдра, когда кашель царя немного унялся, — мы сюда за делом приехали. Речь идет о нашем будущем хозяине и правителе…

Злым огнем загорелись глаза царя, и ответил он поспешно Выдре:

— Дорогая гостья, об этом не заботьтесь. Можете себе по душе хозяина выбирать, а для меня это одно удовольствие. Я рад помочь. Положитесь на меня.

Только теперь-то знали звери, что значит на царское слово полагаться. Но так как очень уж им знать хотелось, что царь еще выдумает, то решили они еще потерпеть.

Вот встали все из-за стола, и разослал царь своих сторожей на совет бояр созывать.

— Слушайте, бояре, да уши пошире откройте. Хотят звери себе хозяина выбирать. Вот я о вас и подумал…

Жаль, что вы своими глазами не видели, как тут бояре перепугались, царское слово услышав.

— Смилуйся, государь! Почему мы должны…

— Не отдавай нас зверям на съедение, пожалей нас!

— У нас тут и дома, и вотчины… Бьем тебе челом!

Слушает царь боярские жалобы и, чем дальше слушает, тем мрачнее становится.

— Замолчите вы, дураки! — грозно прикрикнул он под конец. — Да знаете ли вы, что Зеленый остров, на котором эти звери живут, самый прекрасный уголок на свете? Да я бы этот остров за десять ваших вотчин не отдал!

Как услышали это бояре, замолчали, один на другого косятся, и вдруг все разом как загалдят:

— Мне, государь! Мне!

— Не забудь, государь, что я тебе золотую цепь подарил!.. — кричит один.

— Тебе? — кричит другой. — Как бы не так! Мне, великий государь! Мне! Мой сын твоего царевича щеглов ловить учил!..

Такой гам подняли на совете, что даже придворные служители, — на что они много на своем веку видели и слышали — и те испугались. Один другого и спрашивает, уж не убили ли бояре царя.

— Ну и что? — говорит один из них. — А и убьют — не велика беда! Пусть убивают! Завтра новый объявится, не бойся!

А царь-то, видя, как бояре разохотились, и сам прояснился. Бояре друг друга тузят, за волосы волочат, всю одежду друг на друге изорвали — каждому дивный остров захватить хочется.

— Ну что? Готово, договорились? — спрашивает царь. — Напрасно вы, бояре, перессорились. Вас ведь звери выбирать будут!

Как услышали это бояре, испугались.

— Да что вы, ваше величество! Звери?! И в самом деле! Остров-то островом, хорош — спору нет, а что нам со зверями делать? Ведь с ними шутки плохи! Что они понимают? Они тебя, именитого боярина, как простого мужика, растерзают!..

Усмехнулся царь в свою бороденку и соблаговолил им все в нескольких словах разъяснить:

— Вы, — говорит, — мне кажется, о моей мести, честные бояре, позабыли? К чему я одного из вас на остров посадить хочу?.. Мы там все леса капканами наполним, всех зверей помаленьку переведем. Они ничего и не узнают. Нынче одного, завтра другого!.. Так от них остров и очистим. Вы что, не видите, что сильны они оттого, что все друг за друга держатся?

Обрадовались бояре. Подумали, умом пораскинули, да и разошлись по домам к смотру готовиться. Разослал царь глашатаев и верных людей созвать всех, кто боярского роду, и объявил, что на следующий день будут звери себе хозяина выбирать, и чтобы все бояре собрались по такому случаю на дворцовой площади. Вот какую силу звери над царем забрали! Ведь царь такое-то только раз в жизни делал, много лет назад, когда дочку свою замуж за иноземного короля выдавал.

На следующий день расселись звери на главном крыльце дворца. Тесновато было. Как ни велико это крыльцо, а все же для такого множества зверей малым оказалось. У кабанов под клыками просовывали свои ушастые головки зайцы, — на клюве цапель щеглы да светлячки сидели. Такое там было смешение голов, хвостов, клювов и ушей, вы себе и представить не можете! Я и говорю, жаль, что вы сами там не побывали, на все это не поглядели.

Посередине гордо сидела Выдра и в правой лапе камешек держала. Этим камешком она должна была в избранника бросить. Ни дать, ни взять царская дочь себе жениха выбирает.

Вот начали перед крыльцом придворные и бояре проходить, все в мехах да в бархате. Цепи на них и пуговицы золотые огнем горят и сверкают. А потом пошли боярские сыновья в серебряных доспехах, над шлемами перья красные развеваются. Глядишь и глазам своим не веришь. Идут они и на Выдру нежно поглядывают, павлинами выступают, такие рожи строят, словно на крыльце невесть какая красавица сидит, а не бедный зверек из тех, чьи шкуры многие бояре в виде воротника или шапки носят.

Ну, а потом уже пошли и все другие бояре того города с сыновьями, внуками и правнуками. Провели под руки и таких стариков, что уж много лет из хором не выходили. Прошли и такие юнцы, у которых еще пух под носом не пробился. И все они, того не зная, перед зеркалом бабушкиным проходили. Выдра его так искусно на крыльце приладила, что зеркала того и видно не было. Черным-черно было зеркало, покамест бояре проходили. И показывало оно самые страшные их грехи. Все те, что перед Вырой прошли, были жадны жестоки, трусливы, скупы, распутны и ленивы. Ну, встречаются, конечно, ленивые, жадные и скупые люди и среди простых людей, но куда им до боярских грехов! Нет от них спасения, и на грехи простых людей они не похожи!

Вот прошел перед дворцовым крыльцом последний боярин.

— Ох, — вздохнула Выдра, — ну и проклятое же племя!..

Только сказала, видит, зеркало голубое-голубое стало, словно небо весеннее над родным Зеленым островом.

Онемела Выдра — слова вымолвить не может. Глянула на площадь, а там, мимо крыльца, бедный рыбак идет. Он и знать не знал, что тут происходит. Бедняков-то об этом никто не известил. Наловил он с утра рыбы и торопился отнести ее на царскую кухню, рубль-другой заработать, дыры свои позатыкать.

Идет он, и вдруг в него кто-то камешком бросает.

— Эй, ты! — кричит рыбак; рассердился, головой вертит, оглядывается, кто это шутки шутит.

А на площади ни души. Поднял он тогда голову, видит, толпятся звери на дворцовом крыльце, машут ему, на крыльцо зовут:

— Сюда, рыбак! Иди сюда скорее!

Взлетела тут с крыльца цапля, широко крылья раскинула и опустилась на землю около рыбака. Поклонилась ему учтиво, длинную тонкую шею до земли склонила, просит его за собой следовать.

Лебеди, щеглы, малиновки и все другие пернатые с Зеленого острова взлетели с крыльца и вокруг рыбака кружатся, радуются, в воздухе играют.

«Того и гляди с этими птицами в беду попадешь! И что это они ко мне пристали? Чего это царь их на крыльце выставил? Только бы они на селедки мои не набросились!» — забеспокоился рыбак.

Но селедками дело не обошлось. И не думал бедный рыбак, что его ждет. Царь-то сразу понял, что ни один из его бояр Выдре по душе не пришелся, и что выбор зверей на этого простого человека пал. Видит царь — рушатся его надежды. Вот он и начал руками размахивать да кричать:

— Чем этот голодранец лучше моих бояр?

— А это уж, царь, наше дело! — ответили ему в один голос девять диких кабанов, и царь-то язык прикусил.

А в это время птицы рыбака на крыльцо привели.

Как увидели звери рыбака, все

ежи и зайчата,

ужи и крысята,

малиновки и щеглы,

волки, цапли, кабаны,

выдры, лисы, утки,

выпи, красногрудки

поклонились ему до земли и смиренно просили к ним на Зеленый остров хозяином пожаловать.

Понял рыбак, чего от него зверям надобно, и согласился. Очень он всех живых тварей любил — и тех, что в воде, и тех, что на земле, и тех, что в небе.

— Быстро же ты, милый друг, соглашаешься! — осклабился царь. — Да ты чей будешь?

— Капитана вашего величества, — вздрогнул рыбак.

— А боярина-то своего ты спрашивал, отпустит он тебя? Позволит он тебе так-то, без дела, по свету шататься? — допрашивал царь.

— Боярина уж мы сами об этом спросим, — ответила Выдра. — Позвать его во дворец!

Один из щеглов полетел за бородатым капитаном. А тот, с горя, что не его выбрали хозяином острова, заперся у себя в доме и начал пьянствовать. Когда щегол прилетел, капитан как раз десятый стакан водки допивал.

— Иду, сию же минуту иду! — крикнул бородач. Он, видно, решил, что звери передумали и его выбрали. — Вот видишь, — доказывал он щеглу заплетающимся языком, — звери-то понимают, что лучше меня им не найти.

И, покачиваясь, двинулся в путь. Явился он к зверям, едва на ногах стоит.

— Послушай, капитан, — говорит Выдра, — мы тебя из большой беды вызволили. А теперь просим, отпусти этого рыбака. Он нам нужен.

— Ты… мой? — надменно спросил капитан.

— Да, барин, твой я!

— А если так, я тебя на волю отпускаю! Ступай!

Обрадовались звери. Окружили они рыбака, и ну прыгать и плясать.

А царь подходит уж к бородатому капитану и яростно шепчет ему на ухо:

— Дурак! Все испортил! Теперь они этого рыбака на остров хозяином возьмут.

— Как, рыбака?.. Как так? — заикается капитан. — А я-то думал, что они меня выбрали!.. — И так огорчился, что сразу отрезвел И ну кричать, что есть мочи:

— Стой! Стой! Не знал я. Беру назад свое барское слово… Рыбак, я тебя больше на волю не отпускаю! Нет, нет и нет! Как можно!! Да я тебя в цепи закую!..

Оборвались тут песни и пляски зверей.

— Барин! — крикнул рыбак. — Кто был свободен хоть одну минуту, назад в кабалу больше не вернется до самой смерти!

Крикнул и двинулся на капитана с поднятыми кулаками. А за ним стеной стоят кабаны, страшные, ощетинились.

Задрожал царь с капитаном, да так, что слышно было, как у них во рту зубы стучат. А Выдра и дядя Бобр только гордым взглядом обменялись: вот, мол, каков наш избранник! Не даст себе на ногу наступить!

— Ну, пошли! — сказал рыбак громовым голосом, и все звери последовали за ним. А царь и его капитан так и застыли на месте.

Прошли звери через все дворцовые покои, вышли из дворца на площадь и никто не посмел их остановить. Опомнился царь, когда они уже далеко были.

— Держи их! Держи! — кричит в окошко.

Засуетились стражи и погнались за зверями. Тогда рыбак повернулся, бросился на их начальника, вырвал у него саблю из рук и закружил ею над головой: — А ну подходи! — Перепугались стражи.

— Да какое нам до него дело! — кричат. — Пусть себе убирается подобру-поздорову.

Добрались звери до берега, где ожидал их, покачиваясь на волнах, чудесный корабль. Надул ветер серебряные паруса, вытканные пауками, помчался корабль по морю, и летел он по волнам, пока, наконец, не домчался до Зеленого острова.

Повели звери своего избранника к бабушке в избушку. Под пытливым взглядом ее оробел рыбак и опустил голову.

— Да, — молвила ласково бабушка. — Хорошего вы человека выбрали…

И побежали дни за днями, годы за годами. Как-то раз заснула бабушка и не проснулась больше. Рыбак занял ее место и долго правил зверями. Если вам случится когда-нибудь быть на Зеленом острове, вы, наверно, найдете его. Он и теперь еще там. Может быть постарел немного, но еще в полной силе. Отвезите ему бочонок меда, А если не найдете, можете бочонок мне завезти.

Иголка и ножницы

Рассказать вам сказку? Жил да был когда-то портной. И был он очень, очень стар, так стар, что и нитку в иголку вдеть не мог — не видел. Редко случалось, чтобы у него на хлеб хватало.

И были у портного три сына. Да что из того, что они были? Думаете, это ему много помогало?

Старший работал у одного богача, а ведь недаром говорится, что лучше на свет не родиться, чем на богача работать. Второй сын был учителем в хедере, — так называлась раньше еврейская начальная школа для мальчиков. Видели вы когда-нибудь сытого учителя? Если видели, пожалуйста, покажите и мне. Третий, самый младший, жил с отцом и помогал старику. Но раз у старого портного не было работы, скажите, чем он мог ему помочь?

Понял старик, что довольно он пожил на свете и как-то вечером созвал сыновей у своей постели.

— Дети мои, — начал он, — я прожил девяносто лет. Хватит с меня! Вот почему я решил лечь и больше не вставать. Но, прежде, чем закрыть навсегда глаза, мне хочется каждому из вас оставить что-нибудь на память, чтобы было чем меня помянуть.

Напрасно плакали и причитали сыновья. Старик спокойно слушал их жалобы и, наконец, сказал, обращаясь к старшему:

— Сын мой! Тебе, моему первенцу, я завещаю всю свою домашнюю утварь. Ее немного, и она не очень-то новая, но и это лучше, чем ничего. Захочешь жениться — она тебе на первых порах послужит.

Обнял отца старший сын, поблагодарил и отошел в сторону.

— Тебе, моему второму сыну, я оставляю всю одежду, которая у меня еще осталась. Хотя ее и немного, и хотя она и очень поношена, ты, может быть, что-нибудь да выберешь…

Поцеловал его средний сын, и отошел в сторону.

— Тебе, моему младшему сыну… — начал старик и остановился. Что мог он оставить младшему сыну, когда все уже было поделено между двумя старшими?

— Ничего, отец, — промолвил, рыдая, младший. Он понял смущение старика. — Ничего! Был бы ты здоров!

Подумал старик, подумал, — не хотелось ему оставлять сына без наследства. Хотя бы что-нибудь… К тому же младший был его любимец, самый трудолюбивый из троих. И вдруг лицо старика просветлело:

— Нашел! Тебе, моему младшему, я завещаю свои ножницы и иголку. Береги их, как я их берег, и знай, что в руках работящего человека этот дар более ценен, чем то, что я оставил твоим братьям.

Заплакал младший, поцеловал отца, — не успел он отойти от постели, как старик навеки закрыл глаза.

Поплакали — погоревали братья, устроили ему похороны и поминки честь-честью, и каждый взял свою долю наследства. Вот старший брат и говорит:

— Трудно нам придется всем вместе! Лучше разделиться! Я, например, переберусь к моему богатею. Ты, брат, ступай в хедер, а самый младший… самый младший…

— Не заботьтесь обо мне, я как-нибудь выпутаюсь, — сказал младший.

— Ну и выпутывайся, — сказали братья, и пошли, каждый с узелком за спиной. Остался младший один в опустевшем доме. Поглядел он на голые стены, оглядел двор. Чего ему в пустой лачуге оставаться? Вколол он иглу в рубаху, положил ножницы в карман и пошел, куда глаза глядят. Шел он день, шел два, шел девяносто девять, а на сотый пришел он в большой город к королевскому дворцу. Разгуливает это он под дворцовыми окнами и кричит во все горло:

— Мастер! Мастер портной!

А король в тот день не в духе проснулся, — с вечера поссорился с королевой. Накричал он на своих советников и теперь сидел хмурый, угрюмый и думал, на ком бы гнев сорвать. Сидит он на золотом троне, думает и вдруг слышит, кричит кто-то под окном.

— Кто там кричит? — недовольно спросил король. — Кто осмелился у меня под окном кричать?!

— Портной, ваше величество…

Покраснел тут король от злости, задышал тяжело, ногами затопал, — даже ордена у советников на груди звякнули.

— Что-о? Портной? Чего он кричит? Чем он лучше тех двухсот портных, которые на меня шьют и молчат?

— Не можем знать, ваше величество!.. — дрожат советники. — И чего только он кричит? Пропали наши головушки! — с тоской шепчут они друг другу.

Но король не услышал своим высочайшим ухом испуганного шепота своих вельмож, а приказал громовым голосом:

— Привести мне его сюда, живого или мертвого! Я его научу кричать!..

Что тут поднялось во дворце! Можно было подумать, что все королевское войско готовится выступать. И все из-за какого-то портняжки, который, ничего не подозревая, продолжал кричать под окнами дворца:

— Мастер портной! Кому шить, чинить, переделывать, перелицовывать?

Открылись дворцовые ворота, и закованные в сталь ратники высыпали толпой, подбодряя друг друга:

— Держи его, лови!

— Лови его, держи!

— Кабы только он не сбежал!

«Кого это они ищут?» — подумал портной и стал оглядываться.

Но тут его схватили, скрутили, с торжеством поволокли во дворец и бросили на каменные плиты тронного зала. И все это так быстро, что портной даже не успел сообразить, что с ним произошло.

— Чего ты кричишь, негодник? — спросил его король. — Хочешь показать, что ты великий мастер? А вот я тебя испытаю! Чтобы мне до завтрашнего утра сшить стальную одежду, которую ни стрела не пробивает, ни копье не пронзает. И не вздумай его из колец делать, как кольчугу. Мне надо одежду из стали литой, но чтобы была она такой, как сейчас на мне. Сошьешь, — я тебя своим придворным портным сделаю. А не сошьешь — мой палач укоротит тебя на голову. Такова моя королевская воля!

Не успел портной прийти в себя, как его опять схватили, подняли и в выходу поволокли.

— Да не забудь карманы! — крикнул ему вслед король. — Я люблю, чтобы было много карманов!..

Втолкнули портного в комнату, полную стальных листов, дверь закрыли и ключ повернули. Остался портной один. Сидит, думает, как из беды выпутаться, в которую он нежданно-негаданно попал.

«И надо же мне было под окнами этого сумасшедшего кричать! Уж лучше бы я на базарной площади кричал! А так, вот оно как обернулось», — грустно размышлял бедный портной, а часы уходили один за другим. В комнате, загроможденной стальными листами, становилось все темнее. Голодный, усталый портной зевнул и заснул крепким сном.

Как только он заснул, ножницы выскочили у него из кармана, и давай кроить, как сукно, стальные листы. И не резали их, как попало, а так кроили, чтобы вышли и рукава, и спина, и грудь — точь-в-точь, как тот камзол, что на короле был, и брюки чтобы вышли. Одним словом все, чтобы по заказу сделано было.

Поработали ножницы, поработали и, раскроив стальные листы, шмыгнули в карман портного. Тогда выскочила у него из рубахи иголка и давай стальные куски сшивать. Мелькает игла, торопится. Остановилась, когда стальная одежда короля была готова. И вышли камзол и брюки вовсе не твердыми, негнущимися, а, наоборот, мягкими, будто суконными, да с множеством карманов, и больших, и маленьких, и средних, как хотелось королю.

Чуть рассвело, загремели, зашумели за дверями и вошли к портному королевские слуги с королевским палачом. Как увидели они стальную одежду, стоят, дивятся, рты разинули, слова вымолвить не могут. Никогда еще такой не видали, никогда о такой не слыхали. А портной спит себе в углу и ничего не знает.

— Вставай, мастер! — будят его слуги королевские.

Открыл портной сперва один, потом второй глаз и, наконец, оба сразу. И первым он увидел палача. Тот глядел на портного и злился, что не придется, видно, снести ему голову с плеч. Но портной не умел читать чужие мысли. Он оглядел палача и сказал:

— Ну и поганое ремесло ты себе выбрал!

— Ах, так! — крикнул палач. — Ты еще смеешься! В другой раз не отвертишься от меня!

Удивился портной — о чем это он? Обвел всех взором, комнату оглядел и заметил стальную одежду, как раз такую, как ему король заказывал. Еще больше удивился и собрался было спросить, что это и откуда, но слов не нашел да так и остался с разинутым ртом.

— Пожалуйте к королю, славный мастер, — почтительно сказал портному один из придворных.

Ничего не понимая, вошел портной в сопровождении королевских слуг в зал, где заседал король со своими советниками. Впереди портного шел слуга и бережно нес стальную одежду, а позади — палач.

Король недоверчиво пощупал стальной камзол и брюки, потом примерил на себя. Все сидело на нем, как вылитое.

— Мм-да! — пробормотал он. — Ты с этим делом справился. Разрешаю тебе впередь называться королевским портным!

«Спасибо и за это! — подумал портной. — Лучше все-таки иметь дело с королем, чем с палачом!»

Стали к портному вельможи с женами да детьми приходить, платье заказывать. Работы хоть отбавляй, да разве работы кто-нибудь пугается?

А палач день и ночь на него зубы точит, — погубить его задумал. И вот, в один прекрасный день, бросился палач к ногам короля:

— Государь, — говорит, — дозволь мне слово молвить. Из любви к тебе не могу больше молчать!

— Говори, но покороче! — приказал король и нахмурился.

— Государь, недостойно ведет себя портной, которому ты королевским именовать себя разрешил. Сделал он тебе стальную одежду, а теперь хвастается, что ему и золотую сделать нипочем.

— Золотую? Золотую одежду? — воскликнул король, и глаза его загорелись жадностью.

— Да, всю из золота, ваше величество!.. А пуговицы, мол, из самоцветов сделает…

— Послать за портным! — крикнул король. — Что он, надо мной издевается?

Побежал палач со всех ног и привел портного.

— Ты, говорят, хвастался, что можешь золотую одежду сшить? — спросил король.

— Да я вообще не хвастался, государь! — испуганно сказал портной.

— Молчать! Ты злоупотребляешь моей добротой. Чтоб мне до завтрашнего утра была готова золотая одежда! А пуговицы пришей из драгоценных камней! Понял? Не то мой палач научит тебя уму-разуму. Такова наша воля!

Опечалился портной, пошел, заперся у себя в своей каморке, проклиная тот день и час, когда вошел в королевский город. Но какая от того польза? Палач только и ждет, чтобы ему голову снести…

Сидит портной, невеселую думу думает. Вдруг слышит, говорит ему кто-то тоненьким голоском:

— Что с тобой, милый портной? Чего загрустил?

Глядит портной направо, глядит налево, вверх, вниз. Никого!

— Не ищи так далеко! — смеется голос. — Ищи ближе, ближе! Ну, угадал?

Это говорила иголка. Засмеялись и ножницы и сказали басом:

— Ищи ближе, милый! Ищи ближе!

— Скажи, что тебя так огорчает? — продолжала иголка. И портной поведал им все, что с ним случилось.

— Только-то и всего? Ну, уж раз мы стальную одежду сшили, не бойся, сошьем и золотую. Как ты думаешь, почему твой покойный отец нам о тебе заботиться наказывал? Поди к королю и попроси у него золота на одежду, да самоцветов на пуговицы, а об остальном мы сами позаботимся.

Обрадовался бедный портной. Как и благодарить друзей, завещанных ему стариком отцом, не знает.

Сбегал он во дворец и принес все, что надо.

— Ну вот и хорошо, — сказали ножницы с иголкой. — А теперь ложись спать, милый, и положись на нас!

Счастливый портной не заставил себя упрашивать, и, как человек, избавившийся от забот, как положил голову на подушку, так и заснул.

Но проклятый палач не спал, боялся как бы не упустить из рук портного. Подкрался он тихонько к окну его комнаты да и заглянул туда. А там диво дивное! Работают иголка и ножницы, как не работали бы и двадцать мастеров, а сам портной спит, закинув руки за голову.

— Ах, вот оно что! — обрадовался палач. — Ну, теперь ты у меня не выпутаешься.

На другой день одел король новую золотую одежду с бриллиантовыми пуговицами и на радостях даже подарил портного своей королевской улыбкой. Только ушел портной, как в королевский покой вошел палач и упал к ногам короля:

— Государь! — вскричал он. — Верь мне и дозволь слово молвить! Не могу молчать!.. Из любви к тебе не могу!

— Говори! — сказал ему король, поглаживая рукой золотую одежду, которая блистала так, будто само солнце сошло с неба в. королевские покои.

— Государь, я узнал тайну портного! У этого мошенника волшебная игла и ножницы, которые работают сами.

— Сами?.. — удивился король.

— Да, сами, государь! Если бы ваше величество имели их в своем распоряжении, то смогли бы приказать им сделать сотни золотых и серебряных одежд! Ваше величество стали бы самым богатым королем на свете…

— Позвать сюда портного! — крикнул король. — Да что он, с ума сошел, что ли? Как он смел утаить от меня такие чудесные вещи?

Помчался палач за портным. Бежит, еле дух переводит, и вмиг доставил его во дворец.

— Где твои игла и ножницы? — грозно спросил король.

Побледнел бедный портной! Как отдать королю иглу и ножницы, завещанные покойным отцом?

— Государь, я сошью вашему величеству сколько угодно камзолов и брюк, сколько угодно платьев королеве и всем, кому прикажете, но иглу и ножницы я не отдам!

— Не отдашь?

— Не отдам.

Король весь побагровел от злости. Сначала он не мог вымолвить ни слова, а только подпрыгивал на троне, как петух, но затем обрел дар речи и в гневе приказал:

— Палач, снять ему голову!

— Сию минуту, ваше величество! — обрадовался подлый палач и занес было свой топор над головой портного.

Разве можно бедняку противиться? Дорого было ему отцовское наследство, но жизнь еще дороже. Вынул он из кармана иголку и ножницы и положил их перед королем. А палач рвет и мечет: опять портной от него ушел!

Приказал тут король принести дорогих шелков, бархата, пурпура, атласа и горностая, и когда все было принесено, крикнул громовым голосом:

— Ты, игла, и вы, ножницы, принимайтесь за работу!

Только ни иголка, ни ножницы не испугались его крика и продолжали спокойно лежать перед королем, как будто ничего и не слышали. И можно было подумать, что это самые обыкновенные игла и ножницы.

— Слышите?! Я хочу, чтобы вы сшили мне самые прекрасные одежды в мире! — снова крикнул король.

Но, видно, ни игла, ни ножницы не желали на него работать, потому что продолжали лежать как ни в чем ни бывало. Разгневался король! Забыв от гнева, что он король, схватил иглу — может быть для того, чтобы заставить ее шить, но она вырвалась у него из рук, и не успел он опомниться, как игла крепко-накрепко зашила ему рот. А ножницы бросились на палача и отрезали ему голову. Затем оба, и игла и ножницы, залезли в карман портного, и тот спокойно вышел из дворца. Все случилось так быстро, что никто и не подумал его остановить. Он поспешно зашагал прочь от королевского дворца, вышел из города и пошел напрямик полем, куда глаза глядели.

К вечеру заметил он вдали огни, а подойдя ближе, увидел вокруг них людей. Лица у всех были измученные и огорченные. Они сидели около своих узелков и молчали.

— Что с вами, люди добрые?

— Ох-ох-ох! — ответила ему одна из женщин. — Горе и проклятие пали на наши головы и прогнали нас с земли наших отцов и праотцов…

Портной подсел к ней, а женщина продолжала:

— На нашу страну напал Железный Человек. Если он захочет разрушить дом, ему достаточно ударить кулаком, и стены падают на землю, будто они из песка. Он топчет младенцев ногами, убивает, грабит и разрушает все на своем пути. Железный Человек начал с самого глухого села на границе. Он опустошил его. Потом перешел в другое, оттуда в город и идет все дальше. Выступило против него войско, но Железный Человек неуязвим, его не берут ни меч, ни отравленные стрелы. Он беспощаден, оставляет за собой смерть и запустение. Мы бежали от него, и кто знает, может быть, он уже разрушил и наши дома, сравнял их с землей?..

Плакала бедная женщина и, слушая ее рассказ, заплакали все остальные. И портной тоже сидел и плакал с ними. Попытался он было ободрить их, но что им сказать в утешение? Опечаленный распрощался он с беглецами и пошел дальше.

Шел он, шел и пришел к большому лесу. Но только это был лес не такой, как всякий другой. Ничего подобного! В этом лесу деревья росли так часто, что даже птице негде было пролететь. Остановился портной, стал с товарищами советоваться.

— Гм-гм! — сказала игла. — Правду сказать, не знаю, как мне тебе здесь помочь…

— А мы на что? — крикнули ножницы. — Или мы в счет не идем?

Набросились ножницы на лес и — чик! чик! чик! — начали стричь вековые деревья, как солому.

Славно поработали они и выстригли в лесу широкую просеку. Добрался портной до самой гущи леса. А там стояла избушка, и в этой избушке жил цадик[5].

— Знал я, что ты сюда, в лесную чащобу, доберешься, — сказал цадик портному. — А вы, ножницы, не устали?

— Мы бы еще два таких леса срезали!

Улыбнулся цадик, погладил свою седую бороду и покачал головой.

— Хороших товарищей тебе оставил отец, портной! С ними ты доберешься туда, куда еще нога человеческая не ступала, и сможешь помочь тем беглецам, с которыми ты повстречался.

Удивился портняжка. Откуда мог знать цадик, что он, бедный портной, попадет в этот лес? Откуда мог знать цадик, с кем он по дороге повстречался? Но цадик продолжал говорить. Портной замолчал и внимательно его слушал.

— Знай, что над нами, там, высоко-высоко, главные ворота неба, а уж Солнце научит тебя, как с Железным Человеком расправиться.

Испугали портного слова цадика. Что другое, но на небо взобраться, да еще с самим солнцем беседовать! «Это уж слишком!» — подумал портной. Взглянул он на ножницы, а ножницы и говорят:.

— Нет, милый портняжка! Тут мы тебе помочь не можем!

— А я на что? — крикнула игла. — Или я в счет не иду?!

Мигом выскочила она у портного из рубашки, взвилась вверх и принялась прыгать и скакать в воздухе. Видит портной, мастерит игла лестницу, да такую, какой он еще и не видывал, — из чистого шелка. И подымается та лестница прямехонько в небо.

— Хи-хи-хи! — смеется иголка тоненьким голоском. — За мной, портной! За мной! Хи-хи-хи!

— Ступай, сын мой, не бойся! — сказал цадик. — Ты ведь ничего для себя не просишь!

Вздохнул всей грудью портной, ухватился за шелковую лестницу, вздохнул еще разок и полез вверх. А игла над головой у него кричит, хлопочет, лестницу выше и выше подымает. Поднялся портной над землей, глянул вниз, а под ним зеленые верхушки деревьев качаются.

— Выше, выше! — крикнул портному пролетавший мимо сокол и взмыл в бездонную синеву неба.

Полез портной выше. Устанет, передохнет, глянет вниз. А земля уже далеко-далеко, с каждой ступенькой все меньше и меньше становится. Теперь даже соколу не подняться за портным. Кружит сокол внизу, среди облаков, широкими кругами.

Стало портному не по себе одному на тонкой шелковой лестнице в этой страшной пустоте. Хоть бы голос услышать человеческий!

«А что, если лестница оборвется?» — невольно подумалось парню, и при этой мысли кровь застыла у него в жилах.

Но в ту же минуту послышался тоненький голосок иглы:

— Хи-хи-хи! Выше, портной, выше!

Приободрился портной и полез выше. Кто знает, сколько он так подымался? Может год, а может все семь лет! Наконец, поднял он голову и увидел перед собой белую стену облаков, а посередине — главные ворота неба. Ухватился он обеими руками за небесные поручни и прыгнул в ворота. Сперва, ослепленный сиянием, он ничего не мог разобрать. Сверкали звезды бесчисленными факелами, а маленькие звездочки водили хороводы и пели.

Попривыкнув к яркому свету, пошел портной по облачной дороге. Идет, как на пружинах. Но вот кончились облака, и пошла дорога из звездной пыли. Долго шел он по этой дороге. Шаги его притоптали звездную пыль так, что и поныне еще видна на небе тропинка, по которой он шел. Прошел он около бочек с дождем и градом, около громадных куч снега, запасенного на зиму. В одном сарае видел молнии, которые точили свои стрелы. Видел он и лари, в которых заперт гром, и пещеру бурь, вход в которую был завален тяжелой плитой. Видел сокровищницу, в которой хранятся радуги, и кладовую с пурпуром для того, чтобы подкрашивать небо на заре. Повсюду стояли на страже звезды и с удивлением глядели на портного, но не говорили ни слова. Видно и небесным часовым разговаривать запрещено.

Шел он так, пока не дошел до дворца с золотыми стенами. Вокруг дворца суетилось несметное множество звезд. Все они волновались, и звезды-стражники сдерживали тех, кто подходил слишком близко.

— Что случилось? — спросил портной.

— Солнце выходит! Солнце выходит из дворца! — ответило в один голос несколько звезд, толкаясь, чтобы лучше видеть Солнце.

Смотрит портной — распахнулись двери, и показалось на пороге золотого дворца Солнце. Это был юноша необыкновенной красоты, — весь золотой, с развевающимися золотыми кудрями до плеч. Глаза его сверкали, как драгоценные камни. Вышло Солнце из дворца, и на небе стало еще светлее. Звезды поспешно принялись красить пурпуром облака, и портной догадался, что на земле все это называется восходом солнца.

Солнце медленно проходило между рядами звезд.

— Я люблю его! Ах, как я его люблю! — шепнула маленькая звездочка на ухо своей приятельнице. — Вчера оно даже взглянуло на меня, и я была так счастлива!..

— Молчи, дурочка! Разве ты не знаешь, что Солнце только и думает о Луне, с которой оно никогда не может встретиться!..

Солнце медленно уходило все дальше и дальше, не замечая взглядов звездочки, а она, бедная, покраснела так, будто умылась пурпуром, которым красили облака.

Но вот взгляд Солнца остановился на портном, который стоял, как завороженный.

— Человек?! С каких пор люди разгуливают по небу? — спросило Солнце. — Что тебе здесь надо?

Как ни старался портной, от смущения он никак не мог открыть рта.

— Да говори же, говори! — шепнули ему ножницы из кармана. — Ведь ты пришел сюда, чтобы посоветоваться с Солнцем!

— Великий… Великое! — залепетал, заикаясь, портной.

— Подойди ко мне, человек, — сказало Солнце. — Раз уж ты добрался сюда, не бойся! Тебе нужна моя помощь?

— Не мне, великое Солнце! — удалось выдавить из себя портному. — Не за себя прошу, а за тех бедных людей, которых притесняет Железный Человек.

— Какой Железный Человек? — изумилось Солнце. — Говори яснее!

Портной рассказал Солнцу обо всех беззакониях Железного Человека. Глаза Солнца запылали гневом. Оно подошло к окну и стало внимательно вглядываться в далекую землю.

— Я вижу Железного Человека, — промолвило Солнце, нахмурясь. — Вот он переходит улицу в пустынном городе…

— Это он его опустошил! — горестно воскликнул портной и приблизился к окну, пытаясь что-нибудь рассмотреть. Только он ничего не увидел. Земля чуть виднелась вдали. Она блестела, как серебряная бусинка. И все. Надо было иметь глаза Солнца, чтобы разглядеть что-нибудь на таком огромном расстоянии.

— Ах! — вскрикнуло вдруг Солнце. — Что он делает? Он нашел среди развалин двух детей… Поднял одного… Может быть, он хочет его поцеловать?.. Нет, нет! Это невозможно! Он не может его убить!.. Ребенок ему ничего не сделал… Ах! Он швырнул его оземь!.. Убил!.. А теперь хочет схватить и второго? Нет! — твердо сказало Солнце. — Этому не бывать!..

Глаза Солнца метнули две длинные огненные молнии, и они устремились прямо на землю, в один миг промчались через все небо и коснулись Железного Человека. Ужасен был их пламень! Железный Человек не успел даже вскрикнуть, — Солнце расплавило его.

— Так! — промолвило Солнце. — Злодеям да не будет места на свете!

Портной даже прослезился от радости, подумав о несчастных беглецах, которые могли теперь безбоязненно вернуться домой. Все небо ликовало, звезды пели, а маленькая звездочка бросилась Солнцу на грудь, расцеловала его и крикнула, что было сил:

— Ах, какое оно доброе! И как я его люблю!

А потом, застыдившись, убежала и спряталась в сокровищнице радуг. Радуги подарили ей самоцветную диадему и долго играли на небе, празднуя доброе дело, совершенное их великим хозяином — Солнцем.

Солнце первое спохватилось, что из-за Железного Человека оно опоздало с восходом. Поспешно село оно на огненную колесницу и отправилось в объезд небосвода, подгоняя своих пламенных коней.

Видите ли, есть такие вещи, которых даже Солнцу не дозволяется делать! А в тот день восход Солнца опоздал, и никто на свете до сегодняшнего дня не знает, отчего это случилось. Но вы-то теперь знаете и при случае сможете объяснить, почему однажды Солнце опоздало с восходом.

Что касается портного, то он благополучно вернулся той же дорогой, по которой пришел, и, шагая по звездной пыли, добрался до главных ворот неба. Там его ожидала игла с лестницей.

— Ну что, — спросила игла, — все в порядке?

— Все в порядке! — крикнул портной и стал спускаться по шелковой лестнице.

Сколько он спускался? Не то год, не то три, право не знаю… Знаю только, что спускался он гораздо быстрее, чем подымался. И по мере того, как он спускался, игла распускала шелковую лестницу, а когда портной очутился перед избушкой цадика, игла торчала у него в рубахе на прежнем месте.

Недолго пробыл портной в лесной избушке. Он спешил догнать беглецов. В награду за добрую весть, люди решили пригласить портного пожить в их стране.

Портной с радостью согласился. Его ножницы и игла стали опять шить одежду разных размеров и всевозможных цветов и фасонов, так что жители этой страны были всегда одеты красиво. Только с некоторых пор загрустил портной, — потянуло его на родину, и никакие просьбы остаться еще немножко не могли его удержать.

— Я хочу домой, к своим! — заявил он.

И игла и ножницы принялись кричать в один голос:

— Да, да, домой! Мы хотим домой!

Ушел портной из той страны и, вернувшись к себе на родину, стал шить одежду для людей родного города.

Говорят, что и теперь еще там одеваются, как нигде во всем мире. Но как именно, я сказать не могу: я-то там не был.

Впрочем, кто хочет узнать как, может поехать посмотреть. И уж если вы соберетесь, то, пожалуйста, привезите мне оттуда костюм, хотя бы из самых скромных, в награду за мою сказку.

Сказка о счастье

Было ли это или не было? Говорят, что было… Жил когда-то в хижине, на берегу моря, старый турок Кадыр. И был бы он славным стариком, не будь он вечно так печален. Но, подумайте, как ему было не печалиться, если жена умерла, а детей ему не оставила? С каждым годом все больше горбился Кадыр, и, когда он садился по-турецки, ему трудно было вставать самому, и не было никого, кто бы ему помог, поддержал бы его под руки. Грустный сидел Кадыр у моря и курил свою трубку, глядя на игру волн.

— Ох-хо-хо! Старость, как репейник! — часто повторял Кадыр. — Как ее ни возьми, — все колется, все тебе больно!

Как-то ночью разыгралась буря. Ревело море, как стадо разъяренных буйволов, и ветер свистел не умолкая. Молнии бороздили темное ночное небо. Кадыр сидел в своей хижине, слушал завывание бури и думал: «Если выйти на берег завтра рано утром, на заре, можно набрать дровишек и рыбы, которые буря выбросит за ночь на песок. Это будет очень хорошо».

Но когда на заре он пришел на берег моря, то не нашел там ни дров, ни рыбы. Только странный каменный столб, походивший на сломанное бурей дерево, нашел на берегу Кадыр. И дерево это было так опутано морской травой, будто кто-то старательно обвил его мягким, зеленым шелком.

— Тоже велико счастье! — сердито пробормотал старик. — Дрова бы я жег, рыбу ел бы, а что мне с этим камнем делать? Для дома он слишком мал, а как грузило для невода — слишком велик… Вот так счастье!

Но Кадыр был любопытен: он любил все знать. Подошел старик к каменному столбу, потеребил свою реденькую бороденку и принялся очищать его от морской травы. Очистил, взглянул и воскликнул:

— Аллах!

Столб оказался не столбом, а каменным человеком. И был тот человек прекрасен, как молодой месяц, прям, как тростник, и молод, как сын, которого так страстно желал себе Кадыр. При мысли о сыне на глаза старика набежали слезы, и одна слезинка скатилась по сморщенной щеке и упала на беломраморное чело каменного человека. И там, где она упала, мрамор порозовел. Но Кадыр этого не заметил, он плакал и бормотал себе под нос:

— Ох-хо-хо! Старость, как репейник! Где мне взять сына? Вот море подарило мне одного, но и тот не живой, а из холодного камня!

И слезы Кадыра капали одна за другой на каменное чело, и там, где они падали, камень теплел, становился мягким и розовым, как человеческая кожа.

Перестал Кадыр плакать и вдруг заметил, что каменный человек весь белый, только лоб у него розовый. Пощупал его Кадыр: весь он холодный, как камень, а лоб теплый. Ага! На радостях Кадыр пустился в пляс. Он прыгал, и плясал, пока от усталости не упал на песок. Успокоившись, он хотел было оживить своими слезами белый мрамор, но слез больше не было. Да и откуда им было взяться, когда Кадыр чувствовал себя таким счастливым?

Постоял Кадыр, подумал, побежал к себе в хижину, принес луковицу и давай себе глаза тереть. Тер он немилосердно, и скоро из глаз его снова потекли обильные слезы. И Кадыр заботливо следил, чтобы они падали на каменного человека. Ведь в первый раз столько слез даром пролилось на песок!

Когда Кадыр увлажнил слезами веки мраморного человека, тот открыл глаза, — два черных, как агаты, сверкающих глаза. А когда слезы старика упали на губы каменного человека, они приоткрылись, и человек сказал:

— Плачь, плачь, добрый старик! И знай — не напрасно ты плачешь!

Губы Кадыра смеялись, а глаза плакали из-за едкого лука. Он с удивлением глядел на каменного человека, голова которого жила и была так прекрасна, и повторял, что никогда не видел ничего равного этой красоте. Но вот Кадыр перестал плакать и недоверчиво спросил каменного человека:

— А захочешь ли ты потом быть мне сыном? Это я так… чтобы знать, не даром ли я плачу?

Улыбнулся каменный человек и говорит:

— Захочу, старик! Только плачь, плачь!

Омыл его Кадыр всего слезами, и каменный человек поднялся с песка, встал на ноги и потянулся так, что было слышно, как у него хрустнули кости. Потом вздохнул всей грудью, поцеловал сморщенную руку Кадыра и прошептал:

— Отец!

И Кадыр, охваченный безумным чувством счастья, принялся снова скакать и прыгать по песку, а немного успокоившись, спросил:

— Как тебя звать, сынок?

— Тасин, — ответил каменный человек. — Мать моя — Айше, дочь моря. Род наш бессмертен. Но враждебный нам джинн[6] превратил меня в камень и камнем я остался бы до конца веков, если бы кто-нибудь из людей не смилостивился надо мной и не омыл меня своими слезами. Таково было проклятие, потому что джинн знал, что на дне моря, где мы живем, нет людей, — объяснил ему воскресший юноша. — Но мать моя, Айше, воспользовалась бурей, бушевавшей нынешней ночью, и вынесла меня на землю, а ты, отец, спас меня.

Тасин повернулся лицом к морю и крикнул:

— Ибадула, открой ворота!

Он крикнул это трижды, и, как только голос его прозвучал в третий раз, воды моря заволновались, раскрылись, как двухстворчатые ворота, и Кадыр увидел морское дно. Там на бархатной подушке сидела высокая женщина, голубая, как воды моря. Она улыбалась и раскрывала объятия навстречу Тасину.

— Пойдем, — позвал каменный человек и, взяв Кадыра за руку, вошел с ним в морскую глубь, где песок сверкал, как солнце.

— Вот кто меня спас, матушка! — сказал юноша, подталкивая вперед Кадыра.

Голубая женщина встала с подушки, почтительно поцеловала руку старика и сказала голосом, походившим на спокойный плеск волн:

— Мы не богаты, о, Кадыр! Но проси чего хочешь! Хотя за то, что ты сделал для нас, трудно заплатить!

— Чего ж мне просить? — улыбнулся Кадыр. — Разве только послать за судьей и подписать брачный договор…

— Брачный договор? С кем?

— С кем же, как не с тобой, голубая женщина? — рассмеялся Кадыр. — Тасин твой сын, а теперь он сын и мне…

Посмеялись они над шуткой старика, а громче всех — сам Кадыр.

— Не надо мне никакой награды, — сказал он под конец. — Довольно с меня и такого сына, как Тасин!

Голубая женщина попросила Кадыра, чтобы Тасин время от времени навещал ее, и старик согласился. Тогда дочь моря Айше подарила ему вышитый золотом мешочек и отпустила их обоих с миром.

— Покажи мне наш дом, отец, — попросил Тасин, когда они снова вышли на берег, и ворота моря закрылись за ними.

Кадыр повел его к себе в хижину. Они сняли обувь и вошли. Это была бедная, очень бедная хижина, только в ней и было, что циновка на полу.

— Ну, отец, вижу, придется тут мне поработать… Только прежде дай мне поесть и отдохнуть, силы набраться, — сказал Тасин.

Принес ему Кадыр луковку, точь-в-точь, как та, которой он себе глаза тер, и тыкву.

— Это все? — спрашивает Тасин. — А где же плов? Где салма? — Тут он взял мешок, подаренный Кадыру дочерью моря, и бережно тряхнул над циновкой.

И Кадыр с удивлением увидел на циновке жирный плов с бараниной и сладкую салму из слив и абрикосов. Но удивление не помешало ему есть. Перед отцом и сыном стояли две миски с едой, но чем больше плова они брали, тем больше рису становилось в миске. Ели они целую ночь, но так и не одолели плова и салмы.

— Ну что, сыт? — спросил Тасин старика.

Тот взял еще зернышко риса, положил его в рот и, довольный, сказал:

— Теперь, съевши это зернышко, могу сказать, что я сыт!

Тогда Тасин покрыл волшебным мешком миски, и они исчезли с циновки, будто их и не было. Но вот Кадыр стал зевать. Тасин и говорит:

— Батюшка, я вижу, тебе спать хочется… Ложись, а я спать не могу, у меня дела много… Скажи мне, прежде чем уснешь, чего ты желаешь?

— Тасин, сын мой, радость очей моих, — ответил ему старик. — Душа моя жаждет только счастья, а это не так-то легко найти, говорят люди.

Задумался Тасин… А надо сказать, что в то время никто из людей о счастье не слышал. Жизнь была очень тяжелой. Поэтому желание старика привело Тасина в недоумение.

— Скажи мне, что такое счастье? — спросил он наконец.

— Говорят, что счастье — самое ценное, что только может пожелать себе человек. Если есть счастье, — ничего человеку больше не надо.

— Где же взять это счастье? — спросил снова Тасин.

— Вот этого я тебе сказать не могу! Не знаю! — вздохнул Кадыр. — Может, знает падишах…

— А где живет этот падишах? — спросил Тасин.

— В Зеленом Городе, за Синим морем. И стоит тот город на Желтом острове. Но падишах — нехороший человек… Может случиться, что он тебя и не примет, а если и примет, не скажет тебе то, что ты хочешь знать…

Пожелал Тасин Кадыру доброй ночи. Старик растянулся на циновке и разом заснул.

Но Тасину не спалось. Он пошел на берег моря и трижды позвал:

— Ибадула, открой ворота!

Раскрылись ворота моря, и Тасин вступил на мягкий песок морских глубин. Мать его, голубая Айше, спала. Тасин не стал ее будить и двинулся в путь. Шел он ночь и день, и еще ночь, и еще день. Кто расскажет обо всем, что он видел в пути? Видел он больших и маленьких рыб, и черных дельфинов, и ярких прозрачных медуз, и морские звезды, и коралловые цветы и еще много, много другого.

К вечеру он добрался до Желтого острова. Это была скала, напоминавшая по форме и цвету огромный лимон. А на самой верхушке лимона стоял Зеленый Город. В нем, в самом центре, возвышался дворец падишаха, весь из прозрачного зеленого камня.

Обошел Тасин вокруг острова, но взобраться на него не смог: скала была отвесная и гладкая, как зеркало. Обошел он остров второй раз и заметил трещину внизу, у самой воды, там, где набегавшие волны, пенясь, разбивались о скалы. Сунул он руку в трещину и почувствовал, что кто-то схватил его за пальцы и со страшной силой потянул внутрь скалы. Подивился Тасин, как это он в щель пролез, но только долго удивляться ему не пришлось. Видит Тасин, стоит он в богатом покое, величиной с мечеть. Стены, пол. потолок, все было из желтого камня, и камень этот сверкал и искрился в десять раз ярче солнца Тасин даже глаза закрыл, чтобы не ослепнуть от этого блеска. И открыл их только потихоньку, — сперва один, а потом а другой.

В желтом покое никого не было. Посередине, на каменных плитах, лежала большая белая собака.

— Это ты меня сюда привела? — спросил Тасин, и собака дружелюбно помахала хвостом и кивнула головой.

Тасину показалось даже, что животное собирается ему что то сказать, но тут раздался гулкий удар гонга, собака вздрогнула и исчезла.

Тасин остался один. Он осмотрелся, нашел дверь, открыл ее и оказался в длинном коридоре. Потом он долго спускался и подымался по каким-то лестницам и уже начал думать, что им не будет конца, когда очутился у второй двери. За ней слышались пение и звуки бубна. Тасин открыл дверь и вошел. Это был один из любимых покоев падишаха. Падишах восседал на зеленых бархатных подушках, рядом со своим визирем, и четыре рабыни, привезенные из далеких стран, — белая, желтая, черная и красная, — плясали перед ними.

Когда дверь открылась, падишах обернулся.

— Кто ты? — крикнул визирь, хватаясь за ятаган.

— Я должен открыть падишаху тайну, за которую я попрошу у него лишь одно объяснение, — смело сказал Тасин.

— Не верь ему, о, свет миров! — крикнул визирь, который был очень плохим человеком. — Лучше прикажи прийти палачу!

Падишах был косоглазый. Он глядел на визиря, но казалось, что один глаз его устремлен на Тасина.

— Отлично! — сказал он. — Отруби-ка ему голову!

Тут Тасин бросился вперед и мигом снес голову визирю. От испуга падишах стал зеленее бархатной подушки, на которой сидел, а рабыни подняли страшный крик.

— Что ты сделал, несчастный? — сказал наконец падишах.

— Исполнил волю падишаха, — спокойно ответил Тасин.

— Я приказал отрубить голову тебе, а не ему! — гневно воскликнул падишах. — Где мне теперь взять визиря?

Тасин рассмеялся, и от его смеха в покое стало светлее.

— Визирей можно найти сколько угодно! Но, если хочешь, отруби мне голову, о, падишах! Да будет твоя воля!

И юноша подошел к падишаху и покорно склонил перед ним голову. Выхватил падишах свой кривой кинжал и ударил раз, и два, и три! И тут же в страхе бросил кинжал наземь: кинжал искривился, и конец его лезвия сломался.

— Что это значит? — пролепетал падишах. — Почему ты не умер? Почему о тебя гнется и ломается сталь?

Но Тасин только рассмеялся. Он смеялся над падишахом, не подозревавшим, что Тасин каменный да к тому же бессмертный.

— Оставим пока это, — сказал юноша. — Тайна, которую я хотел тебе открыть такова: твой визирь намеревался убить тебя, государь. Он хотел сделать это сегодня. За это я его и покарал.

— Откуда ты знаешь? — вскричал падишах.

Тасин нагнулся, вынул из-за пазухи мертвого визиря свиток и подал его падишаху.

— Ты прав, — промолвил падишах, прочтя написанное. — Проклятый заготовил даже указ, согласно которому, в случае моей смерти, он должен был стать падишахом!.. Скажи, чем мне вознаградить тебя?

— Открой мне, где находится счастье, и мне больше ничего не надо!

Но падишах заерзал на подушках и закричал:

— Проси у меня чего хочешь! Я дам тебе золота, драгоценных камней, подарю тебе целую раю[7] рабынь, все, что находится у меня во дворце, только не проси открыть, где счастье.

— Мне ничего другого не надо, — ответил Тасин. — Я хочу знать, где счастье?

— А я тебе этого не скажу, слышишь?

Тогда Тасин подошел к падишаху, коснулся его правой руки, и рука властителя окаменела.

— Где находится счастье?

— Не скажу.

Тасин коснулся его левой руки, и та обратилась в камень. Но падишах все не сдавался. Так Тасин превратил падишаха в каменную глыбу и покинув его, вернулся в желтый покой, где опять увидел — белую собаку. Собака замахала хвостом, схватила его за руку и потянула за собой.

— Куда ты меня ведешь? — спросил Тасин.

Собака весело залаяла в ответ и повела его дальше. Они шли по пустынным покоям дворца, полным всяких диковин, и наконец спустились в дворцовый парк. Тут они вошли в аллею райских деревьев, и собака остановилась под огромной яблоней и принялась рыть землю, разбрасывая ее далеко по сторонам. Тасин увидел, что из земли показалось большое железное кольцо. Он ухватился за него, потянул, и перед ним открылся люк. Тасин с собакой спустились по деревянным, полусгнившим ступенькам в темное и узкое подземелье. Луч света, прорвавшийся из люка, заиграл где-то впереди. Собака залаяла и бросилась вперед. Послышался всплеск воды, и кто-то шепнул Тасину:

— Иди и подожди снаружи.

Повинуясь приказанию, юноша вышел из подземелья. Ему не пришлось долго ждать. Из люка показалась девушка удивительной красоты. Она поднялась по ступенькам.

— Кто ты? — воскликнул изумленный Тасин.

— Я Умие, — ответила девушка и рассказала ему, что падишах похитил ее для своего гарема, но что она не хотела ему подчиниться, и за это злой визирь превратил ее в собаку.

— В подземелье этом находится подземное Озеро-Которое-Не-Лжет, — сказала девушка. — В его воде все видно таким, каким оно есть на самом деле, и я стала снова прежней Умие.

Долго бродили они по дворцовому парку, все более удаляясь от окаменевшего падишаха. У тенистого пруда, над которым склонялись густые ивы, они нашли лодку с золотыми веслами и переехали на другой берег. Там кончался дворцовый парк.

— О, Умие! — воскликнул Тасин. — Неужели нам придется расстаться, едва повстречавшись?

Девушка засмеялась, и золотые бусы зазвенели у нее на шее.

— Ты забыл, Тасин, зачем ты шел сюда, в Зеленый Город? — спросила она юношу.

— Нет, не забыл… Но проклятый падишах так и не открыл мне, где находится счастье.

— А что если я покажу тебе, где счастье? — засмеялась Умие. Юноша схватил ее в объятия.

— О, Умие!

— Да, да! Я, кажется, знаю, где счастье. Оно водится только в стране Ван, — заговорила девушка, высвободившись из объятий Тасина. — Там моя родина… Далеко отсюда страна Ван, но если мы раздобудем железные бабуши[8], то сможем через час быть там… А железные бабуши… мы можем найти их у Али-Завидущие-Глаза. Только он, один во всем мире, и имеет пару таких бабушей. Посмотрим, что он попросит у нас за них! — сказала улыбаясь Умие.

Они отправились искать Али-Завидущие-Глаза. Это был маленький, оборванный старик. Он носил старую, грязную рубаху, заплатанные шаровары и огромный тюрбан, более похожий на воронье гнездо, чем на тюрбан. Он одевался, как нищий, хотя у него мешками лежало золото, а подвалы были полны разного добра, собранного со всех концов света. Там стояли, между прочим, и железные бабуши.

Когда они пришли, старик садился обедать. На циновке лежали два зернышка риса, два зубка чеснока, две сухие корки хлеба и стояли две кружки воды — весь его обед.

— Селям! — вежливо сказали Тасин и Умие.

— Селям! — буркнул Али и покосился на непрошенных гостей. Он даже не спросил, что их привело к нему, даже не пригласил их к столу, как сделал бы всякий порядочный человек.

Но Тасина это ничуть не смутило.

— О, уважаемый Али! — начал он. — Мы пришли к тебе по важному делу. Не дашь ли ты нам взаймы твои железные бабуши?

— Бабуши? Какие бабуши? И почему вы обращаетесь за ними ко мне?

— Потому что у тебя находится единственная во всем свете пара железных бабушей.

Али рассердился и замахал руками:

— У меня?!.. Да у меня ничего нет!.. Я нищий, понимаете, — нищий!.. Все говорят: «У Али есть! Пойди, попроси у Али!..» А откуда у бедного Али? Хоть бы смилостивился кто-нибудь да сказал: «Пожалуйста, уважаемый Али. Вот я тебе принес…»Как же! Все только просят, просят и просят, будто я сам Аллах или, по крайней мере, его пророк, да будет благословенно имя его! Нет у меня ничего! Никаких бабушей! Нет! О-ох, горькая моя старость!

Умие улыбнулась, а Тасин громко рассмеялся.

— О, уважаемый Али! — сказал он. — Я пришел, чтобы дать за железные бабуши, все что тебе угодно…

— А не мог бы ты дать мне, что угодно, так, ничего не прося взамен? — спросил обнадеженный Али. — Смилуйся над бедным стариком!

— Нет, так нельзя! — ответил Тасин. — Но я дам тебе больше, чем ты ожидаешь.

— О, дай мне все, все, что можешь! — вскричал скупец, и глаза его загорелись жадностью. — Ах, если бы ты дал мне море со всей его солью! Чтобы у меня было все, а у других ничего! Пусть дохнут с голоду… Вот было бы хорошо!..

— Будь по-твоему! — сказал, грозно нахмурившись, Тасин и захлопал в ладоши, и трижды крикнул:

— Ибадула, приди сюда!

И раздался грозный удар грома, потрясший весь небосвод. На зов сына голубой Айше море вышло из берегов и с грохотом хлынуло на сушу. Бешено помчались морские валы к дому Али-Завидущие-Глаза.

Море подгоняло вал за валом, волны громоздились одна на другую и заливали землю. Вот они у самого дома Али, схватили скупого Али и понесли его. Тюрбан свалился у скупца с головы, и какая-то ворона, изловчившись, увернулась от волны, подхватила тюрбан и унесла, чтобы свить в нем гнездо.

— Так!.. Довольно, Ибадула! — трижды крикнул Тасин. Разом улегся рев валов, и море вернулось в свои глубины, унося с собой Али.

А Тасин и Умие разбили замки, висевшие на дверях подвала, в котором скупец Али хранил свое добро и вошли туда. Здесь стояли целые мешки золота, лари, полные драгоценных камней — сапфиров, рубинов, изумрудов и сундуки полные одежды, дорогих мехов, бархата и шелков, рядом с мешками заплесневелой пшеницы. В подвалах Али было все, что только мог выдумать человеческий ум, а железные бабуши стояли посередине, на каменной колонке.

Тасин взял бабуши, а потом созвал народ и стал оделять людей богатствами, накопленными Али, и делил так справедливо, что никто не мог пожаловаться. Кроме одной старухи — ей попались черные шаровары, а она хотела красные. Ну, да под конец и она нашла с кем обменяться и ушла довольная.

— А теперь, — сказала Умие, — пора в путь-дорогу!

Обул Тасин железные бабуши, крепко обнял свою Умие и шепнул ей на ушко:

— В страну Ван!

И тотчас же, словно вихрем, подхватило их с Умие, подняло высоко-высоко, и помчались они, обгоняя ласточек, через реки, через горы, над городами, лесами и полями.

И волшебные зрелища развернулись перед ними! Только раз у Умие закружилась голова. Это случилось, когда она глянула вниз на стадо слонов, — с высоты они казались не больше букашек. В испуге Умие приникла к груди Тасина, но ни Тасин, ни она сама не пожалели об этом.

Так летели они то над облаками, то под ними. Летели час, не больше. А потом стали потихоньку спускаться. И спустились они на огромном поле, сплошь поросшем маками. Куда ни глянь, всюду колышутся большие алые цветы, богатой мантией одевая землю.

— Где мы? — удивился Тасин, очарованный красотою этих цветущих полей.

— Мы дома, в моей родной стране! — воскликнула Умие.

— А где же счастье, о, Умие?

Девушка взглянула на него с улыбкой, но не промолвила ни слова.

— Скажи, где счастье? — повторил Тасин.

— Где счастье? Этого я не могу тебе сказать. Но оно здесь, о, Тасин, так близко, что ты мог бы коснуться его рукой!

Тогда Тасин прозрел. Он обнял Умие и сжал ее в объятиях:

— Ты, ты — мое счастье! — сказал он. — И как это я сразу не понял? Счастье это ты, моя Умие! Да?

Но девушка молчала и только загадочно улыбалась.

— Я угадал?

— Знай, о, Тасин, что счастье догадками не добыть!

Но Тасин был уверен, что нашел счастье. Девушка призналась ему, что она сирота, что им негде жить, и Тасин принялся за работу. Он отправился в лес, занял у лесоруба топор, срубил деревьев, сколько надо и построил избушку. Обнес ее Тасин забором и принялся мастерить кровать, стол, стулья.

— О, Умие! Никогда еще я не был так доволен, как теперь! — воскликнул Тасин, глядя на аккуратный домик за забором. — Наверное это и есть счастье.

Отправились они к судье, подписали при свидетелях брачный договор и стали жить в своем новом домике. И казалось, все идет, как нельзя лучше. Тасин просыпался с зарей, и, проснувшись, любовался Умие. Каждое утро они ходили в публичные бани, а потом веселые и освеженные, гуляли по базару. Вернувшись к себе в избушку, Умие готовила обед, а Тасин глядел, как она ловко хозяйничает. Как два голубя садились они к столу, подобрав под себя по-турецки ноги, и ели, выбирая друг для друга самые лакомые куски, а потом отдыхали и опять гуляли. По вечерам Умие брала свою лютню и пела:

Стройнее белой березы стан моего милого,

Храбрее сокола мысль моего милого,

Круглее луны лик моего милого,

Теплее свежего хлеба сердце его…

А Тасин слушал песню и не сводил глаз со своей Умие.

Но уже на третий вечер Умие заметила, что он украдкой позевывает, прикрывая рот ладонью.

— Ты устал и хочешь спать, о, мой Тасин?

— Нет, нет, — смущенно пробормотал юноша. — Я…

— Ты еще не нашел счастья, о, Тасин! — с улыбкой сказала Умие.

Тасин взглянул на нее, смущенно кашлянул и, так как между ними не было места лжи, признался:

— О, Умие, душа моя полна, но… кажется, ей чего-то все еще не хватает, о, Умие!

— Ищи, о, Тасин! Быть может, счастье не только в любви! — спокойно ответила она ему. Тогда он вскочил и, полный нетерпения, вышел из дому. На усеянном звездами небе, словно медный таз, сияла огромная луна.

— Счастье! Где мне найти счастье? — тосковал Тасин.

Медленно брел он по маковому полю среди ярко-красных цветов и дошел до самого лесу. В лесу было тихо и темно. Тут и там сияли светляки — маленькие зеленые фонарики, и Тасину казалось, что с неба на землю упал и кружится целый рой звезд. И вдруг он вышел на полянку, залитую светом луны. Среди высокой травы что-то пламенело в лунном свете гигантским маком. Он подошел ближе и увидел, что это был красный сверкающий камень. И не какой-нибудь, а огромный, алый самоцвет.

— Рубин! — прошептал Тасин.

Он попытался поднять его, но рубин наполовину врос в землю.

Тасин помчался домой, взял заступ, занял у соседа арбу, упряжку волов и вернулся за своей находкой Камень горел как огонь, и Тасину пришлось прикрыть его ветками. Но даже и тогда сияние огромного рубина пробивалось сквозь листья Казалось, что все маки с окрестных полей слились воедино и окаменели. И маковое поле показалось теперь Тасину пустым и грустным.

С трудом внес Тасин огромный рубин в их маленькую избушку.

— О, Умие! Богатство — вот единственное счастье! На этот раз я угадал.

— Помни, о, мой Тасин, что счастье догадками не заслужить… — кротко ответила мудрая Умие.

Но Тасин не слышал ее слов. Он глядел на рубин, не сводя с него горящих восхищением глаз, и драгоценный камень, как будто отвечая ему, играл алыми, как кровь лучами.

— Пойми, Умие, — начал немного погодя Тасин, — пойми, теперь мы богаты! Мы сможем делать все, что нам захочется! Я отобью кусок от этого рубина. Этот кусок будет стоить больше, чем богатство всех падишахов земли. О, Умие! Я, кажется, счастлив!

На следующий день Тасин взял молоток и отбил от рубина кусок с человеческую голову. Взглянув на драгоценную глыбу, вывезенную им из лесу, он с радостью заметил, что трудно даже заметить, где он отбил кусок, и что глыба не стала меньше. Отбитый кусок он завернул в тряпки, положил в корзину и отправился на базар, к самому богатому ювелиру. Тот пригласил его в лавку, усадил на подушки, угостил вареньем и спросил, что ему угодно.

— Есть у меня рубин на продажу… — начал Тасин.

Глаза ювелира засверкали, а когда Тасин вынул камень из тряпок, ювелир вскрикнул и упал без сознания. Тасин брызнул ему в лицо холодной водой, и человек пришел в себя.

— О, прекрасный юноша! — вздохнул он. — Вот уже пятьдесят лет, как я ювелир в этом городе. Тысячи драгоценных камней прошли через мои руки, но рубина с человеческую голову я еще никогда не видел да и не слыхал, чтобы кто-нибудь видел такое. Разреши мне созвать и других ювелиров и купцов.

И, минуту спустя, ювелир, а с ним еще девять человек, вошли в лавку, где ожидал Тасин.

Как увидели купцы чудесный рубин, совсем голову потеряли: одни поют, другие плачут, а третьи стоят, руки потирают. В конце концов они порешили сложиться и в складчину купить этот рубин, И хотя все их имущество не могло покрыть цены рубина, Тасин все же продал его и вернулся домой на арбе, доверху нагруженной мешками золота.

Разодел Тасин свою Умие в шитые золотом рубахи и шелковые шаровары. Ели они по десять раз в день. Теперь у них были несчетные стада скота, табуны лошадей. Но золота в мешках не убавлялось, будто они до него и не дотрагивались. Нетронутым казался и огромный драгоценный рубин, от которого повелось все их богатство.

Тасин жирел и скучал.

— Нет, Умие! — сказал он как-то вечером. — Счастье не в богатстве.

— Ищи его, Тасин, ищи его! — сказала Умие.

Взял Тасин тяжелый молот и раздробил свой чудесный, огромный рубин. Он раздал золото, потом собрал куски рубина, вынес их в поле и разбросал на все четыре стороны. И там, куда падали осколки рубина, расцветали алые, как кровь маки, и скоро все поле покрылось сверкающим на солнце алым ковром.

«Так-то лучше! — подумал Тасин, — Но где же мне найти счастье?»

Распрощался Тасин с Умие и отправился в путь. В глубоком раздумье скитался он по дорогам, не замечая ни пения птиц, ни играющих детей.

«Прав был отец Кадыр, когда говорил, что трудно узнать то, что хочешь, — размышлял он, шагая по дороге. — Счастье подобно ящерице: бегаешь за ней и кажется вот-вот поймаешь. Схватишь, а в руке один хвост. Один хвост, а ящерица ушла. И опять ищи счастье, где знаешь!» — так размышлял Тасин и шел среди полей, все более удаляясь от дома. Наконец, он дошел до реки, которая катила свои воды среди затененных ивами берегов. Там, у самой воды, стояла одинокая хижина, а на пороге ее сидел старик. Под большим тюрбаном виднелся его высокий, умный лоб. Старик что-то читал, положив свиток на колени. И такое глубокое спокойствие, такой мир и тишина исходили от этого старца, что Тасин невольно остановился. Старик учтиво приветствовал путника. Он спросил:

— Что привело тебя сюда, о сын мой, в этот далекий уголок, где человека встречают только молчание и покой?

— Я ищу счастье, о премудрый! — ответил Тасин. — И думаю, что нашел его: счастье, наверно, в мудрости и науке. Если человек знает много, невозможно, чтобы он не был счастлив.

Старик улыбнулся, а Тасин заспешил домой и с тех пор стал собирать труды всех мудрецов мира. Он собрал писания давно исчезнувших с лица земли ученых и произведения мудрецов его времени. Умие не поспевала вытирать от пыли и раскладывать по полкам драгоценные свитки, над которыми Тасин просиживал и дни, и ночи. Целый год провел он за наукой, но чем больше узнавал, тем больше убеждался, что ничего не знает. И опять счастье, которое казалось ему так близко, ускользало от него.

— О, Умие! — вскричал он как-то раз. — Ты уверена, что счастье здесь, в стране Ван? Я всячески пытался его найти и вот теперь вижу, что оно так же далеко от меня, как было вначале…

— О, доблестный мой Тасин! — отвечала ему Умие, — Счастье принадлежит людям. Человек может найти его, где угодно. И если я позвала тебя с собой в страну Ван, так только потому, что я ее лучше знала и была уверена, что здесь тебе легче найти то, что ты ищешь…

— Но где же оно, где? — допрашивал Тасин.

И он снова взял посох в руки и отправился блуждать по бесконечным дорогам страны Ван. Шел он так долго, что посох его истерся до половины. Ему пришлось взять другой. И другой он истер о дорожные камни.

И вот зашел Тасин в самое сердце диких, скалистых гор. Куда ни падал его взор, всюду высились голые, растрескавшиеся от времени утесы. Но однажды, когда он оглядывался в поисках деревца, чтобы сделать себе третий посох, Тасин заметил, что он недалеко от какого-то поселка. Уже стемнело, когда он дошел до первой хижины и попросился на ночлег.

Человек, открывший ему дверь, был страшно худ, а оленья шкура, прикрывавшая его наготу, изношена до дыр. Он испуганно воззрился на Тасина.

— Целую жизнь прожил я в Белых Горах, и никогда еще не видел чужого человека, даже из соседнего села, — сказал он, изумленно рассматривая Тасина. — Только в сказках, которые рассказывают наши старики, упоминается о других людях, но мы никогда не верили этим сказкам.

Удивился и Тасин.

— Разве вы никогда не спускаетесь в долину? — спросил он худого человека.

— Зачем нам туда спускаться? — отвечал тот. — Здесь места сколько хочешь. Но войди в дом, странник! Ты можешь здесь отдохнуть. Только мне нечем утолить твой голод и твою жажду, — у нас в селе ничего нет.

Тасин поблагодарил и, усталый с дороги, лег на земляной пол и тотчас уснул. Он проснулся на заре. Люди этого села не знали огня; топоры у них были из кремня, каменными были и стрелы, ножи, посуда. Вместо плуга здесь пахали деревянной сохой, а иголки делали из кости.

Тасин узнал, что в это забытое село никогда не ступала нога человека.

Тасин заострил сухую палку, и вложил ее острый конец в дупло сухого дерева и стал быстро-быстро вращать. Немного погодя из дупла потянулся сизый дымок. К великому удивлению обступивших его людей, Тасин подул на слабую искорку огня и прикрыл ее прошлогодним сухим листом, и скоро в дупле занялся веселый огонек. Листья вспыхнули, и Тасин подбросил мелкого сушняка. Еще немного, и пламя настоящего костра впервые разгорелось в этом селе, вздымая к голубому небу огненные языки.

Кто-то из детей, привлеченный сверканием огня, протянул к огню руку, но тотчас отдернул ее с криком боли. Откуда ему было знать, что огонь обжигает, когда ни родители, ни деды, ни прадеды его не знали огня?

Тасин научил жителей затерянного в горах села готовить горячую пищу: варить овощи и коренья, жарить на углях мясо. Он открыл им тайну железа, научил их плавить и ковать его. Здесь ему пригодилась мудрость, почерпнутая за тот год, когда он мучился над книгами мудрецов.

Узнав железо, люди стали выделывать из него нужное им оружие, благодаря которому они имели теперь всегда вдоволь дичи. Железный плуг ничуть не походил на соху, которой они пользовались до сих пор, и которая еле-еле царапала землю. Никогда больше не случалось, чтобы в селе не было пищи. Женщины пели, вынимая из печей румяные хлебы, а мужчины работали весело и спорно.

— О, наш благодетель Тасин, — сказал как-то вечером человек, приютивший его. — С тех пор, как ты пришел к нам, все изменилось к лучшему. Как нам благодарить тебя, о мудрейший?

Подумал Тасин и вздрогнул, вспомнив, что привело его сюда, в самое сердце гор.

— Друг мой, — промолвил он. — Если вы и в самом деле желаете меня отблагодарить, скажите, где мне найти счастье?

Но пока люди совещались между собой, Тасин с удивлением подумал, что за все время, которое он прожил у них, он ни разу не вспомнил о счастье. И вдруг он понял, что никогда он не чувствовал себя так хорошо, как среди этих людей. «Может-быть…» — подумал он.

— О, Тасин, — прервал его мысли человек, приютивший его, — мы не понимаем, чего желает наш благодетель! Ты — наше счастье, потому что ты принес нам счастье. С тех пор, как ты живешь среди нас, женщины, которые прежде плакали, поют и смеются; дети, которые умирали от голода, шалят и играют; старики, проклинавшие свою судьбу, умирают спокойно, а труд мужчин и легче и заметней.

И понял Тасин, что, только подарив счастье людям, он нашел и свое счастье. Радостно простился он с жителями далекого села и отправился в обратный путь. Износил один посох, износил и второй, и когда уже собрался выломать третий, очутился перед своим домом. Верная Умие ожидала его на пороге:

— Ну что, нашел счастье, о, Тасин?

Вместо ответа, он крепко обнял ее. А потом обул железные бабуши Али-Завидущие-Глаза, поднялся с Умие в вышину, и они полетели к хижине старика Кадыра.

А Кадыр еще больше постарел и сгорбился. Потухшие глаза его с трудом узнали Тасина. Зато, когда он увидел Умие, затмившую своей красой само солнце, он почувствовал, что видит лучше.

— Ну что, узнал, где счастье, о, Тасин? — спросил он сына.

— Возле тебя, отец.

— Так сказал тебе падишах?

Тасин улыбнулся.

— Я знаю, почему падишах не хотел открыть мне этой тайны. Когда люди находят счастье, им больше никаких падишахов не нужно. Счастье человека, отец, в счастье всех людей.

И Тасин не удовольствовался словами. Он начал расспрашивать Кадыра, какое самое большое горе у людей этой страны.

— Самое большое их горе, — ответил не задумываясь Кадыр, — падишах из Зеленого Города и Черная Река. С тех пор, как я себя помню, слуги падишаха грабят людей, а воды Черной Реки заливают поля и села и топят окрестных жителей и скот.

Взял Тасин бубен и стал бить в него. Собрался народ на сходку. Тасин рассказал людям, как он превратил падишаха в каменную глыбу и научил их, как построить большую плотину, чтобы оградить себя от ярости Черной Реки. Принялись люди за работу и, работая один для всех, и все для одного, обрели счастье, которого они раньше не знали. Вот тогда-то и родились самые прекрасные песни!

Когда, много лет спустя, Кадыр умер довольным и счастливым, Тасин вернулся с Умие на дно морское, к голубой Айше, и там они живут и поныне.

Иногда, в лунные ночи, когда море тихо и прозрачно, можно увидеть, как Тасин, собрав вокруг себя обитателей моря, делится с ними обретенной им премудростью.

Каменный человек, которого оживили слезы старого Кадыра, нашел истинное счастье. И поэтому его никогда не забудут и на земле, НИКОГДА!

Яни — паликар[9]

Жил-был когда-то… Что ж, войди, поклон клади, садись да слушай во все уши!

Долго сказка будет длиться,

Нитью красною змеиться.

Полнехонько веретенце,

Нить крепка и не порвется;

Потяни, сказка начинается.

Доброго вечера желаю всем, кто пришел сюда время скоротать, часок потерять! А теперь, слушайте, начинаю.

Так вот, жил-был когда-то знаменитый паликар, славные дела которого удивили весь свет. С кем только паликар не сражался! Со всеми злодеями! И после бесчисленных подвигов решился он, наконец, преклонить буйную голову и заснуть вечным сном. Похоронили его под дубом на вершине горы.

Остались после поликара два сына, два родных брата, а один на другого похож, как маслинная косточка на хорошую маслину. Такой косточкой был Йоргу, старший брат, скупой, угрюмый и злой. А хорошей маслиной был Яни, младший.

Умер паликар — плакал по нем Яни вот такими слезами, а Йоргу даже и не пожалел.

Мало ли, много ли времени со смерти старика прошло, только Яни и говорит как-то вечером брату:

— Тяжело нам будет без отца!.. Как нам дальше жить? Ты как думаешь, — разделим отцовское имущество или будем вместе хозяйничать?

— Вместе? — вскричал Йоргу. — Почему это вместе, скажи на милость? Пусть каждый возьмет, что его, и ничем другого не стесняет…

— Хорошо, брат, — примиряюще сказал Яни, — пусть будет по-твоему.

Молчит Йоргу, думает, а сам все себя за ус тянет:

— Мне, как старшему, должен отойти дом…

— Пусть будет так, как ты говоришь, — согласился Яни.

— Затем, по справедливости, мне же должна достаться лучшая земля, та, что у речки…

— Земля?.. Ну, хорошо.

— А чтоб обрабатывать ее, мне нужны волы и плуг…

— Так…

— А тогда, чего же ты еще хочешь? — окрысился Йоргу. — Вот и весь раздел!

Поднял тут Яни голову, взглянул брату в глаза, и от ясного его взгляда даже Йоргу смутился.

— Гм-м! — угрюмо пробормотал он. — Ты хочешь меня спросить, что тебе достанется? Ну, что ж мне тебе дать, когда, ты сам видишь, по справедливости все мне принадлежит?

— И в самом деле «по справедливости»! — с горечью промолвил Яни.

Ударил себя Йоргу вдруг ладонью по лбу и говорит, да так весело:

— Как это я запамятовал? Совсем забыл о той полоске земли, что около Арапова Вражка. Если подумать, то, по справедливости, и она тоже мне принадлежит. Но уж так и быть! Бери ее себе! Думаю, что ты на своего старшего брата пожаловаться не можешь.

Пытался Яни брата упросить раздел изменить, но сколько он ни старался, сколько ни торговался, не мог ничем смягчить жестокосердного брата. Тогда, огорченный и обиженный, собрал он, что мог, — топор, мотыгу, нож — все старое да ржавое, и в один прекрасный день ушел на свою полосу хозяйствовать.

Утро было жаркое, а путь далекий. Шел Яни, шел и чем больше от дому уходил, тем грустнее становился. А когда пришел на свой надел, и вовсе загрустил. Да и как ему было не грустить? Мало пришлось на его долю землицы, и та вся колючками поросшая и камнями засыпанная, дикая, как овраг, к которому она прилегала. А овраг был глубокий, темный, и в нем всегда стояла мертвая тишина.

— Ох-ох-ох! — вздохнул Яни, глядя на это запустение. — Ох, бедный я, бедный!

Не успел он это сказать, как перед ним, словно из-под земли, вырос старый арап и сказал, низко кланяясь ему:

— Я горю от нетерпения выполнить твое веление!

Тогда Яни ни жив ни мертв пролепетал:

— Очисть мне, пожалуйста, поле от камней и колючек.

— Только-то? Ну, подожди, что случится, погляди! — ответил арап, и Яни с удивлением увидел, как на его полоску спустилось облако. Все кругом разом потемнело, как ночью, а минуту спустя облака уже не было. И Яни стоял и тер глаза кулаками, щипая себя за руку, и никак не мог поверить, что все это явь, а не сон: вместе с облаком исчезли и арап, и камни, и колючки, и теперь его полоска была такой чистой, такой гладкой, хоть сейчас ее паши.

«Эге! — подумал про себя Яни. — Тут что-нибудь да есть!»

Исходил он всю свою полоску вдоль и поперек. Но сколько ни искал, не нашел ни одного камня. А колючек как будто и вовсе не было!

Осмелел немного парень и шепотом, больше про себя, позвал:

— Арап!..

Да не тут-то было! Ни следа арапа. Будто и ноги его здесь никогда не бывало!

Раззадорился Яни да как рявкнет, словно голодный лев:

— Арап!!

Нет арапа, и все тут! Что ему делать?!

Схватил Яни ржавую мотыгу, плуга-то у него не было, и принялся за работу.

А жара чем дальше, тем больше. Пот с Яни лил рекой, но сколько он ни работал, дело почти не продвигалось. Вот кабы ему плуг да пару добрых волов!.. Пусть бы самые плохонькие, и те скорее бы кончили. А так мотыгой…

— Видно так уж мне на роду написано мучиться, — вздохнул Яни. — Ох-ох-ох, бедный я, бедный!

Не успел он как следует вздохнуть, как арап очутился возле него.

— Я горю от нетерпения выполнить твое веление!

— Чего же ты мне, брат, сразу не сказал? — обрадовался Яни. — Распаши-ка мне эту полоску!..

— Только-то всего? Гляди, что случится впереди! — крикнул арап, и, не успел Яни глазом моргнуть, как черная туча снова опустилась над его нивой, а когда она исчезла, вся полоса была вспахана так, что лучше не сделать. А арапа и след простыл.

— Эге, я должен выяснить эту тайну! — И собравшись с духом, вздохнул из глубины души: —Ох-ох-ох, бедный я, бедный!

— Я горю от нетерпения выполнить твое веление! — склонился перед ним арап, вдруг появившись, только он один и знал откуда.

Набрался Яни храбрости и говорит:

— Послушай, арап! Я тебе очень, очень благодарен, но объясни мне, почему ты являешься только тогда, когда я вздыхаю, и почему ты именно мне помогаешь?..

Улыбнулся арап.

— Ты и вправду не знаешь, почему? Много добра сделал мне твой отец, паликар. И тогда я обещал, что всякий раз, как он или его потомки придут огорченные сюда к оврагу, который назван моим именем, я помогу. Будь я на краю света, непременно приду и помогу. Проси же у меня, чего душа желает! Не бойся!

— Добрый арап, — начал Яни, — а не мог бы ты мне выстроить здесь дом? Небольшой, но прочный и красивый, и чтоб в том доме… Да ты лучше знаешь, что человеку в доме надобно.

— Только-то? Ну, подожди, что случится, погляди! — улыбнулся арап. И тотчас же опять спустилось облако, а когда оно рассеялось, Яни очутился перед таким домом, какого и у Йоргу не было.

Видно, знающий человек был арап! Вокруг дома расхаживала всякая птица, пощипывая траву, а внутри!!!

Как увидел Яни накрытый стол, на котором дымились вкусные блюда, его охватила такая радость и такая признательность старому арапу, что он прыгал как маленький и кричал во все горло:

— О, арап мой, дорогой! Я от счастья сам не свой!

Скакал, скакал Яни от радости, наконец, устал и сел за стол. Поел, растянулся на кровати и уснул. А проснувшись, в поле пошел, Потом… Шли дни за днями, и Яни, наконец, узнал, что такое счастье. Он даже и не подумал просить у арапа богатства, земель или чего-нибудь подобного. Яни был доволен тем, что он имел, работал, когда хотел и как хотел, а когда не хотел, пел.

С некоторых пор стало его мучить одиночество. К Йоргу Яни не ходил: он понял, что за человек его брат. А Йоргу к нему тоже не ходил: боялся, видно, как бы брат чего-нибудь не стал просить.

Пошел Яни в поле и повздыхал там: «Ох-ох-ох, бедный я…»

— Я горю от нетерпения выполнить твое веление! — промолвил арап, мгновенно появляясь около него.

— Дорогой арап, — сказал ему Яни. — Не знаю, какими словами тебя благодарить за то, что ты сделал для меня! А не рассердишься ты, если я тебя еще кое о чем попрошу?

— Я горю от нетерпения выполнить твое веление! — с готовностью повторил арап.

Увидел Яни, что арапу не терпится ему услужить, и давай ему выкладывать все свои огорчения. Как ему покончить с одиночеством? Не думает ли арап, что ему пора жениться, не знает ли подходящей девушки?

— Только-то? Ну, погоди, что случится, погляди!

И тотчас же спустилось на Яни черное облако, охватило его всего, завертелось волчком, и парень почувствовал, что его подняло вверх. И так, окутанный облаком, полетел он с быстротой ветра и летел, летел, пока облако тихонько не спустилось с ним в какой-то дом. Темно было в доме. Только свет луны освещал лицо спящей девушки. Лучшей жены Яни и не снилось!

— Это Марика, самая добрая и самая прекрасная из девушек нашего края, — послышался шепот арапа.

— Ну, а дальше что? — так же шепотом спросил Яни.

— Если она тебе нравится, пойдем и посватаем ее. А если нет, поищем другую.

— Нет, — воскликнул Яни, — другой не надо! Пойду посватаюсь к Марике.

С трудом убедил его арап дождаться утра. А то Яни так спешил, что готов был среди ночи разбудить отца девушки и посвататься. Но в конце концов согласился Яни подождать, и арап вывел его из дому.

Только рассвело, а Яни уж стучится в двери этого дома и просит хозяина выйти к нему. «Дело, мол, есть».

Вышел хозяин, толстый мужчина. Услышав, чего от него хотят, он всплеснул руками от удивления, но потом принялся расспрашивать нежданного гостя. Выспросил все, как есть, и, видно, Яни ему понравился. А когда он узнал, что Яни — сын знаменитого паликара, то с радостью согласился отдать за него дочь.

— Только вот что, мой милый, — сказал он под конец. — Я свою дочь неволить не стану. Заслужишь ее любовь, я вас благословлю, не заслужишь — не взыщи! — И он развел руками.

Не было на свете человека счастливее Яни. Думая, как бы легче и скорее проникнуть к Марике, Яни с помощью арапа нарядился коробейником и стал прогуливаться под ее окнами, выкликая свой товар.

Девушка сидела в светелке и вышивала. Услышав крики коробейника, Марика высунула голову из окна, а Яни, как увидел ее, так о своем товаре позабыл, не мог даже сказать, какие у него ленты и шелка.

— Эй, купец! — позвала девушка и, сделав ему знак обождать, спустилась из светелки и попросила его показать товар. А Яни уставился на девушку и ни слова.

Удивленная тем, что коробейник молчит и не расхваливает свой товар, как это делали все купцы, Марика взглянула на него, и вдруг почувствовала, что этот парень не на шутку ей полюбился. Оба они молча стояли друг перед другом, совсем позабыв о деле.

— Откуда ты, пришелец? — спросила наконец девушка.

— О, очень издалека… Меня зовут Яни…

И, уж не знаю, как помянули они о любви, стали друг другу ласковые слова говорить. Но Марика была мудрой девушкой: она хотела отдать свое сердце только достойному человеку.

— Жаль, что ты торговец! — вздохнула она, и Яни проклял тот час, когда ему пришло в голову переодеться коробейником.

— Почему, Марика?.. А, может, я вовсе не коробейник…

— Видишь ли, — продолжала девушка, — купцы не очень-то способны на подвиги. Они все больше о деньгах да о товарах думают. А мой избранник должен сперва доказать свою доблесть, чтобы я могла им гордиться, ценить его.

Сердце Яни билось в груди, как пойманная птица.

— Марика, милая моя, проси, чего хочешь! Приказывай, что хочешь! Я для тебя и до вечных снегов дойду… Испытай меня.

Если б вы только видели, как улыбнулась ему Марика! Даже солнце так светло не улыбается! Ласковым, как струны, звенящим голоском сказала Марика, поглядев на Яни долгим-долгим взглядом:

— Вот уже много лет, как моя мать лежит больная, и ни один лекарь не может узнать, чем она больна. А теперь слушай! На краю света — так мне сказала одна старая женщина, которая знает много позабытых людьми вещей, — на краю света стоит высокая башня с толстыми стенами. Наверху этой башни растет яблоня, и приносит она по одному яблоку в год. Яблоко это — золотое. Кто его понюхает, никогда больше не будет болеть.

— Я достану его! — воскликнул Яни, в котором заговорила кровь героя-отца.

— Возьми этот платочек и повяжи его на шею, — шепнула Марика. — И, когда тебе трудно придется, вспомни, что я тебя жду.

Сделал себе Яни железные башмаки, взял торбу с едой, большой нож за пояс заткнул, и отправился в дорогу. Шел он, шел целых девять месяцев, пока, наконец, не пришел в густой, темный лес. Только сделал два-три шага, как увидел маленького воробушка, который с трудом прыгал по прошлогодним листьям, устилавшим землю.

Поднял Яни воробушка, видит, у того сломана лапка. Оторвал он полоску от рубахи, перевязал ему больную лапку, положил в торбу — пусть пока подлечится, — и пошел дальше. Шел он, шел, видит дальше идти не может, — ноги натрудил. Оно, конечно, железные башмаки — прочные, только нелегкое дело их носить!

«Ну и темный же этот лес!» — подумал парень. К вечеру в лесу стало так темно, как в полночь.

Лег Яни под большое дерево и заснул. Только заснул, и собрались к тому дереву сорок братьев, сорок змеев.

— Кто это там под деревом лежит? — спросил самый старший. В темноте-то в лесу и в двух шагах ничего не видать.

— А я почем знаю? — ответил один из змеев. — Погоди, погляжу…

И, нагнувшись, стал лапой щупать. Счастье Яни, что змей как раз на его железные башмаки наткнулся.

— Это кусок железа, — сказал змей братьям. — Кто-то его здесь потерял.

Змей-то только щупал железные башмаки, но Яни в ужасе проснулся от этого прикосновения, потому что для человека прикосновение дракона все равно, что удар.

— Эй, кто там? — крикнул он, вглядываясь в темноту. А у самого сердце так и стучит, так и стучит.

Вздрогнули змеи, задрожали, друг к другу жмутся словно овцы, почуявшие волка.

— Какой там кусок железа! — прошептал старший змей. — Это, братцы, железный человек!.. Ну, теперь держись!..

— Эй, кто там? Отвечай! — крикнул снова Яни.

— Не сердись, железный человек!.. Это мы, сорок братьев — змеев. Прости нас, пожалуйста, если ненароком тебя побеспокоили.

Услышал это Яни, да так и замер. Сорок змеев! Как ему из этой истории выпутаться?

— И куда же вы, сорок змеев, путь держите? — спрашивает он.

— Если вы ничего не имеете против, — робко отвечает старший, змей, — мы, сорок змеев, идем добывать золотое яблоко с той башни, что на краю света стоит…

«Вот тебе и на! — подумал Яни. — Только этого мне не хватало». Видит, ожидают змеи, что он на это ответит, притворился сердитым и говорит:

— Мне с вами по дороге. Будете себя хорошо вести, я вам помогу. Самим-то вам все равно ничего не сделать! Ну, а пока что, оставьте меня в покое, — я спать хочу! Завтра поговорим!..

— Только не сердись, пожалуйста, — поспешно сказал змей. — Спокойной ночи!

Нечего сказать, спокойная ночь! Бедный Яни всю ночь с боку на бок проворочался, глаз не сомкнул, — все ждал, что змеи вот-вот на него набросятся, все думал, как бы ему с честью из этого положения выйти.

Пойти ему со змеями? Это, пожалуй, было бы не плохо, особенно, скажем, если около башни его какие-нибудь опасности ожидают. А с другой стороны, как это человеку с сорока змеями связываться? И потом, как они яблоко делить станут? Так Яни всю ночь напролет промаялся, а ответа не нашел. Вспомнил он тут о Марикином платочке, пощупал его рукой, легче стало. «Будь что будет!» — думает.

Когда в лесу немного посветлело, разглядели змеи парня.

— Гм-м, да это такой же человек, как и все люди! — удивился старший. — Заморыш какой-то!

— Да я ж тебе говорю, что он железный, я его щупал!

Как услышал Яни, что они между собой шепчутся, прикинулся, что только-только просыпается.

— Что вы там, сорок змеев, бормочете? — спрашивает. Нахмурился, будто он нивесть какой силач, а у самого, как увидел всех змеев при свете, по спине мурашки забегали.

— А так! Между собой разговариваем, — сказал один из змеев посмелее. — Правда ли, что ты железный?

— Железный?! — насмешливо воскликнул Яни. — Не железный, а стальной.

А сам про себя думает: «Ничего, пускай так думают. Может, и они хоть немного меня бояться будут, не только я их!»

Но тут вдруг вмешался старый змей и сказал, подозрительно глядя на Яни:

— Вот что, как тебя там, железный или стальной человек! Чтобы знать, правду ли ты говоришь, мы тебя испытать хотим. Согласен?

— Конечно, согласен! Только, коли что, пеняйте на себя…

Нагнулся тогда змей, взял камень да как стиснет в руке! Камень раскрошился, как песок, у змея между пальцами посыпался.

— Видишь, какая нам, змеям, сила дана? — говорит старший змей. — Теперь посмотрим, что ты можешь!

У Яни от страха в горле пересохло, но он засмеялся:

— Эх вы, сорок змеев, да разве это сила? Глядите, я так камень сожму, что из него вода потечет.

Изловчился Яни, вынул из торбы кусок брынзы, да и сжал ее изо всей силы в кулаке; и вправду из камня вода капает…

— Силен, что и говорить! — удивленно согласился змей. — Посмотрим, как второе испытание выдержишь.

Схватил тут змей камень и швырнул его в небо.

— Видел, когда я камень бросил? Ну, а теперь считай: через полчаса он на землю вернется!

Стоят все и ждут. Ровно через полчаса, минута в минуту, стало слышно, свистит что-то в воздухе, и камень упал на землю.

— Только-то и всего! — рассмеялся Яни. — Эх вы, сорок змеев! Я как брошу камень, так он больше никогда на землю не вернется…

Приладился как-то парень, вынул воробушка из торбы, бросил его вверх, и птица исчезла в воздухе.

Но змеи, как змеи! Упрямые! Стоят и ждут. Ждут они полчаса, ждут полдня, и день, и другой, и третий. Как увидели, что камень и вправду назад не вернулся, испугались, — между собой переглядываются.

— Что и говорить, силища у тебя! — признался старший змей. — Если и третий раз меня победишь, будешь нашим вожаком. Под твоей рукой пойдем яблоко добывать!..

Стал тут Яни гадать — себя спрашивать, что еще змеи придумать могут. И вдруг старшее чудовище показывает лапой вдаль:

— Видишь, — говорит, — вон то дерево?

— Вижу, — отвечает Яни.

Надул змей щеки, да как подует!

Будто с ясного неба буря сорвалась. В одну минуту дерево на земле лежало.

— Ну, змей, — говорит Яни, — это и ребенок сделать может. Скажи-ка лучше: башня, на которой та яблоня с золотым яблоком растет, дальше этого дерева будет?

— Дальше! — говорит змей.

— Намного дальше?

— Конечно, намного, раз она на краю света стоит!..

— Так!.. А вот я отсюда дуну и ту башню опрокину, так что от нее и следа не останется…

Как услышали это змеи, переполошились:

— Так ведь и яблоко испортить недолго! — говорит один из них.

— Ну что ж поделаешь, испорчу, так испорчу, А ну, отойдите, дуну я…

Стали тогда змеи стонать, Яни умолять, чтобы башню пощадил. И просили они его с утра до вечера. Только вечером согласился Яни башни не рушить.

— Но так как я человек справедливый, — сказал он змеям напоследок, — я все-таки легонько на нее дуну. Всю башню рушить не буду, а один камень из нее выдую. Согласны? Это, чтобы вам доказать, что и в третий раз…

С большим страхом согласились на это змеи. Стоят, глядят и все его просят, чтобы полегче дул.

Успокоил их Яни: чуть-чуть дунул, как на одуванчик.

— Это да! — обрадовались все сорок змеев. — Так хорошо! Так, пожалуй, и с яблоком ничего не случится…

— Может и не случится… — сказал Яни, покачивая головой. — Может и не случится… Я ведь сколько мог, сдерживал себя… А как оно там вышло, не знаю…

Теперь уже змеи уверились, что Яни вполне достоин их вожаком быть, и, чтобы наверстать потерянное время, тотчас же в путь собрались, из лесу подались. Вышли они из лесу, перевалили через несколько гор, переплыли несколько рек, как полагается молодцам в таком походе. А шли они таким порядком: змеи поочередно несли Яни, пока не останавливались на привал; потом змеи же шли на охоту, а вернувшись, отдавали Яни лучшие куски. Не на шутку его сорок змеев боялись…

Но не мог этот страх вечно длиться. Как стали они к башне подходить, слышит Яни, как-то ночью, змеи опять совет держат.

— Послушайте, братцы, — молвил старший змей, — по нраву это вам, как нами железный человек помыкает?

— Нет! Не по нраву нам это! — ответили в один голос тридцать девять змеев.

— А уж если вам не по нраву, так мне и того меньше! Сколько нам еще терпеть?

— Ох, братцы, да ведь он из стали! — вздохнул самый младший. — Ничего с ним не поделаешь!

— А вы послушайте, что я вам скажу, — начал старший змей. — Нет такой стали, чтобы против нас, сорока змеев, выдержала, какой бы крепкой она ни была. Не выдержит и он, когда мы все разом на него накинемся. Только сперва надо золотое яблоко добыть, а там…

— Что «а там»? — спросили тридцать девять змеев.

— … Ни кусочка от стального человека не оставим!

А Яни лежит поодаль и все слышит, только притворяется, что спит.

«Ах, вот вы какие, голубчики! — думает. — Ну, погодите же, научит вас Яни уму-разуму!»

На утро он и виду не подал, что слышал змеиный разговор. Двинулись они снова в путь, и к полудню были у башни. До самого конца света дошли!

А вокруг той башни камней видимо-невидимо навалено, и больших, и поменьше. Башня-то старая, давно осыпаться стала.

— Видали?! — дивятся сорок змеев. — Только один камень обещал стальной человек из стены выдуть, а вот ведь сколько выдул! Не смог он с собой совладать — слишком сильно подул!

Стали они думать, как им в башню войти. Внизу, у входа, дверь тяжелая, толстая, вся сплошь из железа кованая. Заперта дверь. Как с нею сладить? Поставил тут Яни змеев одного за другим, отступили змеи на несколько шагов, разбежались, да как ударятся в ту дверь — разбили ее. Попадали они один на другого, но на синяки не жаловались, уж очень велика была их радость, что разбили дверь. И хотели было змеи по лестнице взбираться, но тут нахмурился Яни, да как крикнет на них:

— Стойте, сорок змеев! Мне первому идти!

Заворчали, зарычали змеи. Нетерпится им от парня отделаться, а терпеть приходится. Надо слушаться! Сперва пусть он волшебное яблоко добудет, а там уж сумеют они ему рот заткнуть… Но и Яни ведь был не дурак. Мигом поднялся он по каменной лестнице и очутился перед деревом.

Дерево то было высокое, с густой листвой, а на самой вершине его сияло, словно солнце, единственное золотое яблоко. В одну минуту взобрался Яни на дерево, сорвал яблоко и понюхал его, И тотчас почувствовал парень, как по жилам его разливается волной сила.

— Эй, стальной человек, достал яблоко? — кричат ему снизу сорок змеев.

— Идите осторожно наверх, — отвечает им Яни, а сам яблоко в торбу кладет. — По одному идите!

Скоро первый змей просунул голову в разбитую дверь. Сжал Яни покрепче нож в руке и снес ему голову. А затем понатужился, поднял мертвую тушу и сбросил ее вниз, позади башни, туда, где зиял страшный обрыв. Пришлось ему поторопиться, — шаги второго змея уже слышались на лестнице.

К чему нам сказку растягивать, люди добрые? Убил так Яни всех сорок змеев, а как спустился и вышел из башни, отрезал им всем языки и положил себе в торбу. Кто знает сколько людей он в тот день спас от этих чудовищ, с которыми напрасно сражались сотни храбрецов?

Ну так вот, положил Яни языки змеиные в торбу и отправился в обратный путь. Снова переходил реки, переваливал через горы, шел лесами и после долгой и трудной дороги дошел, наконец, уж к вечеру, до дома Марики. Железные его башмаки вконец износились — одни дыры остались. Стучится он к Марике, а девушка сама ему открывает. Увидела его, «Яни!» кричит, и залилась горячим румянцем.

Вынул Яни из торбы золотое яблоко, отнесла его Марика своей матери. И только понюхала яблоко, так с постели и встала совсем здоровая. Не знает Марика, на кого ей прежде глядеть: на Яни, который вернулся живой и здоровый, или на матушку свою. Только глаза ее на Яни больше глядели. А когда люди увидели сорок змеиных языков, так стали и Яни «паликаром» звать. Никто его с тех пор иначе и не называл как «Яни-паликар». Так его и по сей час кличут.

А потом сыграли свадьбу Яни с Марикой. И на той свадьбе все пили допьяна и ели досыта. А как кончилась свадьба, забрал Яни молодую жену и переехал к себе, в дом арапа.

Там они и жили скромно да счастливо. Но в один прекрасный день вспомнил Яни, что всем своим счастьем он обязан арапу, товарищу своего отца. Вышел он в поле и вздохнул, как полагалось, хотя и не с чего ему вздыхать было.

— Я горю от нетерпения выполнить твое веление! — весело воскликнул откуда-то появившийся арап.

— Дорогой мой арап, — сказал ему Яни, — я позвал тебя сегодня не затем, чтобы опять просить, жаловаться. Поблагодарить тебя хочу за все, что ты сделал для меня.

Обрадовался арап, услышав его слова, обнял его и сказал:

— Сын мой, последний раз мы с тобой видимся! Одряхлел я, и сердце мое ослабело. Трудно мне на твой зов являться. Каждый раз, как прихожу к тебе, устаю свыше сил! Дам я тебе еще один последний дар. Будешь жить расчетливо, ни в чем нуждаться не будешь, сколько ни проживешь на земле. Вот придешь домой, увидишь мой дар!

Поблагодарил Яни старика. Обнялись они в последний раз, и исчез арап, так же быстро, как он всегда на зов являлся.

— Яни, где ты купил этот глиняный сосуд? — спросила его Марика, когда он вернулся домой.

— Сосуд? Какой сосуд?

— Вот тот, что стоит за дверью.

Смотрит Яни, и вправду стоит за дверью большой глиняный сосуд из тех, в которых оливковое масло держат. И хотя он догадался, что это, должно быть, и есть последний дар доброго арапа, никак не мог понять, как этот глиняный сосуд может его от забот до конца дней избавить.

«Видно, и в самом деле, одряхлел арап, — решил Яни. — Сам не знает, что говорит…» И, не думая больше о чудном подарке, занялся Яни своим домом.

Прошло много времени. Глиняный сосуд покрылся паутиной. Но вот в один прекрасный день уложила Марика на полку румяные, только что вынутые из печи хлебы. А сама вышла из горницы. Почуяла кошка запах теплого хлеба, вскочила на полку и уронила один хлеб прямо в глиняный сосуд, — он под полкой стоял.

На шум вошла Марика. Нагнулась она над глиняным сосудом, вынула оттуда хлеб. Только показалось ей, будто там еще что-то есть. Нагнулась она снова и, к своему удивлению, вынула еще один хлеб, такой же горячий и румяный, как тот, что она испекла.

«Это что же такое?» — думает Марика.

Заглянула Марика в глиняный сосуд еще раз, да так и застыла на месте: там лежал еще один, третий хлеб.

Как начала Марика из сосуда хлеб за хлебом вынимать, даже испугалась. На что ей столько хлеба?! А набралось у нее хлебов двадцать. Двадцать первый она и трогать не стала, — сидит и Яни ждет. Только он в дом, Марика и рассказала ему историю с хлебами.

«Эге! Знал старый арап, что делает», — подумал Яни про себя. Только теперь он понял, что сосуд, подаренный ему стариком арапом, — волшебный.

Заглянул Яни в него, видит — на дне хлеб лежит.

«Что он, только хлеба умножать умеет?» — Бросил Яни в горшок серебряный динар, нагнулся его взять, а там еще один!

— Ну, теперь мы знаем, что с ним делать, — обрадовалась Марика.

Вычистила она хорошенько сосуд и поставила его на почетное место посредине комнаты. И зажили Яни с Марикой лучше прежнего. Но не жадничали они, — ровно столько у кувшина просили, сколько им надо было. И ни на что им жаловаться не приходилось. Так прожили они безбедно в домике арапа много-много лет.

А теперь, уж и не знаю, помните ли вы о ненасытном Йоргу?

Так вот, слушайте! Как увидел он себя хозяином всего имущества, оставшегося после отца, вроде как рехнулся.

Был он и прежде лют и до наживы жаден, а теперь и того хуже стал. Шкуру с человека спускал, батраков своих мучил, впроголодь их держал, давал деньги в рост… И много еще других грехов за ним водилось. А все из-за жадности. Как пришло ему время жениться, стал самого что ни есть скаредного человека во всем крае искать. К его дочери и посватался.

Тесть его был маленький, щупленький старичок, но на диво неугомонный, жадный и придирчивый. И дочку он себе под стать вырастил, злую, ворчливую и скупую. Как увидел ее Йоргу, понял, что именно такую жену ему и надо. После свадьбы перебралась молодая к нему и старика отца с собой привела.

С тех пор не знал Йоргу покоя! Не дает ему старик жить да и только. И придирчивый, и ворчливый, и ничем-то он с утра до вечера не доволен, и все-то ему чего-то хочется. А принесут, что просит, — нет, подай другое! С утра голодным просыпается и до поздней ночи только и делает, что ест, а все такой же худой и слабый. И везде-то он свой нос сует, приказ за приказом отдает. Вся прислуга с ног сбилась. Да что прислуга! Он и Йоргу до того доводил, что тот совсем голову терял. Вот так они и жили! Ссоры у них в доме не переводились!

И вот что пришло Йоргу в голову в один прекрасный день. Зовет он жену, да и говорит ей:

— Вот что, жена! Был когда-то у меня брат, никчемный такой. Я о нем уже много лет ничего не знаю. Не хочется мне с ним видеться, того и гляди что-нибудь попросит. Поди ты к нему, — он тебя не знает… Разузнай, что с ним. Коли он и в самом деле в большой нужде, может смилуюсь, возьму его к себе в батраки в память покойного отца…

— В батраки! — крикнула жена. — Зачем его тебе в батраки брать? Коли он тебе брат, так его и золотом осыпать?.. Ну и батрак же будет!

Успокоил ее Йоргу, как умел. Мол, он это только так, к слову сказал. Да и неудобно родного брата в батраки брать. Как бы еще люди чего не сказали! Пускай он сам распутывается, как умеет. Утихомирилась жена, расспросила, где и как найти Яни, и пустилась в путь к Арапову Вражку.

Каково же было ее удивление, когда она увидела хозяйство Яни. Хорошенький, чистый домик стоит, двор полон птицы. Правда поле-то небольшое, но зато колосья крупные, полные, а кругом маслины насажены.

Подошла она к окошку и заглянула в дом. А Марика как раз и говорит мужу:

— Знаешь, милый Яни, у меня дров только одно полено осталось…

— Ничего, — отвечает Яни. — Сунь его в арапов сосуд и вынимай, сколько хочешь!

Видит жена Йоргу, как хозяйка из того сосуда целую охапку дров для печки набрала.

— Кончила? — спрашивает Яни. — Мне бы тоже надо табаком кисет наполнить…

Встал Яни, высыпал в сосуд остатки табаку, а вынул столько… еле в кисет умещается.

Позеленела от досады жена Йоргу. Вернулась она домой, и ну мужа отчитывать!

— Дурень, ты дурень! Это ты никчемный человек! Говоришь, братец твой с голоду помирает? Поди посмотри, какое у него хозяйство!.. У меня с досады чуть желтуха не сделалась, когда я увидела, как у него все налажено! Тебе, небось, и невдомек, что все его довольство от волшебного сосуда, из которого можно все, что пожелаешь, вынуть…

И давай ему рассказывать, что видела. Разгорелась в Йоргу жадность непомерная.

— Вот оно что! — говорит. — Так, значит, если в тот сосуд мешок с золотом опустить, можно целую гору золота набрать! Сколько другим и не снилось! Вот когда мы их всех прикрутим!

И охватила Йоргу такая ненависть к Яни, что он тотчас в путь собрался. Нарядился он в самую старую одежду и, прикинувшись бедняком, пошел. Стучится он в дверь брата.

— Кто там?

— Я, Йоргу, горькая моя судьбинушка!

Вскочил Яни с места, открыл брату дверь. Увидел Йоргу, не знает, что и думать:

— А я-то, — говорит, — считал, что ты хорошо живешь.

— Ох-ох-ох! — стонет Йоргу. — Молния ударила в мой дом. Ничего у меня больше не осталось!

— Ну, а земля?

— Саранча опустошила.

— А скот?

— Весь погиб!

Что мог Яни ему сказать? Напомнить, как он отцовское наследство делил? Спросить, почему он, пока был богат, к нему не заглядывал? Но у Яни доброе сердце. Усадил он брата за стол, накормил, обласкал и стал расспрашивать, чем бы ему помочь.

— Позволь мне у тебя ночь переночевать. На ногах еле стою. А завтра, если будет твоя воля, поговорим — посоветуемся.

Уложил его Яни в свою кровать, а сам как мог в сенях устроился. Вот видит Йоргу, все спят, схватил он волшебный сосуд, да с ним в руках и вышел крадучись из дому. Он-то, уходя к брату, с женой сговорился, что она его с телегой в условленном месте ждать будет. Положили они сосуд в телегу, в сено его упрятали, хлестнули лошадей, и айда домой!

Внесли они арапов подарок в комнату, бросили в него мешок денег и ну таскать оттуда один, два, три, четыре мешка… Звенело серебро, сверкало золото так, что глаза слепило. Наполнили они деньгами комнату и только тогда, мертвые от усталости, легли спать. А на завтра решили начать все с начала…

Только не заметили они впопыхах, что несносный старикашка за ними в замочную скважину подглядывает. А у того от любопытства колени дрожат, руки чешутся: как это они столько денег из глиняного сосуда достали? Стоит, подглядывает, прыгает на месте от нетерпения, Как только Йоргу с женой легли спать, он к двери — и в ту комнату. А Йоргу свет задул… Крадется старикашка тихонько, шур-шур туфлями. Подошел он к тому сосуду, сунул в него нос, ничего не видать! Нагнулся над ним, перевесила голова, он и грохнулся туда. И ну вопить со страху.

Вскочил Йоргу с женой.

— Что? Что случилось?

А старичок кричит! Зажег Йоргу огонь. Слышит, кричит кто-то в сосуде! Сунул в сосуд руку и вытащил оттуда тестя. Тот умолк. А в горшке кто-то по-прежнему мечется, кричит.

Сунул Йоргу руку в горшок и вытащил еще одного старичка, ну прямо родной братец тестя, — как две капли воды похожи! А потом еще, и еще, и еще!.. Всего девять несносных старикашек, все на одно лицо, и все кричат, ругаются, ссорятся, направо и налево приказы отдают. А в кувшине десятый орет. Этого Йоргу и тащить не стал.

Стоит, с испугом на жену глядит, а та от ужаса трясется, как в лихорадке, зубами щелкает. Что им делать?! Девять стариканов рвут и мечут, десятый не переставая благим матом в сосуде орет.

— Хочу есть! — кричит один.

— Хочу пить! — вопит другой.

— Спать хочу! — хнычет третий.

— Хочу музыки! — требует четвертый, и все девять топают ногами и между собою ссорятся. Йоргу мечется от одного к другому, унять их старается. А десятый старик ему вслед кричит, чтобы и его из сосуда вынули.

Так и прошла ночь.

Счастье еще, что рано поутру явился Янн. Он сразу понял, что только его братец мог на такое пойти, — нищим прикинуться, волшебный сосуд выкрасть.

— Так, значит, брат, совсем ты обеднел?! — крикнул Яни еще с порога.

Бросился Йоргу перед ним на колени:

— Бей меня, колоти, убей до смерти, только останови сосуд, чтоб больше стариков не рожал! — кричит, умоляет.

Увидел Яни, что тут произошло, чуть было не помер со смеху. Стоит Йоргу с женой, а вокруг них девять стариков-близнецов, все пискливые, одинаково одетые, только каждый что-нибудь другое хочет. А десятый орет, из горшка просится.

Вынул Яни динар из кармана, бросил его в кувшин, и сгинул десятый старичок. А в кувшине стало два динара. Взял Яни подарок арапа, оставил Йоргу с женой с девятью стариками управляться, а сам пошел посвистывая домой.

Да, большего наказания для ненасытного Йоргу и не придумать! Эти девять старикашек разорили его вконец, совсем с ума свели, так измучили, что в один прекрасный день бросил человек и жену, и дом, и ушел, куда глаза глядят. И никто больше о нем не слыхивал. Вот что случается с человеком из-за жадности да лютости.

А Яни с Марикой дожили до глубокой старости. Жили и радовались. И были у них и дети, и внуки, и правнуки хорошие. Может, и до сих пор еще живут. А вот арапов сосуд, боюсь, долго не прожил: разбили его, наверно, бесенята ребята. Только бы и горя было! Там, где люди работящие да веселые, радость в дома и без волшебного сосуда не переводится.

Мудрый кузнец

Жил-был в одной стране, в глухом селе, кузнец Хандак. И был тот кузнец так силен, что только он один мог поднять молот, который себе выковал. Молот был с добрый воз. Приезжали к Хандаку господа издалека на это чудо поглядеть. Бывало приедут и сейчас же в кузницу идут: — Где молот?

Схватит Хандак свой молот, взмахнет им, а у бар поджилки трясутся, ноги подкашиваются, мигом вон убираются. Уводят их оттуда слуги под руки полумертвыми от страха, в кареты усаживают. Вот какой молот был у кузнеца!

И жил в той стране король, да такой жадный, другого такого не сыскать! Даже пыль дорожную собирал: были у него для этого особые люди, они пыль сметали да в лари складывали.

— Что ж ты с этой пылью делать будешь? — спрашивает его бывало королева.

— Не знаю! Еще не решил! — отвечал скряга. — У меня сердце болит, когда я вижу, что ветер из моей страны пыль в чужую страну уносит… Нельзя же нам без пыли остаться!

Даже особого хранителя поставил, чтоб тот пылью ведал, собирал бы ее да хранил как зеницу ока.

Так вот, дошла до того короля весть о силаче-кузнеце и об его чудесном молоте.

— Тотчас привести его сюда! — повелел скупой король.

А сам думает: «Он мне этим молотом такие замки выкует, каких еще никто на свете не видел… Такие, что их ни одному вору не сломать, ни одному хитрецу не открыть. Вот когда я спокойно спать буду!»

А надо вам сказать, что король по ночам не спал, — за свои сокровища боялся. Бывало, всю ночь напролет по дворцу разгуливает, а за ним факельщики да ратники ходят с саблями наголо. Бродит король, амбары, подвалы, сокровищницы и всякие другие хранилища проверяет.

Вот отправили гонцов за кузнецом. Подошли они к кузнице на выстрел из лука и оторопели. Земля у них под ногами так ходуном и ходит. Взглянули королевские слуги друг на друга, чуть было с испуга назад не повернули. Вдруг видят, выходит из лесу мальчик. Идет себе да посвистывает и нипочем ему, что земля под ногами как в лихорадке трясется.

— Что тут у вас такое? — в страхе спрашивают они мальчика. — Светопреставление?

— Какое там! — смеется мальчик. — Это наш Хандак храпит.

Стыдно стало королевским гонцам, что зря они перепугались, и, хотя у них еще ноги дрожали, двинулись они дальше. К вечеру дошли они до Хандаковой кузницы. А Хандак уже проснулся, на пороге сидит, трубочку курит.

— Что новенького слышно, люди добрые? — спрашивает.

— А вот что: бери-ка ты свой молот и пойдешь с нами. Велено тебя нашему славному королю доставить.

— Что ж, пойдемте!

Встал Хандак, выпрямился во весь рост, и увидели королевские слуги, какую громадину им во дворец вести: стоит Хандак, потягивается, курчавую, черную, как смоль, бороду поглаживает, веселыми, живыми, словно белки, глазами поблескивает.

Зашел он в землянку, вынес оттуда огромный, с воз, молот. На плечо его взвалил. Идемте, мол. Как увидели королевские люди, что у того молота вместо рукояти целый дуб, со страху в горле у них пересохло.

— И… и в самом деле недурен молоток! — похваливают, а сами подальше от него держатся.

— М-да! Ничего себе! — буркнул кузнец и зашагал вперед. А королевские люди идут за ним следом и все на молот косятся. Дошли они до лесу. Тут и солнце взошло. Остановился кузнец, рукой помахал, будто с солнцем здоровается. (Один из королевских слуг потом клялся и божился, будто солнце Хандаку ответило.)

— Что ты, кузнец, делаешь? — спрашивает его старший над королевскими слугами.

— Да у меня там, на солнце, знакомый, тоже кузнец! — отвечает ему Хандак.

Ничего не сказали королевские люди, только переглянулись.

Идут они дальше. Миновали малинник да носом к носу с медведем и повстречались. И какой медведь! Огромный, толстый, с избу ростом.

— Здорово, кузнец!

— Здорово, Михайло Потапыч! Здоровы ли ребята?

— Здоровы, здоровы!

— Ну, счастливо оставаться!

— И тебе того же!

Переглянулись опять королевские люди, ничего не сказали. Смолчали они и тогда, когда кузнец с другими лесными тварями — кумой Патрикеевной, кумом Оленем и сударем Орлом — здоровался.

Как ни долго длилась дорога, — нет такой дороги, чтоб не кончилась. Прибыли и они наконец в королевский дворец.

Предстал кузнец перед королевскими очами. Сидит король на золотом троне, а кругом него бояре-советники в дорогих мехах да в бархате. Вошел Хандак с молотом на плечах в покой, где король совет держал, пришелся его молот против окна да прикрыл свет так, что в покое совсем темно стало.

— Отойди от окна! — крикнул главный боярин. Отодвинулся немного Хандак, и снова солнце осветило покой.

— На колени! Поклонись его величеству — государю!

Не снял кузнец молота с плеча, нагнулся, а молот легонько по потолку стук! Треснул потолок, посыпались с него камни да кирпичи. Один из кирпичей главного боярина стукнул, а другой главного воеводу. Растянулись оба во всю длину, охают, стонут.

Испугались тут бояре, закричали, зашумели.

— Не кланяйся больше, хватит!

Перешли все в другой покой.

Кричат бояре, не унимаются.

— Заживо с мужика шкуру содрать! — кричат одни.

— Содрать, а потом его без шкуры за язык повесить!.. — требуют другие.

— Пусть с него заживо шкуру сдерут, за язык повесят да сто кнутов дадут! — злобствуют третьи.

И вдруг, среди этого шума и гама, раздался голос скупого короля:

— Довольно! Хватит!

Замолчали бояре. А кузнец спокойный такой, — будто не из-за него сыр-бор загорелся.

— За свою провинность выкует мне кузнец тысячу замков! — сказал король.

Подивились бояре такому приговору. Но король был скуп лишь тогда, когда дело его богатств касалось, а на кровь своих людей он не скупился. Какое ему было дело до двух бояр, которых по вине кузнеца зашибло, когда он мог с кузнеца замки получить и за работу не платить?

«А когда он нам замков накует, мы его казним, голову снесем», — решил король про себя. — И не будет больше ни у кого на свете таких замков, как мои…»

Повели Хандака в королевскую кузницу. Ударил кузнец своим молотом по королевской наковальне, — ушла наковальня в землю! Целую неделю ее искали, пока нашли: на тысячу саженей в землю зарылась.

Сделали тогда Хандаку другую наковальню, какой до тех пор никто не видывал. Такая была огромная, что на ней двадцать человек спать могли да еще на двадцать псов место оставалось.

Взял кузнец глыбу железную, положил ее на наковальню, ударил молотом, замок с тележное колесо выковал.

Пришел король на тот замок поглядеть, разгорелись у него глаза.

— Ну, а теперь я и ключ к нему выкую, — говорит Хандак.

— Какой там ключ! Ты это оставь! Сперва замок испытаем. Скорее, скорее!

— Где же мы замок пробовать будем, ваше величество? — спросил кто-то.

— А на складе с пылью, — сказал недолго думая король.

И тотчас же по улицам двинулось торжественное шествие. Впереди королевская карета. В карете король, а рядом с ним, на вышитой шелками подушке, выкованный кузнецом замок с тележное колесо. За каретой шел хмурый Хандак с молотом на плече, а за ним большие и малые бояре, по сану и по чину, как кому полагается. И все это шествие окружали ратники с саблями наголо.

Остановилась карета у склада с пылью. Вылез из кареты король.

— Одну минутку, ваше величество! — сказал хранитель пыли и вошел в склад — последний раз взглянуть, все ли в порядке.

Вошел он да замешкался. Видно, сам с ларями возиться вздумал. Время идет, а он все не выходит…

— Его дело! — сердито закричал король. — Навесьте замок!

Подняли слуги замок и приладили его на дверях склада, а бояре стоят да в ладони плещут, «Ура-а!» — кричат. — «Да здравствует король!» Дивится народ, глядя на них, рукой рот прикрывает: «Чему это бояре радуются?»

— Подать мне сюда самого искусного вора! — приказал король.

Помчались слуги в острог и привели оттуда самого отъявленного вора, на всю жизнь к тюрьме приговоренного.

— Открой замок! — приказал ему король.

Дали вору весь инструмент воровской, и принялся он за работу.

— Откроешь замок, помилую! — крикнул король. — А не откроешь, — голову с плеч сниму!

Вор-то он вор, да и вору ведь жизнь мила! Принялся он за работу, за пятерых трудится, стучит, крутит, — ничего с замком поделать не может!

— Прикажи, государь, мне самый ценный инструмент принести. Без него мне замка не отпереть.

— Какой такой инструмент?

— Разрыв-трава он называется, государь-батюшка.

Побежали, понеслись стрелой государевы слуги разрыв-траву искать. Сколько ни искали, сколько ни ходили, а не нашли такой травы.

— Без разрыв-травы нельзя замка испытать, — говорит вор, а сам рад-радешенек, что в живых остался.

Тут стало слышно, стучит кто-то изнутри в двери.

— Это еще что? — гневно спросил король.

— Государь, хранителя пыли там ненароком заперли… — несмело сказал кто-то из бояр.

— А ну его, хранителя этого! А вора пока в темницу запереть да понадежнее! — приказал король громовым голосом. — Ты, кузнец, — добавил он, — ступай за разрыв-травой… И чтоб мне ее сюда доставил, а не принесешь, — голову долой за то, что моих бояр покалечил.

— Ладно! — сказал Хандак и отправился в путь.

Вот пришел он в лес да прямо в малинник! Нашел там Михайлу Потапыча. Доволен Михайло Потапыч, ворчит, как десять медведей, а у самого морда вся малиной перемазана.

— Где мне разрыв-траву найти, Михайло Потапыч? — спрашивает кузнец.

Скребет медведь лапой в затылке, — стыдно ему, что не знает.

— Не сердись, — говорит. — Не знаю! Может, тебе Патрикеевна скажет.

Отправились они к Патрикеевне. Спит кума в дупле, в клубочек свернувшись. Один нос наружу торчит.

— Так, говоришь, разрыв-трава? — спрашивает она, зевая. — Что за трава такая? Может, кум Олень знает?

Пошли они втроем и нашли Оленя. Бьется Олень со своим братом за полянку с сочной травой. Насилу их разняли.

— Разрыв-трава? — спросил Олень. — Сколько я на своем веку всякой травы едал, а такой не встречал. Может, сударь Орел ту траву видел…

Глядят, а Орел над ними в вышине парит.

Позвали, и спустился он к ним.

— Разрыв-трава? — говорит. — Что ж, немудрено, что вы такой травы не знаете. Было время, когда везде ее полно было. А нынче только два-три кусточка на горе Дад и растет.

— А как туда, к той горе пройти? — спросил кузнец.

— Донести-то я тебя туда донесу. Но коли попадешься, когда тучи и горы за стол садятся, — плохо тебе придется… Да еще есть там один колдун. А находить ту траву одни ежи умеют.

Как бы там ни было, а надо Хандаку туда идти.

Оставил он молот у Михайлы Потапыча, а сам верхом на Орла сел. Взмахнул Орел крыльями и полетел. Медведь, Лиса и Олень проводили их немного, пока не исчезли кузнец с Орлом в небесной синеве, да и пошли восвояси.

И летел Орел с кузнецом целый месяц. Долетели они до Луны.

— Тьфу ты, какая пустыня! — воскликнул Орел, оглядевшись. — Где бы нам здесь пообедать?

А кругом, сколько хватает глаз, ничего, кроме окаменевшей от засухи земли не видно.

— Пойдем поищем, — предложил Хандак. — Должен же здесь какой-нибудь кузнец быть.

Пошли они. Идут и вдруг слышат: Дзынг! Дзынг! Дзынг!

— Вот видишь! — говорит Хундак. — Как же без кузнеца!

Подошли они к кузнице, одиноко стоявшей на стыке дорог, и выходит им навстречу хозяин-кузнец.

Поглядел на него Хандак и удивился: у кузнеца во лбу один-единственный глаз, а так ничего — человек, как все люди.

— Вот тебе и на! Откуда вы взялись, люди добрые? — спрашивает их кузнец.

— Да мы с земли, кузнец!

— Ага-га! Ну, теперь понимаю!.. Здесь ведь, на Луне, только мы — три брата — и живем: я, кузнец, один брат — пахарь, а другой — повар. Да еще матушка наша, старуха Луна. Вот я и удивляюсь, откуда тут другие люди завелись? Что вас сюда к нам привело?

Рассказал ему Хандак все, как и почему. Как услышал кузнец, что они целый месяц не евши и с дороги устали, повел их к своей матери. А старуха Луна тотчас усадила кузнеца за стол, а Орла целым бараном угостила.

— Ну а теперь, прошу прощения, — сказала Луна, когда они насытились. — Уж ночь на дворе, пора идти, фонарь зажечь. А то, кто знает, что там, на земле подумают!

И пошла, прихрамывая, зажгла огромный фонарь, а потом вернулась в дом, подняла в полу две доски и глянула на землю. А земля оттуда, как на ладони видна!

— Зоркие у тебя глаза, сынок? — спрашивает Луна у Хандака.

— Зоркие, — отвечает, — а все же не такие, как у Орла!

— Ну, тогда давай его сюда, пусть поглядит, на что хочешь.

Глянул на землю Орел и увидел скупого короля… Расхаживает король в гневе по своим покоям, — Хандака поджидает.

— Чего он такой злой?

Объяснил тут Луне Хандак, что король его, кузнеца, с разрыв-травой ждет, и что ту траву только ежи находить умеют…

— Вот оно что! — сказала Луна и научила Хандака, как разрыв-траву найти.

Выслушал кузнец Луну, и скорее в путь-дорогу. Распрощался со всеми, за все поблагодарил, сел верхом на Орла и умчался.

Летят они небом, а небо светлое — светлое, — фонарь старухи Луны ярко горит. И летели они так девять недель, а через девять недель долетели до горы Дад. На той горе всяких трав видимо-невидимо. Не присоветуй Луна, как разрыв-траву искать, ничего бы Хандак не нашел!

Оставил он Орла у горы сторожить, а сам стал гнездо ежей искать. Искал, искал и, наконец, нашел. Сделал он тогда из прутиков загон, хорошо кругом укрепил, навесил дверку, к той дверке кольца приделал да на замок ее и запер. Размел он хорошенько дорожку к загону, перенес туда ежат, по одному запер их, а сам спрятался и ждет.

Вот возвращается ежиха.

— Детки! — зовет. — Детки, где вы? Где ты, Колючка? Где ты, Иголочка? Где ты, Гвоздочек?

Только никто ей не ответил. Испугалась ежиха, стала детей искать. Ищет, ищет… набрела на загон.

— Вы здесь?

А ежата-то заперты!

— Подождите, я сейчас!

Побежала ежиха во весь дух, вырвала кустик разрыв-травы, и с ним в зубах вернулась к той дверке. Как прикоснулась разрыв-травой к железу, звякнул замок, открылся и упал наземь. Забрала ежиха своих деток и увела в гнездо, счастливая, что все хорошо кончилось. И Хандак обрадовался.

Взял он веточку разрыв-травы, — красная она, как кровь — сунул в карман и собрался было уходить, а Орел как закричит ему: «Берегись!»

Это колдун объявился, хранитель Дад-горы. А был тот колдун стар, очень стар. Волосы и ресницы у него до самой земли, зубы, как лопаты, а когти, что серп — кривые да острые.

— Что ты тут, злодей, украл? — спрашивает.

— Ничего я не крал! — отвечал ему Хандак. — Только траву поднял, что ежиха принесла…

— А ну-ка, покажи мне траву, — недоверчиво сказал колдун.

А Хандак ничего показывать не хочет. Рассердился колдун, дохнул на него черным дымом.

— Как нам с тобой биться? — спрашивает.

— По-богатырски бороться!

Ну и схватились они, Подбросил колдун Хандака вверх, долетел Хандак до самых облаков, а как оттуда на гору упал, по щиколотки в землю ушел. Как швырнет Хандак колдуна, залетел колдун далеко за облака, а как оттуда упал, по колени в землю ушел. Передохнули они, и давай дальше бороться. Оба сильные, оба силами равны, не могут один другого побороть!

— Еще немного, станут тучи и горы за стол садиться! — кричит Хандаку Орел.

Понатужился Хандак, да забросил колдуна к самому дому старухи Луны. Как упал колдун оттуда на гору, по пояс в землю ушел. Хотел его Хандак по темечку стукнуть, да колдун проклятый зубами землю изгрыз да из земли вылез.

— Орел, орелок, выклюй Хандаку глазок! Я тебя его мясцом накормлю!

— Сударь Орел, выклюй колдуну глазок! Верный друг-то в беде познается!

А Орел дружбу ценил! Налетел на колдуна, да и ослепил его. Тут Хандак колдуна и прикончил. Только в тот же миг загремело-загрохотало в небе, шли тучи с горами за стол садиться.

— Скорей садись мне на спину! — крикнул Орел. — Скорей!

Вскочил Хандак к нему на спину. Но как ни мчался Орел, догнала их черная туча, налетела да как хватит Хандака по лбу! Летит Орел, а Хандак без памяти у него на спине лежит. Много ли, мало времени прошло, пришел в себя кузнец, ветерком его обдуло. Чего они только на обратном пути не пережили! И дождь, и снег, и бури-метели и грозы страшные, а долететь все-таки долетели.

Король у себя во дворце от нетерпения все ногти изгрыз. Как доложили ему королевские слуги, что Орел на кровлю дворца сел и Хандака принес, король сейчас же надел корону и сел на золотой трон.

А Хандак обнялся на прощанье с сударем Орлом, ото всей души поблагодарил его за помощь. Взмахнул Орел крыльями и полетел в лес, — известить друзей, что они с Хандаком живы-здоровы вернулись.

Ввели кузнеца к королю, в тот покой, где королевский совет собирается.

— Где разрыв-трава?

— А вот здесь!

— Подать мне вора из острога! — приказал король. Корона у него от волнения на затылок съехала.

И снова двинулось шествие к королевскому складу пыли. Взял вор разрыв-траву, понюхал, чихнул и притронулся ею к замку с колесо величиною. Тронул он его той травой раз, два, три… Ничего! Висит замок крепче прежнего!

— Чего ж ты еще ждешь, несчастный! — заорал король. Пришлось тут бедному вору в своем бессилье признаться.

— Великий государь! Такого замка еще свет не видывал и никогда больше не увидит. Даже разрыв-трава его не берет!

То-то обрадовался король!

— Срубить вору голову! — приказал он на радостях. И палач снял тотчас ему голову с плеч долой. — А ты, кузнец, берись за работу! Тебе еще девятьсот девяносто девять замков сделать!

— Государь, — осмелился вмешаться один из бояр. — В складе заперт хранитель пыли…

— Что-о-о! — закричал царь, да так грозно, что боярин задрожал, как осиновый листок. — Пусть сидит запертым. Недосуг нам с ним возиться.

Так и остался хранитель пыли сохнуть в пыли.

Король вернулся во дворец, а Хандак — в лес, за своим молотом, оставленным на хранение Михайле Потапычу.

И стал Хандак один за другим замки делать, каждый с тележное колесо.

Как закончит кузнец новый замок, сейчас же отправляется торжественное шествие, и король с большим почетом вешает замок на сокровищницу, амбар, подвал, или склад, где хранилось, да копилось королевское добро. И всякий раз хранитель, приставленный к добру, перед тем, как на амбар замок вешать собирались, непременно норовил туда заскочить: дескать, ему что-то проверить надобно (а на самом деле, чтобы еще раз что-нибудь стянуть, ведь понимал он, что с таким замком больше у короля ничего не стащишь). И всякий раз замок навешивали прежде, чем хранитель успевал выйти оттуда. И вот так, один за другим, были заперты девятьсот девяносто девять бояр, хранителей королевского добра, поплатившихся жизнью за свою жадность. Под конец остался один-единственный, и то по какой-то необъяснимой случайности.

Надумал король созвать боярский совет и назначить новый налог: на пальцы. Король рассуждал так: пусть даже некоторые бедняки лишат себя пальцев, все же сколько-нибудь пальцев на ногах да на руках у них останется. Налог во всяком случае выгодный!

Но, войдя в зал, где обычно собирался совет, король увидел одного-единственного боярина, последнего из тысячи.

— А где же другие? — спросил удивленно король.

— Заперты каждый на месте службы, государь! — прошептал последний хранитель.

Призадумался король. Как так? Ведь эта тысяча бояр тоже его достояние, а тут — пожалуйте! — остался один-единственный да еще и самый плохой: павлиньи перья хранит.

Помрачнел король и приказал привести кузнеца.

— Негодяй! — крикнул король, как только Хандак предстал перед ним. — Ты мне всех бояр перевел!

— Я? — удивленно переспросил Хандак.

— Где ключи от замков?

— Ваше величество приказало мне ключей не делать. Я едва успевал замки ковать.

Топнул тут король ногой, надел корону и велел карету подать.

Жалкое шествие вышло из дворца. А направлялось оно спасать хранителя пыли, того, которого заперли первым, и который дольше всех просидел взаперти. Ехал король в карете, за ним шел Хандак с молотом на плече да несчастный хранитель, каким-то чудом уцелевший, а за ними два-три факельщика. И все тут!..

Остановились они перед складом:

— Сбей замок! — велит Хандаку король. А тот отказывается.

— Ковать, — говорит, — умею, а ломать не стану!

— Ах, так! — рявкнул разгневанный король. — Палач! Позвать сюда палача!

И пришел тут конец терпению Хандака.

— Значит так! — крикнул он, и от крику его дрогнули стены дворца. — Ну ладно же, смотри!

И, размахнувшись молотом, он ударил в стену амбара. С тех пор, братцы мои, и пошла поговорка «в пух и прах!» Потому что прахом разлетелась от того удара каменная стена, размело все лари с пылью, и потянуло из амбара такое пыльное облако, что всю землю заволокло! С такой силой ударил разгневанный кузнец своим молотом.

Нескоро пришли в себя после этого удара хранитель и факельщики. Оглянулись, а короля не нашли. Ищут они, ищут — нигде ничего! Взглянул тут хранитель павлиньих перьев на небо. Видит, донеслась туча пыли до самой луны, только там и рассеялась, туда и короля занесла. Зацепился король штанами за рог месяца, висит и левой рукой старательно придерживает корону на голове. Барахтается король, освободиться силится, то ногами шевельнет, то правой рукой поведет. И так он барахтался, пока не лопнули штаны, и не полетел он стремглав вниз. Падал он долго и упал на то самое место, где раньше стоял склад пыли. Тут король и разбился вдребезги.

Тогда все жители города с радостными криками окружили Хандака и хотели было нести его на руках. Но поднять кузнеца Хандака да еще с его знаменитым молотом на плече оказалось невозможным.

— Да здравствует Хандак! — крикнул кто-то. — Да здравствует король Хандак!

— Это еще что за вздор? — отвечал кузнец. — Разве такое ремесло по мне?

И ушел из города мудрый Хандак, унося на плече свой молот. Шел он, шел, пока не пришел к себе в землянку. А так как он устал с дороги, то завалился спать. И если когда-нибудь, проходя по дороге, вы почувствуете, что земля дрожит под ногами, не пугайтесь! Это храпит кузнец Хандак. Ничего! Выспится он и когда-нибудь проснется! Будет снова своим молотом ковать да богатырские песни певать.

Примечания

1

Поршни — кожаные лапти; подвертки — портянки.

2

Море Оперенция — сказочное море из венгерского фольклора.

3

Пастор — так называют священников у венгров, немцев и некоторых других народов.

4

Дэвы — злые духи.

5

Цадик по-еврейски значит «мудрец».

6

Джинн — злой дух (в сказках и преданиях восточных народов).

7

Рая — так по-турецки называется область: во главе области стоял наместник падишаха.

8

Бабуши — расшитые шелками кожаные туфли без задников (турецкие).

9

Паликар — по-гречески — витязь, богатырь.

Content

Колин Владимир Сказки

Владимир Колин Сказки

Андрею, начиная сказку…

Богатырь — Пшеничное Зерно

Черная трава

Как родилась песня

Ганс и его четыре замка

Младен — сын медведя

Сила любви

Слава, дочь земли

Молодость без старости и жизнь без смерти

Корабль зверей

Иголка и ножницы

Сказка о счастье

Яни — паликар

Мудрый кузнец

Примечания