Нам Ву Ту

Ву Хоай

Киен Нгуен

Мы снова уходим в бой… [Рассказы писателей Вьетнама]

Мы снова уходим в бой…

Рассказы писателей Вьетнама

Перевод с вьетнамского

И. Зимониной

Под редакцией М. Ткачева

Ву Ту Нам

Дом у дороги

У каждого есть воспоминания, связанные с каким-нибудь домом, который — мало ли почему — стал нам дорог. Я вот всегда вспоминаю дом под соломенной крышей, где прошло мое детство. Скаты ее, как два широких надежных крыла, бережно укрывавшие нас от дождя и зноя, я до сих пор еще вижу во сне.

Но не о нем я поведу речь. Мне хочется рассказать о доме, что стоит у дороги, в общем-то не отличающемся ничем от других таких же домов, в которые частенько заглядывали мы во время разъездов и походов.

Так уж случилось, что через семнадцать лет я вновь оказался близ деревушки Нган. А я думал, что не припомню уже те места и старую дорогу, по которой мы шли когда-то…

Вечером, поужинав в эвакопункте провинциального городка, я сел на велосипед и приналег на педали; надо было не поздней чем к полуночи добраться до кооператива Хыонг. Кооператив этот славился высокой производительностью труда, хорошей продукцией и боевыми подвигами.

Мне не везло. Несколько раз пришлось пережидать в лесу, пока пролетят американские самолеты. Ко всему еще, едва только стемнело, я понял, что надвигается гроза.

Сильный ветер дул прямо в лицо. И временами казалось, будто велосипед мой стоит на месте. Я изрядно устал, пот лил с меня в три ручья, а до небольшого бетонного моста через канал и спасительной будки у въезда па мост, где можно было укрыться от дождя, оставалось еще километра два.

Для меня все здесь связано было с давними воспоминаниями: щербатая каменистая дорога, по таким мы отшагали немало лет семнадцать назад, нежный, размытый далью рисунок изломанных гребней гор и привычные кокосовые пальмы — зеленые, сулящие прохладу…

Ветер все крепчал. По пробковому шлему забарабанили первые капли дождя. Плащ, словно парус, раздувался и хлопал за спиной. Пришлось сойти с велосипеда и вести его рядом с собой. Я был еще довольно далеко от моста, когда хлынул ливень. Вокруг сразу потемнело, ветер хлестал в лицо холодными, упругими струями. Низко наклонив голову, я еле шел сквозь стену воды. И тут у самой обочины увидел вышку — обычную небольшую вышку, с каких ведут наблюдение за «воздухом», — и поспешил укрыться под ней. Вдруг я услышал смех, и звонкий девичий голос язвительно спросил:

— Куда это вы так торопитесь? Уж не янки ли гонятся за вами? Поднимайтесь сюда, пока не промокли насквозь. Спичек у вас нет, случайно?

Я вытер ладонью лицо и глянул вверх. На вышке стояла девушка с ружьем. К щеке ее прилипла прядь мокрых волос. Девушка, улыбаясь, смотрела на меня. Улыбка была насмешливой, но — и это меня подбодрило — сочувственной.

В ответ я тоже улыбнулся.

— Какая высокая сознательность! Тут ливень и тьма кромешная, а вы на посту. Разве кто полетит в такую погоду!

Вы, наверно, из столицы, сразу видно приезжего, — снова улыбнулась девушка. — У нас тут янки повадились летать и по ночам и в дождь!

Луна на минуту выглянула из-за туч, и я разглядел все «имущество» на вышке — намокший от дождя красный флажок, барабан — в него били, объявляя тревогу, — бамбуковый стул и лежавшую на нем книжку.

— Вам нужны спички? — вспомнил я.

Девушка нагнулась и достала спрятанный в углу маленький сигнальный фонарь.

— Помогите зажечь мой «маяк». Машины уже идут, — она прислушалась. Я уловил только шум ветра. — Нужно следить за дорогой. Бывает, шоферы даже в такой дождь превышают скорость да еще зажигают фары.

И правда, вспыхнувшая молния выхватила из темноты два больших грузовика, крытых брезентом и замаскированных ветками.

Девушка почти по пояс высунулась с вышки, придирчиво осмотрела машины и, судя по всему, осталась довольна.

— Давайте спички… — сказала она. — Сегодня будет много машин.

После долгих стараний мне удалось наконец зажечь фонарь. Девушка повесила его на гвоздь, и я смог рассмотреть ее как следует. У нее была красивая высокая шея и по-детски круглое личико, нос тонкий, продолговатый и чуть вздернутый, какой редко увидишь в наших краях. А глаза, ласковые всезнающие глаза зрелой женщины, как-то не вязались со всем ее юным обликом.

Она тоже оглядела меня и вдруг строго сказала:

— Ну-ка, предъявите документы!

Я протянул командировочное удостоверение. Она внимательно его просмотрела, взглянула на меня, сверяя с фотографией, и улыбнулась:

— Извините, пожалуйста… Так вы из газеты!

Улыбка очень ее красила.

— Да, вот собрался в кооператив Хыонг, — ответил я. — Думал быть там сегодня ночью, но теперь не знаю, успею ли.

— Вам ехать еще тридцать девять километров. По такому дождю, да еще сегодня полно машин. Дорогу совсем развезло…

Заколебавшись, я поглядел на затянутое тучами небо.

— А как называются ваши места?

— Деревня Нган, волость Хоа-тан.

Нган в Хоа-тане… Давние воспоминания вдруг захлестнули меня…

— Нет ли у вас в деревне крестьян по фамилии Кай?

Девушка слегка нахмурила тонкие брови:

— Кай? Есть. У нас полно людей с этой фамилией. Вот один из них, когда янки впервые бомбили деревню, выскочил из дома чуть ли не нагишом и припустил в поле. А теперь он на самолеты и внимания не обращает, копается себе на пашне как ни в чем не бывало, — рассмеялась она и заговорила о другом — Отдохните, а завтра вечером тронетесь дальше. У нас тоже найдется, о чем написать в газету.

Ее слова заглушил сильный удар грома. Мимо медленно ехала громадная машина, оставляя за собой глубокие колеи, заполненные водой.

— Ну, а деревня далеко? — поинтересовался я.

— Пойдемте покажу, — и, набросив полиэтиленовую накидку, девушка вышла на дорогу. — Идите прямо, потом сверните налево, вниз по тропинке, метров через сто увидите колодец во дворе. Это мой дом. Там сейчас ни души, можете спокойно сидеть и строчить свои статьи, — заключила она со смехом и, уловив мое замешательство, добавила: — Вы нас не стесните. Дети ночуют у моего отца. Я тоже пойду туда — справлять поминки по деду. Жаль, далеко и дождь как из ведра, некому будет вас проводить, а то б я и вас пригласила.

Я продолжал стоять в нерешительности, держа велосипед за руль.

— Идите, не стесняйтесь, — подбодрила меня девушка. — Если захотите есть, сварите рис, он в корзине под медным тазом. Там же, у очага, котелок и кувшин с соусом из креветок.

— Спасибо, большое спасибо… — я уже шел по дороге, ведя за собой велосипед.

— Толкните дверь посильней, там не заперто. Лампа на столе за чайником, — крикнула она мне вслед.

Отойдя шагов на десять, я снова услышал ее веселый голос:

— Не волнуйтесь, отдыхайте спокойно. Ваше удостоверение останется пока у меня!

Я вспомнил, что не забрал его. Ну что ж, если тебе доверяют целый дом…

Захожу во двор. Втаскиваю велосипед на крыльцо. Толкаю дверь. Так и есть, не заперто. Чиркаю спичкой и зажигаю лампу, которая и вправду оказалась на столе за чайником. Пулей пролетает мимо меня испуганный котенок, и наступает тишина. Только монотонно шумит дождь.

В доме еще стоит запах свежесрубленного дерева. Окно с деревянной решеткой, побеленные известкой стены. Вместо двери между двумя комнатами — зеленая занавеска. В первой комнате двухспальная кровать под белоснежным пологом, большой сундук. В углу плетенка для риса, накрытая медным тазом, кучка бататов и разные кухонные «орудия». Всюду видна заботливая хозяйская рука.

В другой комнате — тоже широкая лежанка под пологом, на подушке вышиты инициалы С. Л., у другой стены — односпальная кровать, вместо стола доска на низких ножках и два маленьких детских стульчика. Посередине новенький стол и стулья.

Я поднес лампу к висящим на стене грамотам:

«Нгуен Ван Лонгу, шоферу Транспортного управления провинции Н., передовику труда, 1964 г…»

«Нгуен Тхи Ван, ученице 1-го класса „Б“ начальной школы Хоа-тана, за хорошую учебу…»

«Чан Тхи Суан, помощнице бригадира и командиру взвода женского ополчения деревни Нган, за высокие показатели в труде и в бою…»

Все три грамоты, взятые в отполированные бамбуковые рамки, висят рядом. Под ними за стеклом фотография: Суан — теперь я знал имя девушки — снята с высоким улыбающимся мужчиной, из этаких большеглазых, большеротых, густобровых мужчин — все они, как правило, весельчаки с душой нараспашку. Впереди них, прижавшись друг к другу, улыбаются две девчонки. Под фотографией надпись: «Чем чаще думаю о Тебе, тем больше забочусь о Детях…» Подпись не очень ясная, но разобрать все же можно — Чан Тхи Суан.

…С лампой в руках я стоял перед фотографией. На дворе по-прежнему шел дождь. Время от времени в его монотонный плеск вливались гудки автомобилей и чьи-то громкие голоса.

Значит, Суан замужем. Мужа ее зовут Лонг, и он шофер. На вид он старше ее лет на десять. Девочки, наверно, его — от первого брака. Суан слишком уж молода, а в том, что дети его, сомневаться не приходилось — сходство, как говорят, налицо…

Я вышел на крыльцо. Из-за туч показалась луна. Под маленьким водопадом, сбегающим с крыши, я смыл дорожную грязь, вернулся в дом и, присев у стола, закурил.

Кто-то заскребся в дверь.

— Это я, Ви… — ответил на мой вопрос негромкий детский голос. Потом в дверь просунулся человечек, с головы до ног закутанный в нейлоновую накидку. Видны были только круглые черные глазенки, курносый нос и робко улыбающиеся губы: — Дяденька, помогите, пожалуйста…

Я снял с человечка накидку. Немудрено, что гостье — это оказалась девочка — понадобилась моя помощь. Она держала сведенными от натуги пальцами углы накидки и большую фарфоровую миску, накрытую крышкой. Освободившись от пут, девочка сразу затараторила:

— Моя тетя, ой нет, моя мама сказала, что у дедушки сегодня поминки по прадедушке… дедушка велел отнести дяде…

Я рассмеялся:

— Постой, постой… Чья ты дочка? И что велели тебе отнести?

— Я папина дочка и тетина тоже. Дедушка велел отнести вот это дяде журналисту — значит, вам. Здесь клейкий рис[1] и курица, кушайте, пожалуйста, на здоровье.

Привстав на цыпочки, она сняла крышку с миски, которую уже успела поставить на стол, повторила скороговоркой: «Кушайте, пожалуйста, на здоровье», прошмыгнула в соседнюю комнату и принесла оттуда пиалу и палочки для еды. Потом запричитала:

— Ой-ой, совсем позабыла, — достала из кармана сложенный вчетверо листок и протянула мне: — Вам тетя прислала записку. Вы кушайте и ложитесь спать, ладно? Тетя велела вам вскипятить чайник, если вдруг захочется пить.

«Товарищ журналист, — писала Суан, — я забыла сказать, что за кухней вырыто убежище. Оно плотно закрывается крышкой, дождь туда не проникнет. Обстановка сейчас очень напряженная. Янки нагнали кораблей к нашему берегу. Мы спешим на дежурство. Не беспокойтесь ни о чем, отдыхайте. Я непременно вернусь и провожу вас. Суан». Внизу была приписка: «Пожалуйста, напомните Ви, чтобы она перед сном вымыла ноги».

А Ви стояла передо мной и глядела на меня во все глаза. Дотронувшись до моего пальца, она спросила:

— Это колечко из американского самолета? А кто вам его сделал? Мой папа тоже умеет делать такие колечки. Тете и сестрице Ван он уже привез кольца, а я еще маленькая, папа сказал, что подарит мне ожерелье… А вам нравятся самолетные колечки?

Я засмеялся и кивнул:

— Нравятся, очень нравятся…

— А почему вы не кушаете? Вы не голодный, да?

— Голодный. Сейчас поем.

— …Мне тетя говорит: кто кушает курицу и не чистит потом зубы, у того зубы сломаются — все как есть. А у вас, когда вы были маленький, ломались зубы?.. А вы далеко живете? Вы, наверно, умеете стрелять? Мой дядя Тху скоро поедет стрелять в американцев!.. Знаете, мама моей подружки Ми часто наказывает ее. А моя тетя меня никогда не наказывает. Она говорит, что я послушная. А ваша мама вас наказывала? И вы как, плакали?

Мне все больше нравилась эта малышка. Не дожидаясь напоминаний, она взяла деревянные сандалии, стоявшие у кровати, и отправилась мыть ноги. Я опустил полог над ее кроватью. Мы долго еще разговаривали, пока она не уснула, сложив колечком розовые губы.

Лежа на просторной кровати под высоким пологом здесь, в этом, как я понял, счастливом доме, я будто прокручивал старую пленку — воспоминания о давно прошедших днях.

Деревня Нган в Хоа-тане семнадцать лет назад… Тогда меня прямо на марше скрутила лихорадка, и я отлеживался здесь у крестьянина, которого все звали Каем. Мне и Шаню, нашему ротному санитару, пришлось довольствоваться рваной циновкой, брошенной поверх соломы. Семья Кая была очень бедной, только детишками бог их не обидел. Жена его все порывалась уступить нам единственную бамбуковую лежанку. Но как я мог это допустить: на дворе стояли холода, а она всего два месяца как родила. Вот и порешили на том, что нам отдадут самую большую циновку — обычно на ней спал сам Кай с тремя старшими ребятишками. Вообще-то он редко ночевал дома — когда нанимался на приработки, когда дежурил или уходил с бригадой народных носильщиков[2]. Нередко он возвращался среди ночи и принимался чистить бататы, потом поднимал всех «закусить», сетуя, что не может ни угостить, ни уложить нас, как ему бы хотелось. И невесело шутил: «Ну, да вам на кровати было бы тесно, еще передеретесь, а на циновке вольготно». И добавлял обычно: «Ничего, это поначалу трудно, потом всего будет вдоволь. Вот выгоним врага, и все сразу наладится!»

Я вспомнил дом Кая, со всех сторон продуваемый ветром через бесчисленные дыры и щели, его семенящую походку, излюбленные шутки и жену, вечно хлопотавшую по дому. Дети были на попечении старшей девочки — шестилетней Хен. С малышом на руках, похожая на мышку с мышонком, целыми днями бродила она по деревне и вместе с оравой детворы кричала французским самолетам:

— Старуха, старуха, дам тебе в ухо!

«Старухами» прозвали французские самолеты. Тогда они тоже появлялись со стороны моря…

И вот опять я оказался в этих краях. И снова ночую в доме у дороги в той же самой деревне Нган, когда-то такой убогой и бедной. Да, ни людей, ни деревню теперь не узнать.

Ви спокойно спала. Дождь кончился. То и дело слышались гудки автомашин. Барабан пробил тревогу, потом — отбой. Наверно, это Суан колотила в него, одна на своей вышке. Послышался гул реактивных самолетов и вскоре умолк в отдалении. Очень хотелось спать, веки точно свинцом налились. Я мысленно наметил план на завтра: поговорить с Суан, постараться разыскать Кая, набросать статью…

Временами пробуждаясь от дремоты, я слышал ровное дыхание Ви, спокойный рокот далекого моря и сигналы идущих по шоссе автомобилей. Барабан, стерегущий округу от ночных пиратов, напомнил мне барабаны, «колеблющие свет луны»[3], и барабанную дробь, поднимавшую наших предков во времена Ле Лоя и Куанг Чунга…[4]

Проснулся я рано, но Ви уже не было. За стеной послышался звонкий голос Суан:

— Вымой чашки, Ви, напоим дядю журналиста чаем.

— А завтракать он не будет?

— Будет, будет, только у дедушки. Ты разве забыла: мы сегодня Тху провожаем в армию.

— Пойду разбужу дядю. А вдруг он уже голодный.

Суан засмеялась:

— Ну, уж не голоднее нашего папы! Постой, не буди его, пусть отоспится.

Я вышел на кухню. Суан поднялась мне навстречу:

— Как спали? Этой ночью самолетов было мало. А корабли уже ушли к югу.

В углу стояло прислоненное к стене ружье. Я взглянул в озорные глаза Суан.

— Уж вы извините, — сказала она. — Вчера после дежурства пришлось еще на переправе поработать, вот только вернулась. Вы почему не ужинали? Я же просила вас не стесняться. Попейте чаю, а завтракать будем у моего отца.

— Дедушка угостит вас вином… — пообещала Ви.

Мы с Ви, держась за руки, шли следом за Суан по дороге, посыпанной мелким песком. Нет, что ни говори, деревню было не узнать. Во все стороны, пересекаясь, разбегались каналы. Рядом с высокими стволами старых кокосовых пальм поднимались молодые и стройные деревья, уже отягощенные плодами. Возле покрытой мхом, почерневшей крыши диня[5] светлела новенькая черепица — недавно отстроенный склад для семян. Во дворе диня, где сейчас сушили и веяли рис, вокруг громыхающей рисорушки о чем-то препирались старики.

Суан, поправив ремень винтовки, весело крикнула им:

— Вы так, поди, и барабан перекричите! Не заметите, как янки нагрянут!

— А чего нам бояться, раз у молодежи есть ружья! — улыбаясь беззубым ртом, повернулся к ней один из стариков, совсем лысый.

Мы отошли уже довольно далеко, а у меня перед глазами все еще стояла ярко-зеленая молодая трава, пробивавшаяся на замшелой крыше диня, и бодрые старики у рисорушки.

Извилистая тропинка наконец привела нас к дому.

— Вот мы и пришли, — сказала Суан.

Ви, громко крича: «Дедушка, дедушка, дядя журналист пришел!»— помчалась вперед и отогнала собаку. Из дверей семенящей походкой вышел пожилой мужчина. Глаза его в припухших веках, небольшие уши, тихая и лукавая улыбка почему-го казались мне знакомыми. Я пожал ему руку. Недавно зацементированный бассейн для воды во дворе, новая черепица на крыше, да и сам дом укрепляли меня в моих догадках. Некоторое время я молча переводил взгляд с одного на другое. И тут во двор вышла жена хозяина. Взгляд ее, решительный и ясный — какие запоминаются на всю жизнь. — нельзя было не узнать… Я, словно пробудившись от сна, кинулся к хозяину и обнял его за плечи:

— Вы ведь Кай, верно? Я Ниен! Ниен, больной солдат, что когда-то лежал у вас… Вспомнили?

Он оторопел, потом порывисто обнял меня и закричал:

— Как же! Как же, помню! Мне да не вспомнить Ниена! Мы еще вас тогда уложили на рваную циновку! Мать, помнишь, мы потчевали его бататами… Ну, надо же! Ведь, почитай, двадцать лет прошло!

Хозяйка радостно улыбалась мне.

— Ниен, вы пришли как раз, когда родился Донг. И вам тогда было столько же лет, сколько ныне нашему Тху… — Она показала на рослого парня, который стоял рядом, держа за руку Ви, — а сейчас, гляжу, у вас уже седина… Но вы все такой же — худущий и легонький, прямо как девушка. Повстречай я вас где-нибудь, сразу бы признала.

Суан глядела на меня с удивлением и любопытством:

— Вы ведь спрашивали Кая! А моего отца все зовут Суаном!

Это был не завтрак, а целый пир: жареная утка, овощной суп на жирном бульоне, жареные креветки… Вот таких же креветок — плоских и мелких — я ел у них раньше. Хозяйка сама ловила их вершей…

Конечно, подали и вино. Кай все накладывал мне на тарелку лучшие куски и сокрушался:

— Эх, знал бы вчера, что «командировочный» — это вы, сразу за-бр ал бы сюда!

Он познакомил меня со всеми: вот это Ван, старшая сестра Ви, переходит уже во второй класс, обе они — дочери Лонга, но ему, Каю, «все равно что родные», а рядом Тху — младший брат Суан, он закончил девять классов; это он сегодня уходит в армию…

— Его звали раньше Ок-старшой, — наполняя чашку сына, говорил Кай. — Помните, вы всем им давали прозвища. Суан была Хен-боль-шая. Я-то вообще был против того, чтоб она выходила за Лонга, а она мне: «Люблю его — и все дела…» И вот вышла. А Хен-малая, вы называли ее Ха, третий месяц как уехала на работу по молодежной путевке. Ок-меньшой, вы звали его Донгом[6]… Ох, и холода же были тогда. Мать с ним на лежанье нежилась, а вас мы уложили на драную циновку… Ок-меньшой — ему тогда было два месяца — сейчас уже в восьмом классе, он недавно уехал в гости к нашей родне. Да-а, вот так-то! Муж Кай, жена Кай, Хен-большая, Хен-малая, Ок-старшой, Ок-меньшой! Жизнь пошла другая, и имена нынче не те.[7] Мне-то не выпало в их годы есть досыта, да еще и учиться! Это ли не заслуга революции? Вы ешьте, ешьте. Янки сегодня что-то заспались, хорошо, дали нам хоть поесть спокойно! Тху, сынок, ты ешь, наедайся. Армии нужны люди здоровые и крепкие.

Кай умолк ненадолго, потом положил на тарелки девочкам утиной печенки:

— Кушайте, внученьки, поправляйтесь. Жаль, нету вашего папы — все на работе да на работе; и ест и спит в дороге. Ну, да ничего, народ у нас хороший, везде примут, как дома…

Право же, это был один из лучших дней в моей жизни… Мы все вместе провожали в армию Тху и еще одиннадцать парней из деревни. И хотя в небе, не переставая, гудели американские самолеты, здесь, внизу, под сенью гигантских фикусов, церемониал проводов не был нарушен… Традиционный зеленый чай, ароматный дымок сигарет «Чы-онг-шон»[8], которые старики, закурив, отдают юношам. Так же как всюду, молоденькие девушки, прильнув друг к дружке, тихонько хихикают и не спускают глаз с новобранцев… Торжественная дробь пионерских барабанов, напутственные речи кадровых работников и предательски вздрагивающие глаза матерей, гордящихся сыновьями и с болью думающих о предстоящей разлуке…

Потом я вместе с Каем и со всей его семьей (в деревне фамилия их теперь значилась как Суан) отправился в поле. Кай боронил пашню, хозяйка его высаживала рисовую рассаду, а Суан с подругами хлопотала на опытном участке. Всякий раз, когда доносился гул американских самолетов, все на поле — люди и буйволы — замирали, словно неподвижные скульптурные группы. Когда они пролетали, все как ни в чем не бывало вновь принимались за дело. Вслед американцам летели угрозы, проклятья, насмешки. Особенно мне запомнилось одно «коллективное творение» Кая и его земляков:

Несчастный янки лезет «вверх»[9],

Кряхтит с натуги он,

Но вдруг прямехонько летит На землю кувырком!

Разбил башку, расквасил нос И ободрал бока,

Ни дать, ни взять,

Ни дать, ни взять —

Свиные потроха!

А в полдень я видел, как женщины-ополченки, которыми командовала Суан, во время воздушной тревоги бежали с поля к бетонному мосту через канал и винтовочным огнем отражали атаки четырех американских самолетов, заходивших на мост. Янки не осмелились спуститься пониже и, побросав с высоты бомбы (при этом был ранен один буйвол), улетели.

Уже смеркалось, когда, закончив прощальный ужин и вручив мне «дорожный паек», хозяева вышли проводить меня до околицы. Девочки повисли на мне и ни за что не хотели отпускать. Суан, так и не успев переодеть забрызганное грязью платье, с ружьем за спиной и сигнальным фонарем в руке провожала меня и дальше — собственно, нам было по пути, она возвращалась на свой пост. Прощаясь с ней, я немного задержался. Мне было жаль, что день этот подходит к концу. Я вдруг вспомнил, что так и не успел спросить у нее о Лонге, «шофере Транспортного управления», с которым мне не довелось встретиться…

По этой дороге шагал я семнадцать лет тому назад, а до меня шли по ней мои предки — поколение за поколением. И вот сейчас я иду по ней снова. И вместе со мной держат путь друзья: Суан, Тху… Суан была тогда такой же малышкой, как Ви. Это она ведь Хен-болыная, с сестренкой на руках, как мышка с мышонком, бродила по деревне и кричала: «Старуха, старуха…» А теперь Суан гордо и мужественно сражается со сверхзвуковыми самолетами…

Я стоял и глядел на Суан при свете фонарика, подвешенного на вышке.

— Чуть не забыла! — спохватилась девушка. — Держите ваш пропуск.

Я взял у нее командировочное удостоверение. Хотелось сказать ей что-то по-настоящему теплое, душевное, важное. Но единственные, настоящие слова так и не нашлись…

И опять, словно отдыхавший на привале солдат, я выступаю в дорогу. Как в то далекое утро — по прохладной и мягкой траве на обочине. Они повсюду нежны и шелковисты — травы моей земли… Снова пойду, ступая след в след за теми, кто шли первыми. И сердце забьется радостно от того, что и я проторил свою малую тропку… Темными ночами и в дождливые, непогожие дни буду я замедлять шаг у придорожных домов, черпая в каждом щедрое человеческое тепло и силу на нелегком моем пути…

Огромная машина с ярко горящими фарами, тяжело гудя, приближалась к вышке. Я невольно посторонился. Суан, схватив флажок и фонарь, выскочила прямо на середину дороги. Шофер едва успел затормозить в нескольких шагах от нее. Гневный голос Суан прорывался сквозь шум мотора:

— Почему включены фары? Ты что, рехнулся?

Шофер высунул голову из кабины, блеснули в улыбке белые зубы:

— Вот шальная! Под колеса захотелось? Прошу прощения, не углядел, что есть дежурный!

Голос Суан немного смягчился:

— Вы разве не видите: американец повесил «фонарь»?

Я взглянул в ту сторону, куда показывала Суан. Километров за десять отсюда в небе висела на парашюте ракета, бросавшая зловещий, мертвенный свет.

Шофер тоже посмотрел туда, потом притворно вздохнул:

— Благодарю, товарищ дежурный, большое вам спасибо. Не сообщите ли, как вас зовут?..

Здесь-то я и распрощался с Суан. Меня подхватил и понес стремительный людской поток, хлынувший с наступлением темноты на дорогу. Тягачи с пушками, грузовики, автобусы, все с одним-единственным тусклым фонариком под передней осью, — укрытые свисающими ветками маскировки, воинские колонны на марше, вереницы велосипедов… Я прошел немного пешком, ведя велосипед рядом с собой, потом оглянулся в последний раз: сигнальный фонарь Суан казался отсюда крохотным кроваво-красным зрачком, а где-то еще дальше в ночи неясно белела крыша ее дома. На крыльце смутно желтела лампа. Наверно, сестренки смотрели свою новую книжку с картинками…

Непонятное волнение стиснуло вдруг мне сердце. Я представил себе их всех: Суан, Кая с женой, болтушку Ви и даже Лонга с его машиной, которых я и вовсе-то никогда не видал. И вокруг как будто повеяло теплом обжитого дома и пряным запахом свежесрубленных бревен.

Прощайте, дома, провожающие нас на бескрайних дорогах! Ночь, и мы снова уходим в бой…

Хоай Ву

Шелест пальмовых листьев

Может, любовь их и родилась в тот день, когда они подрывали мины на шоссе номер восемь.

Стояло ясное майское утро. Речные пальмы у озера Вам-ко-донг, не успевшие еще стряхнуть переливавшиеся на листьях последние капли росы, вдруг зашелестели и дрогнули от грохота, потрясшего небо и землю.

Хоа, пригнувшись, бежал по берегу, окаймлявшему рощу. Он оглянулся и крикнул едва поспевавшей за ним Сыонг:

— Уже недалеко, Сыонг! Пригнись пониже, а то заметят и откроют стрельбу!

— Подожди! Опять размотался шнур! — тяжело дыша, попросила Сыонг. По лицу ее катились крупные капли пота, волосы, серые от пыли, в беспорядке падали на лоб.

Хоа остановился, молча взял катушку и, опустившись на колени, стал наматывать шнур. Сыонг присела рядом, сняла с головы пеструю косынку и поправила волосы. Поглядев на дорогу, где клубился густой черный дым и суетились американские солдаты, она спросила:

— Отчего столько дыма, может, бензовоз подорвался?

— Наверно. Когда ты нажала кнопку, я был далеко от дороги. На бензовозе было полно американцев. Значит, худо-бедно, а еще десяток собак отправили к праотцам!

— Когда ты уйдешь на тот берег? — вдруг вспомнила Сыонг.

— Сперва провожу тебя, потом… — неуверенно ответил Хоа.

Взгляд его был прикован к мотку шнура, но он торопился, и шнур

все время соскальзывал с катушки. Раньше Сыонг непременно посмеялась бы над его неловкостью, но сегодня она молчала, задумчиво наклонив голову. Время от времени она поднимала руку, обрывала два-три круглых листка гуайявы и, разорвав их на мелкие кусочки, выбрасывала. Потом тянулась за новыми листьями…

Хоа был партизаном из Ми-тхань-донга. Их волость входила в освобожденную зону. Вот уже год, как по соглашению о совместных действиях он и его друзья переправлялись на этот берег в Тан-фу и вместе со здешними партизанами врывались в стратегическую деревню, подрывали транспорт на шоссе, обстреливали поезда…

Так они и повстречались с Сыонг. Они были, как говорится, просто знакомы. Встречая ее, Хоа улыбался, но больше молчал. Оно и понятно: Сыонг ведь была очень хорошенькой, и Хоа всегда смущался. Да они почти никогда и не оставались наедине — вокруг всегда были ребята из отряда, а после боя сразу приходилось возвращаться на свой берег.

Сегодня они впервые оказались одни, и оба испытывали некоторую неловкость.

Хоа, смотав наконец шнур, положил его на краю траншеи, извивавшейся среди пальм.

— Ты там на шоссе, когда переодетая шла, была ну вылитая монахиня, — пошутил он.

— А ты совсем как преподобный монах из пагоды Каменной девы! — рассмеялась Сыонг.

Лицо ее, когда она смеялась, становилось еще красивее, щеки розовели, как персик, а глаза темнели и искрились, словно в них мерцали падающие звезды.

Сыонг украдкой покосилась на Хоа и встретила его пристальный взгляд.

— Ну, чего ты на меня уставился? — она покраснела.

Хоа пробормотал что-то и, смущенно улыбаясь, почесал затылок. Сыонг совершенно не узнавала его. Можно было подумать, что кто-то подменил спокойного и уверенного в себе Хоа, ставившего только что на шоссе мины. Но Сыонг каким-то сердечным чутьем угадала его состояние.

— У тебя на спине рубашка порвалась, — негромко сказала она. — Почему не попросишь кого-нибудь зашить?

— Мама бы зашила, но ее убило бомбой. А я… руки у меня корявые.

Слова эти болью отозвались в ее сердце. Ей стало жаль Хоа, такого одинокого в его маленьком бедном домишке на другом берегу реки. Она вспомнила вдруг своего отца, убитого совсем недавно, — он был такой же добрый, как Хоа, и еще он очень любил маму… Она отвернулась, низко склонив голову, и круглые плечи ее задрожали.

А над рекой опять застыла утренняя тишина. С тех пор как места эти стали бомбить днем и ночью, на реке не жужжали больше моторные лодки и разбегавшиеся от них волны больше не плескались о берег. Хоа слышал только плач Сыонг и тихий шелест пальмовых листьев.

Стиснув зубы, Хоа отбросил ветку, которой чертил что-то на песке, и резким движением встал на ноги. Посмотрев на дорогу, где клубился еще дым, он спустился к реке. Черпая пригоршнями прозрачную воду, умылся и крикнул кому-то:

— Эй, дрозд! Дроздушка!

Из-за пальм, стоявших в воде, показалась небольшая, накрытая тентом лодка, и в человеке, сидевшем на носу, Хоа узнал Хунга, командира своего отряда. Все точно, как сговорились… Уже восемь тридцать — пора возвращаться.

Он вернулся к траншее. Сыонг больше не плакала. Прислонясь спиной к пальме, она, глядя в зеркальце, поправляла прическу и тихонько напевала:

Ой, подружки, подружки,

мы проводим ребят через реку.

Ой, подружки, подружки,

провожаем мы их в дальний путь…

Хоа осторожно приблизился к ней. словно боялся, как бы шум шагов его не спугнул песню. Подождав, пока она допоет до конца, он присел рядом и улыбнулся:

— А ты, оказывается, певица! Да и песня сама хорошая. Жаль, я не знаю слов.

— Ну, беда невелика! Если хочешь, научу…

— Мне пора, Сыонг! — грустно прервал он ее и опять смущенно почесал затылок.

Сыонг сразу помрачнела. Черные бархатные глаза ее растерянно глядели на Хоа.

— Так быстро?

— Да, надо идти…

Он осторожно коснулся ее маленькой руки, и Сыонг не отняла ее.

— Сыонг, я тебя люблю. Очень люблю. Если ты согласна, поедем со мной, будем вместе работать и бороться… Лучше я умру, чем заставлю тебя страдать! — тихо сказал он.

Легким шелестом ветра показались Сыонг эти слова, ласковым и нежным, как шепот пальмовой рощи, сладостным и томным, как таинственное журчание реки в лунную ночь. Нет, она не сможет теперь жить без Хоа.

Так бы и слушала его без конца… Но Хоа замолчал, улыбнулся и снова поскреб затылок. Господи, какой же он робкий, не то что парни, которых она привыкла видеть на ярмарке, — спесивые, как гуси.

Сыонг протянула руку и потрогала пуговицу на воротнике его рубашки, прикрученную сухим волокном ананасового листа. Подняв на него широко раскрытые глаза, ласковые, преданные и чуть затуманенные печалью, она сказала:

— Иди, вам нельзя задерживаться… Я тоже тебя люблю! Я буду тебя ждать… Да?

Хоа улыбнулся, кивнул ей и, подхватив винтовку, сбежал к реке.

Но с того самого утра Хоа не появлялся в Тан-фу, и Сыонг больше его не встречала.

Как-то утром дядюшка Тай, почтальон, встретил Сыонг у ворот.

— Тебе письмо! — улыбнулся он.

Удивленные глаза Сыонг стали совсем круглыми:

— От кого?

Почтальон открыл холщовую сумку, достал письмо и, держа его в руке, поддразнил Сыонг:

— Раз есть письмо, значит кто-то его написал. Сейчас прочитаем адрес, сразу небось вспомнишь. Та-ак: «От кого… Чан Ван Хоа, почтовый ящик 3842-С… Кому… Ле Тхи Сыонг, деревня Тан-куи-тхыонг, волость Тан-фу, уезд Дык-хоа, провинция…» Погоди, погоди, ну чего ты скачешь, как маленькая?

Но Сыонг не дала ему дочитать до конца, выхватила конверт и, не помня себя от радости, отбежала к банановому дереву, что росло неподалеку. Она прижала письмо к сердцу, по лицу ее побежали слезы:

— Хоа, любимый, ты помнишь обо мне! Смотри не забывай! Помнишь, в то утро ты так и не объяснил, что значит: «Лучше я умру, чем заставлю тебя страдать…»

Сыонг бережно вынула письмо из конверта, ей казалось, что, если листок разорвется, Хоа почувствует боль.

«Сыонг, дорогая, — писал Хоа, — у меня было очень мало времени перед уходом в Освободительную армию, и я не успел с тобой проститься. Но я все время думал о тебе. Я очень горжусь тем, что молодость свою посвятил — всю без остатка — служению родине. Вы там, дома, старайтесь вместе с друзьями шире развертывать партизанскую войну, хорошо?

У меня теперь в Ми-тхань-донге не осталось никого — ни семьи, ни близких, всех убили американцы. Но там есть Хунг, мой командир, и наши ребята из отряда. Ты, наверно, побываешь не раз на моем берегу и увидишься с ними. Я уверен, что вы еще лучше наладите обмен боевым опытом и укрепите нашу боевую дружбу.

Я очень тебя люблю и никогда не забуду. Желаю тебе здоровья, мужества и стойкости. Обязательно напиши мне и, если можно, пришли ту песенку: „Мы проводим ребят через реку“ — помнишь, ты пела ее тогда. Чан Ван Хоа».

Кто знает, сколько раз перечитывала Сыонг письмо. Почтальон успел уже обойти деревню и вернуться на почту, а она все сидела на том же месте, задумчиво разглядывая лежавший у нее на коленях листок бумаги, исписанный аккуратными, с наклоном, фиолетовыми строчками.

Она не замечала птиц, клевавших ссыпанный во дворе рис, и не видела, как снова подошел почтальон. Только услыхав покашливание дядюшки Тая, она вздрогнула, подняла голову и смущенно заулыбалась. Но дядюшка Тай уже не улыбался, как раньше. Открыв свою сумку, он шепнул:

— Письмо от Ба. Срочное!

Сыонг сразу поняла: поручение из отряда. Развернув записку, где сказано было: «Как получишь, явись немедленно ко мне», она быстро спрятала в карман письмо Хоа, забежала в дом за винтовкой и вышла со двора. Заглянув по дороге в ворота к соседям, она крикнула:

— Эй, Ман, присмотри за домом, ладно? К вечеру вернется мама, скажешь, что я ушла на задание. Пусть не ждет меня ужинать…

Противник собрался провести карательную операцию в деревне, где раньше жил Хоа. Этой ночью Сыонг должна была переправиться через реку, передать письмо командиру отряда и обсудить план совместных действий.

Ночь была безлунной. Небо казалось совершенно черным. Вода в реке Вам-ко-донг поднялась высоко, сильный ветер гнал по ней волны, и они гулко ударяли в борт лодки. Сыонг, осторожно загребая веслом, внимательно вглядывалась в темноту.

Лодка все ближе подходила к берегу. Сыонг почувствовала какое-то странное волнение. Сейчас она будет на родине Хоа. Вот так же, наверно, и он переправлялся на их берег. Какой же он все-таки глупый! Стеснялся попросить, чтобы ему залатали рубашку и пришили как следует пуговицу…

Вдруг в ночи послышался крик:

— Вьетконг! Огонь!

Из-за пальм ударили выстрелы. Огненные трассы пуль прорезали темноту. Одна… две… три моторки понеслись прямо на ее лодку.

«Заметили! Хотят взять живьем… Что ж, встречу их как полагается!»— лихорадочно думала Сыонг. Она скомкала письмо, давясь, проглотила его, положила винтовку на борт лодки и начала стрелять. Моторки сбавили скорость. Послышался громкий крик и всплеск упавшего в воду тела. «Так, одним меньше», — усмехнулась Сыонг.

Но по ее лодке хлестнули пули, и в пробоины хлынула вода. Лодка качнулась, черпнула бортом и пошла ко дну.

Сыонг изо всех сил плыла обратно, к своему берегу. Стрельба не затихала. Еще минуты две-три, рассчитывала она, а там — берег, и пусть попробуют ее отыскать, ведь ей знаком каждый кустик, каждая тропка. Надо будет сразу найти траншею и оттуда открыть огонь по лодкам. Товарищи, конечно, услышав выстрелы, придут ей на помощь и вся эта свора, что гонится за ней, уляжется на речное дно.

Она плыла под водой довольно уже долго. Тело одеревенело, в ушах стоял шум, словно кто-то бил в большой барабан, нечем стало дышать. Как хотелось ей вдохнуть свежего воздуха, надышаться пряным ароматом, который ветер приносит к реке с плантаций сахарного тростника…

Она решила вынырнуть на секунду — только набрать воздуху и снова уйти под воду. Но едва голова ее поднялась над водой, как что-то с силой ударило ее в бок и тело пронзила чудовищная боль. «Ранило!» — успела подумать она и потеряла сознание.

…Тело ее долго, покачиваясь, плыло по реке, пока волны не прибили его к берегу. Пальмы, стоявшие в воде, склонили над ней свои широкие листья. Длинные черные волосы ее зацепились за лист и повисли на нем. В прозрачном воздухе раннего летнего утра волосы ее и этот зеленый лист единым отпечатком легли на воду.

Так и лежала Сыонг — тихая, добрая, спокойная. На лице ее темнели густые влажные брови. Глаза, блестящие и черные, в которых Хоа когда-то видел падающие звезды, были полуоткрыты…

Хоа узнал о ее смерти на марше, когда подразделение выходило к месту боев. Вообще-то он не получал новостей из дома. Эта, пожалуй, была первой…

По дороге все шли и шли к фронту воинские части. Медленно проплывали орудия. Подрагивали на солдатских шлемах маскировочные ветки и раскачивались перекроенные из мучных мешков рюкзаки. Топот множества ног, шелест зеленой маскировки, позвякиванье гильз в ящиках с патронами, веселый звон котелков разбудили лесную чащу.

— Эй, есть здесь кто из Бен-ката?

— У вас в Бен-кате небось все самое лучшее, экстра-класс! Одно мне там не понравилось!

— Это что же?

— Да ваши девочки!

Раздавшийся дружный смех оборвал чей-то голос:

— Потише, ребята! Потише!

Но шум начался снова.

— Ну-ка, ну-ка, что там за красотки?

— Сердце у них больно прыгучее. Никакого тебе постоянства!

— А ты докажи!

— Позвольте, как доказательство, тамошнюю частушку?

— Валяй!'

— Хм, хм, — долго откашливается певец.

— Ну, ладно, не тяни! — кричит кто-то.

И вот уже звучит песня:

Бегут-шумят ручьи,

Идут-шумят дожди.

А я люблю двоих,

Жду, не дождуся их.

Все снова хохочут, потом чей-то голос просит:

— Дальше!..

Но частушек больше не слышно. Ребята дух не могут перевести от смеха. Один поперхнулся и никак не откашляется, другой утирает слезы, третий восторженно хлопает по своему пластмассовому шлему.

— Молодец, Хунг! Ну и выдал!

— Эй, Хунг, а сам-то ты откуда?

— Из Лонг-ана!

— Да, товарищ Хунг здорово раскритиковал вашу главную ударную силу!

Хоа шел в хвосте колонны. Он слышал раздававшиеся впереди шуг-ки и смех и сам тоже смеялся, хотя не все мог разобрать. Но имя того, кто пел, он расслышал: Хунг из Лонг-ана.

«Какой Хунг? — сразу подумал он. — Уж не мой ли дружок Гремящая Бочка, что был в нашем отряде?»

На привале, отпросившись у командира отделения, Хоа пробрался вперед. Вдруг один из бойцов бросился к нему и крепко обнял:

— Хоа, ты?

— Хунг…

Они снова обнялись, потом Хунг увлек его под дерево и рассказал все, что знал о Сыонг. Хоа долго молчал, а когда заговорил, голос его прерывался:

— Так это правда, Хунг? Ее убили?

Хунг кивнул и поглядел ему в глаза.

— В ту ночь мы слышали стрельбу на реке, и Сыонг не вернулась. Прошло десять дней, я должен был уже уходить, а ее все не было. Потом кто-то из наших утром плыл по реке и нашел косынку, зацепившуюся за пальмовый лист. В уголке красными нитками вышиты буквы «X» и «С». Я забрал ее, решил, что передам тебе, если увижу.

Хунг развязал вещмешок, вынул пестрый лоскут, Хоа осторожно взял его в руки, ярко-красные буквы «ХС» заплясали у него перед глазами. Хоа хорошо помнил эту косынку…

— Сыонг! — вырвался у него стон. Он попросил у Хунга сигарету, затянулся и крепко сжал руку друга — Будем держаться, Хунг. Верь в меня… Ну, я пошел к своим.

В ту ночь, когда Хоа вместе со своим отделением штурмовал пост С., он повязал на шею косынку Сыонг.

Ночь была совсем темной. Четыре дота, чернеющие, как стога соломы, выплевывали красные струи огня.

Взрыв, и в первой линии проволочных заграждений — брешь. Взрывная волна толкает Хоа ко второй. Он снова закладывает взрывчатку — еще одна брешь. Хоа бросается дальше. За считанные минуты готов проход сквозь все пять рядов колючей проволоки.

Противник яростно отстреливается. Он ведет огонь отовсюду: из дотов, из траншей и укрытий. Гудя, кружатся в вышине самолеты. Но бойцам все же удается сломить сопротивление. Три дота уничтожены. Остается один — слева, в самом углу, у стены. Оттуда непрерывно бьет пулемет. Несколько бойцов падают.

— Товарищи, кто возьмется его обезвредить?

— Я!..

— Я!..

— Я!..

Быстрые, решительные голоса, тела, рванувшиеся вперед, в огневых вспышках разрывов.

Хоа, затянув покрепче узел на косынке, ползет, прижимая к себе взрывчатку. Когда пули свистят вокруг особенно часто, он прижимается к земле и замирает. Но едва выстрелы хоть немного стихают — поднимается и стрелой летит вперед.

Вот он уже у самого дота. Лай пулемета напоминает ему о смерти матери, о Сыонг… Он с силой швыряет взрывчатку в амбразуру дота и падает в оказавшийся рядом окоп. Воздух раздирает взрыв, страшные крики и грохот падающих камней.

Звучит сигнал победы. Хоа выбирается из окопа, стирает рукой грязь и пот со лба. Вспомнив о пестрой косынке, повязанной вокруг шеи, он бережно снимает ее и прижимает к щеке.

Старенькая, пропылившаяся косынка, кажется ему, хранит еще аромат арека[10] — им пахли в то утро волосы Сыонг.

Апрель 1966.

Нгуен Киен

Баллада о детях

К нам в госпиталь принесли мальчика, обожженного напалмом. Он, как обычно здесь, в горах, пас на холме буйвола, у которого болталась на шее бамбуковая колотушка. Когда огонь охватил его тело, мальчик побежал по травянистому склону холма и прыгнул в ручей. Если б он лег на землю или в песок, — было бы лучше. Но он был еще слишком мал, чтоб знать об этом.

По долгу службы мне не раз приходилось объезжать воинские части, молодежные трудовые бригады и селения, расположенные в этом районе. То и дело попадались срубленные отесанные деревья, живые бамбуковые изгороди и печи для обжига кирпича или извести — безмолвные свидетели бывшей здесь ранее жизни…

Американцы проводят в этих местах войну на истребление. «Истребление» в буквальном смысле слова. И все же, пожалуй, людей тут больше, чем раньше. Наш госпиталь все время переезжает с места на место. А дороги бомбят днем и ночью, и они сильно разбиты. Но все равно поток людей и машин движется по ним к фронту.

Нам приходилось разворачивать свой госпиталь в горных пещерах; со сводов пещер свисали огромные сталактиты, и от чада керосиновых ламп скоро становились черными накомарники и белые медицинские халаты. Случалось нам размещаться и в убежищах и в землянках, где мы зимой страдали от заползавшего туда промозглого тумана, а летом — от дождей, ветра и грязи. Но мы не обращали внимания на все эти неудобства, когда перед нами были раненые, особенно — дети.

Вот этот мальчик… В его возрасте дети увлекаются веселыми, шумными играми, сидя на уроке, грызут ручку, оставляющую на передних зубах чернильный след. А он лежит, обожженный напалмом. К тому же еще есть симптомы отравления ядовитыми газами. Не задето у него только лицо, и оно бледнеет буквально на глазах.

Мы решили прибегнуть к самым срочным мерам и сделать все возможное, чтобы спасти ребенка. Единственная в госпитале девушка — младший лейтенант медицинской службы, — самая среди нас молодая, не отходит от мальчика. Она только что кончила институт по сокращенной программе — на войне нужны врачи. Мысли ее, должно быть, все еще заняты институтскими профессорами — светилами науки, подружками и друзьями, шумными столичными улицами и парками, кинотеатрами, пусть нелегкими, но веселыми воскресниками. Я завидую ее молодости. И не очень-то верю ее словам о том, что именно наш госпиталь и есть для нее настоящий институт, «университет жизни». Может, она считает нужным говорить так, раз я секретарь парторганизации и комиссар госпиталя. И все-таки я всегда рядом с ней у постели раненого, особенно если тяжелый случай.

Мальчик бредил почти весь день. К вечеру он пришел в себя и, увидав нас, сразу спросил:

— Дядя, я буду живой?

Девушка-врач посмотрела на меня. Понятно, отвечать нужно было мне. Я наклонился, положил руку мальчику на лоб:

— Дело пошло уже на поправку. Постарайся съесть что-нибудь и поспи…

В глубине души я не надеялся, что мальчик выживет. Но напряженно раскрытый маленький рот так жадно ловил каждое мое слово и глаза его горели таким огнем, что я как бы поддался их гипнозу. И… поверил. Уверовал, что мальчик будет жить. Но сердце мое по-прежнему сжималось от боли.

Мне уже под пятьдесят, я начал свою «взрослую» жизнь в годину страшного голода, в сорок пятом, потом девять лет дрался с французами. Где только не довелось мне побывать и за какую я не брался работу! А сколько людей я перевидал… Но, по-моему, нет ничего тяжелее, чем встреча с ребенком в таких обстоятельствах.

Все в этом мире создается нашим — твоим, моим — потом и кровью. Но не будь на свете детей, что стало бы с нами и нашей жизнью. Дети приходят к нам беспомощными и обнаженными. Может быть, именно это делает их такими дорогими и необходимыми для нас…

Мне было восемнадцать, когда брат вовлек меня в подполье — мы готовили вооруженное восстание. Однажды я пошел в соседнее село на собрание ячейки. Вдоль дороги вереницей плелись люди. Нет, это были не люди, а груды тряпья, скелеты, жалкие сгорбленные тени. У перекрестка я увидел ребенка. Он сидел, прислонясь спиной к могильной насыпи; когда-то здесь похоронили нищего, и по обычаю прохожие бросали на нее горсть земли или оставляли мелкие монетки. Лицо ребенка, и без того желтоватое, в косых лучах заходящего солнца казалось совсем желтым. Только высокий выпуклый лобик с маленьким шрамом у виска говорил о том, что он был когда-то шалуном и непоседой…

Я остановился и спросил мальчика, где его родные. Но что он мог мне ответить? Он знал только одно — голод. Может быть, родные его упали где-нибудь на дороге, настигнутые смертью, или просто оставили его, чтобы он сам попытал счастья, а может, чтобы не видеть, как он будет угасать у них на глазах. Подобные случаи были тогда нередки.

— Уходи, уходи! — вдруг злобно забормотал мальчик. Он прогонял меня. Почему? Да просто, постояв возле него, я наверняка зашагал бы дальше, как и все другие, что останавливались, а потом уходили от него. Я-то понимал почему; но откуда ему было это понять. И все-таки слова его, обращенные, в общем-то, даже и не ко мне, запали в мое сердце, и долгое время спустя, сидя уже на собрании, я все еще слышал его обессилевший голос.

И мне казалось тогда, что этот малыш как-то связал мою судьбу со своею, с судьбой всех людей на земле.

На ячейке мне поручили в ближайший базарный день, пользуясь толчеей, обследовать подходы к зернохранилищу, стоявшему у въезда в селение. Я бродил по рынку. Голод притаился, но уже то тут, то там выпускал свои страшные когти.

Вдруг раздался чей-то вопль, и меня сразу же втянуло в людской водоворот, из которого я уже не мог выбраться. Гнались за девочкой, укравшей что-то съестное. Ее поймали у самых ворот зернохранилища. Если бы она отдала краденое, дело закончилось бы двумя-тремя подзатыльниками. Но девочка, крепко обхватив руками узелок, каталась по пыльной земле, ее били ногами, топтали. Черные волосы, длинные и жесткие, закрывали ее лицо, лишь изредка мелькали воспаленные глаза. Я бросился в толпу. Мне тоже досталось; впрочем, и я огрел кого-то разок-другой. Боль от ударов была нестерпимой, ведь мяса на мне не было, были одни лишь кости, покрытые тонкой кожей.

— Почему вы избиваете друг друга? — крикнул я.

— Мы голодны, вот и все… — отвечал чей-то злобный голос.

Девочка поднялась.

— Я тоже хочу есть! — сказала она.

Все сразу затихли. Люди, только что готовые разорвать друг друга, умолкли и насупились. Пользуясь этим, девочка выбралась из толпы и кинулась наутек. Откуда только взялись у нее силы, она летела, как стрела, и минуту спустя ее уже не было видно. Я подумал, что хорошо бы и мне использовать этот случай — здесь собрался народ, а я много мог им сказать. Но пока я не имел на это права: если бы я «раскрылся», то не смог бы больше работать легально… Я посмотрел девочке вслед, путь ее был обозначен в пыли желтыми крошками жмыха.

Обойдя зернохранилище и понаблюдав за сторожевыми постами и сменой караулов, я вернулся.

Желтые крошки уже затерялись в пыли. Но мне чудилось, будто я все еще их вижу, и я не мог отделаться от странного ощущения, что если пойду по этому теперь уже стертому следу, то познаю сокровенные людские тайны. И потому я вовсе не удивился, когда снова встретил девочку сразу же за зернохранилищем. Рынок уже опустел, и я один шагал по дороге. Девочка шла впереди, совсем недалеко от меня. Это была она, ошибиться я не мог. Длинные жесткие волосы рассыпались по плечам, прикрывая рваную кофту, сквозь дыры виднелась темная, землистая спина, на которую только что обрушилось столько пинков и ударов.

Я негромко окликнул девочку. Она оглянулась и, ускорив шаг, пошла напрямик через поле, пустынное, белесое и раскаленное от солнца. Внезапно она остановилась. Я подошел и несмело тронул ее за плечо. Она не шевельнулась. В руках у нее был какой-то тяжелый узел. Нет, не узел. В грязные тряпки был завернут застывший в судорогах ребенок.

— Умер? — спросил я.

Девочка не ответила. Значит, умер. У ребенка был высокий выпуклый лоб и маленький шрам у виска.

— Как это случилось? — закричал я.

— Очень просто, — покачала головой девочка и, опустившись на землю, положила ребенка рядом. Я подумал, что никто ведь не заставлял ее подбирать малыша и вести за собой от самого перекрестка.

Я взял ее за руку — сухонькую, жесткую и горячую, как брусок раскаленного железа. У девочки был жар. Меня тоже лихорадило. Лихорадило и окрестные поля, заброшенные, пышущие жаром.

— Если бы не дала ему сразу весь жмых, он бы не умер… — тихо сказала девочка и подняла на меня воспаленные, прятавшиеся за упавшими на лоб жесткими черными волосами глаза. Она не плакала, и это было самое страшное. Она была как мать, жертвующая собой и умеющая все снести.

— Да нет же, маленькая, — начал я…

Ей первой открыл я план нападения на зернохранилище, и от нее эту новость вскоре узнали другие. Девочка слушала меня не дыша, от волнения на лбу у нее выступил пот и дрожали руки.

Я вспомнил ту девочку сегодня, когда в госпиталь к нам пришел отец ребенка, обожженного напалмом. Он стоял у постели сына, сгорбив широкую крепкую спину. На лбу у него тоже проступил пот, и руки его дрожали. Он внимательно следил за легкими и быстрыми движениями младшего лейтенанта, смотрел, как ловко она обращается со всеми этими шприцами, блестящими никелированными железками и ампулами, разложенными на прикрытом марлей маленьком медицинском подносе.

— Мы хотим сделать мальчику переливание крови, — сказал я.

Отец мальчика все смотрел на девушку, точно желая спросить:

«Чьей крови?» Она поняла это.

— Несколько человек предложили дать мальчику свою кровь. Но у них не та группа крови. Группа 0 у меня… — несмело начала она.

Он не понимал, что значит кровь группы 0, он видел только розовые блики на нежных, чуть бледных щеках девушки, молодость которой так не вязалась со здешней обстановкой. Он хотел сказать что-то, но ему помешал чудовищный грохот и треск. Бомба разорвалась где-то совсем рядом, видимо у дороги, которую проложили недавно. Наше подземелье заходило ходуном. Зазвенели инструменты и ампулы на подносе. Мы приступили к переливанию крови, а за дверями убежища видны были черно-красные клубы дыма, застилавшие голубое небо.

— Снова у нас! — коротко и просто, даже вроде бы равнодушно сказал отец. Потом он на минуту вышел и принес корзину, полную свежей зелени. Свежие овощи! Кто знает, сколько раз мы вскапывали землю и сажали овощи; но их неизменно губили бомбы — фугасные, зажигательные, химические. Бомбы были, можно сказать, опаснейшими вредителями нашего огорода. Клубням и семенам, которые мы сажали, приходилось расти в расщелинах между камней, пробиваться сквозь почву, нашпигованную осколками железа. Листья у нашей зелени бывали обычно пробиты мелкими точками, а жесткие стебельки похрустывали на зубах. И все-таки это была свежая зелень…

Я глядел на девушку. Пусть от всех нас примет корзину. Лучше всего это сделать ей.

— Спасибо вам… — растерянно поблагодарила она отца мальчика.

Но он, не дослушав ее, повернулся ко мне:

— Мать все хотела пойти вместе со мной, да я ее отговорил. Мне вы можете сказать все…

— Ребенок очень слаб, — сказал я, — но вы не отчаивайтесь…

Мне хотелось успокоить и подбодрить его. Но он сразу все понял и потом уже сам старался успокоить меня.

Я проводил его довольно далеко и, остановившись у подножья горы, долго еще глядел ему вслед. Но вот его фигура в последний раз показалась на тропинке, кажущейся отсюда извилистой тонкой нитью.

Косая фиолетовая тень наползала с гор на редкие наши холмы. Едва исчез силуэт человека, как необъятная ширь вечера преисполнилась какой-то таинственности… Я люблю природу. Она всегда наполняет меня чувством обновления и силы. Ощущение это у меня появилось, пожалуй, после побега из тюрьмы осенью пятидесятого года. Меня взяли тогда в одну из облав. Я был партийным работником в одной из волостей на Красной реке и временно поселился у командира тамошнего отряда партизан. Вокруг их деревни все заросло диким сахарным тростником. Противник не раз пытался его выжечь, но едва догорал огонь на одном краю поля, как на другом уже вновь щетинились молодые побеги. Командир отряда был молод и совсем недавно женился. Дом их сожгли, и от всего имущества осталась у них только огромная плоская корзина, в каких обычно просушивают рис. Где поставят, бывало, эту корзину, там и дом. Каким трогательным казалось мне их счастье — счастье, свернувшееся калачиком в корзине…

В тюрьме меня записали в разряд опасных. Шеф охранки, который допрашивал нас, был довольно еще молод. Разговаривать зря он не любил. Он молча смотрел на нас и бил, бил… Каждый удар хлыста, каждый укол докрасна раскаленного шила были приправлены его холодной, бешеной ненавистью. Следы пыток у меня до сих пор отзываются болью во всем теле. Особенно мне запомнилась одна из его «забав». Перепробовав все способы пыток, он вдруг заявлял: «Сегодня отдых. Пойдете купаться!» С нас срывали одежду и сгоняли в угол двора. Над головами у нас, покачиваясь, двигался непрерывно огромный бак из кровельного железа, приводимый в движение адской системой веревок; в самый неожиданный момент он переворачивался, и вся вода обрушивалась на нас. А бак снова начинал двигаться взад-вперед, и никто не знал, когда он наполнится и опрокинется снова. Наш палач с ухмылкой развлекался этим зрелищем.

После побега из тюрьмы я скрывался некоторое время в одной семье, на чердаке дома, стоявшего прямо на главной улице волостного центра. Помню, ночью, когда я уходил оттуда, меня охватило радостное предчувствие встречи с природой. Но пейзаж партизанского края переменился, на всем лежала печать разрушения. На полях в рост человека поднялись сорные травы. Я продирался сквозь эти заросли, весь исколотый и исцарапанный колючками и острыми, жесткими листьями. Потом дорогу мне преградила какая-то яма — провал, заполненный водой. Сверху вода была подернута тонкой белой пленкой. Казалось, будто в нее с опрокинувшегося ночного неба упала луна. И я тоже провалился в эту топь и стал увязать в жидкой грязи, раздирая руками водоросли и плесень…

Уже под утро набрел я на партизанского командира, прежнего моего «квартирохозяина».

— О, господи, ты, наверно, голоден? Замерз? Небось устал? Пойдем ко мне! А мы недавно о тебе вспоминали… — улыбался он, засыпая меня вопросами. Я даже не ожидал, что он так обрадуется.

Знаменитая их корзина окончательно разорвалась и перекочевала за зеленую бамбуковую изгородь, окружавшую деревню. Одна половина ее валялась в яме, напоминавшей разверстую жабью пасть, другая — лежала на песке под навесом из пальмовых листьев. На нее падал прозрачный ласковый луч восходящего солнца. Я как завороженный глядел на нее. Вдруг послышался детский плач, громкий и требовательный. Жена моего друга вскочила.

— Малыш! — сообщила она мне как нечто само собой разумеющееся, о чем все давно уже знают.

Пока они хлопотали, стараясь приготовить угощение повкуснее, меня — будто для того, чтобы приглядывать за ребенком, который, кстати, крепко спал, — заставили лечь отдохнуть. Мне хотелось крепко обнять малыша, но я не смел дотронуться до него. Круглая головка его со стоявшими торчком волосиками напоминала маленькую тыкву. Он громко чмокал губами — может, искал во сне мамину грудь. А может быть, он уже видел сны? Вдруг мальчонка повернул голову и уткнулся мне в руку. Капля слюны, пахнувшей материнским молоком, прошла сквозь рукав рубахи, попала на едва просохшую рану.

С того дня сон ребенка для меня — святыня. Он — воплощение священного покоя, он рождает уверенность в наших сердцах, в сердцах людей, принадлежащих поколению, которое почти всю жизнь вынуждено противостоять жесточайшим испытаниям, выпавшим на долю родины.

Мальчик, обожженный напалмом, спал, приоткрыв рот; на зубах его виднелись следы фиолетовых чернил. Нам пришлось немало потрудиться, пока он уснул.

С вечера американцы непрерывно бомбили недавно проложенное неподалеку шоссе. Иногда они вешали осветительные ракеты. Они шли на большой высоте, не снижаясь, сбрасывали бомбы и уходили. Гул самолетов даже не был слышен из-за воя бомб и грохота разрывов. Это называлось «бомбежкой по заданным квадратам» и должно было парализовать всю округу.

Ожоги на теле мальчика начали подживать, но сердце и легкие были в плохом состоянии, пульс слабый, и дыхание неровное. Он все время задыхался. Лицо его то краснело, наливаясь кровью, то снова становилось иссиня-бледным. Тело напряженно вытягивалось в струну и потом медленно обмякало. Девушка уже несколько раз давала ему кислород…

Близилось утро, но после такой напряженной ночи невозможно было заснуть. Я подошел к постели мальчика. В тусклом свете фонаря, стоявшего у самой стены, я увидел нашу девушку. Она делала ему искусственное дыхание. Потом она наклонилась и, прижавшись к лицу ребенка, стала вдувать ему воздух изо рта в рот. Я не слышал ее дыхания, видел только, как поднимались и опускались ее хрупкие плечи.

— Идите отдыхать! — сказал я.

Она, не отводя глаз от ребенка, прислушалась к неожиданно наступившей тишине.

— Товарищ комиссар, — голос ее звучал с трудом, словно что-то мешало ей говорить, — разрешите мне… разрешите, я скажу вам… Потому что вы для меня все равно что отец. Я очень люблю папу… В ту войну я была еще маленькой. Мы с мамой были в эвакуации. Я ничего не видела и не знала, кроме дорог в джунглях, узеньких улочек и ночной школы, где я училась. Мне очень жалко отца… он ведь на всех фронтах побывал, и теперь у него столько болезней — и желудок, и печень, и давление… Но у него такой трудный характер. Мы с друзьями шутили, и я негромко свистнула… ну что тут особенного, а отец целый час читал мне мораль… Я только теперь поняла… Я ведь еще молода, а у меня в жизни было уже столько счастья, и я должна сделать что-то такое…

— Товарищ младший лейтенант… — начал я, но вдруг где-то рядом загрохотал взрыв. Подпорки и стены убежища зашатались. Мальчик проснулся и крикнул испуганно:

— Мама! Мама, где ты?

Девушка-врач стремительно бросилась к ребенку, прикрыв его своим телом, и задула лампу. Но я успел заметить, как напряглось ее хорошенькое бледное лицо под врачебной шапочкой. Я разглядел даже легкий пушок у ее стиснутых губ, эта мелочь почему-то особенно врезалась в память. Я направился было к выходу, но в этот момент прямо надо мной сверкнуло ослепительное ярко-красное пламя, и я ощутил, как разверзлась вокруг нашего убежища земля, и меня ударило упругим горячим воздухом.

Я принял решение немедленно перевести отсюда раненых в более глубокие и надежные укрытия.

Легкораненые шли сами, поддерживая друг друга, по траншеям к подножью видневшегося впереди холма. Тяжелораненых мы на носилках, а то и прямо на спине перетаскивали в окопы, вырытые там, где раньше была живая бамбуковая изгородь и в земле сохранились еще тесно переплетенные корни. В небе ревели самолеты. Свистели бомбы и полыхали кроваво-красные вспышки разрывов. В селе начались пожары. Зловещее ночное небо раскалилось от огненного зарева. Земля опрокидывалась и уплывала из-под ног.

Вдруг прямо над нами загорелась осветительная ракета, бросив на землю призрачный зеленоватый свет. В одном из ходов сообщения прямо перед собой я увидел девочку. Ракета светила так ярко, что я разглядел даже черные пятна сажи на ее лице.

— Не ходите туда! — крикнула она.

— Почему? — я посадил на землю раненого, которого вел по окопу, и подошел к ней.

— В деревню нельзя, ее бомбят! Поворачивайте назад.

— Но… — начал было я.

— Нет! — настаивала девочка. — Вам надо идти обратно, а потом свернуть к нашей школе. Вы знаете дорогу?

— Знаю, — я взял ее за руку. — Ты тоже пойдешь с нами.

Я почти не видел ее лица, ракета уже погасла; но всякий раз, когда она открывала рот, в темноте белели маленькие зубы, и мне казалось, будто они перепачканы чернилами. По утрам из госпиталя было видно, как ребята с книжками в руках идут в школу. Может, и эта девочка тоже была среди них? Вспыхнула еще одна осветительная ракета. От светящегося пучка тянулись тонкие струйки белого дыма, похожие на маленькие слоистые облачка. Самолеты держались теперь очень высоко, и слышен был только пронзительный свист бомб… Девочка быстро нагнулась, прижавшись к стенке окопа, и выдернула руку из моей ладони.

— Ты куда?

— Побегу в поле к маме. А то она еще начнет меня искать…

И она исчезла за поворотом траншеи.

Я повел раненого к школе. Мы шли быстро, но время от времени оборачивались, и один раз, всего только один раз, мы увидели где-то далеко фигурку девочки с развевающимися волосами, освещенную резким, до боли в глазах, светом ракеты. Наверно, траншея кончилась, и девочке пришлось бежать поверху.

Возле школы я встретил нашу девушку. Она тоже привела туда раненых. Сама она приняла такое решение или кто-то направил ее сюда? Заметив мой удивленный взгляд, она потупилась и вдруг произнесла скороговоркой, словно желая поскорее вытолкнуть из себя слова:

— Разрешите доложить, мальчик умер!

Я сразу не понял.

— Разрешите доложить, — повторила она. — При транспортировке у мальчика снова был приступ удушья…

Теперь я понял, но крикнул ей:

— Нет!

Примечания

1

Сорт риса с крупными зернами, при варке они разбухают и склеиваются крахмалистым белым соком.

(

2

В войну 1946–1954 гг. каждая деревня выделяла людей в отряды народных носильщиков, доставлявших на фронт рис, продовольствие и т. п.

3

Слова из известной антивоенной поэмы «Жалобы жены воина» (в переводе П. Антокольского — «Жалобы солдатки»), принадлежащей перу великой вьетнамской поэтессы Доан Тхи Днем, XVIII век.

4

Ле Лой — национальный герой, возглавивший в XV веке победоносное восстание против захвативших страну полчищ китайской династии Мин. Основал королевскую династию Ле, просуществовавшую более трех столетий.

Куанг Чунг возглавил освободительное движение в XVIII в., был провозглашен императором. Нанес сокрушительное поражение вторгшимся во Вьетнам войскам китайской династии Цин.

5

Обязательное в каждой вьетнамской деревне строение — место общинных собраний.

6

«Донг» — по-вьетнамски «зима».

7

«Кай» — по-вьетнамски означает мелкий краб; «хен» и «ок» — моллюск и улитка; а «суан» — весна.

8

Чыонг-шон (Долгие горы) — хребет, протянувшийся вдоль Индокитайского полуострова.

9

Намек на американскую эскалацию войны во Вьетнаме.

10

Арек — плод арековой пальмы, из него приготовляют бетель.

Content

Нам Ву Ту и др Мы снова уходим в бой… [Рассказы писателей Вьетнама]

Мы снова уходим в бой…

Ву Ту Нам Дом у дороги

Хоай Ву Шелест пальмовых листьев

Нгуен Киен Баллада о детях

Примечания