Виктор Гюго

Что я видел. Эссе и памфлеты

Составитель Татьяна Соколова

www.limbuspress.ru

© ООО «Издательство К. Тублина», 2014

© А. Веселов, оформление, 2014

© В. Левенталь, О. Бейнарович, комментарии, 2014

В ритме века

О литературе и публицистике Виктора Гюго

«К ответу призван век, и я его свидетель»,[1] – сказал сам о себе Виктор Гюго в книге стихов «Грозный год». Это был 1871 год, наполненный острыми событиями: после Седанской катастрофы французской армии в сентябре 1870 года и осады Парижа французам пришлось пережить капитуляцию столицы в январе 1871 года, поражение в войне с Пруссией, Парижскую коммуну и ее подавление режимом Третьей республики, пришедшей на смену империи Наполеона III. Все это воспринималось современниками как трагические итоги столетнего периода, начавшегося в 1789 году штурмом Бастилии: теперь вершители истории и политики призваны были держать ответ.

Виктору Гюго всегда было присуще ощущение самого себя как «свидетеля века». Действительно, родившись в 1802 году (почти вместе с веком), он жил и мыслил «в ритме» своего времени. В XIX столетии во Франции произошло три революции: в 1830, 1848 и 1871 годах, и Гюго никогда не оставался равнодушным созерцателем событий, отчего и мнения его не были застывшими, раз и навсегда принятыми. В литературе же он был решительно инициатором, поэтому и стал едва ли не самой яркой, во всяком случае, самой монументальной фигурой среди французских писателей и поэтов XIX века. Сложившаяся уже в 1830–1840-е годы репутация Гюго как мэтра романтиков увенчалась в 1850-е годы еще и ореолом политического изгнанника, который открыто и дерзко противостоял императору Наполеону III. Уже при жизни Гюго обрел легендарный облик поэта, который «правит народами и угрожает тиранам», как скажет о нем Ромен Роллан в статье 1935 года.[2]

Далеко не все грани такой многосторонней личности, как Гюго, в равной мере известны тем, кто знаком с писателем только по русским переводам. Русским читателям он известен прежде всего как романист, автор «Собора Парижской Богоматери», «Отверженных», «Человека, который смеется» и отчасти романа «Девяносто третий год». В его поэтическом творчестве у нас традиционно акцентировалась гражданская лирика («Возмездие», «Грозный год») в ущерб всему остальному, в том числе таким шедеврам, как «Ориенталии», «Осенние листья», «Созерцания», «Легенда веков». Из драм Гюго наиболее известны «Эрнани», «Рюи Блаз» и «Король забавляется» (в значительной степени благодаря опере Джузеппе Верди «Риголетто»; Верди сочинил и оперу «Эрнани»). Менее всего Гюго знаком русскоязычному читателю как автор литературно-критических статей, публицист и мемуарист, хотя в собрании его сочинений, изданном в Советском Союзе в 1953–1956 годах, эти тексты составили три больших тома.

Во Франции же Гюго воспринимается прежде всего как поэт самого высокого полета. Сегодня уже не так часто ссылаются на слова Андре Жида, который, назвав именно Гюго самым большим французским поэтом, добавил лукавое «Увы!». Очевидно, в этом «увы» выразилось сожаление о невозможности назвать первым Стефана Малларме – мэтра и кумира символистов, в «свите» которого начинал свой творческий путь А. Жид. Сегодня уже не оспаривается суждение о том, что Гюго – «самый смелый первооткрыватель в поэзии своего века»[3] и что «перед этим совершенным поэтом критика обречена быть несовершенной».[4] А более всего отношение к Гюго-поэту выражают слова Поля Валери: «В его творчестве можно найти много погрешностей и пятен, и даже огромных. Но благодаря великолепию ос тального это всего лишь пятна на солнце».[5] В восприятии А. Жида, П. Валери и других писателей из поколения, дебютировавшего в конце XIX в., Гюго предстает «Старым Орфеем»,[6] перед которым «язычески преклоняются» молодые, как вспоминал в 1935 году Ромен Роллан, увидевший Гюго в 1883 году (самому Роллану тогда было семнадцать лет).

Смерть Гюго в 1885 году Франция переживала как национальную трагедию, похоронная церемония привлекла огромные, невиданные массы людей. Гроб с телом Гюго был помещен под Триумфальной аркой, а его погребение в Пантеоне – усыпальнице великих людей Франции – сопровождалось проявлениями эмоций, охвативших не только парижан, но и тех, кто приехал в столицу по случаю похорон великого соотечественника.

Наследие Гюго огромно. Оно включает около двух десятков поэтических книг широкого диапазона звучания – от лирического, философского, дидактического до сатирического и острополитического, а также романы, повести, драмы, очерки о литературе и об отдельных писателях, памфлеты, речи, путевые заметки, мемуары. Та часть этого огромного массива, которая простирается за пределами художественных произведений, не менее выразительна и интересна, чем поэзия, романы или драмы. В этом с трудом обозреваемом объеме прозы, иногда очень приблизительно называемой публицистической, можно выделить несколько основных жанров (кроме переписки): статьи о литературе и писателях, публицистические выступления в адрес тех, кто вершит политику (речи и памфлеты), а также дневники и мемуарная проза.

В ранние годы Гюго более всего и очень деятельно увлечен новыми эстетическими идеями романтизма, который видится ему самым современным явлением в искусстве, «либерализмом в литературе», как он провозглашает в предисловии к своей драме «Кромвель» (1827). Это предисловие известно как один из важнейших манифестов романтизма. Еще раньше, под впечатлением романа В. Скотта «Квентин Дорвард», он пишет статью, интересную аналитическими суждениями по поводу «неведомого доселе рода искусства» – исторического романа. Перед этим новым жанром неизбежно, как считает Гюго, отступят в прошлое традиционные виды повествования – и тот, при котором обо всем монотонно рассказывает автор, совершенно вытесняющий персонажей, и другой, эпистолярный, устраняющий автора. В эпистолярном романе нет диалогов, читатель видит только героев, но персонажи подобны «глухонемым, пишущим друг другу то, что им хочется высказать», «их гнев или радость все время вынуждены обращаться к посредству пера и чернильницы». При всех различиях между традиционным повествованием и эпистолярным романом, и здесь, и там царит монотонность. Новый же повествовательный жанр, «драматический роман», как называет его Гюго, должен соединить любые противоположности, как в реальной жизни: эпическое и драматическое, описание и лиризм, обыденное и возвышенное. Благодаря синтетическому принципу такой роман сохранит все преимущества старых жанров и даже усилит их.

В суждениях о литературе Гюго постоянно стремится быть независимым от общепринятого. Так, очень своеобразно он оценивает Вольтера: литературное творчество этого великого человека представляется молодому романтику слишком рассудочным и лишенным единого вдохновения, распыленным во множестве жанров и потому маловыразительным; как философ Вольтер видится ему «самым опасным из софистов», его идеи Гюго считает не причиной, а результатом общественной деградации, завершившейся «роковой революцией».

Уже и тогда, в ранние годы, интересы Гюго не ограничиваются литературным творчеством, и он пишет ряд статей, которые в 1834 году издает в сборнике под названием «Литература и философия» (или «Литературно-философская смесь»), где под философией подразумеваются эссе на любую тему, привлекшую внимание автора. Одна из таких тем – судьба памятников Средневековья в Париже и городах французских провинций: им угрожает и время, и небрежение многих поколений, и особенно варварство тех, кто под видом реконструкции сметает уцелевшие остатки сооружений, считая их бесполезными «варварскими» руинами. Париж не должен быть разрушен подобно Карфагену. Слова «Объявим войну разрушителям!» Гюго выносит в заглавие статьи. Особенно беспокоит его судьба исторических памятников после революции 1830 года, учредившей «демократическую» монархию и давшей власть невежественным правителям: «Эти добрые люди еще учатся грамоте, но уже вершат власть». Другая, не менее важная причина нового варварства – административные ошибки несведущих людей, «естественные для системы <…>, называемой централизацией [курсив Гюго], административные ошибки сегодня, как и всегда, идут от мэра к супрефекту, от супрефекта к префекту, от префекта к министру». Невозможно не заметить, что это наблюдение Гюго все еще сохраняет актуальность, и не только для Франции. Не менее актуально и другое: призывая «новую Францию на помощь древней» и требуя от Национального собрания остановить разрушителей, он упрекает депутатов в том, что они, подобно курам-несушкам, едва ли не каждый день плодят законы по любому поводу, а защиту исторических памятников считают слишком мелким вопросом.

Такая «философия», как выступление в защиту памятников культуры, – не что иное, как острая публицистика, впечатляющая своей образностью. Она вторгается и в поэзию Гюго: «Et j’ajoute à ma lyre une corde d’airain (И к лире я добавлю медную струну)», – заявляет он в конце «Осенних листьев» (1831) – поэтического сборника «незаинтересованных» стихов, из которого автором намеренно было исключено все, что касалось Июльской революции 1830 года и последовавших за ней событий. Любопытно отметить, что в «канонизированном» русском переводе этих строк недвусмысленно проявляется восприятие Гюго, характерное для советского времени. Поэт говорит буквально: «И я добавляю к моей лире медную струну», а переводчик Э. Линецкая форсирует: «И появляется, всесильна и грозна, / У лиры медная, гремящая струна». Словами «всесильна и грозна <…> гремящая струна» в текст привносится дополнительный смысл и акцентируется то, что позволяло классифицировать поэта как демократа и гуманиста, защитника коммунаров, как автора, солидарного с «отверженными», то есть социально униженными, бедняками, и как непримиримого разоблачителя правителей монархического толка.

Действительно, Гюго в зрелые годы будет и демократом, и гуманистом, и антибонапартистом, проникнется сочувствием к идеям утопического социализма. Однако при этом в его отношении к миру всегда были и оттенки, не столь созвучные коммунистической идеологии, а в их числе – идея о сострадании и милосердии как высшей мудрости правителя. Отсюда возникла тенденция замалчивать подобные «несоответствия», ведь о справедливости к побежденным или о гуманности вождей в советское время и речи быть не могло. Сострадательное же отношение Гюго к людям было приемлемым только в том случае, если это касалось бедняков, униженных социальной несправедливостью и отверженных обществом, и не могло распространяться на «бывших», то есть на прежних хозяев жизни, и на тех, кто объявлен «врагами народа». Поэтому иногда приходилось поправлять Гюго: одно слегка усилить, а о чем-то другом просто умолчать. «Медная струна», если понимать ее как отклик на актуальные тревоги своего времени, как публицистическое звучание, всегда слышна в творчестве Гюго, но при этом далеко не заглушает все остальные струны – эмоциональную, философскую, сатирическую, дидактическую, она «добавляется», расширяя диапазон звучания и проблематики. Не случайно одна из поздних книг поэта должна была называться «Вся лира».

К середине века Гюго – в апогее литературной славы и политической активности: его первенство в романтическом движении общепризнано, он член Французской академии, пэр Франции, депутат Национального учредительного собрания, в 1849 г. он председательствует на Конгрессе мира в Париже. Однако с этой высоты ему скоро предстоит быть низвергнутым по чисто политической причине. В январе 1852 года Гюго изгнан из Франции указом президента республики Луи Бонапарта, только что, в декабре 1851 года, совершившего государственный переворот (по его приказу большинство депутатов Национального собрания были арестованы, а республиканские учреждения распущены). В знак протеста Гюго уже через неделю после переворота уехал в Бельгию. Теперь же, когда прозвучал императорский указ, он на долгие девятнадцать лет становится политическим изгнанником, живя за пределами Франции, но всегда в непосредственной близости от нее, вначале на острове Джерси в проливе Ла-Манш, а с 1855 года, когда английское правительство по настоянию французских властей вынуждает поэта уехать и отсюда, он перебирается на другой из Нормандских островов Ла-Манша – Гернси. Когда же, через год после антиреспубликанского переворота, президент республики Луи Бонапарт объявляет себя императором Наполеоном III, это вероломное превращение еще более обостряет непримиримую позицию Гюго.

В 1852 году изгнанник работает над «Историей одного преступления» (опубликованной в 1877-м), как он называет попрание республики и превращение ее президента в императора. Голос Гюго гневно и внятно звучит во Франции в памфлете «Наполеон Малый» (опубликован в Лондоне в 1852-м), в поэтическом сборнике «Возмездие» (1853) и в других многочисленных выступлениях этих лет. Неприятие империи Наполеона III приводит к тому, что свою крайнюю неприязнь к императору Гюго распространяет и на Наполеона I, который прежде, с конца 1820-х годов, был его кумиром. Он становится антибонапартистом. Эта переоценка ценностей выражена в поэме «Искупление» (1852) из сборника «Возмездие».

Понимая, что поэт-изгнанник слишком опасен для него, императора, Наполеон III издает декрет об амнистии бунтарю, однако в ответной декларации Гюго отказывается и от признания империи Наполеона III, и от возвращения во Францию, пока она не свободна. Он вернется только в сентябре 1870 года, когда узнает о крахе режима империи и о провозглашении Третьей республики.

Язык памфлетов Гюго, исполненных эмоционального напряжения в большей мере, чем его повествовательная проза и эссе, выражает доминирующие в них эмоции – гнев, возмущение, негодование. Задачам сатирического осмеяния в них служат и характерные для поэзии Гюго стилистические фигуры – такие, как гипербола, антитеза и оксюморон; нередко одна и та же идея воплощается и виртуозно развивается в многочисленных, бесконечных образах (создающих порой впечатление риторической избыточности). Эти приемы порождены типично романтическими представлениями автора о контрастах, пронизывающих бескрайний универсум, и в то же время являются своего рода данью романтическому лиризму. Несколько иная тональность характерна для мемуарно-очерковой прозы Гюго, но и в ней нет места холодному равнодушию или беспристрастности.

Во французской литературе существует богатая мемуарная традиция, которую разрабатывали и писатели XIX века. Пожалуй, самым ярким шедевром французской мемуаристики XIX века стали «Замогильные записки» Ф. Р. де Шатобриана, публиковавшиеся в 1849–1850 годы, вскоре после смерти автора. Эти мемуары были особенно содержательными и по временному диапазону, и по степени причастности автора к событиям жизни своей страны (Шатобриан много лет отдал государственной и дипломатической службе), и по глубине переживаний им всего, с чем ему довелось соприкоснуться. Задолго до этого, в свои юные годы, Гюго ставил себе цель «быть Шатобрианом или ничем», и, конечно, «Замогильные записки» привлекли его живое внимание. Едва ли можно утверждать, что именно тогда он и задумал свои мемуары, но его книга «Что я видел» сопоставима с «Замогильными записками». Она являет собой панораму текущих событий и эпизодов современной жизни в личном восприятии автора, в фокусе индивидуального сознания и порой остроэмоционального авторского переживания.

Одним из вопросов, всегда беспокоивших Гюго, был вопрос о законах, предусматривающих наказание за различные преступления, и о судьбе преступников. Одна из его ранних повестей называлась «Последний день приговоренного» (1829). Это необычное произведение было выполнено в форме записок осужденного на смертную казнь, но при этом в рукописи отсутствовали страницы, на которых приговоренный должен был рассказать о своей жизни и своем преступлении. Издатель Гослен, зная об увлечении публики «черным» романом, советовал автору отыскать якобы «утерянные» страницы: ведь рассказ, завершающийся гильотиной, обещал быть столь же захватывающим и жестоким, как и его конец. Однако целью Гюго было нечто противоположное модному роману, в котором главное – причудливая интрига, мрачное и захватывающее приключение. Этой «внешней драме» он противопоставляет драму внутреннюю. Его цель не в том, чтобы ужаснуть преступлением, каким бы страшным оно ни было. Мрачные сцены тюремного быта, описание гильотины, ожидающей очередную жертву, и нетерпеливой толпы, жаждущей кровавого зрелища, должны лишь помочь проникнуть в мысли приговоренного, передать его нравственное состояние, страх и отчаяние, пробудить сострадание к тому, кто обречен на насильственную смерть, и тем самым внушить идею о бесчеловечности смертной казни как средства наказания, несоизмеримого ни с каким преступлением.

Мысли и суждения Гюго о смертной казни были весьма актуальными: с самого начала 1820-х годов этот вопрос не раз обсуждался в газетах, а в 1828-м, в ходе судебного процесса над министрами последнего правительства Реставрации, обвинявшегося в нарушении конституции.

«Последний день приговоренного» написан в духе «неистовой» традиции романтизма. В последующие годы Гюго многократно будет возвращаться к разным аспектам проблемы преступления и наказания: в драмах «Эрнани» и «Бургграфы», в повести «Клод Ге», в романах «Отверженные» и «Девяносто третий год» и в других произведениях. Конечно, не обходит ее он и в книге «Что я видел», но здесь он уже далек от прежнего «неистовства». Так, тон заметок 1847 года о посещении тюрьмы для приговоренных к смерти вполне спокоен. Хотя Гюго вспоминает о старых тюрьмах, где заключенные содержатся скученно, в ужасных условиях общих камер, вперемешку старые и молодые, случайные преступники и закоренелые, здоровые и больные, его впечатление от посещения камеры молодого художника (о нем речь ниже) совсем иное. Акцент здесь – на преимуществах новой пенитенциарной системы, предусматривающей для молодого человека человеческие условия и возможность учиться или заниматься ремеслом по выбору. Контраст между старым и новым способами содержания узников резюмируется словами автора об увиденном в тюрьме: «С одной стороны клоака, с другой – культура».

К числу наиболее интересных зарисовок в книге «Что я видел» относится «Посещение Консьержери» 1846 года. В этой тюрьме, прилегающей к Дворцу правосудия, содержались приговоренные к смерти. При якобинцах отсюда отправились на эшафот королева Мария-Антуанетта, Дантон, мадам Ролан и другие узники с историческими именами. Особое внимание привлекает то, что осталось от камеры Марии-Антуанетты: это только дверь, которая больше не открывается, а коридор, по которому королева шла, чтобы предстать перед революционным трибуналом, а вскоре после этого была препровождена на эшафот, давно замурован. Сама же камера, как посетитель узнает из пояснений главного стража Консьержери, в годы Реставрации была преобразована в часовню. Этот «уважительный вандализм» хуже вандализма, продиктованного ненавистью, говорит Гюго.

В этой части тюрьмы удивление может вызвать «меблировка» камеры Жозефа Анри, в которую входит Гюго. Он видит мебель из красного дерева, кровать с ковриком у изножья, секретер, комод с ручками из золоченой меди, на комоде часы, украшенные позолотой и чеканкой, четыре кресла и фаянсовую печь – обстановка во вкусе разбогатевшего лавочника, замечает посетитель. В камере, которую занимали последовательно Уврар, Фиески, Алибо, аббат Ламеннэ, маркиза де Ларошжаклен, принц Луи-Наполеон, князь де Берг, был даже камин из черного с белыми прожилками мрамора, а альков и туалетная комната украшались резьбой по дереву. Однако оборотной стороной привилегий узников аристократического происхождения были порой более суровые приговоры присяжных, как это случилось с князем де Бергом.

В описании Консьержери с первой до последней строки чувствуется рука искусного писателя – и в обрисовке архитектуры средневекового замка, и в описании его интерьеров, искаженных «усовершенствованиями» тюремщиков, и в изображении трех депутатов, которые восхищаются этими и другими новшествами, считая, что они идут на пользу правосудию. Интересны воспоминания об узниках, среди которых было много исторических персонажей, и о потомственном палаче месье Сансоне. Любопытен и рассказ об убийце, считавшем, что его несправедливо приговорили к галерам, и повесившемся, чтобы исправить эту ошибку.

Завершается посещение Консьержери финальной репликой на слова, услышанные при выходе: «Вон кого-то выпускают на свободу. Счастливчик!» – «Должно быть, я похож на вора, – говорит Гюго. – Впрочем, я провел два часа в Консьержери, а заседание академии, скорее всего, еще не закончилось, поэтому с полным удовольствием я подумал, что с заседания меня так скоро не «выпустили бы на свободу».

Вопрос о смертной казни не переставал беспокоить Гюго, и год спустя он снова приходит в тюрьму, предназначенную специально для приговоренных к смерти: он хочет убедиться, что новый порядок содержания заключенных стал более гуманным, как утверждали власти. Некоторые из эпизодов этого посещения могут создать впечатление об удивительной гуманности, или, по крайней мере, избирательности французской системы наказаний, например, когда Гюго рассказывает о молодом художнике, бывшем ученике архитектора Эжена Эммануэля Виолле-ле-Дюка. Этого человека погубило тщеславие, он слишком любил яркую жизнь и удовольствия, и в погоне за ними он в один день прошел путь от мелкой кражи до убийства. Преступник не находит объяснения своему поступку (он убил женщину ради ограбления), но надеется, что поддержка ле-Дюка смягчит наказание, он спокоен и доволен всем, кроме слишком коротких прогулок; в его камере приличная мебель, у него хорошее питание – двойной рацион, он может рисовать и читать. В прежней тюрьме Сент-Пелажи этот узник тоже имел возможность рисовать карандашом, но не акварельными красками, из опасения тюремщиков, что в краски можно подмешать яд. Ему и там, и здесь предлагали развязать рукава тюремной одежды (чтобы они не мешали рисовать), но он предпочел чтение книг.

Однако мысли о гуманности новой системы правосудия – это скорее только желаемое, чем реальность, и они оттесняются сомнениями после беседы с малолетним узником, осужденным на три года за кражу персиков в чужом саду. Затем, когда посетитель оказывается в отделении для женщин, он шокирован общим видом и липнущим к пальцам тюремным хлебом ужасающего цвета и запаха. Теперь Гюго размышляет о том, что общество, возможно, само еще более виновато перед теми, кого оно так сурово судит, и эти мысли возвращают его к первому впечатлению, которое возникло ранее, при виде железных решеток Консьержери: тогда ему казалось, что тюрьма властвует над всем, включая воздух и солнечный свет, и, хотя он пришел сюда как добровольный и свободный посетитель, он был подавлен тяжелым ощущением удушья и несвободы.

Суждения Гюго по поводу зорко подмеченных им особенностей тюремного быта помогают понять и давно сложившуюся французскую систему правосудия, а также в определенной степени характеризуют политические нравы монархической Франции и проясняют позицию автора. Неравнодушного читателя они могут побудить к сопоставлению с реалиями других стран и времен, в которых живет он сам.

В мемуарах Гюго встречаются и заметки о России, сделанные под впечатлением новостей из газет и журналов или светского общения с русскими знакомыми в Париже, в частности, в салоне мадам Ансло, любившей принимать у себя русских, особенно после поездки в Россию, которую она совершила вместе с мужем. Двери салона мадам Ансло были открыты для посетителей на протяжении четырех десятилетий (1824–1864), Гюго был вхож в него с самого начала, еще совсем молодым, и это стало одним из первоначальных импульсов к его разнообразным и активным контактам с русскими в дальнейшем; в годы изгнания и затем после возвращения во Францию, вплоть до смерти писателя, эти контакты развивались особенно интенсивно.

Салонные разговоры нередко остаются на уровне бытового анекдота с акцентом на «местном колорите» далекой страны и нравах царского двора. Однако и в них порой вспыхивают искры острых мыслей и намеков. Таково, например, короткое сообщение в книге «Что я видел»: с императором Николаем, который отличался галантностью в общении с дамами, можно было говорить о чем угодно, но никто и никогда не смел упоминать о княгине Трубецкой. Этот намек на судьбу жены декабриста С. Трубецкого, которая последовала за бунтовщиком, изгнанным в сибирскую ссылку, – характерный мотив в совокупности представлений, включая и предубеждения о России в Европе вообще, и в сознании Гюго в частности. Мрачный облик этой страны вырисовывается, например, в стихотворении «Карта Европы» (из «Возмездий» Гюго): холодные полярные пространства, населенные рабами, Сибирь, в рудниках которой изнемогают несчастные узники, над «мрачным» и «дрожащим» народом властвует царь – «тиран» и «вампир», а символами России поэту видятся Гнет и Отчаяние.

Еще один штрих к образу России в восприятии не только Гюго, но и вообще европейцев XIX века – это положение Польши в составе Российской империи. Судьба Польши в XIX веке была драматичной: после раздела ее территории между Пруссией, Австрией и Россией в 1795 году немало поляков искали убежища во Франции. Позднее, после Тильзитского мира в 1807 году, Наполеон, отняв Варшаву у Пруссии, провозглашает Великое Герцогство Варшавское, что, естественно, вызывает энтузиазм поляков. Однако уже в 1815 году решением Венского конгресса европейских монархов большая часть Герцогства Варшавского отходит к России под названием Царство Польское. Требование верноподданнических чувств к царю претит полякам. После польского восстания 1830 года здесь усиливаются охранительные меры: запрет на сепаратистские устремления, цензура, надзор над католическим духовенством и т. п. С другой стороны, пополняются круги польских эмигрантов во Франции. Польша воспринимается в Европе в том же романтическом «ключе», что и Греция: как возрождающаяся нация, устремленная к свободе и обновлению облика Европы в целом. На почве этих идей рождаются движения «Молодая Европа» и «Молодая Италия», а в Польше возникает и «Молодая Польша».

В эллинистических мотивах, звучащих в сборнике «Ориенталии» (1828), ярко выражено сочувствие Гюго Греции; аналогично и его отношение к Польше, о судьбе которой он не мог не знать. Не исключено даже, что он мог быть знаком и с книгой Мишеля Огински «Записки о Польше и поляках», опубликованной в Париже в 1826 году Эхо польских проблем можно услышать в поэзии Гюго, в частности, в поэме «Два острова» из сборника «Оды и баллады», в стихотворениях «Канарис» из «Ориенталий», «Карта Европы» из «Возмездия». Особенно резко поэт высказывается в стихотворении «Друзья, скажу еще два слова…», которым завершается сборник «Осенние листья»:

…царский ставленник над мертвою Варшавой

Творит жестокую, постыдную расправу

И гробовой покров затаптывает в грязь,

Над телом девственным кощунственно глумясь.

(Перевод Э. Линецкой)

Сочувственный интерес к польским делам Гюго сохраняет надолго, поэтому совершенно не случайно его выступление в Палате пэров по вопросу о том, какую позицию французское правительство должно занять по отношению к Польше. Будучи пэром Франции (с 1845 года), Гюго участвует в дебатах по разным политическим вопросам, и в марте 1846-го, при обсуждении секретных расходов правительства, он высказывается за поддержку Польше, против эгоистического устранения от всякого вмешательства в польские дела. Эта речь в защиту народа, не раз пострадавшего от европейских монархий, и адресованная своему монархическому правительству, – одно из выразительных проявлений не просто заинтересованности Гюго в текущих делах общественной жизни, но и еще одно доказательство его гражданской смелости.

Несмотря на репутацию Гюго как демократа и «прогрессивного» романтика, не все струны его поэтического творчества, не все идеи, воплотившиеся в персонажах его романов и драм, наконец, далеко не все мнения Гюго-публициста были одинаково созвучны идеологии, доминировавшей в России ХХ столетия, отчего и выбор его текстов был достаточно избирательным, а умолчания в переводах на русском языке – нередкими. Именно поэтому для настоящего издания подобраны не те широко известные памфлеты Гюго против Наполеона III, что многократно издавались прежде (они оставлены «за кадром»), а другие тексты, в том числе впервые переведенные на русский язык специально для данного сборника. Они дают возможность более многогранно представить публицистическую прозу Гюго, интересную благодаря своей остроте и актуальному звучанию как во времена Гюго, так и в сегодняшней реальности. Надеемся, что читатель не останется к ним равнодушным.

Татьяна Соколова

Из книги «Литература и философия»

О Вольтере

Декабрь 1823 г

Франсуа-Мари Аруэ, столь известный под именем Вольтера, родился в Шатене 20 февраля 1694 года в семье судейского чиновника. Он воспитывался в иезуитском колледже, где один из его учителей, отец Леже, как уверяют, предсказал ему, что он станет корифеем деизма во Франции^1.

Едва выйдя из колледжа, Аруэ, талант которого пробудился во всей полноте и непосредственности юности, встретил непреклонного хулителя в лице родного отца и развращающую снисходительность со стороны крестного, аббата де Шатонеф. Отец, неизвестно почему, с непреодолимым упрямством осуждал любые литературные занятия сына. Крестный, напротив, поощрял попытки Аруэ. Он очень любил стихи, особенно те, в которых присутствовал привкус распутства и нечестивости. Один хотел засадить поэта за изучение юриспруденции, другой сбивал молодого человека с пути истинного, вводя его во все салоны. Г-н Аруэ запрещал сыну всякое чтение, Нинон де Ланкло завещала библиотеку ученику своего друга Шатонефа. Таким образом, к своему несчастью, гений Вольтера испытывал с самого рождения давление со стороны двух противоположных, но одинаково пагубных сил; одна неистово стремилась погасить священный и неугасимый огонь; другая неосмотрительно питала его за счет всего того, что есть благородного и достойного уважения в умственном и общественном порядке. Быть может, эти два противоположных импульса, переданные одновременно первым взлетам этого мощного воображения, навсегда исказили его направление. По меньшей мере на их счет можно отнести первые отклонения от прямого пути таланта Вольтера, измученного уздой и ударами шпор.

Вот почему в самом начале его карьеры Вольтеру приписали довольно скверные и весьма дерзкие стишки, за которые его отправили в Бастилию^2, суровое наказание за плохие рифмы. Именно в эти часы вынужденного досуга двадцатидвухлетний Вольтер набросал в общих чертах свою бледную поэму «Лига», названную впоследствии «Генриадой»3, и завершил замечательную драму «Эдип». После того как Вольтер провел несколько месяцев в Бастилии, он был освобожден и получил пенсию от регента, принца Орлеанского, которого поблагодарил за то, что тот взял на себя расходы по его содержанию, но попросил не обременять себя больше заботой о его жилище.

«Эдип» был с успехом сыгран в 1718 году. Ламотт, оракул того времени, соблаговолил посвятить пьесе нескольких сакраментальных фраз, и с этого началась слава Вольтера. Сегодня Ламотт обязан своим бессмертием только тому, что его имя упоминается в сочинениях Вольтера.

За «Эдипом» последовала трагедия «Артемида». Она провалилась. Вольтер совершил путешествие в Брюссель, чтобы повидать там Жана-Батиста Руссо, которого столь странно называли великим. До личного знакомства оба поэта испытывали друг к другу уважение, расстались же они врагами. Говорили, что они завидовали друг другу. Это вряд ли свидетельствует в их пользу.

«Артемида», переделанная и вновь поставленная в 1724 году под названием «Марианна», имела большой успех, хотя не стала от этого лучше. Примерно в это же время появилась «Лига», или «Генриада», но Франция не получила эпическую поэму. Вольтер заменил в своем сочинении Сюлли на Морне, потому что у него были причины жаловаться на потомка великого министра. Эта не слишком философская месть, однако, вполне простительная, поскольку Вольтера подло оскорбил какой-то шевалье де Роан у самых ворот особняка Сюлли, и поэт, покинутый судебными властями, не мог отомстить иначе.

Справедливо возмущенный безмолвием закона в отношении презренного обидчика, Вольтер, уже будучи знаменитым, удалился в Англию, где принялся изучать софистов. Однако он не потратил на них весь свой досуг; он написал две новые трагедии, «Брут» и «Цезарь», многие сцены из которых достойны Корнеля.

Вернувшись во Францию, он сочинил одну за другой «Эрифилу», которая провалилась, и «Заиру», шедевр, задуманный и завершенный за восемнадцать дней, которому не хватает только местного колорита и некоторой строгости стиля. «Заира» имела необычайный и заслуженный успех. Трагедия «Аделаида Дю Гесклен» (впоследствии «Герцог де Фуа») последовала за «Заирой», но не имела такого успеха. Несколько следующих лет Вольтер потратил на менее значительные публикации: «Храм вкуса», «Письма об Англии»4 и т. д.

Тем временем слава его уже распространилась по всей Европе. Удалившись в Сирей, к маркизе дю Шатле, женщине, которая, по выражению самого Вольтера, обладала способностями ко всем наукам, кроме науки жизни, он иссушал свое прекрасное воображение алгеброй и геометрией, писал «Альзиру» и «Магомета», остроумную «Историю Карла XII», собирал материалы для «Века Людовика XIV», готовил «Опыт о нравах разных наций» и посылал мадригалы Фридриху, наследному принцу Пруссии. «Меропа», также написанная в Сирее, закрепила репутацию Вольтера как драматурга. Он счел, что теперь может выставить свою кандидатуру, чтобы заменить кардинала Флери во Французской академии. Его не приняли. У него был пока только талант. Однако какое-то время спустя он принялся льстить мадам де Помпадур; он это делал с такой настойчивой любезностью, что тут же добился и кресла академика^5, и звания камергера, и места историографа Франции. Но эта благосклонность продлилась недолго. Вольтер удалился сначала в Люневиль к доброму королю польскому и герцогу Лотарингскому Станиславу, потом в Со, к г-же дю Мен^6, где написал «Семирамиду», «Ореста» и «Спасенный Рим»; затем в Берлин, к Фридриху, ставшему королем Пруссии. В этом последнем убежище он провел несколько лет, получив должность камергера, прусский орден «За заслуги» и пенсию. Он был принят на королевских ужинах вместе с Мопертюи, д’Аржансоном и Ляметри^7, атеистом на службе у короля, который, как говорит сам Вольтер, жил без двора, без совета и без богослужений. Но это не была возвышенная дружба Аристотеля с Александром, Теренция со Сципионом. Нескольких лет близкого общения оказалось достаточно, чтобы растерять то немногое, что было общего в душе философствующего деспота и поэта-софиста. Вольтер захотел сбежать из Берлина. Фридрих выгнал его.

Изгнанный из Пруссии, отвергнутый Францией, Вольтер провел два года в Германии, где опубликовал «Анналы империи», любезно составленные им для герцогини Саксен-Готской; затем он поселился у ворот Женевы вместе со своей племянницей, г-жой Дени.

Трагедия «Китайский сирота», в которой еще блистает почти весь талант Вольтера, стала первым плодом этого уединения, в котором он и жил бы в мире, если бы алчные книгопродавцы не напечатали его отвратительную «Девственницу»8. В это же время, находясь то в Делисе, то в Турнее, то в Фернейе, он написал «Поэму о лиссабонском землетрясении», трагедию «Танкред», несколько рассказов и другие сочинения.

Именно тогда он со слишком выставленным напоказ великодушием выступил в защиту достойных сожаления жертв юридических ошибок – Каласа, Сирвена, Ля Барра, Монбайля и Лялли^9. Тогда же он поссорился с Жан-Жаком, подружился с императрицей России Екатериной, для которой написал историю ее предка, Петра I, и помирился с Фридрихом. Также к этому времени относится его сотрудничество в Энциклопедии; произведения людей, которые, желая доказать свою силу, доказали лишь свою слабость, создав этот чудовищный памятник, под стать которому во время революции была отвратительная газета «Монитер».

Отягощенный годами Вольтер вновь захотел увидеть Париж. Он вернулся в этот Вавилон, который имел так много общего с его дарованием. Встреченный всеобщими приветственными криками, несчастный старец смог увидеть перед смертью, как популярны его деяния. Он мог радоваться или ужасаться своей славе. Ему не хватило жизненных сил, чтобы выдержать волнения этого путешествия, и он скончался в Париже 30 мая 1778 года. Вольнодумцы утверждали, что он унес с собой свое неверие. Мы не дойдем до этого.

Мы рассказали о частной жизни Вольтера; сейчас мы попытаемся обрисовать его общественную и литературную деятельность.

Сказать «Вольтер» – значит охарактеризовать весь восемнадцатый век; это значит запечатлеть в одном штрихе двойственный исторический и литературный характер этой эпохи, которая, что бы ни говорили, была только переходной как для общества, так и для поэзии. Восемнадцатый век в истории всегда будет казаться как будто зажатым между предшествующим и последующим веками. Вольтер в нем – главное действующее лицо, в какой-то степени типическое. И каким бы необычайным ни был этот человек, он все же кажется жалким между великим образом Людовика XIV и гигантской фигурой Наполеона.

В Вольтере соединились два существа. Его жизнь была подвержена двум влияниям. Его произведения имели двойные последствия. Именно на эту двойную деятельность, одна сторона которой господствовала в литературе, а другая сказалась на исторических событиях, мы сейчас бросим взгляд. Мы по отдельности изучим каждую из двух сторон вольтеровского гения. Не надо, однако, забывать, что их двойная сила была четко скоординирована, а результаты ее воздействия, скорее соединенные, были всегда общими и одновременными. И если в этих заметках мы изучаем их по отдельности, это только потому, что было бы не в наших силах охватить единым взглядом необозримое единство; мы подражаем в этом искусству восточных художников, которые, не умея нарисовать фигуру спереди, ухитряются, однако, дать ее полное изображение, помещая два профиля на одном рисунке.

В литературе Вольтер оставил один из тех памятников, вид которых скорее поражает своими размерами, чем внушает почтение величием. В построенном им здании нет ничего величественного. Это вовсе не королевский дворец, это не приют для бедняков. Это изящный, просторный и удобный крытый рынок неправильной формы, где неисчислимые богатства выставлены в грязи; где любые интересы, любое тщеславие, любые страсти найдут то, что им подходит; ослепительный и отвратительный, он предлагает проституцию для любовных наслаждений; он населен бродягами, торговцами и бездельниками, и туда редко заходит священник и бедняк. Там – блестящие галереи, постоянно заполненные восхищенной толпой, тайные пещеры, в которые еще никто не смог проникнуть. Под этими роскошными аркадами вы найдете тысячи шедевров искусства, переливающихся золотом и бриллиантами; но не ищите здесь бронзовую статую строгих античных форм. Вы найдете здесь украшения для ваших салонов и будуаров; но не ищите здесь убранства, подходящего для алтаря. И горе слабому, все богатство которого заключено в его душе, и кто подвергает ее соблазнам этого великолепного притона; чудовищный храм, где есть свидетельства всего, что не является истиной, и поклонение всему, что не есть Бог!

Разумеется, если мы хотим говорить о такого рода памятнике с восхищением, от нас не будут требовать, чтобы мы говорили о нем с уважением.

Мы пожалели бы город, где рынок наводнен толпой, а церковь безлюдна; мы пожалели бы литературу, которая оставила тропу Корнеля и Боссюэ, чтобы бежать по следам Вольтера.

Однако мы далеки от мысли отрицать гений этого необыкновенного человека. Поскольку, будучи убежденными в том, что гений был, быть может, одним из самых прекрасных, которым когда-либо был одарен писатель, мы еще более горько сожалеем о пустом и пагубном его употреблении. Нам обидно и за Вольтера, и за литературу, что он обратил против неба полученную им от неба же силу разума. Мы оплакиваем этот прекрасный гений, не понявший свою высокую миссию, этого неблагодарного, осквернившего нравственную чистоту музы и святость отечества, этого перебежчика, забывшего, что место поэтического треножника – рядом с алтарем. И (в этом состоит глубокая и неизменная истина) сама его вина заключала в себе его наказание. Слава его намного менее велика, чем она должна была быть, потому что он пытался добиться любой славы, даже славы Герострата. Он обрабатывал все поля, но нельзя сказать, что он возделал хотя бы одно из них. И, поскольку он обладал преступным честолюбием сеять на них как дающие пропитание, так и ядовитые семена, к его вечному стыду, больше всего плодов принесли отравленные побеги. «Генриада» как литературное сочинение еще ниже «Девственницы» (это не означает, разумеется, что это преступное произведение лучше, даже в своем постыдном жанре). Его сатиры, отмеченные иногда дьявольским клеймом, гораздо выше его более невинных комедий. Его легкие стихи, где часто проявляется обнаженный цинизм, предпочитают его лирическим стихотворениям, в которых иногда можно найти серьезные, религиозные строки.[7] Наконец его рассказы, столь приводящие в уныние своим неверием и скептицизмом, стоят больше, чем его исторические сочинения, в которых тот же порок менее заметен, однако постоянное отсутствие достоинства противоречит самому жанру этих произведений. Что касается его трагедий, где он проявляет себя как действительно великий поэт, где часто находишь и характерные черты, и слова, идущие от сердца, то нельзя отрицать, что, несмотря на такое количество великолепных сцен, им довольно далеко до Расина и особенно до старика Корнеля. И здесь наше мнение тем менее сомнительно, что углубленный анализ драматических произведений Вольтера убеждает нас в его высоком мастерстве в области театра. Мы не сомневаемся, что если бы Вольтер, вместо того чтобы распылять колоссальную силу своей мысли в двадцати разных жанрах, направил их все к одной цели – трагедии, он превзошел бы Расина, и, быть может, даже сравнялся с Корнелем. Но он растратил свой гений на остроты. Поэтому он был необычайно остроумен. Вот почему печать гения лежит скорее на всех его произведениях в целом, чем на каждом из них в отдельности. Постоянно занятый своим веком, он слишком пренебрегал мнением потомства, суровый образ которого должен всегда оказывать влияние на все размышления поэта. Сражаясь из каприза и по легкомыслию со своими капризными и легкомысленными современниками, он хотел нравиться им и насмехаться над ними. Его муза, которая была бы так прекрасна своей естественной красотой, часто заимствовала очарование у румян и кокетливых ужимок, так что постоянно испытываешь желание дать ей совет ревнивого любовника:

Épargne-toi ce soin;

L’art n’est pas fait pour toi, tu n’en as pas besoin.[8]

Вольтер, кажется, не знал, как много прелести заключено в силе и что самые возвышенные творения человеческого ума в то же время, быть может, самые бесхитростные. Так как воображение умеет раскрывать свое небесное происхождение, не прибегая к посторонним уловкам, достаточно увидеть ее поступь, чтобы узнать в ней богиню. Et vera incessu patuit dea.[9]

Если бы было возможно изложить вкратце все разнообразные идеи, присутствующие в литературном творчестве Вольтера, мы могли бы отнести их к разряду тех чудес, которые латиняне называли monstra.[10] Действительно, Вольтер – это феномен, быть может, единственный в своем роде, который мог родиться только во Франции и только в восемнадцатом веке. Разница между его литературой и литературой великого века в том, что Корнель, Мольер и Паскаль больше принадлежат обществу, Вольтер – цивилизации. Читая его, чувствуешь, что это писатель расслабленного и безвкусного времени. Он обладает привлекательностью, но не изяществом, авторитетом, но не очарованием, блеском, но не величием. Он умеет льстить, и не умеет утешать. Он очаровывает, но не убеждает. За исключением трагедии, которая ему лучше всего удается, таланту Вольтера не хватает нежности и искренности. Чувствуется, что все это результат организации, а не следствие вдохновения; и когда врач-атеист говорит вам, что Вольтер весь состоял из одних только сухожилий и нервов, вы боитесь, что он прав. Впрочем, как и другой, более современный честолюбец, мечтавший о политическом господстве, Вольтер тщетно пытался достичь господства литературного. Абсолютная монархия не подходит человеку. Если бы Вольтер понял, что такое подлинное величие, он находил бы славу в единстве, а не в разносторонности. Сила проявляется вовсе не в постоянных перемещениях и бесконечных перевоплощениях, а в величественной неподвижности. Сила – это не Протей, это Юпитер.

Здесь начинается вторая часть нашего труда; она будет короче первой, поскольку, к несчастью, благодаря французской революции политические последствия философии Вольтера общеизвестны. Однако было бы крайне несправедливо возлагать только на произведения «фернейского патриарха» ответственность за эту роковую революцию. Здесь нужно видеть результат давно начавшегося социального распада. Вольтер и эпоха, в которую он жил, должны обвинять и извинять друг друга. Слишком сильный, чтобы подчиниться своему веку, Вольтер был также слишком слаб, чтобы властвовать над ним. Из этого равенства влияний проистекает постоянное противодействие между ним и его веком, взаимный обмен святотатством и безрассудством, вечный прилив и отлив новшеств, который постоянно увлекал за собой какой-нибудь старый устой социального здания. Представим себе политическое лицо восемнадцатого столетия, скандалы регентства, гнусности Людовика XV; насилие в министерстве, насилия в парламентах, повсеместное бессилие; моральное развращение, постепенно спускающееся от головы к сердцу, от вельмож к народу; придворных прелатов, будуарных аббатов; древнюю монархию, старое общество, шатающиеся на своем общем основании и способные еще сопротивляться атакам новаторов только благодаря магии прекрасного имени Бурбонов;[11] представим себе Вольтера, брошенного в это разлагающееся общество, как змея в болото, и мы не будем больше удивляться тому, что заразительное воздействие его мысли ускорило конец того политического порядка, на который напрасно нападали в период своей молодости и расцвета сил Монтень и Рабле. Это не он сделал болезнь смертельной, но именно он вызвал ее развитие, он обострил ее приступы. Понадобился весь яд Вольтера, чтобы довести до кипения эту грязь; вот почему мы должны вменить в вину этому несчастному большую часть чудовищных вещей, творившихся во время революции. Что касается самой этой революции, она и должна была стать неслыханной. Провидение пожелало поместить ее между самым опасным из софистов и самым грозным из деспотов. На заре ее в погребальных сатурналиях[12] появляется Вольтер; на закате из кровавой резни[13] поднимается Бонапарт.

О Вальтере Скотте

По поводу «Квентина Дорварда»

Июнь 1823 г

Безусловно, есть что-то своеобразное и чудесное в даровании этого человека, который распоряжается своим читателем, как ветер распоряжается листком; несет его по своей воле по всем местам и по всем векам; играючи раскрывает ему самые сокровенные тайники сердца, самые загадочные явления природы и самые безвестные страницы истории; чье воображение подчиняет себе и ласкает воображение других, переодевается с одинаково удивительной достоверностью в лохмотья нищего и в мантию короля, перенимает все манеры, принимает все одежды, говорит на всех языках; оставляет лику веков то неизменное и вечное, что мудрость Бога вложила в их черты, и то изменчивое, преходящее, чем наделило их человеческое безумие; не вынуждает, как некоторые невежественные романисты, людей минувших времен краситься нашими румянами и покрываться нашим глянцем; но как умный и ловкий советник, приглашающий неблагодарных сыновей вернуться к отцу, с помощью своей магии заставляет современных читателей, по крайней мере, на несколько часов проникнуться духом старины, которым сегодня так пренебрегают. Этот искусный волшебник хочет, однако, прежде всего быть точным. Он не отказывает своему перу ни в какой истине, даже порожденной ошибочным описанием, этом дите человеческом, которое можно было бы считать бессмертным, если бы его капризный и изменчивый характер не уверял нас том, что оно не вечно. Мало кто из историков столь же достоверен, как этот романист. Чувствуется, что он хотел, чтобы портреты его были картинами, а картины портретами. Он рисует наших предков с их страстями, пороками и преступлениями, но так, что шаткость суеверий и нечестивость фанатизма лишь сильнее подчеркивают непреходящий характер религии и святость верований. Впрочем, нам нравится видеть наших предков с их предрассудками, часто столь благородными и столь благотворными, как и с их прекрасным плюмажем на шлемах и крепкими латами.

Вальтер Скотт сумел почерпнуть из источника природы и истины неизвестный жанр, который является новым именно потому, что делается настолько старинным, насколько он хочет. Вальтер Скотт сочетает тщательную точность хроник с торжественным величием истории и напряженной занимательностью романа; его мощный и пытливый гений угадывает прошлое; его правдивая кисть набрасывает достоверный портрет какой-нибудь смутной тени и заставляет нас узнавать даже то, чего мы не видели; его гибкий и основательный ум подобно мягкому воску запечатлевает особые черты каждой эпохи, каждой страны и сохраняет этот отпечаток для потомства, как твердая бронза.

Мало кто из писателей так хорошо, как Вальтер Скотт, выполнил долг романиста по отношению к своему искусству и по отношению к своему веку; поскольку было бы ошибкой, почти преступлением для литератора считать себя выше общих интересов и национальных нужд, избавить свой ум от всякого воздействия на современников, эгоистически изолировать свою жизнь от великой жизни общества. И кто же принесет себя в жертву, если не поэт? Чей голос, если не голос лиры, возвысится во время бури, чтобы усмирить ее? И кто еще не побоится ненависти анархии и презрения деспотизма, как не тот, кому древняя мудрость приписывала власть примирять народы и королей, а мудрость современная дала власть их разделять?

Вальтер Скотт посвящает свой талант отнюдь не изображению слащавых любовных приключений, мелочных интриг и грязных авантюр. Инстинктивно понимая, в чем заключается его слава, он почувствовал, что поколению, которое только что своей кровью и слезами написало самую необычайную страницу в истории человечества, нужно нечто большее. Времена, которые непосредственно предшествовали нашей судорожной революции и непосредственно следовали за ней, были периодом упадка, подобными упадку сил, наступающему у больного лихорадкой перед приступом и после него. Тогда самые пошло ужасные, глупо безбожные, чудовищно непристойные книги жадно поглощались больным обществом, порочные вкусы и притупленные способности которого отвергли бы любую вкусную или здоровую пищу. Это и объясняет тот скандальный блестящий успех, которого добились у салонных плебеев и лавочных патрициев глупые или непристойные писатели, чьи имена мы погнушаемся назвать; сегодня они опустились до того, что выпрашивают аплодисменты у лакеев и смех у проституток. Сейчас популярность больше не раздается чернью, она проистекает из единственного источника, который может придать ей черты бессмертия и универсальности, из одобрения небольшого числа утонченных умов, пылких душ и серьезных голов, которые и представляют в нравственном отношении цивилизованные народы. Именно этой известности добился Скотт, заимствуя в анналах отдельных наций сочинения, созданные для всех народов, черпая из летописей веков книги, написанные для всех эпох. Ни один романист не скрывал больше накопленного опыта под большим очарованием, больше истины под вымыслом. Существует явная связь между свойственной ему формой и всеми литературными формами прошлого и будущего; и можно было бы рассматривать эпические романы Скотта как переход от современной литературы к тем грандиозным романам, к тем великим эпопеям в стихах и прозе, которые наша поэтическая эра нам обещает и обязательно даст.

Каким должно быть намерение романиста? Выразить в занимательной выдумке полезную истину. А когда эта основная идея выбрана, действие, которое будет ее передавать, придумано, не должен ли автор, чтобы ее развить, искать способ изображения, который сделал бы его роман похожим на жизнь, сделал бы подражание подобным модели? А жизнь не представляет ли собой странную драму, где смешиваются хорошее и плохое, красивое и уродливое, высокое и низменное, закон, власть которого заканчивается только за пределами мироздания? Нужно ли нам ограничиваться, как некоторые фламандские художники, созданием исключительно темных по колориту картин или, как китайцы, картин только ярких, тогда как природа повсеместно показывает нам борьбу света и тени? А ведь романисты до Вальтера Скотта выбирали обычно два противоположных способа сочинения; бывшие оба порочными именно потому, что они противоположны. Одни придавали своим произведениям форму повествования, произвольно разделенного на главы, даже не подозревая, зачем это сделано, или только для того, чтобы дать отдых уму читателя, как это довольно простодушно признает один старинный испанский автор,[14] употребляющий в названиях глав своих произведений термин descanso (отдых). Другие развивали свой сюжет в ряде писем, которые, как предполагалось, написали персонажи романа. В повествовании действующие лица исчезают, всегда проявляется один только автор; в письмах автор скрывается, позволяя видеть только своих героев. Романист-рассказчик не может предоставить место естественному диалогу, подлинному действию; ему нужно заменять их монотонным изложением, подобным форме, в которой самые различные события принимают единый образ, и благодаря которой самые возвышенные творения, самые глубокие мысли стираются так же, как неровности поля исчезают под инструментом землепашца. В романе в письмах то же однообразие происходит по другой причине. Каждый персонаж здесь появляется по очереди, со своим письмом, на манер ярмарочных актеров, которые могут выходить только один за другим и, не имея разрешения говорить на своих подмостках, показываются перед публикой друг за другом, неся над головой большую табличку, на которой зрители могут прочитать слова их роли. Можно еще сравнить роман в письмах с утомительной беседой глухонемых, пишущих то, что им надо сказать друг другу, так что их гнев или радость постоянно находятся во власти пера и карманной чернильницы. И я спрашиваю, как может быть уместным нежный упрек, который надо отнести на почту? А пламенный порыв страстей? Не будет ли ему немного тесно между обязательным обращением и вежливым прощанием, которые являются авангардом и арьергардом каждого письма, написанного хорошо воспитанным человеком? Полагают ли, что вереница приветствий и выражений вежливости увеличивает интерес и ускоряет развитие действия? Не должны ли мы, наконец, допустить, что некий радикальный и непреодолимый порок содержится в том способе сочинения, который мог охладить иногда даже красноречие Руссо?

Итак, предположим, что описательный роман, где, кажется, подумали обо всем, кроме того, чтобы сделать повествование интересным, усвоив абсурдный обычай предварять каждую главу изложением ее содержания, зачастую весьма подробным, в результате чего получается что-то вроде рассказа в рассказе; предположим, что роман эпистолярный, сама форма которого не допускает никакого пыла и никакой стремительности, творческий ум заменяет на драматический роман, где воображаемое действие разворачивается в правдивых и разнообразных картинах подобно тому, как развиваются события в реальной жизни; который не знает иного деления, за исключением того, которое обусловлено различными сценами; который, наконец, представляет собой длинную драму, где описания заменили бы декорации и костюмы, где персонажи могли бы сами представлять себя и изображать при помощи различных столкновений все формы единой идеи произведения. Вы найдете в этом новом жанре соединение всех преимуществ обоих старых жанров без их отрицательных сторон. Имея в своем распоряжении выразительные и в каком-то смысле магические средства драмы, вы сможете оставить за сценой тысячи бесполезных и преходящих деталей, которые простой рассказчик, обязанный следовать шаг за шагом за своими актерами, как за детьми, которых ведут на помочах, должен долго излагать, если хочет быть понятным; и вы сможете воспользоваться этими глубокими неожиданно возникающими чертами, более плодотворными в их созерцании, чем целые страницы, которые движение сцены заставляет бить ключом, но которые полностью исключает скорость повествования.

После живописного, но прозаического романа Вальтера Скотта останется еще создать другой роман, на наш взгляд, еще более прекрасный и совершенный. Это роман, соединяющий в себе одновременно драму и эпопею, живописный, но поэтический, реальный, но идеальный, правдивый, но возвышенный, который вставит Вальтера Скотта в оправу Гомера.

Как любого творца, Вальтера Скотта до сих пор осаждали неутомимые критики. Тот, кто осушает болото, должен смириться с тем, что будет слушать, как вокруг него квакают лягушки.

Что касается нас, то мы исполняем долг совести, ставя Вальтера Скотта очень высоко среди романистов, и, в частности, «Квентина Дорварда» среди романов. «Квентин Дорвард» – прекрасная книга. Трудно найти лучше сотканное произведение, в котором мораль лучше связывалась бы с драматическими эффектами.

Автор, как нам кажется, хотел показать, насколько быстрее достигает цели верность, даже если ею обладает человек безвестный, молодой и бедный, чем вероломство, пусть даже ему помогают все средства, предоставляемые властью, богатством и опытом. Он отдал первую из этих двух ролей своему шотландцу Квентину Дорварду, сироте, брошенному в море среди самых многочисленных рифов и наиболее искусно подстроенных ловушек, без всякого компаса, кроме почти безрассудной любви; но часто именно тогда, когда любовь похожа на безумие, она оказывается добродетелью. Вторая доверена Людовику XI, королю более ловкому, чем самый ловкий придворный, старому лису с когтями льва, могущественному и хитрому, которому под покровом ночи, как и при свете дня, помогают его слуги, который постоянно прикрыт, как щитом, стражей и не расстается с палачами, как со своим мечом. Эти два столь разных персонажа взаимодействуют друг с другом таким образом, чтобы в высшей степени правдиво выразить основную идею романа. Повинуясь приказам короля, преданный Квентин, сам того не зная, служит своим собственным интересам, в то время как планы Людовика XI, в которых Квентин должен был быть одновременно орудием и жертвой, оборачиваются таким образом, что коварный старик посрамлен, а скромный молодой человек торжествует.

При поверхностном взгляде на роман можно было бы подумать, что первоначальное намерение поэта состояло в том, чтобы с таким талантом изобразить исторический контраст между королем Франции Людовиком де Валуа и герцогом Бургундским Карлом Смелым. Этот прекрасный эпизод, быть может, действительно является недостатком композиции романа в том смысле, что он соперничает благодаря своей увлекательности с основной сюжетной линией; но эта ошибка, даже если она существует, ни в коей мере не умаляет глубину и комизм противопоставления двух государей, один из которых, изворотливый честолюбивый деспот, презирает другого, грубого и воинственного тирана, относившегося бы к своему противнику с пренебрежением, если бы посмел. Оба ненавидят друг друга; но Людовик не боится ненависти Карла, поскольку она груба и необузданна, Карл же опасается ненависти Людовика, так как она скрывается за лестью. Герцог Бургундский в своем собственном лагере, в своих владениях испытывает беспокойство, находясь рядом с беззащитным королем Франции, как ищейка рядом с кошкой. Жестокость герцога порождена его страстями, жестокость короля – его характером. Бургундец откровенен, потому что вспыльчив; он никогда даже не думает о том, чтобы скрыть свои злодеяния; у него совсем нет угрызений совести, поскольку он забывает свои преступления так же, как гнев. Людовик суеверен, может быть, потому, что он лицемерен; религии не достаточно тому, кого мучит совесть и кто не хочет раскаяться; но напрасно он старается поверить в то, что существуют способы искупить зло, – все они бесплодны, память о зле, которое он совершил, постоянно живет в нем рядом с мыслями о злодействе, которое он еще совершит, потому что всегда помнят то, о чем долго размышляли, и потому что преступление, бывшее желанием и надеждой, становится также воспоминанием. Оба государя набожны; но Карл клянется своим мечом прежде, чем поклясться Богом, тогда как Людовик старается подкупить святых денежными пожертвованиями и придворными должностями, примешивает дипломатию к своей молитве и занимается интригами даже с небом. Людовик обдумывает, насколько опасна война, тогда как Карл отдыхает уже после победы. Вся политика Смелого в его руке, но глаз короля проникает дальше, чем рука герцога. В конце концов, Вальтер Скотт, сталкивая двух противников, доказывает, насколько благоразумие сильнее дерзновения и насколько тот, кто, кажется, ничего не страшится, боится человека, который, по-видимому, всего опасается.

С каким искусством знаменитый писатель рисует нам французского короля, когда он с изощренным коварством является к своему прекрасному бургундскому кузену и просит у него гостеприимства, а в этот самый момент надменный вассал собирается объявить ему войну! И что может быть драматичнее новости о мятеже во владениях герцога, вызванном агентами короля, которая подобно молнии поражает обоих государей, когда они сидят за одним столом! Так одно мошенничество мешает осуществлению другого, и осторожный Людовик сам предал себя безоружным в руки справедливо рассерженного врага. История говорит кое-что обо всем этом; но здесь я поверю скорее роману, чем истории, потому что предпочитаю нравственную правду правде исторической. Еще замечательнее, быть может, та сцена, где обоих государей, которых не смогли пока сблизить и самые мудрые советы, примиряет жестокое деяние, которое один из них замышляет, а другой совершает. В первый раз они вместе смеются от души; и этот смех, вызванный расправой, на мгновение сглаживает их разногласия. Эта ужасная идея заставляет вздрогнуть от восторга.

Мы слышали, как критиковали изображение оргии – якобы безобразное и возмутительное. Это, по нашему мнению, одна из самых прекрасных глав этой книги. Предприняв попытку изобразить знаменитого разбойника, прозванного Арденнским вепрем, Вальтер Скотт потерпел бы неудачу, если бы не сумел внушить ужас. Нужно всегда смело браться за драматический сюжет и во всем искать самую суть предмета. Только так достигаются эмоциональная насыщенность и интерес. Только робким умам свойственно капитулировать перед сильным замыслом и отступать на проторенные пути.

На том же основании мы оправдаем два других отрывка, которые кажутся нам не менее достойными размышлений и похвал. Первый – это казнь Хайреддина, необычного персонажа, из которого автор, возможно, мог бы извлечь еще больше пользы. Второй – глава, где король Людовик XI, арестованный по приказу герцога Бургундского, готовит в своей тюрьме с помощью Тристана Отшельника^2 кару для обманувшего его астролога. Прекрасная мысль – показать нам этого жестокого короля, который даже в темнице находит достаточно места для своей мести, требует в качестве последних слуг палачей и использует оставшуюся у него власть, чтобы отдать приказ о казни.

Мы могли бы умножить эти замечания и постараться показать, в чем, на наш взгляд, заключаются недостатки новой драмы, созданной сэром Вальтером Скоттом, особенно ее развязки; но у романиста, вероятно, нашлись бы в свою защиту доводы гораздо лучше тех, с помощью которых мы бы на него напали, и наше слабое оружие вряд ли справилось бы со столь сильным противником. Мы ограничимся лишь одним замечанием: острота по поводу прибытия короля Людовика XI в Перонн, которую он вложил в уста шута герцога Бургундского, принадлежит шуту Франсуа I, и произнес он ее в 1535 году, когда Карл V был проездом во Франции. Только эта острота принесла бессмертие бедному Трибуле, надо ее ему оставить. Мы также полагаем, что хитроумный способ, который применяет астролог Галеотти, чтобы ускользнуть от Людовика XI, был изобретен примерно за тысячу лет до этого неким философом, которого хотел умертвить Дионисий Сиракузский^3. Мы придаем этим замечаниям не больше значения, чем они заслуживают. Мы только удивлены тем, что на совете в Бургундии король обращается к кавалерам ордена Святого Духа, который Генрих III основал только сто лет спустя. Мы думаем также, что орден святого Михаила, коим благородный автор награждает своего храброго лорда Крауфорда, был учрежден Людовиком XI лишь после его освобождения из плена. Пусть сэр Вальтер Скотт позволит нам эти мелкие хронологические придирки. Одерживая небольшую победу педанта над столь прославленным археологом, мы не можем запретить себе ту невинную радость, которая овладела его Квентином Дорвардом, когда он выбил из седла герцога Орлеанского и дал отпор Дюнуа, и мы попытались бы попросить у него прощения за нашу победу, как просил Карл V у Папы: «Sanctissime pater, indulge victori».[15]

Объявим войну разрушителям!

1825 г

Если дела еще какое-то время пойдут таким образом, то скоро во Франции не останется других национальных памятников, кроме тех, что содержатся в «Живописных путешествиях по старой Франции», где соперничают в изяществе, воображении и поэзии карандаш Тейлора и перо Ш. Нодье^1, имя которого да будет позволено нам произнести с восхищением, хотя он порой произносил наше с дружбой.

Пришло время, когда никто уже больше не может хранить молчание. Всеобщий вопль должен призвать, наконец, новую Францию на помощь старой. Все виды надругательства, деградации и разрушения разом угрожают тому малому, что остается нам от тех восхитительных памятников Средневековья, в которых запечатлелась старая национальная слава и которые неразрывно связаны как с памятью о королях, так и с традициями народа. Между тем как огромные средства тратятся на возведение каких-то убогих сооружений, которые имеют смешную претензию быть греческими или римскими, но не являются ни теми, ни другими, иные восхитительные и оригинальные здания рушатся так, что об этом даже не соблаговолят осведомиться, и, однако, единственная их вина состоит в том, что они французские по происхождению, истории и цели. В Блуа государственный замок служит казармой, и прекрасная восьмиугольная башня Екатерины Медичи обваливается, погребенная под каркасом кавалерийской казармы. В Орлеане только что исчезли последние следы стен, которые защищала Жанна. В Париже мы знаем, что сделали со старыми башнями Венсенского замка^2, которые составляли такой великолепный ансамбль с донжоном. Аббатство Сорбонны, такое изысканное, с таким орнаментом, рушится сейчас под ударами молотов. На прекрасной романской церкви Сен-Жермен-де-Пре, с которой Генрих IV наблюдал за Парижем, было три единственных в своем роде шпиля, украшавших силуэт столицы. Два из них угрожали обрушиться. Нужно было их укрепить или снести; решили, что легче снести. Затем, чтобы соединить насколько возможно, этот почтенный памятник с дурным портиком в стиле Людовика XIII, который загораживал портал, реставраторы заменили некоторые из старинных часовен маленькими бонбоньерками с коринфскими капителями в стиле бонбоньерок Сен-Сюльпис; и выкрасили остальное в прекрасный канареечно-желтый цвет. Готическому собору в Отене был нанесен такой же ущерб.

Когда мы проезжали через Лион два месяца назад, в августе 1825 года, прекрасный цвет, который века придали собору примасов Галлии^3, также исчезал под слоем розовой краски. Еще мы видели, как разрушают рядом с Лионом знаменитый замок де Л’Арбрель. Я ошибаюсь, владелец сохранил одну из башен, он сдает ее общине, она служит тюрьмой. Крозет, маленький исторический городок в Форезе, разрушается вместе с усадьбой д’Айекур, господским домом, в котором родился Турвиль, и памятниками, которые украшали Нюрнберг. В Невере две церкви одиннадцатого века служат конюшней. Там была и третья, того же времени. Мы ее не видели; когда мы там проезжали, она уже была стерта с лица земли. Мы полюбовались у двери хижины лишь двумя романскими капителями, свидетельствовавшими о красоте здания, от которого остались только они. В Мориаке разрушили старинную церковь. В Суассоне позволяют обваливаться великолепному монастырю Сен-Жан и двум его столь легким и столь оригинальным шпилям. Каменотес выбирает материалы в этих прекрасных руинах. То же безразличие проявляется по отношению к очаровательной церкви Брена, снесенный свод которой позволяет дождю проливаться на королевские могилы, которые находятся там.

В Шарите-сюр-Луар, рядом с Буржем, некогда стояла романская церковь^4, которая своими размерами и богатством архитектуры могла бы поспорить с самыми знаменитыми соборами Европы; но она наполовину разрушена. Она опадает камень за камнем, столь же безвестная, как восточные пагоды в песчаных пустынях. В день там проходит шесть дилижансов. Мы посетили Шамбор, эту Альгамбру Франции^5. Он уже колеблется, разрушенный небесными водами, которые просачиваются сквозь мягкий камень его лишенных свинца крыш. Мы со скорбью заявляем: если срочно об этом не позаботиться, пройдет совсем немного лет, и подписка на возвращение наследия, которая, безусловно, заслуживала того, чтобы стать национальной, и которая вернула шедевр Приматиччо стране, будет бесполезна; и останется ничтожно мало от здания прекрасного, как дворцы фей, и огромного, как дворцы королей.

Нам сказали, что англичане за триста франков купили право забрать все, что им понравится, из развалин восхитительного аббатства Жюмьеж. Таким образом, у нас повторяются осквернения лорда Элджина^6, и мы извлекаем из них прибыль. Турки продавали только греческие памятники; мы делаем лучше, мы продаем наши. Утверждают еще, что такой красивый монастырь, как Сен-Вандрий, был распродан по частям, я уж не знаю, каким невежественным и алчным владельцем, который видел в памятнике только каменоломню. Proh pudor![16] В то самое время, когда мы пишем эти строки, в Париже, в том самом месте, где расположена Школа изящных искусств, деревянная лестница, которую украсили резьбой великолепные художники четырнадцатого века, служит лесенкой для каменщиков; восхитительные столярные изделия ренессанса, некоторые из которых еще и расписаны, покрыты позолотой и гербами, деревянные обшивки стен, двери, вырезанные столь тонко и изящно, украшающие замок Ане, разбиты, сорваны, свалены в кучи на полу, на чердаке, вплоть до самой прихожей субъекта, имеющего наглость именовать себя архитектором Школы изящных искусств и в своей непроходимой тупости ходящего прямо по ним каждый день^7. В то время как мы ходим в такую даль и платим так дорого за украшения наших музеев!

Было бы, в конце концов, еще не поздно положить конец этим беспорядкам, к которым мы привлекаем внимание страны. Хотя и разоренная революционными опустошениями, меркантильными спекулянтами и особенно реставраторами-классиками, Франция еще богата французскими памятниками. Нужно остановить молот, обезображивающий лицо страны. Достаточно одного закона; пусть его примут. Какими бы ни были права собственности, нельзя позволять продавать величественные исторические здания этим бесчестным спекулянтам, которых их личная выгода ослепляет и заставляет забыть о чести; жалкие и глупые людишки, которые даже не сознают, что они варвары! У всякого здания есть две стороны: его применение и его красота. Его применение принадлежит владельцу, его красота – всем; а, следовательно, разрушить его – означает превысить свои права. За нашими памятниками должен осуществляться действенный надзор. С небольшими жертвами мы спасли бы сооружения, которые независимо от всего остального представляют огромные капиталы. Одна только церковь Бру, построенная в конце пятнадцатого века, стоила двадцать четыре миллиона, в то время, когда дневная оплата рабочего составляла два су. Сегодня это было бы более пятидесяти миллионов. Понадобится не более трех дней и трехсот франков, чтобы ее снести.

А затем нами бы овладело похвальное сожаление, мы захотели бы восстановить эти изумительные здания, но мы не смогли бы этого сделать. Мы не обладаем больше гением тех веков. Индустрия заменила искусство.

Завершим здесь эти заметки; к тому же эта тема потребовала бы целой книги. Тот, кто пишет эти строки, часто возвращается к этому предмету, кстати и некстати; и как тот древний римлянин, который говорил всегда «hoc censeo, et delendam esse Carthaginem»,[17] автор этих заметок без конца будет повторять: я так думаю, и не надо разрушать Францию.

1832 г.

Нужно сказать, и сказать громко, разрушение старой Франции, против которого мы много раз выступали во время Реставрации, продолжается с еще большим неистовством и варварством, чем когда-либо. Со времени Июльской революции мы получили в изобилии вместе с демократией также невежество и грубость. Во многих местах местная власть, муниципальное влияние, общинное попечительство перешло от дворян, которые не умели писать, к крестьянам, которые не умеют читать. Мы опустились на ступень ниже. Эти добрые люди еще учатся грамоте, но уже вершат власть. Административные ошибки, естественные для системы Марли^8, которую называют централизацией, административные ошибки сегодня, как и всегда, идут от мэра к супрефекту, от супрефекта к префекту, от префекта к министру. Только они более важные.

Наше намерение состоит в том, чтобы рассмотреть здесь лишь одну из бесчисленных форм, которая проявляется на глазах у восторженной страны. Мы хотим говорить только об административной ошибке в вопросе о памятниках, и мы лишь слегка коснемся этой темы, которую не исчерпать и в двадцати пяти томах ин-фолио.

Мы утверждаем, что в настоящее время во Франции есть только один город и ни одного главного города округа, ни одного главного города кантона, где не задумывается, не начинается или не заканчивается разрушение какого-нибудь национального исторического памятника, либо центральной властью, либо местной, с согласия центральной, либо частными лицами на глазах и при попустительстве местной власти.

Мы высказываем это с глубокой убежденностью в нашей правоте, и мы взываем к совести каждого, кто когда-либо путешествовал в любой точке Франции в качестве художника или антиквара. Каждый день с камнем, на котором оно было написано, уходит какое-нибудь старое воспоминание Франции. Каждый день мы разбиваем какую-нибудь букву почтенной книги традиции. И вскоре, когда разрушение всех этих руин будет завершено, нам останется только воскликнуть вместе с троянцем, который, по крайней мере, уносил с собой своих богов:

…fuit Ilium et ingens

Gloria![18]

В подтверждение того, что мы только что сказали, да будет позволено тому, кто пишет эти строки, процитировать среди кучи документов, которые он мог бы предъявить, отрывок из полученного им письма. Хотя лично он не знает пославшего его, но это, как свидетельствует его письмо, человек обладающий вкусом и благородный; и автор благодарен за то, что он к нему обратился. Он всегда готов выслушать любого, кто укажет ему на несправедливость или вредную глупость. Он лишь сожалеет, что его голос не имеет большего авторитета и воздействия. Таким образом, пусть прочтут это письмо и подумают, читая его, что факт, о котором в нем говорится, не единичный, а один из тысячи эпизодов огромного повсеместного действа, последовательного и непрерывного разрушения всех памятников старой Франции.

Шарлевиль, 14 февраля 1832 г.

«Месье,

В прошлом сентябре я совершил путешествие в Лаон (Эна), мой родной край. Вот уже много лет, как я покинул его; поэтому, как только я приехал, моей первой заботой было прогуляться по городу… В тот момент, когда я пришел на площадь дю Бур и поднял глаза на старую башню Людовика Заморского, каково же было мое удивление при виде ее стен, со всех сторон обложенных приставными лестницами, находящихся там рычагов и всевозможных инструментов разрушения! Признаюсь, этот вид причинил мне боль. Я пытался догадаться, к чему эти лестницы и эти кирки, когда мимо проходил г-н Т., человек простой и образованный, исполненный вкуса к литературе и большой друг всего, что касается наук и искусств. Я поделился с ним горестным впечатлением, которое произвело на меня разрушение этого старого памятника. Г-н Т., который его разделял, сообщил мне, что, оставшись единственным из членов бывшего муниципального совета, он один сражался против акта, свидетелями которого мы были в тот момент; и что, несмотря на все усилия, он ничего не смог добиться. Доводы, слова, ничто не имело успеха. Новые советники в большинстве своем объединились против него и одолели его. Г-на Т. даже обвинили в карлизме, из-за того что он так близко принял к сердцу судьбу этой безобидной башни. Эти господа закричали, что данная башня напоминает только о феодальных временах, и за ее снос проголосовали единодушно. Более того, город предложил подрядчикам, которые взяли на себя исполнение этой задачи, сумму в несколько тысяч франков и сверх того материалы. Вот цена убийства, так как это настоящее убийство! Г-н Т. указал мне на объявление о продаже с торгов, напечатанное на желтой бумаге. Наверху огромными заглавными буквами было написано: «СНОС БАШНИ ЛЮДОВИКА ЗАМОРСКОГО». Публика предупреждается и т. д.

Эта башня занимала пространство в несколько туазов^9. Чтобы увеличить находящийся по соседству рынок, если в этом состояла поставленная задача, можно было пожертвовать частным домом, цена которого, быть может, не превосходила суммы, предложенной подрядчикам. Мне грустно говорить, что, к стыду жителей Лаона, их город обладал редким памятником, памятником королей второй династии; сегодня из них не осталось больше ни одного. Памятник Людовику IV был последним. После подобного акта вандализма, через несколько дней мы без удивления узнаем, что они разрушили свой прекрасный собор одиннадцатого века, чтобы построить рынок зерна».[19]

Можно предвидеть немало серьезных размышлений перед лицом таких фактов.

И прежде всего не великолепная ли это комедия? Вы представляете себе этих десять или двенадцать муниципальных советников, ставящих на обсуждение вопрос о великом разрушении башни Людовика Заморского? Вот они все, собравшиеся в круг и, вероятно, сидящие прямо на столе, скрестив по-турецки ноги в домашних туфлях без задника. Послушайте их. Речь идет об увеличении капустной грядки и о разрушении феодального памятника. Вот они вспоминают, что они читали в пятнадцать лет, когда сельский учитель из их деревни давал им «Constitutionnel»10, – этим ограничиваются их познания об истории отечества. Они устраивают складчину. Основания сыплются как из рога изобилия. Один обвиняет феодализм и настаивает на этом; другой ссылается на десятину; еще один – на барщину; следующий – на крепостных, которые колотили по воде во рву, чтобы заставить замолчать лягушек; пятый – на право первой ночи; шестой – на нескончаемых священников и дворян; следующий – на ужасы Варфоломеевской ночи; следующий, вероятно, адвокат, – на иезуитов; потом то, потом это, потом опять то и это; и все сказано, башня Людовика Заморского приговорена.

Вы представляете себе, среди гротескного синедриона, положение этого бедного человека, единственного представителя науки, искусства, вкуса, истории? Заметили угнетенное положение этого парии? Вы слышите, как он отваживается произнести несколько робких слов в защиту досточтимого памятника? И вы видите, как на него надвигается гроза? Вот он сгибается под потоками брани. Вот его со всех сторон обзывают карлистом^11. Что на это ответить? С этим покончено. Дело сделано. Вопрос о сносе «памятника времен варварства» решен окончательно, за него проголосовали с воодушевлением, и вы слышите «ура» бравых муниципальных советников Лаона, приступом взявших башню Людовика Заморского.

Вы полагаете, что Рабле или Хогарт когда-нибудь смогли бы где-то найти более смешные лица, более шутовские профили, более потешные силуэты, чтобы набросать их углем на стенах кабачка или страницах «Батрахомиомахии»12?

Да, смейтесь. Но, пока эти безукоризненно честные люди гоготали, каркали и постановляли, старая башня, столь долгое время остававшаяся несокрушимой, чувствовала, как дрожит ее фундамент. И вот внезапно из окон дверей, бойниц, амбразур, слуховых окошек, водосточных труб, отовсюду, как трупные черви, полезли разрушители. Она извергает каменщиков. Эти клопы кусают ее. Эта нечисть ее уничтожает. Бедная башня начинает рушиться камень за камнем; ее скульптуры разбиваются о мостовую; она забрасывает дома своими обломками; ее чрево вскрывается; ее контуры искажаются, и бесполезный буржуа, который проходит рядом, не слишком хорошо зная, что с ней делают, удивляется, видя ее отягченной веревками, блоками и лестницами больше, чем когда-либо во время нападения англичан или бургундцев.

Таким образом, чтобы разрушить башню Людовика Заморского, почти современную римским башням Бибракса, чтобы сделать то, что не удалось ни таранам, ни баллистам, ни скорпионам, ни катапультам, ни топорам, ни долабрам, ни снарядам, ни бомбардам, ни фальконетам, ни кулевринам, ни железным ядрам из кузниц Крея, ни камням для бомбард из карьеров Перонны, ни пушке, ни зарядной каморе, ни буре, ни сече, ни огню человеческому, ни огню небесному^13, достаточно было в девятнадцатом веке – о, чудесный прогресс! – гусиного пера, которым почти случайно пробежалось по листу бумаги какое-то полное ничтожество! Злого пера муниципального советника двадцатого разряда, пера, которое нескладно излагает идиотские мысли крестьянина! Незаметного пера сената лиллипутов! Пера, которое делает ошибки во французском языке! Пера, не владеющего орфографией! Пера, которое, несомненно, начертало больше крестиков, чем подписей внизу бессмысленных постановлений!

И башня была разрушена! И это было сделано! И город заплатил за это! У него украли его корону, а он заплатил вору!

Как назвать все эти вещи?

И мы повторим, чтобы об этом хорошенько подумали, что происшествие в Лаоне не единичное. В то время, когда мы пишем эти строки, во Франции нет ни одного места, где не происходило бы нечто подобное. В большей или меньшей степени, но это всегда и везде вандализм. Список разрушений неисчерпаем. Он начат нами и другими, более значительными писателями. Его было бы легко продолжить и невозможно завершить.

Мы только что видели подвиг муниципального совета. В других местах это мэр, который перемещает менгир, чтобы отметить границу общинного поля; епископ, который подчищает скребком и красит клеевой краской свой собор; префект, который разрушает аббатство четырнадцатого века, чтобы он не загораживал вид из окон его гостиной; артиллерист, который сносит монастырь 1460 года, чтобы удлинить полигон; заместитель, который делает из саркофага Теодеберта кормушку для свиней.

Мы могли бы привести имена. Мы сжалимся над ними. Мы их скроем.

Однако они не заслуживают пощады, этот кюре из Фекама, который разрушил амвон своей церкви на том основании, что эта неудобная глыба, вырезанная изумительным мастером пятнадцатого века, лишала прихожан счастья лицезреть его, кюре, во всем его великолепии, перед алтарем. Каменщик, исполнивший приказ этого святоши, построил себе из обломков замечательный домик, который можно увидеть в Фекаме. Какой стыд! Что стало с временами, когда священник был главным архитектором? Сейчас каменщик наставляет священника!

Нет ли также драгуна или гусара, который хочет сделать из церкви в Бру, из этого чуда, сеновал, и простодушно попросил на это разрешение у министра? Не соскоблили ли сверху донизу прекрасный собор в Анжере, когда молния ударила в черный и еще нетронутый шпиль и сожгла ее, как если бы молния обладала разумом и сочла за лучше уничтожить старую колокольню, чем позволить муниципальным советникам ее испортить! Не укоротил ли министр реставрации эти восхитительные башни в Весенне и эти прекрасные крепостные стены в Тулузе? Не было ли в Сент-Омере префекта, который на три четверти разрушил чудесные развалины Сен-Бертена под тем предлогом, что дал работу рабочим? Что за насмешка! Если вы столь посредственные администраторы, столь скудные умы, что при наличии дорог, которые надо мостить, каналов, которые надо прорыть, улиц, которые надо покрыть щебенкой, портов, которые надо очистить, земель, которые нужно вспахать, школ, которые нужно построить, не знаете, что делать со своими рабочими, по крайней мере, не приносите им в жертву наши национальные здания, разрушая их, не говорите, чтобы они добывали себе хлеб из этих камней. Лучше разделите этих рабочих на два отряда; пусть каждый из них копает большую яму, а затем засыпает ее землей другого. А потом заплатите им за эту работу. Вот это мысль. Я предпочитаю бесполезное вредному.

В Париже вандализм расцветает и развивается у нас на глазах. Вандализм – это архитектор. Вандализм удобно устраивается и наслаждается. Вандализм чествуют, ему аплодируют, его поощряют, им восхищаются, за ним ухаживают, его защищают, к нему прислушиваются, его субсидируют, избавляют от расходов, ему предоставляют гражданство. Вандализм – подрядчик работ, выполняемых по заказу и за счет правительства. Он скрытно обосновался в бюджете и потихоньку обгладывает его, как крыса свой сыр. И, разумеется, он прекрасно зарабатывает свои деньги. Каждый день он разрушает что-то из того немногого, что нам остается от восхитительного старого Парижа. Что я знаю? Вандализм покрасил клеевой краской Нотр-Дам, вандализм переделал башни Дворца правосудия, вандализм снес Сен-Маглуар, вандализм разрушил монастырь Якобинцев, вандализм ампутировал два из трех шпилей Сен-Жермен-де-Пре. Через несколько мгновений мы, быть может, поговорим о зданиях, которые он построил. У вандализма есть свои газеты, свои группы, свои школы, свои кафедры, своя публика, свои мотивы. Обыватели на стороне вандализма. Он хорошо упитан, снабжен доходом, раздут от гордости, почти ученый, традиционалист, хороший логик, сильный теоретик, веселый, могущественный, в случае надобности любезный, прекрасный оратор, исключительно довольный собой. Он строит из себя мецената. Он покровительствует молодым талантам. Он преподаватель. Он дает большие премии архитекторам. Он посылает учеников в Рим. Он носит расшитые одежды, шпагу на боку и французские штаны. Он член Института Франции. Он принят при дворе. Он пожимает руку королю и прогуливается с ним по улицам, шепча ему на ухо планы. Вы, должно быть, его встречали.

Иногда он становится владельцем и превращает чудесную башню Сен-Жак де ля Бушри в фабрику охотничьей дроби, безжалостно закрытую для любопытного археолога; и он делает из нефа Сен-Пьер-о-Беф магазин пустых бочек, из отеля де Санс – конюшню ломовых лошадей, из дома де ля Курон д’Ор – суконную фабрику, из часовни Клюни – типографию. Иногда он становится маляром и сносит Сен-Ландри, чтобы построить на месте этой простой и прекрасной церкви большой уродливый дом, который не удается сдать внаем. Иногда он становится секретарем суда и заваливает бумагами Святую капеллу, эту церковь, которая будет самым восхитительным украшением Парижа, когда он разрушит Нотр-Дам. Иногда он становится спекулянтом и в обесчещенном нефе Сен-Бенуа устраивает бурное представление, и какое представление! Какой позор! Святой, ученый и строгий монастырь бенедиктинцев превращается в не знаю какое дурное литературное место.

Во время реставрации он ни в чем себе не отказывал и совершенно очаровательно резвился, мы признаем это. Все помнят, как вандализм, бывший тогда также архитектором короля, поступил с собором в Реймсе. Г-н Витэ, человек честный, образованный и талантливый, уже сообщил об этом деле. Собор, как известно, сверху донизу украшен великолепными скульптурами, которые в изобилии расположены на нем со всех сторон. Во время коронации Карла X^14 вандализм, будучи хорошим придворным, испугался, как бы камень случайно не сорвался со всех этих нависающих скульптур и не упал не к месту на короля, когда он будет проходить мимо; и он в течение трех долгих месяцев безжалостно очищал ударами кувалды старинную церковь! Тот, кто пишет эти строки, сохранил у себя прекрасную голову Христа, любопытный обломок этой расправы.

С июля месяца совершили еще одну расправу, которая может служить парой к той, это расправа над садом Тюильри. Мы несколько дней будем снова пространно говорить об этом варварском разрушении. Здесь мы лишь на всякий случай упомянули о нем. Но кто не пожимал плечами, проходя мимо этих двух маленьких отгороженных участков, отнятых от общественных прогулок? Короля заставили урезать сад Тюильри, и вот два кусочка, которые он себе оставил. Вся гармония тихого, царственного произведения нарушена, симметрия цветников искажена, водоемы врезаются в галерею; не важно, у нас есть два палисадника. Что сказали бы сочинителю водевилей, который вырезал бы куплет или два из хора в «Гофолии»! Тюильри – это была «Гофолия» Ленотра^15.

Говорят, что вандализм уже приговорил нашу старую и непоправимо испорченную церковь Сен-Жермен-л’Оксеруа. У вандализма есть свои намерения на ее счет. Он хочет проложить через весь Париж большую, большую, большую улицу. Улицу длиной в лье! Какое великолепное опустошение учинит он по пути! Сен-Жермен-л’Оксеруа погибнет, восхитительная башня Сен-Жак де ля Бушри, возможно, тоже. Но не все ли равно! Улица длиной в лье! Вы понимаете, как это будет красиво? Прямая линия, протянувшаяся от Лувра до заставы дю Трон; с одного конца улицы, от заставы, можно будет созерцать фасад Лувра. Правда, все достоинство колоннады Перро, если оно есть, состоит в ее пропорциях, а это достоинство исчезнет на расстоянии; ну что из того? У нас будет улица длиной в лье! С другого конца, от Лувра, будет видна застава дю Трон, две вошедшие в поговорку колонны, которые вам известны, жалкие, тонкие и смехотворные, как ноги Потье. О, чудная перспектива^16!

Будем надеяться, что этот нелепый проект не осуществится. А если попытаются его реализовать, будем надеяться, что вспыхнет бунт художников. Мы будем побуждать к этому, насколько это будет в наших силах.

Разрушители никогда не испытывают недостатка в предлогах. Во время Реставрации с величайшим благоговением портили, уродовали, обезображивали, оскверняли средневековые католические здания. Конгрегация распространила на церкви ту же заразу, что и на религию. Сердце Христово сделалось мрамором, бронзой, побелкой и позолоченным деревом. Зараза проявляла себя чаще всего в церквях в форме маленькой капеллы, расписанной, позолоченной, таинственной, элегической, полной пухлых ангелочков, кокетливой, галантной, круглой и с неправильным освещением, как капелла в Сен-Сюльпис. Во Франции нет ни одного собора, ни одного прихода, в которых бы не было подобной капеллы. Эта капелла представляла собой настоящую болезнь для церквей. Это был недостаток Сен-Ашель^17.

После Июльской революции надругательство продолжается, еще более печальное и более губительное, и с другими отговорками. За предлогом благочестия последовал предлог национальный, либеральный, патриотический, философский, вольтерьянский. Больше не реставрируют, не портят, не уродуют памятник, его разрушают. И для этого имеются достаточные основания. Церковь – это фанатизм, донжон – феодализм. Памятник разоблачают, истребляют груду камней, совершают массовые убийства руин. Наши бедные церкви едва могут спастись, приняв кокарду. Во Франции нет больше собора, пусть самого грандиозного, почитаемого, великолепного, беспристрастного, исторического, спокойного и величественного, на котором не было бы трехцветного флага. Иногда спасают восхитительную церковь, написав на ней: «Мэрия». Нет ничего менее популярного среди нас, чем здания, сделанные народом и для народа. Мы упрекаем их во всех этих преступлениях прошедших времен, свидетелями которых они были. Мы хотели бы вычеркнуть все из нашей истории. Мы опустошаем, мы уничтожаем, мы разрушаем, мы сносим во имя национального духа. Стремясь быть хорошими французами, мы становимся великолепными иностранцами.

Среди них встречаются некоторые люди, у которых вызывает отвращение то, что есть банального в ложном пафосе июля, и которые аплодируют разрушителям по другим причинам, причинам ученым и важным, причинам экономистов и банкиров.

– Для чего нужны эти памятники? – говорят они. – Их содержание требует расходов. Снесите их и продайте материалы. И на том спасибо. – В чисто экономическом отношении это плохое умозаключение. Мы уже установили выше, что эти памятники являются капиталами. Многие из них, слава которых привлекает во Францию богатых иностранцев, приносят стране намного больше выгоды, чем их стоимость. Разрушить их – значит лишить страну прибыли.

Но оставим эту бесплодную точку зрения и будем рассуждать с самого начала. С каких пор в цивилизованном обществе решаются задавать искусству вопросы о его пользе? Горе вам, если вы не знаете, для чего служит искусство! Нам нечего больше вам сказать. Идите! Разрушайте! Используйте! Превратите в щебенку собор Парижской Богоматери. Заработайте десять сантимов на колонне^18.

Другие принимают и допускают искусство; но если их послушать, средневековые памятники – это сооружения дурного вкуса, варварские произведения, монстры архитектуры, которые нужно уничтожить, не оставив от них и следа. Этим также нечего ответить. С ними покончено. Земля повернулась, мир с тех пор ушел вперед; ими владеют предрассудки прошлого века; они больше не принадлежат к поколению, которое видит солнце. Раз уж это необходимо, мы вновь и вновь повторяем, что в обществе совершилась славная политическая революция, а в искусстве – славная интеллектуальная революция. Вот уже двадцать пять лет, как Шарль Нодье и мадам де Сталь объявили о ней во Франции; и, если можно упомянуть безвестное имя после этих знаменитых имен, мы добавим, что вот уже четырнадцать лет, как мы боремся за нее. Теперь она свершилась. Смехотворная дуэль классиков и романтиков уладилась сама собой, поскольку все в конце концов пришли к единому мнению. Нет больше вопроса. Все, что имеет будущее, – для будущего. Найдется едва ли несколько старых добрых детей в приемных колледжах, в сумерках академий, которые в своем углу делают игрушки из старомодных поэтик и методик; кто поэт, кто архитектор; один развлекается с тремя единствами, другой с пятью ордерами; одни портят гипс в соответствии с Виньола, другие портят стихи в соответствии с Буало.

Это достойно уважения. Не будем больше об этом говорить.

Итак, благодаря полному обновлению искусства и критики дело средневековой архитектуры, впервые за три века серьезно защищаемое, было выиграно в то же время, что и общее дело, выиграно всеми доводами науки, выиграно всеми доводами истории, выиграно всеми доводами искусства, выиграно разумом, воображением и сердцем. Таким образом, не будем возвращаться к вопросам решенным и решенным хорошо; и скажем громко правительству, коммунам, частным лицам, что они ответственны за все национальные памятники, которые случай отдал в их руки. Мы должны дать отчет прошлого будущему. Posteri, posteri, vestra res agitur.[20]

Что касается зданий, которые нам построили вместо разрушенных, мы не принимаем обмен, мы не хотим его. Они дурны. Автор этих строк утверждает то, что он сказал в другом месте[21] о новых памятниках в современном Париже. Он не может сказать ничего более мягкого о строящихся памятниках. Какое нам дело до трех-четырех маленьких кубических церквей, которые вы жалко строите там и сям! Оставьте же рушиться ваши развалины на набережной д’Орсе с их тяжелыми арками и скверными колоннами! Оставьте рушиться ваши дворцы и палаты депутатов, которые не требуют лучшего! Не оскорбление ли это, вместо Школы изящных искусств – гибридное и скучное строение, чертеж которого так долго пачкал щипец крыши соседнего дома, бесстыдно выставляющий напоказ свою наготу и свое уродство рядом с восхитительным фасадом замка де Гайон^20? Пали ли мы до такой степени убожества, что нам непременно нужно любоваться парижскими заставами? Есть ли в мире что-то более сгорбившееся и рахитичное, чем ваш искупительный (послушайте-ка! определенно, что он искупает?) памятник на улице Ришелье? Не правда ли, действительно прелестная штука, эта ваша Мадлен^21, это второе издание Биржи, с тяжелым тимпаном, который подавляет ее жалкую колоннаду? О! Кто меня избавит от колоннад?

Сделайте одолжение, употребите лучше наши миллионы.

Не употребляйте их даже на то, чтобы завершить Лувр. Вы хотели бы закончить обносить оградой то, что вы называете параллелограммом Лувра. Но мы вас предупреждаем, что этот параллелограмм на самом деле трапеция; а для трапеции это слишком много денег. Впрочем, Лувр, кроме того, что относится к ренессансу, Лувр, видите ли, не прекрасен. Не надо восхищаться и продолжать, как если бы это было божественное право, всеми памятниками семнадцатого века, хотя они стоят больше, чем памятники восемнадцатого и особенно девятнадцатого. Как бы они хорошо ни выглядели, какой бы ни был у них величественный вид, эти памятники – как Людовик XIV. У них много бастардов.

Лувр, окна которого прорезают архитрав, – один из них.

Если правда, как мы думаем, что архитектура, одна из всех искусств, не имеет будущего, употребите ваши миллионы на то, чтобы сохранить, поддержать, увековечить национальные и исторические памятники, которые принадлежат государству, и выкупите те, которые принадлежат частным лицам. Выкуп будет умеренным. Вы получите их по сходной цене. Так невежественный владелец продаст Пантеон по цене камней.

Отремонтируйте эти прекрасные и строгие здания. Отремонтируйте их бережно, с умом, с умеренностью. Вокруг вас есть люди с образованием и вкусом, которые просветят вас в этой работе. Особенно в том, что архитектор-реставратор умерен в своем собственном воображении; что он с любопытством изучает характер каждого здания, в соответствии с каждым веком и каждой обстановкой. Что он проникается общим и частным направлением памятника, который отдают в его руки, и что он умеет искусно соединить свой гений с гением старого архитектора.

Держите под опекой коммуны, запретите им разрушать.

Что касается частных лиц, что касается собственников, которые хотели бы упорствовать в разрушении, пусть закон запретит им это; пусть их владение будет оценено, оплачено и передано государству.

Это вопрос общего интереса, интереса национального. Каждый день, когда общий интерес поднимает голос, закон заставляет молчать крики частного интереса. Частная собственность часто видоизменялась и еще видоизменяется в направлении социальной общности. У вас силой купят ваше поле, чтобы сделать из него площадь, ваш дом, чтобы сделать из него приют. У вас купят ваш памятник.

Если нужен закон, повторим это, пусть его примут. Здесь мы слышим, как со всех сторон поднимаются возражения:

– Разве у палат есть время? – Закон из-за таких пустяков!

Из-за таких пустяков!

Как! У нас сорок четыре тысячи законов, с которыми мы не знаем, что делать, сорок четыре тысячи законов, из которых едва ли десять хороши. Каждый год палаты в ударе, они сочиняют их сотнями, и в этом выводке не более двух или трех рождаются жизнеспособными. Законы принимают обо всем, для всего, против всего, по поводу всего. Чтобы перенести папки из такого-то министерства с одной стороны улицы де Гренель на другую, принимают закон. И один закон для памятников, один закон для искусства, один закон для народности Франции, один закон для воспоминаний, один закон для соборов, один закон для самых великих произведений человеческого ума, один закон для коллективного произведения наших отцов, один закон для истории, один закон для непоправимого, которое разрушают, один закон для самого святого, что есть у нации, за исключением будущего, один закон для прошлого, этот справедливый, хороший, великолепный, святой, полезный, необходимый, обязательный, срочный закон – на него нет времени, его не примут!

Смешно! Смешно! Смешно!

Предисловие к драме «Кромвель»

1827 г

В драме, которую вы собираетесь прочитать, нет ничего, что могло бы рекомендовать ее вниманию или благосклонности публики. Нет ничего, ни преимущества «вето», наложенного правительственной цензурой, чтобы привлечь интерес политических партий, ни даже чести быть официально отвергнутой художественным советом, чтобы немедленно снискать литературное признание и симпатию людей со вкусом.

Итак, она предлагает себя взорам одинокая, нищая и нагая, как евангельский калека, – solus, pauper, nudus.[22]

Впрочем, автор этой драмы не без некоторых колебаний решился снабдить ее примечаниями и предисловием. Обычно такого рода вещи абсолютно безразличны читателям. Они интересуются скорее талантом писателя, чем его видением; и тем, хорошее это произведение или плохое, а не идеями, лежащими в его основе, и не направлением ума, в котором оно созрело. Обычно мы не заглядываем в подвалы здания, после того как обошли его залы, и не заботимся о корнях дерева, когда едим его плод.

С другой стороны, примечания и предисловия служат иногда удобным средством увеличить объем книги и, по крайней мере с виду, сделать труд более значимым; эта тактика похожа на тактику армейских генералов, которые, чтобы придать своему войску более внушительный вид, выстраивают в линию даже обоз. Да и может случиться так, что, пока критики будут ожесточенно нападать на предисловие, а ученые – на примечания, само произведение ускользнет от них и пройдет нетронутым сквозь их перекрестный огонь, как армия, которая выбирается из затруднительного положения между сражениями в аванпостах и арьергарде.

Но какими бы важными ни были эти мотивы, не они руководили автором. Этот том не нуждается в том, чтобы его раздували, он и так уже слишком велик. Затем и автор сам не понимает, как такое могло случиться, что его искренние и наивные предисловия всегда скорее компрометировали его в глазах критиков, чем защищали. Вместо того чтобы служить для него крепким и надежным щитом, они играли с ним злую шутку, как та необычная одежда, которая выделяет в сражении носящего ее солдата, притягивает к нему все удары и не защищает ни от одного из них.

Однако ход рассуждений автора был иным. Ему показалось, что если и в самом деле мало кто захочет спускаться в подвалы здания, то некоторые будут совсем не прочь осмотреть его фундамент. Таким образом, он еще раз отдает себя вместе со своим предисловием гневу фельетонистов. Che sara, sara.[23] Он никогда особенно не заботился о судьбе своих произведений, и его мало беспокоит, что о них скажут. Быть может, в этой яростной дискуссии, которая сталкивает друг с другом театры и школу, публику и академии, кто-то не без интереса расслышит голос одинокого ученика природы и истины, который рано покинул литературный мир из любви к литературе и проявляет искренность – за неимением хорошего вкуса, убежденность – за неимением таланта, изучение – за неимением знаний. Впрочем, он ограничится общим рассмотрением искусства, без того, чтобы хоть сколько-нибудь сделать из него оплот для своего собственного произведения, не намереваясь писать ни обвинительную, ни защитительную речь за или против кого бы то ни было. Нападки на его книгу или ее защита значат для него меньше, чем что бы то ни было. Впрочем, борьба за собственные интересы не годится ему. Вид сражающихся на шпагах самолюбий всегда жалок. Таким образом, он заранее протестует против любой интерпретации его идей, всякого использования его слов, говоря вместе с испанским баснописцем:

Quien haga aplicationes

Con su pan se lo coma.[24]

По правде говоря, многие из главных поборников «разумных литературных теорий» оказали честь бросить перчатку ему, пребывающему в глубокой безвестности, простому и незаметному зрителю этой интересной схватки. У него не хватит самомнения поднять ее. Вот, на последующих за сим страницах, наблюдения, которые он мог бы им противопоставить; вот его праща и его камень; но бросят этот камень в голову классического Голиафа другие, если им будет это угодно.

Итак, начнем.

Будем исходить из следующего факта: на Земле не всегда существовала одна и та же природа цивилизации, или, употребляя более точное, хотя и более обширное выражение, одно и то же общество. Человеческий род в его совокупности вырос, развился, созрел, как один из нас. Он был ребенком, он был мужчиной: сейчас мы являемся свидетелями его почтенной старости. До той эпохи, которую современное общество назвало античной, существует другая эра, которую древние называли легендарной и которую точнее было бы назвать первобытной. Таким образом, вот три великих последовательных формы цивилизации с самого ее возникновения до наших дней. А так как поэзия всегда дополняет общество, мы постараемся распознать, по форме общества, каков должен был быть характер поэзии в эти три великие эпохи: первобытную, античную и новую.

В первобытную эпоху, когда человек пробуждается в только что родившемся мире, поэзия пробуждается вместе с ним. Перед лицом этих ослепительных и опьяняющих чудес первым его словом становится гимн. Он еще так близок к Богу, что все его размышления – восторги, все его мечты – видения. Он изливает свои чувства, он поет так же, как дышит. У его лиры только три струны: Бог, душа, созидание, но эта тройная тайна охватывает все, эта тройная идея все в себе заключает. Земля еще почти пустынна. Есть семьи, и нет народов; есть отцы, и нет королей. Каждое племя существует, чувствуя себя свободно; нет никакой собственности, никакого закона, никаких столкновений, никаких войн. Всё для каждого и для всех. Общество – это община. Ничто здесь не стесняет человека. Он ведет ту пастушескую кочевую жизнь, с которой начинаются все цивилизации и которая столь благоприятна для одиноких созерцаний и причудливых фантазий. С ним можно делать что угодно, вести куда угодно; его мысль, как и его жизнь, подобна облаку, меняющему форму и направление в зависимости от ветра, который увлекает его за собой. Вот первый человек, вот первый поэт. Он молод, он лиричен. Вся его религия – это молитва, вся его поэзия – это ода.

Эта поэма, эта ода первобытных времен – это «Бытие».

Однако постепенно это отрочество мира проходит. Все сферы расширяются; семья становится племенем, племя – нацией. Каждая из этих человеческих групп располагается вокруг одного общего центра, и вот вам королевства. Общественный инстинкт следует за инстинктом кочевым. Стоянка сменяется селением, палатка – дворцом, ковчег – храмом. Главы этих зарождающихся государств, конечно, еще пастыри, но уже пастыри народов; их пастырский посох уже имеет форму скипетра. Все останавливается и определяется. Религия обретает форму; обряды упорядочивают молитву; догматы регулируют культ. Так священник и король делят между собой отцовскую власть над народом; так на смену патриархальной общине приходит теократическое общество.

Тем временем народам становится слишком тесно на земном шаре. Они мешают друг другу и ссорятся между собой; отсюда – столкновения империй, война. Они вторгаются в пределы друг друга; отсюда – перемещение народов, путешествия. Поэзия отражает эти великие события; от идей она переходит к делам. Она воспевает века, народы, империи. Она становится эпической, она создает Гомера.

Гомер действительно возвышается над античным обществом. В этом обществе все просто, все эпично. Поэзия – это религия, религия – это закон. Девственности первой эпохи пришло на смену целомудрие второй. Отпечаток какой-то торжественной важности присутствует везде – в семейных нравах так же, как в нравах общественных. Народы сохранили от бродячей жизни только уважение к чужеземцу и путешественнику. У семьи есть отечество; все привязывает ее к нему; существует культ очага, культ могил.

Мы повторяем это: выражением подобной цивилизации может быть только эпопея. Эпопея будет здесь принимать множество форм, но никогда не лишится своего характера. Пиндар больше жреческий, чем патриархальный, больше эпический, чем лирический. Если летописцы, необходимые современники этой второй эпохи мира, принимаются собирать легенды и начинают считаться с веками, они напрасно стараются, хронология не может изгнать поэзию; история остается эпопеей. Геродот – это тот же Гомер.

Но главным образом эпопея проявляется повсюду в античной трагедии. Она поднимается на греческую сцену, ничуть не утрачивая своих гигантских, бесконечных размеров. Ее персонажи – это еще герои, полубоги, боги; ее пружины – сновидения, оракулы, рок; ее картины – перечисления, погребения, битвы. То, что пели рапсоды, декламируют актеры, вот и все.

Более того. Когда все действие, все зрелище эпической поэмы перешло на сцену, то, что остается, берет хор. Хор истолковывает трагедию, поддерживает героев, дает описания, призывает и гонит день, радуется, сожалеет, иногда описывает декорации, объясняет нравственный смысл сюжета, льстит народу, который его слушает. Итак, что же такое хор, этот странный персонаж, помещенный между представлением и зрителем, если не поэт, возвышающийся над своей эпопеей?

Театр древних, как их драма, величественный, торжественный, эпический. Он может вместить тридцать тысяч зрителей; здесь играют под открытым небом, прямо на солнце; представления длятся целый день. Актеры усиливают свой голос, надевают маски, увеличивают рост; они становятся гигантскими, как их роли. Сцена огромна. Она может одновременно изображать внутреннюю и внешнюю часть храма, дворца, лагеря, города. Там разворачиваются огромные представления. Это, и мы цитируем только по памяти, Прометей на своей горе; Антигона, с высоты башни высматривающая во вражеской армии своего брата Полиника («Финикиянки»); Эвадна, бросающаяся с вершины скалы в огонь, где сжигают тело Капанея («Просительницы» Еврипида); корабль, входящий в порт, с которого спускаются пятьдесят принцесс с их свитой («Просительницы» Эсхила). Архитектура и поэзия, здесь все носит монументальный характер. В античности нет ничего более торжественного, ничего более величественного. Ее культ и ее история соединяются в ее театре. Ее первые актеры – жрецы; ее сценические игры – религиозные церемонии, народные праздники.

Последнее замечание, окончательно доказывающее эпический характер этой эпохи: дело в том, что сюжетами, которые она разрабатывает, равно как и формами, которые она принимает, трагедия лишь повторяет эпопею. Все древние трагики подробно пересказывают Гомера. Те же фабулы, те же катастрофы, те же герои. Все черпают из гомеровской реки. Это по-прежнему «Илиада» и «Одиссея». Так же как Ахилл увлекал за собой Гектора, греческая трагедия кружится вокруг Трои.

Между тем век эпопеи приходит к концу. Так же как общество, которое она представляет, эта поэзия изнашивается, вращаясь вокруг самой себя. Рим подражает Греции, Вергилий копирует Гомера; и как будто для того, чтобы прийти к достойному концу, эпическая поэзия угасает, породив своего последнего поэта.

Время пришло. Новая эпоха начинается для мира и для поэзии.

Спиритуалистическая религия вытесняет материальное, поверхностное язычество, проникает в сердце античного общества, убивает его и в труп этой дряхлой цивилизации вкладывает росток цивилизации новой. Эта религия совершенна, потому что она истинна; между своей догмой и своим культом она глубоко запечатывает мораль. И прежде всего, как первую истину, она разъясняет человеку, что у него две жизни: одна – преходящая, другая – бессмертная; одна – земная, другая – небесная. Она показывает ему, что он двоякий, как его судьба, что в нем сосуществуют животное и разум, душа и тело; одним словом, что он – точка пересечения, общее звено обеих цепей тех существ, которые охватывают мироздание, существ материальных и существ бестелесных, из которых первые вырываются из камня, чтобы прийти к человеку, вторые исходят из человека, чтобы завершиться в Боге.

Некоторые античные мудрецы, возможно, подозревали часть этой истины, но только с Евангелия начинается ее полное, ясное и широкое раскрытие. Языческие школы двигались на ощупь во мраке, настойчиво добиваясь лжи, так же, как и истины на своем полном случайностей пути. Некоторые из их философов проливали порой на предметы слабый свет, который освещал лишь одну их сторону, оставляя другую в еще большей тьме. Отсюда все эти призраки, созданные древней философией. Существовала только божественная мудрость, которая должна была заменить широким и ровным светом все эти мерцающие отблески человеческой мудрости. Пифагор, Эпикур, Сократ, Платон – это факелы; Христос – это дневной свет.

Впрочем, нет ничего более материалистичного, чем античная теогония. Даже не помышляя о том, чтобы подобно христианству отделять дух от плоти, она придает форму и лицо всему, даже сущностям, даже разуму. В ней все видимо, осязаемо, облечено в плоть. Ее боги нуждаются в облаке, чтобы скрыться от взоров. Они пьют, едят, спят. Их ранят, и у них течет кровь; их калечат, и вот они остаются хромыми навеки. У этой религии есть боги и половинки богов. Ее молния куется на наковальне, и в нее, кроме прочих составных частей, вводят три нити крученого дождя, «tres imbris torti radios»1. Ее Юпитер подвешивает мир на золотую цепь; ее солнце поднимает колесница, запряженная четырьмя лошадьми; ее ад – это бездна, вход в которую география отмечает на земном шаре; ее небо – это гора.

Вот почему язычество, которое лепит все свои создания из одной глины, умаляет божество и возвышает человека. Герои Гомера почти под стать богам. Аякс бросает вызов Юпитеру, Ахилл равен Марсу. Мы только что видели, что христианство, напротив, коренным образом отделяет дух от материи. Оно разверзает пропасть между душой и телом, между человеком и Богом.

Чтобы не опустить ни одной черты в очерке, на который мы отважились, обратим внимание на то, что в эту эпоху вместе с христианством и с его помощью в сознание народов проникало новое чувство, незнакомое древним и весьма развитое у наших современников, чувство, которое больше, чем серьезность, и меньше, чем печаль, – меланхолия. И действительно, могло ли сердце человека, до тех пор скованное чисто иерархическими и жреческими культами, не пробудиться и не почувствовать, как какая-то неожиданная способность пускает в нем ростки под влиянием религии человеческой, потому что она божественна, религии, которая из молитвы бедняка создает богатство богача, религии равенства, свободы, любви к ближнему? Мог ли он не увидеть все с новой стороны, с тех пор как Евангелие показало ему душу через чувства и вечность после жизни?

Впрочем, в этот самый момент мир претерпевал столь глубокие перемены, что не могло не произойти того же самого в умах. До тех пор гибель империй редко проникала в сердце народа; низвергались короли, исчезали величества, ничего более. Молния поражала лишь высшие сферы, и, как мы уже указывали, казалось, что события развиваются со всей торжественностью эпопеи. В античном обществе индивидуум был расположен так низко, что бедствие, чтобы его поразить, должно было опуститься до его семьи. Поэтому он почти не знал других несчастий, помимо домашних горестей. Было практически невозможно, чтобы общие беды государства могли привести в беспорядок его жизнь. Но в тот момент, когда утвердилось христианское общество, старый континент был потрясен. Все было поколеблено до самых корней. События, призванные разрушить древнюю Европу и построить новую, сталкивались, стремительно и неустанно развивались и в беспорядке толкали народы – одних к свету, других во мрак. На земле поднялся такой шум, что какая-то часть его не могла не дойти до сердца народов. Это было больше чем эхо, это был ответный удар. Человек, перед лицом этих великих превратностей, замыкаясь в себе, начинал испытывать сочувствие к человечеству и размышлять о горькой насмешке жизни. Из этого чувства, которое для язычника Катона было отчаянием, христианство сделало меланхолию.

В то же время зарождался дух исследования и любознательности. Эти великие катастрофы были также и великими зрелищами, поразительными перипетиями. Это был север, ринувшийся на юг, римская вселенная, меняющая форму, последние конвульсии целого мира, бьющегося в агонии. Как только этот мир умер, тучи риторов, грамматистов, софистов, подобно мошкаре, устремляются на его огромный труп. Можно видеть, как они кишат, слышать их жужжание в этом очаге разложения. Все наперебой они будут изучать, комментировать, обсуждать. Каждый член, каждый мускул, каждая жилка огромного распростертого тела переворачивается во все стороны. Конечно, это должно было быть радостью для этих анатомов мысли – иметь возможность с их первых же опытов производить исследования в большом масштабе, иметь мертвое общество в качестве первого объекта для вскрытия.

Итак, мы видим, как одновременно появляются, как бы протягивая друг другу руки, гений меланхолии и размышления и демон анализа и споров. На одном конце этой переходной поры находится Лонгин, на другом – святой Августин^2. Не нужно бросать пренебрежительный взгляд на эту эпоху, когда находилось в зародыше все то, что затем принесло плоды, на это время, когда самые незначительные писатели, если нам простят тривиальное, но откровенное выражение, послужили навозом для будущей жатвы. Средневековье было привито к Поздней Римской империи.

Вот, стало быть, новая религия, новое общество; мы должны были увидеть, как на этой двойной основе вырастает новая поэзия. До тех пор, и пусть нам простят то, что мы излагаем выводы, которые читатель должен был уже самостоятельно сделать из всего вышесказанного, до тех пор, действуя так же, как античный политеизм и философия, чисто эпическая муза древних изучала природу только с одной-единственной стороны, безжалостно выбрасывая из искусства почти все то, что в мире, которому она должна была подражать, не соответствовало определенному типу красоты. Типу, изначально прекрасному, но, как происходит всегда со всем, что возведено в систему, ставшему в последнее время фальшивым, пошлым и условным. Христианство приводит поэзию к правде. Как и оно, новая муза увидит вещи взглядом более возвышенным и широким. Она почувствует, что не все в мироздании по-человечески прекрасно, что уродливое существует там рядом с прекрасным, безобразное – с миловидным, гротескное – с возвышенным, зло – с добром, темнота – со светом. Она будет спрашивать себя, должен ли узкий и относительный разум художника взять верх над бесконечным, абсолютным разумом творца; человеку ли исправлять Бога; будет ли искалеченная природа более прекрасной; имеет ли искусство право, так сказать, расщеплять человека, жизнь, мироздание; будет ли каждая вещь действовать лучше, если у нее отнимут мускулы и ее движущую силу; наконец, является ли фрагментарность средством достижения гармонии. Именно тогда, устремив взор на события, одновременно смехотворные и грозные, под влиянием того самого духа христианской меланхолии и философской критики, на который мы только что обратили внимание, поэзия сделает великий шаг, решительный шаг, шаг, который, подобно землетрясению, изменит все лицо духовного мира. Она начнет действовать, как природа, соединяя, но не смешивая в своих творениях тьму со светом, гротескное с возвышенным, другими словами, тело с душой, животное с духом; поскольку отправная точка религии всегда есть отправная точка поэзии. Все взаимосвязано.

Вот, таким образом, принцип, чуждый античности, новый элемент, введенный в поэзию; и так же, как дополнительное условие в существовании изменяет его целиком, в искусстве развивается новая форма. Этот элемент – гротеск. Эта форма – комедия.

И да позволено нам будет на этом настаивать; так как мы только что указали на характерную черту, на фундаментальное различие, которое, по нашему мнению, отделяет современное искусство от античного, нынешнюю форму от мертвой, или, пользуясь словами более расплывчатыми, но более распространенными, литературу романтическую от литературы классической.

«Наконец! – воскликнут тут люди, которые уже какое-то время назад заметили, к чему мы клоним, – наконец мы вас поймали! Вы взяты с поличным. Значит, вы делаете из безобразного образец для подражания, из гротеска – составной элемент искусства![25] Но изящество… Но хороший вкус… Разве вы не знаете, что искусство должно улучшать природу? Что ее нужно облагораживать? Что нужно выбирать? Использовали ли когда-нибудь древние безобразное и гротеск? Соединяли ли они когда-нибудь комедию с трагедией? Пример древних, господа! Впрочем, Аристотель… Впрочем, Буало… Впрочем, Лагарп…» Действительно!

Эти аргументы, без сомнения, сильны и на редкость новы. Но отвечать на них не наше дело. Мы не выстраиваем тут систему, Боже, сохрани нас от систем. Мы констатируем факт. Мы здесь играем роль историка, а не критика. Пусть этот факт нравится или не нравится, это не имеет значения. Он существует. Итак, вернемся назад и попытаемся показать, что современный гений, столь сложный и разнообразный в своих формах, столь неисчерпаемый в своих творениях, и потому совершенно противоположный неизменной простоте гения античного, рождается от плодотворного союза образа гротескного и образа возвышенного; покажем, что именно отсюда нужно исходить, чтобы установить радикальную и реальную разницу между двумя литературами.

Неверно было бы говорить, что комедия и гротеск были совершенно неизвестны древним. Это, впрочем, было бы невозможно. Ничто не произрастает без корня; зерно второй эпохи всегда существует в первой. Начиная с «Илиады», Терсит и Вулкан представляют комедию, один – для людей, другой – для богов. В греческой трагедии слишком много природы и слишком много оригинальности, чтобы там иногда не было комедии. Такова, чтобы цитировать всегда лишь то, что нам подсказывает наша память, сцена Менелая с привратницей дворца («Елена», действие I); сцена фригийца («Орест», действие IV). Тритоны, сатиры, циклопы – это гротеск; сирены, фурии, парки, гарпии – это гротеск; Полифем – это гротеск страшный; Силен – это гротеск забавный.

Но здесь чувствуется, что эта часть искусства еще находится в детстве. Эпопея, которая в ту эпоху накладывает на все свой отпечаток, эпопея тяготеет над ним и душит его. Античный гротеск робок, он постоянно пытается спрятаться. Чувствуется, что он не на своей территории, потому что это не в его природе. Он скрывается, насколько может. Сатиры, тритоны, сирены лишь слегка уродливы. Парки, гарпии безобразны скорее своими атрибутами, чем чертами лица; фурии красивы, и их называют эвменидами, то есть милостивыми, благосклонными. Дымка величия или божественности окутывает другие гротески. Полифем – гигант; Мидас – царь; Силен – бог.

Вот почему комедия проходит почти незамеченной в великом эпическом единстве античности. Что такое повозка Феспида^3 рядом с олимпийскими колесницами? По сравнению с гомерическими колоссами Эсхилом, Софоклом, Еврипидом, что собой представляют Аристофан и Плавт?[26] Гомер уносит их с собой, как Геркулес унес пигмеев, спрятавшихся в его львиную шкуру.

В мыслях наших современников гротеск, напротив, играет огромную роль. Он повсюду; с одной стороны, он создает уродливое и ужасное, с другой – комическое и шутовское. Он выстраивает вокруг религии тысячу причудливых суеверий, вокруг поэзии – тысячу красочных вымыслов. Это он, не скупясь, сеет – в воздухе, в воде, в земле, в огне – несметное число переходных существ, которых мы обнаруживаем совершенно живыми в средневековых народных легендах; это он заводит во мраке ужасный хоровод шабаша, и он же дает сатане рога, козлиные ноги и крылья летучей мыши. Это он, по-прежнему он то ввергает в христианский ад эти уродливые фигуры, которые затем воскресит в памяти гений Данте и Милтона, то наполняет его теми смешными видениями, среди которых будет забавляться Калло, этот Микеланджело бурлеска. И если от идеального мира он переходит к миру реальному, то он разворачивает там неиссякаемые пародии на человечество. Все эти Скарамуши, Криспины, Арлекины, гримасничающие силуэты человека, типы, совершенно неизвестные суровой античности и тем не менее происходящие из классической Италии, все это создания его фантазии. Наконец, это он, расцвечивая одну и ту же драму поочередно то южным, то северным воображением, заставляет Сганареля прыгать вокруг Дон Жуана и Мефистофеля ползать вокруг Фауста.[27]

И как же он свободен и искренен в своих манерах! Как смело он выделяет все эти причудливые формы, которые предшествовавшая эпоха так застенчиво окутывала пеленами! Античная поэзия, вынужденная дать спутников хромому Вулкану, старалась скрыть их уродство, растягивая его до, так сказать, колоссальных размеров. Современный гений сохраняет этот миф о необыкновенных кузнецах, но внезапно сообщает ему совершенно противоположный характер, что делает его гораздо более ярким; он заменяет великанов карликами, из циклопов он делает гномов. С той же оригинальностью он заменяет немного банальную Лернейскую гидру всеми этими местными драконами из наших легенд; это Гаргулья из Руана, Граулли из Меца, «шерсале» из Труа, «дре» из Монлери, Тараск из Тараскона^4, столь разнообразные чудовища, чьи причудливые имена являются еще одной их характерной чертой. Все эти создания черпают в своей собственной природе ту решительную и глубокую манеру, перед которой, кажется, иногда отступала античность. Конечно, греческие эвмениды намного менее безобразны, а, следовательно, и намного менее правдивы, чем ведьмы «Макбета». Плутон – не дьявол.

Можно было бы, по нашему мнению, написать совершенно новую книгу о применении гротеска в искусстве. Можно было бы показать, какие мощные эффекты извлекли наши современники из этой плодотворной модели, на которую ограниченная критика ожесточенно нападает еще и в наши дни. Может быть, рассматриваемый предмет вскоре даст нам повод указать мимоходом на некоторые черты этой обширной картины. Здесь мы скажем только, что как противоположность возвышенному, как средство контраста гротеск, с нашей точки зрения, является самым богатым источником, который природа могла бы открыть искусству. Так, вероятно, его понимал Рубенс, когда находил удовольствие в том, чтобы добавлять к пышным королевским празднествам, коронациям, блестящим церемониям какую-нибудь уродливую фигуру придворного карлика. Эта всеобщая красота, которую античность торжественно распространяла на все, была не лишена однообразия; одно и то же впечатление, постоянно повторяющееся, может в конце концов утомить. Возвышенное на возвышенном с трудом создает контраст, и бывает нужно отдохнуть от всего, даже от прекрасного. Кажется, напротив, что гротескное – это момент отдыха, образец для сравнения, отправная точка, от которой поднимаешься к прекрасному с более свежим и возбужденным восприятием. Саламандра оттеняет ундину; гном делает сильфа еще прекраснее.

Было бы столь же верным сказать, что соприкосновение с безобразным придало современному возвышенному нечто более чистое, более величественное, словом, более возвышенное, чем античная красота; и так и должно быть. Когда искусство последовательно, оно гораздо надежнее приводит любой предмет к своей цели. Если гомеровский Элизиум очень далек от эфирного очарования, от ангельской пленительности милтоновского рая, то дело в том, что под Эдемом есть ад, гораздо более ужасный, чем языческий Тартар. Поверили бы мы, что Франческа да Римини и Беатриче были бы столь восхитительны, если поэт не запер бы нас в Голодную башню и не заставил разделить отвратительную трапезу Уголино? У Данте не было бы столько прелести, если бы у него не было столько силы. Обладают ли полные наяды, могучие тритоны, распутные зефиры прозрачной изменчивостью наших ундин и сильфид? Не потому ли нынешнее воображение заставляет бродить на наших кладбищах безобразных вампиров, людоедов, ольхов,[28] псилл, упырей, брюколяков, аспиолей^5, что оно может придать своим феям эту бестелесную форму, эту чистоту существа, к которой столь мало приблизились языческие нимфы? Античная Венера, вероятно, прекрасна, восхитительна; но что вдохнуло в фигуры Жана Гужона это стройное, необычное, воздушное изящество, что им придало этот неуловимый отпечаток жизни и величественности, если не соседство с грубыми и мощными средневековыми скульптурами?

Если среди всех этих необходимых подробностей, которые можно было бы весьма углубить, нить наших рассуждений не оборвалась в сознании читателя, он, вероятно, понял, с какой силой гротеск, этот зародыш комедии, воспринятый новой музой, должен был расти и усиливаться с тех пор, как его перенесли на почву более благоприятную, чем язычество и эпопея. Действительно, в новой поэзии, в то время как возвышенное будет изображать душу такой, какая она есть, очищенной христианской моралью, гротеск сыграет по отношению к ней роль звериного начала в человеке. Первый вид, освобожденный от всякой нечистой примеси, получит в удел все очарование, все изящество, всю красоту; нужно, чтобы он однажды смог создать Джульетту, Дездемону, Офелию. Второй возьмет все смешное, все немощное, все безобразное. При этом разделении человеческой природы и творения именно ему будут принадлежать страсти, пороки, преступления; именно он будет сладострастным, раболепным, чревоугодником, скупым, коварным, бестолковым, лицемерным, он будет по очереди Яго, Тартюфом, Базилио, Полонием, Гарпагоном, Бартоло, Фальстафом, Скапеном, Фигаро. У красоты только один тип; у уродства их тысяча. Дело в том, что прекрасное, если говорить о человеке, это только форма, рассмотренная в ее самом простом соотношении, в ее самой полной симметрии, в ее самой глубокой гармонии с нашей организацией. Вот почему оно всегда предлагает нам единство завершенное, но ограниченное, как мы сами. То, что мы называем безобразным, напротив, лишь ускользающая от нас деталь большого ансамбля, которая гармонирует не с человеком, но со всем мирозданием в целом. Вот почему оно непрерывно представляет нам новые, но неполные стороны жизни.

Любопытно проследить появление и развитие гротеска в новое время. Сначала это нашествие, вторжение, наводнение, это поток, прорвавший плотину. Он проходит, рождаясь, сквозь умирающую латинскую литературу, приукрашивает там Персия, Петрония, Ювенала, и оставляет в ней «Золотого осла» Апулея. Отсюда он распространяется в воображении новых народов, которые перестраивают Европу. Он во множестве имеется у рассказчиков, хроникеров, романистов. Мы видим, как он распространяется с юга до севера. Он резвится в мечтах германских народов и в то же время оживляет своим дыханием эти восхитительные испанские романсеро^6, являющиеся подлинной «Илиадой» рыцарства. Например, он так описывает в «Романе о Розе» торжественную церемонию избрания короля:

Un grand vilain lors ils élurent,

Le plus ossu qu’entr’eux ils eurent.[29]

Он запечатлевает, главным образом, свой характер в той чудесной архитектуре, которая в Средние века играет роль всех искусств. Он закрепляет свои стигматы на челе соборов, обрамляет свой ад и чистилище стрельчатыми сводами порталов, заставляет их пламенеть на витражах, своих чудовищ, бульдогов, демонов он разбрасывает вокруг капителей, вдоль фризов, по краям крыш. Он в бесчисленных формах выставляет себя напоказ на деревянных фасадах домов, на каменных фасадах замков, на мраморных фасадах дворцов. Из искусства он переходит в нравы; и, пока народ аплодирует его graciosos,[30] он дарит королям придворных шутов. Позднее, в век этикета, он покажет нам Скаррона^7 прямо на краю ложа Людовика XIV. А пока он снабжает гербы геральдическими фигурами и рисует на щитах рыцарей эти символические иероглифы феодализма. Из нравов он проникает в законы; тысячи причудливых обычаев свидетельствуют о его проявлении в основных законах Средневековья. Так же как он заставлял прыгать в своей тележке испачканного винным осадком Феспида, он танцует с судейскими на том самом знаменитом мраморном столе, который служил театром одновременно для народных фарсов и для королевских пиршеств^8. Наконец, войдя в искусство, нравы, законы, он проникает и в церковь. Мы видим, как он распоряжается в каждом городе католического мира какой-нибудь из тех необычных церемоний, тех странных процессий, где религия идет в сопровождении всевозможных суеверий, возвышенное окружено всяческими гротесками. Чтобы обрисовать это одним штрихом, вдохновение, мощь и жизненная сила созидания этой зари литературы таковы, что она сразу же дает нам, на пороге новой поэзии, трех шутовских Гомеров: Ариосто в Италии, Сервантеса в Испании, Рабле во Франции.[31]

Было бы излишним и далее подчеркивать влияние гротеска в третий период цивилизации. Все доказывает в эпоху, называемую романтической, его тесный и творческий союз с прекрасным. Нет ни одного произведения, вплоть до самых наивных, народных легенд, которое не объясняло бы, порой с удивительным чутьем, эту тайну нового искусства. Античность не могла бы создать «Красавицу и чудовище».

По правде говоря, в эпоху, на которой мы только что остановились, преобладание гротеска над возвышенным в литературе ярко выражено. Но это лихорадка реакции, пыл новизны, которые проходят; это первая волна, которая понемногу отступает. Эталон красоты вскоре вернет себе свою роль и свое право, которое состоит не в том, чтобы исключить другой принцип, а в том, чтобы возобладать над ним. Пора гротеску удовольствоваться лишь одним уголком картины в королевских фресках Мурильо, на священных полотнах Веронезе; тем, что он присутствует на двух восхитительных «Страшных судах», которыми будет гордиться искусство, в этом видении восторга и ужаса, которым Микеланджело украсит Ватикан, и в том страшном потоке людей, которых Рубенс низвергнет вдоль сводов Антверпенского собора. Настал момент, когда равновесие между этими двумя принципами вот-вот установится. Человек, поэт-король, poeta soverano, как Данте говорит о Гомере, придет и все установит. Два соперничающих гения соединят свое двойное пламя, и из этого пламени появится Шекспир.

Вот мы и достигли поэтической вершины нового времени. Шекспир – это драма; а драма, которая сплавляет в одном дыхании гротескное и возвышенное, ужасное и забавное, трагедию и комедию, эта драма является признаком, свойственным третьей эпохе поэзии, современной литературе.

Таким образом, чтобы вкратце подвести итог фактам, которые мы рассматривали до сих пор, скажем, что у поэзии есть три возраста, каждый из которых соответствует одной из эпох общества: ода, эпопея, драма. Первобытный период лиричен, античность эпична, новое время драматично. Ода воспевает вечность, эпопея придает торжественный вид истории, драма изображает жизнь.[32] Характерная черта первого вида поэзии – наивность, второго – простота, третьего – истина. Рапсоды отмечают переход от поэтов лирических к поэтам эпическим, как романисты – от поэтов эпических к поэтам драматическим. Историки рождаются вместе со второй эпохой; хронисты и критики – с третьей. Персонажи оды – колоссы: Адам, Каин, Ной; эпопеи – гиганты: Ахилл, Атрей, Орест; драмы – люди: Гамлет, Макбет, Отелло. Ода живет идеальным, эпопея – грандиозным, драма – реальным. Словом, эта тройная поэзия проистекает из трех великих источников: Библии, Гомера, Шекспира.

Таковы, следовательно, подведем наконец итог, различные обличия мысли в разные эры существования человека и общества. Вот эти три их лика – юности, зрелости и старости. Пусть мы изучаем одну литературу отдельно или все литературы вместе, мы придем к одному и тому же факту: лирические поэты предшествуют эпическим, эпические – драматическим. Во Франции Малерб предшествует Шаплену, Шаплен – Корнелю; в древней Греции Орфей предшествует Гомеру, Гомер – Эсхилу; в главнейшей из книг «Книга бытия» предшествует «Книге царств», «Книга царств» – «Книге Иова»; или, чтобы вернуться к той великой лестнице всех поэзий, которую мы только что бегло просмотрели, Библия предшествует «Илиаде», «Илиада» – Шекспиру.

Общество действительно сначала воспевает то, о чем оно мечтает, затем рассказывает о том, что оно делает, наконец принимается изображать то, что оно думает. Между прочим, именно по этой последней причине драма, объединяющая самые противоположные качества, может быть одновременно глубокомысленной и объемной, философской и живописной.

Логично было бы здесь добавить, что все в природе и в жизни проходит через эти три фазы – лирическую, эпическую и драматическую, так как все рождается, действует и умирает. Если бы не было смешно смешивать причудливую игру воображения со строгими заключениями разума, поэт мог бы сказать, что, например, восход солнца – это гимн, полдень – блистательная эпопея, закат – мрачная драма, в которой сражаются день и ночь, жизнь и смерть. Но ведь это была бы поэзия, быть может, безумие; и что это доказывает^9?

Будем придерживаться фактов, приведенных выше; впрочем, дополним их одним важным замечанием. Мы ведь никоим образом не желали отвести одну исключительную область для каждой из трех эпох поэзии, а только определить их главную характерную черту. Библия, этот божественный лирический памятник, включает, как мы только что указали, эпопею и драму в зародыше: «Книгу царств» и «Книгу Иова». Во всех поэтах гомеровской эпохи чувствуются остаток лирической поэзии и начатки поэзии драматической. Ода и драма встречаются в эпопее. Все находится во всем; только в каждой вещи есть исходный элемент, которому подчиняются все остальные и который накладывает свой собственный отпечаток на целое.

Драма – это завершенная поэзия. Ода и эпопея содержат драму лишь в зародыше; она же заключает в себе их обе в развитии; она излагает их суть. Тот, кто сказал: «У французов не эпическая голова»10, безусловно, высказал, справедливую и тонкую мысль; если бы он к тому же сказал: «у современных французов», это остроумное высказывание приобрело бы глубокий смысл. Однако неоспоримо, что в изумительной «Гофолии», столь возвышенной и столь величественно простой, что королевский век не смог ее понять^11, заключен прежде всего гений эпический. Несомненно также, что серия драм-хроник Шекспира представляет величественный вид эпопеи. Но особенно подходит драме лирическая поэзия; она никогда не стесняет драму, приноравливается ко всем ее капризам, разыгрывается во всех ее формах: то возвышенной в Ариэле, то гротескной в Калибане. Наша эпоха прежде всего драматическая, тем самым в высшей степени лирическая. Дело в том, что есть много общего между началом и концом; в закате солнца есть черты его восхода, старец вновь становится ребенком. Но это последнее детство не похоже на первое; оно столь же печально, сколь радостно первое. Так же обстоит дело и с лирической поэзией. Ослепительная, мечтательная на заре народов, она вновь появляется на их закате мрачной и задумчивой. Библия открывается радостной «Книгой бытия» и заканчивается грозным «Апокалипсисом». Современная ода по-прежнему вдохновенна, но она более не несведуща. Она больше размышляет, чем созерцает; ее мечтательность – меланхолия. По ее родовым мукам видно, что эта муза совокупилась с драмой.

Чтобы сделать наглядными с помощью образа идеи, которые мы только что рискнули высказать, сравним первобытную лирическую поэзию с тихим озером, отражающим облака и звезды; эпопея – это река, которая вытекает из него, бежит, отражая свои берега, леса, деревни и города, и впадает в океан драмы. Наконец, драма, как озеро, отражает в себе небо; как река, отражает свои берега; но только в ней есть бездны и бури.

Таким образом, все, что содержится в современной поэзии, сходится в драме. «Потерянный рай» сначала драма, и только затем эпопея. Именно в первой из этих форм, как известно, он предстал воображению поэта и навсегда остается в памяти читателя, настолько сильно прежний драматический остов выступает из-под под эпического сооружения Мильтона! Когда Данте Алигьери закончил свой ужасный «Ад», когда он закрыл за собой его врата, и ему осталось только назвать свое произведение, инстинкт гения позволил ему разглядеть, что эта многообразная поэма происходит от драмы, а не от эпопеи; и на фронтисписе этого гигантского памятника он начертал своим бронзовым пером: «Divina Commedia»12.

Таким образом, мы видим, что два единственных поэта нового времени, которые под стать Шекспиру, присоединяются к нему. Они вместе с ним придают драматический оттенок всей нашей поэзии; они, как и он, сочетают гротескное и возвышенное; и, ничуть не отходя от этого великого литературного целого, которое опирается на Шекспира, Данте и Мильтон становятся двумя аркбутанами здания, в котором он – центральная колонна, боковыми арками свода, замко́м которого является Шекспир.

Пусть нам позволят вернуться к некоторым уже высказанным ранее мыслям, на которых, однако, надо остановиться подробнее. Мы пришли к ним, теперь нужно из них исходить.

С того дня, как христианство сказало человеку: «Ты двойственен, ты состоишь из двух существ, одно из них – бренное, другое – бессмертное, одно – плотское, другое – возвышенное, одно – скованное желаниями, потребностями и страстями, другое – уносится на крыльях восторга и мечты, одно всегда склоняется к земле, своей матери, другое постоянно возносится к небу, своей родине»; с того дня была создана драма. Действительно, что такое драма, как не этот ежедневный контраст, эта ежеминутная борьба между двумя противоположными принципами, которые всегда противостоят друг другу в жизни и спорят за человека от колыбели до могилы?

Таким образом, поэзия, рожденная от христианства, поэзия нашего времени – это драма; характерная черта драмы – реальность; реальность проистекает из совершенно естественного сочетания двух форм: возвышенного и гротескного, которые соединяются в драме так же, как они соединяются в жизни и мироздании. Поскольку истинная поэзия, поэзия целостная, состоит в гармонии противоположностей. И затем пора сказать об этом громко, тем более что исключения именно здесь особенно подтверждают правило: все, что есть в природе, есть и в искусстве.

Принимая эту точку зрения, чтобы составить суждение о наших незначительных условных правилах, чтобы выбраться из всех этих схоластических лабиринтов, чтобы разрешить все эти мелочные проблемы, которые критики двух последних веков старательно выстроили вокруг искусства, мы поражаемся быстроте, с которой проясняется вопрос о современном театре. Драме нужно сделать лишь один шаг, чтобы порвать всю эту паутину, которой армия лилипутов хотела опутать ее во время сна.

Таким образом, пусть ветреные педанты (одно не исключает другого) утверждают, что безобразное, уродливое, гротескное никогда не должно быть предметом подражания в искусстве, мы отвечаем им, что гротеск – это комедия, и очевидно, что комедия – это часть искусства. Тартюф не красив, Пурсоньяк не благороден; однако Пурсоньяк и Тартюф – великолепные проявления искусства.

Что если, изгнанные со своих оборонительных укреплений, они возобновят запрет на соединение гротескного с возвышенным, сплав комедии с трагедией, мы покажем им, что в поэзии христианских народов первая из этих двух форм представляет звериное начало в человеке, вторая – душу. Эти два стержня искусства, если мешать их ветвям переплетаться, если систематически отделять их друг от друга, принесут в качестве плодов, с одной стороны – отвлеченные понятия пороков и преступлений; с другой – отвлеченные понятия героизма и добродетели. Две столь изолированные и предоставленные сами себе формы будут двигаться каждая в свою сторону, одна вправо, другая влево,[33] оставляя между собой реальность. Отсюда следует, что после этих абстракций останется изобразить еще кое-что – человека; а после этих трагедий и комедий останется написать еще кое-что – драму.

В драме, какой ее можно если не написать, то, по крайней мере, представить себе, все связано и следует одно из другого, так же как в реальности. Тело, как и душа, играет здесь свою роль; и люди и события, пущенные в ход этой двойной движущей силой, бывают попеременно то шутовскими, то страшными, иногда и страшными и шутовскими одновременно. Так, судья скажет: «Приговорить его к смерти – и пойдем обедать!»13 Так, римский сенат будет решать вопрос о тюрбо Домициана^14. Так, Сократ, выпив цикуту и беседуя о бессмертной душе и едином боге, прервется, чтобы попросить принести в жертву Асклепию петуха. Так, Елизавета будет браниться и говорить на латыни. Так, Ришелье будет подчиняться капуцину Жозефу, а Людовик XI – своему цирюльнику, мэтру Оливье Дьяволу. Так, Кромвель скажет: «Парламент у меня в мешке, а король – в кармане»; или рукой, подписавшей смертный приговор Карлу I, испачкает чернилами лицо какого-нибудь цареубийцы, который, смеясь, отплатит ему тем же. Так, Цезарь будет бояться упасть с триумфальной колесницы. Потому что гениальные люди, какими бы великими они ни были, всегда содержат в себе животное, которое высмеивает их разум. Именно это сближает их с человечеством, благодаря этому они драматичны. «От великого до смешного один шаг», – сказал Наполеон, когда убедился, что и он человек; и эта вспышка, вырвавшаяся из приоткрывшейся пламенной души, озаряет одновременно искусство и историю, этот тревожный крик подводит итог драмы и жизни.

Поразительная вещь, все эти противоположности встречаются в самих поэтах, если рассматривать их как людей. Размышляя о жизни, заставляя проявиться ее душераздирающую иронию, выплескивая волны сарказма и насмешек на наши слабости, эти люди, которые так нас смешат, становятся глубоко печальными. Эти Демокриты оказываются также и Гераклитами^15. Бомарше был угрюм, Мольер мрачен, Шекспир меланхоличен.

Таким образом, именно в гротеске заключается одна из величайших красот драмы. Он не только уместен, он часто ей необходим. Иногда он приходит в нее однородной массой, завершенными характерами: Данден, Прузий, Трисотен, Бридуазон, кормилица Джульетты; иногда он носит отпечаток страха: Ричард III, Бежар, Тартюф, Мефистофель; иногда он даже завуалирован грацией и изяществом: Фигаро, Озрик, Меркуцио, Дон Жуан. Он проникает повсюду, поскольку как у толпы часто бывают возвышенные порывы, так и самые возвышенные натуры нередко отдают дань пошлому и смешному. Поэтому часто неуловимый, неощутимый, но он всегда присутствует на сцене, даже когда молчит, даже когда скрывается. Благодаря ему впечатления никогда не бывают однообразными. Он вносит в трагедию то смех, то ужас. Он заставит Ромео встретиться с аптекарем, Макбета – с тремя ведьмами, Гамлета – с могильщиками. Иногда, наконец, он может, не нарушая гармонии, как в сцене короля Лира с его шутом, слить свой кричащий голос с самой возвышенной, самой скорбной, самой мечтательной музыкой души.

Вот что умел делать в своей собственной неподражаемой манере Шекспир, этот бог театра, в котором, кажется, слились воедино три основных гения нашей сцены: Корнель, Мольер, Бомарше.

Мы видим, как быстро рушится произвольное деление жанров под влиянием разума и вкуса. Не менее легко можно было бы разрушить и так называемое правило двух единств. Мы говорим двух, а не трех единств, поскольку единство действия, или целого, единственное истинное и обоснованное, уже давно всеми признано.

Наши выдающиеся современники, иностранные и французские, выступали уже и на практике и в теории против этого фундаментального закона псевдоаристотелевского кодекса^16. Впрочем, битва не должна была быть долгой. При первом же ударе закон дал трещину, настолько была источена червями эта балка старой схоластической лачуги!

Странно то, что рутинеры пытаются обосновать свое правило двух единств правдоподобием, в то время как именно реальность убивает его. Действительно, что может быть более неправдоподобного и более абсурдного, чем этот вестибюль, этот перистиль, эта прихожая, банальное место, куда любезно приходят наши трагедии, чтобы развернуть свое действие, куда неизвестно зачем являются заговорщики, чтобы произносить речи против тирана, тиран – чтобы произносить речи против заговорщиков, поочередно, словно они сговорились заранее, как в буколике:

Alternis cantemus; amant alterna Camenae.[34]

Где видели такие прихожие или перистили? Что больше противоречит, мы не скажем – правде, схоластики ее ни во что не ставят, но правдоподобию? Отсюда следует, что все то, что слишком характерно, слишком интимно, слишком локализовано для того, чтобы происходить в передней или на перекрестке, то есть вся драма, происходит за кулисами. Мы видим на сцене, так сказать, только локти действия; рук его здесь нет. Вместо действия мы имеем рассказы; вместо картин – описания. Серьезные люди, как античный хор, стоят между драмой и нами и рассказывают нам, что делается в храме, во дворце, на городской площади, так, что нам часто хочется им крикнуть: «Неужели? Так отведите же нас туда! Там, должно быть, очень интересно, как было бы прекрасно это увидеть!» На что они, вероятно, ответили бы: «Может быть, это вас развлекло бы и заинтересовало, но об этом не может быть и речи; мы стоим на страже достоинства французской Мельпомены». Вот так вот!

«Но, – скажут нам, – это правило, которое вы отвергаете, заимствовано из греческого театра». А чем греческий театр и драма похожи на нашу драму и наш театр? Впрочем, мы уже показали, что огромные размеры античной сцены позволяли ей охватить всю местность целиком, так что поэт мог, в соответствии с требованиями действия, переносить его по своей воле из одной точки театра в другую, что почти равноценно смене декораций. Странное противоречие! Греческий театр, как бы ни был он подчинен национальным и религиозным задачам, значительно более свободен, чем наш, единственная задача которого, однако, – это развлечение и, если угодно, поучение зрителя. Дело в том, что один подчиняется только своим собственным законам, тогда как другой следует условиям, совершенно чуждым его природе. В одном – искусство, в другом – искусственность.

В наши дни начинают понимать, что точное определение места действия – это одна из первых составных частей реальности. Не одни только говорящие или действующие персонажи запечатлевают в уме зрителя достоверный отпечаток событий. Место, где произошла такая-то катастрофа, становится ее страшным и неразлучным свидетелем; и отсутствие такого немого персонажа нарушило бы целостность самых великих исторических сцен в драме. Решился ли бы поэт убить Риччо в каком-то другом месте, а не в комнате Марии Стюарт? Заколоть кинжалом Генриха IV где-то помимо улицы де ля Ферронри, запруженной повозками и каретами? Сжечь Жанну д’Арк не на площади Старого Рынка? Отправить на тот свет герцога де Гиза не в замке Блуа, где его честолюбие вызывает возбуждение народного собрания? Обезглавить Карла I и Людовика XVI не в тех зловещих местах, откуда можно видеть Уайт-Холл и Тюильри, как если бы эти эшафоты служили дополнением к их дворцам?

Единство времени не более обоснованно, чем единство места. Действие, насильно загнанное в рамки двадцати четырех часов, столь же смешно, как и действие, ограниченное вестибюлем. Каждое действие имеет свою собственную продолжительность, так же как и свое особое место. Уделить одну и ту же дозу времени всем событиям! Применить одну и ту же меру ко всему! Смешон был бы сапожник, который захотел бы надевать один и тот же башмак на любую ногу. Переплести единство времени с единством места, как прутья клетки, и педантично посадить туда, именем Аристотеля, все эти действия, все эти народы, все эти образы, которые провидение в таком множестве создает в реальности! Это означает калечить людей и события, это значит искажать историю. Скажем лучше: все это умрет во время операции; и именно так догматические уродования приходят к своему обычному результату: то, что было живым в хронике, мертво в трагедии. Вот почему очень часто в клетке единств оказывается только скелет.

И затем, если двадцать четыре часа можно уложить в два, будет вполне логично, что в четыре часа уместится сорок восемь. Значит, единство Шекспира не будет единством Корнеля. Помилуйте!

Это, однако, те мелкие придирки, которыми вот уже два столетия посредственность, зависть и рутина донимают гения! Так, например, ограничили размах наших величайших поэтов. Им подрезали крылья ножницами единств. И что нам дали взамен этих орлиных перьев, срезанных у Корнеля и Расина? Кампистрона.

Мы понимаем, что можно было бы сказать: «В слишком частой смене декораций есть нечто такое, что сбивает с мысли и утомляет зрителя, рассеивает его внимание; может также случиться, что многократное перенесение действия из одного места в другое, из одного времени в другое, потребует дополнительной экспозиции, притупляющей восприятие; опасно также оставлять в действии пробелы, которые препятствуют частям драмы тесно соединиться друг с другом и, кроме того, приводят в замешательство зрителя, не отдающего себе отчета в том, что может содержаться в этих пустотах». Но именно в этом и состоят трудности искусства. Это здесь находятся препятствия, свойственные тому или иному сюжету, и придумать, как их обойти раз и навсегда, невозможно. Это задача гения – разрешать их, но не дело поэтик их обходить.

В конце концов, чтобы доказать абсурдность правила двух единств, было бы достаточно последнего довода, заложенного в самой сущности искусства. Это существование третьего единства, единства действия, которое одно только признано всеми, потому что оно вытекает из следующего факта: ни человеческий глаз, ни разум не могут охватить больше одного целого сразу. Оно настолько же необходимо, насколько два других бесполезны. Именно оно выражает точку зрения драмы: и тем самым оно исключает два других. В драме не может быть трех единств, как не может быть трех горизонтов в одной картине. Впрочем, не будем смешивать единство с простотой действия. Единство целого никоим образом не отвергает второстепенные действия, на которые должно опираться главное. Нужно только, чтобы эти части, искусно подчиненные общему, постоянно тяготели к центральному действию и группировались вокруг него разными этажами, или, скорее, в разных планах драмы. Единство целого – это закон театральной перспективы.

«Но, – воскликнут таможенники мысли, – великие гении, однако, подчинялись им, этим правилам, которые вы отвергаете!» Ну да, а что бы сделали эти удивительные люди, если бы им это позволили? По крайней мере, они не приняли ваши оковы без борьбы. Нужно было видеть, как Пьер Корнель, которого вначале терзали за его дивного «Сида», отбивается от Мере, Клавере, д’Обиньяка и Скюдери! Как он разоблачает перед потомством неистовство этих людей, которые, как оно говорит, обеляют себя Аристотелем. Нужно видеть, как ему говорят, – мы цитируем тексты того времени: «Молодой человек, нужно научиться, прежде чем поучать, да и если вы не Скалигер или Гейнзиус, это вообще неприемлемо!» Здесь Корнель возмущается и спрашивает, не хотят ли его поставить «много ниже Клавере»? Тут Скюдери приходит в негодование от такой гордыни и напоминает «этому трижды великому автору «Сида» <…> скромные слова, которыми Тассо, величайший человек своего века, начал апологию прекраснейшего из своих произведений против самой едкой и самой несправедливой критики, которая, возможно, когда-либо существовала. «Господин Корнель, – добавляет он, – свидетельствует своими «Ответами», что он столь же далек от скромности, как и от достоинств этого превосходного автора». Молодой человек, столь справедливо и столь мягко критикуемый, решается защищаться; тогда Скюдери возобновляет попытку; он призывает себе на помощь знаменитую академию: «Произнесите, о, судьи мои, достойный вас приговор, который покажет всей Европе, что «Сид» – вовсе не шедевр величайшего человека Франции, но, несомненно, наименее рассудительная из пьес самого господина Корнеля. Вы должны это сделать как ради вашей славы в частности, так и ради славы нашей нации в целом, которая заинтересована в этом; так как иностранцы могут увидеть этот прекрасный шедевр, и тогда они, у кого были Тассо и Гварини, подумают, что наши величайшие художники – не более чем ученики». В этих немногих назидательных строках содержится вся извечная тактика завистливой рутины против зарождающегося таланта, тактика, которой следуют еще в наши дни и которая, например, добавила такую любопытную страницу к юношеским опытам лорда Байрона. Скюдери дает нам ее квинтэссенцию. Так, предшествующие произведения гения всегда предпочтительнее его новых творений, чтобы доказать, что он падает, вместо того чтобы подниматься, «Мелита» и «Галерея Пале-Рояля» ставятся выше «Сида»; затем имена тех, кто уже умер, бросают в лицо живым: Корнеля, словно камнями, побивают именами Тассо и Гварини (Гварини!), как позднее будут побивать Расина Корнелем, Вольтера – Расином, как теперь побивают все, что возвышается, Корнелем, Расином и Вольтером. Тактика, как это видно, избитая, но, видимо, она хороша, поскольку ею постоянно пользуются. Однако несчастный гений все еще отдувался. Здесь следует восхититься тому, как Скюдери, капитан этой трагикомедии, выведенный из терпения, нападает на него, как безжалостно он использует свою классическую артиллерию, как он «показывает» автору «Сида», «какими должны быть эпизоды, согласно Аристотелю, который учит этому в главах 10-й и 16-й своей «Поэтики», как он громит Корнеля тем же Аристотелем – «в главе 11-й, в которой видно осуждение «Сида», Платоном – «в книге 10-й его «Республики», Марцеллином – «в книге 27-й можно это видеть», «трагедиями о Ниобее и Иевфае», «Аяксом» Софокла», «примером Еврипида», «Гейнзиусом в главе 6-й, о построении трагедии, и Скалигером-сыном в его стихах», наконец «канонистами и юрисконсультами в главе о браке». Первые аргументы были обращены к академии, последний – к кардиналу. После булавочных уколов – удар дубиной. Понадобился судья, чтобы разрешить вопрос. Шаплен сделал это^17. Корнель был осужден, лев оказался в наморднике, или, как тогда говорили, «ворона была ощипана».[35] А вот теперь печальная сторона этой гротескной драмы: после того как его сломали при первой же попытке, этот совершенно новый и в то же время напитанный Средними веками и Испанией гений, вынужденный лгать самому себе и броситься в античность, дал нам этот кастильский Рим, великолепный, бесспорно, но где не найти ни подлинного Рима, ни настоящего Корнеля; за исключением, может быть, «Никомеда», столь высмеиваемого в прошлом веке за свой гордый и наивный колорит.

Расин испытал такое же разочарование, не оказав, впрочем, такого же сопротивления. Ни в его гении, ни в его характере не было возвышенного упорства Корнеля. Он молча покорился и отдал пренебрежению его времени и восхитительную элегию «Эсфири», и великолепную эпопею «Гофолии». Поэтому следует предположить, что, если бы он не был так парализован предрассудками своего века, если бы его не касался так часто электрический скат классицизма, он не упустил бы случая поставить в своей драме между Нарциссом и Нероном Локусту и тем более не убрал бы за кулисы эту дивную сцену пира, в которой ученик Сенеки отравляет Британика, поднося ему яд в чаше примирения^18. Но можно ли требовать от птицы, чтобы она летала под колоколом воздушного насоса? Какой красоты нам стоили люди со вкусом, начиная от Скюдери и кончая Лагарпом! Можно было бы составить прекрасное произведение из всего того, что их бесплодное дыхание иссушило в зародыше. Впрочем, наши великие поэты еще сумели распространить свой гений сквозь все эти помехи. Часто их тщетно хотели замуровать в догмах и правилах. Подобно древнееврейскому гиганту, они уносили с собой на гору двери своей темницы^19.

Однако по-прежнему повторяют и, вероятно, какое-то время еще будут повторять: «Следуйте правилам! Подражайте образцам! Образцы были сформированы правилами!» Но подождите! В таком случае есть два вида образцов: те, которые сделаны по правилам, и еще до них те, по которым создали правила. Итак, в какой же из этих двух категорий гений должен искать себе место? Хотя всегда трудно общаться с педантами, не лучше ли в тысячу раз давать им уроки, чем получать это от них? А потом – подражать? Стоит ли отражение света? Стоит ли спутник, который без конца тащится по одному и тому же кругу, главного и животворящего светила? Со всей своей поэзией Вергилий – это только луна Гомера.

И давайте посмотрим: кому подражать? Древним? Мы только что доказали, что их театр не имеет ничего общего с нашим. Впрочем, Вольтер, который не хочет Шекспира, не хочет также греков. Он сейчас нам скажет почему: «Греки позволяли себе зрелища, не менее возмутительные для нас. Ипполит, разбившийся при падении, выходит на сцену считать свои раны и испускать жалобные крики. Филоктет испытывает приступы боли; черная кровь течет из его раны. Эдип, покрытый кровью, которая еще сочится из его глазниц, после того как он только что вырвал себе глаза, жалуется на богов и людей. Слышны вопли Клитемнестры, которую убивает ее собственный сын, а Электра кричит на сцене: «Разите, не жалейте ее, она не пощадила нашего отца». Прометея прибивают к скале гвоздями, которые вколачивают ему в живот и в руки. Фурии отвечают окровавленной тени Клитемнестры нечленораздельным воем… Искусство находилось в младенчестве во времена Эсхила, так же как и в Лондоне во времена Шекспира». Новым авторам? О! Подражать подражателям? Помилуйте!

«Ma,[36] – возразят нам снова, – подобно тому, как вы представляете себе искусство, кажется, вы ждете только великих поэтов, постоянно рассчитывая на гениев?» Искусство не рассчитано на посредственность. Оно ей ничего не предписывает, оно совершенно ее не знает, она для него вовсе не существует; искусство дает крылья, а не костыли. Увы, д’Обиньяк следовал правилам, Кампистрон подражал образцам! Не все ли ему равно? Оно строит свой дворец вовсе не для муравьев. Оно позволяет им строить муравейник даже не зная, придут ли они возвести эту пародию на его здание на его фундаменте.

Критики схоластической школы ставят своих поэтов в странное положение. С одной стороны, они непрерывно кричат им: «Подражайте образцам!» С другой стороны, они имеют обыкновение заявлять, что «образцы неподражаемы!» Однако если их рабочим с помощью тяжкого труда удается протащить в эту вереницу какой-нибудь оттиск, какое-нибудь бесцветное подражание мастерам, эти неблагодарные, при рассмотрении нового refaccimento,[37] восклицают то: «Это ни на что не похоже!», то: «Это похоже на все!» И по этой специально сделанной логике каждая из этих двух формулировок есть осуждение.

Так скажем же смело: время пришло. И было бы странно, если бы в нашу эпоху свобода, как свет, проникала бы всюду, кроме того, что от природы свободнее всего на свете, – мысли. Ударим молотом по теориям, поэтикам и системам. Сбросим эту старую штукатурку, которая скрывает фасад искусства! Нет ни правил, ни образцов; или, вернее, нет других правил, кроме общих законов природы, господствующих над всем искусством в целом, и особых законов, которые для каждого произведения следуют из условий существования, присущих каждому сюжету. Одни – вечные, внутренние и неизменные; другие – изменчивые, внешние и служат только один раз. Первые – это сруб, поддерживающий дом; вторые – леса, которые служат лишь во время строительства и которые возводят заново для каждого здания. Наконец, одни – это костяк, а другие – одежда драмы. Впрочем, об этих правилах не пишут в поэтиках. Ришле^20 о них даже не подозревает. Гений, который скорее догадывается, чем изучает, для каждого своего произведения извлекал первые из общего порядка вещей, вторые – из обособленного единства разрабатываемого им предмета; не так, как это делает химик, который разжигает свою печь, раздувает огонь, нагревает тигель, анализирует и разлагает, но как пчела, которая летит на своих золотых крыльях, садится на каждый цветок и извлекает из него мед, так, что чашечка цветка ничуть не теряет своей свежести, а венчик – своего аромата.

Мы настаиваем на том, что поэт должен советоваться только с природой, с истиной и со своим вдохновением, которое также есть истина и природа. «Quando he», – говорит Лопе де Вега.

Quando he de escrivir una comedia,

Encierro los preceptos con seis llaves.[38]

Действительно, чтобы запереть правила, не слишком много и шести ключей. Пусть поэт особенно остережется копировать кого бы то ни было – Шекспира не более чем Мольера, Шиллера не более чем Корнеля.[39] Если бы подлинный талант мог до такой степени отказаться от своей собственной природы и оставить в стороне свою собственную самобытность, чтобы перевоплотиться в другого, он потерял бы все, играя роль двойника. Это бог, который становится слугой. Нужно черпать только из первичных источников. Одни и те же соки, разлитые в почве, дают жизнь всем деревьям в лесу, столь различающимся своим видом, плодами и листвой. Одна и та же природа оплодотворяет и питает самых разных гениев. Настоящий поэт – это дерево, подвластное всем ветрам и напоенное всеми росами, он несет свои произведения, как плоды, как сборник басен нес свои басни. Зачем привязываться к учителю, к образцу? Лучше быть колючим кустарником или чертополохом, питаемым той же землей, что кедр или пальма, чем грибком или лишаем этих больших деревьев. Колючий кустарник живет, грибок прозябает. Впрочем, как бы ни были велики этот кедр и эта пальма, одного извлекаемого из них сока не достаточно, чтобы самому стать великим. Паразит гиганта будет всего-навсего карликом. Дуб, как он ни колоссален, может произвести и питать только омелу.

Не составьте себе неверного представления, если некоторые из наших поэтов смогли стать великими, даже подражая, то дело в том, что, даже беря за образец античные формы, они часто прислушивались также к природе и к голосу своего гения и в некотором отношении были самими собой. Их ветви цеплялись за соседнее дерево, но их корни уходили в почву искусства. Они были плющом, а не омелой. Затем пришли подражатели на вторых ролях, которые, не имея ни корней в почве, ни гения в душе, вынуждены были ограничиться подражанием. Как говорит Шарль Нодье, «после афинской школы – школа александрийская». Тогда посредственность наводнила все; тогда изобиловали эти трактаты о поэтике, столь стеснительные для таланта и столь удобные для нее. Сказали, что все уже сделано, Богу запретили создавать новых Мольеров, новых Корнелей. Воображение заменили памятью. Вопрос был решен бесповоротно: для этого есть афоризмы. «Воображать, – с наивной уверенностью говорит Лагарп, – это, в сущности, значит вспоминать».

Стало быть, природа! Природа и истина. И здесь, чтобы показать, что новые идеи ничуть не пытаются разрушить искусство, а хотят лишь перестроить его более прочно и на лучшем основании, попытаемся указать, какова эта непреодолимая граница, которая, по нашему мнению, отделяет реальное в искусстве от реального в природе. Было бы необдуманно смешивать их, как это делают некоторые мало продвинутые сторонники романтизма. Правда в искусстве никогда не могла бы быть, как многие это говорят, абсолютной правдивостью. Искусство не может дать самого предмета. Представим одного из этих опрометчивых инициаторов абсолютной природы, природы, рассматриваемой вне искусства, на представлении какой-нибудь романтической пьесы, например «Сида». «Что это? – скажет он при первых же словах. – Сид говорит стихами! Говорить стихами неестественно». – «Как же вы хотите, чтобы он говорил?» – «Прозой». – «Ладно, пусть будет так». Минуту спустя: «Как! – продолжит он, если он последователен, – Сид говорит по-французски?» – «Ну и что же?» – «Естественность требует, чтобы он говорил на своем языке; он может говорить только по-испански». – «Мы тогда ничего не поймем; но хорошо, пусть». Вы думаете, это все? Вовсе нет; прежде чем прозвучит десяток кастильских фраз, он должен подняться и спросить, тот Сид, который говорит, настоящий ли это Сид из плоти и крови. По какому праву этот актер, которого зовут Пьер или Жак, взял себе имя Сида? Это ложь. И у него нет никакой причины не потребовать затем, чтобы заменили солнцем эту рампу, настоящими деревьями и настоящими домами эти лживые декорации. Так как раз уж мы вступили на этот путь, логика держит нас за шиворот, и мы не можем больше остановиться.

Значит, под угрозой абсурда мы должны признать, что сфера искусства и сфера природы совершенно различны. Природа и искусство – две разные вещи, иначе или одно, или другое не существовало бы. Искусство, помимо своей идеальной стороны, имеет еще сторону земную и положительную. Что бы оно ни делало, оно находится между грамматикой и просодией, между Вожла^21 и Ришле. Для самых причудливых своих созданий у него есть различные формы, средства исполнения, целый арсенал, который оно может использовать. Для гения это инструменты искусства; для посредственности – орудия ремесла.

Другие, кажется, уже говорили: драма – это зеркало, в котором отражается природа. Но, если это зеркало обыкновенное, с ровной и гладкой поверхностью, оно отразит лишь тусклое и плоское изображение предметов, достоверное, но бесцветное; известно, как много теряют краски и свет при простом отражении. Значит, драма должна быть концентрирующим зеркалом, которое собирает и конденсирует цветные лучи, ничуть их не ослабляя, которое превращает слабый отблеск в свет, а свет – в пламя. Только тогда драма может быть признана искусством.

Театр создает зрительный образ. Все, что существует в мире, в истории, в жизни, в человеке, должно и может в нем отразиться, но только с помощью волшебной палочки искусства. Искусство листает века, листает природу, изучает хроники, учится воспроизводить подлинность событий, особенно подлинность нравов и характеров, гораздо менее подлежащих сомнению и противоречиям, чем факты,[40] восстанавливает то, что сократили летописцы, приводит в соответствие то, что они отбросили, угадывает их опущения и исправляет их, заполняет пробелы плодами своего воображения, окрашенными колоритом времени, соединяет то, что у них рассеяно, восстанавливает движение нитей провидения, управляющих человеческими марионетками, облекает все в форму одновременно и поэтическую, и естественную и придает всему ту правдивую и рельефную жизненность, которая порождает иллюзию, то самое очарование реальности, которое захватывает зрителя, и в первую очередь самого поэта, ибо поэт искренен. Таким образом, цель искусства почти божественна: воскрешать, если оно занимается историей; творить, если оно занимается поэзией.

Какое величественное и прекрасное зрелище – развивающаяся с такой широтой драма, в которой искусство мощно развивает природу; драма, в которой действие движется к развязке твердой и легкой поступью, без многословия, но и без сжатости; наконец, драма, в которой поэт всецело достигает сложную цель искусства, состоящую в том, чтобы открыть зрителю двойной горизонт, осветить одновременно внутренний и внешний облик людей; внешний – через их речи и действия, внутренний – через реплики в сторону и монологи; одним словом, совмещая в одной картине драму жизни и драму сознания.

Понятно, что для произведения такого рода, если поэт должен выбирать, о чем рассказывать (а он должен это делать), то это будет не прекрасное, а характерное. И дело не в том, что следует придать, как сейчас говорят, местный колорит, то есть добавить потом несколько кричащих мазков, наложенных там и сям на все произведение в целом, совершенно, впрочем, ложное и условное. Местный колорит должен быть вовсе не на поверхности драмы, но в ее сущности, в самом сердце произведения, откуда он распространяется наружу, сам по себе, естественно, равномерно проникает, так сказать, во все уголки драмы, как сок, который поднимается от корня дерева до самого последнего его листочка. Драма должна быть полностью пропитана этим колоритом времени; он должен, что называется, носиться в воздухе, так, чтобы вы замечали, что переходите в другой век и другую атмосферу, только входя туда и выходя оттуда. Нужны некоторые исследования, нужен тяжелый труд, чтобы достичь этого; тем лучше. Хорошо, когда пути искусства полны трудностей, перед которыми отступает все, кроме людей, обладающих твердой волей. Впрочем, именно это изучение, подкрепленное пламенным вдохновением, предохранит драму от порока, который ее убивает, – от заурядности. Заурядность – недостаток поэтов со слабым зрением и коротким дыханием. Оптика сцены требует, чтобы каждой фигуре была придана самая выдающаяся, самая индивидуальная, самая точная ее черта. Даже вульгарное и тривиальное должно быть подчеркнуто. Ничем нельзя пренебрегать. Настоящий поэт, подобно Богу, присутствует сразу повсюду в своем произведении. Гений похож на пресс для чеканки, который отпечатывает королевское изображение как на медных монетах, так и на золотых экю.

Мы без колебаний, и это также могло бы служить добросовестным людям доказательством того, сколь мало мы стремимся обезобразить искусство, мы без малейших колебаний рассматриваем стих как одно из наиболее действенных средств для того, чтобы предохранить драму от только что указанного нами бедствия, как одну из самых мощных плотин против вторжения заурядности, которая так же, как демократия, всегда переполняет умы. И пусть молодая наша литература, уже столь богатая как людьми, так и произведениями, позволит указать ей здесь на одно заблуждение, в которое, как нам кажется, она впадает, заблуждение, впрочем, слишком оправданное невероятными заблуждениями старой школы. Новый век находится еще в том периоде роста, когда можно легко исправиться.

Недавно сформировалась как предпоследнее ответвление старого классического ствола, или, вернее, как один из этих наростов, один из этих полипов, которые образуются от дряхлости и в большей степени служат признаком разложения, чем доказательством жизни, сформировалась своеобразная школа драматической поэзии. Учителем и родоначальником этой школы, как нам кажется, является поэт, который отметил переход от восемнадцатого века к девятнадцатому, мастер описаний и перифразы, тот самый Делиль, хвалившийся, как говорят, под конец своей жизни в стиле гомеровских перечислений тем, что сделал двенадцать верблюдов, четырех собак, трех лошадей, включая сюда и лошадь Иова, шесть тигров, двух кошек, шахматы, триктрак, шашечницу, бильярд, несколько зим, множество лет и весен, пятьдесят солнечных закатов и столько восходов солнца, что он сбился со счета.

Итак, Делиль перешел в трагедию. Это он (он, а, упаси бог, не Расин!) – отец так называемой школы изящества и хорошего вкуса, которая недавно расцвела. Трагедия для этой школы вовсе не то, чем она является, например, для простака Жиля Шекспира^22, источником всякого рода эмоций; но обрамление, удобное для решения огромного количества мелких описательных задач, которые она ставит себе мимоходом. Эта муза далека от того, чтобы отвергнуть, как подлинная французская классическая школа, тривиальные и низменные аспекты жизни, она, напротив, выискивает и жадно собирает их. Гротеск, которого, как дурного общества, избегала трагедия Людовика XIV, не может спокойно пройти мимо нее. Его нужно описать! То есть облагородить. Сцена в караульном помещении, бунт черни, рыбный рынок, каторга, кабак, курица в горшке Генриха IV^23 для нее – удача. Она хватается за них, она умывает эту мерзость и нашивает на эти гадости свою мишуру и блестки: purpureus assuitur pannus.[41] Ее цель, кажется, состоит в том, чтобы выдать дворянские грамоты всем этим разночинцам драмы; и каждая из этих грамот за королевской печатью – это тирада.

Сия муза, мы это понимаем, – редкая ханжа. Она привыкла к ласкам перифразы, слово, употребленное в прямом значении, ее оскорбляет и внушает ужас. Говорить естественно совершенно недостойно ее. Она ставит в вину старику Корнелю его манеру выражаться слишком прямо:

…Куча людей, погрязших в долгах и преступлениях.[42]

…Химена, кто бы это подумал? Родриго, кто бы это сказал?[43]

…Когда их Фламиний продавал Ганнибала.[44]

…О, не ссорьте меня с республикой![45] и т. д.

Еще она сожалеет об этом его: «Потише, месье!» И потребовалось множество сеньоров и мадам, чтобы простить нашему восхитительному Расину его столь односложных псов и этого Клавдия, так грубо уложенного в постель Агриппины^24.

Эта Мельпомена, как она себя называет, содрогнулась бы от прикосновения к хронике. Она оставляет костюмеру заботу определить, в какую эпоху происходит действие ее драм. История в ее глазах – это моветон и дурной вкус. Как, например, можно мириться с королями и королевами, которые бранятся? Их следует поднять от их королевского достоинства до достоинства трагического. Подобного рода повышением она облагородила Генриха IV. Так, народный король, очищенный г-ном Легуве, увидел, как из его уст с помощью двух изречений с позором изгнали его «черт побери» и вынудили, как девушку в фаблио, ронять из своих королевских уст только жемчужины, рубины и сапфиры; и все фальшивые, по правде говоря.

Короче говоря, нет ничего столь заурядного, как это условное изящество и благородство. В этом стиле нет никаких находок, никакого воображения, никакого творчества. Повсюду видны лишь риторика, напыщенность, общие места, цветы школьного красноречия, поэзия латинских стихов. Заимствованные идеи, облеченные в дешевые образы. Поэты этой школы изящны на манер театральных принцев и принцесс, всегда уверенные в том, что найдут в магазине, в ящиках с наклеенной этикеткой, мантии и короны из фальшивого золота, беда которых лишь в том, что они служили всем. Если эти поэты не перелистывают библии, это не значит, что у них нет своей толстой книги. И это «Словарь рифм». Там источник их поэзии, fontes aquarum.[46]

Понятно, что во всем этом природа и истина становятся тем, чем могут. Только в редком случае какие-то их обломки могут удержаться на поверхности в этом стихийном бедствии ложного искусства, ложного стиля, ложной поэзии. Вот в чем причина ошибки многих наших выдающихся реформаторов^25. Шокированные отсутствием гибкости, помпезностью этой мнимой драматической поэзии, они сочли, что элементы нашего поэтического языка несовместимы с естественностью и правдивостью. Александрийский стих так их утомил, что они осудили его, так сказать, не желая даже выслушать, и вынесли приговор, возможно, немного поспешный, что драма должна быть написана прозой.

Они ошибались. Если фальшь действительно господствует как в стиле, так и в действии некоторых французских трагедий, то винить в этом следует не стихи, а стихотворцев. Нужно было осуждать не использованную форму, а тех, кто ее использовал; работников, а не инструмент.

Чтобы убедиться, сколь мало препятствий природа нашей поэзии противополагает свободному выражению всего правдивого, возможно, нужно изучать наш стих не у Расина, а, скорее, у Корнеля или еще лучше у Мольера. Расин, дивный поэт, элегичен, лиричен, эпичен; Мольер драматичен. Пора отдать должное критике, обрушенной дурным вкусом прошлого века на этот изумительный стиль, и громко заявить, что Мольер стоит на вершине нашей драмы не только как поэт, но также и как писатель. Palmas vere habet iste duas.[47]

Стих у него объемлет мысль, тесно сливается с нею, одновременно ограничивает и развивает ее, придает ей более стройный, более точный, более полный вид и предоставляет ее нам, так сказать, в концентрированном виде. Стих – это зрительная форма мысли. Вот почему он особенно подходит для сценической перспективы. Построенный определенным образом, он сообщает свою выразительность тому, что без него показалось бы незначительным и тривиальным. Он делает ткань стиля более прочной и более тонкой. Это узел, который закрепляет нить. Это пояс, который поддерживает одежду и создает все ее складки. Что же могли бы потерять природа и истина, облекаясь в стих? Спросим об этом у самих наших сторонников прозы, что теряют они в поэзии Мольера? Разве вино, да будет нам позволена еще одна банальность, перестает быть вином оттого, что оно налито в бутылку?

Если бы у нас было право высказаться по поводу того, каким мог бы быть, на наш взгляд, стиль драмы, мы хотели бы стих свободный, открытый, искренний, решающийся все высказать без преувеличенной стыдливости, все выразить без манерности; естественным образом переходящий от комедии к трагедии, от возвышенного к гротескному; вместе эмоциональный и поэтический, но всегда художественный и вдохновенный, глубокий и неожиданный, широкий и правдивый; умеющий вовремя ломать и переставлять цезуру, чтобы скрыть свое александрийское однообразие; более тяготеющий к переносам, которые его удлиняют, чем к инверсии, которая его запутывает; верный рифме, этой рабыне-царице, этой высшей прелести нашей поэзии, родоначальнице нашего размера; неисчерпаемый в разнообразии своих оборотов, неуловимый в тайнах своего изящества и манеры; принимающий, подобно Протею, тысячу форм, не меняя при этом своей сущности и характера, избегающий тирад; забавляющийся в диалоге; всегда скрывающийся за персонажем; заботящийся прежде всего о том, чтобы быть на своем месте, а когда ему случится быть красивым, то как бы случайно, помимо своей воли и не сознавая этого;[48] лирический, эпический, драматический, по мере надобности; способный охватить всю гамму поэзии, пройти ее сверху донизу, от самых возвышенных идей до самых вульгарных, от самых забавных до самых серьезных, от самых поверхностных до самых отвлеченных, никогда не выходя за пределы данной сцены; одним словом, такой, каким бы его создал человек, если бы некая фея одарила его душой Корнеля и умом Мольера. Нам кажется, что такой стих был бы так же прекрасен, как и проза.

Не было бы ничего общего между этой поэзией и той, которую мы только что вскрыли, как труп. Тонкое различие между ними будет легко установить, если один умный человек^26, которому автор этой книги обязан личной благодарностью, позволит нам позаимствовать у него остроумное определение: та поэзия была описательной, эта была бы живописной.

Повторим это еще раз, стих в театре должен отбросить всякое самолюбие, всякие требования, всякое кокетство. Там он лишь форма, такая, которая должна все допускать, ничего не навязывать драме, и, напротив, все получить от нее, чтобы все передать зрителю: французский и латинский языки, тексты законов, королевскую брань, народные выражения, комедию, трагедию, смех, слезы, прозу, поэзию. Горе поэту, если его стих будет привередничать! Но форма эта – форма бронзовая, которая обрамляет мысль своим размером, делает драму несокрушимой, запечатлевает ее в мозгу актера, указывает ему то, что он пропускает или добавляет, не дает ему испортить свою роль и заменить автора, делает священным каждое слово и поэтому то, что сказал поэт, надолго остается в памяти слушателя. Мысль, пропитанная стихом, внезапно становится более острой и сверкающей. Это железо, которое становится сталью.

Чувствуется, что проза, неизбежно намного более робкая, вынужденная лишить драму всякой лирической или эпической поэзии, сведенная к диалогам и внешними фактам, далеко не располагает подобными средствами. Ее крылья гораздо менее широкие. Затем она намного более доступна; посредственность там чувствует себя непринужденно; и, если не принимать в расчет несколько выдающихся произведений, подобных тем, что появились в последнее время, искусство могли бы очень быстро наводнить ублюдки и недоноски. Другая часть реформаторов склоняется в пользу драмы, написанной одновременно стихами и прозой, как делал Шекспир. Этот прием имеет свои преимущества. Однако здесь могут быть несоответствия при переходе от одной формы к другой, ведь когда ткань однородна, она намного прочнее. Впрочем, пусть драма написана прозой, стихами или стихами и прозой – это вопрос второстепенный. Достоинство произведения должно определяться не формой, но его действительной ценностью. В вопросах такого рода есть только одно решение. Только одна гиря может склонить весы искусства: это талант.

В конечном счете, будь он прозаик или стихотворец, первое необходимое достоинство драматического писателя – это правильность. Не та чисто поверхностная правильность, положительное качество или недостаток описательной школы, которая сделала из Ломона и Ресто два крыла своего Пегаса^27; но та сокровенная, глубокая, продуманная правильность, которая прониклась духом языка, которая исследовала его корни, изучила этимологию; всегда надежная, так как она всегда уверена в своих действиях и всегда согласуется с логикой языка. Наша Святая Дева грамматика опекает первую; вторая сама ведет за собой грамматику. Такая правильность может дерзать, рисковать, творить, изобретать свой стиль; она имеет на это право. Поскольку, хотя об этом говорят некоторые люди, которые не задумывались над тем, о чем они рассуждают, и к которым когда-то принадлежал, в частности, и тот, кто пишет эти строки, французский язык не принял и никогда не примет своей окончательной формы. Язык не останавливается в развитии. Человеческий разум всегда в пути, или, если хотите, в движении, и языки вместе с ним. Таков порядок вещей. Когда меняется тело, как может не измениться одежда? Французский язык девятнадцатого века не может больше быть французским восемнадцатого века, как этот последний не является языком семнадцатого, и как французский шестнадцатого века не есть язык пятнадцатого. Язык Монтеня больше не язык Рабле, язык Паскаля больше не язык Монтеня, язык Монтескье больше не язык Паскаля. Каждый из этих четырех языков сам по себе великолепен, так как он оригинален. У каждой эпохи есть свои собственные идеи; нужно, чтобы у нее были также и слова, присущие этим идеям. Языки подобны морю, они находятся в вечном движении. В определенное время они отливают от одного из берегов мира человеческой мысли и наводняют другой. Тогда все то, что покидает их волна, высыхает и исчезает с поверхности земли. Именно так угасают идеи, так уходят слова. С человеческими языками происходит то же, что и со всем остальным. Каждый век что-нибудь приносит в них и уносит из них. Что же делать? Это неизбежно. Поэтому напрасно мы хотим закрепить подвижный характер нашего языка в данной форме. Тщетно наши литературные Иисусы Навины кричат языку, чтобы он остановился; ни языки, ни солнце больше не останавливаются. В тот день, когда они принимают свою окончательную форму, они умирают. Вот почему французский язык одной из наших современных школ – это мертвый язык.

Таковы, хотя и развернутые и углубленные менее, чем это нужно, чтобы сделать их совершенно очевидными, нынешние мысли автора этой книги о драме. Впрочем, он вовсе не претендует на то, чтобы представить свой драматический опыт как осуществление этих идей, которые, напротив, возможно, раскрылись ему только в процессе работы. Вероятно, ему было бы очень удобно и даже выгодно обосновать свою книгу ее предисловием и защищать одно при помощи другого. Но он предпочитает поменьше ловкости и побольше искренности. Таким образом, он хочет первым показать, как слаб узел, связывающий это предисловие с драмой. Его первым замыслом, вызванным прежде всего его ленью, было дать публике только само произведение; el demonio sin las cuernas,[49] как говорил Ириарте. И только после того, как оно было надлежащим образом дописано и закончено, автор по просьбе нескольких, вероятно, весьма ослепленных друзей принял решение объясниться с самим собой в предисловии, набросать, так сказать, карту поэтического путешествия, которое он только что совершил, и отдать себе отчет в хороших и плохих приобретениях, которые он оттуда извлек, и в новых сторонах, с которых эта область искусства представилась его уму. Некоторые, вероятно, воспользуются этим признанием, чтобы повторить упрек, уже обращенный автору одним немецким критиком, что он создает «поэтику для своей поэзии». Так что же? Прежде всего у него было скорее намерение разрушить, чем создать поэтику. Затем, не лучше ли всегда создавать поэтики на основе поэзии, чем поэзию на основе поэтики? Но нет, еще раз, у него нет ни таланта создавать, ни притязания утверждать системы. «Системы, – остроумно сказал Вольтер, – как крысы, которые пролезают через двадцать дыр, и наконец находят две или три такие, через которые не позволяют им пролезть». Вот почему это означало бы со стороны автора взять на себя бесполезный труд, превышающий его силы. Напротив, он защищает искусство против деспотизма систем, кодексов и правил. Он привык следовать наугад тому, что он принимает за свое вдохновение, и менять форму столько раз, сколько у него произведений. Догматизм – это то, чего он прежде всего избегает в искусстве. Боже сохрани от желания быть из тех людей, романтиков или классиков, которые пишут произведения по своей системе, которые приговаривают себя к тому, чтобы иметь в сознании одну-единственную форму, всегда что-то доказывать, следовать иным законам, нежели законам их организации и их природы. Искусственные творения этих людей, каким бы талантом они, впрочем, ни обладали, не существуют для искусства. Это теория, а не поэзия.

Попытавшись во все вышесказанном указать, каково было, по нашему мнению, происхождение драмы, каков ее характер, каким мог бы быть ее стиль, мы должны спуститься с вершин этих общих вопросов искусства к частному случаю, который заставил нас на них подняться. Нам остается поговорить с читателем о нашем произведении, о «Кромвеле»; и так как это не та тема, которая нам нравится, то мы будем говорить о ней кратко и ограничимся лишь несколькими замечаниями.

Оливер Кромвель принадлежит к числу тех исторических деятелей, которые в одно и то же время и очень знамениты, и весьма мало известны. Большинство его биографов, среди которых есть и историки, оставили незавершенным образ этой великой фигуры. Кажется, что они не решились свести воедино все черты этого своеобразного и колоссального прототипа религиозной реформы и политической революции в Англии. Почти все они ограничились тем, что воспроизвели в увеличенном виде его простой и зловещий силуэт, начертанный Боссюэ с его монархической и католической точки зрения, с высоты его епископской кафедры, опирающейся на трон Людовика XIV^28.

Как и все, автор этой книги вначале также довольствовался этим. Имя Оливера Кромвеля вызывало в нем лишь общее представление о фанатике-цареубийце и великом полководце. Однако, роясь в хрониках, что он делает с удовольствием, и исследуя наудачу английские мемуары семнадцатого века, он был поражен, постепенно увидев перед собой совершенно нового Кромвеля. Это был уже не только Кромвель-воин, Кромвель-политик, как у Боссюэ; это было существо сложное, неоднородное, разнообразное, состоящее из всех возможных противоречий, в котором смешалось много плохого и много хорошего, полный и дарований, и слабостей; какой-то Тиберий Данден^29, тиран Европы и игрушка своей семьи; старый цареубийца, унижающий посланников всех королей и мучимый своей юной дочерью-роялисткой; суровый и мрачный в своих нравах и держащий при себе четырех придворных шутов; сочинявший дрянные стихи; трезвый, простой, воздержанный и придавший напыщенности этикету; грубый солдат и тонкий политик; искусный в теологических хитросплетениях и находящий в них удовольствие; оратор тяжелый, многословный, непонятный, но умевший говорить языком всех тех, кого он хотел обольстить; лицемер и фанатик; мечтатель, находившийся под властью призраков своего детства, веривший астрологам и изгоняющий их; чрезмерно недоверчивый, всегда грозный, но редко кровожадный; строго соблюдающий пуританские предписания и с серьезным видом теряющий ежедневно несколько часов на всякое шутовство; грубый и презрительный со своими близкими и ласковый с фанатиками, которых он боялся; обманывавший угрызения совести ухищрениями, лукавящий со своим сознанием; бесконечно ловкий в изобретении всякого рода ловушек, в поисках средств; обуздывавший свое воображение разумом; гротескный и возвышенный; наконец, один из людей «с квадратным основанием», как их называл Наполеон, величайший образец и вождь всех этих цельных людей, на своем точном, как алгебра, и красочном, как поэзия, языке.

Тот, кто пишет эти строки, при виде этого редкого и поразительного целостного образа, почувствовал, что ему уже недостаточно страстного силуэта Боссюэ. Он стал осматривать со всех сторон эту значительную фигуру, и его охватило непреодолимое искушение изобразить этого гиганта со всех сторон и во всех его проявлениях. Материал был богатый. Рядом с военным и государственным деятелем оставалось еще сделать набросок богослова, педанта, плохого поэта, мечтателя, шута, отца, мужа, человека-Протея, одним словом, двойного Кромвеля, homo et vir.[50]

Есть особенно один период в его жизни, когда его необычный характер проявляется со всех сторон. Это не момент захватывающего полного мрачного и ужасного интереса процесса Карла I, как можно было бы сначала подумать; это тот момент, когда честолюбец попытался сорвать плод этой смерти. Это мгновение, когда Кромвель, достигнув всего того, что для другого было бы вершиной возможного счастья, став властелином Англии, многочисленные группировки которой замолкли у его ног, властелином Шотландии, из которой он сделал свой пашалык^30, и Ирландии, которую он превратил в каторгу, властелином Европы, благодаря своему флоту, своим армиям, своей дипломатии, он пытается наконец осуществить первую мечту своего детства, последнюю цель своей жизни – стать королем. История никогда не скрывала более великого урока под более великой драмой. Протектор сначала заставляет себя просить; торжественный фарс начинается с обращения общин, городов, графств; потом следует парламентский билль. Кромвель, анонимный автор этого документа, пытается сделать вид, что недоволен им; он протягивает руку к скипетру и отдергивает ее; он украдкой приближается к тому трону, с которого он смел династию. Наконец он вдруг решается; по его приказу Вестминстер украшен флагами, воздвигнуты подмостки, ювелиру заказана корона, назначен день церемонии. Странная развязка! В этот самый день, перед народом, армией, общинами, в большом зале Вестминстера, на этом помосте, с которого рассчитывал спуститься королем, он, кажется, внезапно пробуждается при виде короны, спрашивает, не снится ли ему все это, что значит эта церемония, и в речи, которая длится три часа, отказывается от королевского сана. Предупредили ли его шпионы о двух объединенных заговорах кавалеров и пуритан, которые должны были в этот день, воспользовавшись его ошибкой, поднять восстание? Произвело ли в нем переворот молчание или ропот народа, приведенного в замешательство видом цареубийцы, вступающего на престол? Была ли это просто прозорливость гения, инстинкт осторожного, хотя и безудержного честолюбца, который знает, как один лишний шаг часто меняет положение человека, и не решился отдать свое плебейское здание на волю ветру народной непопулярности? Было ли это все вместе? Это то, что ни один современный документ проясняет до конца. Тем лучше; свобода поэта становится от этого более полной, и драма выигрывает от того простора, который дает ей история. Мы видим, что здесь она огромна и необычайна; это решительный час, великая перипетия жизни Кромвеля. Это момент, когда его химера ускользает от него, когда настоящее убивает его будущее, или, употребляя энергичное вульгарное выражение, когда его игра сорвалась. Весь Кромвель в этой комедии, разыгрывающейся между ним и Англией.

Вот тот человек, вот та эпоха, которые автор попытался обрисовать в своей книге.

Автор позволил себя увлечь детской радости привести в движение клавиши этого огромного клавесина. Безусловно, люди более искусные могли бы извлечь из него возвышенную и глубокую гармонию, не ту, которая ласкает только слух, но задушевную гармонию, волнующую всего человека, как если бы каждая струна инструмента соединялась с фибрами сердца. Он уступил желанию изобразить весь этот фанатизм, все эти суеверия, религиозные болезни некоторых эпох; желанию «поиграть всеми этими людьми», как говорит Гамлет; расположить вокруг Кромвеля, как центра и оси этого двора, этого народа, этого мира, объединяющего все в своем единстве и придающего всему движение, и этот двойной заговор, составленный двумя ненавидящими друг друга партиями, объединившимися в союз, чтобы сбросить стесняющего их человека, но только соединившимися, а не слившимися; и эту пуританскую партию, фанатичную, разнородную, мрачную, бескорыстную, избравшую вождем самого незначительного человека на самую великую роль, эгоистичного и малодушного Ламберта; и эту партию кавалеров, легкомысленных, веселых, не особенно щепетильных, беззаботных, преданных, возглавляемую человеком, который, за исключением преданности, меньше всего представляет ее, честным и суровым Ормондом; и этих послов, столь смиренных перед солдатом удачи; и этот странный двор, состоящий из удачливых людей и вельмож, соперничающих друг с другом в угодливости; и этих четырех шутов, которых нам позволила выдумать презрительная забывчивость истории; и эту семью, каждый член которой – рана Кромвеля; и Терло, этого Ахата^31 протектора; и этого еврейского раввина, Израиля Бен-Манассию, шпиона, ростовщика и астролога, презренного с двух сторон и возвышенного с третьей; и Рочестера, этого странного Рочестера, смешного и остроумного, изящного и распутного, без конца бранящегося, всегда влюбленного и вечно пьяного, как он хвастался епископу Бенету, плохого поэта и хорошего дворянина, порочного и простодушного, ставящего на кон свою голову и мало заботящегося о том, чтобы выиграть партию, лишь бы она забавляла его, одним словом, способного на все – на хитрость и на необдуманный поступок, на безумие и на расчет, на низость и на великодушие; и этого дикого Карра, только одну, но очень характерную и плодотворную черту которого изображает история^32; и этих фанатиков всякого вида и всякого рода: Харрисона – фанатика-грабителя, Бербонса – фанатика-торговца, Синдеркомба – убийцу, Огюстина Гарленда – убийцу слезливого и набожного, храброго полковника Оуветона – эрудита и немного краснобая, сурового и непреклонного Ладлоу, впоследствии оставившего свой прах и свою эпитафию Лозанне, и, наконец, «Милтона и некоторых других умных людей», как говорится в одном памфлете 1675 года («Кромвель-политик»), напоминающем нам «Dantem quemdam»[51] итальянской хроники.

Мы не указываем многих второстепенных персонажей, у каждого из которых, однако, своя подлинная жизнь, своя ярко выраженная индивидуальность, и все они так же привлекали воображение автора, как и эта огромная историческая сцена. Из этой сцены он сделал драму. Он написал ее в стихах, потому что ему так понравилось. Впрочем, вы увидите, читая ее, как мало думал он о своем произведении, когда писал это предисловие, с каким бескорыстием, например, он боролся с догматом единств. Его драма не выходит за пределы Лондона, она начинается 25 июня 1657 года в три часа утра и кончается 26-го в полдень. Мы видим, что она почти удовлетворяет классическим требованиям, как их излагают сейчас профессора поэзии. Пусть они, однако, не испытывают по отношению к нему никакой благодарности. Автор так построил свою драму не с разрешения Аристотеля, но с разрешения истории; и потому, что при прочих равных условиях он предпочитает концентрированный сюжет сюжету разбросанному.

Очевидно, что эта драма при ее нынешних размерах не могла бы уложиться в рамки нашего театрального представления. Она слишком длинная. Но, быть может, вы заметите, что она во всех отношениях была написана для сцены. Только подойдя к своему сюжету, чтобы изучить его, автор понял, или ему так показалось, что невозможно точно воспроизвести этот сюжет на нашей сцене при том исключительном положении, в котором она находится, между академической Харибдой и административной Сциллой, между литературными судьями и политической цензурой. Нужно было выбирать: или вкрадчивая, неискренняя, фальшивая трагедия, которая будет сыграна на сцене, или до дерзости правдивая драма, которая будет отвергнута. Первая не стоила труда быть написанной; и автор предпочел попробовать сочинить вторую. Вот почему, отчаявшись когда-либо поставить свое произведение на сцене, он свободно и послушно отдался фантазиям сочинителя, наслаждению развернуть свою драму как можно шире, подробностям, которые предполагал его сюжет и которые, удаляя ее от сцены, имели, по крайней мере, преимущество полноты в историческом отношении. Впрочем, художественные советы – всего лишь второстепенное препятствие. Если бы случилось так, что драматическая цензура, поняв, насколько это невинное, точное и добросовестное изображение Кромвеля и его времени не связано с нашей эпохой, допустила бы его в театр, автор смог бы, но только в этом случае, извлечь из своей драмы пьесу, которая отважилась бы появиться на сцене и была бы освистана.

Но до тех пор он будет по-прежнему держаться вдали от театра. И он слишком рано покинет свое дорогое целомудренное уединение для суеты этого нового мира. Боже, сделай так, чтобы он никогда не раскаялся в том, что подверг девственную неизвестность своего имени и своей личности превратностям подводных камней, шквалов и бурь галерки, и особенно (так как что за важность – провал!) жалким дрязгам кулис; что он вступил в эту переменчивую, туманную, бурную атмосферу, где поучает невежество, где шипит зависть, где плетутся интриги, где так часто недооценивали честный талант, где благородная искренность гения иногда несколько не к месту, где торжествует посредственность, низводя до своего уровня тех, кто ее превосходит, где столько незначительных людей на одного великого человека, столько ничтожеств на одного Тальма, столько мирмидонян на одного Ахилла^33! Быть может, этот набросок покажется слишком мрачным и не слишком лестным; но не проясняет ли он окончательно различие между нашим театром, местом интриг и распрей и торжественным спокойствием античного театра?

Что бы ни случилось, автор считает своим долгом заранее предупредить тех немногих, кого прельстит подобное зрелище, что пьеса, извлеченная из «Кромвеля», займет времени не меньше, чем любой спектакль^34. Романтическому театру трудно утвердиться иначе. Конечно, если вы хотите чего-то другого помимо всех этих трагедий, в которых один—два персонажа, абстрактные выражения чисто метафизической идеи, торжественно прогуливаются на лишенном глубины фоне всего с несколькими наперсниками, бледными копиями героев, призванными заполнить пустоты простого, однообразного и монотонного действия; если вы устали от этого, одного вечера не будет слишком много для того, чтобы довольно подробно раскрыть исключительного человека или целую переломную эпоху; одного – с его характером, с его дарованиями, которые тесно взаимодействуют с этим характером, с его верованиями, господствующими над ними, с его страстями, будоражащими его верования, характер и дарования, с его вкусами, оказывающими влияние на его страсти, с его привычками, которые направляют его вкусы, держат в узде страсти, и с этой бесконечной вереницей всякого рода людей, которых эти различные факторы заставляют кружиться вокруг него; вторую – с ее нравами, законами, вкусами, с ее духом, ее познаниями, ее суевериями, ее событиями и с ее народом, который все эти первопричины по очереди разминают, как мягкий воск. Понятно, что подобная картина будет гигантской. Вместо одной личности, которой довольствуется абстрактная драма старой школы, их будет двадцать, сорок, пятьдесят – откуда мне знать? – различной выразительности и различных размеров. Их будет целая толпа в драме. Не мелочно ли было бы ограничивать ее длительность двумя часами, чтобы отдать остальное время комической опере или фарсу? Урезывать Шекспира ради Бобеша^35? И, если действие хорошо построено, пусть не думают, что множество фигур, которых оно пускает в ход, может утомить зрителя или внести чрезмерную пестроту в драму. Шекспир, щедрый на мелкие детали, в то же самое время и именно по этой причине велик в создании огромного целого. Это дуб, который отбрасывает колоссальную тень тысячами маленьких зубчатых листьев.

Будем надеяться, что во Франции скоро привыкнут посвящать весь вечер одной пьесе. В Англии и Германии есть драмы, которые длятся по шесть часов. Греки, о которых нам столько говорят, греки, и, на манер Скюдери, мы здесь ссылаемся на классика Дасье, глава VII его «Поэтики», греки иногда смотрели двенадцать или шестнадцать пьес в день. У народа, любящего зрелища, внимание более стойкое, чем думают. «Женитьба Фигаро», этот узел великой трилогии Бомарше, занимает весь вечер, кого она утомила или заставила скучать? Бомарше был достоин отважиться на первый шаг к этой цели современного искусства, которое не в состоянии за каких-нибудь два часа извлечь этот глубокий, непреодолимый интерес, являющийся результатом широкого, правдивого и многообразного действия. Но говорят, что спектакль, состоящий только из одной пьесы, был бы однообразен и показался бы длинным. Это заблуждение! Он, напротив, утратил бы свою нынешнюю длину и однообразие. Действительно, что сейчас делают? Разделяют наслаждение зрителя на две резко разграниченные части. Сначала ему дают два часа серьезного удовольствия, затем час удовольствия игривого; с часом антрактов, которые мы удовольствием не считаем, получается всего четыре часа. Что бы сделала романтическая драма? Она бы мастерски раздробила и смешала эти два вида удовольствия. Она бы заставила публику поминутно переходить от серьезного к смешному, от шутовского возбуждения к душераздирающим сценам, от серьезного к нежному, от забавного к суровому. Поскольку драма, как мы уже установили, – это соединение гротеска с возвышенным, душа в оболочке тела, это трагедия в оболочке комедии. Не очевидно ли, что, отдыхая от одного впечатления при помощи другого, заостряя поочередно трагическое комическим, веселое ужасным, добавляя даже, по необходимости, очарование оперы, представления эти, состоя лишь из одной пьесы, стоили бы нескольких? Романтическая сцена приготовила бы пикантное, разнообразное, вкусное блюдо из того, что на классической сцене представляет собой лекарство, разделенное на две пилюли.

И вот автор этой книги изложил почти все, что имел сказать читателю. Он не знает, как критика примет и эту драму, и эти обобщенные идеи, лишенные необходимых следствий, дополнительных пояснений, собранные в спешке и с желанием поскорее покончить с этим. Вероятно, они покажутся очень дерзкими и очень странными «ученикам Лагарпа». Но если случайно, несмотря на всю их наготу и сжатость, они поспособствуют тому, чтобы направить на верную дорогу публику, образование которой уже столь продвинулось и которую столько замечательных сочинений, критических статей или приложений, книг или газет подготовили к восприятию искусства, пусть она следует этому порыву, не заботясь о том, что он исходит от человека неизвестного, от голоса, не имеющего авторитета, от незначительного произведения. Это медный колокол, который призывает народ в истинный храм, к истинному Богу.

Сейчас существует литературный старый режим, так же как политический старый режим. Прошлый век почти во всем еще нависает над новым. Особенно подавляет он его в области критики. Вы находите, например, живых людей, которые повторяют вам определение вкуса, оброненное Вольтером: «Вкус в поэзии тот же, что и в женских нарядах». Таким образом, вкус – это кокетство. Замечательные слова, превосходно описывающие эту поэзию восемнадцатого века, нарумяненную, напудренную, в мушках, эту литературу с фижмами, помпонами и оборками. Они дают прекрасное представление об эпохе, с которой самые возвышенные гении не могли войти в контакт, не став маленькими, по крайней мере, в некотором отношении, о том времени, когда Монтескье мог и вынужден был написать «Книдский храм», Вольтер – «Храм вкуса», Жан-Жак – «Деревенского колдуна»36.

Вкус – это разум гения. Вот что установит вскоре другая критика, мощная, свободная, научная, критика века, который начинает пускать мощные побеги под старыми, иссохшими ветвями старой школы. Эта молодая критика, столь же серьезная, сколь пустой была первая, столь же ученая, сколь первая была невежественной, уже создала свои авторитетные органы, и мы иногда с удивлением находим в самых легкомысленных газетках^37 превосходные статьи, вдохновленные ею. Это она, соединившись со всем самым лучшим и смелым в литературе, освободит нас от двух бедствий: дряхлого классицизма и фальшивого романтизма, который смеет дерзко пробиваться у подножия истинного. Так как у современного духа уже есть своя тень, свой дурной отпечаток, свой паразит, свой классицизм, который гримируется под него, принимает его цвета, надевает его ливрею, подбирает его крохи и, как ученик чародея, заученными на память словами пускает в ход действие, тайной которого он не владеет. Поэтому он делает глупости, которые учителю приходится множество раз с трудом исправлять. Но прежде всего надо истребить старый ложный вкус. Надо удалить его ржавчину с современной литературы. Он тщетно пытается ее подточить и нанести ей ущерб. Он говорит с новым, суровым, мощным поколением, которое его не понимает. Шлейф восемнадцатого столетия волочится еще в девятнадцатом, но мы, молодое поколение, видевшее Бонапарта, не понесем его.

Мы приближаемся к моменту, когда увидим, как одерживает верх новая критика, опирающаяся на широкую, прочную и глубокую основу. Скоро все поймут, что писателей надо судить не с точки зрения правил и жанров, которые находятся за пределами природы и искусства, но согласно неизменным принципам этого искусства и особым законам их личной организации. Разум всех устыдится той критики, которая заживо колесовала Пьера Корнеля, заткнула рот Жану Расину и очевидно реабилитировала Джона Мильтона только на основании эпического кодекса отца Ле Боссю^38. Тогда согласятся, что осознать произведение можно, только встав на точку зрения его автора, взглянув на предмет его глазами. Оставят, и это здесь говорит г-н де Шатобриан, «жалкую критику недостатков ради великой и плодотворной критики красот». Пора здравомыслящим людям ухватить нить, которая часто связывает то, что, по нашему личному капризу, мы называем недостатком, с тем, что мы называем красотой. Недостатки, по крайней мере, то, что мы так называем, часто бывают естественным, необходимым, неизбежным условием достоинств.

Seit genius, natale comes qui temperat astrum.[52]

Где вы видели медаль, у которой нет оборотной стороны? талант, который вместе со своим светом не отбрасывал бы и своей тени, вместе со своим пламенем не испускал бы и своего дыма? Иной недостаток может быть лишь неотъемлемым следствием той или иной красоты. Резкий мазок, который меня неприятно поражает вблизи, дополняет впечатление и придает живость целому. Уничтожьте одно, и вы уничтожите другое. Оригинальность состоит из всего этого. Гений непременно бывает неровным. Нет высоких гор без глубоких пропастей. Завалите долину горой, и вы получите лишь степь, ланды, Саблонскую равнину вместо Альп, жаворонков, а не орлов.

Нужно также различать время, климат, местные влияния. Библия и Гомер порой задевают нас своей излишней возвышенностью. Но кто хотел бы выбросить оттуда хотя бы одно слово? Наша слабость часто пугается вдохновенной дерзости гения, при отсутствии возможности броситься на предметы со столь же обширной способностью мышления. И затем, повторяем еще раз, есть ошибки, которые укореняются только в шедеврах; некоторые недостатки даны лишь немногим гениям. Шекспира упрекают в злоупотреблении метафизикой, в злоупотреблении остроумием, в посторонних сценах, в непристойностях, в применении мифологического старья, модного в его время, в экстравагантности, в непонятности, в дурном вкусе, в напыщенности, в неровности стиля.

Дуб – это гигантское дерево, которое мы только что сравнивали с Шекспиром и которое имеет с ним немало сходства, дуб также причудлив на вид, у него узловатые сучья, темная листва, жесткая и грубая кора; но он – дуб.

И именно по этим причинам он дуб. Если же вы, напротив, хотите гладкий ствол, прямые ветви, атласные листья, обратитесь к бледной березе, к дуплистой бузине, к плакучей иве; но оставьте в покое великий дуб. Не забрасывайте камнями того, кто дает вам тень.

Автор этой книги лучше всех знает многочисленные и грубые недостатки своих произведений. Если ему слишком редко случается исправлять их, то только потому, что возврат к тому, что уже сделано, вызывает у него отвращение.[53] Ему не знакомо искусство приукрашивать недостатки. Что он, впрочем, написал такого, что стоит этих хлопот? Труд, который он затратил бы на уничтожение несовершенств своих книг, он предпочитает употребить на исправление недостатков своего ума. Его метод – исправлять произведение лишь в другом произведении.

Впрочем, как бы ни была принята его книга, он принимает здесь на себя обязательство не защищать ее ни всю целиком, ни частично. Если драма его плоха, к чему ее поддерживать? Если она хороша, зачем ее защищать? Время не оставит от книги камня на камне или воздаст ей должное. Минутный успех – дело только издателя. Если же публикация этого очерка пробудит гнев критики, автор не будет вмешиваться. Что бы он ей ответил? Он не из тех, кто говорит, по выражению кастильского поэта^40, «устами своей раны»,

Por la boca de su herida.

И последнее слово. Можно заметить, что в этом слегка затянувшемся странствии, во время которого оказалось затронуто столько различных вопросов, автор, как правило, воздерживался от того, чтобы подкреплять свое личное мнение текстами, цитатами, ссылками на авторитеты. Однако это не потому, что их ему недоставало. «Если поэт устанавливает вещи, невозможные с точки зрения правил его искусства, он, вне всякого сомнения, совершает ошибку; но она перестает быть ошибкой, если таким путем он приходит к цели, которую он себе поставил; так как он нашел то, что искал». «Они принимают за галиматью все то, что слабость их познаний не позволяет им понять. Они находят смешными особенно те изумительные места, где поэт, чтобы лучше приблизиться к разуму, выходит, если можно так выразиться, за его пределы. Действительно, это предписание, данное в качестве правила иногда вовсе не соблюдать правил, есть тайна искусства, которую нелегко заставить услышать людей, лишенных всякого вкуса… и которых некая странность ума делает нечувствительными к тому, что обычно поражает людей». Кто сказал первое? Аристотель. Кто сказал второе? Буало. Уже один этот пример показывает, что автор этой драмы мог бы как другие облечься в броню знаменитых имен и укрыться за авторитетами. Но он пожелал оставить такой способ аргументации тем, кто считает этот способ непобедимым, годным для всех случаев и наилучшим. Что до него, то он предпочитает доводы авторитетам; он всегда больше любил оружие, чем гербы.

Октябрь 1827 г.

Шекспир. Его творчество

Кульминационные пункты

I

Особенность каждого гения первой величины в том, что он создает образец человека. Все они приносят в дар человечеству его портрет: одни смеясь, другие плача, третьи размышляя. Эти последние – самые великие. Плавт смеется и дает человеку Амфитриона, Рабле смеется и дает Гаргантюа, Сервантес смеется и дает Дон Кихота, Бомарше смеется и дает Фигаро, Мольер плачет и дает Альцеста, Шекспир размышляет и дает Гамлета, Эсхил думает и дает Прометея. Остальные – велики; Эсхил и Шекспир безграничны.

Эти портреты человечества, оставленные ему как прощание этими прохожими, поэтами, редко приукрашены, всегда точны и обладают глубоким сходством. Порок, или безумие, или добродетель извлекаются из души и отражаются на лице. Застывшая слеза становится жемчужиной; окаменевшая улыбка, в конце концов, кажется угрозой; морщины – это борозды мудрости; порой нахмуренные брови выражают трагедию. Эта серия образцов человека – постоянный урок поколениям; каждый век добавляет к ним несколько фигур; иногда они сделаны при полном свете и в виде круглой скульптуры, как Масетта, Селимена, Тартюф, Тюркаре и Племянник Рамо, иногда это простые профили, как Жиль Блаз, Манон Леско, Кларисса Хэрлоу и Кандид.

Бог создает интуитивно; человек – по вдохновению, дополненному наблюдением. Это второе сотворение мира, не что иное, как божественное деяние, совершенное человеком, это то, что называют гением.

Когда поэт становится на место судьбы, вымышленные человек и события предстают такими странными, похожими на себя и совершенными, что некоторые религиозные секты испытывают ужас, как будто это присвоение прав Провидения, и называют поэта «лжецом»; совесть человека, пойманная с поличным и помещенная в среду, с которой она борется, которой управляет или которую переделывает, – это драма. В этом есть что-то высокое. Это управление человеческой душой кажется равным Божественному. Тайна такого равенства объясняется, когда размышляют о том, что Бог находится внутри человека. Это равенство есть тождество. Что такое наша совесть? Бог. И он советует нам совершить хороший поступок. Что такое наш ум? Бог. И он вдохновляет на создание шедевра.

Но Бог напрасно старается присутствовать там, Его присутствие ни от чего не освобождает, мы видим это по язвительности критики; величайшие умы и есть самые оспариваемые. Случается даже, что умные люди нападают на гениев; вдохновенные, как это ни странно, не признают вдохновения. Эразм, Бейль, Скалигер, Сент-Эвремон, Вольтер, большое число отцов церкви, целые семьи философов, вся александрийская школа, Цицерон, Гораций, Лукиан, Плутарх, Иосиф Флавий, Дион Хризостом, Дионисий Галикарнасский, Филострат, Митродор Лампсакский, Платон, Пифагор сурово критиковали Гомера. В этом перечне мы опускаем Зоила. Отрицатели не являются критиками. Ненависть не есть понимание. Поносить не значит обсуждать. Зоил, Мевий, Чекки, Грин, Авельянеда, Уильям Лаудер, Визе, Фрерон – невозможно отмыть эти имена. Эти люди оскорбили род людской в лице его гениев; эти презренные руки навсегда сохранили следы брошенных ими комьев грязи.

И эти люди не имеют даже печальной славы, право на которую они, казалось бы, приобрели, как и той меры позора, которую они ожидали. Об их существовании мало известно. Они наполовину забыты, что еще унизительнее, чем полное забвение. За исключением двух или трех из них, чьи имена стали нарицательными для выражения презрения, своего рода пригвожденных сов, оставленных в качестве примера^1, всех этих несчастных не знают. Они пребывают в тени. Беспокойная слава следует за их подозрительным существованием. Посмотрите на Клемана, самого себя называвшего сверхкритиком, занятием которого было кусать Дидро и писать на него доносы, и хотя он родился в Женеве, его путают с Клеманом Дижонским, духовником сестер короля, с Давидом Клеманом, автором «Любопытной библиотеки», с Клеманом де Бэз, бенедиктинцем из Сент-Мор, и с Клеманом д’Аскен, провинциалом ордена капуцинов и помощником начальника ордена в Беарне. Зачем было объявлять, что произведения Дидро всего лишь мрачные разглагольствования, и умереть сумасшедшим в Шарантоне, чтобы затем раствориться в четырех или пяти безвестных Клеманах? Напрасно Фамьен Страда яростно нападал на Тацита, его с трудом отличают от Фабьена Спада по прозвищу Деревянная Шпага, шута Сигизмунда Августа. Чекки напрасно рвал на части Данте, мы даже не уверены, не зовется ли он Чекко. Грин напрасно хватал за шиворот Шекспира, его путают с другим Грином. Авельянеду, «врага» Сервантеса, возможно, звали Авелланедо. Лаудер, клеветавший на Милтона, быть может, был Лейдером. Некий де Визе, который «хаял» Мольера, это в то же время Донно; он назвался де Визе из пристрастия к дворянскому званию. Они рассчитывали, чтобы добавить себе немного блеска, на величие тех, кого оскорбляли. Напрасно; эти существа остались безвестными. Этим бедным оскорбителям даже не заплатили. Они не удостоились даже презрения. Пожалеем их.

II

Добавим, что клевета напрасно старается. Тогда чему же она служит? Даже не злу. Знаете ли вы что-нибудь более бесполезное, чем вред, не приносящий вреда?

Лучше того. Этот вред приносит пользу. В назначенное время оказывается, что клевета, зависть и ненависть, думая потрудиться против кого-то, на самом деле потрудились для него. Их хула прославляет, их коварство делает известным. Им удается лишь добавить к славе увеличивающий ее шум.

Продолжим.

Итак, каждый из гениев по очереди примеряет эту огромную человеческую маску; и такова сила их души, которая проходит сквозь таинственные отверстия для глаз, что этот взгляд меняет маску, из страшной он делает ее комической, затем мечтательной, затем скорбной, затем юной и улыбающейся, затем дряхлой, затем чувственной и прожорливой, затем религиозной, затем оскорбляющей, и это Каин, Иов, Атрей, Аякс, Приам, Гекуба, Ниобея, Клитемнестра, Навзикая, Пистоклер, Гремио, Дав, Пазикомпса, Химена, дон Ариас, дон Диего, Мударра, Ричард III, леди Макбет, Дездемона, Джульетта, Ромео, Лир, Санчо Панса, Пантагрюэль, Панург, Арнольф, Жорж Данден, Сганарель, Агнеса, Розина, Викторина, Базилио, Альмавива, Керубино, Манфред.

Из прямого божественного созидания появился Адам, прототип. Из косвенного божественного созидания, то есть из созидания человеческого, появились другие Адамы – типы.

Тип не воспроизводит никакого человека в частности; он не накладывается точно ни на один индивидуум; он обобщает и концентрирует в одной человеческой форме целую семью характеров и умов. Тип не сокращает; он сгущает. Он воплощает не одного, а всех. Алкивиад только Алкивиад, Петроний только Петроний, Бассомпьер только Бассомпьер, Бэкингем только Бэкингем, Фронсак только Фронсак, Лозен только Лозен; но возьмите Лозена, Фронсака, Бекингэма, Бассомпьера, Петрония и Алкивиада, измельчите их в ступке мечты, и оттуда выйдет призрак, более реальный, чем они все, Дон Жуан. Возьмите одного за другим всех ростовщиков, никто из них не будет этим диким венецианским купцом, кричащим: «Тубал, выдай ему вексель на две недели; если он не заплатит, я хочу его сердце». Возьмите всех ростовщиков вместе, из их толпы выделится один обобщенный, Шейлок. Сложите все ростовщичество, и у вас получится Шейлок. Народная метафора, которая никогда не ошибается, подтверждает, не зная его, вымысел поэта; и пока Шекспир создает Шейлока, она создает слово «живоглот». Шейлок – это еврейство, но он также – иудейство; то есть вся нация, с ее низкими и высокими сторонами, с ее верностью и мошенничествами, и именно потому, что он обобщает черты целой расы, такой, какой ее сделало угнетение, Шейлок велик. Все евреи, даже средневековые, в конце концов, правы, говоря, что ни один из них – не Шейлок; любители наслаждений правы, говоря, что ни один из них не Дон Жуан! Ни один листок апельсинового дерева, если его пожевать, не дает вкуса апельсина. Однако у них есть глубокое родство, близость, идущая из корня, один и тот же источник соков, одна и та же подземная мгла до начала жизни. Плод содержит в себе тайну дерева, а тип заключает в себе тайну человека. Отсюда эта странная жизнь типа.

Потому что, и это чудо, тип живет. Если бы он был только абстракцией, люди не узнавали бы его и позволяли бы этой тени идти своей дорогой. Так называемая классическая трагедия создает привидения; драма создает типы. Урок, которым является человек, миф с человеческим лицом, столь пластичным, что оно смотрит на вас и взгляд его в зеркале, притча, которая толкает вас локтем; символ, кричащий «Берегись!», идея, представляющая собой нервы, мускулы и плоть, имеющая сердце, чтобы любить, нутро, чтобы страдать, глаза, чтобы плакать и зубы, чтобы пожирать или смеяться, психологическая концепция, обладающее рельефностью факта и, если она кровоточит, кровоточащее подлинной кровью, вот что такое тип. О, могущество поэзии! типы – это живые существа. Они дышат, трепещут, мы слышим их шаги, они существуют. Они существуют более интенсивным существованием, чем кто бы то ни было из считающих себя живыми там, на улице. У этих призраков больше плотности, чем у человека. В их сущности есть частица вечности, принадлежащая шедеврам, которая заставляет жить Тримальхиона, в то время как г-н Ромье мертв.

Типы – это обстоятельства, которые предвидел Бог; гений осуществляет их – кажется, Бог предпочитает заставлять одних людей учить других, чтобы внушить доверие. Поэт находится на улице с людьми; он говорит с ними напрямую. Отсюда и действенность типов. Человек – это предпосылка, тип делает вывод; Бог создает феномен, гений снабжает его признаками; Бог создает только скупца, гений создает Гарпагона; Бог создает только предателя, гений создает Яго; Бог создает лишь кокетку, гений создает Селимену; Бог создает лишь буржуа, гений создает Кризаля; Бог создает лишь короля, гений создает Грангузье. Порой, в определенный момент, готовый тип появляется из какого-то неведомого сотрудничества всего народа с великим наивным актером, который неожиданно для самого себя мощно воплощает его; толпа при этом оказывается повитухой; из эпохи, на одном конце которой находится Талейран, а на другом – Шодрюк-Дюкло, вдруг появился, блеснув как молния, таинственно выношенный театром призрак – Робер Макер^2.

Типы свободно приходят и уходят в искусстве и природе. Они представляют собой идеальное в реальном. Человеческое добро и зло заключено в этих фигурах. Из каждого из них под взглядом мыслителя проистекает человечество.

Мы уже говорили это: сколько типов, столько и Адамов. Человек, созданный Гомером, Ахилл – это Адам, от него происходит вид воинов; человек, созданный Эсхилом, Прометей – Адам, от него происходит род борцов; человек, созданный Шекспиром, Гамлет – Адам, с ним связана семья мечтателей. Другие Адамы, созданные поэтами, воплощают этот – страсть, тот – долг, тот – разум, тот – совесть, тот – падение, тот – восхождение. Благоразумие, превратившееся в трепет, идет от старца Нестора к старику Жеронту. Любовь, превратившаяся в желание, идет от Дафниса к Ловеласу. Красота в сочетании со змеем идет от Евы к Мелюзине. Типы начинаются в Книге Бытия, а одно из звеньев этой цепи проходит через Ретиф де Ля Бретонна и Ваде^3. Им подобает лирика, но им к лицу и простонародный язык. Они говорят на местном наречии устами Гро-Рене, а у Гомера обращаются к Минерве, таскающей их за волосы: «Чего ты пристала ко мне, богиня?»

Поразительное исключение было сделано для Данте. Человек Данте – это сам Данте. Данте, если можно так сказать, воссоздал себя во второй раз в своей поэме; он воплощает свой тип; его Адам – это он сам. Он никого не искал для действия своей поэмы. Он только взял в качестве второстепенного лица Вергилия. Впрочем, он сделал себя совершенно эпическим, даже не взяв на себя труд изменить имя. То, что он должен был сделать, было действительно просто: спуститься в ад и вновь подняться на небо. К чему стесняться из-за таких пустяков? Он важно стучится в двери вечности и говорит: «Открой, я – Данте».

III

Два величайших Адама, как мы только что сказали: это Прометей, человек, созданный Эсхилом, и Гамлет, человек, созданный Шекспиром.

Прометей – это действие, Гамлет – это колебание.

У Прометея препятствие внешнее; у Гамлета оно внутреннее.

В Прометее воля прибита к четырем конечностям бронзовыми гвоздями и не может пошевелиться; кроме того, рядом с ней два стража: Сила и Власть. В Гамлете воля порабощена еще больше; она связана по рукам и ногам предварительным размышлением, бесконечной цепью, которая сковывает нерешительных. Итак, освободитесь от самих себя! Какой же это гордиев узел – наши мечтания! Внутренне рабство – это настоящее рабство. Преодолейте эту ограду: размышления! Выйдите, если можете, из этой тюрьмы: любви! Единственная камера – это та, где замурована наша совесть. Прометею, чтобы стать свободным, нужно только сломать бронзовый ошейник и победить Бога; Гамлет же должен сломать самого себя и победить самого себя. Прометей может выпрямиться и встать на ноги, даже если ему приходится приподнять для этого гору; Гамлету же, чтобы выпрямиться, нужно приподнять свою мысль. Прометей отрывает от своей груди грифа, этим все сказано; Гамлет должен вырвать из себя Гамлета. Прометей и Гамлет – это две обнаженные печени; из одной течет кровь, из другой – сомнение.

Эсхила обычно сравнивают с Шекспиром на примере «Ореста» и «Гамлета», поскольку обе трагедии представляют собой одну и ту же драму. Действительно, никогда еще сюжеты не были более идентичны. Ученые отмечают здесь аналогию; бессильные невежды, завистливые глупцы испытывают мелочную радость, полагая, что обнаружили плагиат. Это, впрочем, возможное поле деятельности и для эрудитов, применяющих сравнительный метод, и для серьезной критики. Гамлет идет за Орестом, убившим свою мать из сыновней любви. Но это простое сравнение, скорее поверхностное, чем глубокое, поражает нас меньше, чем таинственное сопоставление двух скованных: Прометея и Гамлета.

Не будем забывать о том, что человеческий дух, будучи наполовину божественным, создает время от времени сверхчеловеческие произведения. Эти сверхчеловеческие творения человека, впрочем, более многочисленны, чем мы думаем, поскольку они заполняют все искусство. Помимо поэзии, где чудеса в изобилии, есть в музыке Бетховен, в скульптуре – Фидий, в архитектуре – Пиранези, в живописи – Рембрандт, в живописи, архитектуре и скульптуре – Микеланджело. Мы не называем многих, не менее великих.

«Прометей» и «Гамлет» входят в число этих более чем человеческих творений.

Гигантский замысел, мера, превосходящая обычную, повсюду величие, приводящее в смятение посредственные умы, истинное, при необходимости показанное через невероятное; осуждение судьбы, общества, закона, религии во имя Неизвестного, во имя бездны таинственного равновесия; события, к которым относятся как к сыгранной роли и за которые упрекают Рок или Провидение; страсть, ужасный демон, не оставляющий человека в покое; отвага и иногда заносчивость разума, формы стиля, способные выразить любые крайности; и в то же время глубокая мудрость, кротость гиганта, доброта растроганного чудовища, невыразимая заря, в которой нельзя отдать себе отчет, и освещающая все; таковы признаки этих высших произведений. В некоторых поэмах сияют небесные светила.

Этот отблеск есть у Эсхила и Шекспира.

IV

Прометей, распростертый на горах Кавказа, нет ничего более устрашающего. Это гигантская трагедия. Прометея подвергают той древней казни, которую наши старинные уставы о пытках называют дыбой и которой Картуш избежал благодаря грыже^4; только дыба – это гора. В чем его преступление? В его праве. Расценивать право как преступление, а движение как мятеж – это старинная уловка тиранов. Прометей сделал на Олимпе то же, что Ева в Раю; он добыл немного знаний. Юпитер, впрочем, так же, как Иегова (Jovi,[54] Jova), наказал эту дерзость – желание жить. Древние традиции, располагающие Юпитера в каком-то определенном месте, отнимают у него космическую безличность Иеговы из Книги Бытия. Греческий Юпитер, плохой сын плохого отца, восставший против Сатурна, который сам восстал против Урана, – выскочка. Титаны – это нечто вроде старшей ветви, имеющей своих приверженцев, к которым принадлежит и Эсхил, мститель за Прометея. Прометей – это побежденное право. Юпитер, как всегда, завершил узурпацию власти казнью права. Олимп требует ссылки на Кавказ. Прометея выставляют там у позорного столба. Титан повержен, опрокинут навзничь, пригвожден. Меркурий, всеобщий друг, прилетает к нему с советами, которые дают на следующий день после государственного переворота. Меркурий – это низость ума. Меркурий – это все возможные пороки, полные остроумия; Меркурий, бог порочный, служит Юпитеру, богу преступному. Сегодня отличительным признаком прислужника зла является также то глубокое почтение, которое мошенник испытывает к убийце. В прибытии дипломата вслед за завоевателем есть что-то от этого закона. Величие истинных произведений искусства в том, что они всегда проступают через деяния человечества. Прометей на Кавказе – это Польша после 1772 года, это Франция после 1815 года, это революция после брюмера. Меркурий говорит, но Прометей почти не слушает. Предложения амнистии терпят неудачу, когда лишь преданный казни имеет право прощать. Сраженный Прометей презирает Меркурия, стоящего над ним, и Юпитера, стоящего над Меркурием, и Судьбу, стоящую над Юпитером. Прометей высмеивает терзающего его грифа; он пожимает плечами, насколько позволяют его цепи; что ему за дело до Юпитера и зачем ему Меркурий? Ничто не может повлиять на эту надменную жертву. Ожоги от ударов молнии причиняют ему жгучую боль, которая постоянно взывает к его гордости. Тем временем вокруг него раздается плач, земля приходит в отчаяние, грозовые тучи, подобные женщинам, пятьдесят океанид, поклоняются титану, слышно, как кричат леса, стонут дикие звери, воют ветра, рыдают волны, жалуются стихии, весь мир страдает вместе с Прометеем, жизнь всей вселенной скована его ошейником, кажется, что отныне вся природа испытывает трагическое наслаждение, разделяя эту пытку с полубогом; к нему примешивается страх перед будущим, и что теперь делать? Куда идти? Как двигаться дальше? И что с нами будет? И во всеобъемлющем единстве всего сущего, вещей, людей, животных, растений, скал, обращенных к Кавказу, чувствуется невыразимая тоска об освободителе, закованном в цепи.

Гамлет, в меньшей степени гигант и в большей – человек, но он не менее велик.

Гамлет. Какое-то пугающее существо, совершенное в своем несовершенстве. Все, чтобы не быть ничем. Он принц и демагог, мудрый и экстравагантный, глубокий и легкомысленный, мужчина и бесполое существо. Он мало верит в скипетр, глумится над троном, дружит со студентом, беседует с прохожими, вступает в спор с первым встречным, понимает народ, презирает толпу, ненавидит принуждение, сомневается в успехе, вопрошает неясное, обращается на ты к тайне. Он заражает других болезнями, которых у него нет; его ложное помешательство внушает его возлюбленной безумие подлинное. Он на короткой ноге с призраками и актерами. Он разыгрывает из себя шута с секирой Ореста в руке. Он говорит о литературе, декламирует стихи, сочиняет театральную пьесу, играет с костями на кладбище, сражает свою мать, мстит за отца и заканчивает страшную драму своей жизни и смерти гигантским вопросительным знаком. Он приводит в ужас, затем сбивает в замешательство. Никогда не задумывали ничего более тягостного. Это убийца матери, вопрошающий: что я знаю?

Убийца матери? Остановимся на этом слове. Матереубийца ли Гамлет? И да, и нет. Он ограничивается тем, что угрожает матери; но угроза так свирепа, что мать содрогается. «Твои слова – кинжал!.. Что хочешь ты? Меня убить ты хочешь? Помогите! На помощь! Сюда!» И когда она умирает, Гамлет, не сожалея о ней, сражает Клавдия с трагическим криком: «Следуй за моей матерью!» Гамлет – мрачное явление, возможный убийца матери.

Влейте ему в вены вместо северной крови южную кровь Ореста, и он убьет свою мать.

Это суровая драма. Истинное в ней сомневается. Искреннее в ней лжет. Нет ничего шире, ничего утонченнее. В ней человек – это весь мир, а весь мир – ничто. Гамлет, даже живя полной жизнью, не уверен в своем существовании. В этой трагедии, которая в то же время еще и философия, все плывет, колеблется, откладывается, шатается, разлагается, рассеивается и расплывается, мысль – это облако, воля – пар, решимость – сумерки, действие каждое мгновение поворачивает в другую сторону, роза ветров управляет человеком. Волнующее и головокружительное произведение, в котором просматривается суть всех вещей, где для мысли не существует другого пути, кроме того, что ведет от убитого короля до погребенного Йорика, и где самое реальное – это королевская власть, представленная призраком, и веселье, воплотившееся в черепе.

Гамлет – это шедевр трагедии-сна.

V

Одна из вероятных причин притворного помешательства Гамлета до сих пор не была указана критиками. Говорили: Гамлет разыгрывал безумие, чтобы скрыть свои намерения, как Брут. Действительно, удобно вынашивать великий замысел, прикрываясь мнимым слабоумием; тот, кого считают идиотом, спокойно стремится к цели. Но случай Брута – это не случай Гамлета. Гамлет прикидывается сумасшедшим ради безопасности. Брут прикрывает свой план, Гамлет – самого себя. Принимая во внимание трагические нравы этих дворов, с того момента, как Гамлет благодаря разоблачениям призрака узнал о преступлении Клавдия, он в опасности. Здесь поэт проявляет себя как превосходный историк и чувствуется, как глубоко Шекспир проникает во мглу старых королевств. В Средние века, и при империи времен упадка, и даже раньше горе было тому, кто узнал про убийство или отравление, совершенное королем. Овидий, по предположению Вольтера, был изгнан из Рима за то, что видел в доме Августа нечто постыдное. Знать, что король – убийца, было государственным преступлением. Когда государю не хотелось иметь свидетелей, чтобы сохранить голову, нужно было ничего не знать. Иметь хорошие глаза означало быть плохим политиком. Человек, подозреваемый в подозрении, был погибшим. У него оставалось лишь одно пристанище – безумие; сойти за «простачка»; его презирали, и этим все было сказано. Вспомните совет, который у Эсхила Океан дает Прометею: «Казаться безумцем – секрет мудреца». Когда камергер Гуголин нашел железный вертел, на который Эдрик Стреона посадил Эдмунда II, «он поспешил поглупеть», говорит саксонская хроника 1016 года, и таким образом спасся. Ираклий из Нисибиса, случайно обнаружив, что Ринотмет был братоубийцей, заставил врачей объявить его умалишенным, и ему удалось добиться пожизненного заточения в монастырь^5. Таким образом, он жил спокойно, старея и ожидая смерти с видом сумасшедшего. Гамлет подвергается той же опасности и прибегает к тому же средству. Он заставляет объявить себя безумным, как Ираклий, и прикидывается дурачком, как Гуголин. Что не мешает встревоженному Клавдию дважды попытаться отделаться от него: в середине драмы при помощи топора или кинжала и в финале посредством яда.

То же самое указание находится в «Короле Лире»; сын графа Глостера также спасается в мнимом безумии; и в этом содержится ключ, чтобы раскрыть и понять мысль Шекспира. С точки зрения философии искусства притворное помешательство Эдгара объясняет притворное сумасшествие Гамлета.

Амлет Бельфоре – волшебник^6, Гамлет Шекспира – философ. Мы только что говорили об особой реальности, свойственной созданиям поэтов. Нет более разительного примера, чем этот тип, Гамлет. В Гамлете нет ничего от абстракции. Он учился в университете; он обладает датской дикостью, смягченной итальянской учтивостью; он невысокий, полный, немного лимфатичный; он хорошо владеет шпагой, но это быстро вызывает у него одышку. Он не хочет слишком рано пить во время поединка с Лаэртом, вероятно, боясь вспотеть. Наделив, таким образом, свой персонаж реальными жизненными чертами, поэт может бросить его в область чистого идеала. В нем достаточно материального.

Есть другие произведения человеческого ума, равные Гамлету, но ни одно не превосходит его. Все величие мрачного заключено в Гамлете. Зияющая могила, из которой выходит драма, – это колоссально. «Гамлет», по нашему мнению, – основное произведение Шекспира.

Ни один образ, среди тех, что создали поэты, не является более душераздирающим и более волнующим. Сомнение, порожденное призраком, – вот Гамлет. Гамлет видел своего умершего отца и говорил с ним; но убежден ли он? Нет, он качает головой. Что он будет делать? Он не имеет ни малейшего представления. Его руки сжимаются в кулаки, затем вновь опускаются. В нем борются предположения, системы, чудовищные вероятности, кровавые воспоминания, уважение к призраку, ненависть, умиление, страх перед действием и перед бездействием, его отец, его мать, противоречивость его долга, сильнейшая буря. Мертвенно-бледная нерешительность охватила его ум. Шекспир – величайший поэт, создающий пластические образы, он делает почти видимой грандиозную бледность этой души. Как и большую аллегорическую фигуру Альбрехта Дюрера, Гамлета можно было бы назвать «Меланхолия». У него над головой также кружит летучая мышь с распоротым брюхом, у его ног – наука, глобус, циркуль, песочные часы, амур, а за ним, на горизонте, огромное ужасное солнце, которое, кажется, делает небо чернее.

Между тем половина Гамлета – это гнев, бешенство, вспыльчивость, обида, ураган, сарказмы, обращенные к Офелии, проклятия, брошенные матери, оскорбления, наносимые самому себе. Он беседует с могильщиками, почти смеется, потом хватает за волосы Лаэрта, стоя в могиле Офелии, и яростно топчет ногами ее гроб. Он наносит удары шпагой Полонию, Лаэрту, Клавдию. Иногда его бездействие приоткрывается, и из этой дыры вырываются раскаты грома.

Его терзает эта возможная жизнь, осложненная реальностью и несбыточной мечтой, которая тревожит всех нас. Во всех его действиях чувствуется лунатизм. Можно было бы почти что рассматривать его мозг как некую формацию; там есть слой страдания, слой мысли, затем слой сновидений. Именно сквозь этот слой сновидений он чувствует, понимает, узнает, воспринимает, пьет, ест, раздражается, насмехается, плачет и рассуждает. Между ним и жизнью возведена прозрачная стена; это стена сновидения; за ней все видно, но через нее не перейти. Преграда в виде облака окружает Гамлета со всех сторон. Вы когда-нибудь испытывали во сне такой кошмар: вы бежите или спасаетесь, пытаетесь поспешить и с ужасом чувствуете, что ваши колени не гнутся, руки наливаются тяжестью, пальцы немеют и вы не в силах пошевелиться? Этот кошмар Гамлет испытывает наяву. Гамлет не там, где его жизнь. Он всегда выглядит как человек, который говорит с вами с противоположного берега реки. Он вас зовет и в то же время задает вам вопросы. Он еще на расстоянии от катастрофы, к которой он движется, от прохожего, которого он расспрашивает, от мыслей, теснящихся в нем, от действий, которые он совершает. Кажется, что он не прикасается даже к тому, что сокрушает. Это одиночество в его самом высшем проявлении. Это уединение духа изолирует его еще больше, чем высокое положение принца. И действительно, нерешительность – это одиночество. Даже ваша воля больше не с вами. Кажется, что ваше «я» ушло, и вы остались одни. Бремя Гамлета менее сурово, чем бремя Ореста, но оно более изменчиво; Орест придавлен роком, Гамлет – судьбой.

Находясь в стороне от людей, Гамлет все же заключает в себе нечто такое, что свойственно им всем. Agnosco fratrem.[55] В определенные часы, если бы мы пощупали пульс, то ощутили бы его лихорадку. В конце концов, его странная реальность также и наша. Он – тот мрачный человек, каким бываем мы все при определенном стечении обстоятельств. Каким бы болезненным он ни был, Гамлет отражает перманентное состояние человека. Он воплощает недомогание души в жизни, недостаточно подходящей для нее. Он как бы тесный башмак, который мешает ходить; башмак – это наше тело. Шекспир освобождает Гамлета от него, и хорошо делает. Гамлет-принц – да; король – никогда. Гамлет не способен управлять народом, настолько он далек от всего этого. Впрочем, он делает гораздо больше, чем царствует; он существует. Если бы у него отняли семью, страну, призрак и все эльсинорское приключение, даже и в таком освобожденном от всего состоянии, этот тип оставался бы странно пугающим. Это происходит от того, что в нем много человечности и таинственности. Гамлет грозен, что не мешает ему быть ироничным. Он двулик, как судьба.

Отречемся от слов, сказанных выше. Основное произведение Шекспира – не Гамлет. Основное произведение Шекспира – весь Шекспир. Впрочем, это справедливо для всех умов такого порядка. Они – громада, глыба, величие, Библия, и их торжество – это их единство.

Вы смотрели когда-нибудь на мыс, протянувшийся под грозовыми тучами и уходящий, насколько хватает глаз, в глубокую воду? Каждый из этих холмов составляет необходимую часть его очертаний. Ни один из этих изгибов не потерян для его размеров. Его мощный силуэт вырисовывается на фоне неба и заходит в волны так далеко, как может, и нет на нем ни одной лишней скалы. Благодаря этому мысу вы можете идти среди безграничных вод, бродить под порывами ветра, видеть вблизи, как летают орлы и плавают чудовища, блуждать среди гула вечности, постигать непостижимое. Поэт оказывает эту услугу вашему уму. Гений – это мыс в бесконечности.

VI

Рядом с «Гамлетом», и на тот же уровень, нужно поставить три грандиозные драмы: «Макбет», «Отелло» и «Король Лир».

Гамлет, Макбет, Отелло, Лир – эти четыре фигуры господствуют над высоким зданием творений Шекспира. Мы объяснили, что из себя представляет Гамлет.

Сказать: Макбет – это честолюбие, все равно что не сказать ничего. Макбет – это голод. Какой голод? Голод чудовища, всегда возможного в человеке. У некоторых душ есть зубы. Не пробуждайте в них голод.

Откусить от яблока – это опасно. Яблоко зовется Omnia,[56] говорит Фильсак, доктор Сорбонны, который исповедовал Равальяка. У Макбета есть жена, в хронике именуемая Груок. Эта Ева искушает этого Адама. Как только Макбет вкусил от запретного плода, он погиб. Первое, что создали Адам и Ева, – это Каин; первое, что сделали Макбет и Груок, – это убийство.

От вожделения легко перейти к насилию, от насилия – к преступлению, от преступления – к безумию; эта прогрессия и есть Макбет. Вожделение, Преступление, Безумие – эти три ведьмы говорили с ним наедине и манили его на трон. Его звал кот Греймалкин, значит, Макбет будет воплощением коварства; его звала жаба Пэддок^7, значит, Макбет будет воплощением ужаса. Груок, это бесполое существо, добивает его. Все кончено; Макбет больше не человек. Он не более чем бессознательная энергия, свирепо стремящаяся к злу. Отныне у него не остается никакого понятия права, желание – это все. Переходное право – королевская власть, вечное право – гостеприимство, Макбет убивает как одно, так и другое. Он делает больше, чем убивает их, он их игнорирует. Прежде чем, обливаясь кровью, пасть от его руки, они покоились мертвыми в его душе. Макбет начинает с убийства Дункана, своего гостя, преступления столь страшного, что лошади Дункана вновь стали дикими в ту ночь, когда был зарезан их хозяин. Когда первый шаг сделан, начинается крушение. Это лавина. Макбет катится. Он низвергается. Он кидается от одного преступления к другому, все более низкому. Он испытывает мрачное тяготение материи, охватывающее его душу. Он – разрушитель. Он – камень руины, пламя войны, хищный зверь, бедствие. Он, как король, проходит по всей Шотландии со своими кернами с обнаженными ногами и тяжело вооруженными галлогласами^8 и режет, грабит, убивает. Он истребляет танов, он убивает Банко, он убивает всех Макдуфов, кроме того, кто убьет его самого, он убивает знать, он убивает народ, он убивает родину, он «убивает сон». Наконец наступает катастрофа, выступает Бирнамский лес; Макбет пренебрег всем, все преступил, все нарушил, все разбил и эта крайность доходит до того, что пытается завоевать саму природу; природа теряет терпение, природа начинает действовать против Макбета; природа становится душой против человека, ставшего силой.

У этой драмы эпические пропорции. Макбет воплощает тот изголодавшийся кошмар, который бродит по всей истории, называясь разбойником в лесу и завоевателем на троне. Предок Макбета – это Нимрод^9. Останутся ли эти люди силы навсегда безумными? Будем справедливы, нет. У них есть цель. После чего они остановятся. Дайте Александру, Киру, Сезострису, Цезарю – что? мир; и они успокоятся. Жоффруа Сент-Илер говорил мне однажды: «Когда лев наелся, он в ладу с природой». Для Камбиза, Синаххериба, Чингисхана^10 и им подобных насытиться – значит обладать всей землей. Они успокоятся, переваривая род людской.

Теперь что из себя представляет Отелло? Это ночь. Огромная роковая фигура. Ночь влюблена в день. Чернота любит зарю. Африканец обожает белую женщину. Отелло без ума от Дездемоны, она для него – источник света. Вот почему ревность так легко овладевает им! Он велик, он возвышается над всеми, его сопровождают храбрость, битва, фанфары, знамена, известность, слава, он окружен ореолом двадцати побед, он подобен светилам, этот Отелло, но он – чернокожий. И как быстро под влиянием ревности герой становится чудовищем! Чернокожий становится негром. Как быстро ночь подала знак смерти!

Рядом с Отелло, воплощающим ночь, находится Яго, воплощение зла. Зло – это другая форма мрака. Ночь – это только ночь мира; зло – это ночь души. Какая же это мгла – вероломство и ложь! Текут ли в жилах чернила или предательство – это одно и то же. Каждый, кто столкнулся с ложью и клятвопреступлением, знает это; когда имеешь дело с мошенником, действуешь на ощупь. Вылейте на зарю лицемерие, вы погасите солнце. Именно это происходит с Богом благодаря ложным религиям.

Яго рядом с Отелло – это пропасть рядом со скользкой дорогой. «Сюда!» – тихонько говорит она. Ловушка дает советы слепоте. Мрачный злодей ведет чернокожего. Обман берет на себя просветление, необходимое ночи. Ложь служит ревности собакой-поводырем. Против белизны и чистоты негр Отелло и изменник Яго, что может быть ужаснее! Эти свирепые порождения мглы договариваются. Эти два воплощения церкви, одно рыча, другое ухмыляясь, замышляют трагическое удушение света.

Вникните в глубокий смысл следующего: Отелло – это ночь. Будучи ночью и желая убить, что он берет для этого? Яд? дубину? топор? нож? Нет, подушку. Убить – значит усыпить. Шекспир, быть может, сам не отдавал себе в этом отчета. Творец иногда почти безотчетно подчиняется своему типу, настолько он могуществен. Так Дездемона, супруга человека-ночи, умирает, задушенная подушкой, которая приняла ее первый поцелуй и последний вздох.

«Лир» – это торжество Корделии. Материнская любовь дочери к отцу; это глубокая тема; материнство достойное самого глубокого почитания, восхитительно передано легендой о той римлянке, которая в темнице кормила своим молоком старика отца. Молодая грудь рядом с седой бородой – нет более священного зрелища. Эта дочерняя грудь – Корделия.

Как только этот образ пригрезился ему и был найден, Шекспир создал свою драму. Куда поместить это успокаивающее видение? В мрачный век. Шекспир взял 3105 год от сотворения мира, когда Иоас был царем Иудеи, Аганипп – королем Франции, а Леир – королем Англии. Вся земля была тогда таинственной; представьте себе эту эпоху: Иерусалимский храм еще совсем новый; сады Семирамиды, разбитые девятьсот лет тому назад, начинают обрушиваться; первые золотые монеты появляются в Эгине; Фидон, тиран аргосский, изготовляет первые весы; китайцы высчитывают день первого солнечного затмения; триста двенадцать лет назад был оправдан Орест, обвиненный Эвменидами перед Ареопагом; только что умер Гесиод; Гомеру, если он еще жив, сто лет; задумчивый путешественник Ликург возвращается в Спарту, а в темных грозовых тучах на востоке замечают огненную колесницу, уносящую пророка Илию; именно в это время Леир – Лир – живет и царствует на мглистых островах. Иона, Олоферн, Дракон, Солон, Теспис, Навуходоносор, Анаксимен, который изобретет знаки зодиака, Кир, Зоровавель, Тарквиний, Пифагор, Эсхил еще не родились; Кориолан, Ксеркс, Цинциннат, Перикл, Сократ, Бренн, Аристотель, Тимолеон, Демосфен, Александр, Эпикур, Ганнибал – души, ждущие своего часа, чтобы появиться среди людей; Иуда Маккавей, Вириат, Попилий, Югурта, Митридат, Марий и Сулла, Цезарь и Помпей, Клеопатра и Антоний – в далеком будущем, и со времени, когда Лир был королем Британии и Ирландии, пройдет восемьсот девяносто пять лет, прежде чем Вергилий скажет: «Penitus toto divisos orbe britannos»[57] и девятьсот лет до тех пор, когда Сенека скажет: «Ultima Thule».[58]

Пикты и кельты – шотландцы и англичане – все с татуировками. Современный краснокожий дает лишь смутное представление об англичанах того времени. Именно эту сумрачную эпоху выбирает Шекспир; глубокая ночь, удобная для сна, в который этот выдумщик с легкостью помещает все, что ему заблагорассудится: короля Лира, короля французского, герцога Бургундского, герцога Корнуэльского, герцога Альбани, графа Кента и графа Глостера. Какое ему дело до вашей истории, если в его распоряжении человечество? Впрочем, на его стороне легенда, а это тоже наука; и она, быть может, так же правдива, как история, но с другой точки зрения. Шекспир согласен с Уолтером Мапом, оксфордским архидиаконом^11, а это уже кое-что; он признает, что от Брута до Кадвалла царствовали девяносто девять кельтских королей, которые предшествовали скандинаву Хенгисту и саксонцу Хорсе; а поскольку он верит в Мульмуция, в Гинигизиля, в Цеолульфа, в Кассибелана, в Цимбелина, в Синульфа, в Арвирага, в Гидерия, в Эскуина, в Кудреда, в Вортигерна, в Артура, в Утера Пендрагона, он имеет право верить в короля Лира и создать Корделию. Когда почва выбрана, место действия указано, фундамент заложен, он берет все необходимое и строит свое произведение. Небывалое сооружение. Он берет тиранию, из которой потом сделает слабость – Лира; он берет предательство – Эдмунда; он берет преданность – Кента; он берет неблагодарность, которая начинается с ласк, и дает этому чудовищу две головы – Гонерилью, которую в легенде зовут Горнерильей, и Регану, в легенде именуемая Рагау; он берет отцовскую любовь, он берет королевскую власть, он берет феодализм, он берет честолюбие, он берет безумие, которое делит на три части и создает трех безумцев: королевского шута – безумца по ремеслу, Эдгара Глостерского – безумца из осторожности, короля – безумца от горя. А на вершине этого трагического нагромождения он помещает фигуру склонившейся Корделии.

Есть огромные башни соборов, как, например, Хиральда в Севилье, которые, кажется, целиком, со всеми своими спиралями, лестницами, скульптурами, подвалами, тупиками, воздушными кельями, гулкими сводами, колоколами, со всей своей массой и шпилями, всей своей громадой построены для того, чтобы нести ангела, раскрывающего на их вершине свои позолоченные крылья. Такова и эта драма – «Король Лир».

Отец – это предлог для создания дочери. Это восхитительное человеческое творение, Лир, служит лишь опорой для невыразимого божественного творения – Корделии. Весь этот хаос преступлений, пороков, безумия и несчастий служит основанием для великолепного появления добродетели. Шекспир, вынашивая в своих мыслях Корделию, создал эту трагедию как некий бог, который нарочно сотворил бы целый мир для того, чтобы поместить туда зарю.

А какая фигура этот отец! какая кариатида! Это согнувшийся человек. Он только и делает, что меняет бремя, все более и более тяжкое. Чем больше слабеет старик, тем тяжелее становится груз. Он живет под невыносимой тяжестью. Сначала он несет на себе империю, затем неблагодарность, затем одиночество, затем отчаяние, затем голод и жажду, затем безумие, затем всю природу. Грозовые тучи сгущаются над его головой, леса удручают его своей тенью, ураган обрушивается на его затылок, гроза делает его плащ тяжелым, как свинец; дождь льется ему на плечи, он идет, согнувшийся и растерянный, как будто ночь навалилась на него. Потерявший голову и величественный, он яростно кричит ветру и граду: «За что вы ненавидите меня, бури? За что вы преследуете меня? Вы ведь не мои дочери!» И тогда все заканчивается, свет меркнет, разум отчаивается и уходит, Лир впадает в детство. Ах, он – ребенок, этот старик. Ну что ж! Ему нужна мать. И появляется его дочь. Его единственная дочь, Корделия. Потому что две другие, Регана и Гонерилья, остались его дочерьми лишь настолько, насколько это необходимо, чтобы иметь право называться отцеубийцами.

Корделия приближается. «Вы узнаете меня, государь?» – «Я знаю, ты дух», – отвечает старик с божественной прозорливостью заблуждения. И с этого момента начинается восхитительное кормление грудью. Корделия принимается питать эту старую отчаявшуюся душу, которая умирала от истощения среди ненависти. Корделия питает Лира любовью, и возвращается его мужество; она питает его уважением, и возвращается его улыбка; она питает его надеждой, и возвращается его доверие; она питает его мудростью, и возвращается его рассудок. Лир выздоравливает, крепнет и постепенно возвращается к жизни. Ребенок вновь становится старцем, старец превращается в мужчину. И вот этот несчастный вновь обретает счастье. Но на этот расцвет обрушивается катастрофа. Увы! Есть предатели, есть клятвопреступники, есть убийцы. Корделия умирает. Нет ничего более душераздирающего. Старик ужасается, он ничего не понимает и, обнимая этот труп, испускает дух. Он умирает рядом с умершей. Он избавлен от высшего отчаяния – остаться без нее среди живых, жалкой тенью, ощупывающей место, где бьется его опустевшее сердце, и ища свою душу, унесенную этим нежным созданием, которое ушло навсегда. О Боже, ты не позволяешь тем, кого любишь, пережить близких.

Жить после того, как ангел улетел, быть отцом-сиротой своего ребенка, быть глазом, у которого больше нет света, быть несчастным сердцем, для которого нет больше радости, простирать иногда руки во мглу и пытаться вновь схватить кого-то, кто был тут, – где же она? – чувствовать себя забытым тем, кто ушел, терять рассудок при мысли, что ты не умер, бродить отныне вокруг гробницы, которая не принимает и не впускает тебя; это мрачная участь. Ты хорошо сделал, поэт, что убил этого старца.

Из книги «До изгнания»

Свобода печати

С 24 февраля 1848 года газеты были освобождены от гербового сбора.

В надежде истребить при помощи налогового законодательства республиканскую прессу, г-н Луи Бонапарт представил на рассмотрение ассамблеи фискальный закон, вновь вводящий гербовый сбор для периодических изданий.

Сердечное согласие, закрепленное законом от 31 мая^1, установилось между президентом республики и большинством законодателей. Комиссия, назначенная правыми, полностью одобрила предложенный закон.

Под видом простого налогового постановления проект поднял важный вопрос свободы печати.

Это время, когда г-н Руе говорил: февральская катастрофа. (Примечание издателя.)

9 июня 1850 г.

Господа, хотя 31 мая было совершено покушение на основные принципы, лежащие в основе любой демократии вообще и великой французской демократии в частности, но поскольку будущее никогда не бывает закрыто, всегда есть время воззвать к законодательному собранию. Вот в чем, по моему мнению, состоят эти принципы.

Суверенитет народа, всеобщее избирательное право, свобода печати – три тождественных элемента, или, лучше сказать, один и тот же элемент под тремя различными названиями. Они составляют все наше общественное право; первое из них – это его моральные устои, второе – возможность его осуществления, третье – способ его выразить. Суверенитет народа – это нация в ее абстрактном выражении, это душа страны. Он проявляется в двух формах; с одной стороны он пишет, это свобода печати; с другой он голосует, это всеобщее избирательное право.

Эти три идеи, эти три истины, эти три принципа, неразрывно связанные между собой, исполняют каждый свою функцию. Живительный суверенитет народов, правящее всеобщее избирательное право, просвещающая печать, сливаются в тесное и неразрывное единство, и это республика.

Посмотрите, как сочетаются все эти принципы, поскольку у них одна и та же отправная точка, их конечная цель непременно также будет общей! Суверенитет народа порождает свободу, всеобщее избирательное право порождает равенство, печать, которая просвещает умы, порождает братство. Повсюду, где существуют во всей полноте своего могущества эти три принципа – суверенитет народов, всеобщее избирательное право, свобода печати, – существует республика, даже если она называется монархией. Там, где ограничено развитие, скованы действия, не признана солидарность, оспаривается величие этих трех принципов, существует монархия или олигархия, даже если она называется республикой.

И когда нарушается порядок вещей, можно видеть, как этому чудовищному правительству выказывают пренебрежение его собственные чиновники. А ведь всего лишь шаг отделяет пренебрежение от предательства.

И тогда самые твердые сердца начинают сомневаться в революциях, в этих великих стихийных событиях, которые выводят из мрака одновременно столь возвышенные идеи и столь ничтожных людей (аплодисменты), в революциях, которые мы провозглашаем благодеянием, осознавая их принципы, но которые, безусловно, можно назвать катастрофами, когда мы видим, какими руками они делаются! (Возгласы одобрения.)

Я возвращаюсь, господа, к тому, о чем говорил.

Мы, законодатели, должны быть осторожными и никогда не забывать, что эти три принципа – суверенный народ, всеобщее избирательное право и свободная печать – живут общей жизнью. Посмотрите, как они защищают друг друга! Если свобода печати в опасности, всеобщее избирательное право поднимается на ее защиту. Когда всеобщее избирательное право оказывается под угрозой, печать спешит к нему на помощь. Господа, любое посягательство на свободу печати, на всеобщее избирательное право являются покушением на народный суверенитет. Искалеченная свобода – это парализованный суверенитет. Суверенитета народа не существует, если он не может действовать и говорить. Итак, препятствовать всеобщему избирательному праву означает отнять у него свободу действий; препятствовать свободе печати, означает отнять у него возможность высказываться.

Так вот, господа, первая половина этой ужасной затеи (движение в зале) была осуществлена 31 мая. Сегодня хотят закончить начатое. Такова цель предлагаемого закона. Против суверенитета народа начат судебный процесс, который идет своим чередом и который непременно хотят довести до конца. (Возгласы «Да! да! это так!».) И я со своей стороны не могу не предупредить об этом ассамблею.

Признаюсь, господа, в какой-то момент я думал, что кабинет откажется от этого закона.

Мне действительно казалось, что свобода печати уже вся целиком была отдана правительству. При помощи юриспруденции оно получило против мысли весь арсенал, правда, крайне неконституционного, но совершенно законного оружия. Чего еще можно пожелать? Не схватили ли полицейские за шиворот свободу печати вместе с газетчиками? Не травили вместе с уличными торговцами и расклейщиками афиш? Не штрафовали вместе и не подвергли преследованиям вместе с книготорговцами? Не изгоняли вместе с типографщиками? Не заключали в тюрьму вместе с редакторами? Ей недостает только одного, и, к сожалению, наш неверующий век отказывает себе в такого рода полезных зрелищах, это быть сожженной заживо, в общественном месте, на добром ортодоксальном костре, вместе с писателем. (Движение в зале.)

Но это могло бы произойти. (Одобрительный смех слева.)

Посмотрите, господа, до чего мы дошли, и как это было хорошо устроено! Из разумного закона о типографских патентах соорудили стену между журналистом и типографщиком. Пишите для вашей газеты, пожалуйста; ее не напечатают. Из полезного при правильной интерпретации закона о торговле печатными изданиями вразнос выстроили стену между газетой и публикой. Печатайте вашу газету сколько угодно; она не дойдет до читателя. (Возгласы «Очень хорошо!».)

И печати, оказавшейся между этими двумя стенами, за этой двойной оградой, сооруженной вокруг мысли, говорят: «Ты свободна!» (Смех в зале.) Что прибавляет к удовлетворению произвола радость иронии. (Снова смех в зале.)

Какой восхитительный, в частности, этот закон о типографских патентах! Настойчивые люди, которые непременно хотят, чтобы в конституциях содержался смысл, чтобы они приносили плоды и чтобы в них была какая-то логика, эти люди воображали, что закон 1814 года^2 был отменен 8-й статьей конституции, провозглашавшей или делавшей вид, что она провозглашает свободу печати. Они говорили себе вместе с Бенжаменом Констаном, г-ном Эзебом Сальвертом, г-ном Фирменом Дидо и уважаемым г-ном дё Траси^3, что этот закон о патентах отныне лишен смысла, что свобода писать – это свобода печатать, или ничто; что, освобождая мысль, дух прогресса непременно в то же время освобождал все материальные средства, которые она использует, чернильницу в кабинете писателя, машину в типографии; что без этого так называемая свобода мысли была бы просто насмешкой. Они говорили себе, что свобода распространяется на все способы привести чернила в контакт с бумагой; что перо и печатный станок – это одно и то же, что, в конце концов, печатный станок – это перо, поднятое на высшую ступень своего могущества; они говорили себе, что мысль была создана Богом, чтобы выйти из человеческого сознания, и что печатный станок всего лишь дает ей тот миллион крыльев, о котором говорит Священное Писание. Бог создал ее орлом, Гутенберг сделал ее легионом. (Аплодисменты.) Что если это несчастье, нужно с ним смириться; ибо в девятнадцатом веке человеческое общество может дышать только воздухом свободы. Они, эти упрямые люди, говорили себе, наконец, что в то время, которое должно быть эпохой всеобщего образования для граждан действительно свободной страны, – при единственном условии, что его произведение будет оригинальным, – иметь мысли в голове, перо на столе, печатный станок в своем доме, это три идентичных права; что отрицать одно – значит отрицать два других; что, вероятно, все права осуществляются при условии, что они сообразовываются с законами, но что законы должны быть хранителями, а не тюремщиками свободы. (Живое одобрение слева.)

Вот что говорили себе люди, имеющие слабость пристраститься к принципам и требующие, чтобы институты страны были логичными и правильными. Но если подумать о законах, за которые вы голосуете, я боюсь, как бы истина не стала демагогией, а логика не оказалась в опасном положении (смех), и как бы это не оказались взгляды и речи анархистов и мятежников.

Посмотрите на противоположную систему! Как тут все взаимосвязано, убедительно, внутренне логично! Как хорош – я настаиваю на этом – закон о типографских патентах, когда он понимается так, как его понимают, и применяется так, как его применяют сейчас! Как прекрасно провозглашать в одно и то же время свободу рабочего и рабство орудия труда, сказать: перо принадлежит писателю, но чернильница – полиции; печать свободна, но типографский станок в рабстве!

А какие прекрасные результаты дает этот закон на практике! Какая феноменальная справедливость! Судите сами. Вот пример:

Год тому назад, 13 июня, была разгромлена одна типография. (Внимание в зале.) Кем? Я сейчас не провожу следствие, я стараюсь скорее смягчить факты, чем усугублять их; таких типографий было две, но я ограничусь одной. Итак, типография была разгромлена, опустошена, разрушена снизу доверху.

Комиссия, назначенная правительством, членом которой был ваш покорный слуга, проверяет факты, выслушивает отчеты экспертов, заявляет, что необходимо возместить ущерб, и предлагает, если я не ошибаюсь, выплатить этой типографии сумму в 75 000 франков. Решение заставляет себя ждать. Спустя год пострадавший печатник получает наконец письмо от министра. Что содержится в этом письме? Извещение о возмещении убытков? Нет, извещение о том, что его патент отозван. (Сильное волнение в зале.)

Полюбуйтесь, господа! Какие-то буйные негодяи учиняют погром в типографии. В виде компенсации правительство разоряет типографщика. (Новое движение в зале. В этот момент оратор прерывает речь. Он очень бледен и кажется больным. Ему кричат со всех сторон: «Отдохните!» Г-н де Ларошжаклен передает ему флакон. Оратор подносит его к лицу и через несколько мгновений продолжает.)

Не чудесно ли все это? Не использует ли власть все средства воздействия для устрашения? Не исчерпали ли произвол и тирания весь свой арсенал, или у них осталось еще что-то сверх этого?

Да, был еще этот закон.

Господа, я признаю, мне трудно говорить хладнокровно об этом проекте закона. Я всего лишь человек, привыкший с самого рождения чтить священную свободу мысли, и когда я читаю этот неслыханный законопроект, мне кажется, что я вижу, как наносят удар моей матери. (Движение в зале.)

Однако я попробую хладнокровно проанализировать этот закон.

Этот проект, господа, характерен тем, что он пытается со всех сторон чинить препятствия мысли. Он налагает на политическую прессу, помимо обычных издержек, издержки нового рода, зависящие от случая, произвольные, деспотичные (смех и крики «Браво!»), которые по прихоти государственного министерства можно будет довести до чудовищных сумм, подлежащих оплате в течение трех дней. Наперекор всем правилам уголовного права, в основе которых всегда лежит презумпция невиновности, этот закон исходит из презумпции вины и заранее обрекает на разорение газету, которой еще не вынесен приговор. В тот момент, когда обвиняемое издание переходит из следственной камеры в зал заседаний суда, ее душит между двумя дверями установленный особым определением залог. (Сильнейшее волнение в зале.) Затем, когда газета мертва, он кидает ее присяжным и говорит им: «Судите ее!» (Возгласы «Очень хорошо!».)

Этот проект покровительствует одной части прессы в ущерб другой и цинично дает в руки закона две гири и две меры.

Вне политики этот проект делает то, что может, чтобы уменьшить славу и блеск Франции. Он добавляет к уже имеющимся неисчислимым трудностям, которые мешают рождению и развитию талантов во Франции, новые – материальные, денежные. Если бы Паскаль, Лафонтен, Монтескье, Вольтер, Дидро, Жан-Жак были живы, он подверг бы их гербовому сбору. Нет ни одной выдающейся страницы, которая не была бы запятнана налоговым штемпелем. Какой стыд, господа, этот проект! он позволяет налоговым органам наложить свои грязные когти на литературу! на прекрасные книги! на шедевры! О, эти прекрасные книги, в прошлом веке палач жег их на костре, но он их не пятнал. От них оставался только пепел, но ветер уносил этот бессмертный прах со ступеней Дворца правосудия и бросал в души людей, как семена жизни и свободы! (Продолжительное движение в зале.)

Отныне книги больше не будут сжигать, их будут клеймить. Но пойдем дальше.

Под угрозой безумных штрафов, штрафов, размеры которых по подсчетам самой Journal des Débats могут варьироваться от 2 500 000 до 10 000 000 франков за одно-единственное нарушение (яростные протесты на скамьях комиссии и министров); я повторяю, это подсчеты, сделанные Journal des Débats, которые вы можете найти в петиции книгоиздателей, и вот они, эти подсчеты. (Оратор показывает бумагу, которую держит в руке.) Это невероятно, но это так! Под угрозой этих непомерных штрафов (новые протесты на скамье комиссии, возгласы «Вы клевещете на закон!») этот проект облагает гербовым сбором любое публикуемое издание, выходящее отдельным изданием, каким бы оно ни было, какое бы это ни было произведение, какого бы то ни было автора, вне зависимости от того, жив он или умер; другими словами, он убивает книгоиздателей. Я уточню, он не только убивает книжное дело во Франции, как следствие, он обогащает книготорговлю в Бельгии. Он выбрасывает на мостовую наших типографщиков, наших книгоиздателей, наших шрифтолитейщиков и бумагоделателей, он разрушает наши мастерские, наши мануфактуры, наши заводы; но он делает и обратное; он отнимает хлеб у наших рабочих и бросает его рабочим иностранным. (Сильнейшее волнение в зале.)

Я продолжаю.

Этот проект со злорадством облагает гербовым сбором все театральные пьесы без исключения, Корнеля так же, как Мольера. Он мстит Полиевкту за Тартюфа^4. (Смех и аплодисменты.)

Да, обратите внимание, я настаиваю на этом, он не менее враждебен к литературным произведениям, чем к газетной публицистике, и именно в этом он несет печать клерикального закона. Он преследует театр так же, как газету, и он хочет разбить в руках Бомарше зеркало, в котором Базиль^5 узнал себя. (Крики «Браво!» слева.)

Я продолжаю.

Он столь же неуместен, сколь и вреден. Он только в Париже уничтожает одним ударом около трех сотен безопасных и полезных периодических изданий, которые побуждают ум к ясным и спокойным знаниям. (Возгласы «Это правда! Это правда!».)

Наконец, в довершение всех этих ущемляющих цивилизацию актов, он делает невозможным существование столь популярного вида изданий, как брошюры, которые являются доступным хлебом для ума. (Возгласы слева «Браво!». – Справа «Нет больше брошюр! тем лучше! тем лучше!».)

Зато он дает привилегию на распространение печатных изданий этой презренной кучке ультрамонтанов^6, во власть которых отныне отдано народное образование. (Возгласы «Да! да!».) Монтескье будут чинить препятствия, но отец Лорике будет свободен.

Господа, ненависть к уму, вот сущность этого проекта. Он сжимается, как рука рассерженного ребенка, на чем? На мысли публициста, философа, поэта, на духе Франции. (Возгласы «Браво! браво!».)

Вот почему пресса и мысль, угнетенные во всех формах, преследуемая газета, гонимая книга, вызывающие подозрение театр, литература, таланты, перо, раздавленное в пальцах писателя, уничтоженное книжное дело, десять – двенадцать разрушенных великих национальных индустрий, Франция, принесенная в жертву загранице, поощряемая бельгийская контрафакция, хлеб, отобранный у рабочих, книга, отобранная у интеллигенции, привилегия чтения, проданная богатым и отнятая у бедных (движение в зале), гасильник, помещенный на все народные факелы, арестованное имущество, – какое кощунство! – на пути их восхождения к свету, попранная справедливость, суд присяжных, упраздненный и замененный следственными камерами, конфискация, восстановленная благодаря непомерным штрафам, приговор и расправа прежде суда – вот этот проект! (Длительные возгласы одобрения.)

Я его не оцениваю, я лишь излагаю его суть. Но если бы мне надо было его охарактеризовать, я бы сделал это одним словом: это единственный возможный сегодня средневековый костер. (Движение в зале. – Протесты справа.)

Господа, после того, как свободная печать в течение тридцати пяти лет образовывала страну; тогда как блестящий пример Соединенных Штатов, Англии и Бельгии наглядно доказал, что свобода печати – это одновременно самый очевидный признак и самый достоверный элемент социального мира; после тридцати пяти лет, говорю я, обладания свободой печати; после трех веков интеллектуального и литературного всемогущества, вот до чего мы дошли! Я не нахожу слов, этот проект закона превосходит все измышления Реставрации; по сравнению с ним законы цензуры – это само милосердие, а Закон о любви и справедливости^7 – само благодеяние, я требую, чтобы г-ну де Пейронне воздвигли памятник! (Смех и крики «Браво!» слева. – Ропот справа.)

Не создайте себе неверное представление! Это не оскорбление, это похвала. Г-на дё Пейронне оставили далеко позади те, кто подписал его приговор, так же как г-на Гизо сильно превзошли те, кто привлёк его к суду^8. (Возгласы слева «Да, это правда!».) Г-н де Пейронне, находись он в этих стенах, я воздаю ему справедливость и ничуть в этом не сомневаюсь, с возмущением голосовал бы против этого закона, а что касается г-на Гизо, чей огромный талант почтят все члены собрания, если когда-нибудь он окажется среди них, я надеюсь, это он положит на трибуну обвинительный акт против г-на Бароша (Длительное одобрение в зале.)

Я продолжаю.

Вот этот проект, господа, вы и называете это законом! Нет! это не закон! Нет! и я призываю в свидетели совесть тех, кто меня слушает, это никогда не будет законом моей страны! В нем слишком, определенно, слишком много дурного и пагубного! Нет! нет! вы никогда не примете эту иезуитскую сутану, прикрывающую такую несправедливость, за мантию закона! (Крики «Браво!».)

Хотите, чтобы я сказал вам, что это такое, господа? Это протест нашего правительства против нас самих, протест, лежащий в самом основании закона, и который, как вы сами слышали вчера, вырвался из сердца министра! (Сильное волнение в зале.) Протест министерства и его советников против духа нашего века и чувств нашей страны; то есть протест факта против идеи, того, что представляет собой не более чем материальное воплощение правительства, против самой жизни, всего лишь власти против могущества, того, что должно пройти, против того, что должно остаться; протест нескольких жалких людишек, не властных даже над мгновением, против великой нации и ее бесконечного будущего! (Аплодисменты.)

Но даже если этот протест был всего лишь ребяческим, он остается гибельным. Вы не присоединитесь к нему, господа, вы понимаете его опасность, вы отвергнете этот закон!

Что касается меня, я хочу на это надеяться. Прозорливые люди из большинства, – и в тот день, когда они всерьез пожелают пересчитать себя, они обнаружат, что и в самом деле составляют большинство, – прозорливые люди в конце концов одержат верх над слепцами, они вовремя удержат ускользающую власть; и рано или поздно можно будет увидеть, как из этой великой ассамблеи, предназначенной однажды оказаться лицом к лицу с нацией, выходит подлинное правительство страны.

Подлинное правительство страны – это не то правительство, которое предлагают нам подобные законы. (Возгласы слева «Нет! нет!». – Справа «Нет! Именно то!».)

Господа, в таком веке, как наш, для такой нации, как Франция, после трех революций, поставивших перед нами в неожиданном порядке массу основных вопросов цивилизации, подлинное правительство, хорошее правительство – это то, которое принимает все условия общественного развития, которое наблюдает, изучает, исследует, экспериментирует, которое воспринимает разум как помощника, а не как врага, которое помогает истине выйти победительницей из столкновения с различными взглядами, которое способствует всестороннему действию свободы и делает плодотворными все силы, которое искренне берется за проблемы образования детей и предоставления работы людям! Истинное правительство – это то, для которого восходящий свет знания не является злом и которому не внушает страх усиливающийся народ! (Возгласы одобрения слева.)

Истинное правительство – это то, которое честно ставит на повестку дня, чтобы подробно изучить и доброжелательно разрешить, столь неотложные и столь важные вопросы, как кредит, заработная плата, безработица, товарное обращение, производство, потребление, колонизация, разоружение, стеснённость в средствах и благосостояние, богатство и нищета, все обещания конституции, одним словом – великий вопрос о народе.

Истинное правительство – это то, которое организует, а не то, которое подавляет! То, которое встает во главе всех идей, а не то, которое позволяет увлечь себя злобным предубеждениям! Истинное правительство Франции в девятнадцатом веке, нет, это не то, и никогда не будет тем, которое движется назад! (Сильное волнение в зале.)

Господа, в такие времена, как эти, опасайтесь отступить!

Вам много говорят об ужасной, зияющей пропасти, в которую может упасть общество.

Господа, такая пропасть действительно существует; но она не перед вами, она позади вас.

Вы не упадете в нее, если будете двигаться вперёд, она поглотит вас, если вы отступите назад. (Аплодисменты слева.)

Будущее, в которое нас ведет безумная реакция, достаточно близко и достаточно различимо, чтобы в нем можно было увидеть ужасные очертания. Послушайте! еще есть время остановиться. В 1829 году можно было избежать 1830-го. В 1847-м можно было избежать 1848-го. Было достаточно послушать тех, кто говорил обеим, увлекаемым в бездну монархиям: вы на краю пропасти!

Господа, я имею право так говорить. Как бы я ни был безвестен, я один из тех, кто сделал то, что смог, я один из тех, кто предупреждал обе монархии, кто делал это честно, кто делал это тщетно, но делал это с самым горячим и самым искренним желанием спасти их. (Возгласы протеста справа.)

Вы это отрицаете! Ну что ж! я сейчас назову вам одну дату. Прочтите мою речь, произнесенную в палате пэров 12 июня 1847 года^9; г-н де Монтебелло должен ее помнить.

(Г-н де Монтебелло опускает голову и хранит молчание. Спокойствие восстанавливается.)

Я предупреждаю вас в третий раз; потерплю ли я в третий раз неудачу? Увы! я опасаюсь этого.

Люди, которые управляют нами, министры! – и, говоря так, я обращаюсь не только к явным министрам, которых вижу здесь на скамье, но и к министрам тайным, поскольку в настоящий момент есть два вида правящих: те, которые действуют у всех на виду, и те, которые прячутся (смех и крики «Браво!»), и мы все знаем, что г-н президент республики – это Нума, у которого есть семнадцать Эгерий^10 (взрыв смеха), – министры! знаете ли вы, что делаете? видите ли вы, куда идете? Нет!

Я сейчас вам это скажу.

Эти законы, которых вы у нас просите, эти законы, которые вы вырываете у большинства, через три месяца вы заметите, что они неэффективны, да что я говорю, неэффективны? Усложняют ситуацию.

Можно предсказать, что на первых же выборах, которые вы попытаетесь провести, едва вы примените переделанное вами избирательное право, как это обернется поражением реакции. Вот что касается вопроса о выборах.

Что касается прессы, несколько разоренных или погубленных газет обогатят своими останками те, которые выживут. Вы находите, что газеты слишком раздражены и слишком сильны. Ваш закон будет иметь замечательный эффект! через три месяца вы удвоите их силы. Правда, вы также удвоите их гнев. (Возгласы «Да! да!». – Сильнейшее волнение в зале.) О, государственные мужи! (Смех в зале.)

Вот что касается газет.

Что касается права собраний – очень хорошо! народные собрания будут поглощены тайными обществами. Вы заставите вернуться в них тех, кто хотел их оставить. Последствия неизбежны. Вместо собраний в зале Мартель и в зале Валентино, где присутствуют ваши комиссары полиции, вместо собраний под открытым небом, где все волнения улетучиваются, у вас повсюду будут тайные очаги пропаганды, где все ожесточается, где любая идея обернется страстью, где то, что было лишь гневом, превратится в ненависть.

Вот что касается права собраний.

Итак, вас покарают ваши собственные законы, вы будете ранены вашим собственным оружием!

Принципы выступят против вас со всех сторон; гонения сделают их сильнее; негодование сделает их ужасными! (Движение в зале.)

Вы скажете: Опасность увеличивается.

Вы скажете: Мы нанесли удар всеобщему избирательному праву, и это ни к чему не привело. Мы нанесли удар праву собраний, и это ни к чему не привело. Мы нанесли удар свободе печати, и это ни к чему не привело. Нужно вырывать зло с корнем.

И тогда, увлекаемые непреодолимой силой, как несчастные одержимые, порабощенные самой неумолимой из всех логикой, логикой сделанных ошибок (возглас «Браво!»), под давлением рокового голоса, кричащего вам: Идите! Продолжайте идти! – что вы сделаете?

Я останавливаюсь. Я из тех, кто предупреждает, но я заставляю себя замолчать, когда предупреждение может показаться оскорблением. Я говорю сейчас только из чувства долга и с глубокой печалью. Я не хочу заглядывать в будущее, которое, быть может, уже слишком близко. (Сильное волнение в зале.) Я не хочу забегать вперед и выдвигать болезненные гипотезы касательно последствий ваших ошибок. Я останавливаюсь. Но я говорю, для добрых граждан ужасно видеть, как правительство вступает на хорошо известную дорогу, в конце которой разверзлась пропасть.

Я говорю, что мы видели уже много правительств, катящихся под уклон, но ни одного, поднявшегося обратно. Я говорю, что с нас, являющихся не правительством, а всего лишь нацией, довольно опрометчивости, провокаций, реакции, оплошностей, совершенных от избытка способностей, и безумия, порожденного избытком благоразумия! С нас довольно людей, которые губят нас под тем предлогом, что они нас спасают! Я говорю, что мы не хотим новых революций. Я говорю, что так же, как прогресс является благом для всех, революции уже не будут благом ни для кого. (Живое и глубокое одобрение в зале.)

О! Необходимо, чтобы это стало ясно всем! Пора покончить с бесконечными напыщенными речами, которые служат предлогом для всех действий против наших прав, против всеобщего избирательного права, против свободы печати и даже, как свидетельствуют некоторые случаи произвольного толкования регламента, против свободы парламентских выступлений. Что касается меня, я никогда не устану это повторять, и воспользуюсь для этого каждым удобным случаем, при нынешнем состоянии политики, если в Национальном собрании есть революционеры, то не с этой стороны. (Оратор указывает налево.)

Есть истины, на которых нужно всегда настаивать и на которые необходимо постоянно обращать внимание страны; в настоящее время сторонники абсолютизма – это анархисты; реакционеры – революционеры! (Возгласы слева «Да! да!». – В ассамблее царит непередаваемое волнение.)

Что касается наших противников иезуитов, этих ревнителей инквизиции, этих церковных террористов (аплодисменты), для которых девяносто третий год оказывается единственным возражением, приводимым в ответ на любой аргумент людям 1850 года^11, вот что я имею им сказать:

Прекратите укорять нас террором и теми временами, когда говорили: Божественное сердце Марата! Божественное сердце Иисуса! Мы не путаем больше Иисуса с Маратом, как мы не путаем его с вами! Мы не путаем больше свободу с террором, как мы не путаем христианство с обществом Лойолы; как мы не путаем крест Бога-агнца и Святого Духа с мрачной хоругвью святого Доминика^12; как мы не путаем божественного мученика на Голгофе с палачами Севенн и Варфоломеевской ночи, с теми, кто устанавливал виселицы в Венгрии, на Сицилии, в Ломбардии^13 (сильное волнение в зале); как мы не путаем нашу религию, религию мира и любви, с этой отвратительной сектой, везде замаскированной и везде разоблаченной, которая после того, как она проповедовала убийство королей, проповедует угнетение наций (возгласы «Браво! браво!»); которая приспосабливает свои подлости соответственно эпохам, через которые проходит, делая сегодня с помощью клеветы то, чего не смогла сделать при помощи костра, убивая доброе имя, потому что не смогла сжечь человека, позоря наш век, потому что больше не может истреблять народ, с этой отвратительной школой деспотизма, кощунства и лицемерия, которая благодушно распространяет ужасные идеи, которая смешивает проповедь истребления с евангелием и которая добавляет яд в кропильницу! (Длительное движение в зале. – Голос справа «Отправьте оратора в Бисетр!». 14)

Господа, подумайте о вашем патриотизме, подумайте о вашем здравом смысле. Я обращаюсь сейчас к тому подлинному большинству, которое уже не раз прорывалось наружу из-под мнимого большинства, к тому большинству, которое не захотело ни пункта о заключении в крепость, ни обратного действия в законе о ссылке, к тому большинству, которое только что уничтожило закон о мэрах^15. Я говорю с тем большинством, которое может спасти страну. Я не пытаюсь убедить тут тех теоретиков твердой власти, которые преувеличивают ее значение, и, таким образом, порочат ее, которые артистично организуют провокации, чтобы потом иметь удовольствие применить репрессии (смех и крики «Браво!»); и которые воображают, что они в силах вырвать с корнем печать из сердца народа, поскольку уже вырвали несколько тополей из мостовой Парижа!16 (Возгласы «Браво! браво!».)

Я не пытаюсь убедить этих государственных мужей прошлого, которые вот уже тридцать лет заражены всеми старыми политическими вирусами, ни этих ярых деятелей, которые в массовом порядке изгоняют прессу, которые не соблаговолят даже отличить хорошую ее часть от дурной и которые утверждают, что лучшая из газет не стоит худшего из проповедников. (Смех в зале.)

Нет, я отворачиваюсь от этих крайних и закрытых умов. Это вас я умоляю, вы законодатели, порожденные всеобщим голосованием, и вы, несмотря на пагубность недавно поставленного на голосование закона^17, чувствуете величие вашего происхождения, и я вас заклинаю признать и провозгласить путем торжественного голосования, путем голосования, которое прозвучит как приговор, могущество и святость мысли. Покушение на прессу представляет серьезную опасность для общества. (Возгласы «Да! да!».) Какой удар хотят нанести идеям при помощи такого закона и что хотят с ними сделать? Подавить их? Они несгибаемы. Их ограничить? Они бесконечны. Их задушить? Они бессмертны. (Продолжительное волнение в зале.) Да! Они бессмертны! Возможно, вы помните, как какой-то оратор с этой стороны однажды это отрицал в речи, которой он отвечал на мою; он воскликнул, что бессмертны не идеи, а догмы, потому что идеи принадлежат человеку, в то время как догмы божественны. О! Идеи тоже божественны! И нравится это или нет клерикальному оратору… (Резкие выкрики справа. Г-н де Монталамбер волнуется.)

СПРАВА. – К порядку! Это недопустимо. (Крики.)

Г-Н ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. – Вы считаете, что г-н де Монталамбер не такой же депутат, как вы? (Шум.) Личные выпады запрещены.

ГОЛОС СЛЕВА. – Г-н председатель проснулся.

Г-Н ШАРРАС. – Он спит только когда нападают на революцию.

ГОЛОС СЛЕВА. – Вы позволяете оскорблять республику!

Г-Н ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. – Республика не страдает и не жалуется.

Г-Н ВИКТОР ГЮГО. – Я ни на минуту не предполагал, господа, что это определение может показаться оскорбительным уважаемому оратору, к которому я обращался. Если оно кажется ему оскорблением, я спешу взять его назад.

Г-Н ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. – Оно показалось мне неуместным.

(Г-н де Монталамбер поднимается, чтобы ответить.)

ГОЛОС СПРАВА. – Говорите! говорите!

СЛЕВА. – Не позволяйте прерывать себя, господин Виктор Гюго.

Г-Н ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. – Г-н де Монталамбер, позвольте закончить речь, не перебивайте. Вы получите слово после.

ГОЛОС СПРАВА. – Говорите! говорите!

ГОЛОС СЛЕВА. – Нет! нет!

Г-Н ПРЕДСЕДАТЕЛЬ – г-ну Виктору Гюго. – Вы согласны предоставить г-ну де Монталамберу возможность высказаться?

Г-Н ВИКТОР ГЮГО. – Согласен.

Г-Н ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. – Г-н Виктор Гюго согласен.

Г-Н ШАРРАС и другие члены. – На трибуну!

Г-Н ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. – Он перед вами!

Г-Н ДЕ МОНТАЛАМБЕР со своего места. – Я согласен, господин председатель, с тем, что вы только что говорили о республике. Вопреки всей этой речи, направленной прежде всего против меня, я ни от чего не страдаю и ни на что не жалуюсь. (Одобрение справа. – Протесты слева.)

Г-Н ВИКТОР ГЮГО. – Уважаемый г-н де Монталамбер ошибается, когда полагает, что эта речь обращена к нему. Я обращался не к нему лично; но я без колебаний скажу это, она обращена к его партии; и, что касается его партии, поскольку он сам вызвал меня на это объяснение, непременно нужно ему сказать, что… (Громкий смех справа.)

Г-Н ПИСКАТОРИ. – Он не вызывал.

Г-Н ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. – Он вовсе не вызывал.

Г-Н ВИКТОР ГЮГО. – Так вы не хотите, чтобы я отвечал?.. (Возгласы слева «Нет! они не хотят! это их тактика».)

Г-Н ВИКТОР ГЮГО. – Насколько же вы пристрастны? Вы хотите или нет, чтобы я ответил? (Возгласы «Говорите!».) Итак! Тогда слушайте!

РАЗЛИЧНЫЕ ГОЛОСА СПРАВА. – Вам ничего не сказали, и мы не хотим, чтобы вы говорили, что вас спровоцировали.

СЛЕВА. – Напротив! напротив! говорите, господин Виктор Гюго!

Г-Н ВИКТОР ГЮГО. – Нет, я не усматриваю в г-не де Монталамбере опасности для моей партии, самое большее, в его партии; а что касается его партии, поскольку он хочет, чтобы я это ему сказал, необходимо, чтобы он знал… (Выкрики справа.)

НЕСКОЛЬКО ГОЛОСОВ СПРАВА. – Он у вас этого не просил.

Г-Н ВИКТОР ГЮГО. – Поскольку он хочет, чтобы я это ему сказал, необходимо, чтобы он знал… (Снова выкрики.)

Г-Н ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. – Г-н де Монталамбер ничего не просил, значит, вам нечего отвечать.

СЛЕВА. – Ну вот, они отступают! они боятся, что вы ответите. Говорите!

Г-Н ВИКТОР ГЮГО. – Как! Я согласился, чтобы меня прервали, а вы не даете мне ответить? Но это злоупотребление большинства, и ничего больше!

Что мне сказал г-н де Монталамбер? Что моя речь была направлена против него. (Вмешательство справа.)

Итак! я ему отвечаю, я имею право ему ответить, а вы, вы обязаны меня слушать.

ГОЛОС СПРАВА. – Да как же!

Г-Н ВИКТОР ГЮГО. – Без сомнения, это ваша обязанность. (Знаки одобрения со всех сторон.)

Я имею право ему ответить, что обращался не к нему, а к его партии; а что касается его партии, необходимо, чтобы он знал, времена, когда она могла представлять опасность для общества, прошли.

ГОЛОС СПРАВА – Ну что ж! тогда оставьте его в покое.

Г-Н ПРЕДСЕДАТЕЛЬ – оратору. – Вы отвлеклись от обсуждения закона.

ЧЛЕН КРАЙНИХ ЛЕВЫХ. – Председатель прерывает оратора.

Г-Н ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. – Председатель делает, что может, чтобы вернуть оратора к обсуждаемому вопросу. (Резкие протесты слева.)

Г-Н ВИКТОР ГЮГО. – Это произвол! Большинство вызвало меня на ответ; так хочет оно или нет, чтобы я отвечал? (Возгласы «Говорите же!».) Это было бы уже сделано.

Я не могу согласиться с вопросом, поставленным таким образом. Что я произнес речь, направленную против г-на де Монталамбера, нет. Я хочу и я должен объяснить, что я выступал не против него, а против его партии.

Сейчас я должен сказать, поскольку меня на это вызвали…

СПРАВА. – Нет! нет! – СЛЕВА. – Да! да!

Г-Н ВИКТОР ГЮГО. – Я должен сказать, поскольку меня на это вызвали…

СПРАВА. – Нет! нет! – СЛЕВА. – Да! да!

Г-Н ПРЕЗИДЕНТ, обращаясь к правым. – Это никогда не закончится! Очевидно, что в настоящий момент именно вы нарушаете порядок в ассамблее. Вы проявляете нетерпимость.

НЕСКОЛЬКО ЧЛЕНОВ СПРАВА. – Нет! нет!

Г-Н ВИКТОР ГЮГО, обращаясь к правым. – Вы требуете, да или нет, чтобы я оставался под ударом обвинения г-на де Монталамбера?

СПРАВА. – Он ничего не сказал!

Г-Н ВИКТОР ГЮГО. – Я повторяю в третий, в четвертый раз, что не согласен с той ситуацией, которую г-н де Монталамбер хочет мне навязать. Если вы силой хотите помешать мне ответить, да будет так, я подчинюсь насилию и спущусь с этой трибуны; но в противном случае вы должны позволить мне объясниться, и не имеет значения, займет ли это минутой больше или меньше.

Итак! я сказал г-ну де Монталамберу, что обращался не к нему, а к его партии. И что касается его партии… (Новое вмешательство справа.) Вы замолчите?

(Тишина восстанавливается. Оратор продолжает.) И что касается партии иезуитов, поскольку меня вызвали на объяснения по этому поводу (шум справа); что касается этой партии, которая даже без ведома реакции является сегодня ее душой; что касается этой партии, в глазах которой мысль – это несоблюдение закона, чтение – правонарушение, письмо – преступление, книгопечатание – оскорбление! (Шум.) Что касается этой партии, которая не понимает нашего века, которому она чужда; которая сегодня натравливает налоговую систему на нашу прессу, цензуру на наш театр, анафему на наши книги, осуждение на наши идеи, репрессии на наш прогресс и которая в другое время призвала бы проскрипции на наши головы (возгласы «Это так! Браво!»), этой партии – сторонницы абсолютизма, застоя, глупости, молчания, невежества, монастырского отупения; этой партии, которая мечтает о том, чтобы будущее Франции было не будущим Франции, а прошлым Испании; она напрасно старается услужливо напомнить о своих исторических заслугах, вызывающих у людей лишь омерзение; она напрасно старается подновить свои старые ржавые доктрины, запятнанные человеческой кровью; она напрасно старается использовать свои способности устраивать ловушки из всего, что связано с юриспруденцией и правом; она напрасно старается быть партией, которая всегда ведет свою подпольную деятельность и которая всегда, во все времена и на всех эшафотах соглашается исполнить работу палача в маске; она напрасно старается предательски проскользнуть в наше правительство, в нашу дипломатию, в наши школы, в наши избирательные урны, в наши законы, во все наши законы, и, в частности, в тот, которым мы занимаемся; она напрасно старается быть всем этим и делать это все, пусть она хорошо это знает, и я удивляюсь, как я мог на минуту поверить в обратное, да, пусть она хорошо это знает, времена, когда она могла представлять опасность для общества, прошли! (Возгласы «Да! да!».)

Да, столь раздраженная, вынужденная использовать средства, к которым прибегают лишь ничтожные людишки, вынужденная атаковать нас при помощи той самой свободы печати, которую она хотела бы убить и которая убивает ее саму! (Аплодисменты.) Отступающая от собственных принципов, судя по средствам, которые она использует, обреченная опираться в политике на вольтерьянцев, которые ее высмеивают, и в финансах на евреев, которых она так охотно сожгла бы! (Взрыв смеха и аплодисментов.) Бормочущая в разгар девятнадцатого века постыдные похвалы инквизиции, встречая в ответ лишь пожимание плечами и взрывы смеха, партия иезуитов может быть для нас лишь объектом удивления, неприятностью, феноменом, диковинкой (смех), чудом, если это то слово, которое придется ей по вкусу (общий смех), чем-то странным и отвратительным, как орлан, летающий среди бела дня (сильное волнение в зале), ничего больше. Она вызывает отвращение; но она не вызывает страха! Пусть она знает это и пусть она будет сдержанной! Нет, она не вызывает страха! Нет, мы ее не боимся! Нет, партия иезуитов не перережет горло свободе, уже слишком рассвело для этого. (Продолжительные аплодисменты.)

То, чего мы опасаемся, то, что приводит нас в трепет, что внушает нам страх, – это опасная игра, в которую играет правительство, не имеющее общих интересов с этой партией, но служащая ему, и употребляющее все силы общества против общественных устремлений.

Господа, когда вы будете голосовать за этот безрассудный проект, подумайте о следующем.

Сегодня все: искусства, науки, литература, философия, политика, королевства, которые становятся республиками, нации, которые стремятся стать семьями, люди, полные интуиции, веры, таланта, массы, – все сегодня идет в одном направлении, к одной и той же цели, одним и тем же путем, со все возрастающей скоростью, с той необыкновенной гармонией, которая является свидетельством промысла Божьего. (Сильное волнение.)

Движение в девятнадцатом веке, в этом великом девятнадцатом веке, это не только движение одного народа, это движение всех народов. Франция идет впереди, и все нации следуют за ней. Провидение говорит нам: «Идите!» и знает, куда мы идем.

Мы переходим от старого мира к новому. Ах! наши правители, ах! те, кто мечтает остановить человечество в его движении и преградить путь цивилизации, хорошо ли они подумали о том, что делают? Отдали ли себе отчет в катастрофе, которую могут вызвать, в страшном общественном Фампу^18, которое они готовят, когда среди величайшего движения идей, которое увлекло род человеческий, в момент, когда огромный и величественный состав идет на всех парах, они украдкой, жалко, ничтожно вставляют подобные законы в колеса прессы, этого великолепного локомотива всеобщей мысли! (Глубокое воодушевление.)

Господа, поверьте мне, не разыгрывайте спектакль борьбы законов против идей. (Возгласы «Браво!» слева. – Голос справа «И эта речь будет стоить Франции 25 франков!» 19.)

А в связи с этим, так как нужно, чтобы вы вполне осознавали, какова та сила, на которую нападает и с которой сталкивается проект закона, поскольку нужно, чтобы вы могли оценить, какие шансы на успех в этих действиях против свободы имеет партия страха, – ибо во Франции и в Европе есть партия страха (сильное волнение), это она подсказывает вам политику принуждения, и, что касается меня, я не прошу ничего лучшего, чем не путать ее с партией порядка, – поскольку нужно, чтобы вы знали, куда вас ведут, в какую немыслимую дуэль вас вовлекают и с каким противником, позвольте мне сказать последнее слово.

Господа, во время кризиса, через который мы проходим, в конце концов, кризиса спасительного, который, я убежден в этом, закончится благополучно, со всех сторон слышны крики: нравственное распутство-де приобрело огромные размеры, обществу грозит неминуемая опасность.

Мы с беспокойством оглядываемся по сторонам, смотрим друг на друга и спрашиваем себя: что вызывает все эти гибельные последствия? что является причиной этого зла? кто виноват? кого надо наказать? кого покарать?

Партия страха в Европе говорит: «Это Франция». Во Франции она говорит: «Это Париж». В Париже она говорит: «Это пресса». Хладнокровный человек, который наблюдает и мыслит, говорит: «Виноваты не пресса, не Париж, не Франция; виновато человеческое сознание!» (Движение зале.)

Это человеческое сознание. Человеческое сознание, которое сделало нации тем, что они есть; которое испокон веков допытывается, изучает, спорит, обсуждает, сомневается, противоречит, вникает, утверждает и неустанно ищет решение вечной проблемы, поставленной создателем перед его творением. Человеческое сознание, постоянно преследуемое, угнетаемое, подавляемое, исчезает лишь для того, чтобы вновь появиться, и, переходя от одного деяния к другому, принимает из века в век облик всех великих смутьянов одного за другим! Человеческое сознание именовало себя Яном Гусом, но не умерло на костре в Констанце^20 («Браво!»); именовало себя Лютером и поколебало ортодоксальность; именовало себя Вольтером и поколебало веру; именовало себя Мирабо и поколебало королевскую власть! (Длительное волнение в зале.) Человеческое сознание с тех пор, как существует история, изменило общества и правительства в соответствии с законом, все более и более приемлемым для здравого смысла, оно было теократией, аристократией, монархией, а сегодня является демократией. (Аплодисменты.) Человеческое сознание было Вавилоном, Тиром, Иерусалимом, Афинами, Римом, а сегодня это Париж; было по очереди, а иногда одновременно заблуждением, наваждением, ересью, расколом, протестом, истиной; человеческое сознание – это великий пастырь поколений, и оно в итоге всегда идет по направлению к правильному, прекрасному и истинному, просвещая массы, облагораживая души, все больше и больше направляя народ к праву, а человека – к Богу. (Взрыв криков «Браво!».)

Итак! я обращаюсь к партии страха, не в этой палате, а повсюду, где она есть в Европе, и я ей говорю: посмотрите хорошенько, что вы хотите сделать; подумайте о деянии, которое вы предпринимаете, и, прежде чем браться за него, оцените его. Я полагаю, что вы преуспеете. Когда вы разрушите прессу, вам останется разрушить Париж. Когда вы разрушите Париж, вам останется разрушить Францию. Когда вы разрушите Францию, вам останется убить человеческое сознание. (Длительное движение.)

Да, я говорю, что великая европейская партия страха оценивает необъятность задачи, которую в своем героизме готова взять на себя. (Смех и крики «Браво!».) Она бы уничтожила прессу до последней газеты, Париж – до последней мостовой, Францию – до последней деревушки, она бы ничего не сделала. (Движение.) Ей осталось бы еще разрушить что-то, что всегда стоит выше поколений и находится между человеком и Богом, что-то, что написало все книги, изобрело все искусства, открыло все миры, создало все цивилизации; что-то, что всегда снова берет под видом революции то, в чем ему отказывают под видом прогресса; что-то, что неуловимо, как свет, и недосягаемо, как солнце, и что зовется человеческим сознанием! (Длительное одобрение.)

(Многие депутаты левого крыла покидают свои места и идут поздравить оратора. Заседание прерывается.)

Из книги «Во время изгнания»

Что такое изгнание

1875 г

I

Право воплощенное – это гражданин; право увенчанное – это законодатель. Древние республики представляли право, сидящим на курульном кресле^1, держащим в руках скипетр закона и одетым в пурпур власти. Этот образ был правдивым, и идеал до сих пор остается таким же. Любое упорядоченное общество должно иметь священный и вооруженный закон, священный благодаря справедливости, вооруженный свободой.

В том, что было только что сказано, не было произнесено слово сила. Однако сила существует; но она не существует вне права; она существует в праве.

Тот, кто говорит «право», говорит «сила».

Так что же существует вне права?

Насилие.

Есть только одна необходимость – истина; вот почему есть только одна сила – право. Успех вне истины и права не более чем видимость. Близорукие тираны ошибаются; удачная западня создает им видимость победы, но эта победа полна пепла; преступник полагает, что его преступление – его пособник, но это ошибка; его преступление – это его кара; убийца всегда порежется своим ножом; измена всегда предаст изменника; преступников, пусть они даже не подозревают об этом, всегда держит за шиворот невидимый призрак их злодеяния; дурной поступок никогда не отпустит вас; и неизбежно, неумолимо приведет к морю крови тех, кто увенчан славой, и к безднам грязи тех, кто покрыт стыдом, не даруя прощения виновным, Восемнадцатое брюмера ведет великих к Ватерлоо, а второе декабря увлекает ничтожных к Седану^2.

Когда приверженцы насилия и изменники обкрадывают и развенчивают право, они не знают, что делают.

II

Изгнание – это право, с которого сорвали одежды. Нет ничего более ужасного. Для кого? Для того, кого подвергли изгнанию? Нет, для того, кто на него осудил. Пытка возвращается и терзает палача.

Мечтатель, который в одиночестве прогуливается по песчаному берегу, пустыня вокруг мыслителя, убеленная сединами, спокойная голова, вокруг которой кружат удивленные чайки, философ, наблюдающий за безмятежным рассветом, Бог, время от времени призываемый в свидетели среди деревьев и скал, тростник, не только мыслящий, но и размышляющий, волосы, которые седеют в одиночестве, пока не станут совершенно белыми, человек, который чувствует, как все больше и больше превращается в тень, длинная череда лет, проносящаяся над тем, кто отсутствует, но не умер, тяготы этого обездоленного, тоска по отечеству невинного – нет ничего более страшного для коронованных злодеев.

Что бы ни делали всемогущие баловни минуты, вечная сущность сопротивляется им. Они лишь скользят по поверхности уверенности, внутренний мир принадлежит мыслителям. Вы изгоняете человека. Пусть. А что затем? Вы можете вырвать с корнем дерево, но вы не сможете вырвать свет у неба. Завтра все равно наступит рассвет.

Однако воздадим справедливость тем, кто осуждает на изгнание: они логичны, безукоризненны и отвратительны. Они делают все возможное для того, чтобы уничтожить изгнанника.

Добиваются ли они своей цели? Преуспевают ли? Возможно.

Человек, настолько разоренный, что у него осталась только его честь, настолько обобранный, что у него осталась только его совесть, настолько одинокий, что рядом с ним осталась лишь справедливость, столь отвергаемый, что с ним осталась только истина, настолько погруженный во мрак, что ему остается только солнце, – вот что такое изгнанник.

III

Изгнание – это категория не материальная, это категория моральная. Все уголки земли стоят друг друга. Angulus ridet.[59] Каждое место подойдет для мечты, лишь бы уголок был безвестным, а горизонт – широким.

В частности, привлекателен архипелаг Ля Манша; его с легкостью можно принять за родину, поскольку он – часть Франции. Джерси и Гернси – это кусочки Галлии, которые море оторвало от нее в восьмом столетии. В Джерси было больше кокетства, чем в Гернси; он остался в выигрыше от того, что стал более миловидным и менее прекрасным. На Джерси лес превратился в сад; на Гернси скалы остались колоссами. Здесь – больше прелести, там – больше величия. На Джерси ты в Нормандии, на Гернси – в Бретани. Букет огромный, как Лондон, – это Джерси. Здесь все благоухает, сияет, смеется; но это не мешает бурям посещать остров. Тот, кто пишет эти строки, как-то сравнил Джерси с «идиллией в открытом море». В языческие времена Джерси был более романским, Гернси – более кельтским: на Джерси чувствуется присутствие Юпитера, на Гернси – Тевтата^3. На Гернси исчезла свирепость, но осталась дикость; на Гернси то, что когда-то принадлежало друидам, перешло теперь к гугенотам; здесь теперь правит не Молох, а Кальвин; церкви здесь холодные, пейзажи недоступны, религия раздражительна. Короче говоря, оба острова очаровательны: один – своей приветливостью, другой – суровостью.

Однажды королева Англии, более того, герцогиня Нормандская^4, свято почитаемая шесть дней в неделю из семи, посетила Гернси с залпами, дымом, шумом и соблюдением всех церемоний. Это было воскресенье, единственный день недели, который ей не принадлежал. Королева, ставшая внезапно «этой женщиной», нарушила отдых дня Господня. Она вышла на набережную посреди безмолвной толпы. Никто не снял шляпу. Единственным человеком, который приветствовал ее, был изгнанник, пишущий эти строки.

Он приветствовал не королеву, а женщину.

Гернси создан, чтобы оставить у изгнанника только хорошие воспоминания; но ссылка существует за пределами места изгнания. Если смотреть изнутри, то можно сказать: изгнание не бывает прекрасным.

Изгнание – это суровая земля; там все опрокинуто, необитаемо, разрушено и повержено во прах, кроме долга, стоящего во весь рост, как церковная колокольня в разрушенном городе, возвышающаяся над развалинами.

Изгнание – это место наказания.

Кого?

Тирана.

Но тиран защищается.

IV

Изгнанники, будьте готовы ко всему. Вас выгоняют далеко, но и не отпускают. Подвергший вас изгнанию любопытен, и его взгляд следит за вами повсюду. Он наносит вам ловко подстроенные и многочисленные визиты. Уважаемый протестантский пастор сидит возле вашего камина, но этот протестант получает жалованье из кассы Тронсена-Дюмерсана; иностранный принц, представляющийся на ломаном языке: это к вам пришел Видок^5; настоящий ли он принц? Да, он королевской крови, а также полицейский; профессор, увлеченный своей доктриной, попадает в ваш дом, а вы застаете его врасплох за чтением ваших бумаг. Все меры позволены против вас; вы вне закона, то есть за пределами справедливости, разума, уважения, очевидности; они сочтут, что получили от вас разрешение разглашать ваши беседы, и постараются при этом, чтобы они казались как можно глупее; вам припишут слова, которых вы не произносили, письма, которых вы не писали, поступки, которых вы не совершали. К вам приближаются, чтобы лучше выбрать место для удара кинжалом; изгнание подобно клетке; в него заглядывают, как в ров с животными; вы изолированы от мира, и вас стерегут.

Не пишите вашим французским друзьям; ваши письма позволено вскрывать; кассационный суд дал на это согласие; остерегайтесь ваших связей в изгнании, неизвестно, к каким последствиям они могут привести; человек, улыбнувшийся вам на Джерси, поносит вас в Париже; тот, кто приветствует вас под своим собственным именем, оскорбляет вас под псевдонимом; этот, на самом Джерси, пишет направленные против изгнанников статьи, которые достойны того, чтобы их предложить деятелям Империи, и которым он, впрочем, воздает должное, посвящая их банкирам Перерам^6. Знайте, все это совсем просто. Вы находитесь в карантинном пункте. Если кто-то добропорядочный навестит вас, горе ему! На границе его ждет император в форме жандарма. Женщин разденут догола, чтобы найти у них какую-нибудь их ваших книг, и если они будут сопротивляться, если возмутятся, им скажут: у нас есть на то причины! Ваш квартирный хозяин, в свою очередь являющийся предателем, подберет вам соседей по своему усмотрению; тот, кто подверг вас изгнанию, располагает сведениями о качествах изгнанника; он украшает ими своих агентов; вы в опасности, берегитесь; вы говорите с лицом, но вас слушает маска; в изгнании вас неотступно преследует этот призрак, шпион.

Какой-то таинственный незнакомец шепчет вам на ухо, что если вы хотите, он может убить императора; это Бонапарт предлагает вам убить Бонапарта. Во время обеда с друзьями кто-то крикнет из угла: «Да здравствует Марат! Да здравствует Эбер! Да здравствует гильотина!» Прислушавшись чуть повнимательнее, вы узнаете голос Карлье. Иногда шпион просит милостыню; это император под видом Пьетри прикидывается нищим; вы даете монету, он смеется; это поистине смех палача. Вы платите за изгнанника долг в трактире, это полицейский; вы оплачиваете путешествие беглеца, это сбир^7; вы идете по улице и слышите: «Вот настоящий тиран!» Он говорит о вас; вы оборачиваетесь и спрашиваете, кто этот человек. Вам отвечают: «Это изгнанник». Вовсе нет. Это государственный служащий. Его запугали и ему заплатили. Это республиканец, благословленный Мопа; Коко, переодетый Сцеволой^8.

Что касается измышлений, лжи, гнусностей, принимайте их. Это снаряды, запущенные в вас Империей.

Самое главное – не возражайте. Над вами будут смеяться. После ваших возражений повторят те же самые оскорбления, даже не взяв на себя труд разнообразить их. Зачем готовить новую ядовитую речь? Хороша и вчерашняя.

Оскорбления будут продолжаться беспрерывно, каждый день, с неутомимым спокойствием и чувством удовлетворенности, подобно вращающемуся колесу и продажной лжи. Оскорбитель ничуть не боится отмщения: он защищается низостью; насекомое спасается благодаря своей заурядности. И клевета, уверенная в своей безнаказанности, не жалеет усилий; она опускается до столь глупых инсинуаций, что унижение, которому подвергаешься, опровергая их, превосходит отвращение, которое от них испытываешь.

Публикой для оскорбителей служат дураки, для которых все это очень смешно.

Доходят до того, что удивляются – как это вы не находите клевету совершенно естественной? Разве не для этого вы здесь? О, наивный человек, вы стали мишенью. Такой-то господин принят в академию за то, что оскорбил вас; другой получил крест за тот же мужественный поступок, император наградил его на славном поле клеветы; третий также отличился особо блистательными оскорблениями и назначен префектом. Оскорблять вас весьма прибыльно. Надо, чтобы у людей было на что жить. Черт побери! Почему-то же вас изгнали?

Будьте благоразумны. Это ваша вина. Кто вас заставлял считать вредным государственный переворот? Что за идея возникла у вас сражаться за право? Какой каприз пришел вам в голову принять сторону закона? Разве защищают право и закон, когда никто больше за них не выступает? Какая демагогия! Упрямиться, упорствовать, настаивать – это абсурд. Человек закалывает право и убивает закон. Вероятно, у него есть на то причины. Будьте заодно с этим человеком. Успех оправдывает его. Будьте на стороне успеха, поскольку успех становится правом. Все будут вам благодарны за это. Мы будем вас восхвалять. Вместо того чтобы быть изгнанником, вы станете сенатором и не будете выглядеть идиотом.

Вы решитесь сомневаться, что этот человек совершил правое дело? Но вы же видите, что он преуспел! Вы же видите, судьи, которые его обвиняли, приносят ему присягу! Вы же прекрасно видите, что священники, солдаты, епископы, генералы на его стороне! Вы полагаете, что вы более добродетельны, чем все они! Вы хотите оказать им всем сопротивление! Да полноте же! С одной стороны, все то, что уважаемо и достойно уважения, то, чему поклоняются и что достойно поклонения, с другой стороны – вы! Это нелепо; мы вас высмеиваем и хорошо делаем. Разрешается оболгать грубое животное. Все почтенные люди против вас; а мы, клеветники, мы с почтенными людьми. Полноте, поразмыслите, придите в себя. Надо было спасать общество. От кого? От вас. Чем только вы ему не угрожали? Не будет больше войн и эшафотов, смертная казнь будет отменена, обучение станет бесплатным и обязательным, все научатся читать! Это было ужасно. И что за отвратительные утопии! Женщина станет полноправным членом общества, эта половина рода человеческого будет допущена к всеобщим выборам, брак станет свободным благодаря разводам; бедный ребенок получит то же образование, что и богатый, результатом образования станет равенство; налоги сначала сократятся и наконец будут отменены благодаря уничтожению паразитизма, сдаче внаем общественных зданий, превращению нечистот в удобрения, распределению общинной собственности, вспашке ранее необработанных земель, извлечению выгоды из общественных доходов; жизнь станет дешевой благодаря разведению рыб в реках; не будет больше классов, границ и перегородок; будут созданы Европейская республика и единая монетная система для всего континента, денежное обращение увеличится в десятки раз, а в результате в десятки раз возрастет богатство; какое безумие! Нужно было защититься от всего этого! Что! Между людьми установился бы мир, не было бы больше армий, не было бы больше военной службы! Что! Франция была бы возделана так, чтобы смогла прокормить двести пятьдесят миллионов человек; не было бы больше налога, Франция жила бы на свои доходы! Что! Женщина голосовала бы, отец признавал бы права ребенка, мать семейства перестала бы быть подданной и служанкой, муж не имел бы права больше убить жену! Что! Священник не был бы больше учителем! Что! Не было бы больше сражений, солдат, палачей, виселиц, гильотин! Но это ужасно! Надо было нас спасти.

Президент это и сделал; да здравствует император! Вы ему сопротивляетесь; мы вас поносим, мы пишем про вас всякие вещи. Мы прекрасно знаем, что то, что мы говорим, неправда, но мы оберегаем общество, а клевета, которая оберегает общество, общественно полезна. Поскольку судебное ведомство на стороне государственного переворота, правосудие тоже за него; поскольку духовенство на стороне государственного переворота, религия тоже за него; религия и правосудие – это незапятнанные и священные символы; клевета, которая им полезна, представляет собой часть почестей, которыми мы им обязаны; это публичная девка, пусть, но она служит девственницам. Уважайте ее.

Так рассуждают оскорбители.

Изгнаннику лучше подумать о другом.

V

Раз он на берегу моря, пусть воспользуется этим. Пусть это бесконечное движение придаст ему самообладания. Пусть он поразмыслит о вечном мятеже волн против берега и лжи против истины. Обличители тщетно бьются в конвульсиях. Пусть он посмотрит, как волна плюет на скалу, и спросит себя, что от этого выигрывает ее слюна и теряет гранит.

Нет, не надо восставать против оскорблений, не надо тратить эмоции, не надо возмездия, сохраняйте суровое спокойствие. По скале струится вода, но она не сдвигается с места; иногда эти потоки даже блестят, как драгоценные камни. В конце концов клевета превращается в блеск. По серебристой полоске на розе узнают, что там проползла гусеница.

Что может быть прекраснее, чем плюнуть в лицо Христу!

Один священник, некий Сегюр, назвал Гарибальди трусом. И, увлекшись метафорами, добавил: «Как луна!» Гарибальди труслив, как луна! Какая интересная мысль. И отсюда вытекают следствия. Ахилл – трус, значит, Терсит – храбрец; Вольтер глуп, значит, Сегюр – мудрец.

Пусть же изгнанник исполняет свой долг, и пусть он позволит обличителям делать свое дело.

Пусть преследуемый, преданный, освистанный, облаянный, покусанный изгнанник молчит.

Молчание – великая вещь.

К тому же хотеть заглушить оскорбление, значит, разжигать его. Все, что бросаешь клевете, служит ей топливом. Она использует даже свой собственный позор. Противоречить ей – значит ее удовлетворять. В сущности, клевета глубоко уважает оклеветанного ею. Страдает именно она; она умирает от презрения. Она мечтает о чести быть опровергнутой. Не доставляйте ей этой чести. Полученная ею пощечина доказала бы клевете, что ее заметили. Она показала бы свою пылающую щеку и сказала: «Значит, я существую!»

VI

Впрочем, к чему и на что изгнанникам жаловаться? Посмотрите на истории. Великих людей оскорбляли еще больше, чем их. Вся история тому пример.

Оскорбление – это старая человеческая привычка; праздные руки любят бросать камни; горе всем, кто превосходит общий уровень; вершины имеют свойство привлекать молнию с неба и град камней с земли. Это почти их вина; зачем было становиться вершинами? Они притягивают взгляды и оскорбления. Этот завистливый прохожий всегда оказывается на улице; и ненависть – его основное занятие; его, ничтожного и обозленного, постоянно встречают в тени высоких зданий.

Специалисты должны были бы изучить причины бессонницы великих людей. Гомер спит, bonus dormitat;[60] но Зоил использует его сон, чтобы напасть на него. Эсхил чувствует на коже жгучую боль от укусов Евполида и Кратина. Это бесконечно малые величины, но их бесконечно много; на Вергилия нападает Мевий; на Горация – Луцилий; на Ювенала – Кодр; на Данте – Чекки, на Шекспира – Грин, на Ротру – Скюдери, а на Корнеля – академия; у Мольера есть Донно де Визе, у Монтескье – Дефонтен, у Бюффона – Лабомель, у Жан-Жака – Палиссо, у Дидро – Нонотт, у Вольтера – Фрерон^9. Слава – это золотое ложе, в котором водятся клопы.

Изгнание – это не слава, но у него есть кое-что общее со славой – паразиты. Превратности судьбы – не то, что оставляют в покое. Тем, кто подбирает крохи со столов Нерона или Тиберия, не нравится видеть сон праведного изгнанника. Как, он спит! Так, значит, он счастлив! Ужалим его!

Сраженному, распростертому на земле, выметенному прочь (это очень просто; когда Вителлий становится кумиром, Ювенал превращается в отбросы^10), изгнанному, обездоленному, побежденному человеку завидуют. Странно, но у изгнанников есть завистники. Было бы понятно, если бы высоко добродетельные люди завидовали великим невзгодам: Катон завидовал бы Регулу, Тразея – Бруту, Рабб – Барбесу^11. Но вовсе нет. Великим завидуют ничтожные. Гордые протесты побежденного не дают покоя заурядной и бесполезной бездарности. Гюстав Планш завидует Луи Блану, Бакюлар – Мильтону, Жокрис – Эсхилу^12.

В древности обидчик лишь следовал за колесницей победителя, сегодня обидчик следит за решеткой побежденного. Побежденный истекает кровью. Обидчики добавляют к этой крови грязь. Ладно. Пусть они порадуются.

Эта радость кажется тем более реальной, что она вовсе не ненавистна хозяину, и за нее обычно платят. Их тайная сущность расцветает и превращается в общественные оскорбления. У деспотов в их войне с изгнанниками есть два помощника: во-первых, зависть, во-вторых, развращенность.

Когда говорят о том, что такое изгнание, нужно в какой-то мере вдаваться в детали. Указание на некоторых особых грызунов составляет часть предмета, и мы были вынуждены углубиться в него.

VII

Таковы незначительные стороны изгнания, а вот великие: возможность мечтать, думать, страдать.

Быть одному и чувствовать себя вместе со всеми; чувствовать отвращение к успеху, которым пользуется зло, но сожалеть о счастье, выпавшем на долю злодея; становиться мужественным как гражданин и очищаться как философ; быть бедным и восстанавливать свое положение при помощи работы; размышлять и обдумывать заранее, размышлять о хорошем и обдумывать заранее лучшее; не испытывать иного гнева, кроме общественного, не считаться с личной ненавистью; вдыхать живительный воздух уединения, погружаться в великую абсолютную мечту; смотреть на то, что наверху, не теряя из виду того, что внизу; никогда не доводить созерцание идеала до того, чтобы забыть о тиране; отмечать в себе чудесное смешение возрастающего возмущения и увеличивающегося успокоения; иметь две души – свою и отечества.

Приятно одно: заблаговременное сострадание; держать собственное милосердие наготове для виновного, когда тот будет сражен и будет стоять на коленях; говорить себе, что никогда не оттолкнешь протянутые к тебе руки. Испытываешь священную радость, давая побежденным будущее, кем бы они ни были, и обещая предоставить убежище неизвестным беглецам. Когда враг повержен, гнев складывает оружие. Пишущий эти строки приучил своих товарищей по изгнанию к тому, что он говорил: «Если когда-нибудь, на следующий день после революции, спасающийся бегством Бонапарт постучит ко мне в дверь и попросит у меня убежища, ни один волос не упадет с его головы».

Эти размышления, усложненные всей яростью превратностей судьбы, приятны сознанию изгнанника. Они не мешают ему исполнить свой долг. Скорее наоборот. Они его поддерживают. Будь тем более суров сегодня, чем более сочувствующим ты станешь завтра; рази могущественного до тех пор, пока ты не придешь на помощь умоляющему. Позже ты будешь даровать прощение только при одном условии – раскаянии. Сейчас ты имеешь дело с удачным преступлением. Покарай его.

Разверзнуть пропасть для победоносного врага, приготовить убежище врагу побежденному, сражаться с надеждой на то, что сможешь простить, в этом заключаются великие усилия и великие мечты изгнанника. Добавьте к этому преданность мировым страданиям. В том, что он не бесполезен, состоит благородное удовлетворение изгнанника. Сам будучи ранен, истекая кровью, он забывает о себе и, насколько это в его силах, перевязывает раны человечества. Вы думаете, что он предается мечтам; нет, он ищет реальность. Скажем больше, он ее находит. Он бродит по пустыне и мечтает о городах, о шуме, о суете, о невзгодах, обо всем том, что трудится, о мысли, о плуге, об игле, о покрасневших пальцах работницы в темной холодной мансарде, о зле, которое прорастает там, где не сеют добро, о безработице отца, о невежестве ребенка, о том, как произрастают сорняки в остающемся необразованным мозгу, о вечерних улицах, бледных фонарях, о предложениях, которые голод может сделать прохожим, о социальных нуждах, о несчастной девушке, вынужденной стать проституткой по нашей вине, мужчины. Размышления грустные и полезные. Вынашивайте проблему, и решение появится. Он мечтает без устали. Его шаги не теряются на берегу моря. Он примиряется с этой мощью, с этой пучиной. Он устремляет свой взгляд в бесконечность, вслушивается в неведомое. С ним говорит великий мрачный голос. Природа вся целиком предлагает себя этому отшельнику. Суровые аналогии поучают его и дают советы. Он фатален, гоним, задумчив, перед ним лишь грозовые тучи, порывы ветра, орлы; он видит, что судьба его черна, как эти тучи, что его гонители бессильны, как эти порывы, и что его душа свободна, как эти орлы.

Изгнанник доброжелателен. Он любит розы, птичьи гнезда, порхание бабочек. Летом в его душе расцветает упоительная радость бытия; его вера в таинственную и бесконечную доброту несокрушима, будучи наивной до такой степени, что он начинает верить в Бога; он делает из весны свой дом; переплетения очаровательных зеленых ветвей образуют жилище его ума; он живет в апреле, он обитает во флореале; он с глубоким волнением смотрит на сады и луга; он выведывает тайны пучка травы на газоне; он изучает муравьиные и пчелиные республики; он сравнивает разные мелодии, состязающиеся перед незримым Вергилием в георгиках лесов; он часто умиляется до слез, потому что природа столь прекрасна; дикие заросли кустарника привлекают его, и он, растерявшись, медленно выходит из них; вид скал занимает его; сквозь свои мечты он видит, как трехлетние девочки бегут по песчаному берегу и плещут босыми ножками по воде, приподняв обеими руками свои юбочки и обнажая перед безграничным плодородием вселенной свои невинные животики; зимой он крошит на снег хлеб для птиц. Время от времени ему пишут: «Вы знаете, такое-то уголовное наказание отменено; вы знаете, такая-то голова не будет отрублена». И он воздевает руки к небу.

VIII

Правительства оказывают друг другу помощь против этого опасного человека. Они договариваются друг с другом о преследовании изгнанников, интернировании, высылке, иногда об экстрадиции. Об экстрадиции! Да, об экстрадиции. Об этом шла речь на Джерси в 1855 году^13. Изгнанники могли видеть, как 18 октября к набережной Сент-Элье пришвартовался корабль императорского военного флота «Ариэль», который пришел за ними; Виктория предоставляла изгнанников Наполеону; один трон оказывает другому подобного рода любезности.

Подарок не получился. Английская роялистская пресса аплодировала; но народ Лондона воспринял это плохо. Он начал проявлять недовольство. Так уж устроен этот народ; быть может, его правительство и пудель, но сам он – бульдог. Бульдог – это лев среди собак; величие в порядочности, это английский народ.

Этот добрый и гордый народ показал зубы; Палмерстон и Бонапарт должны были удовольствоваться высылкой. Изгнанники были не слишком взволнованы. Они получили официальное уведомление, сделанное на ломаном французском, с улыбкой. «Пусть! – сказали изгнанники. – Высилька!» Это произношение их удовлетворило.

В то время, если правительства были заодно с гонителями, то между изгнанниками и народами чувствовалось полное согласие. Это согласие, из которого будет проистекать будущее, проявляло себя во всех формах, и вы найдете тому доказательства на каждой странице этой книги. Оно вдруг проявлялось по отношению к какому-то прохожему, одинокому человеку, путешественнику, встреченному на дороге; вероятно, эти факты незаметны и незначительны, но знаменательны. Вот один из них, который, возможно, стоит того, чтобы о нем вспомнить.

IX

Летом 1867 года Луи Бонапарт достиг предела возможной для преступления славы. Он был на вершине своей горы, поскольку позор заставляет стремиться вверх. Ему ничто более не препятствовало; он был бесчестным и обладал верховной властью; не существует более полной победы, так как, казалось, что он победил саму совесть. Величества и высочества, все было у его ног или в его руках; Виндзор, Кремль, Шенбрунн и Потсдам назначали друг другу встречи в Тюильри; у него было все: г-н Руэр, олицетворял политическую славу, г-н Базен – военную, г-н Низар – литературную^14; такие великие люди, как г-да Вьейяр и Мериме, верили в него; Второе декабря длилось для него пятнадцать лет, Тацит сказал бы grande mortalis aevi spatium;[61] Империя с триумфом выставляла себя напоказ. Над Гомером насмехались в театрах^15, а над Шекспиром – в академии. Профессора истории утверждали, что Леонид и Вильгельм Телль никогда не существовали; все находилось в гармонии; ничто не фальшивило, и плоскость идей была в согласии с покорностью людей; низость теорий была равна высокомерию личностей; унижение было законом; существовало что-то вроде Англо-Франции, наполовину принадлежащей Виктории, наполовину – Бонапарту, состоящей из свободы по Палмерстону и империи – по Троплону; что-то большее, чем альянс, почти поцелуй. Верховный судья Англии выносил фиктивные постановления; британское правительство объявляло себя слугой императорского правительства и, как мы только что видели, доказывало ему свою зависимость изгнаниями, процессами, угрозами билля об иностранцах^16 и мелкими преследованиями на английский манер. Эта Англо-Франция объявляла вне закона Францию и унижала Англию, но она царствовала; Франция была рабой, Англия – служанкой; таковы были обстоятельства. Что касается будущего, оно было скрыто под маской. Но настоящее было позором с открытым лицом и, по всеобщему признанию, это было прекрасно. В Париже блистала и ослепляла Европу Всемирная выставка; там были чудеса; среди прочего, на пьедестале, пушка Круппа, а французский император поздравлял прусского короля^17.

Это был великий момент благоденствия.

Никогда еще изгнанники не были на таком плохом счету. В некоторых английских газетах их называли «мятежниками».

Этим самым летом, в один из июльских дней, некий пассажир совершал переезд с Гернси в Саутгемптон. Этот пассажир был одним из тех «мятежников», о которых мы только что говорили. Он был депутатом в 1851 году и был изгнан 2 декабря. Этот пассажир, чье имя бесполезно здесь называть, поскольку здесь он служит не более чем поводом, чтобы рассказать об одном случае, сел этим самым утром в Сен-Пьер-Пор на почтовый пароход «Нормандия». Путь с Гернси в Саутгемптон занимает семь-восемь часов.

Это было время, когда египетский хедив, нанеся визит Наполеону, прибыл приветствовать Викторию, и в этот самый день английская королева устраивала для вице-короля Египта смотр английского флота на Ширнесском рейде, по соседству с Саутгемптоном.

Пассажир, о котором мы только что говорили, был седым молчаливым человеком, внимательно относящимся к морю. Он стоял рядом с рулевым.

«Нормандия» покинула Гернси в десять часов утра; сейчас было около трех часов дня; приближались к Иглам – это скалы, которые отмечают южную оконечность острова Уайт; вдали виднелись это высокое дикое архитектурное сооружение, созданное морем, и эти огромные меловые зубцы, которые выступают из океана подобно колокольням громадного затонувшего собора; судно вот-вот должно было войти в устье реки Саутгемптон; рулевой начал поворачивать влево.

Пассажир смотрел на приближающиеся скалы, когда вдруг он услышал, как его назвали по имени; он оглянулся; перед ним был капитан корабля.

Этот капитан был почти того же возраста, что и он; его звали Харви; он был широкоплечим, с густыми седыми бакенбардами, гордым загорелым лицом и веселым взглядом.

– Правда ли, месье, – сказал он, – что вы хотели бы посмотреть на английский флот?

Пассажир не выражал такого желания, но он слышал, как женщины вокруг живо его высказывали.

Он ограничился ответом:

– Но, капитан, это же не ваш курс.

Капитан ответил:

– Если вы пожелаете, это будет моим курсом.

Пассажир выказал удивление:

– Изменить курс?

– Да.

– Чтобы доставить мне удовольствие?

– Да.

– Французский корабль не сделал бы этого для меня.

– Английский корабль, – сказал капитан, – сделает для вас то, что не сделал бы французский.

И он продолжил:

– Только чтобы снять с меня ответственность перед начальством, напишите ваше пожелание в журнале.

И он дал судовой журнал пассажиру, который под диктовку капитана написал: «Я желаю увидеть английский флот». И поставил подпись.

Мгновение спустя пароход поворачивал направо, оставив по левому борту Иглы и реку Саутгемптон, и входил на Ширнесский рейд.

Зрелище действительно было прекрасным. Дым и гром всех батарей смешивались воедино; массивные броненосцы выстроились один за другим в густом красноватом тумане, нагромождение мачт то появлялось, то исчезало. «Нормандия» проходила среди этих высоких теней, приветствуемая криками «ура!»; это движение сквозь строй английского флота длилось более двух часов.

К семи часам, когда «Нормандия» прибыла в Саутгемптон, она была украшена флагами.

Один из друзей капитана Харви, г-н Рэскол, директор «Courrier de l’Europe», ждал его в порту; увидев флаги, он удивился:

– В честь кого вы подняли флаги, капитан? В честь хедифа?

Капитан ответил:

– В честь изгнанника.

В честь изгнанника. Читайте: «В честь Франции».

Мы бы не стали рассказывать об этом факте, если бы он не напоминал необычайное величие, выказанное капитаном Харви в последние минуты своей жизни.

Вот эти минуты.

Три года спустя после этого ширнесского парада, вскоре после того, как он вручил своему июльскому пассажиру 1867 года приветственный адрес от моряков Ла-Манша, ночью 17 марта 1870 года капитан Харви совершал свой обычный рейс из Саутгемптона на Гернси. На море опустился густой туман. Капитан Харви стоял на мостике и маневрировал с особенной, из-за темноты и тумана, осторожностью. Пассажиры спали.

«Нормандия» была очень большим судном, быть может, самым прекрасным из почтовых пароходов Ла-Манша, шестьсот тонн водоизмещения, двести пятьдесят английских футов в длину, двадцать пять – в ширину; она была «молодой», как говорят моряки, ей не было и семи лет. Она была построена в 1863 году.

Туман сгущался, миновали устье реки Саутгемптон и были уже в открытом море, милях в пятнадцати от Игл. Пакетбот двигался медленно. Было четыре часа утра.

Темнота была абсолютной, плотная завеса окутывала пароход; едва можно было различить верхушки мачт.

Нет ничего более ужасного, чем эти слепые корабли, идущие в ночи.

Вдруг в тумане внезапно возникло черное пятно, огромный призрак, летящий в пене волн и прорезающий тьму. Это была «Мэри», большой пароход с винтом, шедший из Одессы в Гримсби с грузом из пятисот тонн зерна; огромная скорость, громадный вес. «Мэри» шла прямо на «Нормандию».

Не было никакого средства избежать столкновения, настолько быстро эти призраки кораблей появляются из тумана. Это встречи без сближения. Ты мертв прежде, чем их увидишь.

«Мэри», шедшая на всех парах, налетела на «Нормандию» и пробила ей борт.

От удара она сама получила повреждения и остановилась.

На «Нормандии» были двадцать восемь человек экипажа, женщина из обслуживания и тридцать один пассажир, двенадцать из которых – женщины.

Удар был ужасным. В одно мгновение все оказались на палубе: мужчины, женщины, дети, полуодетые, они бегали, кричали, плакали. Вода быстро прибывала. Залитый волной котел машины хрипел.

На судне не было водонепроницаемых переборок; спасательных кругов не хватало.

Стоя на капитанском мостике, Харви крикнул:

– Всем замолчать! Внимание! Шлюпки на воду! Сначала женщины, затем остальные пассажиры. Потом экипаж. Надо спасти шестьдесят человек.

На судне был шестьдесят один человек. Но он забыл о себе.

Спустили шлюпки. Все бросились к ним. Из-за этой спешки могли опрокинуть шлюпки. Оклфорд, помощник капитана, и три боцмана, Гудвин, Беннетт и Уэст, сдерживали обезумевшую от страха толпу. Спать и вдруг сразу умереть – это ужасно.

Однако сквозь все эти крики и шум был слышен низкий голос капитана, и во тьме он переговаривался с командой:

– Механик Локс?

– Капитан?

– Как котел?

– Затоплен.

– Огонь?

– Потушен.

– Машина?

– Вышла из строя.

Капитан крикнул:

– Лейтенант Оклфорд?

Лейтенант ответил:

– Я здесь.

Капитан вновь заговорил:

– Сколько минут нам осталось?

– Двадцать.

– Этого достаточно, – сказал капитан. – Пусть каждый садится в шлюпку в свою очередь. Лейтенант Оклфорд, у вас есть пистолеты?

– Да, капитан.

– Вышибите мозги любому мужчине, который захочет пройти раньше женщины.

Все замолчали. Никто не сопротивлялся; толпа чувствовала над собой власть этой великой души.

«Мэри», со своей стороны, спустила шлюпки и шла на помощь пострадавшим от вызванного ею кораблекрушения.

Спасение совершилось с соблюдением порядка и почти без борьбы. Как всегда, нашлись эгоисты; но были также примеры волнующего самопожертвования.

Харви, невозмутимо стоя на капитанском мостике, командовал, властвовал, руководил, занимался всем и всеми, спокойно управлял этим ужасом и, казалось, отдавал приказы самому бедствию; можно было подумать, что кораблекрушение повиновалось ему.

В какой-то момент он крикнул:

– Спасите Клемана.

Клеман – это был юнга. Ребенок.

Корабль медленно погружался в воду.

Шлюпки со всей возможной скоростью перемещались от «Нормандии» к «Мэри» и обратно.

– Быстрее, – кричал капитан.

На двадцатой минуте пароход пошел ко дну.

Сначала затонул нос, затем корма.

Капитан Харви все время стоял на мостике, не сделал ни единого жеста, не произнес ни слова и, не двинувшись, ушел в пучину. Сквозь мрачный туман было видно, как эта черная статуя погружается в море.

Так закончил свои дни капитан Харви.

Пусть он примет здесь прощальный привет изгнанника.

Ни один моряк Ла-Манша не был равен ему. Всю жизнь он почитал своим долгом быть человеком, и, умирая, он воспользовался правом стать героем.

X

Привязан ли изгнанник к своему гонителю? Нет. Он с ним сражается; вот и все. Беспощадно? Да. Но всегда как с врагом общества и никогда как с врагом личным. Гнев порядочного человека никогда не выходит за пределы необходимости. Изгнанник ненавидит тирана и не считается с личностью гонителя. Если же он знает о его личных качествах, то нападает на них только в той мере, в какой этого требует долг.

В случае надобности изгнанник воздает должное гонителю; например, если гонитель в некоторой степени писатель и имеет достаточное количество литературных произведений, изгнанник это охотно признает. Между прочим, неоспоримо, что Наполеон III был бы неплохим академиком; во времена империи академия, вероятно из вежливости, достаточно снизила свой уровень, чтобы император мог стать ее членом; он был бы вправе считать, что находится там среди равных себе в области литературы, и его величие никоим образом не умалило бы величия сорока бессмертных.

В тот момент, когда объявляли кандидатуру императора на вакантное кресло, один из наших знакомых академиков, желая воздать должное одновременно и историку Цезаря, и человеку Декабря, заранее заполнил свой избирательный бюллетень таким образом: «Голосую за принятие г-на Луи Бонапарта в академию и на каторгу»18.

Как отсюда видно, изгнанник готов сделать все возможные уступки.

Он категоричен только если речь идет о принципах. Тут начинается его непреклонность. Тут он перестает быть тем, что на политическом жаргоне называют «практичным человеком». Отсюда его безропотное подчинение всему: насилию, оскорблениям, разорению, ссылке. Что вы хотите, чтобы он сделал? Устами его глаголет истина, которая в случае необходимости заявила бы о себе и помимо его воли.

Говорить через нее и для нее – в этом его гордость и счастье.

У истины два имени: философы называют ее идеалом, государственные деятели называют ее химерой.

Правы ли государственные деятели? Мы так не думаем.

Если их послушать, все советы, которые может дать изгнанник, «химерические».

Даже если допустить, говорят они, что истина на стороне этих советов, то действительность против них.

Изучим этот вопрос.

Изгнанник – человек химерический. Пусть. Это слепой провидец; провидец в том, что касается абсолюта, слепой в том, что касается относительного. Он хороший философ и плохой политик. Если бы мы его слушали, мы бы низвергнулись в пучину. Его советы в одно и то же время порядочны и пагубны. Принципы согласны с ним, но факты опровергают его.

Рассмотрим факты.

Джон Браун^19 побежден при Харперс-Ферри. Государственные деятели говорят: «Повесьте его!» Изгнанник говорит: «Уважайте его!» Джона Брауна вешают; Союз распадается, разражается война с Югом. Если бы Джона Брауна освободили, Америка была бы освобождена.

Кто был прав с точки зрения факта – люди практические или люди химерические?

Второй факт. Максимилиан захвачен в Керетаро^20. Практические люди говорят: «Расстреляйте его!» Человек химерический говорит: «Помилуйте его!» Максимилиана расстреливают. Этого достаточно, чтобы умалить огромное дело. Героическая борьба Мексики теряет свой главный блеск, возвышенное милосердие. Если бы Максимилиан был помилован, Мексика отныне была бы неприкосновенной; это была бы нация, утвердившая свою независимость войной и свой суверенитет цивилизацией; этот народ сменил бы шлем на корону.

На этот раз опять человек химерический предвидел верно.

Третий факт. Изабелла свергнута с престола^21. Во что превратится Испания? В республику или монархию? «Будь монархией!» – говорят государственные деятели. «Будь республикой!» – говорит изгнанник. Химерического человека не слушают, люди практические одерживают над ним верх; Испания становится монархией. Она переходит от Изабеллы к Амадею, от Амадея к Альфонсу, в ожидании Карлоса; все это касается только Испании. Но вот что касается всего мира: эта монархия в поисках монарха дает повод Гогенцоллернам; отсюда ловушка, устроенная Пруссией, отсюда разорение Франции, отсюда Седан, отсюда позор и тьма.

Представьте, что Испания стала республикой, не было бы никакого повода для заговора, никакого Гогенцоллерна, никакой катастрофы.

Значит, совет изгнанника был мудрым.

Если бы случайно однажды открыли эту странную истину, что истина не глупа, что дух сострадания и освобождения имеет хорошие стороны, что сильный человек – это человек честный и что прав разум!

Сегодня, посреди катастроф, после войны внешней, после войны гражданской, перед лицом ответственности, которую навлекли на себя обе стороны, бывший изгнанник думает об изгнанниках нынешних, он занимается ссылками, он хотел спасти Джона Брауна, он хотел спасти Максимилиана, он хотел спасти Францию, это прошлое освещает ему будущее, он хотел бы затянуть рану отечества, и он просит амнистии.

Слепец ли это? Зрячий ли это?

XI

В декабре 1851 года, когда пишущий эти строки оказался за границей, его жизнь поначалу была довольно суровой. Изгнание острее всего заставляет почувствовать res angusta domi.[62]

Этот краткий очерк о том, «что такое изгнание», не был бы полным, если бы в нем не была мимоходом и с подобающей сдержанностью обозначена материальная сторона жизни изгнанника.

Из всего того, чем обладал изгнанник, ему оставалось семь тысяч пятьсот франков годового дохода. Его пьесы, которые приносили ему шестьдесят тысяч франков в год, были отменены. Поспешная продажа с торгов движимого имущества принесла ему немного меньше тринадцати тысяч франков. Ему надо было кормить девять человек.

Ему надо было позаботиться о переездах, о путешествиях, об устройстве на новом месте, о передвижении группы людей, центром которой он был, обо всех неожиданностях существования человека, вырванного отныне из земли и подвластного всем ветрам; изгнанник лишен корней. Надо было сохранить достойный образ жизни и сделать так, чтобы вокруг него никто не страдал.

Отсюда безотлагательная необходимость работы.

Скажем, что первый дом, в изгнании, Марин-Террас, был снят за весьма умеренную плату – пятьсот франков в год.

Французский рынок был закрыт для его публикаций.

Его первые бельгийские издатели опубликовали все его книги, не дав ему никакого отчета, среди них оба тома «Публицистических произведений». «Наполеон Малый» был единственным исключением. Что касается сборника «Возмездие», он стоил автору две тысячи пятьсот франков. Эта сумма, доверенная издателю Самюэлю, никогда не была возвращена. Общий доход от всех изданий «Возмездий» в течение восемнадцати лет конфисковался иностранными издательствами.

Английские роялистские газеты громко трубили об английском гостеприимстве, смешанном, как вы помните, с ночными нападениями и высылками, впрочем, как и бельгийское гостеприимство. Но что в английском гостеприимстве было в изобилии, это расположение к книгам изгнанников. Англичане перепечатывали, издавали и продавали эти книги с самым дружеским усердием и в интересах английских издателей. Гостеприимство, проявляемое по отношению к книгам, доходило до того, что забывали автора. Английский закон, который составляет часть британского гостеприимства, допускает такого рода забывчивость. Долг книги состоит в том, чтобы позволить автору умереть от голода (свидетельство тому Чаттертон^22) и обогатить издателя. В частности, «Возмездия» продавались и по-прежнему продаются в Англии, принося прибыль только книготорговцу Джеффсу. Английский театр был не менее гостеприимен для французских пьес, чем английские издательства для французских книг. Никакой гонорар не был получен автором за «Рюи Блаза», сыгранного в Англии более двухсот раз.

И, видимо, не без причины роялистско-бонапартистская пресса Лондона упрекала изгнанников в злоупотреблении английским гостеприимством.

Эта пресса часто называла пишущего эти строки скупцом.

Она его также называла пьяницей, abandonned drinker.

Эти детали также составляют часть изгнания.

XII

Этот изгнанник ни на что не жалуется. Он работал. Он заново построил жизнь для себя и для своих близких. Все хорошо.

Есть ли заслуга в том, чтобы быть изгнанником? Нет. Все равно что спросить: «Есть ли заслуга в том, чтобы быть честным человеком?» Изгнанник – это честный человек, который упорствует в своей честности. Вот и все.

Бывает время, когда такое упорство встречается редко. Пусть. Эта редкость отнимает что-что у эпохи, но ничего не прибавляет честному человеку.

Честность, как и девственность, существует вне похвалы. Вы чисты, потому что вы чисты. Нет никакой заслуги горностая в том, что он белый.

Депутат, изгнанный во имя народа, совершает честный поступок. Он дал обещание, он держит слово. Он держит его даже сверх обещания, как и должен делать каждый щепетильный человек. Здесь бесполезен императивный мандат; императивный мандат напрасно помещает унизительное слово на такую благородную вещь, как принятие долга; кроме того, он опускает главное – жертву; жертву необходимо принести, но невозможно навязать.

Взаимные обязательства, рука избранного в руке избирателя, избиратель и представитель дают друг другу слово. Представитель защищает избирателя, избиратель поддерживает представителя, – два закона и две силы, соединенных вместе, такова правда.

Раз так, представитель должен исполнять свой долг, а народ – свой. Это обоюдный долг совести, оплачиваемый с обеих сторон. Но что, жертвовать собой вплоть до изгнания? Вероятно. Тогда это прекрасно; нет, это просто. Все, что можно сказать об изгнанном представителе, – это что он как следует выполнил свое обещание. Мандат – это контракт. Нет никакой заслуги в том, чтобы не обвешивать покупателя.

Честный представитель исполняет договор. Он должен идти и идет до конца в том, что касается чести и совести. Он встречает на пути пропасть. Пусть. Он падает в нее. Прекрасно.

Он там умирает? Нет, он там живет.

XIII

Скажем вкратце.

Этот вид существования, ссылка, как это можно видеть, имеет достаточно разнообразные аспекты.

Именно такой жизнью, бурной, в том, что касается судьбы, спокойной, в том, что касается души, жил с 1851 по 1870 год, со второго декабря до четвертого сентября^23, изгнанник, который сегодня отдает отчет о своем отсутствии стране публикацией этой книги. Это отсутствие длилось девятнадцать лет и девять месяцев. Что он делал в течение этих долгих лет? Он пытался не быть бесполезным. Если в его отсутствии и была положительная сторона, то разве что та, что несчастья приходили к несчастному; кораблекрушения приходили просить помощи у потерпевшего кораблекрушение. Не только отдельные люди, но и народы; не только народы, но и совесть; не только совесть, но и истина. Ему было дано протянуть руку с высоты своего рифа идеалу, упавшему в пучину; временами ему казалось, что терпящее бедствие будущее пытается пристать к его скале. Чем он был, однако? Весьма малым. Живым усилием. В присутствии всех злых сил, замышляющих заговор и торжествующих, что такое воля?

Ничто, если она представляет эгоизм. Все, если она представляет право.

Самая непреоборимая из позиций проистекает из самой крайней слабости; достаточно, чтобы ослабевший человек оказался справедливым; будем настаивать на этом, если этот человек прав, не важно, что он удручен, разорен, обобран, изгнан, осмеян, оскорблен, отвергнут, оклеветан и что он сочетает в себе все формы поражения и слабости; тогда он всемогущ. Если в нем есть порядочность, он неукротим; он непобедим, поскольку действительность на его стороне. Какая же это сила: не быть ничем! Не иметь ничего для себя, не иметь ничего при себе – это лучшее условие для сражения. Это отсутствие доспехов доказывает неуязвимость. Нет положения более высокого, чем пасть за справедливость. Изгнанник стоит перед императором. Император проклинает, изгнанник осуждает. Один располагает кодексами и судьями; другой располагает истинами. Да, быть павшим хорошо. Падение того, кто процветал, составляет могущество человека; ваша власть и ваше богатство часто бывают для вас препятствием; когда они вас оставляют, вы освобождены и вы чувствуете себя господином; с этих пор ничто вас не стесняет; отняв у вас все, вам все дали; все разрешается тому, кому все запрещено; вас больше не стесняет звание академика и члена парламента; у вас есть грозная, дикая, прекрасная непринужденность истины. Сила изгнанника состоит из двух элементов: один – это несправедливость его судьбы, второй – справедливость его дела. Эти две противоречивые силы опираются одна на другую; потрясающая ситуация, которая может быть выражена в двух словах:

Вне закона, в праве.

Тиран, который набрасывается на вас, встречает в качестве первого противника свое собственное беззаконие, то есть себя самого, а в качестве второго – вашу совесть, то есть Бога.

Борьба, безусловно, неравна. Поражение тирана неизбежно. Идите вперед, поборник справедливости.

Это те реалии, которые мы попытались выразить на первых страницах этого введения следующими сточками:

Изгнание – это право, с которого сорвали одежды.

XIV

Вот почему тот, кто пишет эти строки, был доволен и печален в течение этих девятнадцати лет; доволен собой и опечален другими; доволен тем, что чувствовал себя честным, опечален безгранично разрастающимся преступлением, которое от души к душе завоевывало общественное сознание и в конце концов стало называть себя удовлетворением интересов. Он был возмущен и подавлен этим национальным бедствием, которое называли процветанием империи. Радости оргии ничтожны. Процветание, которое является позолотой преступления, лжет и таит в себе большое несчастье. Плод второго декабря – это Седан.

В этом заключались страдания изгнанника, страдания, полные долга. Он предчувствовал будущее и различал в головокружении праздников приближение катастроф. Он слышал шаги событий, к которым глухи счастливые. Катастрофы пришли, содержа в себе двойную силу удара, которую они почерпнули у Бонапарта и Бисмарка, одна ловушка наказывала другую. В итоге империя пала, и Франция вновь поднимется. Десять миллиардов и две провинции – это наша расплата^24. Это дорого, и мы имеем право на возвращение долга. Будем пока сохранять спокойствие; меньше империй – больше чести. Нынешняя ситуация хороша. Лучше Франция, изуродованная насильственными действиями, чем ослабленная позором. Этим отличаются раны от вируса. От раны излечиваются, от чумы умирают. Империя привела бы к агонии Франции. Испитый позор – это мертвая Франция. Сегодня бесчестье извергнуто, Франция будет жить. Сейчас, когда народ выплюнул Восемнадцатое брюмера и Второе декабря, в нем осталось все только здоровое и крепкое. Изгнанник в одиночестве размышлял о будущем, и его тревоги были суровы, но возвышены; его отчаяние было смешано с надеждой. Как мы только что видели, он испытывал грусть от общественных бед, и в то же время гордую радость от того, что чувствовал себя изгнанником. Изгнание было для этого человека радостью, потому что оно было могуществом. В одной из булл говорится о Лютере, отлученном от церкви, но непокоренном: Stat coram pontifce sicut Satanas coram Jehovah.[63] Сравнение справедливо, и изгнанник, который говорит здесь, это признает. Поднявшись выше молчания, установившегося во Франции, выше уничтоженной трибуны, выше печати, которой заткнули рот, изгнанник, свободный, как Сатана истины перед Иеговой лжи, мог взять и брал слово. Он защищал всеобщее избирательное право от всенародного голосования, народ от толпы, славу от наемника, правосудие от судьи, факел от костра, Бога от священника. Отсюда тот долгий крик, который наполняет эту книгу.

Со всех сторон, мы только что об этом сказали, и как будет видно в этой книге, невзгоды обращались к нему, зная, что он никогда не бегал ни от какого долга. Угнетенные видели в нем общественного обвинителя всемирного преступления. Для того чтобы принять эту миссию, достаточно обладать душой, а чтобы исполнять эту обязанность, обладать голосом. У него было это: честная душа и свободный голос. Он слышал призывы с горизонта, и из глубины своего уединения он отвечал на них. Это то, о чем здесь можно будет прочесть. На него обрушились все преследования власть имущих, вокруг его имени смыкалось и до сих пор смыкается кольцо невыразимой ненависти; ну и что из того и что за важность? Тем не менее ему выпало гордое счастье двадцать лет быть изгнанником и противостоять одному против всех толп, безоружному против всех легионов, мечтателю против всех убийц, изгнаннику против всех деспотов, атому против всех колоссов, имея в себе только эту единственную силу – луч света.

Этот свет был, как мы сказали, право, вечное право.

Он благодарит Бога. В течение всего того времени, которое нужно, чтобы лицо сорокалетнего человека превратилось в лицо шестидесятилетнего, он жил этой возвышенной жизнью. Его выслали, преследовали, гнали. Он был покинут всеми и не покинул никого. Он узнал превосходное качество пустыни: там есть эхо. Там слышишь протест народов. Пока угнетатели под его пристальным взглядом работали во зло, он пытался работать во имя добра. Он позволил всем тиранам обрушить на его голову все молнии, заботясь лишь о народными бедствиями. Он жил на рифе, он мечтал, обдумывал, размышлял, оставаясь спокойным под тучами гнева и угроз; и он объявил, что удовлетворен, поскольку на что можно жаловаться, когда в течение двадцати лет подле тебя и с тобой были справедливость, разум, совесть, истина, право и море с его бесконечным шумом?

И среди всего этого мрака он был любим. На него была обращена не только ненависть; печальная любовь осветила его одиночество; он почувствовал глубокую теплоту спокойного и печального народа; ему открылись сердца, и он благодарит безграничную человеческую душу. Он был любим издалека и вблизи. Вокруг него были бесстрашные испытанные товарищи, упорные в исполнении долга, настойчивые в поисках справедливости и истины, возмущенные и улыбающиеся воины: блистательный Вакери, замечательный Поль Мерис, стоический Шельшер, и Рибероль, и Дюлак, и Кеслер – все эти мужественные люди, и ты, мой Шарль, и ты, мой Виктор^25… Я умолкаю. Оставьте мне мои воспоминания.

XV

Однако он не закончит эти страницы, не сказав, что на протяжении всего этого долгого и мрачного изгнания он ни на мгновение не терял из виду Париж.

Он удостоверяет, и он, прожив так долго во мраке, имеет на это право, – что даже притом, что Европа омрачена, даже притом, что Францию скрыла тьма, Париж не исчезает. Это происходит оттого, что Париж – это граница будущего.

Граница видимая, за которой неизвестность. Весь тот Завтрашний день, который можно мельком увидеть из дня Сегодняшнего. Это Париж.

Тот, кто ищет Прогресс, замечает Париж.

Есть темные города; Париж – это город света.

Философ различает этот свет в глубине своей мечты.

XVI

Видеть, как живет этот город, присутствовать при этом величии – душераздирающее переживание для ума. Нет среды более обширной; нет перспективы более тревожащей и более величественной. Те, кто в силу каких-либо случайных обстоятельств покинули Париж и оказались на берегу океана, не ощутили значительных перемен. Впрочем, переход от горизонта людского к горизонту вещественному ничего не меняет. Этот оставшийся позади сон, за который цепляется память, изменчив, как облако, но более стойкий. Пространство не властно над ним. Ветер, дующий день и ночь, четыре, постоянно сменяющие друг друга урагана, северные ветры, шквалы, бури не в силах унести силуэт двух башен-близнецов^26 и рассеять Триумфальную арку, готическую сторожевую башню с колоколом и высокую колоннаду, опоясывающую величественный свод; и за последними, далекими границами пропасти, над завихрениями пены и кораблями, среди лучей, грозовых туч и дуновений ветра вырисовывается из тумана огромный призрак неподвижного города. Величественное явление изгнаннику. Париж – это настолько же идея, насколько город, он вездесущ. Париж принадлежит парижанам и всему миру. Если бы вы захотели покинуть его, то не смогли бы; Парижем можно дышать. Он в каждом живущем, даже в том, кто не знает его. Тем более в тех, кто с ним знаком. Воспоминание, оставляемое диким и отстраненным океаном, равно по силе буре. Какая бы гроза ни разразилась над морем, у Парижа был девяносто третий год. Воспоминание всплывает в памяти само по себе, кажется, что крыши внезапно появляются среди волн, город поднимается из воды и бесконечный трепет охватывает его. Кажется, что в рокоте волн можно расслышать шум людского муравейника на улицах. В этом есть суровое очарование. Смотришь на море и видишь Париж. Великое спокойствие, присущее этим пространствам, не стесняет мечту. Глубокое забвение, которое окружает вас, не властно над ним; мысль течет спокойно, но это спокойствие, которое допускает волнение; темное пространство пропускает слабый свет, идущий из-за горизонта, и это Париж. Стало быть, о нем думают, им обладают. Он смутно примешивается к расплывчатым безмолвным размышлениям. Величественного спокойствия звездного неба недостаточно, чтобы растворить в душе этот великий образ великого города. Эти памятники, эта история, этот народ-труженик, эти женщины-богини, эти дети-герои, эти революции, начинающиеся с гнева и заканчивающиеся совершенством, священное всемогущество умственных потрясений, эти беспорядочные примеры, эта жизнь, эта молодость; все это предстает перед изгнанником; и Париж остается незабываемым, неизгладимым и непотопляемым даже для человека, низвергнутого во мрак, проводящего свои ночи в созерцании вечного спокойствия, в душе которого глубокое оцепенение звезд.

Из книги «После изгнания»

В защиту Сербии

1876 г

Становится необходимым привлечь внимание европейских правительств к факту, видимо, столь незначительному, что, кажется, правительства его вовсе не замечают. Вот этот факт: убивают народ. Где? В Европе. Есть ли свидетели этого факта? Один свидетель – весь мир. Правительства видят его? Нет.

Над нациями стоит то, что ниже их, – правительства. В какой-то момент эта бессмыслица проявляется: в народах заключена цивилизация, в правительствах – варварство. Умышленное ли это варварство? Нет; оно просто профессиональное. Правительствам неведомо то, что знает род человеческий. Это происходит оттого, что правительство ничего не видит из-за этой близорукости – государственных интересов; человеческий род смотрит другими глазами – совестью.

Мы сейчас несказанно удивим европейские правительства, доведя до их сведения, что преступления – это преступления; что правительству не более чем отдельной личности позволено быть убийцей; что Европа действует заодно; что все, что делается в Европе, делает Европа, что если существует глупое, дикое правительство, то с ним надо обращаться как с глупым и диким; что сейчас, совсем рядом с нами, у нас на глазах, убивают, жгут, грабят, истребляют, перерезают горло отцам и матерям, продают девочек и мальчиков; что детей, которые слишком малы, чтобы их продать, разрубают надвое ударом сабли; что семьи сжигают в их домах; что в таком-то городе, например Балаке, население за несколько часов уменьшилось с девяти тысяч до тысячи трехсот; что кладбища завалены большим количеством трупов, чем там можно похоронить; так что живым, наславшим на них резню, мертвые возвращают чуму, и это вполне справедливо; мы сообщаем правительствам Европы, что беременным женщинам вспарывают животы, чтобы убить ребенка в утробе матери, что в общественных местах лежат горы выпотрошенных женских останков, что на улицах собаки обгладывают черепа изнасилованных девушек, что все это ужасно, что было бы достаточно одного взмаха рукой правительств Европы, чтобы помешать этому, и что дикари, совершающие эти преступления, ужасны, а цивилизованные люди, которые позволяют, чтобы они совершались, чудовищны.

Настал момент возвысить голос. Поднимается всеобщее возмущение. Бывают часы, когда человеческая совесть берет слово и приказывает правительствам слушать ее.

Правительства бормочут какой-то ответ. Они уже пытались однажды что-то лепетать. Они говорят: «Вы преувеличиваете»1.

Да, мы преувеличиваем. Город Балак был истреблен не за несколько часов, а за несколько дней; говорят, что сожгли двести деревень, а их было только девяносто девять; то, что вы называете чумой, только тиф; не всех женщин изнасиловали, не все девушки были проданы, некоторые ускользнули. Пленников кастрировали, но им также отрубили головы, что смягчает вину; ребенка, которого, как говорят, перебрасывали с одной пики на другую, на самом деле лишь накололи на острие штыка; из одного вы делаете двоих, вы увеличиваете вдвое и т. д., и т. д., и т. д.

И затем, почему этот народ восстал? Почему стадо людей не позволяет владеть собой, как стадом животных? Почему… и т. д.

Этот способ сглаживать вину лишь усиливает отвращение. Нет ничего презреннее, чем оспаривать общественное возмущение. Преуменьшение вины увеличивает ее. Это хитрость, защищающая в суде варварства. Это Византия, оправдывающая Стамбул.

Назовем вещи своими именами. Убить человека в лесу, который называют лесом Бонди или Шварцвальдом^2, – преступление; убить народ в лесу, который называют дипломатией, – тоже преступление.

Большее. Вот и все.

Становится ли преступление менее значительным по причине его грандиозности? Увы! Это действительно старый закон истории. Убейте шесть человек – вы Троппманн^3; убейте шестьсот тысяч – вы Цезарь. Быть чудовищным – это значит быть приемлемым. Доказательства: Варфоломеевская ночь, получившая благословение Рима; драгонады, прославленные Боссюэ; Второе декабря, приветствуемое Европой^4.

Но пришло время, когда новый закон должен прийти на смену старому; как бы темна ни была ночь, горизонт непременно должен посветлеть.

Да, ночь темна; мы дошли до того, что воскрешаются призраки; после «Силлабуса»5 появился Коран: одна Библия братается с другой; jungamus dextras;[64] за Святейшим престолом возвышается Порта^6: нам дают мракобесия на выбор; и, видя, что Рим нам предлагал свое средневековье, Турция сочла, что может предложить нам свое.

Отсюда то, что происходит в Сербии.

Где они остановятся?

Когда прекратится страдание этого героического маленького народа?

Пришло время цивилизации запретить продолжаться преступлению.

Этот запрет продолжаться преступлению мы, народы, и предлагаем правительствам.

Но нам говорят: «Вы забываете, что есть «проблемы». Убить человека – преступление; убить народ – «проблема». У каждого правительства есть своя проблема; у России – Константинополь, у Англии – Индия, у Франции – Пруссия, у Пруссии – Франция.

Мы отвечаем:

У человечества также есть своя проблема; и вот она, эта проблема, она больше, чем Индия, Англия и Россия: это маленький ребенок во чреве матери.

Заменим политические проблемы человеческими.

В этом все будущее.

Скажем это: что бы мы ни делали, будущее наступит. Все служит ему, даже преступления. Отвратительные слуги.

То, что происходит в Сербии, доказывает необходимость создания Соединенных Штатов Европы. Пусть объединенные народы придут на смену разобщенным правительствам. Покончим с губительными империями. Обуздаем фанатизм и деспотизм. Сломим мечи, служащие суевериям, и догмы, сжимающие в руке саблю. Не надо больше войн, убийств, резни; свободная мысль, свободный обмен; братство. Неужели мир – это так трудно? Республика Европы, Континентальная Федерация – нет иной политической реальности, кроме этой. Умозаключения удостоверяют это, события – тоже. В отношении этой реальности, которая есть необходимость, все философы пришли к согласию, и сегодня палачи присоединяют свои доказательства к доказательствам философов. По-своему, и именно потому, что она ужасна, дикость свидетельствует в пользу цивилизации. Под прогрессом стоит подпись Ахмеда-паши^7. Злодеяния, совершаемые в Сербии, ставят вне сомнения тот факт, что в Европе необходимы единая европейская народность, единое правительство, безграничный братский суд, демократия, живущая в мире сама с собой; столицей всех наций-сестер должен быть Париж, то есть столицей свободы должен быть свет. Одним словом, нужны Соединенные Штаты Европы. Это – цель, это – гавань. Вчера это было лишь истиной; благодаря палачам Сербии сегодня это очевидность. К мыслителям присоединяются убийцы. Это доказали гении, теперь это доказывают чудовища.

Будущее – это Бог, которого везут тигры.

Париж, 29 августа 1876 г.

Из серии «Дела и речи»

Право и закон

I

Человеческое красноречие всех времен и народов можно свести к идейной борьбе права с законом.

Эта борьба, и здесь заключается весь феномен прогресса, все больше и больше ослабевает. В день, когда она прекратится, цивилизация достигнет своего апогея, то, что должно быть, соединится с тем, что есть на самом деле, политическая трибуна превратится в трибуну научную; настанет конец неожиданностям, бедствиям и катастрофам; самая трудная часть пути будет преодолена; так сказать, больше не будет событий; общество величественно разовьется в соответствии со своей природой; количество возможной вечности на земле смешается с человеческими действиями и усмирит их.

Чем больше споров, тем больше выдумок и тем больше помех. Это будет мирное царствование неоспоримого. Законы не будут создавать, их будут констатировать. Законы станут аксиомами, не будут ставить на голосование вопрос о том, равно ли два и два четырем, бином Ньютона не зависит от большинства, существует социальная геометрия. Управлять будут в соответствии с очевидностью. Кодекс будет честным, прямым, ясным. Не напрасно честность называют добродетелью. Эта непреклонность является частью свободы; она вовсе не исключает вдохновения, чьи дуновения и лучи такие же прямые. У человечества есть два полюса – правда и красота; одна будет управлять им с помощью точности, другая – идеала. Благодаря просвещению, заменившему войну, всеобщее одобрение достигнет той степени рассудительности, что станет возможным разумный выбор. Вместо парламента будет постоянное собрание умных людей; Институт Франции^1 будет сенатом. У Конвента, когда он создавал Институт, было смутное, но глубокое видение будущего.

Это общество будущего будет прекрасным и спокойным. За битвами последуют открытия; народы больше не будут стремиться к завоеваниям, они вырастут и просветятся; больше не будет воителей, будут трудящиеся; будут открывать, строить, изобретать; убивать больше не будет почетно. Это будет замена убийц на созидателей. Цивилизации действия придет на смену цивилизация мысли; общественная жизнь будет состоять в изучении правды и созидании прекрасного; родятся шедевры; Илиада будет волновать больше, чем Аустерлиц. Границы сотрутся под светом разума. Греция была слишком мала, если наложить на Грецию наш Финистер^2, он покроет ее. Греция была великой благодаря Гомеру, Эсхилу, Фидию и Сократу. Эти четыре человека – четыре мира. Они были у Греции; отсюда ее величие. Сила народа измеряется его блеском. Сибирь, этот гигант, не более чем карлик; колоссальная Африка едва существует. Один лишь город, Рим, был равен миру; тот, кто говорил с ним, говорил со всей землей. Urbi et orbi.[65]

Франция обладает этим величием, и будет обладать им все в большей и большей степени. До того, что ей суждено умереть, но умереть, как боги, преобразившись. Франция превратится в Европу. Некоторые народы в конце концов облагораживаются, как Геркулес, или возносятся, как Иисус Христос. Можно было бы сказать, что в какой-то момент народ входит в созвездие; другие народы, звезды второй величины, группируются вокруг него, именно так Афины, Рим и Париж стали плеядами. Законы безмерны. Греция преобразилась и стала языческим миром; Рим преобразился и стал христианским миром; Франция преобразится и станет миром человеческим. Французскую революцию назовут эволюцией народов. Почему? Потому что Франция этого заслуживает; потому что она лишена эгоизма, потому что она трудится не для себя одной, потому что она порождает всеобщую надежду, потому что она воплощает всю добрую волю человечества, потому что там, где другие нации всего лишь сестры, она – мать. Это материнское чувство благородной Франции проявляется во всех социальных процессах нашего времени; другие страны поверяют ей свои несчастья, она делится с ними идеями. Ее революция не локальная, она всеобщая; она не имеет границ, она бесконечна. Франция во всех областях человеческой деятельности возрождает изначальное, истинное. В философии она восстанавливает логику, в искусстве – природу, в законе – право.

Закончена ли эта работа? Разумеется, нет. Мы еще только смутно предвидим далекое светлое будущее.

Пока мы сражаемся.

Это тяжелая борьба.

С одной стороны – идеал, с другой – незавершенность.

Прежде чем идти дальше, проясним то, что мы собираемся сказать.

Жизнь и право – один и тот же процесс. Они очень тесно связаны между собой.

Бросьте взгляд на вызванные к жизни существа, величина права тождественна величине жизни.

Отсюда проистекает вся значимость вопросов, связанных с понятием права.

II

Право и закон – таковы две эти силы; их согласованность порождает порядок, противоречие – катастрофы. Право говорит и повелевает с вершины истины, закон отвечает из глубины реальности; право приводится в движение тем, что правильно, закон – тем, что возможно; право принадлежит Богу, закон – Земле. Таким образом, свобода – это право, общество – это закон. Отсюда две трибуны: на одной из них находятся люди идеи, на другой – люди дела; одна абсолютна, другая относительна. Первая из этих трибун необходима, вторая – полезна. Сознание перетекает с одной на другую. Между этими двумя силами еще не установилась гармония, одна незыблема, другая изменчива, одна спокойная, другая страстная. Закон проистекает из права, но как река проистекает из источника, принимая все изгибы и примеси рек. Часто практика вступает в противоречие с правилом, следствие нарушает принцип, результат не повинуется причине; таково неизбежное человеческое положение. Право постоянно спорит с законом; и их часто бурные споры порождают то тьму, то свет. На современном парламентском языке можно было бы сказать: право – это верхняя палата, закон – нижняя.

Неприкосновенность человеческой жизни, свобода, мир, ничего нерасторжимого, ничего бесповоротного, ничего непоправимого; таково право.

Эшафот, меч и скипетр, война, все виды гнета, от брака без развода в семье до осадного положения в городе; таков закон.

Право: приезжать и уезжать, покупать, продавать, обменивать.

Закон: таможня, пошлина, граница.

Право: обязательное бесплатное образование, не наносящее ущерб убеждениям человека, заложенным в ребенке, то есть светское образование.

Закон: монахи, преподающие в церковной школе.

Право: свобода вероисповедания.

Закон: государственная религия.

Всеобщее избирательное право, всеобщий суд присяжных – это право; ограниченное избирательное право, выборочный суд присяжных – это закон.

Судебное постановление – это закон; правосудие – это право.

Почувствуйте разницу.

Закон подвижен, он – паводок, во время которого вода, часто мутная, затопляет случайные постройки; но право непотопляемо.

Чтобы все было спасено, достаточно, чтобы закон держался на поверхности сознания.

Невозможно утопить Бога.

Твердость права против упорства закона; отсюда проистекают все социальные волнения.

Случаю было угодно (но существует ли случай?), чтобы первыми политическими словами, которые пишущий эти строки произнес в качестве лица официального^3, были сначала слова, сказанные в Институте Франции в защиту права, а затем – в Палате пэров против закона, причем и те и другие возымели действие.

2 июня 1841 года на заседании во Французской академии он восславил сопротивление, оказанное империи; 12 июня 1847 года он просил палату пэров о возвращении во Францию изгнанной семьи Бонапарта.

Так в первом случае он защищал свободу, то есть право; а во втором он возвысил голос против проскрипций, то есть против закона.

С тех пор одной из формул его общественной жизни была: Pro jure contra legem.[66]

Его совесть предписала ему во время исполнения его функций законодателя постоянное и непрерывное сопоставление закона, который творят люди, с правом, которое творит людей.

Повиноваться своей совести – его правило, правило, которое не допускает исключений.

Верность этому правилу – вот что он утверждает, вот что вы найдете в этих трех томах: До изгнания, Во время изгнания, После изгнания.

III

Для него, он заявляет об этом, ибо каждый ум должен честно указать свою отправную точку, высшим выражением права является свобода.

Республиканская формула прекрасно осознала, что она говорила и что делала; градация социальной аксиомы безупречна. Свобода, равенство, братство. Ничего не прибавить, не убавить. Это три высших ступени. Свобода – это право, равенство – это действие, братство – это долг. В этом весь человек.

Мы братья по жизни, равны по рождению и смерти, свободны душой.

Уберите душу, не будет больше свободы.

Материализм – вспомогательный механизм деспотизма.

Заметим мимоходом, что на некоторые умы, среди которых есть даже возвышенные и благородные, материализм оказывает освобождающее действие.

Странное и грустное противоречие свойственно человеческому разуму: смутное желание расширить горизонт. Только иногда то, что принимают за расширение, оказывается сужением.

Установим, не порицая их, эти искренние заблуждения. Не был ли им подвержен на протяжении первых сорока лет своей жизни сам автор этих строк, будучи жертвой опасной, то поднимающейся, то идущей на спад борьбы идей?

Он пытался подняться. Если у него есть какая-то заслуга, то именно эта.

Отсюда его жизненные испытания. Всегда и во всем спуск легок, подъем суров. Легче быть Сийесом, чем Кондорсе^4. Бесчестье – это просто, что делает его привлекательным для некоторых душ.

Не быть такой душой – вот единственное стремление того, кто пишет эти строки.

Поскольку он стал говорить таким образом, возможно, ему следует с необходимой сдержанностью сказать пару слов о той части прошлого, с которой смешана молодость тех, кто сегодня стар. Воспоминания могут внести ясность. Иногда человек изъясняется, как ребенок, каким он когда-то был.

IV

В начале этого века в самом пустынном квартале Парижа, в большом доме, окруженном садом, который изолировал его от окружающего мира, жил ребенок. До революции этот дом носил название монастыря фельянтинок. Ребенок жил там с матерью, двумя братьями и старым священником, бывшим ораторианцем^5, все еще дрожащим при воспоминании о девяносто третьем годе. Достойный старец, гонимый прежде и снисходительный сегодня, был их милосердным воспитателем и обучал их основательно латыни, немного греческому и совсем никак истории. В глубине сада за огромными деревьями скрывалась наполовину разрушенная часовня. Детям запрещали ходить туда. Сегодня эти деревья, эта часовня и этот дом исчезли. Благоустройство, свирепствовавшее в Люксембургском саду, распространилось на Валь-де-Грас^6 и разрушило этот скромный оазис. Теперь здесь проходит большая и довольно бесполезная улица. От фельятинок осталось только немного травы, и еще можно увидеть между двумя новыми строениями остаток старой стены; но это уже не стоит того, чтобы на него смотреть, если это не взгляд, устремленный в воспоминания. В январе 1871 года прусская бомба избрала этот уголок земли, чтобы, упав там, продолжить благоустройство, и г-н Бисмарк закончил то, что начал г-н Осман. Именно в этом доме во время первой империи выросли три брата. Они играли и работали вместе, строя планы, не зная, что их ждет. Это было детство, смешанное с весной, внимательное к книгам, деревьям, облакам, неясным и беспорядочным советам птиц, охраняемое мягкой улыбкой. Да будет благословенна моя мать!

На стенах, среди источенных червями, разбитых шпалер, можно увидеть остатки алтарей и крестов, ниши Мадонн и там и сям надписи: «Государственная собственность».

Достойного воспитателя звали аббат де ля Ривьер. Пусть его имя будет произнесено здесь с уважением.

О том, что в раннем детстве вас обучал священник, следует говорить с мягкостью и спокойствием. Это ошибка не ваша и не священника. Эта опасная встреча двух разумов, один из которых невелик, второй уменьшается, один растет, другой стареет, произошла при обстоятельствах, которые не выбирали ни ребенок, ни священник. Старость передается, как болезнь. Душа ребенка может покрыться морщинами от заблуждений старика.

Кроме религии, которая неделима, все религии неточны; у каждой религии свой священник, который обучает ребенка своим неточностям. Все религии, на вид различные, имеют почтенное сходство; они земные по своей видимости, каковой является догма, и небесные по существу, которая есть Бог. Философ под их химерами видит реальность. Эту химеру, которую они называют догматами веры и таинствами, религии смешивают с Богом и обучают ей. Могут ли они поступать иначе? Обучение в мечети и синагоге странное, но оно гибельно не по злому умыслу. Священник, мы имеем в виду священника, убежденного в своих идеях, не виноват в этом; на нем едва ли лежит ответственность. Он сам прежде был жертвой этого образования, орудием которого он служит сегодня; став господином, он остался рабом. Отсюда его опасные уроки. Что может быть ужаснее, чем искренняя ложь? Священник обучает лжи, не ведая правды; он полагает, что поступает правильно.

В этом образовании плохо то, что все, что оно делает для ребенка, оборачивается против него. Оно медленно искажает ум; оно противоположно ортопедии; оно искривляет то, что было прямым от природы; ему случается произвести свои шедевры уродливых душ – таких, как Торквемада; оно порождает неразумных умников – таких, как Жозеф де Местр^7; как много других людей были жертвами этого образования, прежде чем стать его палачами.

Ограниченное и заумное сословное образование духовенства, тяготеющее над нашими отцами, еще угрожает нашим детям!

Это образование прививает молодым умам старость предрассудков, оно отнимает у ребенка зарю и погружает его в ночь, и оно дает такое изобилие прошлого, что душа захлебывается в нем, впитывает невежество и не может больше принять будущее.

Извлечь себя из пучины полученного образования нелегко. Однако клерикальное обучение не непоправимо. Доказательство тому – Вольтер.

Трех учеников-фельятинок^8 подвергли этому опасному образованию, смягченному, правда, мягким и высоким умом одной женщины; их матери.

Младший из трех братьев был еще совсем ребенком, хотя его уже заставляли читать Вергилия.

Этот дом фельятинок остается сегодня его дорогим и благоговейным воспоминанием. Он представляется ему укрытым некоей тенью. Именно там, среди солнечных лучей и роз, происходило в нем таинственное открытие разума. Нет ничего более спокойного, чем этот высокий дом в цветах, прежде монастырь, сейчас безлюдный, это убежище. Имперские беспорядки, однако, проникали туда. Время от времени, в промежутках между войнами, отголоски которых он слышал, ребенок видел в просторных комнатах аббатства, монастырских развалинах, под сводами разрушенных галерей молодого генерала, своего отца и молодого полковника, своего дядю; это очаровательное отцовское вторжение восхищало его на мгновение; затем, со звуком сигнального рожка, эти видения плюмажа и сабель исчезали, и все становилось мирным и тихим на этой улице на заре его жизни.

Вот так жил шестьдесят лет назад этот ребенок, которым был я.

Это были времена Эйлау^9, Ульма, Ауэрштедта и Фридланда, форсирования Эльбы, завоевания Шпандау, Эрфурта и Зальцбурга, пятидесяти одного дня траншей Данцига, девяти сотен солдат, прославляющих великую победу при Ваграме; это было время императоров на Немане и царя, приветствующего кесаря, время, когда существовал департамент Тибр, Париж был главным городом Рима, время поверженного в Ватикане Папы и уничтоженной в Испании инквизиции, упразднения средневековья в германских языках, сержанты становились принцами, форейторы – королями, эрцгерцогини выходили замуж за авантюристов; это было необычайное время; Россия просила пощады при Аустерлице, Пруссия была раздавлена в Йене, Австрия поставлена на колени в Эсслинге, Рейнская конфедерация присоединила Германию к Франции, Берлинский декрет чуть не вызвал вслед за поражением Пруссии крах Англии, в Потсдаме удача передала шпагу Фридриха Наполеону, который пренебрег ею, сказав: «У меня есть своя». Я не знал ничего этого, я был мал.

Я жил в цветах.

Я жил в саду фельятинок, я бродил там ребенком, скитался там мужчиной, наблюдал за полетом бабочек и пчел, собирал лютики и вьюнки, и никогда никого не видел, кроме моей матери, двух братьев и доброго старого священника с книгой в руке.

Иногда, несмотря на запрет, я рисковал забраться в дикие заросли в глубине сада; ничто там не двигалось, кроме ветра, ничто не говорило, кроме гнезд, ничто не жило, кроме деревьев; и я смотрел сквозь ветви на старую часовню, выбитые окна которой позволяли увидеть внутренние стены, причудливо инкрустированные морскими ракушками. Птицы влетали и вылетали через окна. Тут они были у себя дома. Птицы и Бог всегда вместе.

Однажды вечером, году в 1809-м, когда мой отец был в Испании, несколько посетителей нанесли визит моей матери, случай редкий у фельятинок. Мы прогуливались в саду; мои братья были поодаль. Это были три товарища моего отца, которые пришли сообщить и узнать новости; это были мужчины высокого роста: я шел за ними, так как всегда любил общество высоких людей; впоследствии это облегчило мне долгие разговоры с глазу на глаз с океаном.

Моя мать слушала гостей, я шел за ней.

В этот день был один из многочисленных праздников Первой империи. Какой? Я понятия не имел. И не имею до сих пор. Был летний веер; наступала великолепная ночь. Пушка Дома инвалидов, фейерверк, цветные фонарики; звуки триумфа проникали в наше уединение; великий город чествовал великую армию и великого полководца; Париж был окружен ореолом, как будто бы победа была зарей; голубое небо медленно становилось красным; императорский праздник отражался до зенита; два купола возвышались над садом фельятинок, совсем рядом, на темной громаде Валь-де-Грас зажгли огонь, и он походил на тиару, увенчанную рубином; вдалеке гигантский призрачный Пантеон, окруженный звездами, как если бы, чтобы чествовать гения, он сделал себе корону из душ всех великих людей, которым он посвящен.

Великолепный свет праздника, алый, слегка кровавый осветил сад почти как днем.

Моя мать, казалось, не хотела идти так далеко, делая робкие попытки остановится, но, несмотря на это, идущая впереди меня группа продолжала прогулку и дошла до деревьев, окружавших часовню.

Они беседовали, деревья хранили тишину, вдалеке праздничная пушка стреляла каждые четверть часа. Я никогда не забуду то, о чем сейчас расскажу.

Когда они вошли под деревья, один из собеседников остановился и воскликнул, глядя на ночное небо, полное света:

– Все равно! Это великий человек!

Из темноты раздался голос:

– Здравствуй, Люкотт,[67] здравствуй, Друэ,[68] здравствуй, Тийи.[69]

И высокий человек появился в тени деревьев.

Трое собеседников подняли головы.

– Смотри-ка! – воскликнул один из них.

Казалось, он был готов произнести имя.

Моя мать побледнела и приложила палец к губам.

Они замолчали.

Я с удивлением смотрел на них.

Привидение, для меня это было оно, вновь заговорило:

– Люкотт, это ведь ты говорил.

– Да, – ответил Люкотт.

– Ты говорил: это великий человек.

– Да.

– Ну так кое-кто более велик, чем Наполеон.

– Кто?

– Бонапарт.

Наступило молчание. Его нарушил Люкотт.

– После Маренго^10?

Незнакомец ответил:

– До Брюмера.

Генерал Люкотт, который был молод, богат, красив, счастлив, протянул незнакомцу руку и сказал:

– Ты здесь! Я думал, ты в Англии.

Незнакомец, суровое лицо, глубокий взгляд и седеющие волосы которого я отметил, вновь заговорил:

– Брюмер – это поражение.

– Да, республики.

– Нет, Бонапарта.

Это слово, Бонапарт, очень удивило меня. Я всегда слышал «император». С тех пор я понял эту возвышенную фамильярность истины. В тот день я впервые услышал великое обращение на ты к истории.

Все трое, а это были три генерала, слушали в изумлении.

Люкотт воскликнул:

– Ты прав. Я бы принес в жертву все, чтобы вычеркнуть Брюмер. Великая Франция – это хорошо; свободная Франция – лучше.

– Франция не великая, если она не свободная.

– Это тоже правда. Я отдал бы свое состояние за то, чтобы вновь увидеть Францию свободной.

– Я отдал бы жизнь, – сказал незнакомец.

Вновь наступило молчание. Слышался шум веселящегося Парижа, деревья были розовыми, отблески света освещали лица этих мужчин, созвездия исчезали над нашими головами в сверкании озаренного иллюминацией Парижа, свет Наполеона, казалось, наполнил небо.

Вдруг столь внезапно появившийся человек обернулся ко мне. Я испугался и постарался спрятаться, но он пристально посмотрел на меня и сказал:

– Дитя, запомни: свобода прежде всего.

И он положил руку на мое плечо, дрожь которого я помню до сих пор.

Затем он повторил:

– Свобода прежде всего.

И он вернулся под сень деревьев, из-под которых только что вышел.

Кто был этот человек?

Изгнанник.

Виктор Фано де Лагори был бретонским дворянином, примкнувшим к республике, и другом Моро, также бретонца. В Вандее Лагори познакомился с моим отцом, который был моложе него на двадцать пять лет. Позднее он был его командиром в рейнской армии; они стали братьями по оружию и готовы были отдать жизнь друг за друга. В 1801 году Лагори был вовлечен в заговор Моро против Бонапарта. Его объявили вне закона и назначили награду за его голову, он остался без убежища. Мой отец пустил его в свой дом. Старая разрушенная часовня фельятинок послужила пристанищем для побежденного. Лагори принял это предложение так же, как оно было сделано: с легкостью. И он жил, укрывшись в этой тени.

Только мои отец и мать знали, что он там.

Быть может, он поступил опрометчиво в тот день, когда заговорил с тремя генералами.

Его появление сильно удивило нас, детей. Что до старого священника, то за свою жизнь он встречал достаточно изгнанников, чтобы они могли поразить его. Тот, кто скрывается, должен был, по мнению этого доброго человека, знать, с каким временем он имеет дело; прятаться – значит понимать.

Наша мать посоветовала нам молчать, и мы благоговейно исполнили этот завет. Начиная с этого дня незнакомец перестал быть таинственным в доме. Для чего продолжать хранить тайну, раз он показался? Он ел за семейным столом, гулял в саду, помогал садовнику, давал нам советы и добавил свои уроки к урокам священника. Он имел привычку подкинуть меня в воздух и почти дать упасть на землю. Ему стала свойственна некая живучесть, обычная для всех, кто подвергся длительному изгнанию. Однако он никогда не выходил из дома. Он был весел. Хотя мы были окружены совершенно надежными людьми, моя мать слегка волновалась.

Лагори был человеком простым, спокойным, строгим, постаревшим раньше времени, ученым, обладавшим большим героизмом, свойственным просвещенным людям. Некое сдержанное мужество отличает людей, которые исполняют свой долг, от тех, кто играет какую-то роль. Первый из них Фокион, второй – Мюрат. В Лагори было что-то от Фокиона^11.

Мы, дети, не знали о нем ничего, кроме того, что он был моим крестным. Он видел, как я родился, и сказал моему отцу: «Гюго – северное слово, нужно смягчить его южным и дополнить германское романским». Так он дал мне имя Виктор, которое, впрочем, было его собственным. Моя мать говорила ему генерал, я называл его крестным. Жил он всегда в лачуге в глубине сада, мало заботясь о снеге и дожде, которые зимой проникали внутрь сквозь оконные переплеты без стекол. Генерал разбил в этой часовне за алтарем свой бивуак. Там были походная кровать, пистолеты в углу и Тацит, которого он заставлял меня толковать.

Я навсегда сохраню в памяти день, когда он посадил меня к себе на колени, открыл этот переплетенный в пергамент томик Тацита в восьмую долю листа, издательства Эран, и прочел эту строчку: «Urbem Romam a principio reges habuere».[70]

Он прервался и пробормотал в полголоса:

– Если бы Рим сохранил этих царей, он не был бы Римом.

И, нежно глядя на меня, он повторил эти великие слова:

– Дитя, свобода прежде всего.

Однажды он исчез из дома. Тогда я не знал почему. Внезапно начало что-то происходить, была Москва, Березина, начались мрачные времена. Мы отправились к отцу в Испанию. Затем мы вновь вернулись к фельятинкам. Однажды октябрьским вечером 1812 года мы с матерью проходили мимо церкви Сен-Жак-дю-От-Па. На одной из колонн портала, той, что справа (впоследствии мне порой приходилось видеть эту колонну), висело большое белое объявление. Прохожие с некоторым опасением косились на него и поспешно уходили. Моя мать остановилась и сказала:

– Читай.

Я прочел следующее:

«Французская империя. По приговору первого военного совета на равнине Гренель за участие в заговоре против империи и императора были расстреляны три бывших генерала: Мале, Гидаль и Лагори»12.

– Лагори, – сказала мне мать, – запомни это имя.

И она добавила:

– Это твой крестный.

V

Вот такие призраки я различаю в глубине моего детства.

Это одна из фигур, которые никогда не исчезали с моего горизонта.

Время не уменьшило, а, напротив, увеличило ее.

Удаляясь, она становилась все больше и больше, что свойственно лишь духовным величинам.

Она оказала на меня неизгладимое впечатление.

Не напрасно тень изгнанника пронеслась над моей головой в столь раннем возрасте, и я слышал голос того, кто, умирая, должно быть, произнес это слово, выражающее право и долг: свобода.

Это слово было противовесом целому воспитанию.

Человек, который публикует сегодня этот сборник, Дела и речи, и который в этих томах – До изгнания, Во время изгнания и После изгнания – распахивает настежь для современников свою жизнь, преодолел многие заблуждения. Он рассчитывает, если Господь даст ему на это время, рассказать о них в книге под названием История внутренних переворотов порядочного человека. Каждый человек, если он искренен, может превратить путь своей души, для каждой души свой, в дорогу в Дамаск^13. Он, как уже где-то говорил, сын жительницы Вандеи, подруги мадам де Ларошжаклен, и солдата революции и империи, друга Дезе, Журдана и Жозефа Бонапарта^14; он испытал на себе последствия изолированного и сложного образования, в котором изгнанный республиканец спорил с объявленным вне закона священником. В нем всегда жили патриот и вандеец; он был сторонником Наполеона в 1813 году и Бурбонов – в 1814-м. Как почти все люди начала века, он был тем же, чем и сам век: непоследовательным и порядочным, легитимистом и вольтерьянцем, литературным христианином, либеральным бонапартистом, социалистом, движущимся наугад в монархии; до странности реалистичные, удивительные сегодня нюансы; он всегда был искренним; он пытался рассмотреть что-то среди всех этих миражей; все возможные варианты правды были по очереди испробованы им и иногда обманывали его разум; эти следующие одно за другим заблуждения, в которых, заметим, он ни разу не сделал ни шага назад, оставили след в его произведениях; там и сям можно заметить их влияние; он, он заявляет об этом здесь, никогда в том, что написал, даже в его книгах для детей и юношества, нельзя будет найти ни строчки против свободы. В его душе шла борьба между монархическими идеями, которые ему внушал католический священник, и свободой, рекомендованной солдатом республики; свобода одержала победу.

В этом состоит единство его жизни.

Он стремится к тому, чтобы свобода везде одерживала верх. Свобода – это разум в философии, вдохновение в искусстве, право в политике.

VI

В 1848 году его мнение еще не приобрело окончательную социальную форму. Странно, но в то время почти можно было бы сказать, что республика казалась ему свободой. После опробованных и выброшенных на свалку одна за другой монархии императорской, легитимной, конституционной, столкнувшийся с неожиданными, казавшимися ему нелогичными, фактами, вынужденный засвидетельствовать в военачальниках, руководивших государством, в одно и то же время порядочность и произвол, получивший вопреки его воле свою долю огромной безликой власти, в которой таится опасность единого Национального собрания, он решил наблюдать, не присоединяясь к нему, за этим военным правительством, в котором он не видел правительства демократического, ограничился защитой принципов, когда на его взгляд они оказывались под угрозой, и ограничился защитой непризнанного права. В 1848 году было почти 18 фрюктидора^15. Восемнадцатые фрюктидоры пагубны тем, что они создают модель и предлог для Восемнадцатых брюмеров и из-за них республика наносит раны свободе; что было бы равносильно самоубийству, если бы продлилось достаточно долго. Июньское восстание не могло не вспыхнуть и не могло не угаснуть; он вступил с ним в борьбу; он был одним из шестидесяти представителей, посланных Национальным собранием на баррикады. Но после победы он должен был отделиться от победителей. Победить, а затем протянуть руку побежденным, таков закон его жизни. Но было сделано обратное. Есть хорошие и плохие победы. Восстание 1848 года было побеждено плохо. Вместо того чтобы усмирить, подлили масла в огонь; вместо того чтобы освободить, сразили, окончательно подавили; солдатская жестокость проявилась во всей красе; Кайенна, Ламбесса, изгнание без суда^16; он возмутился; он принял сторону угнетенных; он возвысил голос в защиту всех этих несчастных отчаявшихся семей; он отверг эту фальшивую республику военных советов и осадного положения. Однажды в Национальном собрании депутат Лагранж, человек мужественный, подошел к нему и сказал:

– С кем вы здесь?

Он ответил:

– Со свободой.

– И что вы делаете?

– Я жду.

После июня 1848 года он ждал; но после июня 1849-го перестал ждать.

Молния, ударившая из этих событий, пронзила его ум. Такая молния, раз вспыхнув, уже больше не гаснет. Молния, которая остается, – это свет правды в сознании.

В 1849 году ему все стало ясно окончательно.

Когда он увидел Рим, побежденный во имя Франции, когда он увидел, как до тех пор лицемерное большинство сбрасывает маску, устами которой 4 мая 1848 года^17 оно семьдесят раз кричало: «Да здравствует республика!» Когда он увидел после 13 июня триумф всех враждебных прогрессу коалиций, когда он увидел эту циничную игру, он опечалился, он понял, и в тот момент, когда руки всех этих победителей протянулись к нему, чтобы привлечь его в свои ряды, он почувствовал в глубине души, что оказался побежденным. На земле лежала покойница, все кричали: «Это республика!» Он подошел к ней и узнал, что это была свобода. Тогда он склонился над мертвым телом и присоединился к нему. Он видел впереди лишь падение, поражение, гибель, бесчестье, изгнание, и он сказал: «Да будет так».

Тотчас же, 15 июня, он поднялся на трибуну и выразил протест. С этого дня в его душе республика слилась со свободой. С этого дня он непрерывно, неустанно, почти не переводя дыхания, упрямо, шаг за шагом начал сражаться за эти две великие оклеветанные ценности. Наконец 2 декабря 1851 года он получил то, чего ожидал: двадцать лет ссылки.

Вот история того, что назвали его вероотступничеством.

VII

1849 год. Важная дата для меня.

Тогда начались великие сражения.

Эти столкновения были незабываемыми; будущее наступало, прошлое сопротивлялось.

В эту странную эпоху прошлое было всемогущим. Но это не мешало ему быть мертвым. Ужасный сражающийся призрак.

Сразу возникли все вопросы; национальная независимость, личная свобода, свобода совести, свобода мысли, свобода слова, свобода публичных выступлений и прессы, брак, образование, право на труд и заработную плату, право на отчизну и вопросы изгнания, право на жизнь и реформа кодекса, штрафные санкции, уменьшаемые возрастанием образования, отделение церкви от государства, передача права собственности на так называемые королевские памятники, церкви, музеи, дворцы народу, сокращение судебного ведомства, расширение суда присяжных, европейская армия, распущенная Континентальной Федерацией, сокращение денежного налога, упразднение воинской повинности, солдаты, удаленные с поля боя и возвращенные на сельские поля, уничтоженные таможни, стертые границы, пересеченные перешейки, все связи исчезли, ничто не сдерживает прогресс, идеи циркулируют в цивилизации, как кровь в человеке. Все это было обсуждено, предложено, иногда навязано. Рассказ об этой борьбе вы найдете в данной книге.

Человек, который в данный момент делает наброски своей парламентской жизни, слыша, как представители правого крыла преувеличивают отцовское право, неожиданно бросил им это слово: право ребенка. В другой раз, будучи постоянно озабоченным вопросами народа и бедности, он поразил их утверждением: «Нищету можно уничтожить».

Жизнь оратора – жизнь бурная. В собраниях, опьяненных триумфом и властью, меньшинство, являясь помехой радости, становится козлом отпущения. Тяжело катить этот неумолимый сизифов камень, называемый правом; его поднимают, он вновь падает. И это силится сделать меньшинство.

Красота долга становится настоятельно необходимой; стоит один раз осознать ее, и повинуешься ей без колебаний; мрачное очарование самопожертвования притягивает сознание, и все испытания принимаются с суровой радостью. Приближающийся свет превращается в пламя. Сначала оно освещает, затем согревает, наконец, пожирает. Но это не имеет значения, в него бросаются, соединяются с ним, увеличивая его сияние своей собственной жертвой. Гореть – значит блистать. Каждый, кто страдает ради истины, доказывает это.

Освистать, прежде чем изгнать, – это обычный прием разъяренного большинства; оно предваряет материальные гонения моральными. Проклятия начинают то, что заканчивает остракизм. Они готовят жертву к жертвоприношению со всей напыщенностью оскорблений; и они ее оскорбляют, это их способ короновать ее.

Пишущий эти строки прошел через все эти разные способы действий и получил только одну заслугу – презрение. Он исполнил свой долг и, получив в награду лишь оскорбления, удовольствовался этим.

Вы увидите, в чем заключались эти оскорбления, прочитав данный сборник истин, над которыми надругались.

Хотите несколько примеров?

Однажды, 17 июля 1851 года, он изобличил с трибуны заговор Луи-Бонапарта и заявил, что президент хочет стать императором. Раздался чей-то голос:

– Вы подлый клеветник!

Впоследствии этот голос принес присягу империи за тридцать тысяч франков в год.

В другой раз, когда он боролся против жестокого закона о депортации, послышалась реплика:

– Подумать только, что эта речь будет стоить Франции двадцать пять франков!

Этот человек стал сенатором империи.

В следующий раз еще один будущий сенатор заявил:

– Вы обожаете восходящее солнце!

Да, восходящее солнце ссылки^18.

В день, когда он произнес с трибуны слово, которое никто не употреблял прежде: Соединенные Штаты Европы, месье Моле был великолепен. Он поднял глаза к небу, встал, прошел через весь зал, сделал знак членам большинства следовать за собой и вышел. За ним не последовали. Он вернулся. Кипя от возмущения.

Иногда возгласы негодования и взрывы смеха длились четверть часа. Оратор, который здесь говорит, использовал их, чтобы собраться с мыслями.

Во время оскорблений он опирался на стену трибуны и медитировал.

В тот же день, 17 июля 1851 года, он произнес это слово: «Наполеон Малый». При этом гнев большинства был настолько велик и разразился с таким угрожающим шумом, что его было слышно снаружи.

В этот день он поднялся на трибуну с намерением быть там двадцать минут, а оставался на ней три часа.

За то, что он предвидел государственный переворот и заявил о нем, весь будущий сенат будущей империи объявил его «клеветником». Против него выступила вся партия порядка и все консерваторы, начиная с месье де Фаллу, католика, и заканчивая месье Вьейяром, атеистом.

Иногда утомительно быть одному против всех.

Он давал отпор, пытаясь ответить ударом на удар.

Когда однажды по поводу закона о клерикальном образовании, скрывающем порабощение учебных занятий под эгидой свободы образования, ему случилось говорить о Средних веках, инквизиции, Савонароле, Джордано Бруно и Кампанелле^19, подвергнутом пытке двадцать семь раз за его философские убеждения, члены правого крыла закричали:

– Не отклоняйтесь от обсуждаемого вопроса!

Он пристально посмотрел на них и сказал:

– Вы действительно хотели бы, чтобы я им занялся?

Это заставило их замолчать.

В следующий раз я отвечал на нападки какого-то сторонника Монталамбера, все правое крыло присоединилось к атаке, которая, само собой разумеется, была ложью. Какой ложью? Я не помню, это можно найти в этой книге. Пятьсот близоруких людей присоединились к своему оратору, не лишенному, впрочем, некоторого достоинства и таланта, которыми могут обладать даже посредственные души. Мне дали бой на трибуне, и какое-то время вокруг меня раздавались безумные крики, простительные, так как они были вызваны бессознательным гневом. Это был шум своры. Я слушал его со снисхождением, ожидая, когда он стихнет, чтобы продолжить свою речь. Внезапно на скамьях министров произошло движение. Это был герцог де Монтебелло, министр военно-морского флота. Он встал со своего места, резко отстранил привратников, подошел ко мне и бросил фразу, выражавшую всю его неприязнь: «Вы развратитель общества!» После такой характеристики я сделал знак рукой, вопли прекратились, депутаты пылали гневом, но им стало любопытно, они замолчали. И в этой долгожданной тишине я сказал самым любезным тоном:

– Признаюсь, я не ожидал получить удар ногой от…

Молчание стало еще более полным, и я добавил:

– …месье де Монтебелло^20.

И буря завершилась смехом, который на этот раз не был направлен против меня.

Подобные вещи не всегда можно найти в Moniteur.

Обычно у правых было много пыла.

– Вы говорите не по-французски! – Отнесите это к воротам Сен-Мартен!21 – Лжец! – Развратитель! – Изменник! – Ренегат! – Кровопийца! – Дикое животное! – Поэт!

Таковы были выкрики.

Оскорбление, ирония, сарказм и там и сям клевета. Зачем сердиться? Вашингтон, которого враждебная пресса называла мошенником и жуликом (pick-pocket), смеялся над этим в своих письмах. Однажды известный английский министр, таким же образом очерненный на трибуне, щелкнул себя по рукаву и сказал: «Этоотчистится». Он был прав. Сегодняшние ненависть, злоба, ложь, грязь завтра обратятся в пыль.

Не будем отвечать гневом на гнев.

Не будем суровы к слепоте.

«Они не знают, что творят», сказал некто на Голгофе. «Они не знают, что говорят», звучит не менее грустно и не менее правдиво. Кричащий не знает о своем крике. Ответственен ли оскорбляющий за оскорбление? Едва ли.

Чтобы быть ответственным, нужно быть умным.

Вожаки до некоторой степени понимали действия, которые они совершали; другие – нет. Рука несет ответственность, праща в какой-то мере, камень – нет.

Гнев, несправедливость, клевета, пусть.

Забудем этот шум.

VIII

Если уж говорить все начистоту, ведь чистосердечие так похвально, есть ли в этих столкновениях национального собрания что-то, в чем оратор может себя упрекнуть? Не случалось ли ему увлечься речью и слишком отклониться от основной мысли? Признаем, что в речи всегда есть место случаю. Какая бы Пифия ни вещала с трибуны, это загадочное место, здесь можно почувствовать неизвестные флюиды, обширный дух целого народа окутывает вас и проникает в ваше сознание, вас охватывает гнев разгневанных, в вас просачивается несправедливость несправедливых, вы чувствуете, как в вас поднимается огромное мрачное негодование, речь колеблется от твердого и ясного убеждения до более или менее осмотрительного возмущения, вызванного неожиданным инцидентом. Отсюда ужасные колебания. Позволяешь себя увлечь тому, что опасно и ошибочно. Совершаешь ошибку на парламентской трибуне. Оратор, который здесь исповедуется, не избег этого.

За исключением выступлений, посвященных исключительно возражениям и борьбе, все парламентские речи, которые можно найти в этой книге, были импровизированными. Дадим некоторые объяснения по поводу импровизации. В важных политических вопросах импровизация бывает подготовленной, provisam rem,[71] говорит Гораций. Благодаря подготовке во время речи слова не выскакивают сами по себе; выражения рождаются мгновенно, если мысль зрела долго. Импровизация – это не что иное, как внезапное открытие по желанию сосуда, называемого мозгом, но этот сосуд должен быть полным. Изобилие слова – это результат полноты мысли. В сущности, ваши импровизации кажутся новыми аудитории, но они стары для вас. Хорошо говорит тот, кто за один час расходует то, что он обдумывал в течение целого дня, недели, месяца, иногда всей жизни. Особенно легко слова приходят к оратору писателю, умеющему распоряжаться ими и вызывать по своему желанию. Импровизация – это проколотая вена, бьющая ключом мысль. Но в самой этой легкости таится опасность. Любая поспешность опасна. У вас появляется шанс, и вы рискуете перегнуть палку, бросаясь на своих врагов. Первое пришедшее на ум слово оказывается порой бомбой. Отсюда следует превосходство заранее написанных речей.

Собрания, возможно, вновь вернутся к этому.

Можно ли быть оратором с заранее написанной речью? Это странный вопрос. Все речи Демосфена и Цицерона были написаны заранее. «Эта речь пахнет маслом», говорил завистливый критик Демосфена^22. Руайе-Коляр, этот очаровательный педант, этот великий узкий ум, был оратором; он произносил только заранее написанные речи; он приходил и клал на трибуну свою тетрадь. Три четверти торжественных речей Мирабо были написаны, и некоторые из них даже не им самим, за что мы его порицаем; он произносил их с трибуны как свои, такие речи, какими были речи Талейрана, Малуэ, какого-то швейцарца, чье имя не сохранилось. Дантон часто писал свои речи; в его доме нашли целые страницы, исписанные его рукой. Что касается Робеспьера, девять из десяти торжественных речей были написаны. Ночи напролет перед своим появлением на трибуне он, сидя за своим маленьким еловым столиком, с открытым перед ним томиком Расина, медленно, тщательно писал то, что должен был сказать.

Импровизация имеет свои преимущества, она захватывает аудиторию; она захватывает также оратора, и в этом ее отрицательная сторона. Она толкает его на злоупотребление полемикой, этим кулачным боем трибуны. Говорящий это, сохраняя за собой право на предварительные размышления, произносил в Национальном собрании лишь импровизированные речи. Отсюда резкие слова, отсюда ошибки. Он винит себя в этом.

IX

Эти люди из бывшего большинства^23 причинили столько зла, сколько смогли. Хотели ли они этого? Нет; они обманывали, но они обманывались сами, в этом их смягчающие обстоятельства. Они полагали, что знают правду, и они лгали, служа истине. Их сострадание к обществу было безжалостным по отношению к народу. Отсюда столько слепо жестоких законов и постановлений. Эти люди, представляющие собой скорее шумную толпу, чем сенат, достаточно невинные по сути, беспорядочно кричали на своих скамьях, повинуясь пружинам, приводящим их в действие, освистывали или аплодировали на нитке, за которую тянул кукловод, подвергали проскрипциям по необходимости, это марионетки, всегда готовые укусить. Во главе стояли лучшие среди них, то есть худшие. Бывший либерал, примкнувший к поработителям, требовал, чтобы не было больше других газет, за исключением le Moniteur, что заставило его соседа, епископа Паризи, сказать: «Опять!» Этот – академик, хорошо говорящий, но плохо пишущий, в черной одежде, белом галстуке, грубых башмаках, с красной лентой, может быть председателем, прокурором, всем, кем хотите, он мог бы быть Цицероном, если бы не был Ги Патеном^24, прежде ловкий адвокат, ныне последний из подлецов. Этот – человек плаща и великий судья империи в тридцать лет, заметный сейчас благодаря своей серой шляпе и нанковым панталонам, молодой старик, начавший как Ламуаньон и закончивший как Браммел^25. Это бывший герой, искалеченный, храбрый солдат, ставший робким клерикалом, генерал перед Абд аль-Кадиром, капрал за Ноноттом и Патуйе^26, такой храбрый, но старающийся быть хвастуном, смехотворный там, где должен был бы вызывать восхищение, сумевший превратить свое по-настоящему доброе военное имя в фальшивое огородное пугало, лев, обрезавший свою гриву и сделавший из нее парик. Это фальшивый оратор, умеющий лишь грубо нападать, и унаследовавший от Демосфена только камни, которые были у него во рту. Этот человек, произнесший отвратительное слово «Внутренняя римская экспедиция», крайне тщеславный, говорящий в нос, чтобы казаться элегантным, употребляющий жаргон, с моноклем в глазу, нахально красноречивый, слегка простонародный, путающий замок Рамбуйе^27 с рынком, иезуит, погрязший в демагогии, ненавидящий царя в Польше и желающий кнута в Париже^28, толкающий народ в церковь и на скотобойню, пастух в виде палача. Это также обидчик и не менее ревностный слуга Рима, безобидный интриган, с улыбкой бешенства на мрачном и спокойном лице. Это… Но я останавливаюсь. К чему эти перечисления? Et ccetera,[72] говорит история. Все эти маски уже неизвестны. Оставим в покое забвение, взяв то, что есть в нем. Позволим ночи опуститься на ночных людей. Вечерний ветер уносит прочь тени, позволим ему сделать это. Какое нам дело до силуэта, исчезающего за горизонтом?

Оставим это.

Да, будем снисходительны. Если и были у многих из нас какие-то испытания, более или менее длительная буря, брызги пены на подводных камнях, немного падения, немного изгнания, что за важность, если все заканчивается хорошо для тебя, Франция, для тебя, народ! Какая разница, что увеличиваются страдания некоторых, если уменьшаются страдания всех! Изгнание сурово, клевета зла, жизнь вдали от отечества подобна мрачной бессоннице, ну так что же, если человечество растет и освобождается! Какое значение имеют наши горести, если вопросы решаются, проблемы упрощаются, решения созревают, если сквозь просвет лжи и иллюзий все более и более ясно можно разглядеть истину! Какое значение имеют девятнадцать лет холодной зимы за границей, тяжелая разлука, если перед лицом врага очаровательный Париж становится величественным, если величие великой нации возрастает благодаря несчастьям, если искалеченная Франция дает жизнь всему миру! Не все ли равно, если у этой калеки вновь отрастают ногти и наступает время восстановления! Что за важность, если в ближайшем, уже различимом будущем каждая народность обретет свой естественный облик: Россия до Индии, Германия до Дуная, Италия до Альп, Франция до Рейна, Испания получит Гибралтар, а Куба – Кубу; необходимые поправки для бесконечной будущей дружбы народов! Это все, чего мы хотим. И мы это получим.

У каждой цивилизации есть критические этапы, которые нужно преодолеть, не все ли равно, что мы устали, если вокруг бушует ураган! И что из того, что мы были несчастны, если это ради блага, если определенно род людской переходит от декабря к апрелю, если зима деспотизма и войн закончена, если не идет больше снег суеверий и предрассудков и если после исчезновения всех туч феодализма, монархии, империи, тирании, битв и резни мы видим наконец, как на горизонте занимается этот ослепительный флореаль народов^29, мир во всем мире!

X

Все, что мы говорим здесь, сказано лишь с одной целью: утвердить будущее, насколько это возможно.

Предвидеть – почти то же самое, что блуждать в поисках правды; слишком отдаленная истина вызывает улыбку.

Утверждение, что у яйца есть крылья, кажется абсурдным, тем не менее это так.

Мыслитель старается размышлять с пользой.

Есть бесплодные размышления, и это мечты, и есть размышления плодотворные, которые должны созреть. Настоящий мыслитель вынашивает свои идеи.

И таким образом в нужное время созревают различные формы прогресса, предназначенные воплотиться в великих человеческих возможностях, в реальности. В жизни.

Есть ли у прогресса предел?

Нет.

Не надо называть смерть бесполезной. Человек будет совершенен только после жизни.

Всегда приближаться и никогда не достигать – таков закон. Цивилизация – это приближение.

Все формы прогресса – это революция.

В революции наши дела, мысли, слова. Она в наших устах, сердцах, душе.

Революция – это новое дыхание человечества.

Революция была, есть и будет.

Отсюда необходимость и невозможность сделать из нее историю.

Почему?

Потому что необходимо рассказывать вчера и невозможно рассказать завтра.

Из нее невозможно сделать выводы и ее подготовить. Это лишь то, что мы стараемся сделать.

Будем упорно добиваться безграничной революции, это никогда не будет бесполезным.

XI

Революция прельщает все сильные умы: такие, как Ламартин, приближаются к ней, чтобы ее изобразить, как Мишле – чтобы объяснить, как Кине – чтобы судить, и как Луи Блан – чтобы сделать ее плодотворной^30.

Ни у одного человеческого деяния не было лучших рассказчиков, и все же историки всегда будут возвращаться к нему.

Почему? Потому что все остальные истории принадлежат прошлому, история революции принадлежит будущему. Революция заранее открыла великий Ханаан человечества, в том, что она нам принесла, больше от Земли обетованной, чем от земли завоеванной, и по мере того, как одно из этих совершенных заранее завоеваний станет человеческой собственностью, одно из этих обещаний сбудется, раскроется новый аспект революции, и ее история возобновится. Современные истории не будут от этого менее окончательными, каждая со своей точки зрения, нынешние историки будут даже преобладать над историками будущего, как Моисей над Кювье, но их работы проникнут в будущее и станут частью завершенного ансамбля. Когда этот ансамбль будет завершен? Когда процесс будет окончен, то есть когда французская революция станет, как мы указали на первых страницах данного труда, сначала революцией европейской, а затем человеческой; когда утопия утвердится в прогрессе, когда набросок станет шедевром; когда на смену братоубийственной коалиции королей придет братская федерация народов, а война против всех сменится на мир для всех. Невозможно, даже если позволить себе помечтать, завершить сегодня то, что будет завершено только завтра, и завершить историю незавершенного деяния, особенно когда это деяние содержит такое разнообразие будущих событий. Несоразмерность между историей и историком слишком велика.

Нет ничего более грандиозного. Целое ускользает. Посмотрите на то, что уже позади нас. Террор – это кратер, Конвент – вершина. Все будущее заключено в этих глубинах. Неожиданно крутой спуск приводит в смятение художника. Слишком широкие линии перекрывают горизонт. Человеческий взгляд ограничен, промысел Божий не имеет границ. В этой картине, которую надо написать, вы ограничитесь одним-единственным персонажем, берите кого хотите, то, в чем вы почувствуете бесконечность. Другие горизонты менее несоразмерны. Так, например, в данный момент истории с одной стороны находится Тиберий, с другой – Иисус. Но в тот день, когда Тиберий и Иисус соединились бы в одном человеке и стали бы грозным существом, обагряющим кровью землю и спасающим мир, сам римский историк содрогнулся бы, – Робеспьер привел бы в замешательство Тацита. Порой люди опасаются, что их заставят принять смешанный моральный закон, который кажется освобожденным от всего неизвестного. Ни одно другое явление не сравнится по размерам с нашим. Высота его невероятна и ускользает из вида. Каким бы великим ни был историк, эта необъятность превышает его возможности. Французская революция, рассказанная человеком, – это вулкан, объясненный муравьем.

XII

Что сказать в заключение? Только одно. Поможем друг другу, пока бушует этот сильнейший ураган.

Мы все в опасности, если не протянем друг другу руки.

Помиримся же, братья мои.

Вступим на бесконечный путь успокоения. Довольно ненависти. Заключим перемирие. Да, протянем все друг другу руки. Пусть великие имеют сострадание к малым, и пусть малые простят великих. Когда же мы наконец поймем, что мы все на одном корабле и что перед лицом кораблекрушения все равны? Это море, которое угрожает нам, достаточно велико для всех, бездна поглотит вас так же, как и меня. Я уже говорил это в другом месте и повторяю вновь. Спасать других – значит спасать самих себя. Круговая порука ужасна, но братство приятно. Одно порождает другое. О, братья мои, будем братьями!

Хотим ли мы положить конец нашим несчастьям? Откажемся от гнева. Помиримся. Вы увидите, как прекрасна будет эта улыбка.

Отправим в дальнее изгнание возврат к прошлому, вернем мужей женам, работников в их мастерские, семьи к их очагам, вернем друг другу тех, кто был нашими врагами. Не настало ли время полюбить друг друга? Вы хотите, чтобы все не началось с начала? Заканчивайте. Закончить значит простить. Строго наказывая, мы не даем возможности забыть. Тот, кто убивает своего врага, порождает ненависть. Есть только один способ покончить с побежденными – простить их. Гражданские войны открываются всеми дверьми, а закрываются только одной – милосердием. Амнистия – самая эффективная из репрессий. О, плачущие женщины, я хотел бы вернуть вам ваших детей.

Ах! Я думаю об изгнанных. Порой у меня сжимается сердце. Я размышляю о бедствиях страны. Часть из них выпала на мою долю. Знаете ли, какой непроглядной ночью оборачивается ностальгия? Я представляю себе мрачную душу двадцатилетнего ребенка, который едва знает, чего общество хочет от него, который неизвестно за что, за газетную статью, за безрассудную страницу, написанную сгоряча, подвергается этому чрезмерному наказанию, вечному изгнанию и который после дня каторги, когда наступают сумерки, садится на суровые прибрежные скалы, подавленный необъятностью гражданской войны и безмятежностью звезд! Это ужасно – вечер и океан в пяти тысячах лье от своей матери!

Ах! Простим!

Этот крик наших душ не только трогательный, он разумный. Доброта – не только доброта, это еще и ловкость. Зачем отягощать будущее местью, плачем и мрачными последствиями злобы! Пойдите в лес, послушайте эхо и подумайте о репрессиях; этот неясный отдаленный голос, который отвечает вам, – это ваш гнев, который обратится против вас. Осторожно! Будущее вернет вам ваш гнев. Посмотрите на колыбели, не омрачайте им жизнь, которая их ждет. Если мы не имеем сострадания к чужим детям, пожалеем наших собственных. Успокоения! Успокоения! Увы! Услышат ли нас?

Все равно! Будем настаивать на своем, мы хотим, чтобы обещали, а не угрожали, исцеляли, а не калечили, жили, а не умирали. Великие высшие законы с нами. Существует глубокое соответствие между светом, который идет к нам от солнца, и милосердием, идущим от Бога. Наступит час всеобщего братства, как наступает полдень. О, сострадание, не теряй мужества! Что касается меня, я не устану без конца говорить и писать то, что написал во всех моих книгах, что подтвердил всеми своими делами, что говорил всем моим слушателям с трибуны Палаты пэров и на кладбище изгнанников, в Национальном собрании Франции и на разбитом камнями окне на площади Баррикад в Брюсселе^31: нужно любить друг друга. Любить друг друга, любить друг друга! У счастливых должны быть несчастные для несчастий. Общественный эгоизм – это начало конца. Если мы хотим жить, соединим наши сердца и станем огромным родом человеческим. Пойдем вперед, потащим за собой назад. Материальное благополучие – это не моральное блаженство, глухота – не выздоровление, забвение – не вознаграждение. Будем помогать, защищать, признаем общественную ошибку и исправим ее. Все, что страдает, – обвиняет, все, что плачет в индивидууме, – кровоточит в обществе, никто не одинок, все живые волокна колеблются вместе и переплетаются, малые должны быть священны для великих, долг всех сильных состоит в защите прав всех слабых. Я сказал.

Париж, июнь 1875 г.

Польша

При обсуждении закона о тайных расходах месье де Монталамбер выступил в защиту Польши и призвал правительство отказаться от его эгоистической политики. Месье Гизо ответил, что королевское правительство настаивало и будет настаивать на двух правилах поведения, которые оно для себя определило: невмешательство в дела Польши; помощь и предоставление убежища несчастным полякам. «Оппозиция, – говорил месье Гизо, – может выражаться так, как ей нравится; ничего не делая, ничего не предлагая, она придает своим упрекам всю горечь, своим надеждам всю широту, какую пожелает. Поверьте, сколько же, и я лишь из уважения не говорю намного больше, морали, достоинства, подлинного милосердия даже по отношению к полякам, в том, чтобы обещать и говорить лишь то, что действительно делается». В общем и целом, месье Гизо счел данную дискуссию бесполезной, полагая, что обсуждение прав Польши и мнение Франции по этому вопросу не могут быть сколько-нибудь эффективными для восстановления польской нации. Французское правительство, по мнению месье Гизо, должно было исполнить свой долг, сохраняя нейтралитет, ради законных интересов своей страны; таковы были чувства, зародившиеся в его душе. Князь де ля Москова^1 ответил месье Гизо. Вслед за ним на трибуну поднялся месье Виктор Гюго. Эта первая политическая речь, произнесенная Виктором Гюго, была принята весьма прохладно. (Прим. издателя.)

19 марта 1846 г.

Господа!

Буду краток. Я уступил непреодолимому желанию подняться на эту трибуну.

Вопрос, обсуждаемый сегодня перед этим благородным собранием, необычен, он выходит за рамки привычных политических вопросов; он объединяет в единое целое самых ярых инакомыслящих, самые противоположные мнения, и, можно, не боясь соврать, сказать, что никому здесь не чужды благородное волнение и глубокое сопереживание.

Откуда проистекает это единое чувство? Не ощущаете ли вы некое величие этого вопроса? Деяния, которые мы наблюдаем в одном из уголков Европы, компрометируют и оскорбляют саму цивилизацию. Я не хочу давать им оценку, я не буду бередить открытую кровоточащую рану. Однако я громко заявляю, что европейской цивилизации будет нанесен серьезный удар, если не возникнет никаких протестов против поведения австрийского правительства по отношению к Галиции^2.

Из всех наций лишь две на протяжении четырех столетий играли в европейской цивилизации беспристрастную и бескорыстную роль; это Франция и Польша. Заметьте, господа: Франция рассеивала мрак невежества, Польша отражала атаки варварства; Франция распространяла идеи, Польша охраняла границу. Французский народ был миссионером цивилизации в Европе; польский народ был ее рыцарем.

Если бы польский народ не выполнил свою задачу, французский народ не смог бы выполнить свою. В тот день и час, когда Польша оказалась перед лицом вторжения варварства, у нее был Собеский, так же, как у Греции был Леонид^3.

Это факты, господа, которые не могут быть стерты из памяти народов. Когда один народ работает для других народов, это то же самое, как когда один человек работает на других людей, все вокруг испытывают к нему признательность и симпатию, его прославляют, если он могуществен, и уважают, если он несчастен, и если для народа, для которого эгоизм никогда не был законом, который всегда прислушивался лишь к своему великодушию, и благородные и могущественные инстинкты которого призывали его на защиту цивилизации, наступают трудные времена, когда он становится малым народом, он все равно остается великой нацией.

Это, господа, судьба Польши. Но Польша, господа пэры, по-прежнему велика, она велика благодаря симпатии Франции и уважению Европы! Почему? Потому что она служила европейскому сообществу, потому что однажды она оказала всей Европе такие услуги, которые не забываются.

Вот почему, когда восемьдесят лет назад эта нация была вычеркнута из числа наций, мучительное чувство, чувство глубокого уважения проявилось во всей Европе.

В 1773 году Польша была приговорена^4. Прошло восемьдесят лет, но до сих пор восстановление прав и статуса народа все еще не завершено! Фридрих II терзался угрызениями совести из-за распада Польши, Наполеон сожалел о том, что она не была восстановлена.

Я повторяю, когда одна нация оказывает группе других наций столь неоценимые услуги, она не может просто исчезнуть; она живет, она остается живой навсегда! Угнетенной или счастливой, ей симпатизируют; она находит симпатию всякий раз, когда поднимается.

Безусловно, я мог бы почти избавить себя от труда говорить это, я не из тех, кто вызывает конфликты властей и народные потрясения. Писатели, художники, поэты, философы – люди мирные. Мир делает плодотворными идеи и интересы. Вот уже тридцать лет мир в Европе предоставляет нам великолепное зрелище глубокого единения наций во всемирной индустрии, науке и мысли. Эта работа – сама цивилизация.

Я счастлив, что моя страна является частью этого плодотворного мира; я счастлив, что она свободна и благополучна под властью выдающегося короля, который посвятил себя ей; но я также горжусь тем, что ее охватывает благородный трепет, когда совершается насилие над человечеством, когда в какой-то точке земного шара угнетается свобода; я горд видеть, как среди мира в Европе моя страна занимает ясную и грозную позицию, ясную, потому что она надеется, грозную, потому что она помнит.

Сегодня я взял слово, потому что, как вы все, чувствую благородное содрогание Франции; потому что Польша никогда не должна тщетно взывать к Франции; потому что чувствую, что цивилизация оскорблена недавними действиями австрийского правительства. Крестьянам в Галиции не заплатили, по крайней мере, они это отрицают; но их определенно спровоцировали и поощрили^5. Добавлю, что это гибельно. Какая неосмотрительность! скрываться от политической революции в революции социальной! Опасаться мятежников и создавать бандитов!

Что теперь делать? Вот вопрос, который порождают сами факты и который задают со всех сторон. Господа пэры, у этой трибуны есть только один долг. И я должен его исполнить. Я не сомневаюсь в том, что, если бы она хранила молчание, г-н министр иностранных дел, этот великий ум, первым сожалел бы об этом.

Господа, могущество великой нации состоит не только из ее флота, армии, мудрости законов и протяженности территории. Помимо всего этого, оно состоит из ее морального воздействия, авторитета, ее здравого смысла и познаний, ее влияния среди просветительских наций.

Итак, господа, вас не просят ввергать Францию в пучину невозможного и неизвестного; у Франции просят не ее флот, не континентальную и военную мощь, а моральный авторитет, влияние, которым эта великая нация по праву пользуется среди народов и которое она использует в интересах всего мира вот уже три столетия, делясь опытом цивилизации и прогресса.

Но что это такое, скажете вы, моральное вмешательство? Может ли оно иметь положительные материальные последствия?

В качестве ответа приведу пример.

В начале прошлого века испанская инквизиция была еще всемогуща. Она обладала огромной властью, превосходившей даже королевскую, и почти перешла от законов к нравам. В первой половине восемнадцатого века, с 1700 по 1750 год, жертвами суда инквизиции стали не менее двенадцати тысяч человек, из которых шестнадцать сотен умерли на костре. Но послушайте. Во второй половине того же века у той же самой инквизиции было не более девяноста семи жертв. И сколько из них было сожжено? Ни одной. Ни одной! Что произошло между этими двумя цифрами, двенадцать тысяч и девяносто семь, шестнадцать сотен костров и ни одного? Война? Прямое вмешательство армии какой-либо нации? Усилия нашего флота, армии или просто дипломатии? Нет, господа, всего лишь моральное воздействие. Вольтер и Франция заговорили, инквизиция умерла.

Сегодня, как и тогда, морального воздействия будет достаточно. Пусть пресса и французская трибуна возвысят голос, пусть Франция заговорит, и через определенное время Польша возродится.

Пусть Франция говорит, и дикие действия, которые нам не по нраву, станут невозможными, Австрия и Россия будут вынуждены последовать благородному примеру Пруссии и, как и Германия, проявить возвышенное доброжелательство по отношению к Польше.

Господа, я не произнесу больше ни слова. Единение народов воплощается двумя способами: в династиях и нациях. Именно таким образом, в этих двух формах совершается тяжелый труд цивилизации, общее дело человечества; именно таким образом появляются выдающиеся короли и могущественные народы. Прошлое империи может стать плодотворным и дать жизнь будущему, только создав нацию или династию. Вот почему разрушение народом династий столь губительно; это еще более губительно, чем когда государи разрушают нации.

Господа, польская нация – славная нация; ее надо уважать. Пусть Франция уведомит государей, что она положит конец, что она воспрепятствует варварству. Когда Франция говорит, мир слушает; когда Франция дает совет, она производит скрытую работу в умах, и идеи права и свободы, гуманности и разума пускают ростки у всех народов.

Во все времена Франция играла значительную роль в цивилизации, и это всего лишь власть духовная, это власть, которой обладал Рим в Средние века. Рим был тогда государством четвертого разряда, но обладал первостепенной властью. Почему? Потому что Рим опирался на религию народов, на то, из чего проистекают все цивилизации.

Вот, господа, что сделало могущественным католический Рим в эпоху, когда Европа была варварской.

Сегодня Франция унаследовала часть этой духовной власти Рима; Франция имеет в делах цивилизации такое же влияние, какое Рим имел в делах религии.

Не удивляйтесь, господа, что я смешиваю эти два слова – цивилизация и религия; цивилизация – это прикладная религия.

Франция была и есть еще больше, чем когда-либо, нацией, которая возглавляет развитие других народов.

Пусть результатом этой дискуссии будет, по меньшей мере, следующее: государи, которые владеют народами, владеют ими не как хозяева, а как отцы; единственный, настоящий господин находится в другом месте; верховная власть не у династий, не у государей, и не у народов, она выше; верховная власть заключена в идеях порядка и справедливости, верховная власть в истине.

Когда один народ угнетен, справедливость страдает, истина, верховная власть права, оскорблена; когда государь несправедливо обижен или низвергнут с трона, справедливость и цивилизация также страдают. Существует вечная солидарность между идеями справедливости, которые составляют право народов, и идеями справедливости, которые составляют право государей. Скажите это сегодня венценосным особам, как скажете при случае народам.

Пусть люди, которые руководят другими, знают это, духовная власть Франции огромна. Прежде проклятие Рима могло поставить империю вне религиозного мира; сегодня негодование Франции может выбросить государя за пределы мира цивилизованного.

Значит, так нужно, чтобы в этот час французская трибуна возвысила свой незаинтересованный и независимый голос в пользу польской нации; пусть она провозгласит в этом случае, как во всех остальных, вечные идеи порядка и справедливости, и пусть она защищает угнетенную Польшу во имя идей стабильности и цивилизации. После всех наших распрей и войн, на долю этих двух наций, о которых я говорил в начале, Франции, взрастившей и выносившей цивилизацию в Европе, и Польши, ее защитившей, выпала разная участь; одна была ослаблена, но осталась великой; вторая оказалась скованной цепями, но осталась гордой. Эти две нации должны сегодня договориться, должны испытывать одна по отношению к другой глубокую симпатию двух сестер, которые сражались бок о бок. Обе, я сказал и повторяю это, многое сделали для Европы; одна не пощадила себя, другая пожертвовала собой.

Господа, я подвожу итог. Вмешательство Франции в великий вопрос, который нас занимает, не должно быть вмешательством материальным, прямым, военным, я так не думаю. Это должно быть вмешательство чисто духовное; это должна быть открыто выраженная симпатия великого, счастливого и преуспевающего народа народу угнетенному и ослабевшему. Ни больше, ни меньше.

Свобода театра

Эта речь была произнесена во время обсуждения бюджета, после речи, в которой уполномоченный Жюль Фавр просил об отмене цензуры для всего театра. (Прим. издателя.)

3 апреля 1849 г.

Я сожалею, что этот важный вопрос, который волнует лучшие умы, возник столь внезапно. Со своей стороны, честно признаюсь, я не готов его обсуждать и углубляться в него, в то время как углубиться в него необходимо; но я полагаю, что пренебрег бы одной из моих главных обязанностей, если бы не высказал здесь то, что я считаю правильным и принципиальным.

Я никого здесь не удивлю, заявив, что являюсь сторонником свободы театра.

И сначала, господа, объяснимся по поводу этого слова. Что мы подразумеваем под ним? Что такое свобода театра?

Господа, собственно говоря, театр не есть и никогда не может быть свободным. Он избегает одной цензуры лишь для того, чтобы попасть под другую, и именно в этом заключается суть вопроса, именно на это я обращаю особое внимание г-на министра внутренних дел. Существует два вида цензуры. Первый – наиболее уважаемый и эффективный из тех, что я знаю в мире, – это цензура, осуществляемая во имя вечных идей чести, благопристойности и порядочности, во имя того уважения, которое великая нация имеет по отношению к самой себе, это цензура, осуществляемая общественными нравами. (Движение на трибунах. Аплодисменты.)

Другая цензура, я не хочу использовать слишком суровые выражения, самая неудачная и неуместная, – это цензура, осуществляемая властью.

Так вот! Знаете, что вы делаете, когда разрушаете свободу театра? Вы отнимаете театр у первой из этих двух цензур, чтобы отдать его второй.

Вы полагаете, что выиграете от этого?

Вместо общественной цензуры, серьезной, строгой, осторожной, послушной, вы получаете цензуру власти, цензуру, лишенную уважения и вызывающую. Добавьте сюда скомпрометированную власть. Серьезное неудобство.

И знаете ли вы, что еще происходит? В соответствии с естественной реакцией общественное мнение, которое было бы столь строгим для свободного театра, становится весьма снисходительным по отношению к театру, подвергаемому цензуре. Театр с цензурой производит впечатление угнетаемого. (Крики «Это правда! это правда!».)

Нужно признаться себе, что во Франции, и я говорю это к чести этой благородной страны, общественное мнение рано или поздно встает на сторону того, чья свобода ущемлена.

Так вот, я говорю, что не только аморально, но и неловко, аполитично делать так, чтобы публика встала на сторону театральной распущенности; публика, боже мой, в глубине души оппозиционна, ей нравятся аллюзии, ее забавляют эпиграммы; публика с радостью согласится с театральными вольностями.

Вот чего вы добьетесь цензурой. Цензура, отнимая у публики ее естественную юрисдикцию по поводу театра, в то же время отнимает у нее чувство уверенности в себе и ответственности; с того момента, когда публика перестает быть судьей, она становится сообщницей. (Движение.)

Я приглашаю вас, господа, подумать о нежелательных последствиях такой цензуры. Очень скоро публика будет видеть в театральных бесчинствах лишь почти невинное подшучивание либо против власти, либо против самой цензуры; в конце концов она примет то, что отвергла бы, и будет защищать то, что она бы осудила. («Это правда!».)

Я добавлю следующее: уголовное наказание более невозможно, общество обезоружено, его право исчерпано, оно ничего больше не может предпринять против правонарушений, которые могут быть совершены, так сказать, через цензуру. Я повторяю, нет больше уголовного наказания. Особенность цензуры, и в этом не самое маленькое ее неудобство, состоит в том, что она уничтожает закон, подменяя его собой. Как только рукопись подвергается цензуре, этим все сказано, все кончено. Судье нечего делать там, где поработала цензура. Закон не проходит там, где прошла полиция.

Что касается меня, все, чего я хочу как для театра, так и для прессы, – эта свобода. Это законность.

Подведу итог моему мнению одним словом, которое я обращаю к правительству и к законодателям: благодаря свободе вы отдаете вольности и злоупотребления театра на цензуру публике; благодаря цензуре вы защищаете их. Выбирайте. (Длительные аплодисменты.)

Из книги «Что я видел»

Посещение Консьержери

Сентябрь 1846 г

Как сейчас помню, в четверг, 10 сентября 1846 года, в день Святого Патьена, я решил отправиться в академию. Там проходило открытое заседание, посвященное премии Монтийона^1, и свою речь должен был произнести г-н Вьенне. Когда я прибыл в академию и поднимался по лестнице, кое-что привело меня в смятение. Передо мной весело и непринужденно, с резвостью школьника взбегал по ступеням один из членов академии – с виду человек молодой, одетый в обтягивающий, застегнутый на все пуговицы, приталенный костюм, худой и подвижный. Он обернулся. Им оказался Орас Верне; у него были пышные усы и три командорских креста на шее^2. В 1846 году Орасу Верне было уже определенно больше шестидесяти лет.

Поднявшись по лестнице, он вошел. Я не чувствовал себя ни столь молодым, ни столь смелым, как он, и не последовал за ним.

На площади перед зданием я встретил маркиза де Б.

– Вы с заседания академии? – спросил он.

– Нет, – ответил я, – нельзя выйти оттуда, куда не входил. А вы какими судьбами в Париже?

– Я прибыл из Буржа.

Маркиз, ярый легитимист, давеча встречался с доном Карлосом, сыном испанского претендента Карла V. Дон Карлос, которого приверженцы называли принцем Астурийским и будущим королем Испании, а европейская дипломатия именовала графом де Монтемолином, с изрядной долей разочарования наблюдал за тем, как его кузина донна Изабелла выходит замуж за инфанта Франсиско де Асиса, герцога Кадисского. При встрече он выразил маркизу свое удивление и даже показал письмо инфанта, адресованное ему, графу де Монтемолину, в котором было сказано дословно следующее: «Я даже не помыслю о моей кузине, пока ты будешь стоять между нею и мной»3.

Мы обменялись рукопожатием, и месье де Б. ушел.

Когда я возвращался по набережной Морфон-дю и проходил мимо массивных старых башен Сен-Луи^4, у меня внезапно возникло желание посетить Консьержери. Не могу сказать, с чего мне вдруг пришла в голову такая мысль. Разве что, это было стремление увидеть воочию, как удается человеку обезобразить внутренность того, что столь прекрасно снаружи. Или же я решил заменить заседание в академии на визит в Консьержери по примеру Фредерика Леметра, который однажды, играя Робера Макера, вдруг заставил написать на афише, что в этот вечер вместо пятого акта будет идти балет^5.

Итак, я свернул направо в маленький дворик, позвонил у зарешеченного окошка и, когда мне открыли, назвал свое имя. У меня при себе был отличительный знак пэра. Мне дали сопровождающего, чтобы он проводил меня всюду, куда мне захочется пойти.

Первое, что испытываешь, переступая порог тюрьмы, – это мрачное гнетущее чувство подавленности и духоты. Здесь не хватает воздуха и света. Тюрьма обладает каким-то специфическим освещением и запахом. Воздух тут больше не воздух, свет – не свет. Железные решетки имеют власть даже над столь свободными по своей природе вещами, как воздух и свет!

Мы вошли в огромный зал, служивший прежде караульным помещением Сен-Луи, а ныне разделенный перегородками на множество отсеков и приспособленный для нужд тюрьмы. Повсюду можно было увидеть стрельчатые арки, низкие своды и колонны с капителями; однако все элементы были обточены и сглажены лишенными вкуса архитекторами империи и реставрации. Эти наблюдения справедливы для всех помещений тюрьмы, ибо все здание было переустроено таким образом. Справа от входа, в пяте стрельчатой арки, образованной двумя стенами, еще сохранилось место, где караульные оставляли свои пики.

Помещение, в котором я непосредственно находился, было местом, где прежде осужденные готовились к казни. Слева располагалась канцелярия. Там сидел весьма любезный господин, заваленный папками и окруженный шкафами. Когда я вошел, он поднялся, снял свой колпак, зажег свечу и сказал:

– Месье, вероятно, хочет увидеть Элоизу и Абеляра^6?

– Отличная мысль, черт побери, – ответил я.

Служитель взял свечу, вытащил зеленую папку, на которой было написано: «Месячные расходы», и указал на темный угол за большим шкафом. Там я увидел колонну с капителью, представляющую собой монаха и монахиню, стоящих спиной друг к другу. Монахиня держала в руке огромный фаллос. Сие произведение было выкрашено в желтый цвет и называлось «Элоиза и Абеляр».

Мой служитель вновь заговорил:

– Теперь, когда месье увидел Элоизу и Абеляра, он, вероятно, хочет осмотреть камеры приговоренных к смерти?

– Пожалуй, – ответил я.

– Проводите месье, – сказал служитель сопровождающему.

Затем он вновь погрузился в свои папки. Этому миролюбивому человеку было поручено ведение тюремных книг.

Я вернулся в приемную, по пути насладившись видом великолепного стола с изогнутой мраморной столешницей в стиле рококо, который так любил Людовик XV. Остальную часть безобразного помещения, выкрашенного некогда белой краской, скрывала темнота.

Затем я прошел через еще одну темную комнату, загроможденную деревянными кроватями, приставными лестницами, какими-то осколками и потертыми рамами. Сопровождающий, ужасно гремя ключами и засовами, раскрыл передо мной дверь и сказал:

– Вот, месье.

Я зашел в камеру приговоренных к смерти. Это была довольно просторная комната с низкими сводами и старинным каменным полом. Плиты известняка чередовались с плитами из сланца и кое-где вовсе отсутствовали. Достаточно широкое полукруглое окно с навесом, забранное решетками, пропускало тусклый свет. В комнате не было никакой мебели, кроме чугунной печки с рельефными украшениями времен Людовика XV, которые мешала рассмотреть ржавчина, и стоявшего у окна продавленного кресла с дубовыми ручками эпохи Людовика XIV. Кожаная обивка была порвана, и из нее торчали конские волосы. Печка стояла справа от двери. Мой проводник объяснил, что, когда в камере находится узник, сюда ставят складную брезентовую кровать. Один солдат и один тюремщик, которые сменяются каждые три часа, неотлучно находятся при осужденном. У них нет ни кресла, ни кровати, чтобы не было возможности уснуть, так что они вынуждены все время стоять.

Мы вернулись в приемную, куда выходили еще две комнаты: гостиная привилегированных узников, которым было позволено видеть своих посетителей не через двойной ряд решеток, и, как гласила надпись над дверью, «салон господ адвокатов», имевших право свободно общаться со своими клиентами наедине. Этот «салон» представлял из себя длинную комнату с одним окном и длинной деревянной скамьей. Он был похож на первую гостиную. Похоже, что некоторые адвокаты злоупотребляли этими законными встречами наедине (воровки и отравительницы бывают порой весьма хорошенькими). Эти злоупотребления не остались незамеченными, и «салон» снабдили стеклянной дверью. Таким образом, нельзя было слышать, но можно видеть, что там происходило.

В этот момент появился директор Консьержери, которого звали месье Лебель. Это был немолодой уже человек, державшийся с достоинством, но не без хитринки во взгляде. На нем был длинный редингот с лентой ордена Почетного легиона в петлице. Он извинился передо мной, сославшись на то, что его не сразу предупредили о моем приходе, и попросил позволения лично сопроводить меня.

Решетка отделяла приемную от просторной сводчатой галереи.

– Что это? – спросил я у месье Лебеля.

– Прежде это были подсобные помещения кухни Сен-Луи. Они сослужили нам хорошую службу во время беспорядков. Я не знал, что делать с заключенными. Г-н префект полиции послал спросить, много ли у меня мест и сколько заключенных я могу принять. Я ответил: – Двести. – Мне прислали триста пятьдесят и сказали: – Скольких еще вы можете разместить? Я решил, что надо мной смеются. Однако велел приспособить под камеры женский лазарет. – Вы можете, – сказал я, – прислать мне еще сотню. – Мне прислали триста. На этот раз я выразил недовольство, а меня спросили: – Сколько еще вы можете пристроить? – Теперь, – ответил я, – сколько хотите. Месье, мне прислали шестьсот. Я поместил их сюда. Они спали на земле, на связках соломы. Они были очень перевозбуждены. Один из них, Лагранж, республиканец из Лиона, сказал мне: – Месье Лебель, если вы позволите мне увидеться с сестрой, я обещаю вам сделать так, что заключенные будут вести себя тихо. – Я позволил, он сдержал слово, и моя камера на шестьсот человек превратилась в маленький рай. Лионцы были благоразумны и милы вплоть до дня, когда Палата пэров, вспомнив об этом деле, свела их в ходе следствия с парижскими бунтовщиками, которые были заключены в Сент-Пелажи. Те им сказали: – Это безумие – сохранять такое спокойствие. Нужно жаловаться, кричать, приходить в бешенство. – И вот благодаря парижанам мои лионцы взбесились. Тысяча чертей! Они доставили мне много хлопот! Они говорили: – Месье Лебель, это не из-за вас, это из-за правительства. Мы хотим показать ему зубы. – И Ревершон раздевался и оставался полностью обнаженным.

– И это он называл «показать зубы»?

Тем временем тюремщик открыл большую решетку в глубине свода, затем еще одну, а потом тяжелую дверь. И я оказался в самом сердце тюрьмы.

Сквозь стрельчатые арки я увидел довольно большой продолговатый внутренний двор. Со всех сторон его окружали высокие строения Сен-Луи, побеленные и деформированные. Люди прогуливались там группами по двое и трое. Другие сидели на каменных скамьях, окружавших двор. Почти все были в тюремной одежде – грубых куртках и полотняных штанах. Однако двое или трое носили сюртуки.

Один из этих последних сохранил более или менее опрятный и респектабельный вид. Было в нем что-то городское. Этот месье явно знавал лучшие времена.

Двор отнюдь не казался мрачным. Вовсю светило солнце, а оно делает веселее все, даже тюрьму. Посередине были две цветочные клумбы, на которых росли и небольшие, но ярко-зеленые деревья, а между ними журчал фонтан.

Раньше здесь была галерея дворца. Готический архитектор окружил ее с четырех сторон стрельчатой аркадой. Современные строители заложили арки каменной кладкой. Они установили перекрытия и перегородки и сделали два этажа. В каждой аркаде была камера на первом этаже и еще одна на втором. Эти камеры были чистыми и совсем не отталкивающими: девять футов в длину и шесть в ширину, дверь, выходящая в коридор, окно во двор, задвижки, тяжелый засов и зарешеченное окошечко в двери, решетки на окнах, стул, кровать в углу, слева от двери. Кровать застлана простынями из грубого полотна и столь же грубым шерстяным одеялом, но очень опрятная. Вот что представляла собой камера. Почти все они были открыты. Настало время прогулки, и заключенные находились во дворе. Однако две или три оставались запертыми. Заключенные, молодые рабочие, сапожники или шляпники, громко стучали молотками. Мне объяснили, что это были очень трудолюбивые узники, отличающиеся хорошим поведением. Они предпочитали работу прогулке.

Выше находилось отделение тюрьмы, где заключенные могли питаться за собственный счет. Камеры там были побольше и менее чистые благодаря свободе, которая стоила шестнадцать сантимов в день. Обычно в тюрьме чем больше свободы, тем меньше чистоты. Эти несчастные так устроены, что чистота для них является знаком рабства. В платных камерах заключенные содержались по двое или трое. В одной было даже шесть человек. В ней какой-то старик с честным и спокойным лицом читал книгу. Когда мы вошли, он поднял глаза и посмотрел на меня с видом деревенского кюре, читающего свой требник, сидя на траве под открытым небом. Я безуспешно попытался узнать, за что был арестован этот goodman.[73] На выбеленной известкой стене карандашом было написано четверостишие:

В жандармерии,

Когда жандарм смеется и один,

Смеются все жандармы как один

В жандармери-и-и!

Ниже какой-то пародист добавил:

В Консьержерии,

Когда консьерж смеется и один,

Смеются все консьержи как один

В Консьержери-и-и![74]

Месье Лебель показал мне во внутреннем дворике место, где несколько лет назад убежал заключенный Боттемоль. Этому человеку оказалось достаточно прямого угла, который образовывали две стены на северной стороне. Он взобрался на крышу, используя лишь силу своих мускулов. Там он схватился за печную трубу. Если бы она согнулась под его весом, беглец бы упал и разбился насмерть. Затем он спустился во внешний двор и скрылся. И все это среди бела дня. Его удалось схватить во Дворце правосудия.

– Подобное бегство заслуживало большего успеха, – сказал мне месье Лебель. – Мне было почти жаль, когда его поймали.

Слева от входа во двор располагалось небольшое караульное помещение, предназначенное для командира охраны. Там стояли кожаное кресло и стол, заваленный разными папками и бумагами. За ним было пространство примерно девяти футов в длину и четырех – в ширину. Там раньше находилась бывшая камера Лувеля^7. Стена, отделявшая ее от караульного помещения, была разрушена. На высоте примерно семи футов стена заканчивалась и начиналась железная решетка, которая шла до самого потолка. Свет проникал сюда только из коридора сквозь дверное окошко. День и ночь через эту решетку и окошко наблюдали за Лувелем, чья кровать находилась в углу. Тем не менее два охранника непрестанно находились внутри. Когда стену разрушили, архитектор решил сохранить низкую дверь с тяжелым круглым засовом и квадратной замочной скважиной, замуровав ее во внешней стене. Именно в таком виде она и предстала передо мной.

Я помню, как в ранней юности увидел Лувеля на мосту Менял в тот самый день, когда его везли на Гревскую площадь. Кажется, это было в июне. Ярко светило солнце, Лувель ехал в повозке с руками, связанными за спиной, в накинутом на плечи синем сюртуке и круглой шляпе на голове. Он был бледен. Я видел осужденного в профиль, весь его облик дышал свирепостью и неистовой силой, и в то же время было в нем что-то суровое и холодное.

Прежде чем покинуть мужской блок, месье Лебель сказал:

– Вот любопытное место. – И провел меня в довольно высокий сводчатый зал примерно пятнадцати футов в диаметре. Окон не было, и свет туда проникал только через дверь. Вдоль всего зала у стен стояли каменные скамьи.

– Вы знаете, где вы? – спросил месье Лебель.

– Да, – ответил я.

Я узнал знаменитую камеру пыток. Она была расположена на первом этаже зубчатой башни, самой маленькой из трех круглых башенок, выходящих на набережную. В центре высилось странное мрачное сооружение. Это было что-то вроде длинного узкого каменного стола со швами, залитыми свинцом, на трех каменных опорах, высотой примерно три с половиной, длиной восемь и шириной двадцать футов.[75] Подняв глаза, я увидел торчащий из свода массивный стальной крюк, покрытый ржавчиной.

Это было ложе для допросов. Туда клали кожаный матрас, а на него помещали заключенного. Равальяк провел шесть недель лежа на этом столе со связанными руками, пристегнутыми к длинной цепи, последнее звено которой было прикреплено к этому самому крюку над моей головой. Шестеро дворян и шестеро стражников охраняли его день и ночь.

Так же сторожили Дамьена. Он был привязан к этому ложу все то время, что длился его процесс. Дерю, Картуша, Ля-Вуазен допрашивали на этом столе. Маркиза де Бренвилье, полностью обнаженная, была прикована тут за руки и за ноги цепями^8. Ее подвергли пытке водой так, что она воскликнула:

– Как вы собираетесь влить такую огромную бочку воды в такое маленькое тело?

Вся мрачная история сосредоточена здесь, она впиталась по капле в поры этого камня, в эти стены, своды, скамьи, стол и дверь. Она никогда не выходила отсюда, была заперта здесь, и всегда оставалась под замком. Ничто не просачивалось наружу. Никто никогда не проронил ни слова о том, что было погребено в этих стенах. Этот склеп, похожий на опрокинутую воронку, эта пещера, сотворенная руками человека, этот каменный мешок сохранил тайну каждой капли крови, которую он проглотил, каждого стона, который он задушил. Ужасные вещи, свершавшиеся в этом судилище, все еще ощущаются здесь, они еще живы и испускают отвратительные миазмы, отравляющие здешний воздух. Странный трепет внушает эта комната, эта башня, стоящая посреди набережной без рва и стен, отделяющих ее от прохожих! Внутри пилы, испанские сапоги, козлы, колеса, клещи, молоты, вбивающие клинья, шипение плоти, которую терзают раскаленным железом, кровь, капающая на угли, бесстрастные вопросы судей, отчаянные вопли заключенных. Снаружи, не более чем в четырех шагах, прогуливающиеся туда и обратно буржуа, беззаботно болтающие женщины и играющие дети, торговцы и кареты, лодки на реке, городской шум, воздух, небо, солнце, свобода.

Страшно подумать, что до прохожих ни сейчас, ни прежде, никогда не долетало ни малейшего звука из этой башни без окон. Какими же толстыми должны быть стены, чтобы не проникал шум улицы и чтобы на улице не было слышно того, что происходит в башне!

Я рассматривал пыточный стол с любопытством и ужасом одновременно. Некоторые узники написали на нем свои имена. В самой середине восемь – десять букв, из которых можно было прочитать только первую М, складывались в слово. С краю шилом было нацарапано: «Мерель». Я могу ошибаться, но думаю, что это имя.

Отвратительная нагота стен еще больше усиливала впечатление от их пугающей, беспощадной толщины. Черно-белый каменный пол был таким же, как в камере приговоренных к смерти. Большая квадратная печь из кирпича заменила находившуюся здесь прежде пыточную жаровню. Здесь узники согреваются зимой.

Оттуда мы прошли в отделение для женщин. После часа пребывания в тюрьме я настолько привык к решеткам и засовам, что уже больше не обращал внимания на эту особую тюремную атмосферу, которая так угнетала меня, когда я только вошел. Я даже не заметил, кто открыл нам дверь в женскую часть здания. Помню только, что какая-то старуха с носом, как у хищной птицы, появилась за решеткой и спросила, не желаем ли мы прогуляться по двору. Мы согласились.

Женский дворик был намного меньше и намного тоскливее, чем в мужской части тюрьмы. Там был только крохотный газон с травой и цветами. Деревьев не было вообще. Вместо фонтана в углу находилась мойка. Какая-то узница стирала там белье. Восемь – десять женщин сидели во дворе за работой и беседовали. Я снял шляпу. Они встали, с любопытством глядя на меня. Большинство из них были представительницами среднего класса, на вид торговки лет сорока. Однако среди них можно было заметить и двух-трех девушек.

Мы вошли в небольшой зал, находившийся рядом с двориком. Там мы увидели двух девушек. Одна из них сидела, вторая стояла. Первая казалась больной, вторая, по-видимому, за ней ухаживала.

Я спросил:

– Что с ней?

– О, ничего страшного, – ответила вторая, высокая и довольно привлекательная брюнетка с голубыми глазами. – Ей немного нездоровится. С ней такое часто бывало в Сен-Лазар^9. Мы там были вместе. Я за ней ухаживаю.

– В чем ее обвиняют?

– Она была горничной и взяла шесть пар чулок у своей хозяйки.

Тем временем больная становилась все бледнее и бледнее и, казалось, вот-вот потеряет сознание. Это была совсем молоденькая девушка, лет шестнадцати-семнадцати.

– Выведите ее на воздух, – сказал я.

Подруга взяла ее на руки, как ребенка, и вынесла во двор. Месье Лебель послал за эфиром.

– Она взяла шесть пар чулок, – сказал он мне, – но это было уже в третий раз.

Мы последовали за девушками. Больная лежала на земле. Все узницы столпились вокруг и давали ей эфир. Старая надзирательница сняла с девушки подвязки, в то время как ее подруга расшнуровывала корсет, говоря:

– Это случается с ней каждый раз, когда она надевает корсет. Я тебе покажу корсеты, глупышка!

Она произнесла глупышка с такой нежностью и сочувствием!

Месье Лебель пощупал больной пульс. Я воспользовался этим, чтобы сунуть ей в руку пятифранковую монету.

Все закричали:

– А! Она приходит в себя! Бедная малышка!

– Это потому, что с нее сняли подвязки, – сказала одна.

– Это потому, что ее избавили от корсета, – предположила другая.

– Это из-за эфира, – воскликнула третья.

– Это потому, что месье Лебель пощупал ей пульс, – заявила надзирательница.

Высокая брюнетка наклонилась ко мне и шепнула:

– Это потому, что вы дали ей сто су.

Мы пошли дальше. Одна из особенностей Консьержери состоит в том, что все камеры, которые занимали цареубийцы, с 1830 года располагались в женском отделении.

Сначала я вошел в камеру, которую прежде занимал Леконт и где только что был заключен Жозеф Анри^10. Это была довольно большая, почти просторная светлая комната, в которой не было ничего от тюремной камеры, кроме каменного пола, двери с самым большим засовом из всех, что я видел в Консьержери, и большим зарешеченным окном напротив двери. В углу у окна стояла кровать в форме лодки из красного дерева четырех с половиной футов в ширину, бывшая в большой моде при Реставрации. С другой стороны от окна был секретер, также из красного дерева. Рядом с кроватью – комод из того же материала с медными позолоченными ручками. На комоде – зеркало, а перед ним – часы из красного дерева в форме лиры с позолоченным украшенным резьбой циферблатом. Небольшой ковер покрывал пол у изножья кровати. Четыре кресла красного дерева были обиты утрехтским бархатом. Между кроватью и секретером располагалась фаянсовая печь. Вся эта меблировка, за исключением печки, способной шокировать вкус буржуа, была мечтой разбогатевшего лавочника. Жозеф Анри был ослеплен ею. Я спросил, что стало с бедным безумцем. После перевода из Консьержери в Ла Рокетт^11, он в компании восьми грабителей был отправлен на каторгу в Тулон.

Окно со старым, источенным червями и усеянным дырами занавесом, выходило на двор женского отделения. Сквозь эти дыры можно было видеть то, что происходило во дворе. Это могло служить развлечением узнику, но, возможно, не понравилось бы этим женщинам, полагавшим, что они во дворе одни.

Рядом была камера, в которой содержали раньше Фиески и Алибо. Однако первым ее обитателем был Уврар. Он велел устроить там камин из черного мрамора с белыми прожилками, деревянную обшивку в алькове и туалетную комнату. Вся обстановка была из красного дерева и точь-в-точь походила на мебель в комнате Жозефа Анри. Вслед за Фиески и Алибо, по словам месье Лебеля, в этой камере сидели аббат де Ламенне и маркиза де Ларошжаклен, затем принц Луи-Наполеон и, наконец, «этот величайший болван князь де Берг»12.

Напротив этих камер находилась больница женского отделения. Это был длинный и широкий зал, в котором находилось около двадцати кроватей. Сейчас, к моему удивлению, все они были пусты.

– У нас почти никогда не бывает больных, – ответил мне месье Лебель. Сначала заключенные в ожидании суда помещаются сюда, а сразу после него покидают это место. Оправданные выходят на свободу, осужденные отправляются по месту назначения. Но пока они находятся тут, ожидание приговора приводит их в возбуждение, не оставляющее места ни для чего иного. О, да! У них лихорадка совсем иного рода! Во время холеры, совпавшей с сильными волнениями, у меня тут было семьсот узников. Они были повсюду – в проходах, в караульных помещениях, в приемных, во дворах, спали на кроватях, на соломе, на полу.

– Боже мой, как же все они не заразились холерой!

– У меня не было ни одного больного, месье!

Определенно, из этого можно было извлечь урок, доказывающий, что горячая поглощенность каким-либо делом предохраняет от любой болезни. Во время чумы следовало бы развлекать людей праздниками и зрелищами, не пренебрегая, однако, санитарией и гигиеной. Если бы некому было заниматься эпидемией, она прекратилась бы сама собой.

Когда в камере напротив находилось несколько виновных в покушении на короля, больница женского отделения преобразовывалась в караульное помещение, в котором размещали пятнадцать – двадцать стражников. Все полтора-два месяца, пока шло следствие, они так же, как и заключенные, не могли видеть никого, даже собственных жен.

– Вот что я делаю, – добавил месье Лебель, посвящая меня в эти детали, – когда у меня оказываются цареубийцы.

Он сказал это так естественно, как будто иметь в заключении цареубийц было для него делом привычным.

– Здесь был он, – сказал я с некоторым презрением, имея в виду князя де Берга. – Что вы о нем думаете?

Он протер рукавом очки и ответил:

– О боже мой! Да ровным счетом ничего. Это был несчастный дурачок, хорошо воспитанный, с прекрасными манерами, спокойный, но слабоумный. Когда он прибыл сюда, я поместил его сначала в этот большой зал, в больничное отделение, чтобы у него было достаточно пространства. Он вызвал меня и сказал: «Месье, мое дело достаточно серьезное? – Я что-то смущенно пробормотал. – Как вы думаете, я смогу выйти отсюда сегодня вечером? – О, нет! – В таком случае, завтра? – Ни завтра, ни послезавтра. – Правда? Так, вы полагаете, меня продержат здесь неделю? – Возможно, больше. – Больше недели! Определенно, мое дело серьезно! Вы полагаете, оно серьезное?» Он ходил взад-вперед, постоянно повторяя этот вопрос, на который я никогда не давал ответа. Впрочем, семья не оставила его. Герцогиня, его мать, и княгиня, его жена, каждый день приходили сюда. Княгиня, очень хорошенькая маленькая женщина, просила позволения разделить с ним заключение. Я убедил ее, что это невозможно. В конце концов, что представляло собой его дело? Подлог, без всякого мотива. Это была глупость, ничего больше. Судьи приговорили его, потому что он был князем. Если бы он был сыном богатого торговца, его бы оправдали. После того как его осудили на три года тюрьмы, он какое-то время оставался здесь, а потом его перевели в платную больницу, где для него сняли целый павильон. Скоро уже год, как он там^13. Его там продержат еще шесть месяцев, а потом помилуют. Его титул повредил ему во время процесса, но сослужил хорошую службу в тюрьме.

Когда мы проходили через двор, мой проводник остановился и показал мне низкую дверь примерно четырех с половиной футов высотой, с огромной замочной скважиной и засовом, почти такую же, как в камере Лувеля. Это была дверь в камеру Марии-Антуанетты, единственная в тюрьме, которую оставили такой, какая она была. Людовик XVIII превратил ее в часовню. Я с грустным умилением смотрел на эту дверь. Именно через нее прошла королева, направляясь в революционный трибунал, из нее она вышла, когда шла на эшафот^14. Эта дверь больше не открывалась. С 1814 года она была замурована.

Я сказал, что ее оставили такой, какой она была. Я ошибся. Ее закрасили отвратительной светло-желтой краской. Но это не в счет. Есть ли такое кровавое воспоминание, которое не замазали бы желтым или розовым?

Мгновение спустя я оказался в часовне. Если бы там можно было увидеть голые стены и пол, решетки на окнах, брезентовую складную кровать королевы и походную кровать тюремщика, старинную ширму, отделявшую их друг от друга, все это вызывало бы глубокое волнение и производило бы невыразимое впечатление. Но там был маленький деревянный алтарь, недостойный даже деревенской церкви, стены, выкрашенные краской (желтой, разумеется), темные витражи, пол с возвышением и две-три омерзительные картины на стенах, на которых дурной стиль империи соперничает с дурным вкусом реставрации. Вход в камеру заменили на арку, пробитую в стене. Сводчатый проход, по которому королева шла в трибунал, был заделан. Вандализм, совершенный из уважения, еще более возмутителен, чем вандализм, учиненный из ненависти, потому что он не что иное, как глупость.

Там не осталось больше ничего из того, что было перед глазами королевы, кроме небольшого участка каменных плит, которые пол, к счастью, не покрывал целиком. Это были старинные каменные плиты, окаймленные кирпичом.

Соломенный стул, стоящий на возвышении, отмечал место, на котором находилась кровать королевы.

Выйдя из этого благоговейно оскверненного тупым почитанием места, я оказался в располагавшемся рядом большом зале, служившим во времена Террора^15 тюрьмой для священников и превращенном затем в часовню Консьержери. Она, как и часовня-камера королевы, являет образец пошлости и уродства. Прямо над этим залом проходили раньше заседания революционного трибунала.

По мере того как я проникал в глубины этого старинного здания, я замечал там и сям просматривавшиеся сквозь отдушины огромные погреба, таинственные пустые залы с зарешеченными окнами, выходившими на реку, наводящие страх чердачные помещения, мрачные проходы. Эти крипты изобиловали паутиной, покрытыми мхом камнями, мертвенно-бледным светом, какими-то призрачными и искаженными предметами. Я спрашивал месье Лебеля:

– Что это такое?

– Этим больше не пользуются, – отвечал он.

– А для чего оно служило прежде?

Мы вновь прошли через мужской двор. Месье Лебель указал мне на лестницу рядом с отхожим местом. Именно здесь на перилах несколько дней назад повесился сосланный на галеры убийца по имени Савуа.

– Присяжные ошиблись, – сказал этот человек. – Меня следовало приговорить к смерти. Я это улажу.

И он уладил, повесившись. Он был поручен особому вниманию одного заключенного, на которого возложили обязанности тюремщика, чтобы тот наблюдал за Савуа, и которого затем месье Лебель разжаловал.

Пока директор Консьержери сообщал мне эти подробности, к нам подошел довольно хорошо одетый заключенный. Похоже, он хотел, чтобы с ним поговорили. Я задал ему несколько вопросов. Это был гасконец, который прежде был басонщиком^16, затем помощником палача в Париже и, наконец, конюхом в королевских конюшнях.

– Месье, – сказал он мне, – пожалуйста, попросите господина директора, чтобы меня не заставляли носить тюремную одежду и оставили мне мой фенеан.

Это слово, которое следует произносить феньан, на новом арго означает пальто. Его пальто действительно было довольно чистым. Я добился, чтобы его ему оставили. И заставил узника разговориться.

Он весьма лестно отозвался о месье Сансоне, палаче и его бывшем начальнике^17. Месье Сансон жил на улице Маре-дю-Тампль, в уединенном доме, ставни которого были всегда закрыты. К нему нередко приходили с визитами. Часто его навещали англичане. Посетителей провожали в красивую гостиную на первом этаже, обставленную мебелью из красного дерева. В центре стоял великолепный рояль, обычно открытый и с приготовленными нотами. Вскоре приходил месье Сансон и предлагал посетителям сесть. Говорили о том о сем. Обычно англичане просили показать им гильотину. Месье Сансон удовлетворял это желание, вероятно, получив некоторое вознаграждение^18, и вел леди и джентльменов на соседнюю улицу (Альбуи, я полагаю^19), к плотнику. Там стоял закрытый сарай, в котором всегда была наготове гильотина. Иностранцы выстраивались вокруг, и им показывали ее в работе, гильотинируя охапки сена.

Однажды к Сансону пришла посмотреть гильотину английская семья, состоящая из отца, матери и трех прекрасных белокурых румяных девочек. Сансон отвел их к плотнику. По просьбе девочек нож опускался и поднимался несколько раз. Однако одна из них, самая младшая и самая хорошенькая, была не удовлетворена. Она попросила палача объяснить ей в мельчайших деталях, что представляет собой туалет приговоренного к смерти. Но и этого ей было недостаточно. Наконец она смущенно обратилась к палачу:

– Месье Сансон?

– Мадемуазель?

– Что происходит, когда человек оказывается на эшафоте? Как его привязывают?

Палач объяснил ей эту ужасную вещь.

– Мы называем это сажать в печь, – сказал он.

– Я хочу, чтобы вы посадили в печь меня.

Палач вздрогнул и стал возражать. Девочка настаивала.

– Я хочу иметь возможность сказать, что была привязана к гильотине.

Сансон обратился к отцу и к матери. Те ответили:

– Раз она хочет, сделайте это.

Ему пришлось уступить. Палач усадил молодую мисс, связал ей бечевкой ноги и стянул руки за спиной веревкой. Затем пристегнул ее кожаным поясом к откидной доске. На этом он хотел остановиться.

– Нет-нет, это еще не все, – сказала она.

Тогда Сансон опустил доску, поместил голову девушки в ужасное круглое окошко и опустил верхнюю его часть. Только тогда она была удовлетворена.

Позднее, рассказывая об этом, Сансон говорил:

– Был момент, когда она чуть не сказала мне: «Это еще не все. Опустите нож».

Почти все английские посетители просили показать нож, которым был обезглавлен Людовик XVI. Однако он был продан как металлолом, как любой другой, отслужив свой срок. Англичане не могут в это поверить и просят Сансона продать им его. Если бы Сансон хотел заработать на этом, то мог бы продать столько же ножей Людовика XVI, сколько было продано тростей Вольтера^20.

От рассказов о Сансоне этот человек, бывший прежде конюхом в Тюильри, хотел перейти к рассказам о короле. Он слышал беседы короля с послами и тому подобное. Я избавил его от этого. Его политические откровения показались мне в высшей степени витиеватыми, напоминая о его гасконском происхождении и профессии басонщика.

До 1826 года в Консьержери не было другого входа и выхода, кроме того, что вел во двор Дворца правосудия. Именно через него осужденные шли на смерть. В 1826 году между двух круглых башен на набережной проделали еще одну дверь. На первом этаже каждой из этих башен также была комната без окон. Две причудливые арки без дуг и равносторонних треугольников в основании, даже сейчас поражающие крайним убожеством, были проделаны в этих великолепных стенах каменщиком по имени Пейр, который стал архитектором Дворца правосудия, изуродовав, обесчестив и обезобразив его. Через эти комнаты можно было попасть в два прекрасных круглых зала со стенами, украшенными стрельчатыми арками, вызывающими восхищение чистотой линий, которые опирались на изысканные консоли. Как странно, что эти очаровательные чудеса архитектуры и скульптуры, которым никогда не суждено было увидеть дневной свет, были созданы для мрака и ужаса.

Первая из двух комнат, находившаяся ближе всего ко двору мужского отделения, была отведена под спальное помещение стражи. В центре стояла печка, а вокруг нее, как лучи звезды, располагалось примерно двенадцать кроватей. Над каждой из них на стене была прикреплена доска с вещами стражников, состоящих в основном из щетки, чемодана и старой пары обуви. Над одной из кроватей, однако, рядом с обувью я заметил большую стопку книг. Мне объяснили, что это библиотека стражника по имени Пезе, из которого Ласенер сделал эрудита^21. Этот человек, увидев, что Ласенер постоянно читает и пишет, сначала пришел в восхищение, а затем стал обращаться к нему за советом. Увидев, что стражник не лишен воображения, Ласенер посоветовал ему заняться образованием и даже подарил несколько книг. Остальные Пезе купил у букинистов на набережной. Он следовал советам Ласенера, говорившего: «Читайте то, не читайте это». И понемногу тюремщик превратился в мыслителя.

В другую комнату можно было войти только минуя дверь, над которой была надпись: «Проход, предназначенный для господина директора». Месье Лебель любезно открыл ее передо мной, и мы оказались в его «гостиной». Эту комнату действительно превратили в гостиную директора. Она почти в точности походила на другую, но была иначе декорирована. Гостиная вместе с ее убранством представляла собой странное зрелище. Архитектура Сен-Луи, лоск, унаследованный от Уврара, отвратительные обои в арках, бюро красного дерева, мебель в небеленых полотняных чехлах, старый портрет судьи без рамы, косо висящий прямо на стене, гравюры, бумаги, стол, похожий на прилавок, – все здесь напоминало одновременно дворец, тюремную камеру и подсобное помещение лавки, имело вид разбойничий, великолепный, уродливый, глупый, мрачный, царственный и буржуазный.

Именно в этой комнате привилегированные узники принимали посетителей. Во время своего заключения, оставившего так много следов в Консьержри, месье Уврар встречался здесь с друзьями. Сюда к князю де Бергу приходили его жена и мать.

– Что мне за дело до того, что они встречаются здесь? – сказал мне месье Лебель. – Они полагают, что находятся в гостиной, но остаются при этом в тюрьме.

Этот славный человек был убежден, что для госпожи герцогини и госпожи княгини де Берг эта комната могла сойти за гостиную.

Здесь же господин канцлер, герцог Паскье, имел обыкновение готовить первые следственные документы для процессов перед палатой пэров^22. Комнаты директора сообщались с этой гостиной. Они выглядели весьма бедно и уродливо. Мне показалось, что в конуру, служившую ему спальней, не проникает ни свет, ни воздух, так что я постарался там не задерживаться. Тут было чисто, но все казалось ветхим, все углы были загромождены какой-то старой мебелью и разными мелочами, которые характерны для комнаты старика. Столовая была больше, и в ней были окна. Две-три хорошеньких девушки, выглядевшие мило и скромно, сидели там на соломенных стульях и работали под присмотром матроны лет пятидесяти. Они поднялись, когда я вошел, а отец, месье Лебель, поцеловал их в лоб. Не может быть ничего более странного, чем это жилище, достойное англиканского священника, находящееся внутри гнусностей тюрьмы, целомудренно сохраняемое посреди порока, преступлений и позора.

– А что стало с каминным залом? – спросил я у месье Лебеля. – Где он находится?

Видимо, он меня не понял.

– С каминным залом? Вы сказали, месье, с каминным залом?

– Да, – ответил я, – с большим залом, который находился под залом Потерянных шагов с четырьмя большими каминами в каждом углу, построенными в XIII веке. Черт побери, я прекрасно помню, что видел его лет двадцать назад, когда был здесь с Россини, Мейербером и Давидом д’Анже.

– А, – воскликнул месье Лебель, – понимаю, что вы имеете в виду! Мы называем его кухнями Сен-Луи.

– Хорошо, кухни Сен-Луи, если вам будет угодно. Но что стало с этим залом? Помимо четырех каминов, там были прекрасные колонны, поддерживающие свод. Ничего подобного я здесь больше не видел. Неужели ваш архитектор, месье Пейр, убрал его?

– О, нет! Он только приспособил его для наших нужд.

Эти слова, сказанные с полным спокойствием, заставили меня содрогнуться. Каминный зал был одним из самых восхитительных памятников средневековой архитектуры. Что же мог с ним сделать человек, подобный Пейру?!

– Мы не знали, – продолжил месье Лебель, – куда поместить наших заключенных на то время, пока их знакомят с правилами. Месье Пейр превратил кухни Сен-Луи в «мышеловку». Это прекрасное помещение с тремя отделениями – для мужчин, женщин и детей, и устроил это наилучшим образом. Уверяю вас, он почти не разрушил старый зал.

– Вы можете проводить меня туда?

– Охотно!

Мы долго шли разным проходами и коридорам. Время от времени нам попадалась лестница, на которой толпились стражники, или мы видели, как полицейские передают какого-нибудь беднягу, тюремщикам, которые выкрикивают: «Свободен!»

– Что означает это слово? – спросил я моего провожатого.

– Это значит, что заключенный прошел инструктаж, и он может быть свободен.

– Его выпускают на свободу?

– Нет, помещают в камеру.

Наконец, открылась последняя дверь.

– Вот мы и на месте, – сказал мне директор.

Я осмотрелся. Все вокруг было погружено во мрак. Прямо передо мной находилась стена. Через несколько мгновений мои глаза привыкли к темноте, и я различил в углублении справа великолепный высокий каменный камин, установленный на ажурных аркбутанах.

– А! Вот и один из каминов! – воскликнул я. – А где еще три?

– Остался только этот, – ответил месье Лебель. – Два полностью разрушены, а еще один испорчен. Это было необходимо для нашего помещения. Нужно было заделать каменной кладкой промежутки между колоннами и сделать перегородки. Архитектор сохранил этот камин как образец архитектуры того времени.

– И, – добавил я, – как образец глупости современной архитектуры. Значит, зала больше нет. Повсюду перегородки, и три камина из четырех уничтожены. И это устроили во время правления Карла X! Вот что потомки Людовика Святого сделали с его наследием.

– По правде говоря, – ответил месье Лебель, – вполне можно было устроить это помещение в другом месте. Но что вы хотите, месье? Никто не подумал о подобных вещах, а этот зал оказался под рукой. В конце концов, его очень удобно оборудовали, разделив на три продольных отделения, в каждом из которых осталось по окну. Первое предназначено для детей. Хотите войти туда?

Тюремщик открыл нам тяжелую дверь с окошечком, через которое можно было наблюдать за тем, что происходит внутри.

Мы оказались в продолговатом зале в форме параллелограмма с двумя каменными скамейками по обеим сторонам. Там находились трое детей. Самому старшему, одетому в ужасные грязно-желтые лохмотья, было на вид уже лет семнадцать. Я обратился к самому младшему, мальчику с лицом достаточно умным, но искаженным волнением.

– Сколько тебе лет, малыш?

– Двенадцать, месье.

– За что ты здесь?

– Я украл персики.

– Где?

– В саду, в Монтрее.

– Ты был один?

– Нет, с приятелем.

– А где твой приятель?

Малыш показал мне на другого мальчика, немного постарше, одетого, как и он, в коричневый тюремный балахон, и сказал:

– Вот он.

– Значит, вы перелезли через ограду?

– Нет, месье. Персики лежали на дороге.

– Так вам надо было только наклониться?

– Да, месье.

– И поднять их?

– Да, месье.

Месье Лебель наклонился к моему уху и шепнул:

– Он уже усвоил свой урок.

Было очевидно, что ребенок лжет. В его взгляде не было ни уверенности, ни чистосердечия. Мальчик смотрел на меня снизу вверх, как мошенник, наблюдающий за своей жертвой.

– Ты говоришь неправду, малыш, – ответил я.

– Нет, месье.

Это нет, месье было сказано с тем крайним бесстыдством, в котором не чувствовалось ничего больше, даже уверенности. Затем он дерзко добавил:

– И за это меня приговорили к трем годам, но я обжалую приговор.

– Так твои родители не вступились за тебя?

– Нет, месье.

– А твоего приятеля тоже осудили?

– Нет, его родители просили за него.

– Значит, он лучше тебя?

Мальчик опустил голову.

Месье Лебель сказал:

– Его приговорили к трем годам исправительного учреждения. Он будет там учиться. Кроме того, признали, что он действовал непредумышленно. Несчастье всех этих бездельников в том, что им нет шестнадцати. Они из кожи лезут, чтобы убедить судей в том, что им исполнилось шестнадцать и что они действовали с умыслом. Ведь будь им хоть на один день больше, и за свою проделку они получат несколько месяцев тюрьмы. Будь это на день раньше шестнадцатилетия, их на три года запрут в Ла Рокетт.

Я дал немного денег этому дьяволенку, которому, возможно, не хватало только образования. Если взвесить все за и против, то общество больше виновато перед ними, чем они перед обществом. Пусть мы можем спросить у них: «Что ты сделал с нашими персиками?» Но они нам ответят: «Что вы сделали с нашим рассудком?»

– Спасибо, месье, – сказал мальчик, кладя деньги в карман.

– Я дал бы тебе вдвое больше, если бы ты не лгал.

– Месье, – возразил он, – меня приговорили, но я обжалую приговор.

– Плохо, что ты украл персики, но гораздо хуже, что ты врешь.

Казалось, ребенок меня не понял.

– Я обжалую приговор, – повторил он.

Мы вышли из камеры, и пока дверь за нами не закрылась, мальчик провожал нас глазами и снова и снова повторял:

– Я обжалую приговор.

Два других не произнесли ни слова.

Тюремщик закрыл дверь, ворча:

– Сидите смирно, крысы.

Эти слова напомнили мне, что мы были в мышеловке.

Второе отделение, совершенно такое же, как и первое, было предназначено для мужчин. Я не стал заходить внутрь и ограничился тем, что заглянул в окошечко. Там было полно заключенных. Тюремщик указал мне на совсем еще молодого человека с мягким задумчивым лицом. Это был некий Пишри, главарь банды воров, которого должны были судить через несколько дней.

Третий кусок, отрезанный архитектором Пейром от кухонь Сен-Луи, был предназначен для женщин. Нас впустили. Я увидел там только семь-восемь узниц. Всем было уже за сорок. Только одна женщина была довольно молода и сохранила еще остатки красоты. Она пряталась за остальными. Мне была понятна ее стыдливость, поэтому я не стал задавать ей вопросов. На каменных скамейках лежали всякого рода женские штучки: корзинки, сумки, рукоделие, начатое вязание. Там же были большие куски серого хлеба. Я взял хлеб. Он был цвета золы, отвратительно пах и прилипал к пальцам, как клей.

– Что это такое? – спросил я месье Лебеля.

– Это тюремный хлеб.

– Но он ужасен.

– Вы находите, месье?

– Посмотрите сами.

– Мы получаем его от поставщика.

– Который делает на нем состояние, не так ли?

– Секретарю префектуры, месье Шейе, поручено получать этот хлеб. Он считает его очень хорошим. Настолько, что сам ест только его.

– Месье Шейе заблуждается, если полагает, что он получает тот же хлеб, что и заключенные. Поскольку этот спекулянт каждый раз посылает ему лакомства, но это не доказывает, что он не оставляет отбросы для заключенных.

– Вы правы, месье, я поговорю об этом.

Я был рад узнать, что с тех пор хлеб проверяли, и он стал значительно лучше.

В этой камере не было ничего примечательного, кроме разве что нескольких надписей, нацарапанных на стенах. Вот три из них, написанные более крупными буквами, чем остальные: – Корсет – Меня приговорили к шести месяцам за бродяжничество – Любовь к жизни.

Все три двери трех отделений выходили в один и тот же длинный темный коридор. В обоих его концах располагались два камина, из которых, как я уже сказал, остался нетронутым только один. Второй утратил свою первоначальную красоту, лишившись аркбутана. От двух остальных осталось только пустое место в углах отделений для женщин и детей.

Восточный камин был украшен скульптурным изображением демона Маидиса, персидского дьявола, которого Людовик Святой привез из крестового похода. У этого демона было пять голов, и каждая из них пела одну из песен, называемых в Индии рагами. Это самые старые из всех известных музыкальных произведений. Они также известны во всем Индостане благодаря приписываемым им магическим свойствам. Ни один жонглер не решается их петь. Если спеть одну из них среди бела дня, тут же наступит ночь. Огромный темный круг выйдет из-под земли и закроет все пространство, на которое разносится голос певца. Другая называется Дхипак. Любой, кто ее споет, погибнет в огне. Предание гласит, что однажды императору Акбару захотелось послушать ее. Он позвал известного певца Наик-Гопола и сказал ему: «Спой мне Дхипак». Несчастный тенор задрожал с ног до головы и бросился в ноги императору. Но тот был непреклонен. Единственное, чего добился певец, – это разрешения пойти проститься с семьей. Он вернулся в свой город, составил завещание, обнял отца и мать, попрощался со всеми, кого любил, и вернулся к императору. Прошло шесть месяцев со дня его отбытия. Капризы восточных царей отличаются постоянством и носят печать меланхолии. «А вот и ты, музыкант, – мягко и печально сказал шах Акбар, – добро пожаловать. Сейчас ты мне споешь Дхипак». Наик-Гопол вновь задрожал и снова стал молить о пощаде. Но император был непреклонен. Стояла зима. Ямуна замерзла так, что на ней устроили катки. Наик-Гопол попросил сделать на реке прорубь, зашел по горло в воду и начал петь. На втором стихе вода стала теплой. На второй строфе лед вокруг проруби стал таять, на третьей строфе вода в реке закипела. Наик-Гопол варился заживо и покрылся волдырями. Вместо того чтобы петь дальше, он закричал: «Пощады, государь!» «Продолжай», – сказал Акбар, который был большим любителем музыки. Бедняга снова начал петь. Его лицо стало пунцовым, глаза вылезли из орбит, но он продолжал песню, и император с наслаждением слушал его. Наконец, несколько искр сверкнули в волосах тенора. «Пощадите!» – в последний раз крикнул он. «Пой», – приказал император. Певец с воплями начал последнюю строфу. Внезапно пламя вырвалось из его рта, потом из всего тела, и наконец огонь поглотил его прямо посередине реки. Вот один из обычных эффектов, производимых музыкой демона Маидиса, украшавшего разрушенный камин. У него была жена по имени Парбюта. Это она написала шестую рагу. Буама продиктовал тридцать рагин, образчиков более простой женской музыки. Эти три дьявола или бога изобрели гамму, состоящую из двадцати одной ноты, которая легла в основу индийской музыки^23.

Когда мы уходили, мимо нас прошли три человека в черных одеждах в сопровождении тюремщика. Это были посетители.

– Три новых депутата, – тихонько шепнул мне месье Лебель.

Все они были с бакенбардами, в высоких галстуках и говорили, как провинциальные академики. Их все восхищало, особенно работы по улучшению тюрьмы и приспособлению ее для нужд правосудия. Один из них утверждал, что Париж стал намного прекраснее благодаря архитекторам с хорошим вкусом, которые модернизируют (sic!) старые здания, и что Французская академия должна сделать этот расцвет Парижа темой поэтического конкурса. Я подумал, что действительно месье Пейр сделал с Дворцом правосудия то же самое, что месье Годд с Сен-Жермен-де-Пре, а месье Дебре с Сен-Дени^24, и пока месье Лебель отдавал какие-то приказы стражникам, я написал карандашом на колонне каминного зала стихи, которые смогут принять участие в конкурсе, если академия когда-нибудь удовлетворит желание этих господ, и которые, я надеюсь, получат приз:

Шестистрочная строфа стоит длинной оды,

Чтоб воспеть Дебре и Пейра и, конечно, Годда;

Писк птенца и рев осла или старой клячи

Славят Годда, Пейра тоже, и Дебре в придачу,

И индюк им всем под стать – аж дыханье сперло!

Как Дебре и Пейра с Годдом хвалит во все горло!

Когда месье Лебель обернулся, я уже закончил. Он проводил меня до дверей, и я покинул тюрьму. Когда я уходил, кто-то из тех людей, что стояли на набережной и будто ждали чего-то, сказал за моей спиной:

– Вон кого-то выпускают на свободу. Счастливчик!

Должно быть, я похож на вора. Впрочем, я провел два часа в Консьержери, а заседание академии, скорее всего, еще не закончилось, поэтому с полным удовольствием я подумал, что с заседания меня так скоро не «выпустили бы на свободу».

Тюрьма приговоренных к смертной казни

1847 г

Тюрьма для приговоренных к смерти расположена рядом с тюрьмой для молодых преступников и является ее живой и берущей за душу антитезой. Это не только начало и конец пути злодеев, смотрящих друг на друга; это также вечное противостояние двух исправительных систем, одиночных и общих камер. Одного этого соседства почти достаточно для того, чтобы составить понятие по данному вопросу. Это мрачная и молчаливая дуэль между обычной камерой и карцером, между старой и новой тюрьмой. В одной все содержатся вперемешку: семнадцатилетний ребенок и семидесятилетний старик, осужденный на тринадцать месяцев и каторжник, приговоренный к пожизненному заключению, неопытный мальчишка, попавшийся на краже яблок, и убийца с большой дороги, благодаря смягчающим обстоятельствам избежавший площади Сен-Жак и отправленный в Тулон…1 Почти невиновные и почти проклятые, голубые глаза и седые бороды, отвратительные смрадные мастерские, в которых жуткие мрачные призраки, внушающие ужас одни – своей старостью, другие – молодостью, работают в тесном соседстве, во мраке, без воздуха, без света, без слов, без взглядов, без интереса. Другая представляет собой монастырь, улей; каждый работник содержится в своей камере, каждая душа – в своей келье; огромное четырехэтажное здание, заполненное соседями, которые никогда не видели друг друга; город, состоящий из толпы маленьких одиночеств; это всего лишь дети, которые не знают друг друга, долгие годы живущие рядом, не слыша ни шума шагов, ни звука голосов друг друга, разделенные стеной и пропастью. Работа, знания, инструменты, книги, восемь часов сна, час отдыха, игра в течение еще одного часа в маленьком дворике, окруженном четырьмя стенами, молитва утром и вечером, и всегда размышления.

С одной стороны клоака, с другой – культура.

Вы заходите в камеру и находите там ребенка, стоящего перед верстаком, освещенным окном с матовыми стеклами и открывающейся форточкой. Ребенок носит одежду из грубой шерстяной ткани серого цвета, опрятную и строгую. Он прерывает свою работу, чтобы поприветствовать вас. Вы принимаетесь его расспрашивать, и он мягко отвечает вам с серьезным видом. Одни делают замки – по двенадцать штук в день; другие – фигурки для мебели и т. д. и т. п. Здесь столько же профессий, сколько мастерских, и столько же мастерских, сколько коридоров. Кроме того, ребенок умеет читать и писать. В его тюрьме есть учителя как для ума, так и для тела.

Не надо, однако, думать, что из-за подобной мягкости эта тюрьма становится менее эффективным наказанием. Нет, это весьма печальное место. Все заключенные выглядят достаточно наказанными.

Хотя многое здесь еще дает достаточно поводов для критики, начиная с режима одиночного заключения (он, несомненно, требует усовершенствований), условия содержания узников в одиночных камерах, даже при нынешнем состоянии дел, намного лучше, чем в общих.

Заключенный, лишенный любого другого вида деятельности, кроме работы, начинает проявлять интерес к тому, чем он вынужден заниматься. Так ребенок, которому надоело играть, становится страстным тружеником. Когда работы не слишком много, она утомляет, большое количество ее заставляет забыть о скуке.

Человек, лишенный свободы, в конце концов находит удовольствие в самом неблагодарном труде, так же как, привыкнув к темноте, глаза начинают видеть в лишенном света погребе.

Недавно (5 апреля) во время моего визита в тюрьму приговоренных к смерти^2 я спросил у сопровождавшего меня директора:

– У вас есть сейчас осужденные на казнь?

– Да, месье, некий Марки. Он пытался ограбить и зарезать девицу Террис.

– Я хотел бы поговорить с этим человеком.

– Месье, – сказал директор, – я здесь, чтобы служить вам, но я не могу отвести вас к заключенному.

– Почему?

– Полицейские правила запрещают нам впустить кого бы то ни было в камеру приговоренного к смерти.

– Господин директор тюрьмы, я не знаю, что предписывают полицейские правила, но я знаю, что гласит закон. А он отдает тюрьмы под наблюдение палатам и министрам, и особенно пэрам Франции, которые могут быть призваны оценить их состояние. Представитель законодательной власти должен вмешаться и исправить любое злоупотребление везде, где оно может быть обнаружено. В камере приговоренного к смерти может происходить что-то нехорошее. А значит, мой долг войти, а ваш – впустить меня туда.

Директору ничего не оставалось, как проводить меня к заключенному.

Мы прошли по небольшому окруженному галереей и украшенному несколькими цветками двору. Это было специальное место, отведенное для прогулок приговоренных к смерти. Вокруг находились четыре высоких строения. В центре одного крыла галереи была большая окованная железом дверь. Тюремщик открыл ее, и мы оказались в темной облицованной каменными плитами прихожей. Я увидел три тяжелые дубовые двери, также окованные железом с проделанными в них окошечками, забранными решетками. Одна находилась прямо передо мной, другая справа, а третья слева. Они вели в камеры, предназначенные для осужденных на смерть. Там они должны были ожидать своей участи после подачи кассационной жалобы и прошения о помиловании. Обычно это означало отсрочку на два месяца. По словам директора, еще ни разу не случалось, чтобы две эти камеры были заняты одновременно.

Меня провели в среднюю дверь. Именно в этой камере обитал узник.

Я вошел.

При моем появлении находившийся внутри мужчина вскочил и остался стоять в глубине комнаты. Прежде всего я увидел именно его. Тусклый свет, падавший из широкого окна, расположенного высоко над его головой, освещал узника сзади. Голова и плечи его были обнажены. Он был одет в мягкие тапочки, коричневые шерстяные штаны и рубаху из грубого серого полотна, рукава которой были завязаны спереди. Сквозь это полотно можно было различить его руки, держащие набитую трубку. Он собирался зажечь ее, когда открылась дверь. Это и был осужденный.

Сквозь окно можно было разглядеть только краешек дождливого неба.

На мгновение воцарилось молчание. Нахлынувшие на меня эмоции мешали заговорить.

Передо мной был молодой человек, очевидно, не старше двадцати двух – двадцати трех лет. Его каштановые, вьющиеся от природы волосы были коротко подстрижены, борода небрита. У него были большие красивые глаза, но неприятный взгляд, расплющенный нос, выступающие виски, широкие кости за ушами, что является дурным знаком, низкий лоб, уродливый рот и слева внизу на щеке та особая припухлость, которую вызывает тревога. Он был бледен. Вся его фигура выдавала смятение. Однако при нашем появлении заключенный попытался улыбнуться. Он стоял рядом с убогой неприбранной кроватью, на которой, очевидно, лежал мгновение назад. Справа от узника стояли соломенный стул и небольшой деревянный стол желтого цвета со столешницей, расписанной под серый мрамор. На нем были блестящие миски с отварными овощами, немного мяса, кусок хлеба и открытый кожаный кисет с табаком.

Здесь не было той ужасной атмосферы, как в одиночных камерах приговоренных к смерти в Консьержери. Это была довольно светлая, достаточно чистая комната, выкрашенная в желтый цвет, со столом, стулом, кроватью, изразцовой печью, расположенной слева от нас, прибитой в углу напротив окна полкой со старыми ремешками и черепками. В другом углу стоял квадратный стул, заменивший отвратительный чан, использовавшийся в камерах прежде. Все это было чистым, или почти чистым, прибранным, проветренным, выметенным и содержало в себе что-то буржуазное, лишающее вещи как их уродства, так и красоты. Забранное двойной решеткой окно было открыто. Две цепи, поддерживающие раму, висели над головой заключенного. Рядом с печкой стояли два человека: солдат, вооруженный только саблей, и охранник. С осужденными всегда находятся два человека, не покидающие его ни днем ни ночью, которых сменяют каждые три часа.

В первый момент я не смог оценить всю эту картину в целом. Заключенный полностью завладел моим вниманием.

Месье Пайар де Вильнев, директор, сопровождал меня. Он первым нарушил молчание.

– Марки, – обратился он к заключенному, указывая на меня, – месье здесь в ваших интересах.

– Месье, – в свою очередь заговорил я, – если у вас есть какие-нибудь жалобы, я здесь, чтобы выслушать их.

Узник склонил голову и грустно улыбнулся.

– Мне не на что жаловаться, месье. Со мной хорошо обращаются. Эти господа (он указал на двух стражников) очень добры и охотно беседуют со мной. Господин директор навещает меня время от времени.

– Как вас кормят?

– Очень хорошо. Мне дают двойную порцию.

Помолчав, он добавил:

– Мы имеем право на двойную порцию. И еще мне дают белый хлеб.

Я посмотрел на кусок хлеба, который был действительно очень белым.

Он вновь заговорил:

– Тюремный хлеб – единственное, к чему я не смог привыкнуть. В Сент-Пелажи, где я находился в предварительном заключении, мы создали общество, чтобы нас содержали отдельно от других и чтобы нам давали белый хлеб^3.

Я спросил:

– В Сент-Пелажи вам было лучше, чем здесь?

– Мне было хорошо в Сент-Пелажи, и мне хорошо здесь.

Я продолжил:

– Вы говорите, что не хотели, чтобы вас смешивали с другими. Что вы подразумеваете под этим словом – другие?

– Это, – ответил он, – множество обычных людей, которые были там.

Заключенный был сыном привратника с улицы Шабанэ.

– У вас хорошая кровать?

Директор приподнял покрывала и сказал:

– Посмотрите, месье, сетка, два матраса и два одеяла.

– И две подушки, – добавил Марки.

– Вы хорошо спите?

Он без колебаний ответил:

– Очень хорошо.

На кровати лежала открытая книга.

– Вы читаете?

– Да, месье.

Я взял книгу. Это был «Краткий курс географии и истории», изданный в прошлом веке. Переплет и первые страницы отсутствовали. Книга была открыта на месте, посвященном озеру Констанс.

– Месье, – сказал мне директор, – это я одолжил ему эту книгу.

Я обернулся к Марки:

– Эта книга вам интересна?

– Да, месье, – ответил он. – Господин директор дал мне также книгу о путешествиях Лаперуза и капитана Кука. Мне нравятся приключения наших великих мореплавателей. Я уже читал их, но охотно перечитал снова и перечитаю еще через год или два.

Он сказал перечитаю, а не перечитал бы. Впрочем, бедный молодой человек был хорошим рассказчиком, и слушать его было довольно приятно. Наши великие мореплаватели – его собственные слова. Но стиль его речи был каким-то газетным. Во время всего оставшегося разговора я ощущал эту неестественность. Смерть стирает все, кроме притворства. Доброта и злоба исчезают, доброжелательный человек становится желчным, жесткий – мягким, но неестественный человек остается неестественным. Странно, что смерть затрагивает вас, но не придает естественности.

Это был бедный рабочий, в котором тщеславие уничтожило весьма небольшую долю присущего ему артистизма. У него было желание проявить себя и наслаждаться этим. Однажды он украл сто франков из комода своего отца и в тот же вечер спустил их на удовольствия и развлечения, вкусную еду, дебош и т. д., а на следующий день убил девушку, чтобы ограбить ее. Ужасный путь от домашней кражи до убийства, от отцовского выговора до эшафота, который злодеи вроде Ласенера и Пульмана^4 совершали за двадцать лет, этот молодой человек, почти ребенок, преодолел одним махом. За двадцать четыре часа он, как говорил, один старый школьный учитель, прошел все ступени обучения.

Какая бездна падения!

Несколько мгновений я листал книгу, затем вновь заговорил:

– У вас не было никаких средств к существованию?

– Были, месье.

Потом он продолжил, я не перебивал его.

– Я рисовал эскизы мебели и даже учился на архитектора. Меня зовут Марки, я ученик месье ле-Дюка.

Он имел в виду г-на Виолле-ле-Дюка, архитектора Лувра. Я заметил, с каким самодовольством произносил он эти слова: «Марки, месье ле-Дюк».

Он, однако, не собирался останавливаться.

– Я начал создавать газету для краснодеревщиков и уже набрал несколько страниц. Я хотел предложить обойщикам рисунки в стиле ренессанса, созданные с соблюдением всех правил ремесла, чего еще никогда не делали. До сих пор они должны были довольствоваться весьма неподобающими модными гравюрами.

– Это была прекрасная идея. Почему вы не воплотили ее в жизнь?

– Не удалось, месье.

Он сказал это спокойно и добавил:

– Однако, я не могу сказать, что мне не хватало денег. Я был талантлив. Я продавал свои рисунки и наверняка в конце концов добился бы того, чего хотел.

– Но тогда почему? – не удержался я.

Он понял меня и ответил:

– Не знаю. Эта мысль просто пришла мне в голову. До этого рокового дня я даже не представлял, что способен на такое.

Он запнулся на слове роковой день, затем с какой-то беззаботностью продолжил:

– Жаль, что у меня тут нет каких-нибудь рисунков. Я бы вам показал. Я также рисовал пейзажи. Месье ле-Дюк научил меня работать с акварелью. Мне удавалась манера Сисери. Можно было бы поклясться, что некоторые мои рисунки выполнены им. Я очень люблю рисовать. В Сент-Пелажи я рисовал портреты моих товарищей, но только карандашом. Мне не позволили принести туда мои акварельные краски.

– Почему? – не раздумывая спросил я.

Он заколебался. Я тотчас пожалел о том, что задал этот вопрос, так как предполагал, какой у него был мотив.

– Вообразили, – снова заговорил он, – что в красках может содержаться яд. Они ошибались. Это краски на воде.

– Но, – заметил директор, – в киновари содержится небольшое количество яда.

– Возможно. Но в действительности все дело в том, что они не захотели, и я должен был довольствоваться карандашом. Тем не менее портреты были похожи.

– А что вы делаете здесь?

– Я нахожу себе занятие.

Он задумался над этим ответом, затем добавил:

– Я бы рисовал. Это (он указал на рубаху) мне бы не помешало. Обязательно рисовал бы (говоря это, он потряс рукой под рукавом). И потом, эти господа (он указал на стражников) очень добры. Они уже предлагали позволить мне поднять рукава. Но у меня есть другое занятие – я читаю.

– Вероятно, к вам заходит священник?

– Да, месье, он приходит.

Тут он повернулся к директору:

– Но я еще не видел аббата Монтеса.

Это имя в его устах произвело на меня гнетущее впечатление. Я видел аббата Монтеса один раз в жизни, солнечным летним днем на мосту Менял, в повозке, которая везла на эшафот Лувеля^5.

Директор, однако, ответил:

– Ах, черт! Он очень стар. Ему около восьмидесяти шести лет. Бедняга исполняет свои обязанности как может.

– Восемьдесят шесть лет! – воскликнул я. – Это то, что надо, если только у него есть немного сил. В этом возрасте люди находятся так близко к Богу, что у них должны найтись нужные слова!

– Я с удовольствием встречусь с ним, – спокойно сказал Марки.

– Месье, – сказал я ему, – нужно надеяться.

– О! Я не отчаиваюсь. Прежде всего у меня есть кассационная жалоба, а затем – прошение о помиловании. Мой приговор может быть отменен. Я не утверждаю, что он несправедлив, но он немного суров. Можно было бы принять во внимание мой возраст и смягчающие обстоятельства. Я подписал прошение королю. Мой отец приходил ко мне и сказал, чтобы я сохранял спокойствие. Месье ле-Дюк лично передаст мое прошение королю. Месье ле-Дюк хорошо знает меня, он знает своего ученика Марки. Король обычно ни в чем ему не отказывает. Невозможно, чтобы меня не помиловали. Я вовсе не хочу сказать…

Он замолчал.

– Да, сказал ему я, – надейтесь. Здесь, на земле, есть с одной стороны ваши судьи, с другой – ваш отец. Но там, наверху, есть опять-таки ваш отец и ваш судия Господь, который не видит необходимости приговаривать вас, не испытывая при этом необходимости в прощении. Так надейтесь же.

– Спасибо, месье, – ответил Марки.

Снова наступило молчание.

Я спросил:

– Вы желаете чего-нибудь?

– Я хотел бы немного чаще гулять во дворе, вот и все. Я выхожу только на четверть часа в день.

– Это слишком мало. Почему так? – спросил я у директора.

– Потому что на нас лежит большая ответственность, – ответил тот.

– Как! – воскликнул я. – Поставьте четырех охранников, если недостаточно двух. Но не отказывайте этому молодому человеку в капельке солнца и глотке свежего воздуха. Двор расположен в центре тюрьмы, везде засовы и решетки, вокруг четыре высоких стены, четыре охранника постоянно на страже, смирительная рубашка, часовые у каждого окошка, два дозорных пути и две ограды шестидесяти футов высотой, чего же вы опасаетесь? Нужно дать узнику возможность совершить прогулку во дворе, когда он этого просит.

Директор поклонился и сказал:

– Это справедливо, месье. Я выполню ваши требования.

Узник горячо поблагодарил меня.

– Я должен вас оставить, – сказал я ему. – Обратитесь к Господу и мужайтесь.

– Я не буду падать духом, месье.

Он проводил меня до порога, и дверь закрылась.

Директор провел меня направо, в соседнюю камеру.

Она имела более вытянутую форму, чем предыдущая. Там стояла кровать, а под ней грубый глиняный горшок.

– Здесь содержался Пульман. Он провел здесь шесть недель и за это время износил три пары башмаков и даже стер доски пола. Он без конца ходил по камере и проделывал по пятнадцать лье в день. Это был ужасный человек.

– У вас был в заключении Жозеф Анри^6?

– Да, месье, но в больнице. Он был болен и все время писал – хранителю печати, генеральному прокурору, канцлеру. Письма на четырех страницах мелким почерком всем и каждому. Как-то я пошутил: – Хорошо, что вы не должны читать то, что пишете! – Очевидно, что никто эти письма не читал. Он был сумасшедшим.

Когда я выходил из тюрьмы, директор показал мне два дозорных пути. Высокие стены, редкая трава, сторожевые будки через каждые тридцать шагов. Это приводит в оцепенение.

Он также указал мне место под самым окном осужденных на смерть, где в прошлом году застрелились двое часовых. Они засунули в рот дула ружей и снесли себе череп. В одной из сторожевых будок еще можно различить отверстия от двух пуль. Зимние дожди смыли пятна крови со стен. Один из них застрелился, потому что делающий обход офицер обнаружил его без ружья, которое тот оставил в сторожевой будке, и сказал: «Две недели гауптвахты». Почему это сделал второй, осталось неизвестным.

Казнь Людовика XVI

1848 г

Никто еще не сообщал о казни Людовика XVI тех характерных мелких деталей, которые впервые будут изложены здесь и которые так важно собрать^1.

Вопреки тому, что принято думать, эшафот был установлен не в самом центре площади, где сейчас находится обелиск, а на том месте, где это предписывало постановление Временного исполнительного совета в точности в следующих выражениях: «между пье д‘есталем и Елисейскими Полями».

Что же это за пьедестал? Нынешние поколения, видевшие, как произошло столько всего, как было разрушено столько статуй и опрокинуто столько пьедесталов, не знают больше, какой смысл вложить сегодня в это столь расплывчатое название, и затруднились бы сказать, основанием для какого монумента служил таинственный камень, который Исполнительный революционный комитет лаконично называет пье д‘есталь. На этом камне стояла статуя Людовика XV. Попутно отметим, что это странное место, бывшее по очереди площадью Людовика XV, Революции, Согласия, Людовика XVI, дю Гард-Мебль и Елисейских Полей, сейчас не имеет вообще никакого названия, и на ней нет больше никакого монумента. Прежде там стоял памятник Людовику XV, который затем исчез. Потом там собирались установить фонтан искупления. Он должен был смывать кровь с площади, но строительство даже не началось. Начали разрабатывать проект памятника Хартии. Дальше основания дело не пошло. В тот момент, кода собирались установить бронзовую фигуру, олицетворявшую Хартию 1814 года, разразилась июльская революция с Хартией 1830-го^2. Пьедестал Людовика XVIII исчез, как до него разрушился пьедестал Людовика XV. Сейчас на этом самом месте поставили памятник Сезострису^3. Потребовалось тридцать веков в великой пустыне, чтобы поглотить ее наполовину; сколько их потребуется на площади Революции, чтобы поглотить ее целиком?

В первый год республики от того, что Исполнительный совет называл «пье д‘есталем», осталась только уродливая бесформенная глыба, ставшая мрачным символом самой королевской власти. Мраморные и бронзовые украшения были сорваны, обнаженный камень покрылся трещинами. Четыре глубокие выемки квадратной формы зияли там, где были барельефы, разбитые ударами молота. История трех поколений королей была разбита и изуродована. На вершине пьедестала едва можно было различить остатки антаблемента, а под карнизом – стершийся, источенный орнамент, украшенный тем, что архитекторы называют четками «Отче наш»4. На самом пьедестале можно увидеть своего рода холмик из разных обломков, среди которых там и сям пробивается трава. Это безымянное нагромождение заменило королевскую статую. Весьма символично, не правда ли?

Эшафот был установлен немного в стороне, в нескольких шагах от этих руин. Он был обит длинными поперечными дощечками, которые скрывали несущую конструкцию. С задней стороны находилась лестница без перил, а то, что не решаются назвать головой этого ужасного сооружения, было обращено к Гард-Мебль^5. Покрытая кожей корзина цилиндрической формы стояла на том самом месте, где должна была упасть голова короля, а в углу, справа от лестницы, можно было различить длинный ивовый рычаг, на который палач положил свою шляпу в ожидании короля.

Вообразите теперь посреди площади в двух шагах друг от друга эти два мрачных сооружения, пьедестал Людовика XV и эшафот Людовика XVI, другими словами – руины монархии мертвой и мученичество монархии живой; расположите вокруг них четыре огромные линии солдат, огораживающих пустое пространство посреди громадной толпы; представьте себе слева от эшафота Елисейские Поля, справа – запущенный и предоставленный прихоти прохожих Тюильри, от которого остались только груда обломков и бесформенные кучи земли, а над всеми этими меланхолическими зданиями, черными, лишенными листьев деревьями и мрачными людьми темное зимнее утреннее небо, и вы получите картину площади Революции в тот момент, когда на нее въехала карета мэра Парижа. В ней находился Людовик XVI. Одетый в белое, с книгой псалмов в руках, он прибыл сюда, чтобы умереть в десять часов и несколько минут утром 21 января 1793 года.

Как странно, что сына стольких королей, столь же священного, как египетские фараоны, скоро бросят в яму с негашеной известью, и от французской монархии, такой великой вплоть до самой смерти, у которой был золотой трон в Версале и сорок гранитных саркофагов в Сен-Дени, останутся лишь еловый помост и ивовый гроб.

Мы не будем рассказывать здесь об общеизвестных подробностях. Вот то, о чем не известно широкой публике. Палачей было четверо, только двое из них совершали казнь. Третий оставался у подножия лестницы, а четвертый был на повозке, которая ожидала в нескольких шагах от эшафота и должна была отвезти тело короля на кладбище Мадлен. Одеты они были по революционной моде: в короткие штаны и шляпы, украшенные огромными трехцветными кокардами. Палачи не обнажили головы даже во время казни, и также, не сняв шляпы, Сансон поднял отрубленную голову короля и в течение нескольких минут держал ее, чтобы показать толпе, заливая эшафот кровью монарха. В это время его слуга или помощник отвязывал то, что называли ремнями; и пока толпа осматривала по очереди одетое, как мы говорили, в белое тело короля, со все еще связанными за спиной руками, и голову, чей мягкий и благородный профиль вырисовывался на фоне темных деревьев и мрачного Тюильри, два комиссара коммуны, которым было поручено присутствовать на казни короля, громко разговаривали и смеялись в карете мэра. Один из них, Жак Ру, показывал другому на толстые икры и живот Капета^6.

Люди, окружавшие эшафот, были вооружены только саблями и пиками; ощущалась сильная нехватка ружей. Большинство было в круглых шляпах или красных колпаках. Несколько взводов конных драгун в форме там и сям затесались в эту толпу. Целый эскадрон этих драгун принимал участие в сражении на террасах Тюильри. Так называемый Марсельский батальон занимал один из флангов.

Гильотина – с каким отвращением я всегда пишу это ужасное слово – показалась бы сегодня ужасно сконструированной знатокам своего дела. Нож было просто-напросто подвешен на блоке, расположенном в середине верхней перекладины. Этот блок и веревка толщиной с большой палец – вот и все устройство. Нож был не слишком тяжелым, небольшого размера и с изогнутым лезвием, что придавало ему форму головного убора венецианских дожей или фригийского колпака. Не было предусмотрено никакого навеса, чтобы укрыть голову венценосной жертвы и в то же время направить ее падение. Вся эта толпа могла видеть, как скатилась голова Людовика XVI, и только благодаря случаю, может быть, из-за того, что небольшие размеры ножа снизили силу удара, она не вылетела из корзины и не упала на мостовую. Это ужасное зрелище, впрочем, можно было частенько наблюдать во время казней в период Террора. Сегодня убийц и отравителей казнят намного более пристойно. Гильотину весьма «усовершенствовали».

Длинный ручей крови стекал с подмостков на мостовую в том месте, где упала голова короля. Когда казнь была закончена, Сансон бросил толпе королевский редингот из белого мольтона, и тысяча рук тотчас же разорвала его на клочки. Scinderunt vestimenta sua^7.

Какой-то мужчина протянул руки к эшафоту, три раза зачерпнул кровь и разбрызгал ее над толпой с криком: «Пусть эта кровь падет на наши головы!» Подобные чудовищные сеятели и вызывают революции. Они сеют будущие бедствия и катастрофы, и полтора века спустя грядущие поколения с ужасом видят, как прорастают жуткие семена, брошенные ими в почву.

Все эти вооруженные люди, называемые волонтерами, продефилировали вокруг эшафота и обмакнули свои штыки, пики и сабли в крови Людовика XVI. Никто из драгун не последовал их примеру. Драгуны были солдатами.

О! Как подавлены и опечалены были бы основатели монархии и сколько горьких мыслей посетило бы их августейшие головы, если бы они могли сквозь века различить мрачный силуэт будущего! Если бы они знали! Если бы могли увидеть в дальней исторической перспективе то, что происходит с нашими начинаниями, нашими учреждениями, нашими империями, нашими мечтами; то, что общественные площади делают со статуями королей; то, что народ делает с коронами; то, что эшафот делает с тронами; то, что толпа может сделать с человеком; какой упадок сменяет величие; какая мерзость и убожество внезапно завершают длинную череду величия и славы; и какая ивовая корзина может встать в ряд к шестидести гранитным саркофагам!

В тот момент, когда упала голова Людовика XVI, аббат Эджеворт был еще подле короля. Кровь брызнула на него. Аббат поспешно надел коричневый редингот, спустился с эшафота и затерялся в толпе. Первый ряд зрителей расступился перед ним в удивлении, смешанном с уважением, но через несколько шагов внимание всех было еще настолько поглощено тем, что происходило в центре площади, что никто больше не смотрел на аббата Эджеворта. Бедный священник, завернувшись в толстый редингот, который скрывал покрывавшую его кровь, в смятении убежал с видом человека, едва осознающего, куда он направляется. Однако с помощью своего рода инстинкта, оберегающего лунатиков, он перешел через реку, свернул на улицу дю Бак, затем на улицу дю Регар и дошел таким образом до дома мадам де Лезардьер^8 рядом с заставой дю Мэн. Придя туда, он сбросил свою запачканную одежду и в течение нескольких часов не мог произнести ни слова и собраться с мыслями. Вскоре появились роялисты, которые последовали за ним и присутствовали при казни. Они окружили аббата Эджеворта и напомнили ему последние слова, которые он только что сказал королю: «Сын Людовика Святого, вознеситесь на небеса!» Странно, но эти столь запоминающиеся слова не оставили никакого следа в мозгу того, кто их произнес.

– Мы слышали их, – сказали ему все еще взволнованные и дрожащие свидетели катастрофы.

– Возможно, – ответил он, – но я этого не помню.

Аббат Эджворс прожил долгую жизнь, но так и не смог вспомнить, действительно ли он произнес эти слова, подобно молнии слетевшие с его губ.

Мадам де Лезардьер, вот уже около месяца страдавшая от тяжелой болезни, не смогла перенести удар, вызванный смертью Людовика XVI. Она умерла той же ночью 21 января. Аббат Эджеворт, самим Провидением посланный в ее дом, соборовал ее и дал ей последнее утешение. Он завершил свой день так же, как и начал его.

* * *

В 178… в городе Ла-Флеш жил фабрикант по имени М., занимавшийся изготовлением крепа.

У этого человека было двое детей: дочь восемнадцати лет и сын на два года младше. За девушкой ухаживал председатель трибунала города. Он соблазнил ее, и она забеременела. Опасаясь гнева отца, девушка скрывала сколько могла свое положение. Но однажды по некоторым явным признакам он обнаружил, что его дочь беременна, и выгнал ее из дома.

Бедная девушка пешком пришла в Париж, поселилась в маленькой комнатке в квартале Сен-Жак и попыталась найти работу. ее никто не знал, никто не давал ей рекомендаций, она стеснялась своего положения и часто не решалась явиться в дома, о которых сообщали немногие сочувствующие ей люди. Поэтому она не могла найти средства к существованию.

Когда пришло время, она отправилась в родильный дом. Оправившись от родов, она была вынуждена оставить там ребенка, так как не могла его прокормить, и удовольствовалась тем, что сделала метки на его одежде, чтобы иметь возможность забрать его, если однажды ее положение станет менее затруднительным.

Однако выйдя из Ла-Бурб^9, бедная девушка столкнулась с еще большей нуждой, чем та, в которой она жила до того, как попала туда. Она исчерпала свои последние ресурсы, продала то немногое, что оставалось от ее имущества, и, наконец, после нескольких дней бесплодных попыток и невыразимой тоски, потеряв от отчаяния голову и не зная, что делать, она стала публичной женщиной.

Спустя примерно шесть месяцев после описанных событий, месье Лефевр из Нанта^10, депутат Конвента, пил кофе в подземном ресторанчике под названием Железная глотка, находившемся на том самом месте, где сейчас расположен большой водоем сада Пале-Рояль. В то время Пале-Рояль был местом в Париже, где собиралось наибольшее количество женщин легкого поведения, они свободно заходили в большинство садовых кафе.

Месье Лефевр де Нант увидел, как одна из этих женщин села за его столик. Найдя ее молодой и довольно хорошенькой, он предложил ей что-нибудь выпить.

– О, месье, – сказала ему несчастная тихим голосом, – вы меня неправильно поняли, я хотела бы только, чтобы вы позволили мне поговорить с вами.

– Но что вы можете мне сказать? Разве вы меня знаете? – спросил месье Лефевр.

– Нет, месье, но вот уже несколько дней я прихожу сюда и вижу, как вы пьете кофе. Вы показались мне таким добрым, что я подумала, что вы не откажете мне в милости выслушать меня и что, быть может, вы сжалитесь надо мной, узнав мою историю.

– Ну что ж, дитя мое, – сказал месье Лефевр, заинтересованный мягким и несчастным тоном этой девушки, – расскажите, о чем вы хотели мне поведать.

Тогда несчастное создание, а это была та самая девушка из Ла-Флеш, рассказала ему, из-за какого несчастного стечения обстоятельств она дошла до такой степени падения. Как, выйдя из Ла-Бурб и не найдя никаких способов заработать себе на жизнь, она решилась согласиться на ужасную работу, которой она занимается. И вот уже скоро шесть месяцев, как она переносит столь невыносимые страдания, что, если не найдется никого, кто посочувствовал бы ей и помог найти средства выбраться из этого ужасного положения, она решила броситься в реку.

Месье Лефевра так растрогала несчастная судьба бедняжки, что он пригласил девушку прийти к нему на следующей неделе и пообещал заняться ею, если все, что она рассказала ему, было правдой. Кроме того, он дал ей немного денег, чтобы избавить от необходимости выполнять приказы ее гнусной хозяйки.

Через несколько дней после этой встречи месье Лефевр получил ответ на письмо, написанное в Ла-Флеш, в котором подтверждалось, что все, рассказанное бедной девушкой о ее семье и прошлой жизни, правда. Тогда он уведомил отца обо всем, что произошло за прошедший год, о том ужасном положении, в которое его чрезмерная строгость повергла дочь, и призвал его тотчас принять меры, чтобы вырвать ее из позора и отчаяния. Отец, который, как многие буржуа, слишком быстро уступил порыву гнева, узнав, что его дочь обесчещена, так же быстро раскаялся в своей бесчеловечности. Он был счастлив узнать, что его дитя живо, пусть даже и стало пропащей женщиной. Он тотчас послал сына в Париж, чтобы тот привез сестру в отчий дом.

Молодой человек со всей поспешностью прибыл туда, и волнение, которое испытали при встрече брат и сестра, было столь сильно, что эти бедные дети потеряли сознание в объятиях друг друга. Люди, присутствовавшие при этом, не могли сдержать слезы.

Девушка забрала из приюта своего ребенка и вернулась к отцу, который был счастлив ее вновь увидеть. Она воспитала там своего сына, с которым не пожелала расставаться.

Поскольку ее родители были богаты, к ней несколько раз сватались, но она упорно отказывалась от всех партий и предпочла остаться на всю жизнь в своей семье подле брата.

Она умерла несколько лет назад, достигнув преклонного возраста, и с девятнадцати лет вела уединенную примерную жизнь, снискав уважение всех жителей Ла-Флеш, которые даже не подозревали, что эта столь добродетельная особа могла провести шесть месяцев своей жизни в мерзкой клоаке публичного дома.

Прибытие Наполеона в Париж

1844 г.

История и современные мемуары урезают, или плохо описывают, или вовсе опускают некоторые детали прибытия императора в Париж двадцатого марта 1815 года.

Девятнадцатого поздним вечером император покинул Санс. В три часа ночи Наполеон прибыл в Фонтенбло. Около пяти утра, на рассвете, он провел смотр того небольшого количества войск, которые привел с собой, и тех, которые присоединились к нему уже в самом Фонтенбло. Там были представители всех частей, всех полков, всех видов оружия великой армии и гвардии. В шесть часов, после смотра, сто двадцать улан сели в седло, чтобы выехать вперед и ждать императора в Эссоне. Командовал ими полковник Гальбуа, ныне он генерал-лейтенант и недавно отличился при Константине^1. Они пробыли в Эссоне не более четверти часа, давая передохнуть лошадям, когда прибыла карета императора. В мгновение ока эскорт ландскнехтов был в седле и окружил карету, которая отправилась в путь, как только сменили лошадей. Император останавливался по пути в больших городах, чтобы принять прошения жителей, знаки капитуляции властей и иногда выслушать приветственные речи. Он находился в глубине кареты. Генерал Бертран в парадной форме сидел слева от него. Полковник Гальбуа ехал верхом у дверцы со стороны императора. Со стороны Бертрана дверцу охранял квартирмейстер ландскнехтов Ферре. Сейчас этот бывший храбрый гусар, которого император знал лично и называл по имени, торгует вином в Пюто. Впрочем, за все время пути никто не приблизился к императору. Все, что ему предназначалось, проходило через генерала Бертрана.

Отъехав на три-четыре лье от Эссона, они обнаружили, что дорога перекрыта генералом Кольбером, возглавлявшим два эскадрона и три полка. Генерал Кольбер командовал полком ландскнехтов, подразделение которого составляло эскорт императора. Он узнал своих солдат, и они узнали его.

– Генерал! – закричали они, – присоединяйтесь к нам!

– Дети мои, – ответил тот, – выполняйте свой долг. Я исполняю мой.

Затем он развернул лошадь и поскакал через поле в сопровождении нескольких всадников. Он не мог оказать сопротивления. Его полки кричали у него за спиной:

– Да здравствует император!

Эта встреча задержала Наполеона лишь на несколько минут. Он продолжил свой путь. И так, окруженный всего лишь ста двадцатью ландскнехтами, император прибыл в Париж. Он въехал через заставу Фонтенбло, свернул налево на бульвар Мон-Парнас, добрался до Инвалидов, пересек мост де ля Конкорд, миновал Лувр и в восемь с четвертью вечера был в Тюильри.

1848 г.

8 апреля 1815 года военный министр маршал Сульт представил на рассмотрение императору вопрос о двух офицерах Людовика XVIII, которые просили разрешения сражаться во французской армии против иностранцев. Нужно ли их принимать, спрашивал маршал? Император написал на полях эти знаменательные слова (которые я видел собственными глазами): «Да, если сердце голубое, нет, если оно белое. Нап»2.

15 декабря 1840 г

Похороны императора

Заметки, сделанные на месте событий

1840 г

В половине седьмого утра я услышал, как бьют сбор. Я выхожу в одиннадцать часов. Улицы пустынны, лавки закрыты, едва можно увидеть там и тут какую-нибудь пожилую женщину. Чувствуется, что весь Париж устремился в одну сторону, как жидкость в наклоненном сосуде. Очень холодно. Ярко светит солнце. В воздухе легкий туман. Ручейки замерзли. Когда я прихожу на мост Луи-Филиппа, появляется туча и в лицо мне летят хлопья снега. Проходя мимо Нотр-Дам, я замечаю, что колокол не звонит.

На улице Сент-Андрэ дез Арк^1 начинает ощущаться праздничное оживление. Да, это праздник. Праздник триумфального возвращения ссыльного гроба. Три человека из народа, из этих бедных, одетых в лохмотья рабочих, которые мерзнут и голодают всю зиму, идут передо мной. Они радуются. Один из них прыгает, танцует и совершает тысячу безумств с криком: «Да здравствует император!» В сопровождении студентов проходят хорошенькие гризетки, принарядившиеся ради такого случая. Фиакры спешат к Инвалидам. На улице Фур снегопад усиливается. Небо становится черным. Хлопья снега покрывают его белыми слезами. Кажется, Господь тоже хочет принять участие в похоронах.

Однако вихрь длится недолго. Бледный луч освещает угол улиц де Гренель и дю Бак. Я иду дальше. Позади меня с грохотом проезжают две большие пустые повозки и исчезают в конце улицы де Гренель в тот самый момент, когда я выхожу на площадь Инвалидов. Там так много народа, что в первое мгновение я опасаюсь, что все еще не закончилось и тело императора еще не провезли. Но это просто-напросто толпа, которую отогнали назад национальные гвардейцы. Я показываю мой билет на первую трибуну и миную заграждения.

Эти трибуны представляют собой огромные помосты, занимающие все прекрасные газоны площади. Их по три с каждой стороны.

В момент моего прибытия стены правого помоста еще скрывают от меня площадь. Я слышу потрясающий и мрачный звук. Можно подумать, что бесчисленные молотки в такт стучат по доскам. Это сто тысяч зрителей, набившиеся на трибуны и замерзшие на ветру, топают ногами, чтобы согреться в ожидании кортежа.

Я поднимаюсь на трибуну. Передо мной предстает не менее странное зрелище. Женщины, почти все обутые в огромные сапоги и прячущиеся под вуалями, как певицы с Нового моста^2, исчезают под грудами мехов и шуб. Мужчины кутаются в экстравагантные шарфы.

Площадь украшена и хорошо, и плохо. Скаредность в сочетании с грандиозностью. С обеих сторон проспекта два ряда огромных героических фигур, бледных под этим холодным солнцем, производят достаточно хороший эффект. Кажется, что они сделаны из белого мрамора. Но этот мрамор изготовлен из гипса. В глубине, напротив Дома инвалидов, бронзовая статуя императора. Эта бронза тоже из гипса. В промежутках между статуями полотняные, достаточно безвкусно разрисованные и позолоченные колонны поддерживают декоративные вазы, увенчанные пламенем, в настоящий момент полные снега. За статуями – трибуны и толпа, между статуями разбросана национальная гвардия, над трибунами возвышаются мачты, на которых развеваются великолепные трехцветные вымпелы.

Это все выглядит как главный вход в гостиницу, украшение которого не успели вовремя закончить. Над решеткой наметили что-то вроде погребальной Триумфальной арки из разрисованного полотна и крепа. Ветер играет с ней, как со старым бельем, развешанным на слуховом окошке лачуги. Ряд голых и совершенно сухих мачт, поднявшихся над пушками, издали похож на спички, которые маленькие дети втыкают в песок. Между мачтами колышется тряпье, имеющее притязание называться черной, усеянной серебряными звездами обивкой. В глубине – Дом инвалидов с его павильоном и крепом, кажущийся заледенелым от металлических отблесков, окутанный дымкой, являет мрачное и великолепное зрелище.

Полдень.

Пушка отеля стреляет каждые четверть часа. Толпа переминается с ноги на ногу и стучит подошвами. Тут и там прогуливаются жандармы, переодетые в горожан: их выдают шпоры и воротничок униформы. Напротив меня луч ярко освещает достаточно уродливую статую Жанны д’Арк, держащую в руке пальмовую ветвь, которой она, кажется, заслоняет глаза от солнца.

В нескольких шагах от статуи разведен огонь, чтобы национальные гвардейцы могли согреть ноги.

Время от времени военные музыканты занимают оркестровую площадку, устроенную между двумя трибунами с противоположной стороны, исполняют там похоронный марш, затем поспешно спускаются и исчезают в толпе, чтобы через какое-то время появиться вновь. Они оставляют фанфары ради кабачка.

Уличный торговец бродит по трибуне, продавая кантилены^3 за одно су и описания церемонии. Я покупаю две таких бумажки.

Все глаза устремлены на поворот набережной д’Орсе, откуда должен появиться кортеж. Холод усиливает всеобщее нетерпение. Черно-белый пар поднимается тут и там над туманными просторами Елисейских Полей, и слышатся отдаленные взрывы.

Вдруг гвардейцы национальной гвардии хватаются за оружие. Какой-то адъютант галопом пересекает проспект. Оцепление выстраивается. Рабочие приставляют лестницы к колоннам и начинают разжигать огонь в огромных вазах. Раздается громкий артиллерийский залп. Густой желтый дым, прорезаемый золотыми молниями, заполняет каждый уголок. С моего места видно, как заряжают две старинных, украшенных орнаментом пушки XVII века. Кортеж приближается.

Половина первого.

В конце площади, обращенном к реке, появляется двойной ряд конных гренадеров. Это жандармерия Сены. Это начало кортежа. В этот момент солнце исполняет свой долг и появляется во всем своем великолепии. Сейчас месяц Аустерлица.

Вслед за меховыми колпаками жандармерии Сены появляются медные каски муниципальной гвардии Парижа, затем красиво развевающиеся на ветру трехцветные вымпелы ландскнехтов. Трубы и барабаны.

Напротив меня какой-то человек в синей блузе с риском сломать себе шею карабкается по внешней стороне трибуны. Зритель в белых перчатках видит его и не протягивает руки, чтобы помочь. Человек, однако, взбирается на трибуну. Кортеж, состоящий из генералов и маршалов, выглядит великолепно. Солнце, освещая кирасы карабинеров, зажигает у них всех на груди ослепительные звезды. Гордо и степенно проходят три военных школы. Затем, как будто они идут в бой, появляются артиллерия и пехота. На задней оси пушек запасные колеса, а на спинах солдат – ранцы. На некотором отдалении обильно украшенная и позолоченная солнцем большая и выполненная в довольно хорошем стиле статуя Людовика XIV с удивлением смотрела на эту напыщенность.

Появилась национальная гвардия на лошадях. Раздался осуждающий гул толпы. Они, однако, довольно прилично держали строй. Но эта войсковая часть не покрыла себя славой и непонятно как затесалась в подобный кортеж. Раздался смех.

Я слышу следующий диалог:

– Смотри-ка! Вон тот толстый полковник! Как забавно он держит саблю!

– Что это такое?

– Это Монталиве^4.

Теперь в тени этого серого неба, держа ружья, как удочки, проходили нескончаемые легионы пешей национальной гвардии. Конный национальный гвардеец роняет свою шапку и какое-то время продолжает скакать с голой головой, сильно рассмешив галерею, то есть сто тысяч человек.

Время от времени кортеж останавливается, затем продолжает движение. Заканчивают зажигать огонь в вазах, и они пылают между статуями, как огромные кружки пунша.

Внимание удваивается. Вот и черная с серебряным фризом карета корабельного священника Ля Бель-Пуль^5. Внутри можно мельком увидеть облаченного в траур священника. За ней следует большая обитая черным бархатом карета комиссии Святой Елены^6. Обе запряжены четверкой лошадей. Вдруг с трех сторон стреляют пушки. Этот тройной залп производит великолепное впечатление.

Вдалеке барабаны бьют приветствие. Появляется колесница императора.

В тот же момент выглядывает солнце, до сих пор скрывавшееся за тучами. Это производит необычайный эффект.

Вдалеке на серо-рыжем фоне деревьев Елисейских Полей, сквозь большие, белые, похожие на призраки статуи можно увидеть, как в дымке, залитая солнцем, движется золотая гора. Пока еще можно различить лишь яркое свечение, которое отражается на всех поверхностях колесницы, то как звезды, то как молнии. Громкий гул толпы сопровождает ее появление.

Можно подумать, что эта колесница влечет за собой приветственные возгласы всего города, как факел несет свое пламя. В тот момент, когда колесница поворачивает на авеню де л’Эспланад, она останавливается на мгновение перед статуей, установленной на углу проспекта и набережной. С тех пор я удостоверился, что это была статуя маршала Нея. В тот момент, когда появился катафалк, была половина второго.

Кортеж вновь трогается в путь. Колесница движется медленно. Начинают вырисовываться ее формы.

Вот верховые лошади маршалов и генералов, держащих ленты балдахина императора. Вот двадцать шесть легионеров унтер-офицеров, которые несут стяги двадцати шести департаментов. Нет ничего красивее этого каре, над которым колышется лес знамен. Можно подумать, что это движется поле гигантских георгинов.

Вот белая лошадь, с ног до головы покрытая фиолетовым крепом, в сопровождении камергера в расшитых серебром одеждах небесно-голубого цвета; ее ведут два лакея в зеленых с золотыми галунами ливреях императора. По толпе пробежал шепот:

– Это боевой конь Наполеона I.

Большинство твердо верило в это. Если только этот конь хотя бы два года служил императору, ему должно было бы быть тридцать лет, а это почтенный возраст для лошади.

В действительности это старая добрая лошадь-статист, которая вот уже лет десять играет роль боевого коня на всех торжественных военных похоронах.

Но на спине этого подставного коня настоящее седло Наполеона, в котором он сражался в битве при Маренго. Достаточно изношенное бархатное малиновое седло с двойным золотым галуном.

Вслед за лошадью шествует колонна из пятисот моряков с Ля Бель-Пуль. Большинство из них – молодые люди. Они одеты в боевую форму, с круглыми блестящими шляпами на головах, пистолетами за поясом, абордажными топорами в руках и короткими саблями с отполированными клинками и широкой рукояткой на боку.

Залпы продолжают раздаваться. В этот момент в толпе рассказывают, что этим утром первый пушечный выстрел оторвал ноги муниципальному гвардейцу. Орудие забыли почистить. Добавляют, что на площади Людовика XV повозка раздавила человека.

Колесница теперь уже совсем близко. Прямо перед ней идет командный состав Ля Бель-Пуль с принцем де Жуанвилем верхом на лошади во главе. Принц де Жуанвиль носит бороду (светлую), что, как мне кажется, противоречит уставу военных моряков. Он впервые надел ленту офицера ордена Почетного легиона. До сих пор он фигурировал в списках ордена только как шевалье.

Когда колесница проезжает мимо меня, на ее пути возникает какое-то неожиданное препятствие, и она на несколько минут останавливается между статуями Жанны д’Арк и Карла V.

Я могу любоваться ею в свое удовольствие. Вид воистину величественный. Это огромная масса, целиком покрытая золотом, пирамидой возвышающаяся над четырьмя поддерживающими ее золотыми колесами. Сверху донизу ее покрывает фиолетовый креп, усеянный пчелами^7. Под ним можно различить достаточно прекрасных деталей: орлов на основании колесницы, четырнадцать Побед, несущих на золотом столе изображение гроба. Настоящий гроб не виден. Его поместили в основание колесницы, что несколько ослабило эмоции. Именно в этом серьезный недостаток колесницы. Она скрывает то, что хотели бы увидеть, чего требовала Франция, чего ждет народ, что ищут все глаза, – гроб Наполеона.

На фальшивом саркофаге поместили императорские регалии: корону, шпагу, скипетр и мантию. На позолоченных желобках, разделяющих Победы и орлов, несмотря на несколько облупившуюся позолоту, отчетливо видны стыки еловых досок. Еще один изъян. Это золото – всего лишь видимость. Ель и папье-маше – вот реальность. Я хотел бы подлинного великолепия для императорской колесницы.

Впрочем, эта скульптурная композиция не лишена стиля и благородства, хотя и колеблется между ренессансом и рококо.

Две огромные связки знамен, захваченных у всех наций Европы, колыхаются впереди и позади колесницы.

Нагруженная колесница весит двадцать шесть тысяч ливров. Один только гроб весит пять тысяч ливров^8.

Нет ничего более поразительного и более великолепного, чем упряжка из шестнадцати лошадей, которые везут колесницу. Это исключительно сильные животные, украшенные до самого крупа белым плюмажем и с головы до ног покрытые попонами из золотого сукна, из-под которых видны только их глаза. Это придает им какой-то ужасный вид лошадей-призраков.

Слуги в императорских ливреях ведут под уздцы эту великолепную кавалькаду.

Зато достойные и уважаемые генералы, несущие ленты балдахина, выглядят совершенно не фантастично. Впереди идут два маршала, невысокий одноглазый[76] герцог де Реджо слева, граф Молитор – справа. Сзади справа – адмирал, толстый жизнерадостный моряк барон Дюперре, слева – генерал-лейтенант, постаревший, сломленный, истощенный, благородный и прославленный граф Бертран. Все четверо с красными орденскими лентами через плечо.

Говорили, что в колесницу должны были быть впряжены только восемь лошадей. Это символическое число, имеющее определенное значение в церемониале. Семь и девять лошадей – это транспортное средство; шестнадцать – ломовые дроги; восемь – для императора.[77]

Зрители на трибунах прекратили стучать ногами, чтобы согреться, только когда траурная колесница проехала мимо них. В этот момент молчали только ноги. Чувствуется, как великая мысль пронзает всю толпу.

Я, однако, недоволен. Не слышно никаких приветственных возгласов. Я снимаю шляпу, никто не следует моему примеру. Я вынужден крикнуть «Шляпы долой» дюжине парижских буржуа, стоящих передо мной. Только тогда они обнажают головы. Такое поведение, возможно, объясняется временем года. Очень холодно, они, и правда, очень замерзли.

В этот момент зритель, прибывший с Елисейских Полей, рассказывает, что народ, подлинный народ действовал совершенно иначе. Буржуа с трибун – это больше уже не народ. Народ крикнул: «Да здравствует император!» Он хотел распрячь лошадей, чтобы самим везти колесницу. Группа людей из пригорода встала на колени. Мужчины и женщины целовали креп саркофага.

Имел место следующий политический диалог:

– Долой Гизо! – кричал один.

– И долой Тьера! – отвечал другой.

– А что тебе сделал Тьер? – спрашивает первый. – Что ты от него хочешь? Его ведь сместили.

В то странное время, в которое мы живем, сапожник завидует премьер-министру.

Колесница вновь трогается в путь, барабаны бьют, пушечные залпы усиливаются. Наполеон приближается к решетке Дома инвалидов. Без десяти два.

Вслед за катафалком в гражданской одежде идут все бывшие слуги императора. За ними солдаты его гвардии в их прославленной форме, уже странно выглядящей в наших глазах.

Остальной кортеж, состоящий из армейских полков и национальной гвардии, сейчас, как говорят, находится на набережной Орсе, на мосту Людовика XVI, на площади Конкорд и на Елисейских Полях, вплоть до Триумфальной арки на площади л’Этуаль.

Колесница не въезжает во двор Дома инвалидов, поскольку решетка, сооруженная Людовиком XVI, слишком низка для нее. Она сворачивает направо, видно, как моряки достают гроб и вносят его во дворец. Они во дворе.

Зрелище закончилось для тех, кто наблюдает снаружи. Зрители поспешно и с громким шумом спускаются с трибун. Группы людей останавливаются перед объявлениями, развешанными на досках, на которых написано: «ЛЕРУА, ВЛАДЕЛЕЦ КАФЕ, улица Серп, рядом с Инвалидами. – Изысканные вина и горячая выпечка».

Теперь я могу рассмотреть украшения проспекта. Почти все эти гипсовые статуи отвратительны. Некоторые из них просто смешны. Людовик XVI, который издали казался впечатляющим, вблизи выглядит гротескно. Макдональд вылитый он, Мортье тоже. Ней был бы похож, если бы лоб не был таким высоким. В результате, стараясь изобразить маршала задумчивым, скульптор сделал его чрезмерным и смехотворным. Голова слишком большая. По этому поводу рассказывают, что в спешке плохо сняли размеры для статуи. Скульптор изваял ноги маршала Нея непомерно большими. Что же сделали служители искусства? Они отпилили у статуи в районе живота кусок дюймов двенадцать шириной и кое-как склеили оставшиеся части.

Раскрашенный под бронзу гипс, из которого была сделана статуя императора, потускнел и покрылся пятнами, что делает императорскую мантию похожей на старую зеленую саржу, покрытую заплатками.

Это напоминает мне – так странно взаимосвязаны мысли – что этим летом у месье Тьера я слышал, как камердинер Наполеона Маршан рассказывает, что тот любил старую одежду и шляпы. Я понимаю и разделяю эту любовь. Для мыслящего мозга невыносима теснота новой шляпы.

– Император, – говорил Маршан, – привез из Франции три сюртука, два редингота и две шляпы. С этим гардеробом он прожил на острове Святой Елены шесть лет. Он не носил форму.

Маршан добавил и другие любопытные детали. В Тюильри император часто внезапно менял костюм. В действительности в этом нет ничего удивительного. Обычно император был одет в штатское, то есть в белые казимировые панталоны, белые же шелковые чулки и туфли с пряжками. Но там же в соседнем кабинете у него всегда была пара высоких ботфорт на белой шелковой подкладке. Когда случалось что-то неожиданное, и император должен был сесть в седло, он скидывал туфли, надевал ботфорты и форму, и вот он уже военный. Затем он возвращался, снимал ботфорты, снова надевал туфли и становился штатским. Белые панталоны, чулки и туфли всегда служили ему только один день. На следующий день эта императорская одежда доставалась камердинеру.

* * *

Три часа. Артиллерийский залп возвещает, что в Доме инвалидов только что закончилась церемония. Я встречаю выходящего оттуда Б… Вид гроба произвел невыразимое впечатление. Слова были простыми и в то же время величественными. Принц де Жуанвиль сказал королю:

– Сир, я представляю вам тело императора Наполеона.

Король ответил:

– Я принимаю его от имени Франции.

Затем он сказал Бертрану:

– Генерал, положите на гроб славную шпагу императора. – И Гурго, – Генерал положите на гроб шляпу императора.

Реквием Моцарта не произвел большого впечатления. Прекрасная музыка, но уже устаревшая. Увы, музыка старится. Это едва ли искусство.

Катафалк был закончен только за час до прибытия гроба. Б… был в церкви в восемь часов утра. Она была только наполовину задрапирована. В ней было полно лестниц, инструментов и рабочих. Тем временем толпа прибывала.

Попытались прикрепить большие позолоченные пальмовые ветви высотой пять-шесть футов на четырех углах катафалка. Но после того, как их установили, оказалось, что это выглядит весьма посредственно. Тогда их сняли.[78]

Что до остального, Б… возмущен. За трибуной палаты поместили депутатов. Шестиклассников выпороли бы, если бы в столь торжественном месте у них были одежда и поведение этих господ. Кроме одной-единственной серьезной и торжественной группы, сохранявшей тишину, почти все вели себя непристойно. Большая часть присутствующих осталась в шляпах до того самого момента, когда они подошли к самому гробу. Некоторые даже, воспользовавшись темнотой, ни на секунду не обнажили головы. Однако они находились перед королем, перед императором и перед Богом, то есть перед величием живым, величием почившим и величием вечным. Месье Ташеро, в застегнутом на все пуговицы рединготе, растянулся сразу на пяти сиденьях, головой к арке и ногами к гробу Наполеона. Другие ходили взад и вперед, взбирались на сиденья, перешагивали через ограждения и лорнировали женщин. Перед прибытием гроба месье Ташеро разглагольствовал о том, как он возмущен тем, что его заставили прибыть сюда заранее. Он почти сказал, как Людовик XIV: «Мне чуть было не пришлось ждать». Он добавил еще кучу остроумных вещей:

– Это только священники; когда это будет Господь Бог, вы меня известите, я сниму шляпу. Я согласен с Берье, который в тот день, когда в палате объявили о Наполеоне, сказал Тьеру: «Это хорошая шутка, но это шутка», и т. д.

Месье Шоанбюр рассказывал анекдоты: по слухам, мадам Аделаида руководила королем. Казимир-Перье ненавидел мадам Аделаиду. Однажды, когда он рассердился на палату депутатов, которая стесняла его, и когда он дошел до того, что пожалел о временах абсолютной монархии, Тьер сказал ему:

– Мой дорогой Перье, вот в двух словах разница между абсолютной королевской властью и конституционным правительством: выносить палату или выносить мадам Аделаиду. Что вы выбираете?

Казимир-Перье помолчал секунду, а затем сказал:

– Черт! Ишь, куда хватили! Палату!

Это напомнило мне о том, что Тьер однажды сказал мне самому:

– При старом режиме нужно было, чтобы министр нравился мадам де Помпадур, при этом нужно, чтобы он нравился палате. Я предпочитаю иметь дело с моими четырьмя сотнями Фюльширонов, хотя я признаю, что Фюльширон менее хорошенькая женщина, чем мадам де Помпадур.

Месье Ланье аплодировал месье Ташеро. Он придумывал каламбуры. Говорили:

– Министерство Гизо оставляет короля без прикрытия, но Луи-Филипп в восторге от этого. Он любит, чтобы видели, как он управляет. При министерстве Тьера король, напротив, был как дрова, распиленные и надежно укрытые.

И далее следует смех^9.

Месье Изамбер покинул трибуну, отведенную для депутатов, и через несколько минут его увидели в парадном дворе, пританцовывающим с национальной гвардией. Вероятно, чтобы расположить к себе избирателей. Палата пэров вела себя торжественно, достойно и строго.

Король прождал полтора часа в ризнице и час – в церкви. Месье де Ламартин не пришел. Месье Берье – тоже. Месье Тьер во фраке подошел к женской трибуне и оглядел ее, говоря месье де Мальвилю:

– Где дамы?

Месье де Мальвиль ответил:

– Их нет.

Принц де Жуанвиль, который шесть месяцев не видел свою семью, пошел поцеловать руку королеве и радостно обменялся рукопожатиями с братьями и сестрами. Королева приняла его степенно, без излияний, скорее как королева, чем как мать.

В это время архиепископы, кюре и священники пели вокруг гроба Наполеона Requiescat in pace.

Таким образом, императору устроили три разных встречи. Народ на Елисейских Полях встретил его благоговейно, буржуа на трибунах де л’Эспланад – холодно, депутаты в Доме инвалидов – вызывающе.

Кортеж был красивым, но в глаза бросалось, что он был исключительно военным, что было достаточно для Бонапарта, но не для Наполеона. Все органы государственного управления должны были там присутствовать, хотя бы представленные их депутатами. Во всяком случае, было очевидно, что правительство проявило крайнюю небрежность. Его торопили покончить с этим. Филипп де Сегюр, следовавший за колесницей как бывший адъютант императора, рассказал мне, что в Курбевуа, на берегу реки в тот день, в четырнадцатиградусный мороз в восемь часов утра, не было ни одного обогреваемого места ожидания. Эти две сотни благородных старцев из бывшего императорского дома вынуждены были полтора часа ждать в подобии греческого храма, продуваемого со всех сторон.

Та же небрежность была проявлена по отношению к пароходам, которые везли тело императора из Гавра в Париж. Однако это путешествие было восхитительным благодаря серьезному отношению прибрежного населения. Тем не менее ни один из этих пароходов не был надлежащим образом оборудован, съестных припасов не хватало. Не было кроватей. Отдали приказ не покидать судно. Принц де Жуанвиль должен был спать двадцатым в общей комнате на столе. Другие спали внизу. Устраивались на полу, немногим посчастливилось найти местечко на скамьях и стульях. Казалось, что власти попросту раздражены. Принц громко жаловался: «В этом деле все, что исходит от народа, – велико, все, что исходит от правительства, – мелко».

Направляясь к Елисейским Полям, я перешел через подвесной мост, заплатив за это. Что было настоящей щедростью с моей стороны, так как толпа, заполнявшая мост, уклонилась от уплаты.

Полки и легионы еще сражаются на авеню де Нейи. Весь проспект украшен или скорее обезображен ужасными гипсовыми статуями знаменитостей и увенчанными позолоченными орлами триумфальными колоннами, нетвердо держащимися на пьедесталах из серого мрамора. Мальчишки развлекаются тем, что проделают дыры в этом «мраморе», который на самом деле изготовлен из холста.

На каждой колонне между двумя связками трехцветных флагов можно прочитать название и дату одной из побед Бонапарта.

Посредственный декор в духе оперных декораций украшает верхушку Триумфальной арки: император на колеснице в окружении известных людей со Славой по левую и Величием по правую руку. Что означает статуя величия? Как воплотить величие в статуе? Сделав ее больше, чем другие? Эта представляет собой монументальный бред.

Эти плохо позолоченные украшения обращены в сторону Парижа. Обойдя арку, можно взглянуть на них сзади. Это действительно похоже на театральные декорации. Со стороны Нейи император, Славы и знаменитости – всего лишь грубо вырезанные каркасы.

Кстати говоря, статуи на авеню Инвалидов подобраны весьма странным образом. Опубликованный список представляет собой весьма противоречивое сочетание имен. Вот, например, трое из них: Лобау, Карл Великий, Гуго Капет^10.

Несколько месяцев тому назад я прогуливался по этим самым Елисейским Полям с Тьером, который был еще тогда премьер-министром. Он бы наверняка лучше преуспел в организации этой церемонии. Он бы принял ее близко к сердцу. У него были идеи. Он понимает и любит Наполеона. Он рассказывал мне анекдоты об императоре. Месье де Ремюза передал ему неизданные мемуары его матери, в которых содержится сотня деталей^11. Император был добр и любил развлекаться, поддразнивая свое окружение. Поддразнивание – это злая выходка добрых людей. Его сестра Каролина хотела быть королевой. Он сделал ее королевой Неаполя. Но вместе с троном бедная женщина получила много забот и из-за этого слегка увяла. Однажды Тальма завтракал с Наполеоном – этикет позволял ему только завтракать с императором. В этот момент вошла королева Каролина, бледная и усталая. Бонапарт посмотрел на нее, затем, повернувшись к актеру, сказал:

– Мой дорогой Тальма, они все хотят быть королевами и теряют от этого свою красоту. Посмотрите на Каролину. Вот она королева, и как подурнела^12.

Когда я прохожу мимо уже, наконец, заканчивают разбирать бесчисленные обтянутые черным трибуны, украшенные бальными банкетками, которые спекулянты возвели в начале авеню де Нейи. На одной из них, напротив сада Божон^13, я читаю следующую надпись: «Сдаются места. Трибуна Аустерлица. Обращаться к месье Бертельмо, кондитеру».

На другой стороне проспекта, на балагане, украшенном двумя ужасными картинами, одна из которых изображает смерть императора, а другая – мазагранский подвиг^14, я читаю другую табличку: «НАПОЛЕОН В СВОЕМ ГРОБУ. ТРИ СУ».

Люди из народа поют: «Да здравствует мой великий Наполеон! Да здравствует старина Наполеон!» Торговцы снуют в толпе, выкрикивая: «Табак и сигары!» Другие предлагают прохожим какую-то теплую дымящуюся жидкость в медном затянутым в креп чайнике в форме урны. Старая перекупщица наивно предлагает среди этого шума свои кальсоны.

К пяти часам теперь уже пустой катафалк возвращается по Елисейским Полям, чтобы укрыться^15 под Триумфальной аркой на площади л’Этуаль. Это отличная мысль. Но великолепные лошади-призраки устали. Они передвигаются медленно, с трудом, так что кучерам приходится потрудиться. Нет ничего более странного, чем «эй!» и «но!» обрушивающиеся на эту фантастическую императорскую упряжку.

Я возвращаюсь к себе домой, блуждая по бульварам. Здесь огромная толпа. Перед заставой Сен-Мартен какой-то отвратительный человек ростом в локоть^16 и с горбом спереди и сзади останавливается прямо посредине шоссе и орет во всю глотку: «Да здравствует Наполеон!» Первый раз я слышу, как карлик кричит: «Да здравствует гигант!»

Через несколько шагов толпа расступается и оборачивается со своего рода почтением. Какой-то человек гордо проходит сквозь нее. Это бывший гусар императорской гвардии, ветеран с величавой осанкой и твердой поступью.

Он в парадной форме, красных обтягивающих панталонах, белой куртке с золотыми галунами, голубом доломане, гусарской меховой шапке со шнурами, с саблей на боку, ташкой, бьющей его по икрам, и орлом на ягдташе. Вокруг него дети кричат: «Да здравствует император!»

Конечно, вся эта церемония призвана скорее кое-что скрыть. По-видимому, правительство боится призрака, который она воскрешает. Это выглядит так, как будто оно пытается одновременно показать и спрятать Наполеона. Оставили в тени все слишком великое и слишком трогательное. Спрятали подлинное и грандиозное под более-менее роскошным покровом, ловко подменили императорский кортеж военным, армию – национальной гвардией, запечатали палаты в Инвалидах, а гроб спрятали в кенотафе.

Следовало, напротив, открыто принять Наполеона, оказать ему почести, отнестись к нему и со стороны короля, и со стороны народа как к императору, и тогда силы нашлись бы там, где не ожидали.

Вернувшись к себе, я размышляю обо всем этом дне. Десять лет назад, в июле 1830 года, посреди этой самой площади Инвалидов воздвигли памятник Лафайету – гипсовый бюст, установленный на каменной тумбе. Мне, как любителю уединенных мест, часто случалось прогуливаться вокруг этого бюста, год от года все больше и больше обезображиваемого дождем. Сегодня, когда императорский кортеж проходил по тому же самому месту, тумба и бюст, которые должны были послужить препятствием на его пути, исчезли, словно по мановению невидимой руки. Никто не подумал об этом, никто не возразил, никто не закричал, что Наполеон проходит по Лафайету. Это происходит от того, что Лафайет забыт, тогда как Наполеон по-прежнему жив. Лафайет был всего лишь знаменит. Наполеон же – гений.

Похороны Александра Дюма

Александр Дюма умер во время осады Парижа, вне Парижа. 16 апреля 1872 года его гроб перевезли в Вилле-Котре, где он родился. По этому случаю месье Виктор Гюго написал месье Александру Дюма-сыну следующее письмо:

Париж, 15 апреля 1872 г.

Мой дорогой собрат,

Я узнал из газет, что завтра, 16 апреля, в Вилле-Котре должны состояться похороны Александра Дюма.

Болезнь ребенка удерживает меня, и я не могу приехать в Вилле-Котре, о чем глубоко сожалею.

Но я хочу, чтобы, по крайней мере, мое сердце было с вами. Не знаю, сумел бы я говорить на этой печальной церемонии, так как душераздирающие переживания теснятся в моей голове, и так много могил, одна за другой, разверзаются передо мной. Однако я бы все же попытался сказать несколько слов. Позвольте же написать вам то, что я хотел бы сказать.

Никакая популярность в этом веке не может превзойти популярность Александра Дюма. Его успех – более чем успех, это триумф. Он гремит, подобно фанфарам. Имя Александра Дюма принадлежит не только Франции, оно принадлежит всей Европе, оно принадлежит всему миру. Его пьесы играют во всем мире, его романы переведены на все языки.

Александр Дюма – один из тех людей, которых можно назвать сеятелями цивилизации; он очищает и улучшает ум своим веселым и сильным светом; он делает плодородными душу, мозг, способности; он вызывает жажду чтения; он проникает в сердце человека и наполняет его. Он наполняет его французской идеей, которая столь гуманна, что всюду, куда проникает, она порождает прогресс. Отсюда огромная популярность таких людей, как Александр Дюма.

Александр Дюма пленяет, очаровывает, интересует, забавляет, обучает. Из всех его произведений, столь разнообразных, столь живых, столь очаровательных и столь сильных, исходит чисто французский свет.

Все самые патетические переживания драмы, вся ирония и глубина комедии, вся проникновенность романа и вся наглядность истории присутствуют в произведениях, удивительно сконструированных этим разносторонним и ловким архитектором.

В этих творениях нет мрака, тайн, подземелий, загадок, помутнения разума; ничего от Данте, все от Вольтера и Мольера. Они полны сияния, всюду проникает их яркий свет. Их достоинства разнообразны и неисчислимы. В течение сорока лет этот ум являл нам настоящие чудеса.

Он не испытывал недостатка ни в чем – ни в битвах, бывших его долгом, ни в победах, приносивших ему счастье.

Этот ум был способен на любые чудеса, даже на то, чтобы передать себя по наследству, даже пережить себя, он нашел способ остаться. Мы не потеряли этот ум, он в вас.

Ваш отец живет в вас, ваша известность продолжает его славу.

Александр Дюма и я были молоды вместе. Я любил его, а он любил меня. Сердце Александра Дюма было столь же возвышенно, сколь и его ум. Это была великая, добрая душа.

Я не видел его с 1857 года; он приезжал навестить меня в изгнании на Гернси, и мы договорились встретиться в будущем на родине.

В сентябре 1870 года настал момент, когда мой долг призвал меня во Францию.

Увы, один и тот же порыв ветра вызвал разные последствия.

Когда я возвращался в Париж, Александр Дюма только что покинул его. Мы даже не обменялись последним рукопожатием.

Сегодня меня не будет в его последнем кортеже. Но его душа видит мою. Осталось немного времени, я надеюсь, что вскоре сделаю то, что не смог сделать сейчас: я приду один туда, где он покоится, и верну его могиле тот визит, который он нанес мне в моем изгнании.

Я обнимаю вас, дорогой собрат, сын моего друга.

Виктор Гюго

Комментарии

Чтобы не перегружать комментарий, мы указываем в нем годы жизни только для тех персоналий, которые не упоминаются у Гюго. Для остальных годы жизни указаны в именном указателе, который служит также источником минимальных сведений обо всех упоминаемых в книге персоналиях.

О Вольтере

1 По словам биографов Вольтера, однажды во время урока Вольтер так раздосадовал скептическими репликами своего наставника, аббата Леже, что тот сбежал с кафедры, схватил его за шиворот и крикнул: «Несчастный! Ты когда-нибудь станешь проповедником деизма во Франции!»

2 Речь идет о сатире «В царствование мальчика», в которой говорилось о распущенных нравах двора в эпоху регентства Филиппа Орлеанского.

3 «Генриада» – героическая поэма Вольтера (1723), в которой изображена Франция эпохи религиозных войн.

4 «Письма об Англии», или «Философические письма», – произведение Вольтера, написанное в 1727–1732 гг., в котором он подвергает критике феодальную систему во Франции. Книга была опубликована в Лондоне в августе 1733 г. под заглавием «Письма об английской нации» и в апреле 1734 г. в Руане как «Философские письма». По приговору Парижской судебной палаты она была сожжена. Вольтер избежал ареста только укрывшись в Голландии.

5 Французская академия дважды (в 1734 и 1743 гг.) отклонила кандидатуру Вольтера. В 1746 г. Вольтер наконец получил кресло академика.

6 В замке в Со, принадлежавшем герцогине дю Мэн, одно время собирались политические противники регента Филиппа Орлеанского.

7 Мопертюи, д’Аржансон, Ляметри – французские ученые, жившие в то время в Берлине. Фридрих II, пытаясь играть роль просвещенного монарха, принимал у себя иностранных ученых и писателей.

8 «Девственница» – сатирическая поэма Вольтера «Орлеанская девственница», которую он начал писать около 1730 г. В этой поэме в сниженно-комическом ключе выведена национальная героиня Жанна д’Арк.

9 Речь идет о вмешательстве Вольтера в ряд судебных процессов, жертвы которых были обвинены в преступлениях против католической церкви. В ряде случаев Вольтеру удалось добиться оправдания или посмертной реабилитации обвиняемых.

10 5 октября 1795 г. правительственные войска термидорианского Конвента в Париже у церкви Сен-Рок расстреляли мятежников-роялистов. Во главе солдат стоял Наполеон Бонапарт.

О Вальтере Скотте. По поводу «Квентина Дорварда»

1 Имеется в виду считающийся автобиографическим роман Висенте Гомеса Мартинеса-Эспинеля (1550–1624) «Жизнь Маркоса де Обрегона».

2 Луи Тристан Л’Эрмит по прозвищу Тристан Отшельник и иногда «прево Тристан» родился во Фландрии в середине XV в. в семье незнатного происхождения, умер около 1478–1479 гг. Французский офицер, служивший французским королям Карлу VI, Карлу VII и Людовику XI.

3 Тиран Сиракуз Дионисий I приказал бросить в тюрьму своего придворного поэта Филоксена за то, что тот плохо отозвался о его стихах. Когда Филоксена привели во дворец, и Дионисий спросил, не изменил ли он своего мнения о стихах, тот ответил, что поскольку стихи за это время не стали лучше, пусть его лучше отведут обратно в тюрьму. Покоренный прямотой поэта, Дионисий простил его.

Объявим войну разрушителям!

1 В салоне Шарля Нодье, писателя, хранителя библиотеки Арсенала, наряду с другими молодыми романтиками часто бывал Гюго, называвший Нодье своим учителем. Охлаждение отношений между писателями произойдет в 1829 г. после публикации Нодье направленной против Гюго статьи по поводу постановки «Эрнани»; в личном письме Гюго напишет Нодье: «И вы, Шарль!» Совместно с еще одним другом Гюго, художником и археологом-любителем Исидором Тейлором, Нодье основал посвященную достопримечательностям Франции серию книг, которая выходила с 1820 по 1878 гг.

2 Башни Венсенского замка были снесены в 1808 г. по приказу Наполеона, желавшего приспособить замок для нужд современной артиллерии.

3 Примас Галлии – титул архиепископа Лиона, предстоятеля Римско-католической церкви во Франции.

4 Базилика аббатства цистерцианцев Нотр-Дам-де-ла-Шарите (1059–1107).

5 Гюго сравнивает королевский замок XVI в. Шамбор, который считается шедевром ренессанса, с Альгамброй – архитектурно-парковым ансамблем в Гранаде, признанным шедевром мавританского искусства. Называя Шамбор «шедевром Приматиччо», Гюго разделяет заблуждение своего времени – в начале XIX в. проект замка приписывали этому итальянскому художнику; сейчас считается, что автор проекта неизвестен, хотя распространена версия об участии в разработке проекта Леонардо да Винчи. Во время революции замок был национализирован, в 1809 г. Наполеон подарил замок маршалу Луи Александру Бертье (1753–1815), а в 1821 г. была организована национальная подписка, которая позволила выкупить замок у вдовы маршала, чтобы передать его последнему представителю старшей линии Бурбонов – графу Генриху Шарлю д’Артуа (1820–1883), получившему известность как граф де Шамбор.

6 Британский дипломат Томас Брюс, граф Элджин с разрешения турецкого правительства за символическую плату вывез из Греции в Англию коллекцию, известную под названием «Элджинские мраморы», ныне хранящуюся в Британском музее.

7 Построенный по проекту архитектора Филибера Делорма (1510/15–1570) дворец-замок Ане, считающийся шедевром французского ренессанса, подвергся значительным разрушениям в ходе Великой французской революции, а затем под управлением новых частных владельцев. Под «субъектом, имеющим наглость именовать себя архитектором Школы изящных искусств» Гюго имеет в виду Франсуа Дебре (см. прим. 20 к наст. статье и прим. 24 к «Посещению Консьержери»).

8 Принятый в 1765 г. эдикт Марли был направлен на унификацию юридической практики в разных коммунах Франции.

9 Один туаз равнялся 1,9 м.

10 «Конституционалист» – периодическое издание бонапартистского направления.

11 Упрек в карлизме (приверженности боковой ветви испанской монархии, см. прим. 3 к «Посещению Консьержери») по отношению к французскому гражданину звучит нелепо.

12 Древнегреческая или, по другим сведениям, эллинистическая поэма о войне мышей и лягушек, пародирующая Гомера.

13 Город-крепость Шарлевиль-Мезьер на северо-востоке Франции на протяжении столетий играл важнейшую роль в военной истории страны.

14 Карла X короновали в Реймсском соборе 28 мая 1825 г.

15 Гюго сравнивает сад дворца Тюильри, спроектированный Андре Ленотром и уничтоженный, как и сам дворец, в 1871 г., с трагедией Жана Расина «Гофолия».

16 Церковь и башня, о которых говорит Гюго, целы. Заставой дю Трон во времена Гюго называлась площадь Нации, на которой располагаются колонны работы Клода-Николя Леду (1736–1806) – Гюго сравнивает их с ногами знаменитого комического актера Шарля Потье.

17 Гюго упоминает Капеллу Девы в парижской церкви Сен-Сюльпис, выполненную в стиле рококо, и, вероятнее всего, церковь аббатства Сен-Ашель в Амьене, перестроенную в конце XVIII в. в стиле, близком к строгому романскому.

18 Вандомская колонна, установленная по приказу Наполеона в честь кампании 1805 г., действительно была снесена в 1871 г., однако уже через два года восстановлена.

19 Камень с надписью, начинающейся с этих слов, был установлен у подножия Везувия после извержения 1631 г.

20 Не вполне ясно, что конкретно имеет в виду Гюго. Комплекс зданий Школы изящных искусств на набережной Орсе подвергся реконструкции в 1819–1839 гг. под руководством архитекторов-неоклассицистов Франсуа Дебре и Феликса Дубана (с 1832 г.). В оформлении фасада центрального здания комплекса, Учебного дворца, была использована арка, скопированная с арки замка Гайон в департаменте Эр – шедевра раннего возрождения. В настоящее время комплекс зданий, о котором говорит Гюго, до неузнаваемости перестроен; установить, щипец какого здания Гюго имеет в виду, не представляется возможным.

21 На улице Ришелье (ныне рю-Паскье) на месте бывшего кладбища Мадлен, где были захоронены тела Людовика XVI и Марии-Антуанетты, во искупление их казни была построена Часовня искупления (1826). Под «Мадлен, вторым изданием Биржи», Гюго имеет в виду церковь Святой Марии Магдалины в 8-м округе Парижа (1763–1842). Оба здания относятся к неоклассицизму.

Предисловие к драме «Кромвель»

1 Согласно Вергилию, молнии для Зевса изготовляли циклопы: «…Облака три волокна, три нити ливня, три части / Алого пламени, три дуновенья летучего Австра / Сплавить успели они, а теперь добавляли сверканье, / Гул, и смятенье, и страх, и пожара проворного ярость». («Энеида», VIII, 429–432., перевод С. Ошерова.)

2 Лонгин был неоплатоником; Августин, как считается, преодолел неоплатонизм, придя к христанству.

3 Поэт Феспид (VI в. до н. э.) считается создателем трагедии. Повозка, в которой он разъезжал по Греции, служила подмостками для представлений.

4 Гаргулья, Граулли и Тараск – легендарные драконы, жившие, соответственно, в реках Сена, Мозель и Рона. (Сведений о шерсале и дре обнаружить не удалось.)

5 Брюколяк – у греков труп отлученного от церкви, предположительно преследующий живых. Аспиоль – фея, сильф, дух. (Сведений о псиллах обнаружить не удалось.)

6 Речь идет о рыцарских романах – средневековом жанре эпической поэзии, который считается прообразом новоеропейского романа. «Роман о розе» – один из самых известных французских образцов жанра.

7 Поэт и романист Поль Скаррон славился своим остроумием. В 1652 г. женился на Франсуазе д’Обинье (1635–1719), внучке поэта Агриппы д’Обинье, будущей мадам де Ментенон, морганатической супруге Людовика XIV.

8 На большом мраморном столе в зале парижского Дворца правосудия, сгоревшего в 1618 г., судейские чиновники в дни праздничных гуляний давали представления. Гюго описывает его в романе «Собор Парижской Богоматери».

9 Лагарп в книге «Лицей» пишет: «Смеялись тысячу раз над тем геометром, который говорил о трагедии “Федра”: “А что это доказывает?”»

10 Высказывание принадлежит Вольтеру.

11 Людовик XIV холодно принял «Гофолию» Расина, так как в ней содержались намеки на придворные нравы и отсутствовала любовная интрига.

12 «Божественная комедия». На самом деле эпитет «божественная» появился в названии произведения не ранее XVI в. Данте назвал свою поэму просто «Commedia» («Комедия»). Так в Средние века называли произведения с благополучным концом.

13 В трагедии Вольтера «Сократ» с этими словами судьи выносят приговор Сократу; в комментарии Вольтер поясняет: «В XVI в. имела место подобная сцена, где судья сказал те же слова».

14 Тюрбо – рыба. В IV Сатире Ювенала рассказывается о том, как римский император Домициан (I в.) заставил сенат обсуждать вопрос о том, в какой посуде следует готовить тюрбо.

15 В XIX в. Демокрита обычно противопоставляли Гераклиту как «смеющегося» философа философу «плачущему».

16 «Поэтика» Аристотеля, в которой он излагает законы построения трагедии, выведенные из практики античного театра, была для классицистов XVII и XVIII вв. и для их последователей кодексом нерушимых правил, малейшее отступление от которых расценивалось как нарушение литературного вкуса. Гюго имеет в виду А. Шлегеля, г-жу де Сталь и Стендаля, выступавших против этого ограниченного понимания Аристотеля.

17 Гюго пересказывает историю спора, известного как «спор о “Сиде”» и проходившего в среде французских интеллектуалов в 1637–1638 гг. после постановки и публикации пьесы. Против Корнеля выступили писатели Жан де Мере, Жорж де Скюдери и другие. Инициатором спора считается кардинал Ришелье, по настоянию которого Французской академии было предложено выступить арбитром в споре. Вердикт академии был составлен писателем Жаном Шапленом и оказал на Корнеля неблагоприятное воздействие.

18 В трагедии Расина «Британик» во время пира Нерон по совету вольноотпущенника Нарцисса подносит Британику чашу с ядом. В действительности сына римского императора Клавдия Британика (I в.) по приказанию Нерона отравила профессиональная отравительница Локуста.

19 Библейский герой Самсон, когда филистимляне заперли его в своем городе, бежал, унеся на плечах городские ворота.

20 Грамматист и лексикограф Сезар-Пьер Ришле был редактором одного из первых словарей французского языка.

21 Клод Фавр де Вожла считается одним из законодателей французского классицизма в области литературного языка.

22 Жиль – традиционный персонаж французского ярмарочного театра. Это также французская форма английского имени Уильям. Таким образом, здесь содержится намек на отношение к Шекспиру приверженцев классицизма, считавших его грубым, ярмарочным поэтом.

23 Курица в горшке – традиционное блюдо французской кухни. Считается, что Генрих IV, заботившийся о благосостоянии всех своих подданных, часто повторял: «Если Бог позволит мне прожить достаточно, я сделаю так, что в моем королевстве не будет ни одного земледельца, у которого не было бы средств на курицу в горшке».

24 Слово «пес» с точки зрения последователей классицизма считалось низким. Клавдий и Агриппина – персонажи трагедии «Британик».

25 Г-жа де Сталь и Стендаль выступали против драмы, написанной стихами, и особенно против александрийского стиха.

26 Имеется в виду критик и историк литературы Шарль Огюстен де Сент-Бев (1804–1869).

27 Шарль Франсуа Ломон и Пьер Ресто известны как составители грамматик.

28 В «Надгробном слове Генриэтте Английской» писатель, проповедник и богослов, епископ Боссюэ характеризует Кромвеля как цареубийцу.

29 Гюго соединяет имена римского императора Тиберия, известного своей жестокостью, и героя комедии Мольера «Жорж Данден, или Одураченный муж», которое стало нарицательным для человека, который сам виноват в свалившихся на него несчастьях.

30 Пашалык – административно-территориальная единица Турции, которая во времена Гюго считалась эталоном авторитаризма.

31 Ахат – персонаж Энеиды, троянец, храбрый солдат, оруженосец Энея, верность которого его повелителю вошла в поговорку.

32 Речь идет о Роберте Карре графе Анкрам, родственнике Роберта Карра графа Сомерсет (1587–1645), известного фаворита Якова I (1566–1625). Трудно сказать, какую именно черту имеет в виду Гюго. В 1620 г. Карр убил на дуэли незнакомца, с которым поссорился на улице, после чего около года скрывался в Нидерландах. Был собирателем и ценителем живописи. Сохранил верность Карлу I, и после его смерти снова бежал в Нидерланды, где умер в нищете.

33 Согласно древнегреческому мифу муравьи превратились в племя карликов-мирмидонян. Их царем стал Ахилл.

34 В 30-х гг. XIX в. во французских театрах представление обычно состояло из трагедии и одной или нескольких комических пьес.

35 Пародии комического актера Антуана Мандело по прозвищу Бобеш пользовались огромным успехом у французской публики времен Империи и Реставрации.

36 В поэме в прозе Монтескье «Книдский храм» рассказана история двух влюбленных пар; написанная в стихах и в прозе поэма Вольтера «Храм вкуса» высмеивает членов Французской академии; «Деревенский колдун» – одноактная комическая опера Жан-Жака Руссо.

37 «Фигаро», «Меркурий» и другие газеты публиковали статьи, которые поддерживали идеи романтиков.

38 Имеется в виду «Трактат об эпической поэме» монаха Рене Ле Боссю (1631–1680).

39 Правила классицизма были изложены в «Поэтическом искусстве» Николя Буало-Депрео.

40 Приводится не вполне точная цитата из комедии Кальдерона «Жизнь есть сон».

Шекспир. Его творчество. Кульминационные пункты

1 Овидий сообщает о римском суеверии, в соответствии с которым ведьмы могут превращаться в сов и в таком виде залетать в жилище, чтобы принести домочадцам несчастье. Если сову ловили недалеко от дома, ее прибивали к дверям – в качестве предупреждения другим «ведьмам».

2 Талейран известен тем, что сказочно обогатился на государственной службе; Шодрюк-Дюкло демонстративно ходил по Парижу в лохмотьях, желая продемонстрировать, что его заслуги перед Бурбонами недооценены. Роль мошенника Робера Макера в мелодраме Бенжамина Антье «Постоялый двор Андре» (1823) считается одной из самых значительных в творчестве великого французского актера Федерика Леметра.

3 Писатель Никола Ретиф де ля Бретонн и поэт Жан-Жозеф Ваде, оба по происхождению крестьяне, считаются одними из первых авторов, введших во французскую литературу просторечные выражения.

4 Знаменитый разбойник Луи-Доминик Бургиньон по прозвищу Картуш был приговорен к колесованию, перед казнью подвергался пыткам и лишь в последний момент выдал имена сообщников.

5 Элдермен Мерсии Эдрик по прозвищу Стреона («жадный») перешел на сторону датского короля Кнуда и, согласно некоторым источникам, убил короля Англии Эдмунда Железнобокого. Сведений об убийстве Юстинианом II Ринотметом своего брата Ираклия, как и об Ираклии из Нисибиса, найти не удалось.

6 Источниками «Гамлета» считаются несколько письменных рассказов о полулегендарном принце Амлете, один из которых встречается в книге «Трагические истории» (1576) Франсуа Бельфоре.

7 «Макбет», 1;1: «First witch: I come, Graymalkin. Second witch: Paddock calls» (пер. Б. Пастернака: «Первая ведьма: Мурлычет кот, зовет. Иду! Вторая ведьма: Зов жабы слышу я в пруду».) В оригинале Греймалкин и Паддок – имена известных североанглийскому и шотландскому фольклору зловещих существ, схожих соответственно с кошкой и жабой.

8 Керн – в Ирландии и горной Шотландии – солдат. Галлоглас (гэльск. Gallóglach, букв. «иноземный воин») – наемник из гэльских кланов Западных островов и Шотландского высокогорья. Воинская элита шотландских и ирландских армий XII–XVII вв.

9 Имя легендарного вавилонского царя Нимрода связывается с жестокостью и гордыней.

10 Перечисляются имена знаменитых завоевателей. В частности, Сезострис – собирательное имя для древнеегипетских царей, встречающееся в греческих источниках, Камбиз II – персидский царь (530–522 до н. э.), прославившийся завоеванием Египта, Синаххериб – царь Ассирии (ок. 705–680 до н. э.), при котором империя достигла наибольших границ.

11 В настоящее время распространена точка зрения, в соответствии с которой Уолтер Мап и Уолтер Оксфордский – разные исторические персонажи. Уолтер Оксфордский (ум. 1151) известен тем, что именно он будто бы передал одному из первых английских историков Гальфриду Монмутскому (ок. 1100–1154/55) некую книгу на одном из кельтских диалектов, послужившую основой для написания полуфантастической «Истории королей Британии» – труда, ставшего источником не только для трагедий Шекспира, но и для цикла легенд о короле Артуре, Мерлине и др. Писателю и поэту Уолтеру Мапу (1140–1208/10) приписывают авторство множества текстов, среди которых как собрания исторических случаев, так и циклы стихов о рыцаре Ланселоте и проч.

Свобода печати

Речь была произнесена Виктором Гюго во время обсуждения нового закона о печати. В феврале 1848 г. конституция Второй республики провозгласила свободу печати. Новый закон фактически ликвидировал эту свободу, восстанавливал гербовый сбор, отмененный в 1848 г., распространял его также на брошюры политического содержания, повышал сумму залога для газет до 25 000 франков, запрещал печатать под псевдонимом статьи религиозного, философского и политического содержания.

1 31 мая 1850 г. был принят закон, в соответствии с которым три миллиона французов лишались избирательных прав.

2 Закон 1814 г. освобождал от предварительной цензуры только небольшие произведения, размер которых не превышал двадцати печатных листов; периодические издания должны были получить специальное разрешение короля и т. п.

3 Гюго перечисляет вперемешку издателей и политиков, и республиканцев, и монархистов.

4 То есть всему честному и благородному (Корнель, «Полиевкт») за пародию на лицемеров и лжецов (Мольер, «Тартюф»).

5 Базиль – персонаж трилогии Бомарше «Севильский цирюльник» (1773), «Безумный день, или Женитьба Фигаро» (1778), «Виновная мать, или Второй Тартюф» (1792).

6 Ультрамонтанство – общее название для наиболее ортодоксальных, наиболее последовательных направлений клерикализма.

7 Речь идет о законе 1827 г., автором которого выступил тогдашний министр юстиции, известный крайне правыми взглядами граф Шарль Пейронне, и который защищавшая его правительственная газета назвала «законом о любви и справедливости». Оппозиция подхватила это название, употребляя его в ироническом смысле. Закон предлагал установить строгую цензуру и большие штрафы как для авторов, так и для издателей и типографов. Палата депутатов приняла закон, однако в апреле 1827 г. правительство отозвало его, т. к. боялось, что палата пэров его не пропустит.

8 Шарль Пейронне после падения монархии Карла X в ходе Июльской революции 1830 г. был схвачен и приговорен к пожизненному заключению (помилован в 1836 г.). Франсуа Гизо, фактический руководитель Франции в 1840-х гг., вынужден был бежать из страны после свержения Июльской монархии в 1848 г., опасаясь судебного преследования. Обвинительный акт Гизо был подписан представителем департамента Шаранты в Национальном собрании, юристом Пьером Барошом.

9 Вероятно, Гюго имеет в виду свою речь «Семейство Бонапартов» от 14 июня 1847 г.

10 Гюго имеет в виду предложившую законопроект комиссию Законодательного собрания, которая состояла из семнадцати членов. Нума Помпилий – легендарный царь Рима, установивший первые законы, которым его научила нимфа, а впоследствии его жена Эгерия.

11 То есть тех, кто выступает против прогресса, кивая на якобинский террор 1793 г.

12 Гюго намекает на мрачную славу католических святых – основателя ордена иезуитов Игнасио де Лойолы и Доминика де Гусмана Гарсеса, основавшего орден доминиканцев, ведавший святой инквизицией.

13 Под событиями в Севеннах имеется в виду жестокое подавление восстания Камизаров (1702–1705), бывшего одновременно и крестьянским восстанием, и борьбой кальвинистов за свободу вероисповедания; центром восстания были Севенны – местность на юго-востоке Франции. События Варфоломеевской ночи (1572) также были инициированы католиками. Прочие упоминаемые события относятся к так называемой «Весне народов»: подавление при одобрении католической церкви революций 1848–1849 гг. в Венгрии, на Сицилии и в Ломбардии.

14 Подразумевается сумасшедший дом, располагающийся недалеко от Парижа в коммуне Кремлен-Бисетр.

15 Закон о мэрах 1848 г. ограничивал права префектов в утверждении мэров. В марте 1850 г. правительство, желавшее усилить исполнительную власть, попыталось его изменить. Законодательное собрание проголосовало против изменения закона. Правительству, однако, удалось сместить неугодных мэров.

16 Речь идет о «деревьях свободы», которые были посажены в начале революции, а затем срублены по приказу префекта полиции.

17 Гюго говорит о законе 1850 г. об отмене всеобщего избирательного права.

18 Близ железнодорожной станции Фампу на севере Франции в 1846 г. произошла железнодорожная катастрофа, унесшая жизни более десяти человек.

19 Депутат Законодательного собрания получал в день вознаграждение в размере 25 франков.

20 Идеолог чешской Реформации Ян Гус был вместе со своими книгами сожжен на костре в Констанце в 1415 г.

Что такое изгнание

1 Курульное кресло (лат. Sella curulis) – особое кресло без спинки и с X-образными ножками, обычно из бронзы и слоновой кости. В Древнем Риме оно могло принадлежать только высшим магистратам, откуда пошло выражение курульный магистрат (лат. magistratus curulis). Право обладать им имели консулы, цензоры, преторы и курульные эдилы из числа ординарных магистратов, а также все экстраординарные магистраты. Кресло считалось сакральным символом власти магистра, поэтому его всегда носили за ним.

2 Наполеон Бонапарт пришел к власти в результате государственного переворота Восемнадцатого брюмера (9 ноября 1799 г.), а отрекся от престола (22 июня 1815 г.) после поражения в битве при Ватерлоо. Наполеон III стал императором в результате переворота 2 декабря 1851 г., установившего Вторую империю, и потерял власть, попав в плен после разгромной для французов битвы при Седане (1 сентября 1870 г.).

3 Богом-покровителем общины Гернси считался Тевтат, известный из кельтской мифологии как бог войны.

4 Британские монархи носят титул герцогов Нормандии в знак суверенных прав на Нормандские острова. Гюго имеет в виду визит королевы Виктории. Королева прибыла на Гернси в воскресенье – единственный праздничный день, признаваемый населявшими его кальвинстами.

5 Имеются в виду авантюрист, агент полиции и секретарь Тьера, осужденный впоследствии за мошенничество Тронсен-Дюмерсан и Франсуа Эжен Видок, – известный преступник, ставший впоследствии первым главой Главного управления национальной безопасности, а затем частным детективом.

6 Братья Переры – Жакоб Родриг Эмиль Перер (1800–1875) и Исаак Родриг Перер (1806–1880) – французские банкиры.

7 Сбир – низший служащий инквизиции, в другом значении – итальянский полицейский.

8 Перечисляются префекты парижской полиции, бонапартисты Пьер Карлье, Жозеф Мари Пьетри, Шарлемань Эмиль Мопа, а также соратник Видока и его преемник на посту главы Главного управления национальной безопасности, бывший вор Коко-Лакур. Гай Муций Сцевола – легендарный римский юноша, сжегший правую руку на костре для доказательства своей преданности Отечеству.

9 Перечисляются критики известных писателей и поэтов прошлого (см. именной указатель). Поэт Кодр – лицо скорее легендарное, его с иронией упоминает Вергилий (Эклоги 5:11; 7:22, 26), появляется некий Кодр и у Ювенала (Сатира III, 203), однако нет уверенности, что Ювенал, родившийся через восемьдесят лет после смерти Вергилия, не использовал это имя как случайное. Кроме деятелей литературы, Гюго также упоминает выдающегося естествоиспытателя Бюффона и в качестве его критика – Лорана де Лабомеля, хотя последний знаменит скорее нападками на Вольтера.

10 Авл Вителлий был римским императором с апреля по декабрь 69 г., прославился личной жестокостью и мстительностью, но вместе с тем нерешительностью в военных и политических делах.

11 Римский полководец Марк Атилий Регул, по преданию, был жестоко умервщлен карфагенянами, убийца Цезаря Марк Юний Брут покончил с собой после битвы, проигранной Октавиану, а социалист Арман Барбес провел в тюрьмах в общей сложности более пятнадцати лет. Между тем полководец и консул Катон Старший, знаменитый, в частности, тем, что отстаивал традиционные римские добродетели, единственный из перечисляемых Гюго исторических фигур умер естественной смертью. Сенатор и стоик Трезея Пет принял яд по приказу Нерона, а поэт Альфонс Раббе, с которым Гюго в молодости дружил, принял смертельную дозу опиума, не в силах выносить боль от застарелого сифилиса.

12 Социалист Луи Блан вынужден был эмигрировать в Англию после подавления революции 1848 г., провел в ссылке более двадцати лет. Мильтон, активный сторонник республики и секретарь Кромвеля, чудом избежал суда и ссылки после реставрации Стюартов, однако был разорен и вынужден был вести замкнутый образ жизни. Эсхил, в своей политической деятельности поддерживавший Ареопаг в его борьбе с «демократической» партией Фемистокла, был обвинен в нечестии (вывел на сцену таинства елевсинских мистерий), вынужден был эмигрировать на Сицилию, где и умер. Жокрис – персонаж традиционного французского фарса, простак, простофиля.

13 В 1855 г. был выражен протест против приезда в Англию Наполеона III. В связи с этим французские эмигранты, в том числе Виктор Гюго, были высланы с острова Джерси.

14 Эти слова Гюго исполнены иронии. Эжен Руэр, которого называли «вице-императором», был известен тем, что менял политические взгляды в зависимости от конъюнктуры, а кроме того, потерпел несколько крупных неудач во внутренней и внешней политике, маршал Франсуа Базен известен более своими поражениями, нежели победами, а фигура критика Жана Мари Низара, безусловно, была для Гюго образцом напыщенной графомании. Напротив, упоминаемые далее ботаник Эжен Вьейяр и писатель Проспер Мериме названы великими без иронии.

15 Речь идет об оперетте Ж. Оффенбаха «Прекрасная Елена», поставленной в Париже в 1864 г. Ее действующие лица – герои «Илиады» Гомера. В словах про насмешки над Шекспиром в академии, возможно, нет отсылки ни к какому конкретному эпизоду.

16 Билль об иностранцах несколько раз вводился и отменялся английским парламентом, вопрос о его возобновлении активно обсуждался и в связи с революционной эмиграцией после переворота 1851 г. Лишь в 1856 г. было объявлено, что правительство отказывается от попыток протолкнуть билль.

17 На Всемирной выставке Наполеон III приветствовал Вильгельма I, тогда носившего титул короля Пруссии. Семейство Круппов владело крупнейшим заводом по производству пушек в мире. Ирония в том, что во многом именно благодаря этим пушкам Пруссия одержала победу над Францией в войне 1870–1871 гг.

18 В смысле: в академию – за книгу «История Юлия Цезаря», которую Луи Бонапарт написал, на каторгу – за государственный переворот, который он совершил.

19 Казнь борца за освобождение негров Джона Брауна в 1859 г. не была, конечно, единственной причиной начавшейся в 1861 г. Гражданской войны в США.

20 После провала англо-франко-испанской интервенции в Мексику провозглашенный захватчиками императором Мексики Максимилиан I был захвачен в плен и, вопреки многочисленным просьбам со стороны мирового сообщества, расстрелян (1867).

21 Так называемая славная революция 1868 г. в Испании привела к продолжительному политическому кризису и обострению гражданской войны между сторонниками правящей династии и приверженцами Карлоса Младшего (так называемая Вторая карлисткая война). Спор из-за освободившегося престола стал поводом к началу Франко-Прусской войны 1870–1871 гг. Ловушкой Гюго называет знаменитую Эмсскую депешу – сообщение о разговоре короля Вильгельма I с французским послом о кандидатуре швабского князя Леопольда Гогенцоллерна-Зигмарингена, подделанное Отто фон Бисмарком и вызвавшее гнев французскх депутатов, проголосовавших за начало войны.

22 Один из первых поэтов романтизма Томас Чаттертон покончил с собой, не выдержав нужды, в возрасте восемнадцати лет.

23 4 сентября 1870 г. была провозглашена Третья республика.

24 Неточность: в соответствии с Франкфуртским миром 1871 г. контрибуция Франции составила не десять, а пять миллиардов. Две отошедшие к Германии провинции – Эльзас и Лотарингия.

25 Гюго перечисляет своих друзей, вместе с ним проведшим годы ссылки на Джерси и Гернси (последний, Кеслер, умер на Гернси в 1870 г.), прибавляя к ним своих сыновей Шарля и Франсуа-Виктора.

26 Гюго имеет в виду башни собора Парижской Богоматери.

В защиту Сербии

В конце XIX в. Босния, Герцеговина и Болгария поднялись на борьбу против турецкого гнета. 30 июня 1876 г. к ним присоединилась Сербия, объявив войну Турции. После ряда поражений сербов турецкая армия вторглась на территорию Сербии. Начались зверства, описываемые Гюго. Сербский князь Милан 26 августа 1876 г. безуспешно обратился к европейским державам с просьбой о помощи. Перемирие было заключено только в октябре 1876 г. после вмешательства России.

1 Речь идет о заявлении премьер-министра Англии Бенджамина Дизраэли (1804–1881) по поводу зверств турок, подавивших в апреле 1876 г. восстание в Болгарии.

2 Бонди – лес в окрестностях Парижа, Шварцвальд – лес в юго-западной Германии, оба прославились множеством бандитов и частыми грабежами.

3 Механик Троппманн был осужден за убийство восьми человек, членов одной семьи, и казнен.

4 Речь идет о мерах, принятых французским правительством в 1681 г., в рамках которых обеспечивался принудительный простой драгунов в домах гугенотов с целью заставить последних принять католичество (католический епископ Боссюэ, очевидно, приветствовал такое решение). 2 декабря 1804 г. Наполеон провозгласил себя императором Франции.

5 Силлабус (лат. Syllabus Errorum – «список заблуждений) – список осуждаемых учений и принципов, изданный Римско-католической церковью в 1864 г.

6 То есть Османская империя.

7 Гюго использует здесь это имя как нарицательное для всех правителей Османской империи; в действительности султаном на момент произнесения речи был Мурад V (1840–1904).

Право и закон

1 Национальный институт наук и искусств (переименованный в Институт Франции Наполеоном I) был учрежден решением Национального конвента в 1795 г.

2 Финистер (от лат. Finis Terrae – «край земли») – департамент на северо-западе Франции.

3 Во Французскую академию Гюго был избран в 1841 г., звание пэра получил в 1845-м.

4 Т. е. легче менять взгляды в соответствии с политической конъюнктурой, ища свою выгоду (как член Конвента аббат Сийес, который был известен своей политической непоследовательностью и тем, в частности, что поддержал переворот Восемнадцатого брюмера), чем отстаивать свои взгляды, несмотря ни на что (как другой депутат маркиз де Кондорсе, который составил проект так называемой жирондистской конституции, после его публикации был объявлен вне закона и вынужден был покончить с собой).

5 Монашеский орден фельянтинцев был основан 1577 г. аббатом Жаном де Ля Баррьером (1544–1590) и запрещен Конвентом в 1791 г. Основанная святым Филиппо Негри (1515–1595) Конгрегация оратории также была распущена в ходе Великой французской революции.

6 Во время правления Наполеона III была осуществлена так называемая османизация Парижа – масштабная перепланировка под руководством барона Османа, префекта департамента Сена; в частности, через Люксембургский сад, вопреки беспрецедентным протестам общественности, была проложена улица. Валь-де-Грас – комплекс зданий военного госпиталя, образованного на базе основанного в 1621 г. монастыря.

7 Томас де Торквемада был первым великим инквизитором Испании, граф Жозеф-Мари де Местр считается одним из основателей политического консерватизма.

8 Гюго был младшим из трех братьев в семье.

9 Вперемешку перечисляются события Наполеоновских войн, из которых самое раннее – битва под Ульмом в октябре 1805 г., в ходе которой французские войска разгромили австрийскую армию под командованием генерала Мака, а самое позднее – форсирование Эльбы соединенными русско-прусскими войсками под командованием маршала Блюхера в сентябре 1813 г.

10 Битва при Маренго 14 июня 1800 г., в которой французская армия под командованием Наполеона одержала победу над австрийцами, считается ключевым событием Войны второй коалиции.

11 Гюго имеет в виду, что Лагори был больше похож на афинского военноначальника Фокиона, то есть был человеком сдержанным, строгим и рассудительным, чем на наполеоновского маршала Мюрата, который был, в частности, знаменит любовью к нарядам и страстью к хвастовству.

12 После провала антинаполеоновского заговора убежденного республиканца генерала Мале 23 октября 1812 г. власти Парижа арестовали и судили 25 человек, 15 из которых были 29 октября расстреляны, в том числе генералы Гидаль и Лагори (многолетнюю любовную связь с последним поддерживала мать Гюго Софи).

13 То есть путь, на котором обретается истина (апостол Павел принял христианство по дороге в Дамаск).

14 Родители Гюго – капитан Жозеф Гюго и Софи Требюше – познакомились в ходе подавления роялистского Вандейского мятежа (1793–1796) на севере Франции. Отец Гюго служил в «патриотических» войсках, посланных Конвентом на подавление сепаратистов, мать сочувствовала повстанцам, несколько лидеров которого носили фамилию Ларошжаклен. Впоследствии капитан Гюго служил в наполеоновской армии и дружил с ее знаменитыми военачальниками.

15 Государственный переворот 18 фрюктидора V года (4 сентября 1797 г.) преследовал целью ослабление роялистов и привел к диктатуре Директории, то есть создал почву для наполеоновского переворота Восемнадцатого брюмера.

16 Массовые ссылки в Кайенну (Французская Гвиана) и Ламбессу (Африка) начались после государственного переворота 2 декабря 1851 г.

17 4 мая 1848 г. прошли выборы в Учредительное собрание Второй республики. 13 июня 1849 г. в Париже была разогнана манифестация против колониальной политики правительства Второй республики в Риме. Гюго говорит о нескольких случаях установления диктатуры в результате политической жестокости, направленной на защиту завоеваний революции.

18 Солнце – один из символов французского монарха. Оппонент обвиняет Гюго в роялизме – ирония в том, что преследованиям со стороны Луи-Наполеона он подвергся за выступления в защиту республики.

19 Перечисляются люди, пострадавшие за свои убеждения: гуманист Джироламо Савонарола был повешен, философ-неоплатоник Джордано Бруно сожжен, автора «Города Солнца» Томмазо Кампанеллу пытали и двадцать семь лет продержали за решеткой (слова «двадцать семь раз» – очевидно, описка Гюго).

20 Обыгрывается выражение le coup de pied de l’âne – букв. «удар ногой от осла», обозначающее удар исподтишка.

21 Имеется в виду комедийная Народная опера, ныне – Театр у Ворот Сен-Мартен.

22 Смысл упрека в том, что свои речи Демосфен готовит по ночам, при свете масляного светильника.

23 Имеется в виду парламентское большинство, состоявшее из легитимистов и орлеанистов – сторонников, соответственно, старшей и младшей линии Бурбонов.

24 То есть мог бы стать оратором, а стал жуликом. Писатель XVII в. Ги Патен был также известен как врач с консервативными взглядами на науку, его иногда называют прототипом образов шулеров-врачей у Мольера. (Здесь и далее в этом абзаце представляется крайне проблематичным установить, кого именно имеет в виду Гюго.)

25 То есть начал как заслуживающий уважения государственный деятель (как адвокат Ламуаньон де Мальзерб, защищавший Людовика XVI на процессе 1793 г.), а закончил как пустой модник (как Джордж Браммел, первый в истории денди).

26 То есть храбро сражался с восстанием арабских племен в Алжире, которым руководил эмир Абд аль-Кадир, но робеет перед ничтожествами, каковыми Гюго считал литераторов, иезуитов Франсуа Нонотта и Луи Патуйе.

27 Замок Рамбуйе под Парижем – резиденция французских монархов и позже президентов республики.

28 То есть выступающий за освобождение Польши из-под власти русского самодержца и вместе с тем за установление самодержавия в самой Франции.

29 Флореаль – восьмой месяц республиканского календаря 20–21 апреля – 19–20 мая.

30 Перечисляются историки, внесшие вклад в изучение Великой французской революции.

31 Гюго имеет в виду брюссельский эпизод 25 мая 1871 г. После того как правительство Бельгии объявило, что выдаст во Францию политических беженцев – участников Парижской комунны, Гюго публично выразил возмущение этим решением, заявив, что укроет беженцев у себя дома, а на следующую ночь дом на площади Баррикад, в котором он жил, подвергся нападению проверсальски настроенной толпы.

Польша

1 Имеется в виду Наполеон Иосиф Ней, сын маршала Нея, получившего после Бородинского сражения от Наполеона титул князя де ля Москова (здесь имеется в виду река Москва; французская историография называет Бородинское сражение битвой при реке Москве).

2 Галиция – историческая область в Восточной Европе (конец XVIII – начало XX в.), примерно соответствует территории современных Ивано-Франковской, Львовской и западной части Тернопольской областей Украины, Подкарпатского и большей части Малопольского воеводств Польши.

3 Гюго сравнивает польского короля (1674–1696) Яна III Собеского, который вел затяжные войны с Османской империей, с греческим царем Леонидом, прославившимся сражением при Фермопилах, в котором триста спартанцев сражались против персидской армии.

4 Гюго имеет в виду первый раздел Польши, который в действительности относится к 1772 г.

5 По некоторой информации, в ходе Галицийской резни 1846 г. австрийские власти платили польским крестьянам за убитых помещиков.

Посещение Консьержери

1 Барон де Монтийон учредил три премии, одна из которых, литературная, вручается Французской академией.

2 То есть три ордена командорской степени. Знаменитый художник Орас Верне был кавалером ордена Почетного легиона, ордена Александра Невского и прусского ордена «За заслуги». Относительно возраста художника Гюго незначительно ошибается: в 1846 г. Верне было пятьдесят семь лет.

3 Война за испанский престол между сторонниками дочери Фердинанда VII Изабеллы, которую он объявил законной наследницей, и сторонниками его брата Дона Карлоса-старшего, провозгласившего себя королем Карлом V, известная как Первая карлистская война, была окончена в 1839 г. В 1844-м Карлос отрекся от прав на престол в пользу старшего сына, которого сторонники называли Карлом VI. Изабелла II царствовала как первый конституционный монарх страны с 1837 г. 10 октября 1846 г. шестнадцатилетняя Изабелла сочеталась браком со своим двоюродным братом, двадцатичетырехлетним Франсиско де Асисом, имевшим репутацию человека робкого, застенчивого и, возможно, гомосексуалиста. Карлос VI также приходился Изабелле двоюродным братом, отсюда понятно его разочарование. Карлисты были реакционно-роялистской частью испанского общества, поэтому не удивительно, что с претендентом на престол встречался маркиз, которого Гюго характеризует как легитимиста – то есть сторонника законной власти наследственной монархии.

4 Тюрьма Консьержери как часть Дворца правосудия построена на месте дворца Людовика Святого (Saint Louix) на острове Сите и с использованием элементов его конструкции, вероятно, поэтому Гюго называет ее Сен-Луи, хотя существует и церковь Сен-Луи, находящаяся на соседнем одноименном острове.

5 В «Робере Макере» 4 акта, так что Гюго, скорее всего, имеет в виду шутку знаменитого артиста, смысл которой сейчас неясен. Впрочем, мотивом посещения тюрьмы могло быть и то, что в 1846 г. в журнале L’Époque печатался как фельетон текст, озаглавленный «Криминальное образование», который впоследствии стал третьей частью романа «Блеск и нищета куртизанок». Он начинается с подробного описания Консьержери. Бальзака во время визита в тюрьму в 1845 г. сопровождал, как и год спустя Гюго, месье Лебель.

6 Одной из достопримечательностей Зала стражей в Консьержери считается капитель с изображением женской и мужской фигур, в которых принято видеть великого средневекового схоласта Пьера Абеляра и его возлюбленную Элоизу, чья трагическая история любви включала в себя и эпизод оскопления Абеляра родственниками Элоизы.

7 В ночь с 13 на 14 февраля 1820 г. мелкий ремесленник и страстный бонапартист Луи Пьер Лувель заколол ножом Шарля-Фердинанда д’Артуа, герцога Беррийского (1778–1820), со смертью которого прервалась старшая линия Бурбонов. Был гильотинирован на Гревской площади.

8 Равальяк был приговорен к четвертованию за убийство Генриха IV (1610), Дамьен получил аналогичный приговор за покушение на Людовика XV (1757), отравителя Дерю и разбойника Картуша колесовали (1777 и 1721 соответственно), отравительница Вуазен была сожжена (1680), еще одна отравительница маркиза де Бренвилье – обезглавлена (1676). Всех перечисленных преступников перед смертью подвергали пыткам.

9 Парижская тюрьма, основанная в XII в. как лепрозорий.

10 Мелкий лавочник Жозеф Анри совершил неудачное покушение на Луи-Филиппа 29 июля 1846 г. На суде был признан невменяемым и приговорен к пожизненной каторге. Относительно пребывания в Консьержери главы Парнасской школы, поэта Леконта де Лиля, известного, в частности, тем, что ему завещал свое место в академии Гюго (если только речь идет не о каком-то другом Леконте), сведений обнаружить не удалось.

11 Тюрьма (или, точнее, тюрьмы) Ля Рокетт – исправительные учреждения, расположенные в 11-м округе Парижа, на улице де Ля Рокетт. Были открыты в 1830-м и закрыты в 1974 г.

12 Перечисляются знаменитые заключенные Консьержери. Отставные военные Жозеф Фиески и Луи Алибо были организаторами покушений на Луи-Филиппа (оба покушения относятся к 1836 г.), Габриель-Жульен Уврар не раз обвинялся в спекуляциях на военных поставках, его заключение в Консьержери относится к 1825-му, христианский социалист аббат де Ламенне был приговорен к году тюрьмы в 1841 г. за нападки на правительство, будущий император Наполеон III содержался в Косьержери во время процесса 1840 г., пэр Франции князь де Берг был осужден как фальшивомонетчик (см. след. прим.), относительно пребывания в Консьержери знаменитой мемуаристки маркизы де Ларошжаклен сведений обнаружить не удалось.

13 Комментарий к французскому изданию сообщает, что де Берг был осужден в 1840 г., значит, ко времени написания «Посещения Консьержери», то есть к 1846 г., он уже должен был бы быть на свободе. Следовательно, либо тут неточность автора, либо ошибка французского комментатора, и в действительности де Берг был осужден в 1843–44 гг.

14 Супруга Людовика XVI, королева Франции Мария-Антуанетта, по приговору революционного трибунала была обезглавлена на площади Согласия 16 октября 1793 г.

15 Террор (т. ж. Якобинский террор) – период Великой французской революции, отмеченный массовыми казнями.

16 Басонщик – мастер, изготовляющий басоны (от фр. passement – галун, тесьма) – текстильные изделия, предназначенные для украшения: шнуры, тесьма, кисти, бахрома и т. п.

17 Трудно сказать, какой именно из Сансонов имеется в виду, Сансоны были династией парижских палачей с 1688 по 1847 гг. Самый знаменитый представитель династии Шарль Анри Сансон (1739–1806) казнил Людовика XVI.

18 Гюго использует слово испанской этимологии paraguante («для перчаток»), засвидетельствованное у Мольера и означающее скорее взятку, нежели чаевые.

19 Улицы Маре-дю-Тампль и Альбуи – ныне соответственно улицы Мальта и Люсьен Сампе.

20 Вольтер был обладателем коллекции тростей, насчитывающей 121 предмет.

21 Вор и убийца Пьер-Франсуа Ласенер, считающийся прототипом Родиона Раскольникова, известен также как автор стихов и мемуаров.

22 Должность канцлера Франции, упраздненная в 1848 г., была во многом аналогична нынешней позиции министра юстиции. С 1837 по 1848 гг. ее занимал герцог Паскье, он же вел все крупнейшие политические процессы.

23 Легенду о Наик-Гополе, а также легендарные сведения о происхождении индийской музыки Гюго почерпнул из книги «Восточные воспоминания» прожившего в Индии семнадцать лет английского художника и писателя Джеймса Форбса (1749–1819). Маидис – искаж. Махадева (одно из имен Шивы), Парбюта – искаж. Парвати (супруга Шивы), Буама – искаж. Брима (одно из воплощений Брахмы).

24 В процессе реконструкции знаменитого аббатства Сен-Жермен-де-Пре в 1821 г. под руководством архитектора Этьена-Ипполита Годда были снесены многие части здания, которые были сочтены не подлежащими восстановлению. Реконструкция монастырской церкви Сен-Дени, раннеготического шедевра, в 1837 г. под руководством архитектора Франсуа Дебре привела к разрушению и демонтажу северной башни храма.

Тюрьма приговоренных к смертной казни

1 На площадь Сен-Жак гильотина была перенесена в 1832 г. На крупнейшей во Франции каторге под Тулоном могло находиться до четырех тысяч осужденных.

2 Гюго посещал тюрьму, желая подготовиться к речи во время дебатов о тюрьмах в Национальном собрании.

3 В парижской тюрьме Сент-Пелажи, основанной в 1662 г., во времена Июльской монархии содержали политических заключенных; условия содержания там выгодно отличались от других парижских тюрем.

4 Пьер-Франсуа Ласенер и Пьер-Жозеф Пульман, бравировавшие своим нигилизмом, были казнены соответственно в 1836 и 1844 гг. за резонансные убийства в ходе ограблений.

5 Некий аббат Монтес был тюремным священником во времена Реставрации и Июльской монархии (см. рассказ о встрече с Лувелем в «Посещении Консьержери» на стр. 329 настоящего издания).

6 См. прим. 10 к «Посещению Консьержери».

Казнь Людовика XVI

1 В издании Национальной типографии говорится, что Гюго услышал этот рассказ от некоего Лебуше, однако источник этой информации не указан.

2 Хартиями назывались монархические конституции 1814 и 1830 гг. Первая была дарована Франции Людовиком XVIII, вторая – принята Луи-Филиппом I по представлению Национального собрания.

3 В 1836 году на площади Согласия был установлен подаренный Франции правительством Египта обелиск из Луксорского храма – Гюго называет его памятником Сезострису, используя собирательное имя египетских фараонов.

4 Имеется в виду так называемый патерностер – орнамент из мелких деталей, подобных бусинкам.

5 Ныне здание Министерства обороны Франции, т. ж. известно как Hôtel de la Marine.

6 Так во время революции называли короля, равно как Марию-Антуанетту после его смерти именовали «вдова Капет», поскольку Людовик XVI принадлежал к боковой ветви династии Капетингов, правившей во Франции с 987 по 1328 г., а по боковым линиям (Валуа, бурбоны) – до 1848 г.

7 Гюго сравнивает толпу, разрывающую одежду Людовика XVI, с римскими солдатами, разделившими одежды Христа, приводя искаженную цитату из Библии (Матфея 27; 35, Марка 15; 24).

8 Имеется в виду Шарлотта Бабо де ла Шоссад (1732–1793), по мужу – де Лезардьер.

9 Родильный дом в Париже.

10 В Конвенте было два Лефевра – Пьер Луи Станислав Лефевр и Жюльен Лефевр де Шовьер. Нант был родным городом второго из них. Конвент был созван в 1792 г. – следовательно, либо Гюго ошибочно относит сцену к 80-м гг., либо в описываемое время Лефевр не был еще депутатом.

Прибытие Наполеона в Париж

1 Речь, очевидно, идет об одной из битв с войсками Ахмед-бея в городке Константина на северо-востоке Алжира 1836 или 1837 гг. в ходе французского завоевания Алжира.

2 Наполеон использовал в качестве подписи эти три буквы. Сейчас белый в цветах французского триколора, появившегося в 1794 г., символизирует божественное начало, однако на протяжении веков, а также с 1814 по 1830 гг. белый флаг был символом королевской власти. Наполеона заботит, предано ли сердце офицеров королю.

15 декабря 1840 г. Похороны императора. Заметки, сделанные на месте событий

Торжественная церемония перенесения праха Наполеона, доставленного с острова Святой Елены, в гробницу Дома инвалидов, состоялась в Париже 15 декабря 1840 г. Размах мероприятия объяснялся его политической важностью для короля Луи-Филиппа, желавшего продемонстрировать идеологическую преемственность Июльской монархии от Первой империи, идея которой оставалась привлекательной для большинства французов.

1 Ныне Сент-Андре дез Ар.

2 Считается, что день похорон Наполеона был одним из самых холодных в Париже за весь XIX в. Женщины накинули вуали, чтобы согреться, – так же, как это делали певицы на Новом мосту.

3 Как и торговцы песнями на Новом мосту, разносчик продает тексты кантилен, песен.

4 Здесь следует абзац, вычеркнутый Гюго: «Вот истинно правдивая деталь. В тот момент, когда появилась национальная гвардия, солнце, это солнце Аустерлица, скрылось за тучами. Впрочем, весь этот день оно вело себя на редкость разумно и совершило не одну хитрость».

5 Корабль, на котором под руководством принца де Жуанвиля, третьего сына короля Луи-Филиппа, доставили прах Наполеона. Капелланом корабля был аббат Кокро.

6 За пребыванием Наполеона на острове Святой Елены наблюдала группа комиссаров – маркиз де Моншеню от Франции, граф Бальмен от России и барон фон Штрюмер от Австрии.

7 Бронзовую пчелу, старинную эмблему независимости Франции, Наполеон выбрал своим личным символом.

8 То есть 12,7 и 2,4 т. соответственно.

9 Правительство Гизо вступило в силу 29 октября 1840 г. Тьер, подавший в отставку незадолго до этого, лоббировал подготовку к войне с Англией и одобрил выделение средств на строительство крепостной ограды и ряда фортов вокруг Парижа. Правительство Гизо отменило эти приготовления. Кроме того, Гизо в отличие от Тьера, бывшего сторонником формулы «король царствует, но не правит», выступал за большее участие короля в делах государства.

10 То есть франкские короли древности Карл Великий и Гуго Капет вместе с наполеоновским генералом графом Лобау.

11 Клэр Элизабет де Ремюза (1780–1821), мать министра иностранных дел в правительстве Тьера, была фрейлиной Жозефины Богарне. Мемуары, о которых идет речь, были опубликованы в 1879 г.

12 Следует вычеркнутый абзац: «На двенадцати огромных трехцветных павильонах, окружающих Триумфальную арку, золотыми буквами написаны названия двенадцати самых прославленных армий Директории, Консулата и Империи. Справа от огромного наличника установили мачту великой армии. Это хорошо. Но слева поместили армию Самбра-и-Меза. Почему армия Самбра-и-Меза, а не какая-то другая? Разве не должны были посвятить один из этих павильонов императорской гвардии, поместив ее напротив великой армии? Императорская гвардия составляла армию, а ее забыли в этом распределении триумфальных знамен».

13 Гигантский сад банкира Николя Божона (1718–1786) был разделен в 1837 г. и в большей части застроен.

14 Имеется в виду семидневная оборона французскими войсками г. Мазаграна на северо-западе Алжира от алжирских войск под руководством Абд аль-Кадира.

15 Иными словами, когда катафалк поместили под Арку, лошадей распрягли. Та же самая «отличная мысль» будет позаимствована и во время похорон самого Гюго.

16 То есть около 120 см.

Именной указатель

Абеляр Пьер (1079–1142) – философ,[79] теолог. – [1] («Посещение Консьержери»).

Августин Святой, Блаженный Аврелий (354–430) – христианский теолог. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Авельянеда Фернандес Алонсо де – псевдоним автора подложной 2-й части «Дон Кихота». Его личность не установлена. – [1] («Шекспир. Его произведения»).

Аделаида Луиза Мария Евгения Орлеанская, «Мадам Аделаида» (1777–1847) – сестра Луи-Филиппа I. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Акбар Великий (1542–1605) – падишах Империи великих моголов. – [ «Посещение Консьержери»].

Алибо Луи (1810–1836) – организатор покушения на Луи-Филиппа. – [1] («Посещение Консьержери»).

Аль-Кадир Абд (1808–1883) – вождь арабских племен Алжира, руководитель антифранцузского сопротивления. – [1] («Право и закон»).

Альфонс XII (1857–1885) – король Испании (1874–1885). – [1] («Что такое изгнание»).

Амадей I Савойский (1845–1890) – король Испании (1871–1873). – [1] («Что такое изгнание»).

Анри III д’Авогур (около 1247–1301) – сеньор де Гоэле и д’Авогур с 1281 г., сын Алена II. – [1] («О Вальтере Скотте»).

Анри IV д’Авогур (около 1280–1334) – сеньор де Гоэле и д’Авогур с 1301 г., сын Генриха III. – [1] («Объявим разрушителям!»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»), [3] («Предисловие к драме «Кромвель»), [4] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Апулей (около 124 до н. э. – ?) – древнеримский писатель. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Аржансон (д’Аржансон) Рене Луи (1694–1757) – государственный деятель. – [1] («О Вольтере»).

Ариосто Лудовико (1474–1533) – итальянский поэт. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Аристотель (384–322 до н. э.) – древнегреческий философ и ученый. – [1] («О Вольтере»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»), [3] («Предисловие к драме «Кромвель»), [4] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Аристофан (около 445 до н. э. – около 385 до н. э.) – древнегреческий драматург, «отец комедии». – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Базен Ашиль Франсуа (1811–1888) – маршал Франции (1864). – [1] («Что такое изгнание»).

Бакюлар д’Арно, Франсуа Тома Мари де (1718–1805) – писатель и драматург. – [1] («Что такое изгнание»).

Барбес Арман (1809–1870) – мелкобуржуазный революционер-демократ. – [1] («Что такое изгнание»).

Барош Пьер Жюль (1802–1870) – юрист и политик; председатель Государственного совета (1852–1863). – [1] («Свобода печати»)

Бейль Пьер (1647–1706) – публицист и философ, ранний представитель Просвещения. – [1] («Шекспир. Его произведения»).

Бельфоре Франсуа де (1530–1583) – писатель. – [1] («Шекспир. Его произведения»).

Берг Шарль-Альфонс-Дезире-Эжен де (1791–1864) – пэр Франции и фальшивомонетчик. – [1] («Посещение Консьержери»).

Бертран Анри Гасьен (1773–1844) – генерал, адъютант Наполеона. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Берье Пьер-Антуан (1790–1868) – адвокат и политический деятель. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Бетховен Людвиг ван (1770–1827) – немецкий композитор. – [1] («Шекспир»).

Бисмарк Отто Эдуард Леопольд фон Шенхаузен (1815–1898) – германский государственный деятель, князь. – [1] («Что такое изгнание»), [2] («Право и закон»).

Блан Луи (1811–1882) – утопический социалист, историк, журналист, деятель революции 1848 г. – [1] («Что такое изгнание»), [2] («Право и закон»).

Бомарше Пьер Огюстен Карон де (1732–1799) – драматург. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»), [3] («Шекспир. Его произведения»), – [4] («Свобода печати»).

Бонапарт Жозеф (1768–1844) – старший брат Наполеона I, король Неаполя в 1806–1808 гг., король Испании в 1808–1813 гг. под именем Иосиф I Наполеон. – [1] («Право и закон»).

Бонапарт Каролина (1782–1839) – сестра Наполеона, королева Неаполя (1808–1815). – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Бонапарт Луи (1778–1846) – король Голландии в 1806–1810 гг. – [2] («Свобода печати»), [3] («Что такое изгнание»), [4] («Что такое изгнание»), [5] («Что такое изгнание»), [6] («Право и закон»), [7] («Право и закон»), [8] («Право и закон»), [9] («Право и закон»).

Боссю Рене ле (1631–1680) – теоретик классицизма. – [1] («Предисловие к Кромвелю»).

Боссюэ Жак Бенинь (1627–1704) – церковный деятель, теолог, политик, историк, писатель. – [1] («О Вольтере»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»), [3] («Предисловие к драме «Кромвель»), [4] («Предисловие к драме «Кромвель»), [5] («В зашиту Сербии»).

Браммел Джордж Брайан (1778–1840) – английский денди, законодатель моды в эпоху Регентства. – [1] («Право и закон»).

Браун Джон (1800–1859) – борец за освобождение негров-рабов в США, один из руководителей левого крыла аболиционистского движения. – [1] («Что такое изгнание»).

Бренвилье Мари Мадлен Дре д’Обре, маркиза де (1630–1676) – отравительница. – [1] («Посещение Консьержери»).

Бруно Джордано Филиппе (1548–1600) – итальянский философ и поэт, представитель пантеизма. – [1] («Право и закон»).

Брут Марк Юний (85–42 до н. э.) – римский политический деятель, один из идеологов и инициаторов заговора против Цезаря. – [1] («Шекспир. Его произведения»), [2] («Что такое изгнание»).

Буало-Депрео Никола (1636–1711) – поэт, теоретик литературы, член Французской академии. – [1] («Объявим войну разрушителям!»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»), [3] («Предисловие к драме «Кромвель»), [4] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Бюффон Жорж Луи Леклерк де (1707–1788) – естествоиспытатель. – [1] («Что такое изгнание»).

Ваде, Жан-Жозеф (1720–1757) – поэт и драматург. – [1] («Шекспир»).

Вакери Огюст (1819–1895) – поэт, драматург, фотограф и журналист. – [1] («Что такое изгнание»).

Вашингтон Джордж (1732–1799) – первый президент США. – [1] («Право и закон»).

Вега Карпьо Лопе Феликс де (1562–1635) – испанский писатель, создатель испанского национального театра. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Вергилий (50 до н. э. – 19 до н. э.) – римский поэт. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»), [3] («Что такое изгнание»), [4] («Право и закон»).

Верне Орас (1789–1863) – художник. – [1] («Что такое изгнание»), [2] («Посещение Консьержери»).

Веронезе Паоло (1528–1588) – итальянский художник. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Видок Франсуа Эжен (1775–1857) – преступник и детектив. – [1] («Что такое изгнание»).

Визе Жан Донно де (1638–1710) – издатель, писатель и драматург. – [1] («Что такое изгнание»).

Виктория (1819–1901) – королева Великобритании с 1837 г. – [1] («Что такое изгнание»).

Вильгельм I Фридрих Людвиг (1797–1888) – германский император (с 1871 г.). – [1] («Что такое изгнание»).

Виньола Джакомо да (1507–1573) – итальянский архитектор. – [1] («Объявим войну разрушителям!»).

Виолле-ле-Дюк Эжен Эммануэль (1814–1879) – архитектор, реставратор, искусствовед, историк архитектуры. – [1] («Тюрьма приговоренных к смертной казни»).

Вителлий Авл (15–69) – римский император. – [1] («Что такое изгнание»).

Витэ Людовик (1802–1873) – писатель и политический деятель. – [1] («Объявим войну разрушителям!»).

Вожла Клод Фавр, де (1585–1650) – грамматист и лексикограф. – [1] («Предисловие к Кромвелю»).

Вольтер, Аруэ Франсуа-Мари (1694–1778) – писатель, философ, историк. – [1] («О Вольтере»), [2] («Объявим войну разрушителям!»), [3] («Предисловие к драме «Кромвель»), [4] («Предисловие к драме «Кромвель»), [5] («Предисловие к драме «Кромвель»), [6] («Свобода печати»), [7] («Что такое изгнание»), [8] («Что такое изгнание»), [9] («Право и закон»), [10] («Польша»), [11] («Посещение Консьержери»), [12] («Похороны Александра Дюма»).

Вьейяр Нарцисс (1791–1857) – государственный деятель, учитель и ближайший сподвижник Луи-Наполеона. – [1] («Право и закон»).

Вьейяр Эжен (1819–1896) – ботаник и врач. – [1] («Что такое изгнание»).

Вьенне, Жан-Понс-Гийом (1777–1868) – политик, драматург и поэт, член Французской академии. Был также известным масоном. – [1] («Посещение Консьержери»).

Вюйяр Эдуар (1868–1940) – живописец. – [1] («Право и закон»).

Гарибальди Джузеппе (1807–1882) – народный герой Италии, генерал, один из вождей революционно-демократического крыла в национально-освободительном движении, боровшегося за объединение Италии. – [1] («Что такое изгнание»).

Гальбуа Николя-Мари-Матюрен (1778–1850) – генерал-лейтенант. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Гварини Гуарини Баттиста (1538–1612) – итальянский поэт, теоретик литературы и искусства. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Гейнзиус Николай (1620–1681) – голландский филолог и государственный деятель. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Геродот (между 490 и 480 до н. э. – около 425 до н. э.) – древнегреческий историк. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Герострат – грек из города Эфес, сжегший в 356 до н. э. храм Артемиды Эфесской, для того чтобы обессмертить свое имя. – [1] («О Вольтере»).

Гесиод (VIII–VII вв. до н. э.) – греческий поэт. – [1] («Шекспир»).

Гете Иоганн Вольфганг (1749–1832) – немецкий поэт, мыслитель и естествоиспытатель. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Гидаль Максимилиан Жозеф (1765–1812) – генерал. – [1] («Право и закон»).

Гиз Генрих герцог де (1550–1588) – генералиссимус Франции. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Гизо Франсуа Пьер Гийом (1787–1874) – государственный деятель, историк. – [1] («Свобода печати»), [2] («Польша»), [3] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Годд Этьен-Ипполит (1781–1869) – архитектор-неоклассик. – [1] («Посещение Консьержери»).

Гомер – древнегреческий поэт, считается творцом двух первых эпических поэм Европы – «Илиады» и «Одиссеи». – [1] («О Вальтере Скотте»), [2] («Объявим войну разрушителям!»), [3] («Предисловие к драме «Кромвель»), [4] («Предисловие к драме «Кромвель»), [5] («Предисловие к драме «Кромвель»), [6] («Предисловие к драме «Кромвель»), [7] («Предисловие к драме «Кромвель»), [8] («Предисловие к драме «Кромвель»), [9] («Предисловие к драме «Кромвель»), [10] («Предисловие к драме «Кромвель»), [11] («Предисловие к драме «Кромвель»), [12] («Предисловие к драме «Кромвель»), [13] («Что такое изгнание»), [14] («Право и закон»).

Гораций (65 до н. э. – 8 до н. э.) – римский поэт. – [1] («Шекспир. Его произведения»), [2] («Что такое изгнание»), [3] («Право и закон»).

Грин Роберт (1558–1592) – английский драматург, предшественник Шекспира. – [1] («Что такое изгнание»).

Гужон Жан (около 1510–1564 или 1568) – скульптор эпохи Возрождения. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Гурго Гаспар (1783–1852) – генерал-лейтенант, адъютант Наполеона. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Гус Ян (1369–1415) – чешский мыслитель. – [1] («Свобода печати»).

Гусман Гарсес Доминик де Святой Доминик (1170–1221) – испанский католический святой, основатель ордена доминиканцев. – [1] («Свобода печати»).

Гутенберг Иоганн (между 1394–1399–1468) – немецкий изобретатель, создавший европейский способ книгопечатания, первый типограф Европы. – [1] («Свобода печати»).

Д’Анже Давид, урожденный Жан Пьер Давид (1788–1856) – скульптор и медальер, автор бюста Виктора Гюго. – [1] («Посещение Консьержери»).

Дамьен Робер-Франсуа (1755–1715) – террорист, совершил неудачное покушение на Людовика XV. – [1] («Посещение Консьержери»).

Данте Алигьери (1265–1321) – итальянский поэт, автор «Божественной комедии». – [1](«Объявим войну разрушителям!»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»), [3] («Предисловие к драме «Кромвель»), [4] («Предисловие к драме «Кромвель»), [5] («Предисловие к драме «Кромвель»), [6] («Предисловие к драме «Кромвель»), [7] («Шекспир. Его произведения»), [8] («Что такое изгнание»), [9] («Похороны Александра Дюма»).

Дантон Жорж Жак (1759–1794) – деятель Великой французской революции. – [2] («Право и закон»).

Дасье Андре (1651–1722) – филолог. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Дебре Франсуа (1777–1850) – архитектор. – [1] («Посещение Консьержери»).

Дезе Луи-Шарль (1768–1800) – генерал. – [1] («Право и закон»).

Делиль Жак (1738–1813) – поэт, переводчик, член Французской академии. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Демосфен (около 384 до н. э. – 322 до н. э.) – древнегреческий оратор и политический деятель. – [1] («Право и закон»).

Дерю Антуан-Франсуа (1744–1777) – отравитель. – [1] («Посещение Консьержери»).

Дестют Де Траси Антуан Луи Клод (1754–1836) – философ, экономист, монархист. – [1] («Свобода печати»).

Гюйо-Дефонтен Пьер Франсуа (1685–1745) – писатель и литературный критик. – [1] («Что такое изгнание»).

Дешан Эмиль, Дешан Эстоли (1346–1407) – поэт, теоретик литературы. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Дидо Фирмен (1764–1836) – типограф, ввел термин и практически реализовал стереотипию, создал современную типометрию. – [1] («Свобода печати»).

Дидро Дени (1713–1784) – писатель, философ-просветитель. – [1] («Шекспир. Его произведения»), [2] («Свобода печати»), [3] («Что такое изгнание»).

Дион Хрисостом (около 40 – после 112) – древнегреческий оратор. – [1] («Шекспир. Его произведения»).

Дионисий Галикарнасский (около 60 – около 7 до н. э.) – древнегреческий историк и ритор. – [1] («Шекспир. Его произведения»).

Дионисий Сиракузский (около 432–367 до н. э.) – древнегреческий тиран. – [1] («О Вальтере Скотте»).

Домициан Тит Флавий (51–96) – римский император с 81 г., последний из династии Флавиев. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Друэ д’Эрлон Жан-Батист (1765–1844) – дивизионный генерал, участник Наполеоновских войн, губернатор Алжира. – [1] («Право и закон»).

Дюлак Жан-Батист Клемент (1805–1889) – государственный деятель. – [1] («Что такое изгнание»).

Дюма Александр, Дюма-отец (1802–1870) – писатель. – [1] («Похороны Александра Дюма»).

Дюма Александр, Дюма-сын (1824–1895) – писатель, член Французской академии (1874). – [1] («Похороны Александра Дюма»).

Дюперре Ги Виктор (1775–1846) – адмирал. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Дюплесси-Морне Филипп (1549–1623) – политический деятель, публицист. – [1] («О Вольтере»).

Дюрер Альбрехт (1471–1528) – немецкий живописец, график. – [1] («Шекспир»).

Дюшатель Шарль Мари Танги (1803–1867) – политик, министр финансов, министр внутренних дел Франции. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Евполид (446–411) – древнегреческий драматург, представитель «древней» аттической комедии. – [1] («Что такое изгнание»), [2] («Предисловие к Кромвелю»).

Еврипид (около 480 до н. э. – 406 до н. э) – древнегреческий драматург. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Екатерина Медичи (1519–1589) – королева Франции, жена Генриха II. – [1] («Объявим войну разрушителям!»).

Екатерина Первая (1729–1796) – в 1729–1796 гг. российская императрица. – [1] («О Вольтере»).

Елизавета Первая Тюдор (1533–1603) – английская королева (с 1558 г.), последняя из династии Тюдоров, типичная представительница английского абсолютизма. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Жанна д’Арк (1412–1431) – народная героиня Франции, возглавила освободительную борьбу французского народа против англичан во время Столетней войны. – [1] («Объявим войну разрушителям!»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»), [3] («Прибытие Наполеона в Париж»), [4] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Журдан Жан Батист (1762–1833) – маршал Франции (1804), граф (1816). – [1] («Право и закон»).

Зоил (около 400 – около 320 до н. э.) – древнегреческий ритор, историк. – [1] («Шекспир. Его произведения»), [2] («Что такое изгнание»).

Изабелла II (1830–1904) – королева Испании (1833–1868). – [1] («Что такое изгнание»).

Изамбер Франсуа-Андре (1792–1857) – юрист и политический деятель. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Ириарте Томас де (1750–1791) – испанский поэт, баснописец и драматург. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Кадвалла (? – около 655) – король Гвинеда. – [1] («Шекспир. Его произведения»).

Казимир-Перье Жан Поль Пьер (1777–1832) – банкир, политик, государственный деятель. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Калло Жак (1592 или 1593–1635) – гравер и рисовальщик. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Кальвин Жан (1509–1564) – богослов, реформатор церкви. – [1] («Что такое изгнание»)

Кампанелла Томмазо (1568–1639) – итальянский философ, поэт, политический деятель, создатель коммунистической утопии. – [1] («Право и закон»).

Кампистрон Жан-Гальбер (1656–1723) – поэт, член Французской академии, подражатель Расина. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»), [3] («Право и закон»).

Карл I Великий (742 или 747–814) – король франков. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Карл V (1338–1380) – король Франции из династии Валуа. – [1] («О Вальтере Скотте»), [2] («Посещение Консьержери»), [3] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Карл X (1757–1836) – король Франции в 1824–1830 гг. – [1] («Посещение Консьержери»).

Карлос Мариа Исидро де Бурбон старший (1788–1855) – претендент на испанский престол, младший брат Фердинанда VII. – [1] («Посещение Консьержери»).

Карлос Луис Мария Фернандо (1818–1861) – претендент на испанский престол, сын Дона Карлоса-старшего. – [1] («Посещение Консьержери»).

Карлос Мария де лос Долорес Хуан Исидро-младший (1848–1909) – внук Дона Карлоса-старшего, претендент на испанский и французские престолы. – [1] («Что такое изгнание»).

Карлье Пьер (1799–1858) – префект парижской полиции (1849–1851), бонапартист. – [1] («Что такое изгнание»)

Карр Роберт (1578–1654) – граф Анкрам, пэр Англии. – [1] («Предисловие к Кромвелю»).

Картуш, наст. имя Луи-Доминик Бургиньон (1693–1721) – знаменитый разбойник. – [1] («Шекспир»), [2] («Посещение Консьержери).

Катон Старший Марк Порций (234 до н. э. – 149 до н. э) – римский писатель, основоположник римской литературной прозы и государственный деятель. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»), [2] («Что такое изгнание»).

Кеслер Эннет де (? – 1870) – журналист. – [1] («Что такое изгнание»).

Кине Эдгар (1803–1875) – политический деятель, историк. – [1] («Право и закон»).

Клавере Жан (1590–1666) – адвокат, писатель. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Клеман Давид (1701–1760) – проповедник в Ганновере, сын эмигранта гугенота, библиограф. – [1] («Шекспир. Его произведения»).

Клеман Жан Мари Бернар (Дижонский) (1742–1812) – писатель. – [1] («Шекспир. Его произведения»).

Кольбер-Шабане, Пьер Дави де (1774–1853) – генерал. – [1] («Возвращение Наполеона в Париж»).

Конде Людовик IV Бурбон (1692–1740) – принц Конде. – [1] («Объявим войну разрушителям!»).

Кондорсе Мари Жан Антуан Никола (1743–1794) – маркиз, философ-просветитель, математик, социолог, политический деятель. – [1] («Право и закон»).

Констан де Ребек Бенжамен Анри (1767–1830) – писатель, публицист, политический деятель. – [1] («Свобода печати»).

Корнель Пьер (1606–1684) – драматург, член Французской академии. – [1] («О Вольтере»), [2] («О Вольтере»), [3] («О Вольтере»), [4] («Предисловие к драме «Кромвель»), [5] («Предисловие к драме «Кромвель»), [6] («Предисловие к драме «Кромвель»), [7] («Предисловие к драме «Кромвель»), [8] («Предисловие к драме «Кромвель»), [9] («Предисловие к драме «Кромвель»), [10] («Предисловие к драме «Кромвель»), [11] («Предисловие к драме «Кромвель»), [12] («Предисловие к драме «Кромвель»), [13] («Предисловие к драме «Кромвель»), [14] («Предисловие к драме «Кромвель»), [15] («Предисловие к драме «Кромвель»), [16] («Свобода печати»), [17] («Что такое изгнание»).

Кратин (около 520–420 до н. э.) – древнегреческий комедиограф. – [1] («Что такое изгнание»).

Кромвель Оливер (1599–1658) – деятель Английской революции XVII в., лидер индепендентов, лорд-протектор Англии, Шотландии и Ирландии. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Кук Джеймс (1728–1779) – английский мореплаватель. – [1] («Тюрьма приговоренных к смертной казни»).

Кювье Жорж (1769–1832) – палеонтолог, зоолог, один из реформаторов сравнительной анатомии, член Французской академии. – [1] («Право и закон»).

Лабомель Лоран Англивьель де (1726–1773) – публицист, оппонент Вольтера. – [1] («Что такое изгнание»).

Лагари Жан-Франсуа (1739–1803) – писатель, драматург, литературный критик.

Лагори Виктор Клод Александр Фанно (1766–1812) – военачальник, генерал. – [1] («Право и закон»).

Лагранж Шарль (1804–1857) – революционер, считался руководителем Июньского восстания 1848 г. – [1] («Право и закон»), [2] («Посещение Консьержери»).

Ламартин Альфонс Мари Луи де (1790–1869) – поэт-романтик, политический деятель, историк, член Французской академии. – [1] («Право и закон»), [2] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Ламенне Фелисите Робер де (1782–1854) – христианский мыслитель, публицист, переводчик Евангелия. – [1] («Посещение Консьержери»).

Ламетри Жюльен Офреде (1709–1751) – философ-материалист. – [1] («О Вольтере»).

Ламотт Антуан Удар де (1672–1731) – поэт и драматург. – [1] («О Вольтере»).

Ламуаньон Кретьен Гийом де Мальзерб (1721–1794) – государственный деятель, один из адвокатов на суде над Людовиком XVI. – [1] («Право и закон»).

Ланкло Нино де (1620–1705) – писательница, хозяйка литературного салона. – [1] («О Вольтере»).

Ланье Жозеф (1794–1868) – политический деятель, депутат. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Лаори Фанно Виктор де – дивизионный генерал. – [1] («Право и закон»).

Лаперуз Жан Франсуа де Гало (1741–1788) – мореплаватель. – [1] («Тюрьма приговоренных к смертной казни»).

Ларошжаклен Мари Луиза Виктория де (1772–1857) – мемуаристка. – [1] («Право и закон»), [2] («Посещение Консьержери»).

Ларошжаклен Анри Огюст Жорж (1805–1867) – маркиз, лидер легитимистов. – [1] («Свобода печати»).

Ласенер Пьер-Франсуа (1803–1836) – знаменитый преступник. – [1] («Посещение Консьержери»).

Лаудер Уильям (около 1680–1771) – английский поэт, автор литературных мистификаций. – [1] («Шекспир»).

Лафайет Мари Жозеф Поль Ив Рок Жильбер Мотье, маркиз де (1757–1834) – политический деятель. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Лафонтен Жан (1621–1695) – поэт, член Французской академии. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»), [2] («Свобода печати»).

Легуве Эрнест Вилфрид (1807–1903) – писатель. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Леконт де Лиль Шарль (1818–1894) – поэт и общественный деятель, республиканец. – [1] («Посещение Консьержери»).

Ленотр Андре (1613–1700) – архитектор-паркостроитель.

Леонид (508 или 507–480 до н. э.) – спартанский царь в 488–480 до н. э. – [1] («Польша»).

Лефевр Жульен Урбэн Франсуа Мари Риэль де ла Шовьер (1757–1816) – политик, депутат Конвента, жирондист. – [1] («Казнь Людовика XVI»).

Лобау Жорж Мутон, граф (1770–1838) – маршал. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Лойола Игнасио де (1491–1556) – католический святой, основатель ордена иезуитов. – [1] («Свобода печати»).

Лонгин Дионисий Кассий (213–172) – ритор, философ. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Лорике Жан Николя (1767–1845) – священник, иезуит. – [1] («Свобода печати»)

Ликург Спартанский (IX в. до н. э.) – легендарный законодатель Спарты. – [1] («Шекспир»).

Лувель Луи Пьер (1783–1820) – седельный мастер, бонапартист, убийца Шарля-Фердинанда д’Артуа, герцога Беррийского. – [1] («Посещение Консьержери»).

Лукиан (около 120 – после 180) – греческий писатель. – [1] («Шекспир. Его произведения»).

Луцилий Гай (180 или 148–102–101 до н. э.) – римский сатирик. – [1] («Что такое изгнание»).

Людовик IV Заморский (920/21–954) – король Франции с 936 г. – [1] («Объявим войну разрушителям!»).

Людовик VI (около 1081–1137) – король Франции с 1108 г. – [1] («О Вальтере Скотте»).

Людовик XIII (1601–1643) – король Франции с 1610 г. – [1] («Объявим войну разрушителям!»).

Людовик XI (1423–1483) – король Франции с 1461 г. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Людовик XIV (1638–1715) – король Франции с 1643 г., сын Людовика XIII. – [1] («О Вольтере»), [2] («Объявим войну разрушителям!»), [3] («Предисловие к драме «Кромвель»), [4] («Предисловие к драме «Кромвель»), [5] («Предисловие к драме «Кромвель»), [6] («Посещение Консьержери»), [7] («Прибытие Наполеона в Париж»), [8] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Людовик XV (1710–1774) – король Франции с 1715 г. – [1] («О Вольтере»), [2] («Посещение Консьержери»), [3] («Казнь Людовика XVI»), [4] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Людовик XVI (1754–1793) – король Франции в 1774–1792 гг. – [1] («О Вольтере»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»), [3] («Посещение Консьержери»), [4] («Казнь Людовика XVI»), [5] («Казнь Людовика XVI»), [6] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Людовик XVIII (1755–1824) – король Франции в 1814–1815 и 1815–1824 гг. – [1] («Посещение Консьержери»), [2] («Казнь Людовика XVI»), [3] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Людовик IX Святой (1214–1270) – король Франции с 1226 г. – [1] («Посещение Консьержери»).

Луи-Филипп (1773–1850) – король Франции в 1830–1848 гг. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Лютер Мартин (1483–1546) – глава Реформации в Германии, основатель немецкого протестантизма. – [1] («Свобода печати»), [2] («Что такое изгнание»).

Ля-Вуазен (наст. имя Катрин Монвуазен, около 1640–1680) – авантюристка, отравительница. – [1] («Посещение Консьержери»).

Макдональд Жак Этьен Жозеф Александр (1765–1840) – маршал Франции (1809), герцог Тарентский (1809). – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Максимилиан I Фердинанд Иосиф фон Габсбург (1832–1867) – австрийский эрцгерцог, император Мексики. – [1] («Что такое изгнание»).

Мале Клод Франсуа (1754–1812) – военачальник, бригадный генерал, руководитель заговора против Наполеона. – [1] («Право и закон»), [2] («Право и закон»), [3] («Право и закон»).

Малерб Франсуа (около 1555–1628) – писатель, основоположник поэзии французского классицизма. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Малуэ Пьер-Виктор (1740–1814) – публицист, политический деятель, морской министр Франции (с апреля по сентябрь 1814 г.). – [1] («Право и закон»).

Мальвиль Франсуа Жан Леон (1803–1879) – политический и государственный деятель. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Марат Жан-Поль (1743–1793) – политический деятель эпохи Великой французской революции. – [1] («Свобода печати»), [2] («Что такое изгнание»).

Мария-Антуанетта, урожденная Мария Антония Йозефа Иоганна Габсбургско-Лотарингская (1755–1793) – французская королева, жена (с 1770 г.) французского короля Людовика XVI, дочь австрийского императора Франца I. – [1] («Посещение Консьержери»).

Мария Стюарт (1542–1587) – шотландская королева в 1542–1567 гг. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Марра Арман (1801–1852) – журналист, главный редактор газеты «Насьональ», политический деятель, мэр Парижа. – [1] («Свобода печати»).

Марцеллин Аммиан (330 – после 395) – римский историк. – [1] («Предисловие к Кромвелю»).

Маршан Луи Жозеф (1791–1876) – камердинер Наполеона. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Мевий – римский поэт, преследовавший в стихах Вергилия и в свою очередь осмеянный Горацием. – [1] («Шекспир. Его произведения»), [2] («Что такое изгнание»).

Мейербер Джакомо, урожденный Якоб Либман Беер (1791–1864) – немецкий и французский композитор. – [1] («Посещение Консьержери»).

Мере Жан (1604–1686) – драматург. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Мериме Проспер (1803–1870) – писатель. – [1] («Что такое изгнание»).

Мерис Поль (1818–1905) – писатель и драматург, друг Гюго. – [1] («Что такое изгнание»).

Местр Жозеф Мари де (1753–1821) – граф, французский публицист, политический деятель и религиозный философ. – [1] («О Вольтере»), [2] («Право и закон»).

Метродор Лампсакский (330 до н. э. – 277 до н. э.) – друг, ученик и единомышленник Эпикура. – [1] («Шекспир. Его произведения»).

Микеланджело Буонарроти (1475–1564) – итальянский скульптор, живописец, архитектор и поэт. – [1] («Шекспир. Его произведения»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Мильтон Джон (1608–1674) – английский поэт, политический деятель, мыслитель. – [1] («Шекспир. Его произведения»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»), [3] («Предисловие к драме «Кромвель»), [4] («Предисловие к драме «Кромвель»), [5] («Предисловие к драме «Кромвель»), [6] («Что такое изгнание»).

Мирабо Оноре Габриель Рикети (1749–1791) – оратор, политик, деятель Великой французской революции. – [1] («Свобода печати»). [2] («Право и закон»).

Мишле Жюль (1798–1874) – историк романтического направления. – [1] («Право и закон»).

Моле Луи-Мотье (1781–1855) – политик, государственный деятель. – [1] («Право и закон»).

Молитор Габриэль Жан Жозеф (1770–1849) – маршал, пэр Франции. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Мольер, Жан Батист Поклен (1622–1673) – драматург, актер, родоначальник современной комедии, величайший комедиограф эпохи классицизма. – [1] («О Вольтере»), [2] («Объявим войну разрушителям!»), [3] («Предисловие к драме «Кромвель»), [4] («Предисловие к драме «Кромвель»), [5] («Предисловие к драме «Кромвель»), [6] («Предисловие к драме «Кромвель»), [7] («Свобода печати», [8] («Что такое изгнание»), [9] («Похороны Александра Дюма»).

Монталамбер Шарль де (1810–1870) – политический деятель, лидер клерикалов и орлеанистов. – [1] («Свобода печати»), [2] («Право и закон»), [3] («Польша»).

Монталиве Камиль Башассон (1801–1880) – полковник, пэр Франции. – [1] («Приезд Наполеона в Париж»).

Монтебелло Ланн Луи Наполеон Огюст, герцог де (1801–1874) – политик, морской министр Франции (1847–1848), депутат Законодательного собрания (1849–1851), посол Франции в России (1858–1864). – [1] («Свобода печати»).

Монтень Мишель де (1533–1592) – философ и писатель. – [1] («О Вольтере»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Монтескье Шарль Луи де Секонда, барон де Ла Бред (1689–1755) – просветитель, правовед, философ и писатель. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»), – [2] («Свобода печати»), [3] («Что такое изгнание»).

Монтийон Антуан-Жан-Батист-Робер Оже де (1733–1820) – барон, филантроп. – [1] («Посещение Консьержери»).

Мопа Шарлемань Эмиль (1818–1888) – префект парижской полиции (1851), бонапартист, один из организаторов переворота 2 декабря 1851 г. – [1] («Что такое изгнание»).

Мопертюи Пьер Луи Моро (1698–1759) – ученый, автор трудов по математике, астрономии, географии, биологии и философии. – [1] («О Вольтере»).

Морне (см. Дюплесси-Морне).

Моро Жан Виктор (1763–1813) – дивизионный генерал (1794). – [1] («Право и закон»).

Мортье Эдуар Адольф (1768–1835) – маршал Франции (1804), герцог Тревизский (1808). – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Моцарт Вольфганг Амадей (1756–1791) – австрийский композитор. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Мурильо Бартоломе Эстебан (1618–1682) – испанский живописец. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Мэн, Анна Луиза Бенедикт де Бурбон (1676–1753) – супруга Луи Огюста де Бурбона, герцога Мэна. – [1] («О Вольтере»).

Мюрат Иоахим (1767–1815) – наполеоновский маршал, великий герцог Берга в 1806–1808 гг., король Неаполитанского королевства в 1808–1815 гг. – [1] («Право и закон»), [2] («Право и закон»).

Наполеон I (1769–1821) – государственный и военный деятель, император Франции. – [3] («О Вольтере»), [4] («О Вольтере»), [5] («Предисловие к драме «Кромвель»), [6] («Предисловие к драме «Кромвель»), [7] («Что такое изгнание»), [8] («Что такое изгнание»), [9] («Право и закон»), [10] («Право и закон»), [11] («Прибытие Наполеона в Париж»), [12] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Наполеон III (1808–1873) – император в 1852–1870 гг. – [1] («Что такое изгнание»), [2] («Что такое изгнание»), [3] («Посещение Консьержери»).

Ней Мишель (1769–1815) – маршал. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»)

Ней Наполеон Иосиф, второй князь де ля Москова (1803–1857) – пэр Франции (с 1831 г.). – [1] («Польша»).

Низар Дезире (1806–1888) – критик и историк литературы, член Французской академии. – [1] («Что такое изгнание»).

Нодье Шарль (1780–1844) – писатель, член Французской академии. – [1] («Объявим войну разрушителям!»), [2] («Объявим войну разрушителям!»), [3] («Предисловие к драме «Кромвель»), [4] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Нонотт Клод Франсуа (1711–1793) – иезуит, литератор. – [1] («Что такое изгнание»).

Нума Помпилий – римский царь (715–673/72 до н. э.). – [1] («Свобода печати»).

Ньютон Исаак (1643–1727) – английский физик и математик. – [1] («Право и закон»).

Обиньяк Франсуа Эделен, аббат д’ (1604–1676) – писатель и теоретик драмы. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Оливье-Дьявол (? – 1484) – любимец французского короля Людовика XI, сын крестьянина из Фландрии. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Осман Жорж Эжен, барон Осман (1809–1891) – государственный деятель, градостроитель. – [1] («Право и закон»).

Палиссо Шарль (1730–1814) – писатель, знаменит яростными нападками на энциклопедистов Дидро и Руссо. – [1] («Что такое изгнание»).

Палмерстон, лорд Генри-Джон-Темпл (1784–1865) – английский дипломат и государственный деятель. – [1] («Что такое изгнание»).

Паризи Пьер (1795–1866) – епископ Лангрский, депутат Законодательного собрания 1849–1851 гг., монархист. – [1] («Право и закон»).

Паскаль Блез (1623–1662) – математик, физик, философ. – [1] («О Вольтере»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»), [3] («Свобода печати»).

Паскье Этьенн Дени (1767–1862) – политический деятель, канцлер Франции. – [1] («Посещение Консьержери»).

Патен Ги (1602–1672) – врач и писатель. – [1] («Право и закон»).

Патуйе Луи (1699–1779) – иезуит, оппонент просветителей вообще и Вольтера в частности. – [1] («Право и закон»).

Пейронне Шарль (1778–1854) – министр юстиции Франции. – [1] («Свобода печати»).

Петроний Гай Арбитр (около 14–66) – римский писатель. – [1] («Шекспир»).

Перро Клод (1613–1688) – архитектор, брат Ш. Перро. – [1] («Объявим войну разрушителям!»).

Персий Авл Флакк (34–62) – римский поэт. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Пиндар (522/18–448/38 до н. э.) – греческий поэт. – [1] («Предисловие к Кромвелю»).

Пиранези Джованни Баттиста (1720–1778) – итальянский гравер и архитектор. – [1] («Шекспир. Его произведения»).

Пискатори Теобальд (1799–1870) – политик, депутат Законодательного собрания (1849). – [1] («Свобода печати»).

Пифагор Самосский (около 570 – около 500 до н. э.) – древнегреческий мыслитель, религиозный и политический деятель, основатель пифагореизма. – [1] («Шекспир. Его произведения»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Плавт Тит Макций (середина 3 в. до н. э. – около 184 до н. э.) – римский комедиограф. – [1] («Объявим войну разрушителям!»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»), [3] («Шекспир. Его произведения»).

Планш Жан Батист Гюстав (1808–1857) – литературный и художественный критик. – [1] («Что такое изгнание»).

Платон (428 или 427 до н. э. – 348 или 347) – древнегреческий философ. – [1] («Шекспир. Его произведения»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»), [3] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Плутарх (около 46 – около 127) – древнегреческий писатель, историк и философ-моралист. – [1] («Шекспир. Его произведения»).

Помпадур Жанна Антуанетта Пуассон, маркизе де (1721–1764) – фаворитка французского короля Людовика XV. – [1] («О Вольтере»), [2] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Потье Шарль (1775–1838) – комический актер. – [1] («Объявим войну разрушителям!»).

Пульман Пьер-Жозеф (1808–1844) – вор и убийца. – [1] («Тюрьма приговоренных»).

Пьетри Жозеф Мари (1820–1902) – префект полиции Парижа (1866–1870), бонапартист. – [1] («Что такое изгнание»).

Рабб Альфонс (1786–1830) – писатель. – [1] («Что такое изгнание»).

Рабле Франсуа (около 1494–1553) – писатель. – [1] («О Вольтере»), [2] («Объявим войну разрушителям!»), [3] («Предисловие к драме «Кромвель»), [4] («Предисловие к драме «Кромвель»), [5] («Шекспир. Его произведения»).

Равальяк Франсуа (1578–1610) – убийца короля Генриха IV. – [1] («Шекспир»).

Расин Жан (1639–1699) – драматург, член Французской академии. – [1] («О Вольтере»), [2] («О Вольтере»), [3] («Предисловие к драме «Кромвель»), [4] («Предисловие к драме «Кромвель»), [5] («Предисловие к драме «Кромвель», [6] («Предисловие к драме «Кромвель»), [7] («Предисловие к драме «Кромвель»), [8] («Право и закон»).

Ревершон Жак Эдуард (1802–1854) – политик, депутат Учредительного собрания 1848–1849 гг. – [1] («Посещение Консьержери»).

Регул Марк Атилий (? – около 248 до н. э.) – римский полководец и политический деятель. – [1] («Что такое изгнание»).

Рембрандт Харменс ван Рейн (1606–1669) – голландский живописец, рисовальщик и офортист. – [1] («Шекспир. Его произведения»).

Ремюза Шарль Франсуа Мари де, граф (1797–1875) – писатель, политический деятель. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Ретиф де ла Бретонн, Никола (1734–1806) – писатель. – [1] («Шекспир»).

Рибероль Шарль (1812–1860) – писатель и журналист. – [1] («Что такое изгнание»).

Риччоли Джованни Баттиста (1598–1671) – итальянский астроном. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Ришелье Арман Жан дю Плесси (1585–1642) – государственный деятель, кардинал (с 1622 г.). – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Ришле Сезар-Пьер (1626–1698) – грамматист и лексикограф. – [1] («Предисловие к Кромвелю»).

Робеспьер Максимильен Мари Изидор де (1758–1794) – деятель Великой французской революции. – [1] («Право и закон»).

Роза Сальваторе (1615–1673) – итальянский живописец, гравер и поэт. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Ромье Огюст (1800–1855) – драматург, автор водевилей. – [1] («Шекспир»).

Россини Джоаккино Антонио (1792–1868) – итальянский композитор. – [1] («Посещение Консьержери»).

Ротру Жан де (1609–1650) – драматург и поэт. – [1] («Что такое изгнание»).

Ру Жак (1752–1794) – деятель Великой французской революции, один из руководителей «бешеных». – [1] («Казнь Людовика XVI»).

Руайе-Коллар Пьер Поль (1763–1845) – политический деятель, философ. – [1] («Право и закон»).

Рубенс, Рюбенс Птер Пауэл (1577–1640) – фламандский живописец. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Руссо Жан Батист (1670 или 1671–1741) – поэт, создатель поэтического жанра – кантаты [1] («О Вольтере»), [2] («О Вольтере»).

Руссо Жан-Жак (1712–1778) – писатель, мыслитель. – [1] («О Вальтере Скотте»), [2] («Свобода печати»), [2] («Что такое изгнание»).

Руэр Эжен (1814–1884) – политический деятель. – [1] («Что такое изгнание»).

Савонарола Джироламо (1452–1498) – флорентийский религиозно-политический деятель, поэт. – [1] («Право и закон»).

Сальверт Эзеб де (1771–1839) – писатель, поэт-песенник и политический деятель. – [1] («Свобода печати»).

Сансон Шарль Анри (1739–1806) – палач из династии парижских палачей (а также, возможно, один из его сыновей). – [2] («Посещение Консьержери»), [3] («Казнь Людовика XVI»).

Сегюр Луи-Гастон де (1820–1881) – католический священник, проповедник, писатель. – [1] («Что такое изгнание»).

Сегюр Филипп-Поль де (1780–1873) – бригадный генерал, входивший в окружение Наполеона I. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Сент-Илер, Этьен Жоффруа (1772–1844) – зоолог; или его сын Изидор, также зоолог. – [1] («Шекспир»).

Сент-Эвремон Шарль де (1616–1703) – писатель. – [1] («Шекспир. Его произведения»).

Сервантес Сааведра Мигель де (1547–1616) – писатель. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»), [2] («Шекспир. Его произведения»).

Сийес Эммануэль-Жозеф (1748–1836) – наиболее известен как аббат Сийес, деятель Великой французской революции. – [1] («Право и закон»).

Сисери Эжен (1813–1890) – художник. – [1] («Тюрьма приговоренных к смертной казни»).

Скалигер Юлий Цезарь (1484–1558) – французский филолог, критик, поэт, врач. Изучал теологию, философию, медицину, греческих и латинских авторов. – [1] («Шекспир. Его произведения»).

Скаррон Поль (1610–1660) – романист, драматург и поэт. – [1] («Предисловие к Кромвелю»).

Скотт Вальтер (1771–1832) – английский писатель, создатель жанра исторического романа. – [1] («О Вальтере Скотте»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Скюдери Мадлен де (1607–1701) – писательница, представитель так называемой прециозной литературы. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель», [3] («Что такое изгнание»).

Сократ (470 или 469 до н. э. – 399 до н. э) – древнегреческий философ. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»), [3] («Право и закон»).

Солон (между 640 и 635 – около 559 до н. э.) – афинский политик. – [1] («Шекспир»).

Софокл (около 496–406 до н. э.) – древнегреческий драматург. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Сталь Анна Луиза Жермина де (1766–1817) – писательница, теоретик литературы, публицист. – [1] («Объявим войну разрушителям!»).

Станислав Август Понятовский (1732–1798) – последний польский король, в 1757–1762 гг. польско-саксонский посол в России. – [1] («О Вольтере»).

Сульт Никола Жен де Дье (1769–1851) – маршал Франции. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Сципион Африканский Старший Публий Корнелий (около 235 – около 183 до н. э.) – полководец времени Второй пунической войны. – [1] («О Вольтере»).

Сьейес Эмманюэль Жозеф (1748–1836) – деятель Великой французской революции. – [1] («Право и закон»).

Сюлли Максимильен де Бетюн (1560–1641) – государственный деятель, герцог. – [1] («О Вольтере»).

Талейран-Перигор Шарль Морис (1754–1838) – дипломат, государственный деятель. – [1] («Право и закон»), [2] («Шекспир»).

Тальма Франсуа Жозеф (1763–1826) – актер. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»), [2] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Тассо Торквато (1544–1595) – итальянский поэт. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Тастю Сабина Казимира Амабель (1798–1885) – писатель, поэт, переводчик. – [1] («Предисловие к Кромвелю»).

Тацит Публий (?) Корнелий (около 58 – после 117) – римский писатель-историк. – [1] («Шекспир. Его произведения»), [2] («Право и закон»).

Ташеро Жюль-Антуан (1801–1874) – журналист, основатель National. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Тейлор Исидор Жюстен Северин (1789–1879) – драматург, художник, археолог. – [1] («Объявим войну разрушителям!»).

Теодеберт (около 503–547 или 548) – король франков. – [1] («Объявим войну разрушителям!»).

Теренций Афр Публий (195 или 185–159 до н. э.) – драматург, представитель древнеримской комедии. – [1] («О Вольтере»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Теспис (VI в. до н. э.) – греческий драматург. – [1] («Шекспир»).

Тиберий Семпроний Гракх (162 до н. э. – 133 до н. э.) – древнеримский политический деятель. – [1] («Что такое изгнание»).

Тиберий Клавдий Нерон (42 до н. э. – 37 н. э.) – римский император в 14–37 гг. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»), [2] («Что такое изгнание»), [3] («Право и закон»).

Торквемада, Томас (около 1420–1498) – глава инквизиции в Испании. – [1] («Право и закон»).

Тразея Публий Клодий Пет (ум. 66) – римский сенатор, выступавший против Нерона. – [1] («Что такое изгнание»).

Троплон Реймон Теодор (1795–1869) – юрист, политический деятель. – [1] («Что такое изгнание»).

Троппманн Жан-Батист (1849–1870) – убийца. – [1] («В защиту Сербии»).

Турвиль Анн Илларион де (1642–1701) – адмирал. – [1] («Объявим войну разрушителям»).

Тьер Адольф (1797–1877) – государственный деятель, историк, член Французской академии (1833). – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»), [2] («Прибытие Наполеона в Париж»), [3] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Уврар Габриэль-Жульен (1770–1846) – знаменитый спекулянт. – [1] («Посещение Консьержери»), [2] («Посещение Консьержери»).

Удино Никола Шарль, герцог Реджо (1767–1847) – маршал. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Фавр Жюль (1809–1880) – политический деятель, адвокат, участник Июльской революции 1830 года. – [1] («Свобода театра»).

Фаллу Альфред Пьер (1811–1886) – политический деятель и историк. – [1] («Право и закон»).

Фидий (около 490 до н. э. – около 430 до н. э.) – древнегреческий скульптор. – [1] («Шекспир. Его произведения»), [2] («Право и закон»).

Фиески Жозеф (1790–1836) – организатор покушения на Луи-Филиппа. – [1] («Посещение Консьержери»).

Филострат Флавий (170–247) – древнегреческий писатель. – [1] («Шекспир. Его произведения»).

Фильсак Жан (1550–1638) – теолог. – [1] («Шекспир»).

Флавий Иосиф (37 – после 100) – древнееврейский историк. – [1] («Шекспир. Его произведения»).

Флери Андре Эркюль де (1653–1743) – церковный и государственный деятель. – [1] («О Вольтере»).

Фокион (397 до н. э. – 317 до н. э.) – афинский полководец и политический деятель. – [1] («Право и закон»).

Франсуа I Лотарингский (1519–1563) – второй герцог де Гиз, граф, французский политический и военный деятель. – [1] («О Вальтере Скотте»).

Франсуа Орлеанский, принц де Жуанвиль (1818–1900) – третий сын французского короля Луи-Филиппа I Орлеанского. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»), [2] («Прибытие Наполеона в Париж»), [3] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Франциск Ассизский, Джованни Бернардоне (1181–1226) – итальянский религиозный деятель. – [1] («Посещение Консьержери»).

Фредерик-Леметр, Антуан Луи Проспер (1800–1876) – актер. – [1] («Посещение Консьержери»).

Фрерон Эли Катрин (1719–1776) – писатель, был известен своими нападками на энциклопедистов. – [1] («Шекспир. Его произведения»), [2] («Что такое изгнание»).

Фридрих I (1657–1813) – наследный принц Пруссии. – [1] («О Вольтере»), [2] («О Вольтере»), [3] («О Вольтере»).

Фридрих II (1712–1786) – прусский король с 1740 г. – [1] («Польша»).

Фюльширон Жан-Клод (1774–1859) – писатель, политический деятель, пэр Франции. – [1] («Прибытие Наполеона в Париж»).

Хогарт Уильям (1697–1764) – английский живописец, график и теоретик искусства. – [1] («Объявим войну разрушителям!»), [2] («Право и закон»).

Хризостом Дион (около 40 – около 120) – римский философ греческого происхождения. – [1] («Шекспир»).

Цезарь Гай Юлий (102 или 100 до н. э. – 44 до н. э.) – древнеримский государственный и политический деятель, полководец, писатель. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»), [2] («Шекспир»), [3] («В защиту Сербии»).

Цицерон Марк Туллий (106 до н. э. – 43 до н. э.) – древнеримский политический деятель, оратор, писатель. – [1] («Шекспир. Его произведения»), [2] («Право и закон»), [3] («Право и закон»).

Чаттертон Томас (1752–1770) – английский поэт. – [1] («Что такое изгнание»).

Чарльз I, Карл I (1600–1649) – король Англии (1625–1649) из династии Стюартов. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Чекки Джованни Мария (1518–1587) – итальянский поэт и драматург. – [1] («Что такое изгнание»).

Челлини Бенвенуто (1500–1571) – итальянский скульптор, ювелир и писатель. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Шаплен Жан (1595–1674) – писатель, теоретик литературы. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Шаррас Жан Батист Адольф (1810–1865) – генерал, военный министр Франции. – [1] («Свобода печати»).

Маркиза дю Шатле, Габриэль Эмили Ле Тоннелье де Бретеиль (1706–1749) – математик, физик, подруга Вольтера. – [1] («О Вольтере»).

Шатобриан Франсуа Рене де (1768–1848) – писатель и политический деятель. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Шатонеф Франсуа де Кастаньер (1650–1703) – аббат, поэт, наставник Вольтера. – [1] («О Вольтере»).

Шекспир Уильям (1564–1616) – английский драматург и поэт. – [1] («Объявим войну разрушителям!»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»), [3] («Предисловие к драме «Кромвель»), [4] («Предисловие к драме «Кромвель»), [5] («Предисловие к драме «Кромвель»), [6] («Предисловие к драме «Кромвель»), [7] («Предисловие к драме «Кромвель»), [8] («Предисловие к драме «Кромвель»), [9] («Предисловие к драме «Кромвель»), [10] («Предисловие к драме «Кромвель»), [11] («Предисловие к драме «Кромвель»), [12] («Шекспир. Его произведения»), [13] («Что такое изгнание»), [14] («Что такое изгнание»).

Шельшер Виктор (1804–1893) – французский публицист и государственный деятель. – [1] («Что такое изгнание»).

Шиллер Иоганн Кристоф Фридрих (1759–1805) – немецкий поэт, драматург, теоретик искусства, историк. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Шодрюк, наст. имя Эмиль Дюкло (1774–1842) – знаменитый роялист. – [1] («Шекспир»).

Эбер Жак-Рене (1757–1794) – деятель Великой французской революции, левый якобинец. – [1] («Что такое изгнание»).

Эджеворт де Фирмонт, Генри-Аллен (1745–1807) – аббат, духовник Людовика XVI. – [1] («Казнь Людовика XVI»).

Эдмунд II, Железнобокий (между 988 и 993–1016) – король Англии (с апреля по ноябрь 1016 г.). – [1] («Шекспир»).

Эдрик Стреона (около 1002–1017) – элдермен Мерсии (1007–1017). – [1] («Шекспир»).

Элджин Томас Брюс (1766–1841) – британский дипломат шотландского происхождения. – [1] («Объявим войну разрушителям!»).

Эпикур (342–341 до н. э. – 271–270 до н. э) – древнегреческий философ-материалист. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»).

Эразм Роттердамский (1469–1536) – нидерландский ученый-гуманист, писатель, филолог, богослов, виднейший представитель северного Возрождения. – [1] («Шекспир. Его произведения»).

Эсхил (около 525–456 до н. э.) – древнегреческий драматург. – [1] («Предисловие к драме «Кромвель»), [2] («Предисловие к драме «Кромвель»), [3] («Предисловие к драме «Кромвель»), [4] («Шекспир. Его произведения»), [5] («Что такое изгнание»), [6] («Что такое изгнание»), [7] («Право и закон»).

Ювенал Децим Юний (около 60 – около 127) – римский поэт-сатирик. – [1] («О Вольтере»), [2](«Что такое изгнание»), [3] («Предисловие к Кромвелю»).

Юстиниан II Ринотмет (около 670–711) – византийский император (685–695 и 705–711). – [1] («Шекспир»).

Ян III Собеский (1629–1696) – польский король с 1674 г. – [1] («Польша»).

Примечания

1

«Ce siècle est à la barre, et je suis son témoin», буквально: «Этот век предстает перед судом, и я его свидетель».

2

Роллан Р. Собр. соч. Т. 14, М., 1958. С. 581, 584, 587.

3

Barrière Y. B. Victor Yugo, l’homme et l’oeuvre. Paris, 1976. P. 280.

4

Glauser A. Victor Hugo et la poésie pure. Paris, 1957. P. 129.

5

Valéry P. Victor Hugo, créateur par la forme // Valéry Р. Oeuvres. T. 1. Paris, 1957. Р. 586.

6

Образ Гюго-Орфея Роллан заимствовал у Ш. Жильбер-Мартена, опубликовавшего в 1882 году в газете «Дон Кихот» серию шаржей, один из которых изображал Гюго «старцем в ореоле седин, в белом одеянии, перебирающим струны лиры».

7

Г-н граф де Местр в своем суровом и замечательном описании Вольтера замечает, что он ничего собой не представляет как автор од, и приписывает эту незначительность отсутствию энтузиазма. Вольтер действительно не иначе как с неприязнью занимался лирической поэзией, и делал это только для того, чтобы оправдать свои притязания на универсальность. Ему было чуждо любое глубокое переживание; из всех эмоций он знал лишь одну – гнев, но даже гнев никогда не доходил до того негодования, которое, как говорит Ювенал, создает поэта, facit indignatio versum. (Негодование пишет стихи (лат.).) (Прим. авт.)

8

Послушай мой совет: / Не для тебя искусство, тебе в нем нужды нет (фр., Вольтер, «Заира», IV, 2).

9

И горделивая поступь изобличает богиню (лат., Вергилий, «Энеида», I, 405).

10

Чудовища (лат.).

11

Всеобщая деморализация должна была пустить очень глубокие корни, для того чтобы в конце этого века небо понапрасну послало Людовика XVI, этого высокочтимого мученика, который возвысил свою добродетель до святости. (Прим. авт.)

12

Перенесение останков Вольтера в Пантеон. (Прим. авт.)

13

Расстрел у церкви Сен-Рок^10. (Прим. авт.)

14

Маркос Обрегон де Ла Ронда^1. (Прим. авт.)

15С

Святейший отец, прости победителя (лат.).

16

О, стыд! (Лат., Гомер, «Илиада», XVI, 422.)

17

Полагаю, Карфаген должен быть разрушен (лат.; этими словами заканчивал каждую свою речь в сенате Катон Старший).

18

Был Илион и великая слава! (Лат., Вергилий, «Энеида».)

19

Мы не публикуем имя автора письма, не получив у него формального разрешения на это; но мы держим его в резерве как ручательство. Мы также считаем себя обязанными убрать отрывки, в которых содержатся только слишком благосклонные выражения симпатии нашего корреспондента по отношению лично к нам. (Прим. авт.)

20

Потомство, потомство, дело идет о тебе^19 (лат.).

21

«Собор Парижской Богоматери».

22

Одинокий, нищий, нагой (лат., не вполне точная цитата из Нового Завета).

23

Будь что будет (итал.).

24

Кто делает намеки, пусть сам ест их с хлебом (исп., басня «Слон и другие животные» Томаса Ириарте (1750–1791)).

25

Да, да, и еще раз да! Здесь уместно поблагодарить знаменитого иностранного писателя, который пожелал заняться автором этой книги, и засвидетельствовать ему наше уважение и признательность, отметив ошибку, которую он, как нам кажется, совершил. Почтенный критик констатирует, таково его собственное выражение, что в заявлении, сделанном автором в предисловии к другому произведению, говорится: «Не существует ни классического, ни романтического; но в литературе, как и всюду, есть только два подразделения: хорошее и плохое, прекрасное и безобразное, истинное и ложное». Не было необходимости с такой торжественностью повторять это мировоззрение. Автор никогда не отклонялся от него и никогда не отклонится. Оно прекрасно согласуется с тем, что «то, что делает из безобразного предмет подражания, делает из гротеска составной элемент искусства». Одно не противоречит другому. Разделение на прекрасное и безобразное в искусстве не такое, как в природе. В искусстве прекрасное или безобразное зависит лишь от того, как оно выполнено. Уродливое, ужасное, отвратительное, правдиво и поэтично перенесенное в область искусства, становится прекрасным, восхитительным, возвышенным, ничего не потеряв в своей чудовищности; и, с другой стороны, прекраснейшие на свете вещи, фальшиво и систематически обработанные в произведении искусства, будут смешными, бурлескными, разнородными, уродливыми. «Оргии» Калло, «Искушение» Сальватора Розы с его ужасающим демоном, его «Схватка» со всеми ее отталкивающими формами смерти и избиения, «Трибуле» Бонифацио, нищий, терзаемый паразитами, с картины Мурильо, резные работы Бенвенуто Челлини, в которых такие уродливые лица смеются среди арабесок и акантовых листьев, безобразны с точки зрения природы, но прекрасны с точки зрения искусства; в то время как нет ничего более уродливого, чем все эти греческие и римские профили, чем весь этот прекрасный идеал тех пользующихся успехом полотен фиолетово-тусклых тонов, которые выставляет вторая школа Давида. Иов и Филоктет с их гнойными и зловонными ранами прекрасны; короли и королевы Кампистрона ужасно уродливы в своем пурпуре и мишурных коронах. Хорошо сделанное и плохо сделанное – вот прекрасное и уродливое в искусстве. Автор уже пояснил свою мысль, уподобив это различие различию между правдивым и ложным, хорошим и плохим. Что до остального, в искусстве, как и в природе, гротеск – это элемент, но не цель. То, что является только гротеском, не есть совершенство. (Прим. авт.)

26

Эти два имени здесь соединены, но не слиты вместе. Аристофан несравненно выше Плавта; Аристофану принадлежит особое место в поэзии древних, как Диогену – в их философии. Понятно, почему Теренций не упомянут в этом месте наряду с двумя народными комическими авторами античности. Теренций – поэт салона Сципионов, изящный и кокетливый ювелир, под рукой которого окончательно исчезает старый, грубоватый комический дар древних римлян. (Прим. авт.)

27

Эта великая драма человека, который обрекает себя на вечные муки, владеет воображением всего Средневековья. Полишинель, которого дьявол уносит к великому удовольствию ярмарочных зрителей, является лишь тривиальной и народной ее формой. Особенно поражает при сопоставлении двух пьес-близнецов, «Дон Жуана» и «Фауста», то, что Дон Жуан – материалист, а Фауст – спиритуалист. Один познал все удовольствия, другой – все науки. Оба вкусили от древа познания добра и зла; один сорвал его плоды, другой исследовал его корни. Первый губит свою душу, чтобы наслаждаться, второй – чтобы познать. Один – вельможа, другой – философ. Дон Жуан – это плоть; Фауст – это дух. Эти две драмы дополняют одна другую. (Прим. авт.)

28

Суеверия, породившие немецкую балладу о «Лесном царе», связаны не с деревом ольхой, как обычно думают. Ольхи (на народной латыни – alcunae) – особые духи, которые играют некоторую роль в венгерских поверьях. (Прим. авт.)

29

Злодея рослого тогда они избрали,

В плечах кто шире всех – того короновали. (Фр.)

30

Слуги-шуты в испанской комедии.

31

Это поразительное выражение «шутовской Гомер» принадлежит г-ну Шарлю Нодье, который создал его для Рабле и простит нам то, что мы распространили его на Сервантеса и Ариосто. (Прим. авт.)

32

Но, скажут нам, драма также изображает историю народов. Да, но как жизнь, а не как историю. Последняя оставляет историку точный ряд общих событий, последовательность дат, движения масс, сражения, завоевания, распадения империй – всю внешнюю сторону истории. Драма берет себе внутреннюю сторону. То, что забывает или чем пренебрегает история, – подробности костюмов, нравов, физиономий, изнанку событий, одним словом – жизнь, принадлежит ей; и драма может быть огромной по охвату жизни и целостности ее изображения, когда эти мелочи берутся большой рукой, prensa manu magna [лат., Вергилий, «Энеида»]. Но следует воздержаться от поисков чистой истории в драме, даже если она историческая. Драма излагает легенды, а не летописи. Это хроника, а не хронология. (Прим. авт.)

33

Как объяснить, что Мольер гораздо более правдив, чем наши трагические поэты? Скажем больше: как объяснить, что он почти всегда правдив? Дело в том, что, даже находясь во власти предубеждений своего времени по отношению к патетическому и ужасному, он примешивает к своим гротескам сцены возвышенные, которые дополняют в его драмах изображение человека. Кроме того, комедия гораздо ближе к природе, чем трагедия. В самом деле, можно ли представить себе такое действие, персонажи которого, не переставая быть естественными, смогут постоянно смеяться или вызывать смех? А ведь персонажи Мольера иногда еще и плачут. Но как представить себе событие, как бы ни было оно ужасно и ограничено, в котором не только у главных актеров никогда не появилось бы на устах улыбки, хотя бы улыбки сарказма или иронии, но не участвовало бы даже, начиная от государя и кончая наперсником, ни одного человеческого существа, которое поддалось бы приступу смеха или иным влечениям человеческой природы. Наконец, Мольер правдивее наших трагических поэтов потому, что он использует новый принцип, современный принцип, драматический принцип – гротеск, комедию; тогда как трагические поэты истощают свою силу и гений ради того, чтобы снова войти в этот замкнутый античный эпический круг, старую и изношенную форму, из которой невозможно извлечь свойственную нашему времени правду, так как эта форма не соответствует современному обществу. (Прим. авт.)

34

Будем петь по очереди; музы любят чередующееся пение (лат., не вполне точная цитата из III эклоги Вергилия).

35

Игра слов: corneille – ворона (фр.).

36

Но (итал.).

37

Переработка (итал.).

38

Когда я собираюсь писать комедию, я запираю правила шестью замками (исп.).

39

Также и не посредством переработки для сцены романов, будь даже они написаны Вальтером Скоттом, можно достигнуть действительного прогресса в искусстве. Это хорошо в первый или во второй раз, особенно когда авторы переработок обладают другими, более серьезными достоинствами; но по существу это приводит лишь к замене одного подражания другим. Впрочем говоря, что не нужно подражать ни Шекспиру, ни Шиллеру, мы имеем в виду лишь тех неловких подражателей, которые, выискивая правила там, где эти поэты лишь проявили свой гений, воспроизводят их форму без их духа, их кору без их сока, а не искусные переводы этих авторов, которые могли бы сделать другие, истинные поэты. Г-жа Тастю превосходно перевела ряд сцен из Шекспира. Г-н Эмиль Дешан в настоящее время перелагает для нашего театра «Ромео и Джульетту», и такова замечательная гибкость его таланта, что в своих стихах он передает всего Шекспира, как он уже передал в них всего Горация. Конечно, это тоже работа художника и поэта, труд, который не исключает ни оригинальности, ни жизни, ни творчества. Именно так авторы псалмов переложили «Книгу Иова». (Прим. авт.)

40

Удивительно читать у Гете следующие строки: «В поэзии, собственно говоря, нет исторических персонажей; только когда поэт хочет изобразить мир, который он замыслил, он делает честь некоторым лицам, которых он встречает в истории, заимствуя их имена, чтобы назвать ими созданные им существа». – «Uber Kunst und Altertum» («Об искусстве и античности»). Ясно, к чему может привести эта теория, если принять ее всерьез: к праву на ложь и на фантастику. К счастью, знаменитый поэт, которому, вероятно, она однажды показалась в некотором отношении правильной, поскольку он ее высказал, конечно, не применит ее на практике. Он, наверное, не создаст Магомета, подобного Вертеру, или Наполеона, подобного Фаусту. (Прим. авт.)

41

Пришивается пурпурный лоскут (Гораций) (лат.).

42

«Цинна», д. V, явл. 1.

43

«Сид», д. III, явл. 4.

44

«Никомед», д. I, явл. 1.

45

Там же, д. II, явл. 3.

46

Источники вод (лат.).

47

Буквально: он поистине имеет две пальмы (лат.), то есть дважды увенчан.

48

Автор этой драмы говорил однажды о ней с Тальма, и в беседе, которую он запишет позже, когда нельзя больше будет заподозрить его в намерении поддержать свое произведение или слова авторитетами, изложил великому актеру некоторые свои мысли о драматическом стиле. «О да! – воскликнул Тальма, живо прервав его. – Это то самое, что я без конца им повторяю: не нужно красивых стихов!» Не нужно красивых стихов! Это глубокое правило открыл инстинкт гения. Действительно, именно красивые стихи убивают прекрасные пьесы. (Прим. авт.)

49

Дьявол без рогов (исп.).

50

Человека и государственного мужа (лат.).

51

Некоего Данте (итал.).

52

Знает то гений, звезду направляющий нашу с рождения (лат.; Гораций, «Послания», пер. Н. С. Гинцбурга).

53

Вот еще одно нарушение автором законов Депрео^39. Но это вовсе не его вина, если он не подчиняется пунктам: «Двадцать раз каждый стих» и т. д. или «Шлифуйте его постоянно» и т. д. Никто не несет ответственности за свои недуги или слабости. Впрочем, мы всегда готовы первыми воздать честь этому Николя Буало, этому редкому и блестящему уму, этому янсенисту нашей поэзии. И также вовсе не его вина, если профессора риторики дали ему нелепую кличку – Законодатель Парнаса. Он тут ни при чем.

Конечно, если бы замечательную поэму Буало рассматривали как свод правил, там нашли бы странные вещи. Что сказать, например, об упреке, который он обращает к поэту за то, что

Он пастухам в уста вложил язык деревни?

Значит, нужно заставить их говорить так, как говорят при дворе? Так оперные пастушки становятся образцом. Скажем также, что Буало не понял двух единственных оригинальных поэтов своего времени – Мольера и Лафонтена. О первом он говорит:

И, может быть, Мольер, изображая их,

В своем искусстве мог бы выше быть других…

Он не соблаговолил упомянуть о втором. Правда, что Мольер и Лафонтен не умели ни «исправлять», ни «шлифовать»! (Прим. авт.)

54

Лат. форма имени Juppiter, дат. п.

55

Узнаю себе подобного (лат.).

56

Все (лат.).

57

Во всей разделенной британской земле (лат.).

58

Дальняя Туле (лат., здесь в значении: на краю света).

59

Уголок смеется (лат.).

60

Честный человек спит (лат.).

61

Огромный промежуток времени для смертного (лат., речь у Тацита о пятнадцати годах жестокого и деспотичного правления императора Домициана).

62

Стесненное положение семьи (лат.).

63

Стоит перед папой, как Сатана перед Иеговой (лат.).

64

Обменяемся рукопожатием (лат.).

65

Urbi et orbi – городу и миру (лат.).

66

За право, против закона (лат.).

67

Сейчас граф де Сопетран. (Прим. авт.)

68

Сейчас граф д’Эрлон. (Прим. авт.)

69

Сейчас губернатор Сеговии. (Прим. авт.)

70

Городом Римом с самого начала правили цари (лат. Тацит. «Анналы»: I, 1).

71

Заранее подготовленный предмет (лат.).

72

И так далее (лат.).

73

Добрый человек (англ.).

74

Перевод с фр. О. А. Делазари.

75

Т. е. ок. 1, 2,5 и 6 м.

76

Господин герцог де Реджо на самом деле не одноглазый. Несколько лет назад в результате простуды у маршала развился паралич, охвативший щеку и правое веко. С тех пор он не может открыть глаз. Хотя во время всей этой церемонии он выказал удивительное мужество. Покрытый ранами, в возрасте семидесяти пяти лет он оставался на улице в четырнадцатиградусный мороз с восьми часов утра до двух часов дня в парадной форме и без пальто, из уважения к своему генералу. Он проделал путь от Курбевуа до Инвалидов пешком, на своих трех сломанных ногах, как мне остроумно говорила герцогиня Реджо. У маршала действительно было два перелома на правой ноге и один на левой, и, таким образом, действительно три сломанных ноги.

В конце концов, замечательно, что пребывание в течение столь длительного времени на таком холоде не оказало пагубного влияния на человека в его возрасте. Редкий случай, эти похороны никого не свели в могилу.

77

29 декабря 1840 года. С тех пор стало известно, что великолепные чепраки из золотой парчи, покрывавшие шестнадцать лошадей, были из разрисованной бумаги. Недостойная экономия! Непристойный обман зрения. Сегодня в газетах можно прочитать такое необычное объявление: «Многие пришедшие на улицу Шарон, 97, чтобы полюбоваться на императорскую мантию, украшавшую погребальную колесницу Наполеона, пожелали сохранить сувенир с этой великой церемонии, приобретя орлов с мантии. Директор выставки, который, чтобы выполнить распоряжение правительства, должен был им в этом отказать, сейчас может удовлетворить их желание».

Таким образом, мы имеем бронзовые статуи из гипса, золотые Победы из папье-маше, императорскую мантию из разрисованной бумаги и через две недели после церемонии орлов на продажу.

78

23 декабря – с момента прибытия гроба церковь при Доме инвалидов открыта для посещения. Каждый день с десяти утра до четырех дня через нее проходят пять тысяч людей. Освещение часовни стоит государству 350 франков в день. Министр внутренних дел месье Дюшатель (скажем мимоходом, что, по слухам, он сын императора) громко стонет от этих расходов.

79

Здесь и далее в большинстве очевидных случаев мы опускаем определение «французский».

Content

Виктор Гюго
Что я видел. Эссе и памфлеты

В ритме века О литературе и публицистике Виктора Гюго

Из книги «Литература и философия»

О Вольтере Декабрь 1823 г

О Вальтере Скотте По поводу «Квентина Дорварда» Июнь 1823 г

Объявим войну разрушителям! 1825 г

Предисловие к драме «Кромвель» 1827 г

Шекспир. Его творчество Кульминационные пункты

I

II

III

IV

V

VI

Из книги «До изгнания»

Свобода печати

Из книги «Во время изгнания»

Что такое изгнание 1875 г

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

Из книги «После изгнания»

В защиту Сербии 1876 г

Из серии «Дела и речи»

Право и закон

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Польша

Свобода театра

Из книги «Что я видел»

Посещение Консьержери Сентябрь 1846 г

Тюрьма приговоренных к смертной казни 1847 г

Казнь Людовика XVI 1848 г

Прибытие Наполеона в Париж

15 декабря 1840 г Похороны императора Заметки, сделанные на месте событий 1840 г

Похороны Александра Дюма

Комментарии

О Вольтере

О Вальтере Скотте. По поводу «Квентина Дорварда»

Объявим войну разрушителям!

Предисловие к драме «Кромвель»

Шекспир. Его творчество. Кульминационные пункты

Свобода печати

Что такое изгнание

В защиту Сербии

Право и закон

Польша

Посещение Консьержери

Тюрьма приговоренных к смертной казни

Казнь Людовика XVI

Прибытие Наполеона в Париж

15 декабря 1840 г. Похороны императора. Заметки, сделанные на месте событий

Именной указатель

Примечания