Роберт Ладлэм

Круг Матарезе

Часть первая

Глава 1

Три мудреца с Востока,

Мы прибыли сюда с дарами

Издалека…

На углу квартала толпится кучка юнцов, распевающих рождественские гимны в ритме джаза: притоптывают, вертят руками, звонкие юные голоса режут стылый воздух, сплавляясь со звуками автомобильных сигналов, полицейских свистков, металлически дребезжащей мелодией, что летит в ночь Рождества из динамиков над ярко освещенными, сияющими витринами. Снег валит плотной пеленой, создавая хаос в потоке машин, слепит глаза запоздалым покупателям, вынужденным лавировать между машинами, переступать через островки слякоти, умудряясь не налететь друг на друга. Колеса вертятся, прокручиваются на мокром асфальте, машины заносит, автобусы протискиваются с переменным успехом, то тормозя, то трогая, изматывая до одури пассажиров, а колокольчики одинаковых – будто в униформе – Санта-Клаусов все не прекращают свой тщетный назойливый звон.

Начала и истоки, альфа и омега всего…

…Вослед рождественской звезде…

Черный "кадиллак" свернул за угол и пополз в направлении столпившихся подростков. Ряженый солист – а-ля диккенсовский Боб Крэтчит – вплотную подобрался к машине справа и, продолжая петь, приблизил лицо к оконному стеклу, протянув за пожертвованием руку в перчатке.

Разъяренный водитель нажал на клаксон, отгоняя жаждавшего получить вознаграждение, но пассажир на заднем сиденье полез в карман пальто и извлек несколько купюр. Он надавил на кнопку – стекло скользнуло вниз, и русоголовый паренек выхватил деньги.

– Да благословит вас Господь, сэр! Примите благодарность от молодежного клуба с Восточной Пятидесятой улицы. Счастливого Рождества, сэр!

Благопожелание могло бы произвести эффект, если бы не запах виски изо рта кричавшего.

– Счастливого Рождества! – Убеленный сединами пассажир опять нажал на кнопку стекла, прекратив дальнейшее общение.

Минутная задержка в потоке машин – и "кадиллак" рванул вперед, но лишь затем, чтобы резко затормозить в каких-нибудь тридцати шагах от места нежелательного контакта.

Шины завизжали. Усмиряя колеса, водитель овладел положением. Этот трюк позволил ему тем не менее сдержать готовое сорваться с губ ругательство.

– Спокойно, майор! – произнес пассажир командным тоном, в котором слышался, однако, оттенок сочувствия. – Нервы тут не помогут. Ничего не даст нам и спешка.

– Вы правы, генерал. – В голосе водителя звучало почтение, которого говоривший, однако, не испытывал.

Нельзя сказать, чтобы майор вообще не питал уважения к генералу. Но только не сегодня, не в этой конкретной поездке. И генеральская прихоть здесь не в счет! Шеф дьявольски нервничал, когда просил майора, чтобы тот поступил в его распоряжение в канун Рождества и отвез его в Нью-Йорк, но не в служебной, а во взятой напрокат гражданской машине – генерал хотел поразвлечься. Майор мог предположить какую угодно причину, по которой его вызвали на рождественское ночное дежурство, но только не эту…

Бордель! Да, именно так это и называется, если не выбирать выражения. Председатель Комитета начальников штабов в канун Рождества едет в публичный дом! И раз уж пошли такие дела, то майор – доверенное лицо генерала, его конфидент, должен сопровождать своего шефа и оставаться при нем, затем уничтожить все следы скандального приключения, а утром на обратном пути в каком-нибудь мотеле привести его в порядок, да так, чтобы ни одна душа не узнала, как развлекался генерал и какой был бардак. К полудню следующего дня важная персона вновь вернется к своим обязанностям, будет отдавать приказы и распоряжения, а ночное приключение забудется навсегда.

В течение последних трех лет, начиная с того момента, когда генерал приступил к выполнению своего долга в новом качестве, майору не раз приходилось совершать с ним подобные выезды, служившие регулярным сопровождением периодов чрезмерной активности Пентагона или моментов национальных кризисов, в ходе которых генерал проявлял служебное рвение и переутомлялся.

Да, случались вояжи с целью отдыха, но никогда в такую ночь, как эта, в канун Рождества, помилуй Бог! И если бы генерал был не Энтони Блэкборн, то майор осмелился бы возражать, протестуя на том основании, что даже для примерного подчиненного семья в такой праздник превыше всего.

И тем не менее майор вообще никогда не выказал бы даже намека на неодобрение относительно чего-либо, что касается "Неистового Энтони", его генерала, который во время вьетнамской войны вынес его из концентрационного лагеря на севере страны, спас его, тогда еще молодого лейтенанта, от пыток и голодной смерти, протащив на себе через джунгли до американских позиций. С тех пор прошло много лет. Лейтенант стал майором, адъютантом председателя Комитета начальников штабов.

Среди военных частенько можно слышать избитое выражение "я пошел бы за ним в огонь и воду". Так вот, майор бывал в адских переделках с Неистовым Энтони Блэкборном и вновь, не задумываясь, отправился бы к черту на рога, повинуясь простому щелчку пальцев своего генерала.

Они достигли Парк-авеню и свернули вправо. Здесь движение было менее оживленным, чем на основных магистралях, так как они оказались в одном из фешенебельных районов Нью-Йорка.

Еще несколько кварталов вперед: цель путешествия – кирпичный особняк на Семьдесят первой улице, соединяющей Парк-авеню и Лексингтон.

Сейчас адъютант председателя Комитета начальников штабов припаркуется на пятачке перед зданием и станет наблюдать, как генерал выйдет из машины и поднимется по ступеням к запертой двери. Он не произнесет ни слова, но чувство грусти не покинет его, пока он будет ждать. Ждать до того момента, когда худенькая женщина в темно-красном шелковом платье, с брильянтами на шее вновь откроет дверь часа через три-четыре и в парадном на мгновение вспыхнут огни, что послужит водителю сигналом подняться и забрать своего пассажира.

– Привет, Тони! – Женщина пересекла тускло освещенный холл и, подойдя к гостю, поцеловала его в щеку. – Как поживаешь, дорогой? – спросила она, коснувшись пальцами своей брильянтовой удавки.

– Интенсивно, – ответил генерал, высвобождая руки из рукавов цивильного пальто, которое уже придерживала прислуга в форменном платье.

Он взглянул на девушку: новенькая, очень мила. Женщина в шелковом платье перехватила его взгляд.

– Она не подходит тебе, дорогой, – пояснила хозяйка, беря гостя под руку. – Может быть, через месяц или два… Пойдем посмотрим, что можно сделать, чтобы ты расслабился. У нас есть все, что тебе необходимо: самый лучший гашиш из Анкары, прекрасный абсент из Марселя и многое другое, что заказал врач по нашему специальному каталогу. Кстати, дорогой, как твоя жена?

– Живет напряженной жизнью. Она шлет тебе наилучшие пожелания, – спокойно ответил генерал.

– Передай ей мою любовь, дорогой.

Они прошли через арочный проем в большую комнату с мягким цветным освещением из невидимого источника. Радужные кольца голубых, розовых, желтых световых пятен блуждали на потолке. Женщина заговорила опять:

– Здесь есть одна девочка, которую я собираюсь свести с тобой и с твоей всегдашней партнершей. Представь, у нее специальная выучка, как раз то, что нам нужно. Я прямо не поверила, когда беседовала с ней, это невероятно. Я раздобыла ее в Афинах. Ты будешь боготворить ее.

* * *

Энтони Блэкборн, нагой, лежал на огромной кровати. Крошечные световые зайчики постреливали с голубоватой зеркальной поверхности потолка. В полумраке комнаты курился легкий аромат гашиша, смешиваясь с полынным запахом абсента, налитого в три рюмки, стоявшие на столике возле кровати. Обнаженное тело генерала было разрисовано акварелью: кружочки, линии, цветные отпечатки пальцев – пестрые следы массажных пассов и ласк. Клиент постанывал, запрокидывая голову, млел и трепетал от возбуждения, а две голые напарницы сменяясь делали свое дело.

Одна, помогая генералу, ловко манипулировала рукой, издавала в такт притворные стоны блаженства, вскрикивая и шумно дыша, изображала наслаждение. Другая, припав грудью к лицу гостя, нашептывала нечто страстное по-гречески, ласкающими телодвижениями услаждала закрывший глаза, забывшийся в наслаждении объект своих стараний, умело приближая желанный результат. Вот она переместилась вдоль лежащего тела, потянулась за рюмкой и, поддерживая голову генерала, влила ему в раскрытые губы густой пахучий напиток. Затем соскользнула с кровати, жестом дав понять напарнице, что собирается в ванную. Та понимающе кивнула и, продолжая работать правой рукой, свободной левой нащупала и принялась ласкать губы клиента, пытаясь попасть нежными пальчиками в его рот и создавая эффект присутствия отлучившейся подруги.

Гречанка тем временем скрылась в ванной. Стоны сладостного изнеможения все громче раздавались в комнате – генерал был близок к вожделенной цели.

Прошло секунд тридцать, и девушка появилась в проеме двери, но уже не голышом. На ней было теперь твидовое темное пальто с капюшоном, скрывавшим ее роскошные, каштановые с рыжиной волосы. Секунду она стояла неподвижно в полумраке комнаты, а затем подошла к ближайшему окну и бесшумно раздвинула тяжелые портьеры.

Звон разбитого стекла наполнил пространство, порыв ветра взметнул штору. Силуэт широкоплечего коренастого мужчины высветился в проеме окна. Неизвестный взломал раму и впрыгнул в комнату. Он был в лыжных очках и с оружием в руке.

Девушка на кровати мгновенно обернулась и пронзительно закричала, когда убийца направил дуло на постель и нажал на спуск. Выстрел был беззвучным, в полной тишине девушка повалилась на непристойно разрисованное тело Энтони Блэкборна. Пришелец подошел к кровати. Генерал поднял голову, стараясь сквозь наркотический дурман разобраться в происходящем. Взор его блуждал, в горле клокотали нечленораздельные звуки. Убийца выстрелил еще раз, а затем еще и еще, всаживая пули в шею, грудь, пах; потоки крови смешивались с глянцевой краской… Незнакомец кивнул девушке из Афин. Та подскочила к двери, распахнула ее и проговорила по-гречески:

– Она внизу, в комнате с мерцающим освещением. На ней длинное красное платье и брильянтовое ожерелье.

Мужчина кивнул опять, и они оба бросились в коридор.

* * *

Мысли майора неожиданно были прерваны звуками, раздававшимися, как ему показалось, в особняке. Он вслушивался затаив дыхание.

Вроде бы визг какой-то… Да, крик и визги… Кто-то пронзительно кричал в доме.

Он посмотрел на темное здание. В это мгновение тяжелая дверь распахнулась, две фигуры вылетели и промчались вниз по лестнице. Мужчина и женщина! И тут он заметил нечто. У него похолодело в желудке словно от резкой боли: мужчина, спешивший прочь, на бегу запихивал за пояс оружие.

– О Боже!..

Майор сунул руку под сиденье, выхватил автоматическую винтовку и выпрыгнул из машины. Он взбежал по ступеням и оказался в холле. Крики множились, нарастали. В помещении за арочным проемом была беготня, кто-то спешил вверх по лестнице, какие-то люди сыпались вниз. Он добрался до большой комнаты с мерцающим освещением. На полу лежала худенькая женщина с ожерельем на шее. Ее лоб представлял сплошное кровавое месиво. Она была убита…

– Где он? – завопил майор.

– Наверху! – прокричала в ответ какая-то девушка, забившаяся в угол.

Майор, поборов панический ужас, ринулся назад и затем вверх по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки сразу. Взгляд его засек телефонный аппарат, оставшийся внизу на маленьком столике.

Майор знал эту комнату. В ней ничто не менялось. Он свернул в узкий коридор. Добежал до двери и ввалился в знакомые покои. О Господи! То, что открылось его взору, нельзя было представить даже в страшном сне. Сцена оказалась ужаснее всего виденного прежде: голый Блэкборн, в апогее непристойности, весь в крови, а сверху, уткнувшись лицом ему в пах, – мертвая девушка. Он словно ощутил дыхание ада, если только в аду так же жутко.

Майор не смог бы объяснить, каким образом ему удалось взять себя в руки. Он прикрыл за собой дверь и вышел в коридор, держа винтовку наготове. Мимо в направлении лестницы неслась какая-то женщина. Майор схватил ее и прокричал:

– Сделаешь то, что я говорю, или я убью тебя! Вон там телефон. Наберешь номер, который я назову, и передашь то, что я скажу тебе. Повторишь слово в слово! – И он потащил ее вниз к телефону, что стоял в холле.

* * *

Президент Соединенных Штатов решительно подошел к дверям Овального кабинета и направился к рабочему столу. Там уже стояли в ожидании государственный секретарь и директор Центрального разведывательного управления.

– Факты мне известны, – холодно заявил вошедший в своей обычной манере – растягивая слова, – и меня буквально тошнит. А теперь скажите, что вы предпринимаете в связи с этим?

Директор ЦРУ сделал шаг вперед:

– Подключилось нью-йоркское отделение по расследованию убийств. Но нам повезло: адъютант генерала оставался у закрытой двери и грозил убить каждого, кто посмеет сунуться. Наши люди прибыли первыми. Они поработали как следует и уничтожили все следы.

– Это все ваш глянец, будь он неладен! – прервал его президент. – Я понимаю, что данная мера необходима, но это не то, что интересует меня. Каковы ваши соображения? Это что, просто одно из изощренных и загадочных нью-йоркских убийств или нечто иное?

– По моему мнению, это как раз то самое "иное", – ответил директор ЦРУ. – Я уже высказался на этот счет вчера. Пол слышал. Это было хорошо продуманное, детально проработанное и спланированное убийство. Выполнено блестяще. Убрали даже хозяйку особняка, которая могла бы пролить хоть какой-то свет на случившееся.

– Кто мог это организовать?

– Я считаю, что КГБ. Все пули были выпущены из автоматического пистолета "буран", любимого оружия русских чекистов.

– Здесь я должен возразить, господин президент, – вступил в разговор госсекретарь. – Я не могу подписаться под этим заключением Джима. Оружие, быть может, и не типичное, но его легко купить в Европе. Сегодня утром я целый час провел в беседе с советским послом. Он так же потрясен, как и мы. Он не только отрицает всякую причастность русских к этому делу, но и корректно подчеркнул, что для советского руководства генерал Блэкборн был на этом посту фигурой более приемлемой, чем кто-либо другой.

– У КГБ, – прервал его директор, – нередко возникают разногласия с кремлевским дипломатическим корпусом.

– Так же, как у наших дипломатов с нашими разведывательными службами? – поинтересовался государственный секретарь.

– Не более чем с вашим собственным отделом консульских операций. Пол, – парировал директор.

– Черт возьми! – произнес президент. – Меня не интересует вся эта ваша чушь. Дайте мне фактический материал. Начните вы, Джим. Если вы так уверены в своей правоте, то что можете предложить в качестве доказательств?

– Достаточно много. – Директор открыл папку с документами, извлек лист бумаги и положил на стол перед президентом. – Мы просмотрели все, что было в компьютерной памяти за последние пятнадцать лет, и заложили туда все обстоятельства убийства прошлой ночи. Мы сверили все методы, способы обнаружения, расчетов времени, взаимодействий, произвели тщательное сравнение всех полученных данных с почерком каждого из известных нам агентов КГБ, работавших в этот период. В итоге мы выбрали троих. Это самые профессиональные и непотопляемые асы советской разведки. Разумеется, в каждом конкретном случае все трое действовали под обычным прикрытием, но все они – террористы. Здесь их имена перечислены в порядке проведения экспертизы.

Президент внимательно изучал три имени на лежавшем перед ним листе бумаги.

Талейников Василий. Последний пункт в донесениях – Юго-Западный советский сектор.

Крылович Николай. Последнее место службы: Москва, военная контрразведка.

Жуковский Георгий. Последнее место службы: Восточный Берлин, атташе посольства.

Государственный секретарь не сумел воздержаться от замечаний:

– Но, господин президент, подобные спекулятивные измышления, основанные в лучшем случае на самых невероятных предположениях, могут лишь привести к конфронтации. Сейчас не время для подобных демаршей.

– Подождите, Пол, – сказал президент, – я попросил представить доказательства гипотезы, и меня, черт возьми, не волнует, подходит ли настоящий момент для конфронтации. Убит председатель Комитета начальников штабов. Может, он и был сукин сын в личной жизни, но зато хороший солдат. А если это убийство – дело советских агентов, то я хочу знать об этом! – Он положил материалы на стол. – Кроме того, до тех пор, пока мы не узнаем все, не произойдет никакой конфронтации. Разумеется, Джим, делу будет придана абсолютная секретность.

– Само собой, – заметил директор ЦРУ. В этот момент раздался резкий стук в дверь, и в Овальный кабинет, не дожидаясь разрешения, вошел старик – помощник президента по официальным связям.

– Господин президент, красный телефон! На линии премьер-министр Союза. Мы проверили связь.

– Благодарю вас. – Президент протянул руку к аппарату, толстый кабель которого находился за креслом. – Господин премьер? Президент США слушает.

Слова русского звучали отрывисто и резко. В первой же паузе пошел синхронный перевод. И, как полагалось, когда смолк голос переводчика с русской стороны, личный переводчик президента сказал всего лишь:

– Передано верно, господин президент.

Советский премьер начал так:

– Я глубоко сожалею о гибели… убийстве генерала Энтони Блэкборна. Он был прекрасным солдатом, который испытывал отвращение к войне, так же как вы и я. Его уважали здесь у нас, ценили его авторитет и понимание глобальных проблем, благотворное влияние на наших военных руководителей. Нам будет очень не хватать его.

– Благодарю вас, господин премьер. Мы также скорбим по случаю его смерти, по случаю этого убийства. И оказались перед лицом загадки…

– Вот почему я связался с вами, господин президент. Вы должны быть уверены, что убийство генерала Блэкборна никогда не входило в планы ни одного из ответственных лиц руководства нашей страны. Всякие предположения на этот счет следует отмести. Я полагаю, я ясно высказался.

– Более чем ясно, господин премьер, еще раз благодарю вас. Но, если я правильно вас понял, вы намекаете на возможные действия со стороны незначительных фигур вашего руководства?

– Они ничуть не более незначительны, чем те из молодцов конгресса, которые собирались бомбить Украину. Таковые, я надеюсь, не в счет, как это и полагается.

– В таком случае, господин премьер, я не совсем уверен, что правильно уловил смысл вашей последней фразы.

– Я попытаюсь говорить яснее. Ваше ЦРУ отработало три имени, полагая, что эти лица были задействованы в акции убийства генерала Блэкборна. Так вот, они не причастны, господин президент, даю вам слово. Это разумные люди, находящиеся под абсолютным контролем их руководства. В частности, один из них – Жуковский – уже неделю как отправлен в больницу. Другой, по фамилии Крылович, одиннадцать последних месяцев пребывает на маньчжурской границе. А многоуважаемый Талейников в соответствии с определенными намерениями и целями отозван и в настоящее время находится в Москве.

Президент молчал, уставившись на директора ЦРУ.

– Благодарю вас за пояснения, господин премьер, восхищен точностью имеющейся у вас информации.

Я сознаю, что вам непросто было сделать этот звонок. Ваша служба безопасности достойна всяческих похвал.

– Так же как и ваша, господин президент. В наши дни становится все меньше тайн, кое-кто полагает, что это к лучшему. Я взвесил все обстоятельства и вынужден был связаться с вами. Мы не имеем никакого отношения к этой акции, господин президент.

– Я верю вам. Интересно, кто бы это мог быть?

– Я озабочен тем же. Надеюсь, мы оба получим ответ на этот вопрос.

Глава 2

– Дмитрий Юревич! – Миловидная женщина с подносом в руках приблизилась к кровати. – Сегодня первое утро твоего отпуска, всюду полно снега, но солнце пожирает его, и прежде чем похмелье выветрится у тебя из головы, леса вновь зазеленеют. – Голос ее был приветлив.

Мужчина зарылся лицом в подушку, но через некоторое время повернулся и открыл глаза, жмурясь от яркого солнечного света, заливавшего комнату. За большим дачным окном ветви деревьев гнулись под тяжестью снежных покрывал.

Юревич улыбнулся жене и ощупал свой подбородок, заросший седой щетиной.

– Похоже, я чуть не сгорел вчера, – сказал он.

– Ты бы и сгорел. К счастью, наш сын унаследовал мой крестьянский инстинкт быстрого реагирования. Он заметил огонь и, не теряя времени на размышления, вытащил у тебя сигарету.

– Я помню, как он подскочил ко мне…

– Именно. – Жена присела на край кровати и дотронулась до его лба. – Жив, казак, и атаманом будешь!

– Дай сигарету.

– Дам, но сначала ты должен выпить сок. Ты – очень важная персона: у нас буфет забит соками. Наш лейтенант уверяет, что это для того, чтобы заливать сигареты, которыми ты подпаливаешь свою бороду.

– Менталитет военного неисправим. Мы, ученые, знаем, что сок существует для того, чтобы смешивать его с водкой. – И Дмитрий Юревич опять улыбнулся, ничем не озабоченный. – А сигаретку, любовь моя? Я даже позволю тебе прикурить ее для меня.

– Ты несносен. – Она взяла пачку сигарет со столика, вытащила одну и подала супругу. – Будь осторожен, не выдыхай, когда я поднесу спичку, не то мы оба взлетим на воздух, и меня погребут без почестей как убийцу выдающегося советского физика-ядерщика.

– Зато после меня останется моя работа. Дай мне пока насладиться куревом. – И он затянулся, когда жена поднесла спичку. – Наш сын в порядке?

– Он с утра занят смазкой охотничьих ружей. С ним все хорошо. Его гости должны приехать примерно через час. Охота начнется около двенадцати.

Юревич уселся на подушку:

– О Господи, а я и забыл об этом! Мне действительно надо идти с ними?

– Вы с сыном в одной команде. Ты что, не помнишь, как сообщил всем за обедом, что отец и сын завоюют командный приз?

Юревич поморщился.

– Это я сказал умышленно. Все эти годы, что я корпел в лабораториях, он взрослел за моей спиной, без меня.

Жена улыбнулась.

– Тебе неплохо подышать свежим воздухом. Давай, кончай курить, завтракай, одевайся.

– Сказать тебе кое-что? – Юревич взял руку жены в свою. – Я только начинаю осознавать, что у меня отпуск. Я уж и не помню, когда это было.

– А я сомневаюсь, было ли вообще. У тебя самая ужасная работа!

Юревич пожал плечами.

– Очень мило со стороны командования наградить нашего сына отпуском.

– Это он попросил увольнение. Он хотел побыть с тобой.

– И с его стороны очень мило. Я люблю его, но мало знаю.

– Все говорят, что он хороший офицер, ты можешь гордиться им, милый.

– А я и горжусь, моя женушка. Но не знаю, как это выразить, дать ему почувствовать. У нас так мало общего. Вчера водка отчасти облегчила эту задачу.

– Да ведь вы не виделись почти два года.

– Все знают, я работал…

– Да, ты у меня ученый. – Она стиснула руку мужа. – Но не сегодня. И не в последующие три недели. Никаких лабораторий, писаний на доске, полночных заседаний, совещаний с молодыми, жадными до знаний профессорами и студентами, так стремящимися сообщить всем и каждому, что они работают со знаменитым Юревичем. – Она вытащила сигарету из его рта и погасила. – Давай, ешь и собирайся. Зимняя охота пойдет тебе на пользу.

– Моя дорогая, это может иметь смертельный исход для меня. Вот уже двадцать лет, как я не стрелял из винтовки.

* * *

Лейтенант Николай Юревич пробирался по глубокому снегу к старой постройке, служившей когда-то конюшней. Он обернулся и взглянул на большой трехэтажный дом, который в ярких лучах утреннего солнца напоминал алебастровый дворец в чаще заснеженного фарфорового леса. Он был словно хрупкое видение давно забытых времен, которые никогда не вернутся.

В Москве много говорили о его отце. Всем хотелось как можно больше знать об этом блистательном темпераментном человеке, чье имя пугало лидеров Запада. Говорили, что Юревич вывел формулу для создания многих видов тактического ядерного оружия, что, если оставить его на складе вооружений с приданной лабораторией, он сумеет смоделировать бомбу, которая сотрет с лица земли и Лондон, и Вашингтон, и значительную часть Пекина.

Таков был великий Юревич, не подлежащий критике и дисциплинарным воздействиям, невзирая на его иногда экстравагантные высказывания и поступки. Впрочем, в вопросе преданности государственным интересам он был более чем лоялен. Он рос пятым ребенком в семье обнищавших крестьян из Коврова. И если бы не государство, которое дало ему все, он ходил бы сейчас за плугом, обрабатывая землю какого-нибудь помещика. Он был коммунистом до мозга костей, хотя, как и все талантливые люди, не питал пристрастия к административной деятельности. Он всегда оставался вне чьего-либо влияния, и никто никогда не упрекал его в этом.

Вот почему многие хотели бы познакомиться с ним. Николай подозревал даже, что сам факт знакомства с великим Юревичем делал людей неуязвимыми, словно эффект неприкосновенности его отца распространялся и на них.

Николай понимал, что для приезжающих сегодня людей как раз представляется такой шанс, и испытывал чувство некоторой неловкости. "Гости", которые сейчас, наверное, уже подъезжали к даче его отца, фактически напросились сами. Один из них был командиром вильнюсской части, где служил Николай, а другого он вообще не знал. По словам Дригорина, это был один из его московских друзей, и – как выразился сам командир – его столичный приятель в будущем мог оказать молодому лейтенанту неоценимую услугу в получении соответствующего направления на службу. Николай не придавал значения таким вещам. Во-первых, он был сам по себе личностью, а во-вторых, был сыном своего отца. Он сам построит свою жизнь. Это казалось ему очень важным. Но он никак не мог отказать своему командиру, ибо если кто и нуждался в "неприкосновенности", так это его начальник – полковник Янек Дригорин. Дригорин имел неосторожность высказываться против коррупции среди высшего офицерского руководства, говоря о резиденциях для отдыха на побережье Черного моря, на содержание которых шли незаконно присвоенные суммы, о складах магазинов, забитых контрабандными дефицитными товарами, о женщинах, которых вопреки всем правилам доставляли на военных самолетах в расположения частей для развлечений.

В Москве его "сократили" и направили служить в Вильнюс, чтобы сгнил на периферии, среди посредственности. И в то время, как Николай, лейтенант в возрасте двадцати одного года, выполнял майорские обязанности, оставаясь в младшем офицерском звании, Дригорин, будучи талантливым военным в старшем офицерском звании, оказался в младшем составе командования, преданный забвению.

Тем не менее полковник был прекрасным человеком. Николай даже не знал, найдется ли второй такой.

Он добрался до конюшни и открыл дверь, которая вела в помещение с проходом посередине и стойлами по обеим сторонам. Петли были смазаны, и старая дверь распахнулась без скрипа. Он шел вдоль безупречно сохранившихся перегородок, за которыми некогда содержались лучшие племенные рысаки, и пытался представить себе, какой она была, та Россия. Он почти слышал ржание рысаков с бешеными глазами, нетерпеливый топот копыт, фырканье гунтеров, рвущихся из стойл в поля.

Да, хорошая была жизнь в той России, если, конечно, ты не ходил за плугом. Он дошел до конца прохода, там была еще одна дверь. Николай вышел на снежный простор. Что-то вдалеке привлекло его внимание, что-то постороннее, совершенно лишнее на чистом снегу. Следы! Их ниточка вилась от амбара к кромке леса. Похоже, человеческие. Откуда бы? Двое помощников, присланные из Москвы для организации дачного быта, еще не покидали главное строение дачи. Егеря же были у себя в сторожке у дороги.

С утра ведь потеплело, подумал Николай, и снежный покров изменился: солнце, должно быть, кое-где проело наст, да и глаза слепит – возможен обман зрения. Это наверняка след зверя. И он улыбнулся при мысли о том, что какая-то зверюшка пробиралась сюда в поисках зерна или соломы, инстинктом ведомая к прежним конюшням и амбару. Да, Россия изменилась, но лесное зверье все такое же.

Николай взглянул на часы: пора было возвращаться. Гости, наверное, вот-вот прибудут.

Все шло как нельзя лучше. Николай едва мог надеяться на такую удачу. Обстановка была непринужденной в значительной мере благодаря его отцу и гостям. Поначалу полковник Дригорин держался в соответствии со своим положением, памятуя о субординации. А Дмитрий Юревич, напротив, вел себя как и положено отцу, принимающему командира своего сына, заботящемуся лишь о будущем своего отпрыска. Было забавно наблюдать за ним – он был так прост и доступен. Водку подавали с соками и кофе, и Николай зорко следил за дымящимися сигаретами.

На удивление приятным человеком оказался и друг полковника – москвич Брунов, крупный партийный функционер из военно-промышленного комплекса. И у отца нашлись не только общие с ним приятели, но вскоре выяснилось, что оба разделяют одни и те же взгляды на московскую бюрократию – административных чиновников, окружавших их общих знакомых. Они едва сдерживали смех, стараясь превзойти друг друга в остроумных замечаниях насчет "этих чекистов-руководителей" и "экономистов", не способных удержать и рубля в кармане.

– Мы – вредные элементы, Брунов! – рычал отец, и его глаза искрились смехом.

– Абсолютно верно, – соглашался московский гость, – и как жаль, что мы так точны в оценках.

– Будьте осторожны, мы среди военных. Они доложат о нас…

– В таком случае я отказываюсь работать на них, а вы сделаете бомбу обратного действия! На мгновение смех Юревича оборвался.

– Я бы хотел, чтобы это не понадобилось.

– А я – чтобы не потребовались такие грандиозные увольнения.

– Ну и довольно, – сказал Юревич. – Егеря уверяют, что охота у нас здесь великолепна. Мой сын обещал следить за мной, а я в свою очередь обещаю подстрелить самого крупного зверя. Пошли! Все, что необходимо, вам предоставят: обувь, теплую одежду… водку.

– Но не во время стрельбы, папа.

– Слава Богу, вы хоть чему-то научили его, – улыбнулся Юревич полковнику. – Я хочу, чтобы вы остались на сегодня. Ну и на ночь, разумеется. Москва щедра и изобильна: у нас есть и свежее мясо на ростбифы, и свежие овощи Бог знает откуда… из ленинских запасников, с баз вождей.

– И фляжки с водкой, я полагаю.

– Не фляги, каски! Я вижу это по твоим глазам, сын. Мы оба сегодня в праздничном увольнении. Вы остаетесь!

– Я точно остаюсь, – сдался гость из Москвы.

* * *

Выстрелы разорвали лесную тишину, резко отдались в ушах. Крики вспугнутых птиц и шум хлопающих крыльев сопровождали стрельбу. Николай слышал и возбужденные голоса вдалеке, но разобрать слова было невозможно.

– Ах ты, старый негодник! – Он обернулся к отцу, бросил взгляд на оружие в его руках. – У тебя предохранитель спущен. Что это?

– Мне показалось, я услышал шорох. Я хотел быть наготове.

– Я, конечно, очень уважаю тебя, папа, но поставь на предохранитель и жди, пока у тебя в поле зрения что-то не появится. Одного шороха мало.

– Я тоже уважаю тебя, мой мальчик, но тогда придется делать много дел сразу. – Юревич заметил тревогу в глазах сына. – А вообще-то, ты, пожалуй, прав. Я споткнусь, упаду, и произойдет взрыв. Я знаю, так бывает. Поэтому повинуюсь.

– Благодарю, – ответил сын и резко обернулся. Отец был прав: сзади послышался какой-то звук. То ли сучок треснул, то ли ветка хрустнула. Он спустил предохранитель.

– Что это? – заволновался Юревич.

– Ш-ш, – прошептал сын, всматриваясь в просвет между мохнатыми заснеженными деревьями, но, ничего не заметив, вернул предохранитель в исходное положение.

– Ты тоже слышал, да? Значит, это не только мой стареющий слух. – Взгляд Юревича загорелся.

– Мы услышали бы свист, выйди они на зверя. – Он опустил ружье.

– Это грубое нарушение, – сказал Юревич, притворившись рассерженным. – Егеря клялись, что будут гнать зверя в этом секторе леса, у озера, но там ничего нет. Вот почему я уверен, что они пошли в ту сторону, откуда доносится шум.

– Снег тяжелый в этом году, – предположил сын, – возможно, ветки гнутся и ломаются под его тяжестью. Это мы и услышали.

– Пусть так, но свиста-то так и не было. Они не вышли на тропу, черт побери! – сказал Юревич. Раздались еще три отдаленных выстрела.

– Возможно, они что-то заметили, – заговорил Николай. – Сейчас мы услышим свист.

И они услышали. Но не свист. А панический крик, долгий и отчетливый. За ним последовал еще один, более истеричный, стоявший в воздухе до тех пор, пока эхо многократно не усилило его, раскатившись по всему лесу.

– Бог мой, что там случилось? – Юревич схватил сына за руку.

– Не понимаю…

Его ответ прервал новый вопль, пронзительный и ужасный, слов не было, только боль и ужас.

– Оставайся здесь, – крикнул сын. – Я иду к ним.

– Я следом. Торопись, только будь осторожен. Николай бросился по снегу на крики. Они заполнили лес, но стали менее пронзительны: кричавший терял силы. Николай прикладом расчищал дорогу, несся, ломая ветки, сбивая снег, вздымая вокруг снежные вихри. Ноги ломило, холодный воздух обжигал легкие, глаза застилали выступившие от напряжения слезы.

Сначала он услышал рев, а затем увидел то, чего больше всего опасался, чего не хотел бы увидеть ни один охотник.

Огромный бурый медведь, мстя за нанесенную рану, рвал когтями, мял, раздирал свою жертву. Страшная морда зверя была в крови.

Николай вскинул ружье и стрелял, стрелял, пока не опустел патронник. Громадный хищник рухнул. Николай подбежал к товарищам, и у него перехватило дыхание.

Человек из Москвы был мертв. Его горло разорвано, окровавленная голова едва держалась на шее. Дригорин был чуть жив, но Николай понял, что если полковник не умрет в считанные секунды, то ему самому придется еще раз применить оружие, чтобы довершить работу зверя. Лица у Дригорина не было – сплошная кровавая рана. Вид ее испепелил душу Николая.

Как? Как это могло случиться?

Взгляд лейтенанта упал на правую руку полковника, и его охватил шок.

Часть руки от локтя и ниже была отсечена. Он сразу понял, что кто-то отстрелил полковнику руку тяжелой крупнокалиберной пулей. Николай бросился к телу Брунова, опустился на колени, перевернул его на спину. Правая рука была цела. Но левая!.. Вместо кисти багровел обрубок с рваными краями.

Почему левая? И внезапно Николай отчетливо вспомнил утро: гости пьют водку, кофе, фруктовый сок, курят сигареты.

Гость из Москвы был левшой!

Совершенно ясно, что Брунова и Дригорина умышленно лишили способности защищаться, и сделал это тот, кто хорошо знал, что ждет охотников на тропе.

Возобладал профессионализм военного. Николай осторожно поднялся, озираясь, ища невидимого противника. Он жаждал увидеть врага и убить его. Желал этого всем сердцем. В памяти возникли странные следы, виденные утром недалеко от старой конюшни. Значит, то были следы не зверя, а человека, хотя вряд ли можно назвать человеком убийцу, по которому, как ни стыдно об этом думать, плачет Лубянка.

Кто бы это мог быть? И почему он это сделал?

Вдруг лейтенант заметил солнечную вспышку среди деревьев, отблеск металла. Там был кто-то вооруженный!

Он метнулся вправо, затем резко отскочил влево, упал на снег и закатился за ствол большого дуба. Сменил магазин в карабине и поднял глаза, пытаясь определить, откуда блеснуло. Солнечный зайчик падал с верхушки высокой сосны.

Там на уровне двух метров от земли, устроившись на суку, прятался человек в белой меховой одежде с капюшоном, на глазах огромные черные очки, в руках винтовка с оптическим прицелом.

Николаю показалось, что его сейчас вырвет от гнева и отвращения: человек на сосне улыбался, и Николай знал, что это он над ним насмехается. Николай в ярости вскинул ружье. В ответ его ослепил фонтан снежной пыли, сопровождаемый мощным выстрелом. Последовал второй выстрел, и пуля впилась в ствол над его головой. Он отпрянул, укрывшись за стволом.

Неподалеку еще раз громыхнуло. Но это стрелял не тот, кто сидел на сосне.

– Николай!

В мозгу у него взорвалось: отец!

– Николай!

Снова выстрел. Лейтенант вскочил на ноги и бросился по снегу, на ходу стреляя в сосну. Ледяным резцом пронзило грудь. И больше он ничего не услышал и не почувствовал, теряя сознание.

* * *

Советский премьер положил руки на длинный стол, стоявший под окном, которое выходило на Кремль. Наклонившись, он рассматривал разложенные перед ним фотографии. Его крупное простоватое лицо осунулось от переутомления, глаза выражали гнев и растерянность.

– Ужасно, – прошептал он, – дико, что люди могут погибать такой страшной смертью. По крайней мере, Юревич избежал этой участи, то есть, я хочу сказать, погиб не таким образом.

Сидевшие за другим столом двое мужчин и женщина средних лет с напряженными лицами следили за говорившим. Перед каждым лежала коричневая папка, и было очевидно, что все трое ждут продолжения совещания. Но никто из них не смел прервать размышления премьера: он вышел бы из себя, заметив такое проявление нетерпения. Соображал он быстрее многих, но, как человек осторожный, все взвешивал, все учитывал, а потому медлил. В этом мире выживали лишь наиболее проницательные и ловкие. Его оружием был страх, и он использовал его с редким мастерством.

Наконец он поднялся, с отвращением отшвырнул фотографии и вернулся к столу заседаний.

– Все ядерные установки приведены в боевую готовность, подводные лодки на подходе к огневым позициям. Эта информация должна быть передана во все посольства и консульства, причем необходимо пользоваться кодом, уже расшифрованным в Вашингтоне.

Один из присутствовавших подался вперед, собираясь заговорить. Он был старше премьера по возрасту, дипломатический работник времен холодной войны, единственный, кто имел право высказываться более свободно, чем остальные.

– Вы идете на большой риск. Я не вполне уверен в пользе подобной реакции. Нет у нас уверенности и в правильности наших предположений. Американский посол просто потрясен случившимся. Я знаю его, он не лжет.

– Значит, его не информировали, – резко возразил второй из присутствующих. – Основываясь на данных ВКР (военной контрразведки), мы можем быть абсолютно уверены, ибо и гильзы и пули идентифицированы. Семимиллиметровый калибр, маркировка канала ствола – все это дает подсказывает вывод. Стреляли из "Маг-нума-4". Чего ж вам больше?

– Требуется значительно больше. Ведь, во-первых, подобное оружие не так уж сложно раздобыть, во-вторых, я полагаю, американцы не стали бы расписываться в своей работе, то есть, я хочу сказать, не могли оставить свою визитную карточку.

– Могли, коль скоро речь идет об оружии, которым они наиболее часто пользуются. Нам удалось обнаружить одну копию. – Человек из ВКР обратился к женщине, сидевшей с непроницаемым лицом. – Будьте добры, поясните.

Женщина открыла папку и, прежде чем заговорить, просмотрела первый лист документов. Затем перевернула страницу и обратилась к премьеру, игнорируя дипломата.

– Как вам уже известно, было два убийцы, предположительно оба мужчины. Один из них – снайпер высокого класса, другой – кто-то, кто без сомнения обладает такой же квалификацией, но одновременно является специалистом в области электронной разведки. Мы обнаружили множество свидетельств этому в бывшей конюшне: обломки крепежа, царапины от скоб, отпечатки присосок – следы, подтверждающие наличие пункта беспрепятственного наблюдения и прослушивания, что привело к выводу об осуществлявшемся контроле за всеми разговорами на даче. Там было установлено специальное оборудование.

– Вы докладываете о результатах работы отдела экспертизы, товарищ, – прервал говорившую премьер.

– Или отдела консульских операций Госдепартамента США, – заметила женщина. – Что очень важно.

– Ах да! – согласился премьер. – Небольшой "коллектив" наших помощников из отдела консульских операций.

– А почему не китайские ребята? – искренне предположил дипломат. – Они числятся среди наиболее профессиональных убийц в мире. Что касается Юревича, то китайцам было чего бояться. Больше, чем кому бы то ни было.

– Почерк операции позволяет исключить их причастность к этой акции, – заверил представитель ВКР. – Если хоть одного схватят, пусть даже покончившего собой при помощи цианистого калия, в Пекине знают, они будут уничтожены.

– Но вернемся к копии, – прервал его премьер. Женщина продолжала:

– Мы провели все данные через компьютеры КГБ, сконцентрировав свое внимание преимущественно на агентах ЦРУ, о которых нам известно, что они были внедрены в Россию, бегло говорят по-русски и являются профессиональными убийцами. Это дало нам четыре имени. Трое принадлежат к персоналу ЦРУ и один к отделу консульских операций Госдепартамента. – Она протянула листок представителю ВКР, а тот встал и вручил его премьеру.

Тот внимательно перечитал список имен.

Скофилд, Брэндон Алан. Госдепартамент, отдел консульских операций. Известен как ответственный за проведение теракций в Праге, Афинах, Париже и Мюнхене. Есть подозрения, что неоднократно появлялся в Москве. Участвовал более чем в двадцати подрывных операциях.

Рэндолф, Давид. ЦРУ. Легенда: "Дайнэмакс и К°", управляющий фирмой внутренних перевозок. Сектор деятельности – Западный Берлин. Специалист по акциям саботажа и диверсий. Вероятно, участвовал в диверсиях на гидроэлектростанциях в Казани и Нижнем Тагиле.

Зальцман, Джордж Роберт. ЦРУ. Около шести лет работал как связной и террорист во, Вьетнаме. Специалист по Востоку. Сейчас возглавляет ташкентский сектор (уже несколько недель). Легенда в настоящее время: австралийский иммигрант, торговый представитель фирмы "Перс", специализирующейся по радиоэлектронному оборудованию.

Бергстром, Эдвард. ЦРУ…

Премьер не закончил чтение списка; представитель ВКР помешал своим замечанием:

– Мой помощник имела в виду, что имена представлены в порядке наибольшей вероятности. По нашему мнению, засада на даче и убийство Юревича имеют все отличительные признаки деятельности первого лица из упомянутых в списке.

– Это Скофилд?

– Да, товарищ премьер-министр! Его след был потерян около месяца назад в Марселе. Этот человек причинил много вреда, сорвал массу операции. Он более активен, чем любой агент США за весь послевоенный период.

– Вот как?

– Да, именно так. – Представитель ВКР помолчал, потом продолжил, понимая, что обязан договорить: – Его жену убили лет десять назад в Восточном Берлине. С тех пор он превратился в маньяка.

– В Восточном Берлине?

– Да. Это была ловушка, устроенная КГБ. В этот момент зазвонил один из телефонов. Премьер быстро прошел к столу и снял трубку.

Звонил президент США. Переводчики были на линии – разговор начался.

– Мы глубоко огорчены, господин премьер, смертью, точнее, жестоким убийством великого ученого Дмитрия Юревича, а также смертью, постигшей его друзей.

– Я ценю ваши соболезнования, господин президент, но, насколько вам известно, эти убийства являются следствием преднамеренных акций. Я благодарен вам за сочувствие, но не могу удержаться от вопроса: сознаете ли вы, что Советский Союз потерял величайшего физика-ядерщика?

– Сознаю, господин премьер. Его выдающееся дарование позволяло нашим государствам преодолевать границы и расстояния, устраняло несхожесть между двумя державами. Он был Человек на все времена для всех народов.

– И тем не менее он предпочел быть частичкой одного народа. Я буду откровенен с вами: моя озабоченность не позволяет мне забыть о том, как несхожи наши государства. Более того, это вынуждает нас прикрыть наши фланги, следуя за противником.

– В таком случае, если позволите, господин премьер, вы ищете воображаемого противника…

– Вполне вероятно, что мы обнаружили его, господин президент. У нас есть неопровержимые свидетельства, которые чрезвычайно беспокоят меня. Настолько, что я вынужден…

– Еще раз прошу прощения, – прервал президент, – именно эти ваши свидетельства подтолкнули меня к данному звонку вопреки моему обыкновению не прибегать к подобным шагам. КГБ делает величайшую ошибку, точнее, четыре грандиозные ошибки.

– Четыре?!

– Да, господин премьер. В особенности относительно имен Скофилда, Рэндолфа, Зальцмана и Бергстрома. Ни одно из этих лиц не причастно к событиям, о которых идет речь.

– Я поражен, господин президент.

– Не более, чем я – на прошлой неделе, господин премьер. Помните? "В наши дни становится все меньше тайн"…

– Слова ничего не стоят. Факты решают все.

– Тогда все они должны быть просчитаны. Я поясню. Двое из троих сотрудников ЦРУ уже не получают санкций на задания, то есть Рэндолф и Бергстром заняты кабинетной работой в Вашингтоне. Что касается Зальцмана, то он находится в ташкентской больнице. Диагноз: рак. – Президент сделал паузу.

– Таким образом, остается еще одно имя, не так ли, господин президент? Ваш человек из отдела консульских операций, известный своей обходительностью в дипломатических кругах, но пользующийся дурной репутацией у нас?

– Вот мы и подошли к наиболее деликатному пункту моего пояснения. Мистер Скофилд не замешан в эту историю. Это физически невозможно. Более непричастен, чем все остальные, честное слово… Я сообщаю вам это, так как теперь уже не имеет значения…

– Слова ценятся дешево…

– Я должен внести полную ясность, господин премьер. В течение последних нескольких лет на доктора Юревича ведется досье, информация поступала почти ежедневно, разумеется, каждый месяц. Было принято решение поставить Юревича перед жизненным выбором…

– Что?!

– Да, господин премьер, вербовка – такова была поставленная задача. И те двое, что посещали дачу, должны были установить контакт с Юревичем, обеспечивающий наши интересы. Руководителем операции являлся Скофилд. Это было его заданием.

Премьер в молчании взирал на фотографии, веером рассыпанные на столе. Наконец он тихо проговорил:

– Благодарю вас за откровенность.

– Мой совет: прикройте иные фланги.

– Я так и сделаю.

– Нам обоим необходимо сделать это.

Глава 3

Лучи полуденного солнца, казавшегося огромным огненным шаром, отражались в водах канала, слепили глаза. Поток людей тянулся по набережной, прохожие жмурились, благодарные февральскому солнцу, такому редкому в Амстердаме, городе туманов и дождей. Жители наиболее оживленного порта Северного моря словно помолодели в порывах налетевшего ветра, принесшего откуда-то издалека сухое тепло.

Но одного господина не взбодрил ветреный солнечный денек. Человек этот не был жителем Амстердама и не прогуливался по набережной. Звали его Брэндон Алан Скофилд, и был он прикомандирован для особых поручений в отдел консульских операций при Государственном департаменте США. Он стоял у окна на четвертом этаже большого здания, выходившего на канал и Калверстраат, и наблюдал в бинокль за гуляющей публикой, особенно внимательно изучая тот участок улицы, где была отражавшая солнце стеклянная телефонная будка. Он тоже щурился от света, но не наслаждался прозрачным деньком, не ощущал бодрости и прилива энергии. Он был очень бледен, лицо его с резкими чертами осунулось, шевелюра каштановых с проседью волос была в беспорядке. Он подбирал фокус, напряженно следя за перемещениями людей по улице. Но взгляд у него был усталый, под глазами залегли мрачные тени – сказывалось утомление. Скофилд мало спал последнее время. Однако это не заботило его. Он был профессионалом, и работа научила его концентрировать внимание в любой ситуации.

В комнате были еще два человека. За столом, склонившись над разобранным телефонным аппаратом, сидел лысоватый мужчина – техник, пытавшийся подключить к телефону записывающее устройство. Где-то там под мостовыми улиц в телефонной сети уже были сделаны необходимые приготовления, проведение которых удалось согласовать с амстердамской полицией благодаря должности, занимаемой Скофилд ом. Третьим человеком в комнате был довольно молодой мужчина. Ему пошел третий десяток, он был не только моложе двух других, но и энергичнее – никакой вялости, ни тени озабоченности во взгляде. Его лицо тоже было напряженным, но отнюдь не от усиленного внимания: он предвкушал развлечение охотой и напрягся в ожидании. Он жаждал убивать и предпочел бы сейчас винтовку с оптическим прицелом, а не кинокамеру, установленную на треножнике и направленную в окно.

Внизу на улице стекла бинокля нащупали нужную фигуру. Человек метнулся к телефонной будке, но на какое-то короткое мгновение толпа отжала его к краю тротуара, и он остановился там в ореоле солнечного света, отраженного стеклом телефонной кабины. Этакая высвеченная мишень. Было бы более сподручно, если бы она была очерчена, обведена кружочком. И мощная винтовка семидесятого калибра отлично сделала бы свое дело. Будь у наблюдавшего сквозь окно оружие, он нажал бы на спусковой крючок, как делал это прежде, но на сей раз он преследовал иную цель: преподать урок, и чтобы урок этот был усвоен. Такое обучение определялось самой жизнью. И тот, кто обучает, и тот, кто учится, должны понять каждый свою роль. В противном случае убийство как наказание – бессмысленно.

Мужчине, стоявшему на улице, давно перевалило за пятьдесят. Одет он был небрежно, воротник толстого пальто приподнят, мятая шляпа надвинута на глаза. Если добавить к этому растрепанную бороду и испуганный вид, можно было подумать, что за ним охотятся. А для американца, следившего в бинокль, не было ничего ужаснее и тоскливее, чем преследуемый пожилой мужчина. Ну разве что вместо него была бы пожилая женщина. Он повидал и тех и других и чаще всего вопреки собственному желанию.

Скофилд взглянул на часы.

– Давай скорей, – сказал он технику. Затем повернулся к молодому человеку, стоявшему рядом: – Вы готовы?

– Да, – ответил тот. – Этот сукин сын у меня в фокусе. В Вашингтоне были правы, и ты доказал их правоту.

– Ну, я пока не знаю, доказал ли. Однако хотел бы… Когда он войдет в кабинку, следи за его губами.

– Понял.

Техник набрал условленный номер, нажал кнопку записывающего устройства, поспешно поднялся со своего места и протянул Скофилду отводной наушник с микрофоном.

– Теперь в будке раздаются звонки, – пояснил техник.

– Я понял, – отозвался молодой человек с кинокамерой, – этот гад уставился в стекло, так как слышит звонки. Но боюсь, он не войдет в будку, не захочет… Ну, давай же…

– Он захочет, потому что он очень напуган, – сказал Скофилд. – Каждые полсекунды кажутся ему сейчас вечностью, и я не понимаю, почему он медлит… А, вот он открывает дверь. Всем приготовиться!

Скофилд продолжал внимательно смотреть в бинокль, одновременно слушая, что доносилось из наушника, а затем спокойно произнес по-русски:

– Добрый день, приятель…

Беседа заняла не более восемнадцати секунд.

– До свидания, – закончил Скофилд и добавил: – Завтра ночью. На мосту…

Он продолжал держать наушник около уха и наблюдал за испуганным человеком внизу за окном. Объект наблюдения исчез в толпе. В тот же момент остановилась кинокамера. Скофилд отложил в сторону бинокль и вернул наушники технику.

– Вам все удалось записать? – спросил он обоих помощников.

– Слышимость была отчетливой, – ответил тот, кто записывал голоса.

– Как у тебя? – обратился Скофилд к оператору.

– Я все зафиксировал. Если бы я лучше знал язык, сумел бы даже восстановить весь разговор по губам, – ответил молодой человек.

– Отлично. Они там сумеют, они понимают свой язык. – Скофилд вынул из кармана кожаную записную книжку и принялся что-то писать. – Необходимо, чтобы и пленка и фильм были доставлены в посольство. Сделайте копии с того и с другого. Немедленно. Мне нужна микрокопия, вот вам детальная инструкция.

– Сожалею, Брэй, – сказал техник, глядя на Скофилда и сматывая телефонные провода. – Но я не смогу пройти и пяти кварталов по этому городу, ты же знаешь…

– Я говорю это Гарри, – ответил Скофилд, кивнув в сторону молодого человека. Он вырвал страничку из записной книжки. – Когда уменьшенные копии будут сделаны, их надо поместить в упаковку с таким расчетом, чтобы они могли выдержать в воде около недели.

– Брэй, – молодой человек взял у шефа листок, – я разобрал почти каждое третье слово, которое ты произнес по телефону.

– Ты буквально растешь на глазах, – прервал его Скофилд, подходя к окну с биноклем. – Когда ты будешь разбирать каждое второе, мы будем ходатайствовать о твоем повышении.

– Этот человек хотел встретиться с нами сегодня, – продолжал Гарри, – а ты перенес встречу на завтра.

– Все так, – подтвердил Скофилд, продолжая наблюдать за улицей.

– Но у нас было указание встретиться с ним как можно раньше. В шифровке ясно об этом сказано. Никаких проволочек.

– Время – штука весьма относительная, не так ли? Этому пожилому господину, услышавшему наш звонок, каждая секунда казалась часом пыток. Для нас же и день может показаться часом. А в Вашингтоне, храни их Господь, календарный год измеряется днем работы.

– Это не ответ, – продолжал настаивать Гарри. – Мы могли бы сделать и упаковать эти копии за сорок пять минут и назначили бы встречу на сегодня. Почему мы этого не сделали?

– Погода меняется, – ответил Скофилд.

– Погода как раз прекрасная: на небе ни облачка.

– Вот и я об этом же, – пояснил Скофилд. – В ясные ночи на набережных полно гуляющих, в ненастную погоду – наоборот. Прогноз на завтра обещает дождь.

– При чем тут погода? Нам потребуется не более десяти секунд: мы блокируем его с обеих сторон – и через мгновение его труп будет в канале.

– Вели этому шуту заткнуться, Брэй! – крикнул техник.

– Слышал, что он сказал? – Скофилд продолжал смотреть в бинокль. – Напрасно расходуешь свой пыл. Твои невыдержанные заявления означают, что мы намеренно провалили операцию, чтобы опорочить наших коллег из Центра.

Упрек достиг цели.

– Прости, – сказал Гарри. – И все же я не вижу смысла. Инструкция превыше всего. Мы должны были пойти на контакт сегодня.

– Я скажу тебе, в чем смысл, – ответил Скофилд, опуская бинокль. Он понизил голос: – Есть нечто большее, чем эти примитивные инструкции, будь они неладны. Старик был не просто напуган, он был в ужасе! Наверняка он не спит уже которую ночь. Он подошел к последней черте, и я хочу знать, что с ним.

– Могут быть тысячи причин, – продолжал упорствовать молодой человек. – Он уже стар. Неопытен. Может быть, он думает, что мы, американцы, у него на хвосте, что его возьмут. Какая разница, почему он так нервничал?

– На карту поставлена человеческая жизнь. Только и всего.

– Да ладно, Брэй! Кто бы говорил это, но только не ты. Этот гад – советский контрагент, ведет двойную игру.

– Я хочу убедиться в этом.

– А я хочу одного – выбраться отсюда, – вмешался техник, вручая Скофилду пленку и собирая оборудование. – Напомни этому шуту, что мы никогда не встречались.

– Благодарю вас, человек-инкогнито, – проговорил Скофилд, – долг за мной.

Человек из ЦРУ вышел, кивнув на прощание Брэю, но проигнорировав его молодого помощника.

– Кроме нас здесь никого не было, – сказал Скофилд после того, как закрылась дверь. – Надеюсь, ты понимаешь это…

– Он вонючий ублюдок…

– Который небось может прослушивать сортиры Белого дома. Если он уже этим не занимается… – добавил Брэй, кинув кассету молодому человеку. – Передай наши неутешительные предписания в посольство. Пленку с фильмом вытащи, а камеру оставь здесь.

Гарри не унимался. Он поймал пленку, но не двинулся с места.

– Я ведь тоже работаю, и инструкция относилась и ко мне. И я хочу иметь ответ, если меня спросят… Ну, если что-то случится сегодня ночью или до завтрашней встречи.

– Если в Вашингтоне правы, то ничего не случится. Говорю тебе, я хочу знать наверняка, что он работает на русских.

– Чего тебе еще? Он же был уверен сейчас, что вышел на контакт со службами КГБ в Амстердаме. И ты лично это подстроил, ты доказал, что он работает на русских.

Какое-то мгновение Скофилд изучал выражение лица молодого человека, затем отвернулся и опять подошел к окну.

– Хочешь знать кое-что, Гарри? Вся твоя подготовка, все инструкции, которые ты слышал когда-либо, весь твой опыт, который ты приобрел, никогда не сработают, если ты не возьмешь за первостепенное правило то, что я тебе скажу. – Брэй поднял бинокль и навел его на какую-то точку на горизонте. – Научись думать, как противник. Не так, как тебе бы хотелось, чтобы он думал, а так, как он в действительности думает. Это нелегко, я знаю. Но ты можешь обмануться, вот что легче легкого…

– Да Бога ради, Скофилд! – рассвирепел Гарри. – Стоит ли?! Мы же получили доказательство.

– Неужели? Как ты утверждаешь, наш агент вышел на контакт со своими из КГБ. Он, по-твоему, свинья, которая нащупала свой собственный маршрут, чтобы оказаться в матушке России. Так значит, он в безопасности, ему нечего бояться?

– Да, именно так он и думает сейчас.

– Тогда почему он не производит впечатления счастливчика, а, Гарри?

* * *

Было три часа утра, но ничто не предвещало рассвет. Дождь и туман сделали свое дело: Амстердам вновь погрузился в зиму. Ненастное небо плотным одеялом лежало над городом. Городские огни едва мерцали дрожа. Никто не прогуливался по набережным, и на канале не было лодок. Клочья тумана зависли над водой – ветры Северного моря улетели к югу, ничем не обремененные.

Скофилд стоял у западного входа на старинный каменный мост, облокотившись о чугунные перила. В левой руке он держал небольшой транзисторный приемник, предназначенный для получения сигнала. Правая рука была в кармане плаща, пальцы сжимали автомат, размером примерно со стартовый пистолет, но бесшумного действия. С близкого расстояния это было невероятно грозное оружие. Оно стреляло очень прицельно, с большой скоростью, и выстрелы не были слышны даже в тихой ночи и уж тем более на оживленных улицах.

Примерно в двухстах метрах от Скофилда, где-то в начале улицы Сарпатистраат, притаился в укромном месте его молодой помощник: объект непременно проследует мимо – другого пути нет. В этот момент Гарри должен включить свой передатчик, и Скофилд заранее приготовится к встрече.

Далее события будут развиваться стремительно: жертва проходит свою последнюю сотню метров до назначенного места встречи, а там ее уже заключает в объятия поджидающий экзекутор. Останется только вложить в карман несчастного сверток в водонепроницаемой упаковке и довершить дело бесшумным выстрелом.

Через день или около того сверток найдет дорогу к представителям КГБ в Амстердаме, пленку прослушают, а фильм тщательно изучат, и таким образом противнику будет преподан еще один урок.

"Какая разница?.." – вот он, вопрос восприятия, вопрос, заданный жаждущим и даже готовым к восприятию молодым коллегой.

– Никакой, Гарри, совершенно никакой разницы нет.

Но именно в эту ночь иглы сомнения кололи мозг Брэя. И отнюдь не понятия нравственного порядка донимали его; уже давно их вытеснили соображения целесообразности: если что-то шло на пользу, то оно считалось моральным, и наоборот, если нет, то – аморальным, безнравственным. То, что беспокоило Скофилда сегодня, тоже укладывалось в рамки его практической философии: полезно ли убрать этого агента? И хорош ли тот урок, который они собираются преподать, стоит ли он того риска и последствий, которые наступят со смертью некоего пожилого человека, посвятившего свою зрелую жизнь космическому машиностроению?

На первый взгляд, ответ должен быть утвердительный. Шесть лет назад во время международной выставки космической техники в Париже один русский инженер сделал попытку установить контакт с западными службами. Его разыскали, предоставили убежище, а затем радушно приняли в космических кругах Хьюстона, где перебежчик получил работу, кров и защиту. Однако он не был признан выдающимся ученым. Русские иронизировали по поводу его "идейной неустойчивости", давая понять, что "идеи" этого ученого могут быть оценены невзыскательными лабораториями Запада более высоко, чем требовательными советскими специалистами.

Вскоре о сбежавшем позабыли. Вплоть до того момента, когда восемь месяцев назад вдруг стало казаться, что русским заранее известны траектории полетов американских спутников: почему-то с поразительной частотой советские орбитальные станции стали встречаться с космическими объектами американцев. Источник утечки информации надо было обнаружить, что и сделали. Следы привели ко всеми забытому русскому ученому. Далее все было невероятно просто. В Амстердаме было созвано совещание по очень специальным вопросам, касавшимся как раз той узкой области, в которой работал наш ученый; его доставили в страну правительственным самолетом, а остальное предстояло осуществить агенту по выполнению специальных операций из Госдепартамента США, то есть поручение было возложено на Скофилда.

Брэю давно удалось расшифровать коды, с которыми работали люди из КГБ в Амстердаме. Знал он и о способах их связи, и о методах работы. Он привел машину в движение и был потрясен реакцией объекта. Она-то и вызывала теперь глубокую озабоченность Скофилда: пожилой русский не выказал облегчения, когда с ним вышли на связь. И это после шести лет якобы двойной жизни, когда он уже вправе был ожидать благодарности со стороны своего правительства и заверений в том, что оставшиеся ему годы он проведет в комфорте. Пусть бы и ждал, черт его дери! Брэй в их конфиденциальной беседе по телефону как раз дал ему недвусмысленно понять о признательности правительства.

Но в том-то и дело, что пожилой русский не казался счастливым. Не оказалось у него и каких-то стоящих связей и контактов в Хьюстоне: Скофилд запросил досье этого господина, настолько подробное, что в нем фиксировались чуть ли не по часам все события внутренней жизни объекта. За ним ничего не числилось в Хьюстоне – он жил как крот. Вот именно как крот, в полном смысле этого слова. И это тоже беспокоило Брэя. А к кроту в шпионаже неприменимы никакие привычные характеристики и общие схемы.

Что-то тут было не так. И тем не менее у Скофилда было свидетельство: агент пошел на контакт с мнимым КГБ. Скофилд сегодня сам подтвердил это. И урок должен быть преподан.

Короткий резкий звук раздался в приемнике. Через три секунды он повторился, и Скофилд, нажав кнопку, дал понять, что сигнал услышан. Он убрал приемник в карман пальто и принялся ждать.

Не прошло и минуты, как он увидел очертания человеческой фигуры, возникшей из пелены тумана и дождя. Свет уличных фонарей и морось окутывали фигуру пожилого господина мерцающим ореолом. Походка его была неуверенной и в то же время преисполненной какой-то болезненной решимости, словно шедший и жаждал встречи, и одновременно испытывал отвращение к предстоящему свиданию. Но это не имело значения.

Брэй взглянул вправо. Как он и предполагал, кругом не было ни души, ни тени на улицах в этот ранний час. Он повернул налево и стал подниматься по пандусу к середине моста. Русский приближался с той стороны. Скофилд старался держаться вне света фонарей, что оказалось нетрудно: первые три из них по левой стороне моста вышли из строя и не горели.

Дождь колотил по булыжнику моста. Пожилой русский стоял, положив руки на перила, и глядел вниз на воду. Брэй зашел сзади, шум ливня заглушил его шаги. В левом кармане плаща лежал небольшой сверток в водонепроницаемой упаковке, поверхность которой была обработана специальным химическим составом. Попадая в жидкость, состав этот в течение тридцати секунд приобретал невероятную клейкость и намертво прилипал к тому месту, куда его приложили. Липучий сверточек содержал неопровержимые улики: микропленку с записью разговора и микрофильм. И то и другое предназначалось агентам КГБ в Амстердаме.

– Плохая ночь, старый приятель, – по-русски заговорил Брэй, вытаскивая оружие.

Пожилой человек обернулся и замер.

– Почему вы связались со мной? – спросил он тоже по-русски. – Разве что-нибудь произошло?.. – Он увидел автомат и замолк на секунду. Но затем продолжал, и страх его сменился необычайным спокойствием. – Да, я вижу, что-то произошло, и я теперь не представляю для вас интереса… Давай смелее, товарищ! Ты сделаешь мне огромное одолжение.

Скофилд следил за ним. Он заглянул русскому в глаза, в которых уже не было страха. И заговорил по-английски:

– Вы активно прожили эти шесть лет. К сожалению, вы со своей стороны вообще не сделали нам никаких одолжений. Вы оказались не так благодарны, как нам бы хотелось.

Русский понимающе кивнул.

– Вы американец? – спросил он. – Интересно… эта спешно созванная конференция по проблемам, которые без труда решаются на месте в Хьюстоне, разрешение на выезд из страны, билет и сопровождение до Амстердама и вся эта канитель с прикрытиями… Но ведь у вас были все коды, вы употребили все нужные слова… И потом, ваш русский безупречен, "приятель"…

– Это моя работа. А в чем состояла ваша?

– Вы знаете ответ. Он в том, почему вы здесь.

– Я хочу знать почему. Русский мрачно улыбнулся:

– Ну-у нет. Вы не получите больше ничего, кроме того, что уже знаете, то есть кроме того, что я сказал. Я же сказал, что вы только сделаете мне одолжение. Вы – моя объяснительная записка.

– С объяснением чего?

– С оправданием моих действий.

Брэй поднял оружие. Небольшой ствол блеснул, мокрый от дождя. Русский не сводил с него глаз, тяжело дыша. Во взгляде его вновь отразился ужас, но он не сделал ни одного движения, не произнес ни слова. Внезапно Скофилд подвел ствол вплотную под левый глаз русскому.

Плоть ощутила холод металла. Пожилой человек вздрогнул, но не издал ни звука.

Брэй почувствовал отвращение.

Какая разница? – вновь подумал он. "Никакой, Гарри, вообще никакой, но урок должен быть преподан…" Скофилд опустил автомат.

– Убирайся отсюда, – быстро проговорил он.

– Что?

– Ты слышал, что я сказал. Убирайся отсюда. Оперативная служба КГБ располагается в районе улицы Толстраат. Они там под вывеской одного соблюдающего еврея: "Брильянты Бруштейна". Валяй, покончи с этим!

– Я не понимаю, – пролепетал русский. Он был в замешательстве. – Это что, очередная ловушка?

– Черт бы тебя побрал! – прорычал Скофилд, сотрясаясь от злости. – Убирайся отсюда!

Русский пошатнулся, но ухватился за перила моста. Через секунду он неуклюже засеменил прочь, а затем бросился бежать.

– Скофилд! – Это был окрик Гарри. Помощник стоял около западного входа на мост, прямо на пути русского. – Скофилд! Ради Бога!..

– Дай ему уйти! – завопил Брэй.

Но, может быть, вопль его запоздал, а может, его заглушил шум ливня, но три коротких глухих выстрела продемонстрировали профессиональную подготовку Гарри: человек схватился за голову и, покачнувшись, откинулся на перила. Гарри настиг беднягу, помог ему выпрямиться и выстрелил в последний раз, точно в шею, а затем, приподняв тело, перекинул его через перила в воду канала.

"Какая разница?" – "Никакой, Гарри, вообще никакой". Скофилд медленно побрел в противоположном направлении. Спрятанный в кармане автомат, казалось, обрел неимоверную тяжесть. Сквозь шум нараставшего дождя он слышал за собой быстрые догоняющие шаги. Внезапная усталость охватила его, ему не хотелось слышать эти шаги, они казались ему более неприятными, чем резкий голос Гарри.

– Брэй, черт возьми, что там у вас случилось? Он едва не ушел.

– Но ведь он не ушел? – возразил Скофилд, заметно ускоряя шаг. – И ты знаешь наверняка, что не ушел.

– Ты прав, черт возьми, но я хотел бы знать, что с тобой происходит?

Молодой человек нагнал шефа и пошел с левой стороны, не спуская глаз с руки Брэя. В ней по-прежнему был зажат маленький сверток в непромокаемой упаковке.

– Бог мой! Ты так и не всучил его?!

– Что? – И в этот момент Брэй осознал, о чем спрашивает Гарри. Он размахнулся и бросил пакет через перила в канал.

– Что ты делаешь?! – завопил Гарри.

– Пошел ты к черту, – тихо проговорил Скофилд. Гарри остановился, а Брэй продолжал идти вперед.

Спустя секунду молодой человек ухватил Брэя за край плаща.

– Боже Всемогущий! Ты позволил ему уйти?!

– Убери руки…

– Нет, черт побери. Ты не смеешь…

Больше Гарри не пришлось ничего говорить. Брэй резко схватил помощника за правую руку и вывернул ему кисть. Гарри дико вскрикнул – его рука повисла как плеть.

– Убирайся к черту, – повторил Скофилд и пошел прочь.

* * *

Надежная явочная квартира, во втором этаже которой должна была состояться встреча, находилась недалеко от Розенграхт. Гостиная отапливалась камином, служившим заодно для уничтожения любых бумаг и корреспонденции. Специальный представитель Госдепартамента вылетел из Вашингтона, чтобы на месте задать несколько вопросов Скофилду по поводу обстоятельств, обусловленных географией проведения операции. Было очень важно понять, что же произошло, особенно потому, что это касалось такого лица, как Брэндон Скофилд. Он был лучшим из лучших, бесценным приобретением для разведслужб, опытнейшим агентом, который в течение двадцати двух лет участвовал в сложнейшем диалоге-противостоянии двух стран. С ним, по определению, следовало обращаться с величайшей заботливостью, его нельзя было просто отозвать под бдительное око недовольного начальства. Он был ас, и вдруг случилось нечто.

Брэй прекрасно все понимал, и суета, возникшая вокруг его персоны, забавляла его. Гарри был удален из Амстердама на следующее же утро, причем таким образом, что у Скофилда не было возможности свидеться с ним. Те немногие сотрудники посольства, что были в курсе инцидента, обращались со Скофилдом так, словно ничего не произошло. Ему лишь предложили несколько дней отдохнуть, якобы по той причине, что из Вашингтона должен прибыть некто для решения оперативных задач по региону Праги. Так было сказано в шифровке, а разве не Прага служила прежде районом охоты Скофилда? Но он понимал, что это предлог, и далеко не лучший. Он знал, что теперь за каждым его движением следят – скорее всего ребята из контрразведки, и если бы он вздумал прогуляться в ювелирный магазин на улице Толстраат, то наверняка получил бы пулю в лоб.

Скофилд явился в указанное место и был впущен горничной странного вида и неопределенного возраста. Он сообщил, что у него назначена встреча с владельцем квартиры и со своим адвокатом. Горничная кивнула и проводила его в гостиную первого этажа, где гостя встретил некий пожилой господин, но вовсе не тот, что должен был прибыть из Штатов. Когда дверь за женщиной закрылась, старик хозяин сказал:

– Я пробуду здесь несколько минут, а затем удалюсь к себе наверх. Если вам что-нибудь понадобится, нажмите эту кнопку на телефоне, и у меня там раздастся звонок.

– Благодарю, – ответил Скофилд, глядя на голландца и вспоминая другого пожилого человека, там, на мосту. – Мой коллега прибудет с минуты на минуту. Нам ничего не нужно.

Человек кивнул и удалился. А Брэй принялся осматривать помещение. С отсутствующим видом он приблизился к книжным полкам и начал рассеянно перебирать корешки томов, причем даже не глядя на названия, – он просто не видел их. И внезапно до него дошло, что он не испытывает никаких эмоций: ни волнения, ни злости, ни сомнений. Он не ощущал ничего, пребывая в какой-то прострации. Все чувства притупились, и он не знал, что скажет человеку, который преодолел ради него огромное пространство, добираясь из США. Его это не волновало.

Наконец за дверью наверху послышались шаги. Похоже, горничную на сей раз отпустили за ненадобностью: человек, спускавшийся вниз, прекрасно ориентировался в квартире. Через секунду Брэй увидел в проеме двери того, кого ждал. Брэй знал этого типа из группы стратегического планирования и разработки специальных операций.

Ему было примерно столько же лет, сколько и Брэю, но, более худой и пониже ростом, он был склонен изображать бьющее через край веселье и кипучую энергию бодрячка, надеясь скрыть таким образом свое честолюбие. Однако ему это плохо удавалось.

– Брэй, как поживаешь, старина? – бодро выкрикнул он, протягивая руку для дружеского и пылкого рукопожатия. – Бог мой, прошло почти два года! У меня есть что тебе порассказать!

– Неужели?!

– А то как же! – Бодрясь, прибывший показывал, что у Скофилда не должно быть никаких сомнений. – Я побывал в Кембридже на двадцатой годовщине нашего выпуска и прямо влип в кучу твоих друзей. Я напился в стельку и уже не помню, что я там врал насчет тебя и, главное, кому. Ты у меня теперь и важный спец по Малайскому архипелагу, и крупнейший лингвист в Новой Гвинее, и помощник секретаря посольства в Канберре. Это был прямо фонтан вранья. Ничего не помню, так нажрался.

– Чего в им было интересоваться мной, Чарли?

– Ну они же знали, что мы оба работали в Штатах, что мы друзья… Все это знали.

– Брось! Мы никогда не были друзьями. Я подозреваю, что ты даже недолюбливаешь меня, впрочем, так же как и я тебя. И я никогда не видел тебя пьяным…

Человек из-за океана застыл от неожиданности. Сияющая бодрая улыбка сползла с губ.

– Ты решил быть грубым, Брэй?

– Я хочу, чтобы все шло так, как идет.

– Что случилось?

– Когда? Где? В Гарварде?

– Ты знаешь, о чем я спрашиваю. Прошлой ночью. Меня интересует, что произошло прошлой ночью.

– Вот ты и объясни. Ведь это ты запустил машину, и ты крутил колеса.

– Мы обнаружили утечку секретной информации, по причине чего все результаты в области космических исследований сводились на нет. Нам нужны были доказательства. Ты подтвердил наличие человека, работавшего на русских. И тебе было известно, что следует делать в таких случаях, но ты ушел в сторону.

– Да, я устранился, – согласился Скофилд.

– И, кроме всего прочего, когда у тебя возникли разногласия с помощником, ты поднял на него руку. На своего же человека!

– Да, я сделал это. Если бы ты был на моем месте, ты избавился бы от него, отправил бы его куда-нибудь в Чили. Ведь ты неспособен стоять до конца и дать кому-нибудь в морду.

– Что?

– А с другой стороны, может, ты бы так и не поступил. Он так похож на тебя, Чарли. Он ничему не может научиться. Будь осторожен, когда-нибудь он займет твое место!

– Ты что, пьян?

– К сожалению, нет. Я подумал было, не напиться ли, но у меня пониженная кислотность. Конечно, если в я знал, что они пришлют тебя, я бы рискнул… Ради нашего общего прошлого.

– Нет, ты не пьян, ты слетел с катушек.

– Тележка свернула в сторону. Колеса, которые ты крутил, не вписались в поворот.

– Кончай копаться в навозе…

– Какое старомодное выражение! Нынче мы поминаем не конское, а бычье дерьмо, хотя я предпочитаю говно ящерицы.

– Ну хватит! Твоя деятельность или, точнее, бездеятельность порочит основополагающие принципы контрразведки.

– Да это ты иди и покопайся в конском дерьме! – заревел Скофилд, надвигаясь с грозным видом на персону из Штатов. – Я услышал от тебя все, что хотел услышать. Я ничему не навредил. Это ты и тебе подобные выродки компрометируют контрразведку. Вы решили, что обнаружили истинного виновника утечки информации, сквозь ваше вонючее сито просеяли фальшивого агента, а потому вам понадобился его труп, чтобы доказать, что он был шпионом. А потом вы побежали бы в Сороковое управление и рапортовали этим подонкам о том, как эффективно вы боретесь со шпионами.

– Что ты несешь, Брэй?

– Этот старик уже готов был сотрудничать с русскими, его вовремя обезвредили, потому что он на самом деле был предателем.

– Что ты хочешь этим сказать? – Чарли отступил на шаг.

– Я не уверен, но я бы хотел быть уверен. Что-то опущено в его досье. Может быть, жена у него никогда не умирала, а ее скрывают где-то, может, его шантажировали внуками, если они у него есть. В досье ничего об этом не говорится, но они могли взять кого-то заложником, Чарли. Вот почему он пошел со мной на контакт. И я был для него "листком".

– Что это значит?

– Да выучи ты язык. Бога ради. Ты же считаешься экспертом.

– Пошел ты со своим языком, я и так эксперт! Нет никаких доказательств того, что старика шантажировали. Ни о каких его родственниках никогда не упоминалось. Их нет и никогда не было. Он был преданным агентом советской разведки.

– Доказательств нет?! Ну давай, валяй, Чарли! Ведь даже ты прекрасно знаешь, что он пока ни в чем не замешан. Если ему удалось организовать себе возвращение, то он ловко спрятал концы в воду. И полагают что все дело во времени. Он ждал указанного срока, а я опередил русских. Его тайна или тайны были раскрыты. Его раскусили. Все это я понял из его досье, образ жизни он вел очень странный, даже учитывая его профессию.

– Мы отвергли это предположение, – с пафосом заявил человек из Штатов. – Старик был с причудами.

Скофилд оторопел.

– Отвергли? Чудаковатый? Бог мой, так вы знали?! Вы же могли использовать его, вести его, как вам надо. Но нет, вам хотелось быстрого успеха, чтобы эти подонки наверху увидели, как вы хорошо работаете. Вы могли взять его в игру, а не убивать его! Но вы не знали как, и поэтому вы скрыли то, что вам известно, и пригласили того, кто устранит старика.

– Это предположения. У тебя нет доказательств того, что КГБ вышел на него до тебя.

– Мне и не нужно доказывать это. Я знаю!

– Откуда?

– Я видел это по его глазам, сукин ты сын! Человек из Вашингтона помолчал некоторое время, а затем сказал мягко:

– Ты устал, Брэй. Тебе необходимо отдохнуть.

– На пенсии или в гробу?

Глава 4

Талейников вышел из ресторана.

Порыв ледяного ветра отличался такой мощью, что взметнуло снег с тротуара, и на мгновенье в завесе взвихренной снежной пыли рассеялся свет уличных фонарей. Похоже, предстояла вторая морозная ночь. Как сообщило московское радио, температура упала до минус восьми градусов. К утру снегопад прекратился, и взлетные полосы Шереметьева расчистили. Далее Василия Талейникова уже ничто не заботило: самолет компании "Эр Франс", рейс 85, наконец взлетел десять минут назад и взял курс на Париж. На борту находился некий еврей, который по своим первоначальным планам намеревался спустя два часа вылететь рейсом Аэрофлота в Афины. Согласно намеченной схеме, этому человеку не грозило попасть в Афины, ибо предполагалось, что, как только он появится у стойки Аэрофлота, ему будет предложено проследовать в определенную комнату, где его встретят люди из ВКР.

Талейников был обязан убедиться и подтвердить для себя вылет из Москвы этого интересовавшего военную контрразведку лица и тем самым констатировать начало претворения в жизнь абсурднейшей, по мнению Василия, операции.

Какая глупость, думал Василий, покидая наблюдательный пункт. Мороз усиливался, и он поднял воротник пальто, поглубже натянул ушанку. Глупость потому, что вэкаэровцы ничего благодаря этому не достигнут, но обеспечат себе кучу хлопот. Никого этим не обдуришь и меньше всего тех, на кого это рассчитано.

Диссидент, отрекающийся от своего диссидентства! В какой литературе абсурда сумели вычитать подобную идею эти фанатики из ВКР? А старые и мудрые головы их начальников? Что думали они, когда дураки подчиненные приступили к разработке схемы подобной операции? Когда Василий услышал о планируемой акции, он просто хохотал в голос. Они преследовали цель поднять не слишком длительную, но мощную кампанию, направленную против выдвинутых сионистами обвинительных актов. Они решили: пусть на Западе знают, что не все евреи в Советской России думают одинаково.

Человек, отправку которого проследил Талейников, незадолго до этого стал притчей во языцех американской, точнее нью-йоркской, прессы, дав тем самым повод, пусть несущественный, для разработки этой дурацкой кампании. Будучи писателем еврейской национальности, он оказался среди тех, кто апеллировал к американскому сенатору, посетившему Советский Союз в поисках голосов избирателей за много километров от собственного места деятельности. Забудем о национальности и скажем правду: писатель он был никакой, да к тому же несоблюдающий иудей, что несколько беспокоило, даже раздражало его братьев по вере.

Но несмотря на то, что выбор пал не совсем на ту фигуру, было решено, что писатель этот получит разрешение на выезд из России. Он мог сослужить службу американскому сенатору, сбывавшему расхожий товар. Дело в том, что сенатор пришел к убеждению, что именно благодаря его личному знакомству с советским послом эмиграционные службы страны дали выездную визу этому писателю. Сенатору хотелось бы сколотить политический капиталец на этом деле, но тут возникало некоторое неудобство. Советские властные структуры были недовольны неформальными отношениями между сенатором и его "знакомыми" из советского посольства. Эта щекотливая ситуация явилась зацепкой, которую неплохо было бы использовать.

Итак, писатель-еврей должен был вылететь из Москвы сегодня вечером, а сенатор в течение трех дней подготовил пресс-конференцию, которая должна была состояться в аэропорту Кеннеди сразу же по прибытии советского эмигранта.

Но гениальные стратеги из числа сотрудников молодого поколения в ВКР были ребята непреклонной идейной убежденности. Писатель должен быть похищен, решили они, посажен на Лубянку, и процесс перековки начнется. Там в специальных кабинетах и лабораториях хорошо оснащенная и опытная команда вэкаэровцев пустит в ход и химические препараты, и психологические методы, чтобы обработать свою жертву, и будет опекать ее до той поры, пока незадачливый писатель не согласится выступить на другой пресс-конференции, где публично признается, что ему угрожали сионисты, якобы вынудившие его выполнять определенные инструкции взамен обеспечения благополучного существования еврейских родственников писателя в Израиле.

Вся выстроенная схема будущей политической провокации была надуманной, и Василий высказался по этому поводу абсолютно откровенно, но ему конфиденциально дали понять, что, будь он хоть сам знаменитый Талейников, даже ему – и вообще никому – не позволено вмешиваться в деятельность ребят из "Девятки" – 9-го управления ВКР.

Во имя прошлых вождей следует напомнить, что же это была за служба. Василию дал разъяснения один из его друзей. Оказалось, что теперь это уже не та "Девятка", что это вновь созданная группа, возникшая как преемница деятельности и сфер приложения 9-го отдела КГБ, известного под названием СМЕРШ (Смерть шпионам) и прославившегося своей дурной репутацией. Это была специальная отдельная дивизия контрразведки, знаменитая тем, что там ломали волю и перековывали убеждения людей, применяя шантаж, пытки и другие методы, например, такой жестокий, как расстрел или убийство на глазах у человека его близких и родных.

Со смертью Василий Талейников был знаком, но эта разновидность убийств переворачивала ему все внутренности. Такая мера, как угроза жизни, частенько имела эффект, но никак не сама акция. Государству подобные репрессивные методы не были необходимы, и только садисты нуждались в них. И если новая "Девятка" и вправду была наследницей СМЕРШа, то тогда он даст им понять, с кем они соперничают в пределах обширнейшей сферы деятельности КГБ. В частности, с ним, знаменитым Василием Талейниковым. Он научит их не спорить с человеком, который прожил двадцать пять лет в скитаниях по Европе, защищая интересы государства.

Двадцать пять лет! Прошла четверть века с той поры, как способный к языкам студент Ленинградского университета Василий Талейников был послан на три года в Москву для специального и очень интенсивного обучения. Ему шел тогда двадцать первый год. Это было необычное обучение. Воспитанник ограниченных советских педагогов, Василий едва мог поверить, что такое бывает. Книги, музыка, беседы и дискуссии на философские темы в уютных аудиториях, но также уроки конспирации и насилия, дезориентации и шантажа, знакомство с миром шифров, кодов, фальшивок, с методами саботажа, шпионской деятельностью, разведкой, наблюдением и слежкой, познание способов распоряжаться чужой жизнью – не убийства, нет. Убийство на этом уровне отношений было неприменимо.

Он мог бы отказаться и выйти из игры, если бы не случай, благодаря которому изменилась вся его жизнь и появилась причина для подобной деятельности. Как ни странно, ему помогли в этом американцы – американские озверелые солдаты.

Его послали на стажировку в Восточный Берлин. Он должен был проследить за деятельностью подпольных организаций периода холодной войны. Там он подружился с одной молодой немкой, искренне верившей в дело марксизма и завербованной КГБ. Ей была отведена настолько незначительная роль, что имя ее никогда не числилось в списках, сотрудников, ей просто платили время от времени из статьи расходов, отведенной на поощрение сотрудников. Она была обыкновенной студенткой, куда более преданной своим убеждениям, чем изучению специальности, не слишком образованной, радикалкой в политике, считавшей себя этакой Жанной д'Арк. Но Василий любил ее, любил в ней ее безумную раскованность и непринужденность, ее пылкую жажду жизни, уравновешенную веселостью нрава. Они прожили вместе несколько недель, и это были славные деньки, окрашенные возбуждением и предвкушением молодой любви. Но однажды ее послали на демонстрацию на Курфюрстендамм участвовать в акции протеста, и она вместе с другими такими же юными участниками, почти детьми, выкрикивала слова, которые едва ли понимала, выполняя обязательства, которые еще не была готова брать на себя. Ничего, впрочем, особенного, незначительная акция. Но не для этих скотов из американской оккупационной армии, из подразделения Джи-2.

Ее принесли назад мертвую: лицо изуродовано до неузнаваемости, тело – сплошное кровавое месиво. Доктора подтвердили, что она была неоднократно и садистски изнасилована, тазовые кости поломаны и раздроблены. К руке ее гвоздем была прибита записка: "Выше коммунистическую жопу! Равняйтесь на нее!"

Звери!

И это сделали американские солдаты, купившие победу, ибо ни один осколок снаряда не упал на их родную землю. Мощь их армии зиждилась на ничем не ограниченном развитии военной промышленности, чьи прибыли обеспечивались бесчисленными кровавыми бойнями на чужих территориях; американские солдаты извлекали доход даже из продажи похлебки голодным немецким детям. Во всех армиях есть звери, но среди американцев были наиболее отвратительные. Верна поговорка: "Бойся ханжества, под его покровом клокочет грязь!"

Талейников вернулся в Москву, но его не покидало воспоминание об ужасной гибели молодой немки. Кое-что изменилось в нем самом. По мнению многих, он стал лучшим из лучших, но в его собственных глазах ему еще многого недоставало. Со всеми своими недостатками – а их было немало – марксистский путь развития сулил реальное демократическое будущее. Василий видел врага, и враг этот был ужасен. Но у врага были все вообразимые средства и возможности, а также невероятное благосостояние. И потому Василию хотелось стать лучше и безупречнее в тех качествах, которые нельзя купить. Он учился думать. Думать, как они и лучше них. Он понял, что это необходимо, и стал асом стратегии и замысла, способным делать неожиданные ходы, наносить непредвиденные удары, и научился убивать при белом свете дня на шумных улицах.

Знаменитое убийство на Унтер-ден-Линден в пять часов дня, то есть в те часы, когда движение на этой улице самое оживленное… Это он, Талейников, осуществил его. Годом позже, когда он уже был назначен руководителем операций по восточному сектору Берлина, он отомстил за убийство той молодой немки. Он организовал убийство жены американского террориста. Ее прикончили чисто, профессионально, она даже не успела почувствовать боли. Разумеется, это было куда более милосердно, чем то, что проделало американское зверье с молодой немецкой женщиной. Он одобрил убийство жены американца, но радости от этого не испытал. Он знал, чем занимается ее муж, знал, что этот человек получил по заслугам, но никакого удовлетворения Василий не ощутил. Он отлично понимал, что теперь американец не успокоится до тех пор, пока не представится случай взять реванш.

И американцу это удалось. Три года спустя в Праге он убил брата Талейникова.

Интересно, где Скофилд теперь? Срок его службы тоже составляет четверть века. Они оба прекрасно служили. Но в Вашингтоне дела делались без особых сложностей, там четко знали, кто враг. Ненавистному Скофилду не приходилось иметь дело с маньяками-любителями из "Девятки". Разумеется, и в Госдепартаменте были свои безумцы, но там дело было поставлено под жесткий контроль. Василий должен был признать это. Через несколько лет, если только Скофилду удалось выжить в Европе, избежать провала, он, возможно, будет уже на пенсии, выращивать цыплят или цитрусовые где-нибудь в отдаленном уголке земного шара или напиваться до одури. Ему не надо было беспокоиться о собственной шкуре, в Вашингтоне его не обидят. Он должен быть озабочен собственным выживанием только в Европе.

Да, многое изменилось за эти двадцать пять лет… И Василий тоже изменился. Например, эта сегодняшняя ночь. И это уже не в первый раз. Прежде Талейников открыто мешал исполнению заданий этих дураков из разведслужбы. Еще пять лет назад он бы так не поступил, возможно, даже и два года назад. Он бы высказался против этой акции, вступив в конфронтацию со стратегами из "Девятки", и доказал бы на профессиональном уровне бессмысленность их затеи. Он был очень опытен, и его авторитетные суждения были бы услышаны. Но он не сделал этого сегодня. Он не делал этого вот уже два года, оставаясь руководителем операций по восточному сектору Берлина. Прежде он принимал свои собственные решения, мало заботясь о том, какую реакцию это вызовет в Москве. Он делал так, как считал нужным, доказывая свою правоту. И его самостоятельные поступки вызывали кучу жалоб и нареканий, в результате чего он наконец был отозван в Москву и посажен в кабинет, где как раз и разрабатывались эти дурацкие стратагемы политических провокаций наподобие той, что была предложена в отношении американского сенатора.

Талейников кончился. И он знал это. Теперь это был вопрос времени. Сколько еще ему осталось? Позволят ли они ему мирно закончить свои дни где-нибудь в глуши на маленьком приусадебном участке, выращивая урожай и беседуя с самим собой? Или эти маньяки вмешаются в его судьбу, сочтут, что "неординарный" Талейников опасен, если просто жив?

Он шел по улицам и с каждым шагом ощущал все большую усталость. Даже ненависть к американскому контрагенту, убившему его брата, притупилась на фоне этих чувств. У него вообще осталось так мало чувств.

Снегопад перешел в буран, по Красной площади неслись снежные вихри. К утру Мавзолей заметет. Талейников подставил лицо колющим ледяным крупинкам, которые ветер швырнул ему навстречу. КГБ был могучей и всемогущей конторой. Василию предоставили жилье в двух шагах от места службы – площади Дзержинского, в трех кварталах от Кремля. В этом была забота, а точнее решение, продиктованное практическими соображениями: его квартира находилась в самом сердце города, в районе наибольших беспорядков.

Три минуты ходьбы – и он вошел в подъезд и захлопнул дверь. Ветер остался неистовствовать снаружи. Как обычно, он проверил почтовый ящик, как всегда, ящик и на этот раз оказался пустым. Это были почти ритуальные действия, ставшие бессмысленными за долгие годы службы. Сколько пустых почтовых ящиков в самых разных жилых домах Москвы! Где бы он ни жил в столице, в его почтовых ящиках никогда не появлялась корреспонденция. Персональную почту он получал лишь за границей, да и та приходила на его вымышленные имена, так как он проживал в чужих странах по легенде. Тексты почтовых отправлений были зашифрованы в цифрах или в кодах, так что смысл посланий не имел ничего общего со словами, написанными на бумаге. Тем не менее, иногда эти слова были очень приятны и приветливы, и он мог на несколько секунд предположить, что это подлинные тексты, обращенные лично к нему. Но лишь на несколько секунд – предположения оставались предположениями, потому что за ними ничего не стояло. Если, конечно, эти тексты не посвящались описанию противника.

Он ступил на узкую лестницу, досадуя на тусклое освещение. Он был абсолютно уверен, что министр энергетики не стал бы жить в таком доме.

Неожиданно он услышал не то скрип, не то треск. Звук не имел ничего общего с естественным потрескиванием оседающего здания или промерзших оконных стекол в подъезде. Это были шаги. Тренированное ухо определило их безошибочно. Звук шел сверху, оттуда, где этажом выше находилась его квартира. Несомненно, кто-то поджидал его там на лестничной площадке. А возможно, и выше, чтобы дать ему войти в квартиру и захлопнуть за ним ловушку. Василий продолжал подниматься, стараясь не сбиваться с шага, словно не подозревая, что его ждут. Ключи, сигареты, мелочь он всегда держал в левом кармане – годами выработанная привычка, – правая рука, таким образом, оставалась свободной. Он добрался до площадки и осмотрелся: дверь в его квартиру в двух шагах, рядом начинается следующий пролет лестницы, уходящей в полумрак коридора.

Едва уловимый звук чужого присутствия донесся вновь, но шум ветра за окном почти заглушал его. Кто в там ни был наверху, но этот гость отступил прячась, что говорило о двух моментах: либо пришелец дожидается, пока Талейников войдет в квартиру, либо он неосторожен и неопытен. Скорее всего и то и другое. Известно, что не следует двигаться или шевелиться, когда ты рядом с жертвой, за которой охотишься.

В левой руке у Василия был ключ, правой он расстегнул пальто и теперь держал ладонь на рукоятке пистолета, лежавшего в распахнутой кобуре, прикрепленной под рукой. Он вставил ключ, отпер дверь и хлопнул ею, сделав вид, что вошел в квартиру. Затем бесшумно отошел в тень лестницы, спустился на одну ступеньку и положил дуло пистолета на перила, целясь в свою дверь. Наконец шаги зазвучали опять, и к квартире Василия метнулась фигурка худенького и очень высокого молодого человека, почти подростка. Юнец что-то держал в левой руке. Он поднял правую, собираясь постучать в дверь.

– Стой лицом к двери! Левую руку вытяни вперед на уровне желудка, так, чтобы пальцы уперлись в дверь. Ну!.. – отчетливо отдавал команды Талейников.

– О, пожалуйста! – Пришелец стоял вполоборота, было видно, что он очень испуган. Вытянутая левая рука зажата в кулак.

– Давай назад! Медленно! Руку держи поднятой!

– Я не сделал ничего дурного, клянусь! – зашептал в испуге молодой человек.

– Кто ты?

– Я Андрей Данилевич, живу в Черемушках.

– Далеко же ты забрался, – заметил Василий. – Погода не благоприятствует ночным прогулкам, да и небезопасно в твоем возрасте гулять в такое время. Тебя могла бы остановить милиция.

– Я вынужден был прийти сюда, по этому адресу, – быстро зашептал парнишка. – Там ранен человек, и ему сейчас очень плохо. Мне кажется, он скоро умрет. Я должен передать вам вот это.

Он разжал ладонь левой руки. На ней лежала эмблема из латуни – знак воинского звания, генеральский ранг. Такие знаки отличия вот уже тридцать лет как отменили.

– Этот человек велел назвать имя: Крупский, Алексей Крупский. Он заставил меня повторить его несколько раз, чтобы я ничего не перепутал. Это не то имя, под которым он живет в Черемушках, но именно его он велел назвать. Он сказал, чтобы я привел вас к нему. Он умирает.

При упоминании этого имени на Талейникова нахлынули воспоминания. Алексей Крупский – имя, которого он не слышал вот уже много лет. Прежде мало кто в Москве хотел бы услышать это имя. В свое время Крупский был одним из величайших педагогов в КГБ, человек неимоверных способностей: его невозможно было устранить или убрать, он выживал при любых обстоятельствах. Это был один из "истребителей". Он принадлежал к той когорте избранных прежнего НКВД, что формировалась еще в недрах ОГПУ далеких времен.

Но в один прекрасный день десять – двенадцать лет назад Алексей Крупский бесследно исчез, как исчезали многие ему подобные; ходили слухи, что он был причастен к смерти Берии, имя его упоминалось наряду с именами Жукова и даже самого Сталина. Однажды Хрущев в припадке политического ража, а может, и страха заявил с трибуны Президиума, что Крупский и его сотрудники – это банда убийц-маньяков, окопавшихся на Лубянке. Это было неверно, потому что "истребители" работали слишком методично. Как бы там ни было, Алексей Крупский неожиданно покинул здание на Лубянке. Больше его не видели. Но слухи о нем росли и ширились. Многие говорили, что документы, которые он сумел сохранить, дают ему возможность спокойно дожить до старости. Он подготовил и скрыл колоссальный компромат на кремлевских лидеров, организовавших серию убийств, тайных и явных. Полагали, что теперь Крупский коротает дни где-то на даче в одиночестве, занимаясь огородничеством, но оставаясь начеку.

Этот человек был лучшим наставником Василия, без его опыта и советов Талейникова давно бы уже убили.

– Где он? – спросил Василий.

– Мы перенесли его к нам в квартиру. Он стучал нам в потолок, точнее, себе в пол – он живет над нами.

– Над вами? Кто это "вы"?

– Моя сестра и я. Он очень добрый старик. Он всегда заботился о нас. Наши родители умерли. Мне кажется, он тоже скоро умрет. Пожалуйста, поторопитесь!

* * *

Старик, лежавший на постели, был уже не тот Алексей Крупский, которого помнил Василий. Обычно гладко выбритый, густые волосы коротко подстрижены, подбородок волевой. Куда все девалось? Бледен, невероятно худой, седая борода, старческие веснушки, редкие пряди слипшихся побелевших волос едва прикрывают обтянутый сероватой кожей череп. Он умирал и едва мог говорить. Ослабевшей рукой сдвинув одеяло и одежду, он обнажил кровоточащую рану. Времени на взаимные приветствия не оставалось, оба взглядами выразили благодарность и любовь.

– Мне удалось расширить зрачки и имитировать смерть, – слабо улыбаясь заговорил раненый. – Видимо, это и обмануло его. Он сделал свое дело и скрылся, будучи уверен, что я мертв.

– Кто это был?

– Профессиональный убийца. Наемник, посланный корсиканцами.

– Корсиканцами? Вы о чем? Какие корсиканцы?

– Один из Матарезе. Они знали, что мне известно, чем они занимаются, что собираются делать. Из тех, кто может узнавать их, остался один я. Я прекратил все контакты разом, но у меня не хватило мужества и достоинства разоблачить их.

– Я вас не понимаю…

– Я постараюсь объяснить. – Крупский вздохнул, собираясь с силами. – Некоторое время назад в Америке был убит генерал Блэкборн.

– Да, я знаю, председатель Комитета начальников штабов. Это была не наша операция, Алексей.

– Сознаешь ли ты, что американцы считают тебя одним из наиболее вероятных участников этой акции?

– Никто не говорил мне об этом. Это чудовищно.

– Никто и не говорит с тобой больше, не так ли?

– Я не обманываюсь на этот счет. Я отработался. И я не знаю, что еще можно от меня получить. Возможно, периферия, глубинка, удаленный садовый участок…

– Если они позволят тебе эту роскошь…

– Я полагаю, они пойдут на это.

– Не важно… В прошлом месяце на даче убит известный ученый Дмитрий Юревич, а также полковник Дригорин и некто Брунов, функционер из ВПК.

– Я слышал и об этом, – ответил Талейников. – Это было ужасно.

– Ты читал отчет об этом?

– Какой отчет?

– Тот, что составили сотрудники ВКР…

– Безумцы и идиоты, – прервал его Василий.

– Не все, – поправил его Крупский. – В этом деле они располагают особенным фактическим материалом, они постарались и проявили аккуратность.

– И что же это за факты?

Крупский дышал с трудом, затем судорожно сглотнул и продолжал:

– Все пули семимиллиметрового калибра выпущены из американского "Магнума-4".

– Да, страшное оружие. И очень эффективное. Из тех, что предпочитают в последнее время присланные из Вашингтона.

Старик молча изучал выражение лица Василия. Передохнув, он вновь заговорил:

– Оружие, из которого был убит генерал Блэкборн, – наше, "буран", то самое, что предпочитают ребята из КГБ. Факт, который не следует игнорировать.

Василий поднял брови.

– Призовое. Оно мне особенно нравится.

– Совершенно верно, так же как и "магнум" – тоже любимое оружие американцев.

– Ого!.. – У Талейникова перехватило дыхание.

– Да, Василий. ВКР высказала предположение о наиболее вероятных агентах, способных на убийство Юревича. Они склоняются к тому, что это тот человек, которого ты ненавидишь, а именно Беовулф Агата – Медведица Агата.

– Брэндон Скофилд, отдел консульских операций, Прага – кодовое имя Беовулф Агата… Так это он?

– Нет, на даче был не он. – Старик попытался приподняться на подушках. – Он имеет такое же отношение к Юревичу, как ты к истории с Блэкборном. Неужели тебе не ясно? Они знают все, даже отдельных сотрудников спецслужб, чье мастерство доказано, но чья воля не свободна. Такие самостоятельные, как ты, – исключение. Им нужны другие. Они накаляют обстановку, они больше не подчиняются. Они контролируют высшие звенья власти перед тем, как заставить их действовать.

– Да кто? Кто эти "они"?

– Матарезе. Корсиканские призраки…

– Что это значит?

– Оно распространяется, оно изменилось, но приняло более ужасные формы… – Крупскому трудно было говорить, он откинулся на подушку.

– Постарайтесь говорить яснее, Алексей. Что это за Матарезе?

– Никто не говорит о них. – Глаза старика уставились в потолок. Он уже шептал: – Никто не посмеет даже заговорить об этом. Ни наши из Президиума, ни в Белом доме, ни в английском министерстве иностранных дел, ни французы… никто ничего не скажет. И американцы… никогда не забывай об американцах. Эти хорошо экипированные люди из Госдепартамента и ЦРУ… Мы все замешаны… Мы все запятнали себя связью с ними.

– Запятнали?! Как? Что вы хотите этим сказать? Что за Матарезе, ради всего святого?!

Старик медленно повернул голову. Его губы дрожали. Дыхание еще более затруднилось.

– Кто-то говорит, что это началось еще в Сараево, кто-то клянется, что в их списках есть имена Дрейфуса, Бернадотта… даже Троцкого. Нам известно о Сталине. Мы подписывали контракт и заказывали его убийство…

– Сталин? Так это правда, то, о чем говорят?

– И Берия тоже. Мы оплачивали эти счета… – Глаза старого "истребителя" стали тускнеть. – В сорок пятом году Рузвельт не выдержал удара… – Крупский потряс головой, в углах его губ скопилась слюна. – Там были определенные финансовые интересы. Его уверили, что его политика в отношении Советского Союза может поставить экономику в бедственное положение. И они не позволили ему принимать дальнейшие решения. Они заплатили, и вмешательство было обеспечено.

Талейников оторопел.

– Вы говорите, что Рузвельта убили… убили эти самые Матарезе?

– Наемные убийцы, Василий Васильевич Талейников. Вот как это называется, но эти слова никто не осмелится произнести. Их так много, на протяжении многих лет… Все молчат о них. Признания повлекут за собой катастрофу… для правительств многих стран.

– Но почему? Почему их использовали, этих Матарезе?

– Потому что они существовали, были доступны и убирали со сцены определенных лиц.

– Но это же абсурд! Убийц ведь ловили, но это имя ни разу не было даже упомянуто.

– Тебе это лучше известно, чем кому-либо. Ты и сам использовал ту же тактику, что и Матарезе.

– Что вы имеете в виду?

– И вы и они убивали… Годами Матарезе бездействовали. Но затем вернулись, только уже в другом виде, их тактика изменилась. Убийства продолжались, но уже без заказов и платы за услуги. Бессмысленные убийства без участия заказчика. Определенные представлявшие ценность лица похищались, происходили взрывы самолетов, случались правительственные кризисы, вырезались целые группы людей… Дела делались более изящно, более профессионально…

– Но вы описываете деятельность террористов. Терроризм, как известно, не имеет централизованного руководства, единого центра.

Старик еще раз попытался приподняться.

– Теперь есть. Существует уже несколько лет. "Красные бригады", палестинцы, африканские маньяки… все притянуты Матарезе в свой круг. Они убивают безнаказанно. Они парализуют деятельность правительств и скоро поставят нации и народы на грань бедствия, столкнут две супердержавы и ввергнут мир в хаос. И все ради контроля над всем миром.

– Как вы можете так уверенно говорить об этом?

– Был захвачен один из их бойцов. Солдат Матарезе. На его груди опознавательный знак – эмблема Матарезе. Мы обработали этого человека химическими препаратами. Только я видел, – я всех удалил из комнаты. И я опознал его.

– Вы?

– Слушай, Талейников. Существует план действий, расписанных по срокам. Я скажу тебе, искупая прошлое. Никто не осмеливается сказать… Осталось два месяца, максимум три. Все приведено в движение. Москва и Вашингтон будут охвачены политическими маневрами, последует серия убийств в Москве и подкупов в Вашингтоне, а если надо, то и убийств тоже. Все действия и реакция на них контролируются на высшем уровне. Неизвестные лица проникли в структуры власти обеих стран. Скоро это случится, и когда это произойдет, нам всем конец. Наш мир разрушат Матарезе, мы для них только средство, нас употребят…

– Где этот человек?

– Он мертв. Препараты, которые мы к нему применили, были вполне безопасны. Он скончался от цианистого калия, ампула с которым была зашита ему под кожу. Он разорвал собственную кожу и принял яд.

– Вы сказали, убийства? Подкуп, террор? Вы должны пояснить конкретнее.

Дыхание старика прерывалось все чаще, он опять рухнул на постель. Но как ни странно, голос его был тверд.

– Осталось мало времени, то есть у меня его не осталось. Ты должен мне поверить, Василий, мой источник информации – самый надежный в Москве, а быть может, и во всей стране.

– Простите меня, Алексей, вы всегда были самым лучшим из тех, кого я знал, но ведь всем известно, что сейчас вы не у дел.

– Ты должен найти Медведицу Агату – Скофилда, – продолжал Крупский так, словно Василий ничего не сказал. – Ты и он должны найти их и остановить. Ты и Скофилд. До тех пор пока одного из вас не убрали, безопасность другого гарантирована. Вы – лучшие сейчас, в лучших и нуждаются.

Талейников спокойно смотрел на умирающего Крупского.

– Это как раз то, о чем никто не может просить меня. Как только он попадется мне, я убью его. Так же, как и он убьет меня, если сумеет.

– Ты ничего не значишь! – Старик начал задыхаться. – У вас нет времени на сведение личных счетов, можешь ты это понять?! Они проникли в наши тайные службы, в наши правительства. Они уже использовали вас обоих однажды и будут использовать вас снова и снова. Они используют лишь самых лучших и убивают самых лучших. Вы только их орудия, вы и вам подобные!

– Но где доказательства?

– В конкретных деталях. В сходстве почерков, – прошептал Крупский. – Я изучил все и знаю…

– Что же это за детали?

– Гильзы от русского пистолета в Нью-Йорке и американского пистолета на подмосковной даче. В течение нескольких часов Москва и Вашингтон были готовы вцепиться друг другу в глотки. Вот это и есть почерк Матарезе. Они никогда не убивают, чтобы не оставить после себя следы. Очень часто на месте преступления остаются сами убийцы, но там никогда не найти настоящих следов и подлинных убийц.

– Тех, кто спускает курок, очень часто можно поймать. Вы хорошо знаете это, Алексей.

– Убийцы становятся известны, но не мотивы убийств. Матарезе всему причиной… Настало время прощаться, Василий Васильевич…

– Но зачем им это?

– Я не знаю. – Старик собрался с силами, но зрачки его блуждали. – Я не знаю. Их участие очевидно, но каковы их мотивы, мне неизвестно. Нужно обратиться к прошлому, чтобы понять… Корни Матарезе уходят в давние времена, на Корсику… Корсиканский безумец по имени Гильом де Матарезе. Он был главой Ордена, с него все и началось…

– Когда? – заторопился Талейников. – Как давно это было?

– В начале века. В первом десятилетии… Гильом де Матарезе и его клан. Глава Ордена, верховный жрец и его приближенные. Они возвратились… Их надо остановить. Ты и Скофилд должны сделать это. Их последняя выходка может уничтожить вас обоих.

– Кто они? Где они находятся? – допытывался Василий.

– Никто не знает этого… – Голос старика стал глуше. – Корсиканское безумие…

– Алексей, послушайте меня, – быстро заговорил Талейников, боясь упустить возможность получить сведения. В то же время его мучила мысль, что все услышанное – это всего лишь игра воображения умирающего человека, плод больной фантазии, и слова старика нельзя принимать всерьез. – Кто является источником этой информации? Кто так хорошо осведомлен, где он? В Москве? В СССР? Как вы получили эти сведения о Блэкборне и о содержании доклада ВКР по поводу событий на подмосковной даче? И наконец, кто этот неизвестный, который говорил о существующем плане вмешательств, диверсий и убийств?

Уходящий из жизни Крупский сквозь забытье сумел понять, чего добивается его ученик. Слабая улыбка тронула его бескровные тонкие губы.

– Раз в несколько дней, – заговорил он, стараясь, чтобы его услышали, – за мной присылали шофера, который отвозил меня за город. Иногда для того, чтобы я потихоньку встретился там с одним человеком. Это благодарность государства мне, старому солдату, которого сумели оценить. Меня все время информировали…

– Я не понимаю, Алексей…

– Премьер Советского Союза – мой сын. Талейников ощутил, как холодная волна окатила его. Это признание объясняло все. Крупского следовало принимать всерьез. Премьер устоял во многих политических интригах, преодолел все препятствия на пути к власти. Он устранял одного противника за другим. Старый Крупский обладал информацией, которая помогла премьеру избавиться от всех противников, убрать тех, кто мог помешать ему в борьбе за пост.

– Может быть, он примет меня?

– Никогда. При первом же упоминании о Матарезе он должен будет уничтожить тебя. Постарайся понять, у него нет выбора. Но он знает, что я прав, рассказав тебе обо всем. Он никогда не признает этого вслух, он не может позволить себе этого. Его интересует лишь одно: кто сейчас на мушке, он или президент США.

– Я понял.

– Оставь меня, Василий, – с трудом выговорил умирающий. – Делай то, что ты должен делать… Я задыхаюсь… Найди Скофилда. Найди Матарезе. Их надо остановить. Корсиканское безумие не должно распространяться…

– Корсиканское безумие?.. Значит, Корсика…

– Да. Может быть, там ты найдешь ответ. Много-много лет назад… Я не знаю…

Глава 5

Коронарная недостаточность вынуждала Роберта Уинтропа пользоваться для передвижения инвалидным креслом, но нисколько не сказалась на ясности ума и жизненной активности. Всю свою жизнь он провел на государственной службе. Но больше всего его занимала собственная персона.

Посетители его дома в Джорджтауне очень скоро забывали о существовании инвалидного кресла. Всем запоминался лишь облик самого хозяина: худощавая фигура, благородные манеры, оживленный интерес во взгляде.

Оставаясь аристократом, он был очень энергичен, большое состояние позволило ему не касаться бизнеса и торговли, и он занимался адвокатской деятельностью. Теперь, глядя на пожилого одряхлевшего государственного деятеля, кое-кто вспоминал Ялту и Потсдам, когда, почтительно склонившись, непримиримый молодой человек разъяснял суть дела и выдвигал контрдоводы, стоя рядом с креслом Рузвельта или за плечом Трумэна.

Очень многие в Вашингтоне, а также Лондоне и даже Москве полагали, что мир мог бы измениться к лучшему, будь Роберт Уинтроп государственным секретарем при Эйзенхауэре, но политические ветры подули в ином направлении, и выбор пал не на него. Зато позже с Уинтропом уже не могли не считаться; он был вовлечен в иную область государственной деятельности, захватившей его целиком. И на протяжении двадцати шести лет тихо и мирно занимался дипломатической работой в Государственном департаменте на должности старшего советника.

В самом начале этой своей деятельности он создал в рамках Госдепартамента отдел консульских операций (ОКО), организовав отборную команду специалистов. В течение шестнадцати лет из двадцати шести он оставался директором этой службы, а затем ушел в отставку. Полагали, что он устрашился того, во что со временем превратилось его собственное детище, но некоторые сочли, что его не устраивала лишь административная работа, не позволявшая самому принимать ответственные решения. Как бы там ни было, но последние десять лет со дня своей отставки он продолжал быть очень деятелен, и к нему постоянно обращались за советом и консультацией. Так было и сегодня.

В ОКО был уже новый директор – Дэниэл Конгдон, преуспевающий офицер разведслужбы, перемещенный в это спокойное кресло из ЦРУ. Он заменил команду Уинтропа новыми людьми и находил особое удовольствие в безжалостных акциях ОКО. Но он был человек новый, у него возникали трудности. Определенную сложность представлял для него сотрудник по фамилии Скофилд, и Конгдон не знал, как справиться с ним. Ему было ясно лишь одно: Скофилда надо убрать, удалить из Государственного департамента ради собственного блага. Действия Скофилда в Амстердаме не могли остаться безнаказанными, его сочли ненадежным, представляющим опасность сотрудником. Вместе с тем встал очень серьезный вопрос: насколько опасным окажется Скофилд, выйдя из-под контроля специальных служб при Госдепартаменте. Ведь этот человек знал о тихо плетущихся сетях деятельности ОКО более, чем кто-либо другой. А так как Скофилд появился в Вашингтоне и был привлечен к этой работе именно Робертом Уинтропом, Конгдон решил обратиться за советом к бывшему директору ОКО.

Уинтроп с готовностью согласился побеседовать на эту тему, но не у себя в кабинете и не в служебных помещениях отдела. За долгие годы работы в Госдепартаменте он уловил интересную особенность общения сотрудников: короткие загадочные фразы и реплики, звучавшие в служебных помещениях, превращались в свободные высказывания в приватной обстановке, и многое можно было узнать и понять лучше. Поэтому Уинтроп пригласил своего преемника на обед.

Трапеза закончилась – Конгдон не коснулся интересовавшего его вопроса. Уинтроп понимал, что, говоря на отвлеченные темы, его гость пристреливается.

– Не перебраться ли нам в библиотеку? Уинтроп выкатился из столовой, приглашая последовать за ним. Среди полок с книгами в серьезной обстановке хозяин сразу перешел к делу:

– Итак, вы хотите поговорить о Брэндоне?

– Да, именно так, – подтвердил Конгдон.

– Каким образом мы выражаем благодарность этим людям за все, что они для нас сделали? За все, чего они лишились… Ведь эта сфера деятельности лишает их многого, за подобную работу платишь ужасную цену.

– Они не занимались бы этой работой, если бы не хотели этого, – вежливо возразил Конгдон. – Если, конечно, их не понуждали к этому. А побывать там и выжить – это уже другой вопрос.

– Что вы хотите этим сказать?

– У меня нет уверенности на его счет, мистер Уинтроп. Я хотел бы знать как можно больше об этом человеке. Кто он? Что он из себя представляет? С чего он начинал?

– От Адама и до Потсдама?.. Это вас интересует? – Что-то в этом роде. Я просматривал его досье – и не раз, но мне все же хочется поговорить с человеком, который действительно знает его.

– Не уверен, что вам удастся найти такого человека. Брэндон… – Пожилой государственный деятель улыбнулся и помолчал мгновение. – Между прочим, его зовут Брэй, а почему – я никак не мог понять. Это последние сведения о нем в дополнение к досье.

– Это как раз одна из загадок, которую мне удалось разгадать, – с улыбкой усаживаясь в кожаное кресло, произнес Конгдон. – Когда он был мальчиком, его младшая сестра не выговаривала его имя – Брэндон. Она называла его Брэй. Так и прилипло…

– Это, видимо, появилось в его досье уже после моей отставки. Воображаю, что там было много чего добавлено. Что же касается его друзей либо отсутствия таковых, то он просто замкнутый человек и стал еще более замкнут с тех пор, как умерла его жена.

– Она убита, не так ли? – очень тихо спросил Конгдон.

– Да.

– В следующем месяце ровно десять лет с тех пор, как она была убита в Восточном Берлине? Верно?

– Да.

– И в следующем месяце исполнится десять лет, как вы оставили руководство отделом консульских операций… высокопрофессиональным объединением, которое вы лично создали?

Уинтроп повернулся в кресле и смерил взглядом нового директора.

– То, что я задумал, и то, что из этого получилось, – две совершенно разные вещи. Этот отдел был задуман как инструмент гуманной филантропической деятельности, призванный содействовать устранению недостатков беспощадной политической системы. Со временем – и обстоятельства служат тому оправданием – цели его сузились. И там, где начинали тысячи, остались сотни. Затем их число сократилось: теперь работают лишь десятки. Мы потеряли интерес к огромному числу мужчин и женщин, обращавшихся к нам ежедневно, и стали прислушиваться к тем немногим избранным, чьи сведения были сочтены более ценными, чем информация обыкновенных людей. И получился отдел, который объединяет горстку ученых и военных. В мое время все было не так.

– Но, как вы правильно заметили, обстоятельства извиняют вынужденные перемены.

Уинтроп кивнул.

– Не заблуждайтесь на мой счет, я не так наивен. Я имел дело с русскими в Ялте, Потсдаме и Касабланке. Я был свидетелем их жестокости в пятьдесят шестом, я видел ужасы Чехословакии и Греции. Я думаю, мне так же хорошо, как и агентам спецслужб, известно, на что способны Советы. И в течение многих лет я позволил многим резким непримиримым голосам звучать с авторитетной силой. Я понял необходимость этого. Или вы сомневаетесь?

– О нет! Просто имел в виду, что… – Конгдон запнулся в нерешительности.

– Вы просто заметили некую связь между убийством жены Скофилда и моей отставкой, – миролюбиво уточнил Уинтроп.

– Да, сэр. Прошу прощения… Я действительно сделал такую попытку. Я не собирался выпытывать что-либо. Я имел в виду, что обстоятельства…

– Поспособствовали переменам, – закончил фразу Уинтроп. – То, что произошло, вы знаете. Я пригласил Скофилда сотрудничать. Полагаю, об этом есть сведения в его досье. Вот почему вы сегодня здесь и задаете вопросы.

– Значит, связь между такими разными событиями… – Конгдон осекся.

– Абсолютно точно. Связь есть. Я чувствовал свою ответственность.

– Но ведь были и другие такие же случаи, с другими людьми, мужчинами и женщинами…

– Не совсем такие. Вам известно, почему в тот полдень в Восточном Берлине именно жена Скофилда была выбрана в качестве мишени?

– Я полагаю, что это была ловушка, предназначавшаяся для самого Скофилда. Только попалась она, а не он. Такое случается.

– Ловушка для Скофилда? В Восточном Берлине?

– У него были свои контакты в советском секторе, он часто внедрялся и делал личные звонки. Они хотели взять его с поличным. Ее обыскали, кошелек забрали. В этом нет ничего необычного.

– Вы предполагаете, что он мог использовать жену в своей работе? – спросил Уинтроп. Конгдон кивнул:

– И опять-таки в этом нет ничего необычного, сэр.

– Ничего необычного? Боюсь, что применительно к Скофилду это просто невозможно. Она была одним из его прикрытий в посольстве, но никогда не участвовала в его секретной работе. Нет, мистер Конгдон, здесь вы не правы. Русские хорошо знали, что им никогда не удастся организовать для него западню в Восточном Берлине. Он был слишком безупречен, очень профессионален… абсолютно неуловим. Поэтому они заманили его жену и убили ее с иной целью.

– Прошу прощения, сэр, я не понимаю…

– Взбешенный человек – неосторожен. Вот как они хотели покончить с ним. Но они не учли – кстати, так же, как и вы, – что за человек Скофилд. Ярость укрепила его в сознании, что врага надо жалить всюду, где можно. И если до этого он был безжалостным профессионалом, то после смерти жены он стал просто ужасен.

– Я все еще не уверен, что понимаю вас, сэр…

– Постарайтесь понять, мистер Конгдон, – прервал его Уинтроп. – Почти двадцать два года назад в Гарвардском университете я встретил молодого человека, специализировавшегося по вопросам государственного управления. Способности к языкам, авторитет среди студентов обещали ему блестящее будущее. Его пригласили на работу в мой отдел, послали в школу Максвелла в Сиракузы, затем направили в Вашингтон в отдел консульских операций. Это было хорошее начало для блестящей карьеры в Госдепартаменте. – Уинтроп помолчал, предавшись воспоминаниям. – Я никогда не ожидал, что он останется у нас. Невероятно, но я полагал, что ОКО послужит для него чем-то вроде стартовой площадки. Дипломатический корпус… в ранге посла… Его дарование требовало применения в международных делах. Я уже видел его за столом конференций… Но что-то произошло, – продолжал Уинтроп, глядя отсутствующим взором куда-то за спину гостя. – Менялся отдел, а с ним менялся и Брэндон Скофилд. Специфические цели нашей работы требовали насилия. И очень скоро Скофилд подал запрос, чтобы его направили на специальное обучение. Он провел пять месяцев в Центральной Америке, пройдя наиболее суровую подготовку и овладев всеми способами защиты и нападения. Он овладел шифрованием, кодированием, стал самым опытным шифровальщиком в армии, затем вернулся в Европу и стал экспертом.

– Он понял требования, предъявляемые нашей работой, – заметил Конгдон, находясь под впечатлением услышанного.

– О да! И очень, – согласился Уинтроп. – Потому что, видите ли, он достиг вершины. Пути назад уже не было. Его никогда не признали бы за столом переговоров. В строгих дипломатических отношениях его место было четко определено. Молодой человек, которого я привел в Госдепартамент, стал убийцей. И оправдания здесь ни к чему. Он стал профессиональным убийцей.

Конгдон переместился в кресле.

– Многие сказали бы, что он стал солдатом на полях сражений, на напряженнейшем театре военных действий, опаснейшем… нескончаемом. Он был обязан выживать, мистер Уинтроп.

– Да, он был вынужден, и он делал это, – подхватил старик. – Он нашел в себе силы приспособиться к требованиям и правилам. А я не смог. И, когда погибла его жена, я понял, что не принадлежу к этой когорте. Я понял, что наделал, взяв к себе талантливого молодого студента ради определенных целей. И эти цели были искажены. Так же как и изначальная концепция ОКО оказалась извращена под влиянием обстоятельств. Мы уже говорили об этом. Я был поставлен перед фактом своих ограниченных возможностей и не мог больше продолжать…

– Но вы просили держать вас в курсе деятельности Скофилда. Это тоже есть в его досье. Могу я спросить почему?

Уинтроп наморщил лоб. Он словно спрашивал сейчас сам себя.

– Не знаю. Законный интерес, даже любопытство, я полагаю. А может, и страсть. Возможно, что в наказание себе. Такое тоже не исключено. Иногда рапорты о нем лежали в моем сейфе по нескольку дней, прежде чем я прочитывал их. И, разумеется, после Праги я уже не хотел, чтобы они приходили. Я уверен, что и это есть в досье.

– Да, верно. Говоря о Праге, вы имеете в виду тот инцидент с курьером, я полагаю…

– Да, – спокойно сказал Уинтроп. – "Инцидент" – такое нейтральное слово, не правда ли? Оно очень подходит к Скофилду, это слово из досье. Профессиональное убийство, продиктованное необходимостью выжить – как выживают солдаты, превратившиеся в холодных расчетливых убийц… единственно ради мести. Метаморфоза полнейшая.

Новый директор опять переменил позу в кресле, неудобно скрестив ноги.

– Было установлено, что курьер, убитый в Праге, являлся братом одного из агентов КГБ, санкционировавшего убийство супруги Скофилда.

– Он был братом. Не человеком, который отдал приказ, а его братом. Это был совсем мальчик, не более чем мелкий посыльный, связной.

– Он мог бы впоследствии стать кое-кем еще.

– Но тогда как далеко это зайдет, мистер Конгдон?

– Я не могу ответить на ваш вопрос, мистер Уинтроп. Но, как я понимаю, Скофилд знал, что делал. Я бы так не поступил.

– Не поступили бы, не чувствуя своей правоты, – проговорил стареющий политик. – И я не уверен, что сделал бы то же самое. Так же, как я не убежден, что молодой человек из Кембриджа двадцать два года назад поступил бы так. Ну, я подхожу к сути, волнующей вас, как теперь выражаются?

– Это мучительно, сэр. Но в свою защиту – и в защиту нынешнего Скофилда – скажу: мир, в котором мы живем, не нами создан. Я полагаю, справедливости ради об этом стоит напомнить.

– Мучительно, мистер Конгдон. Но именно вы сохраняете мир таким, как он есть. – Уинтроп подъехал к письменному столу и дотянулся до ящика с сигарами. Он предложил директору закурить, но тот покачал головой. – Я тоже не люблю их, то есть русских, но со времен Кеннеди требуется сохранять "нашего человека в Гаване". Вы не одобряете этого?

– Нет. Насколько я помню, как раз наш человек в Канаде был одним из наиболее аккуратных поставщиков информации о Кубе, наиболее точным…

– Вы давно вращаетесь в этих сферах?

– Я пришел в ЦРУ, когда он был сенатором… Вам известно, что Скофилд с недавнего времени постоянно пьет?

– Я ничего не знаю о "нынешнем", как вы выразились, Скофилде. – Уинтроп улыбнулся. – Следует игнорировать внешние проявления. Скофилд всегда был нетерпим к дуракам.

– Я бы сказал, что его нетерпимость затрагивает основы нашей политики, личная неприязнь здесь ни при чем.

– К сожалению, суть политики зависит от людей. Они ее формируют. Но, возможно, это не относится к теме… к данной теме. Но почему все-таки вы пришли именно ко мне? Я вижу, вы уже приняли решение. Что же я могу добавить?

– Мне необходимо ваше мнение. Как Скофилд воспримет это и можно ли доверять ему? За годы службы он узнал многое, получил доступ к секретной информации, касающейся наших связей, контактов, операций, тактики. Он осведомлен как никто в Европе.

Внезапно взгляд Уинтропа стал холоден.

– И какова же альтернатива, мистер Конгдон? – ледяным тоном осведомился он.

Новый директор залился краской. Он уловил в голосе Уинтропа сочувствие Скофилду.

– Надзор, контроль, наблюдение, перлюстрация корреспонденции, прослушивание телефонных разговоров. Я не хочу ничего от вас скрывать…

– Так вы искренни? – Уинтроп в упор смотрел на человека, сидевшего перед ним. – Или вы хотите, чтобы я сказал, а может, спросил нечто, что вы затем сможете использовать?

– Я не знаю, что вы имеете в виду.

– Я думаю, знаете. Я слышал, как это делается. Случайно слышал. И это пугает меня. Произносится всего лишь одна фраза: такой-то больше нежелателен. Произносится так, чтобы она дошла до Праги, Берлина, Марселя, то есть туда, куда нужно. Говорят не прямо, а, к примеру, так: "Он кончился, но все еще не угомонился… пьет много", что-нибудь в этом роде, то есть этот человек может выдать связи, имена, и вся сеть будет раскрыта. Сказанное распространяется, и к нему добавляют: "Ваши жизни под угрозой". И кто-то один, а может двое или трое, отправляются из Праги, или Берлина, или Марселя с заданием. Они сходятся в одной точке – Вашингтоне – с единственной целью: заставить молчать "человека, который кончился". Сделать так, чтобы он замолчал… Наступает облегчение, и сообщество американских сотрудников спецслужб получает возможность дышать свободно – ведь они ни при чем, они остались в стороне… Да, мистер Конгдон, это страшно…

Директор отдела консульских операций неподвижно сидел в кресле.

– Насколько я знаю, подобные способы решения проблемы существуют больше теоретически, – сказал он ровным голосом. – И опять-таки, я буду с вами откровенен: за пятнадцать лет работы я слышал всего лишь дважды, что были применены эти методы. И в обоих случаях на эти меры пошли ради спасения агентурной сети: оба агента перешли на сторону Советов и действительно выдавали имена и явки.

– И в случае со Скофилдом это будет сделано "ради спасения", как вы выразились?

– Если вы хотите знать, считаю ли я, что он продался Советам, то, разумеется, нет. Это последнее, что ему остается. И я правда пришел сюда лишь затем, чтобы узнать, как он отреагирует на мое сообщение о его отставке.

Уинтроп на миг испытал облегчение. Затем вновь нахмурился.

– Я не знаю. Ибо я не знаю теперешнего Скофилда. Он крутой человек… А есть ли какая-нибудь полумера?

– Если бы мне пришло в голову что-нибудь удовлетворяющее нас обоих, я бы остановился на ином решении.

– Я бы на вашем месте нашел какой-то выход.

– Он не может быть основан на сомнениях по поводу Скофилда, – твердо заключил Конгдон. – Я убежден в этом.

– В таком случае, могу я предложить свой вариант?

– Пожалуйста.

– Ушлите его как можно дальше. Куда-нибудь, где он обретет спокойную, тихую жизнь. Предложите ему это сами – он поймет.

– Вы уверены?

– Да, Брэй не тешит себя иллюзиями. По крайней мере, никогда не тешил прежде. Это одно из его достоинств. Он поймет. Я так думаю потому, что я бы понял. Мне кажется, вы описали умирающего человека.

– На этот счет нет медицинского заключения.

– Упаси Бог! – сказал Уинтроп.

* * *

Скофилд выключил телевизор. Пребывая в других странах, он несколько лет не видел американских программ и был уверен, что не захочет смотреть их в будущем еще столько же лет. Был, правда, короткий период, когда он приезжал на рабочее совещание. Тогда он включал телевизор, но без особой охоты, и вовсе не потому, что предпочитал, чтобы новости преподносились серьезным тоном в тяжеловесной манере. Просто репортажи о войнах и насилии, перемежаемые смешками и ехидными комментариями, вызывали у него какие-то странные ощущения. В любой момент он ожидал, что ведущий плюнет в участника телепередачи или макнет блондинистого пустопорожнего критика носом в чернильницу.

Он посмотрел на часы. Стрелки показывали час двадцать. Амстердамское время – он так и не перевел стрелки. Он знал, что сейчас семь двадцать. Ему было назначено явиться в Госдепартамент к восьми. Странно было не то, что встреча назначена на вечер – его коллеги обычно приглашались в это время, – а то, что именно в Госдепартаменте. Было принято, что сотрудники его уровня собираются на совещания на явочных квартирах где-нибудь за городом или в маленьких гостиницах, расположенных на окраинах Вашингтона. Но никогда в самом административном здании. Во всяком случае, туда не приглашали тех, кому предстояло затем выехать за пределы страны в качестве резидентов. И потому Брэй знал, что его не собираются посылать вновь. И отозвали назад с единственной целью – предложить отставку. Двадцать два года он находился в отсутствии. Бесконечно малый отрезок времени, в котором спрессовано все, что он знал, понял, отобрал для себя, все, чему научился.

Он ожидал, что будет реагировать болезненно, но ничего похожего не происходило. Словно он был всего лишь наблюдатель, а не участник событий. Вот он смотрит на белую стену, где движутся, перемещаются какие-то фигурки; происходящее неминуемо завершится, и он – зритель – увлечен действом, но не вовлечен в него. Ему просто невероятно любопытно, чем это кончится. Как они это обставят?

Стены в кабинете Дэниэла Конгдона, помощника госсекретаря США, были окрашены в белый цвет. Довольно приятно, подумал Скофилд, слушая вполуха монотонное повествование начальника. Лица бесконечной чередой проплывали перед его мысленным взором: вот одно в фокусе, затем другое, которое мгновенно сменяется третьим. Знакомые и забытые, смотрящие в упор, задумчивые, плачущие, смеющиеся, лица уходящих из жизни, умирающих… смерть… маска смерти…

Его жена. Пять часов дня. Унтер-ден-Линден.

Фигурки мужчин, женщин, бегущие, застывшие на месте. Облитые лучами солнца, стоящие в полумраке.

А где был он? Его не было там, среди них.

Он – зритель.

И вдруг все прервалось, он превратился в участника, но все еще не был уверен, что расслышал сказанное. Что сказал этот равнодушный, хорошо владеющий собой человек? Берн? Швейцария?

– Прошу прощения, я не понял…

– Эти деньги будут положены на ваше имя, поступления предполагаются ежегодно.

– В дополнение к моей пенсии вне зависимости от того, какая сумма будет мне назначена?

– Да, мистер Скофилд. Что же касается размеров пенсии, то ваша служебная деятельность оценена по заслугам. Вы получите максимальное пенсионное содержание.

– Как великодушно!

Это и вправду великодушно. Скофилд мгновенно подсчитал в уме: его годовой доход будет составлять пятьдесят тысяч долларов.

– Чистейшей воды расчет. Эти деньги удержат вас от соблазна заработать на издании ваших мемуаров в виде книг и статей, посвященных событиям вашей жизни и работы в качестве сотрудника отдела консульских операций.

– Понятно, – протянул Скофилд. – За последнее время вышло в свет немало этого добра. Марчетти, Снеп и другие… Верно?

– Совершенно верно.

– Вы хотите сказать, что, будь и на их счетах определенные суммы, они не написали бы того, что все-таки написали?

– Побудительные мотивы бывают различны. Но мы не исключаем такую возможность.

– Так исключите! Я знаю этих людей.

– Вы отвергаете предложенные деньги?

– Нет, черт возьми! Я возьму их. Когда я решу писать свои мемуары, то вы будете первый, кто об этом узнает.

– Я не советую вам, мистер Скофилд. Это запрещено. Вас неминуемо приговорят к сроку заключения.

– А если вы проиграете в суде, то могут последовать иные пенитенциарные меры. Предположим, выстрел в голову, например, когда я буду проезжать в машине… Или что-нибудь еще в этом роде.

– Законы справедливы, мистер Скофилд, и я не могу представить себе то, о чем вы говорите.

– Зато я могу, мистер Конгдон. Загляните в мое досье. Я проходил обучение вместе с одним парнем из Гондураса. Я убил его в Мадриде. Он был родом из Индианаполиса, и его звали…

– Меня не интересует прошлое, мистер Скофилд, – резко прервал его Конгдон. – Я хочу лишь, чтобы между нами было полное взаимопонимание.

– Оно есть. Можете не беспокоиться. Я не пойду против безопасности. У меня больной желудок. К тому же я уже не тот храбрец, что прежде.

– Послушайте, Скофилд! – Помощник государственного секретаря откинулся на спинку кресла. Он был доволен. – Я знаю, это прозвучит банально, но наступают времена – для каждого из нас, – когда приходится прощаться с активной деятельностью и оставлять определенные участки работы. Я хочу быть откровенен с вами.

Брэй улыбнулся, но улыбка его была мрачной.

– Мне всегда бывает не по себе, когда я слышу, что кто-то хочет быть со мной откровенным.

– Что?

– Когда кто-то хочет быть откровенным. Как будто откровенность – это последнее, на что ты можешь рассчитывать.

– Но я действительно откровенен с вами.

– И я тоже. Если вы ждете от меня объяснений, то их не будет. Я просто тихо удалюсь.

– Но мы не хотим этого, – возразил Конгдон, подавшись вперед и положив локти на стол.

– То есть?!

– Ни в коем случае не хотим. Человек с вашим опытом просто необходим нам. Всякое еще будет происходить, и мы бы хотели рассчитывать на ваше сотрудничество.

Скофилд минуту изучал собеседника. Затем сказал:

– Но не в штате. И не на оперативной работе.

– Да. Нам необходимо неофициальное сотрудничество. Естественно, что в связи с этим нам хотелось бы знать, где вы проживаете, куда ездите.

– Бьюсь об заклад, вы и так будете это знать. Но в официальных документах не будет моего имени. Я уволен.

– Да. Однако этого пункта не будет в вашем досье. Скофилд застыл на месте. У него было такое ощущение, что он в сфере наблюдения и договаривается об очень существенном обмене.

– Секунду, мистер Конгдон. Если я вас правильно понял, вы хотите отстранить меня от работы, но так, чтобы никто не знал об этом? И несмотря на то, что со мной покончено, вы намереваетесь поддерживать контакты на постоянной основе?

– Ваши знания нам очень нужны. Вам это известно. И я думаю, мы оплачиваем такие услуги.

– Тогда зачем же мне оставаться у вас в картотеке? Агент 0-5, 0-4 и так далее – это для сотрудников.

– Я полагал, вы оцените эту идею. Без официальной ответственности вы тем не менее остаетесь в определенном статусе. Вы все еще часть нас.

– Я бы хотел знать, почему таким образом? Конгдон заставил себя улыбнуться. Он уже испытывал легкое раздражение.

– Но мы действительно не хотим потерять вас.

– Так зачем же увольняете?

Помощник госсекретаря перестал улыбаться.

– Я изложил это так, как я понимаю. Вы можете посоветоваться со своим другом… Пусть вам подтвердит сказанное мной Роберт Уинтроп – ему я сообщил то же самое.

– Уинтроп? О чем вы говорили ему?

– О том, что мне не хотелось бы, чтобы вы находились здесь. Я собираюсь подготовить документы на ваше увольнение. Я слышал все, что вы говорили. Вас записали. Вашу беседу с Чарльзом Энглехартом в Амстердаме. И я хотел бы избавиться от вас.

Брэй тихонько присвистнул:

– Румяный старина Чарли?.. Я должен был предвидеть это.

– Я думаю, вы знали. Я даже решил, что вы составили нам специальное послание, то есть сказанное вами было адресовано именно нам. Как бы там ни было, мы получили его. Нам предстоит многое сделать здесь, и ваш цинизм и ваше упрямство могут только помешать нам.

– Наконец-то мы хоть до чего-то договорились.

– Но во всем остальном, что здесь говорилось, нет противоречий. Мы действительно нуждаемся в вашем опыте, и нам необходимо иметь возможность связаться с вами в любое время. Вы должны быть в пределах досягаемости. Мы также можем вам понадобиться.

Брэй кивнул.

– И таким образом наличие моего досье в картотеке означает, что мое увольнение – ужасная тайна. Агенты не будут знать, что я уволен.

– Совершенно верно.

– Хорошо. – Скофилд полез в карман за сигаретой. – Я полагаю, вы собираетесь иметь кучу хлопот, держа меня под контролем, но, как вы сказали, вы за это платите. Простая инструкция могла бы помочь довести дело до конца: агент не подлежит аннулированию, покуда не будет "разъяснен".

– Может быть задано слишком много вопросов. И все же мы поступим так.

– Неужели? – Брэй закурил. В глазах его светилось любопытство. – Ну что ж…

– Я рад, что мы поняли друг друга, – с удовлетворением заключил Конгдон. – Вы заслужили все то, что мы вам предоставляем, и я уверен, что кое-что еще впереди… Я заглянул в ваше досье сегодня утром. Вы любите воду. Видит Бог, все встречи со своими агентами вы назначали ночью на лодках или на мосту. Почему бы вам теперь не попробовать получить удовольствие от воды при свете белого дня? У вас есть сейчас средства на это. Почему бы вам не отправиться куда-нибудь на Карибы и не насладиться жизнью? Я завидую вам.

Брэй поднялся. Встреча была окончена.

– Благодарю, я, может быть, так и поступлю. Мне нравится теплый климат. – Он протянул руку, и Конгдон выразил готовность к рукопожатию. Не выпуская его руки, Скофилд продолжал: – А знаете, это мое досье в картотеке очень беспокоило бы меня, если бы вы меня сюда не вызвали.

– Что вы имеете в виду? – Конгдон все еще держал его руку, но уже не тряс ее.

– Наш персонал не будет знать, что я отстранен от работы, и этот факт будет подтверждаться наличием моего досье. А Советы будут. И они перестанут доставать меня. Когда кто-нибудь вроде меня выводится из игры, все меняется: контакты, коды, способы передачи информации, шифры, места прикрытия, явки. Ничто не остается прежним. Они хорошо знают правила нашей работы, а потому оставят меня в покое. Я очень благодарен вам.

– Я не совсем понимаю вас, – сказал Конгдон.

– О, все просто, я сказал, что благодарен вам. Мы с вами прекрасно знаем, что оперативные службы КГБ в Вашингтоне держат под наблюдением это место двадцать четыре часа в сутки. Кинокамеры следят за этим зданием. Никто из специальных агентов, находящихся на оперативной работе, никогда не появляется здесь. Их сюда не приглашают. Уже около часа, как русским известно, что я больше не у дел. Еще раз благодарю вас, мистер Конгдон. Вы позаботились обо мне.

В молчании помощник госсекретаря, директор отдела консульских операций проводил взглядом Скофилда, прошедшего через весь кабинет и скрывшегося за дверью.

* * *

Все было кончено. Ему не придется больше выходить в туалетную комнату, чтобы вскрыть конверт с полученной информацией. И не возникнет необходимость обеспечения минимум трех вариантов маршрута и передвижных средств в целях безопасного перемещения из пункта

А в пункт Б. Преподнесенная Конгдону версия о том, что русские уже сейчас знают о его отставке, не соответствовала реальной ситуации. И тем не менее это был прогноз. Очень скоро они узнают об этом. Через несколько месяцев его бездействия для КГБ станет очевидно, что он больше не представляет ценности. Правила незыблемы: почерк операций и коды будут изменены. Советы не тронут его, они просто оставят его в покое.

Но солгать Конгдону было просто необходимо, хотя бы для того, чтобы увидеть выражение его лица. "Мы хотели бы, чтобы у вас в досье не было информации о вашей отставке!" Его можно понять. Он уверен, что создаст нужное общественное мнение по поводу увольнения человека, который находился в его подчинении и представлял опасность, что этого человека уберут Советы, уберут просто так, ради убийства. И тогда Госдепартамент заявит, что не несет ответственности за эту акцию. Все подонки одинаковы, но они так мало знают. Они не знают или не хотят знать, что крайне редко агента лишают жизни просто так, без всякой цели. Убивают всегда преследуя цель: например, когда хотят узнать что-то, устранив звено в жизненно важной цепи, или остановить то, что надвигается, или чтобы преподать определенный урок. Проучить. Но никогда без цели. Исключение составляет лишь тот случай в Праге, но и его можно рассматривать как урок. Брата за жену…

И больше ничего не надо планировать и замышлять, не нужно принимать решения, результатом которых явится чье-то предательство или отступление, жизнь или смерть. С этим покончено. Возможно, и гостиничная жизнь подошла к концу. Вонючие койки в меблирашках, расположенных в худших районах сотен городов. Он так устал от этого, он ненавидел все это. Все было мерзко, за исключением одного короткого периода жизни, того слишком ужасающе краткого периода, когда он мог назвать место, где жил, своим домом. Всего двадцать семь месяцев из двадцатидвухлетних скитаний. Но этого было достаточно, чтобы пройти через весь ужас каждодневных ночных кошмаров. Воспоминания никогда не оставляли его, они будут ему тяжелым испытанием до конца дней.

Это была всего лишь маленькая квартирка в Западном Берлине, но она стала домом, полным любви и веселья, о котором он никогда и не помышлял для себя прежде. И рядом была его прекрасная, его обожаемая Кэрин. Ее широко распахнутые глаза, ее смех, шедший откуда-то из глубины ее существа, мгновения хрупкой тишины и покоя, когда она касалась его. Они принадлежали друг другу, но…

Смерть на Унтер-ден-Линден.

Ей позвонили, сказали пароль, сообщили, что ее муж срочно должен увидеться с ней. Пусть поспешит… О Боже! Я так нуждаюсь в ней! Отчаянно! Пусть поспешит, через Д все кордоны и препятствия. А эта сволочь из КГБ, наверное, испытала приступ веселья. Он веселился до Праги. После Праги ему уже было не до смеха.

Скофилд почувствовал, как слезы наворачиваются на глаза и стынут на ночном ветру. Он смахнул их рукой в перчатке и зашагал к перекрестку.

На противоположной стороне светился огнями фасад здания туристического агентства. В рекламных окнах нежились на солнце загорелые, неправдоподобно совершенные тела. Уважающая себя секретная служба не посылает агентов на Карибы. Там на островах его оставят в покое, так как будут знать, что он в стороне от оперативной работы. Когда-то он хотел провести там недельку-другую. Так почему бы не теперь? Утром он бы…

В стекле витрины отразилась маленькая, ничем не примечательная фигурка, едва заметная в ретроспективе широкой, уходящей вдаль улицы. Брэй не обратил бы на шедшего следом никакого внимания, если бы тот не старался держаться подальше от фонарей. Кем бы ни был желавший скрыться в полумраке улицы, он не был врагом: никаких резких движений, внезапных отскакиваний в сторону от источника света, просто идет себе по своим делам человек. Он мог бы похвалить преследователя и пожелать ему в другой раз менее значительного объекта для слежки. В Госдепартаменте, похоже, не теряли времени. Конгдон явно хотел немедленно начать сбор информации о передвижениях Скофилда. Он улыбнулся. Он мог бы предоставить помощнику госсекретаря свой собственный отчет, не такой, которого тот ждал, а такой, какой ему следовало иметь.

Забава началась. Короткие перебежки, игра в поддавки, а затем резкий стремительный уход, петляния, маневры, – недолговечная забава двух профессионалов.

Скофилд пошел прочь от витрины и, ускоряя шаг, добрался до перекрестка, где было посветлее. Затем резко взял влево, словно намереваясь перейти на другую сторону улицы, но внезапно остановился на середине перекрестка и, стоя там между потоками машин, отыскал глазами того, кто шел следом. Тот, похоже, был в некотором замешательстве, так как уже успел потерять Скофилда из виду. Тогда Скофилд развернулся и поспешил назад, а затем, добравшись до тротуара, быстро отыскал вход в неосвещенный магазин и вступил в темноту дверного проема.

По отражению в стекле витрины напротив он мог видеть почти весь перекресток. Вот сейчас преследователь непременно войдет в круг света, он не минует освещенное место: дичь улетела из-под носа, и бедняге не до пряток в полутьме. Сейчас Брэй увидит его лицо.

Вот он!

Скофилд замер в напряжении, до боли пялил глаза, кровь бросилась в голову. Он дрожал всем телом, еле сдерживая ярость и боль, захлестнувшие его. Человек на перекрестке не был сотрудником Госдепартамента! Он вообще не принадлежал к персоналу американской разведки. Это был человек из КГБ. Один из тех, что работали в восточно-берлинском секторе!

Среди шести фотографий, которые десять лет назад в Берлине старался изучить Скофилд, ему попалось это лицо. Тогда Брэй всматривался в каждое фото, стараясь запомнить мельчайшие детали изображения. И запомнил навсегда.

Убийство на Унтер-ден-Линден.

Его прекрасная Кэрин, обожаемая Кэрин. Она попала в ловушку, расставленную группой этих людей, командой отвратительнейшего убийцы – Талейникова. Василий Талейников! Животное… И вот теперь Скофилд увидел одного из его прислужников-палачей. Здесь, в Вашингтоне! Всего через несколько минут после своей отставки!

Значит, в КГБ уже знали. И кому-то в Москве понадобилось отрапортовать об ошеломляющем факте конца агента Беовулфа. Только один человек мог мыслить с такой трагической последовательностью – Василий Талейников. Зверь!

В считанные секунды Скофилд понял, что будет делать. Он пошлет прощальный привет Москве, сделает последний жест, знаменующий конец одной жизни и начало другой, какой бы эта жизнь ни стала. Он устроит ловушку этому убийце из КГБ и уничтожит его.

Скофилд ступил на тротуар и побежал, петляя, по пустынной улице. Он слышал за собой топот бегущих ног.

Глава 6

Ночной рейс Аэрофлота из Москвы должен был завершиться посадкой в северо-восточной части Крыма на побережье Азовского моря в городе Севастополе. Полет длился около часа, и около часа ночи самолет пошел на снижение. Пассажиров было много, атмосфера в салоне оказалась праздничной – люди летели в отпуска, на зимние каникулы, предвкушая отдых в Крыму. Среди прочих были и моряки, и военнослужащие, державшиеся серьезнее: для них Черное море означало службу, возвращение в строй, на подлодки, суда морской авиации. Они, напротив, проводили свои отпуска в Москве.

В одном из кресел у прохода сидел человек, зажав в коленях футляр скрипки. Одет он был несколько небрежно и неприметно, что как-то не вязалось с его мужественным лицом и умными глазами.

Василий Талейников, советский разведчик, выправил другие документы и обеспечил себе иной имидж и род занятий: некто Петр Рудаков, якобы музыкант, возвращается в Севастополь на работу в симфоническом оркестре.

Итак, опытнейший оперативник покидал Россию, начав свой новый путь на борту самолета и в качестве оркестранта. Бывший оперативник, бывший руководитель агентурной сети и разведдеятельности в регионах:

Берлин, Варшава, Прага, Рига и юго-западный сектор, куда входил и Севастополь, и Босфор, и Мраморное море, и Дарданеллы[1].

Существовало немало путей, по которым бежали из России, и Талейников, как профессионал, всегда легко раскрывал эти маршруты. Причем действовал беспощадно, нередко убирая сотрудников западных спецслужб, обеспечивавших эти коридоры и соблазнявших недовольных деньгами и лживой пропагандой, помогая им предать Россию. Чаще деньгами. Василий никогда не испытывал колебаний по отношению к лгунам и сребролюбцам. Ни одного пути для побега, ни одного шанса не оставлял он желавшим покинуть Родину.

Но несколько месяцев назад, в последние недели своей деятельности в качестве руководителя оперативной работы в юго-западном секторе он обнаружил "окно" через Босфор – Мраморное море – Дарданеллы. Как раз тогда он понял, что вступил в конфронтацию с "горячими головами" из военных и по горло сыт кретинскими указаниями из Москвы.

Тогда он не сумел бы объяснить, почему медлил с разоблачением и не захлопнул обнаруженное "окно"; он даже убедил себя на некоторое время, что, оставив его и держа под контролем, он сумеет расширить агентурную сеть. Но в глубине сознания он понимал, что это неправда. Теперь наступал его черед: он нажил слишком много врагов в самых разных местах. Среди них могли быть и такие, которым тихая дачка где-нибудь в отдаленной области казалась неподходящим вариантом для бывшего сотрудника разведки, знавшего тайны КГБ. К тому же теперь Талейников стал обладателем еще одной тайны, более страшной, чем любая из тех, что подлежала умолчанию в кругах разведывательных служб. Матарезе. Эта загадка уводила его прочь из России.

Как быстро все произошло, думал Талейников, сидя в самолете и обжигаясь горячим чаем, который принесла стюардесса. Он вспоминал себя у постели умирающего Крупского, их разговор и потрясающие вещи, услышанные от уходившего из жизни старика. Оказывается, уже высланы убийцы, задача которых уничтожить цвет обеих наций, обеспечить конфронтацию и столкновение двух сверхдержав. И премьер и президент – оба на мушке, каждый шаг двух значительнейших государственных лиц контролируют неведомые силы? Что за люди породили это безумие в первом десятилетии века где-то на Корсике? Корсиканская чума… Матарезе – корсиканские призраки…

Но похоже, это – реальность, они существуют и дают о себе знать. Живые или мертвые, они напоминают о себе, теперь это абсолютно ясно. Он упомянул о них в разговоре, назвал это имя – Матарезе – и немедленно ощутил, как возник заговор против него самого, как приведены в действие силы, ближайшая цель которых – его арест, и, разумеется, приговор будет вынесен незамедлительно. Он хорошо запомнил слова Крупского о том, что никакой помощи со стороны премьера не получит. Поэтому он разыскал четверых кремлевских лидеров, бывших некогда в силе, и с каждым из них попытался поговорить о странном феномене, называемом Матарезе. Но все четверо так или иначе ушли от ответа, и это означало, что никто из них не осмеливается касаться подобного предмета разговора. Один, очевидно, не знал ничего и был потрясен так же, как и Талейников. Двое других не сказали ни слова, но их выдали глаза и испуганные голоса – оба отказались обсуждать страшную тему. Ни тот ни другой не пожелали участвовать в этом умопомешательстве и указали Талейникову на дверь.

Последний из четверых, грузин, был намного старше остальных, даже старше Крупского, и, несмотря на честность и прямоту, тоже не годился в сообщники, ибо у него оставалось уже слишком мало времени, чтобы присоединиться к расследованию Талейникова. Ему было девяносто шесть лет, он обладал живым умом, но его подводил склероз. При упоминании имени Матарезе его худые руки в выпуклых венах начали дрожать, и едва заметная судорога на секунду исказила древнее невыразительное лицо. Горло его внезапно пересохло, голос как-то надломился, и слова стали едва слышны.

Это имя пришло из далекого прошлого, проговорил старый грузин, и никто не должен его слышать. Ему удалось выстоять в прежних чистках, выжить при безумном Сталине, коварном Берии, но никто не может спастись от Матарезе. И во имя всего святого, что есть в России, этот перепуганный старец умолял Талейникова не связываться с Матарезе.

– Мы были глупцами. Но не только мы… Могущественнейшие люди во всем мире поддавались соблазнительной возможности устранения преград и истребления личных врагов. Гарантии выставлялись абсолютные: следы заказных убийств и преступлений никогда не приводили к инициаторам содеянного.

Соглашения достигались не напрямую, а через цепочку самых разных людей, и не подозревавших, что и у кого они покупают. Крупский понял эту опасность. Он заклинал нас в сорок восьмом не вести дела и не устанавливать связей с этой организацией.

– Почему же? Меня это интересует с профессиональной точки зрения, – перебил его Василий. – Ведь если тайна заказа гарантировалась полностью, что же могло не устраивать Крупского?

– Матарезе поставили при этом одно дополнительное условие: Совет Матарезе требовал для себя права санкций. Так мне говорили.

– Я полагаю, речь шла о прерогативе, об исключительном праве убийц по найму. Просто некоторые цели были неосуществимы.

– Но такое требование об одобрении Советом никогда не выдвигалось в прошлом. Крупский не считал, что это связано с невыполнимостью задачи.

– Так что же это было?

– Возможность шантажа в отдаленном будущем.

– Как осуществлялась связь с Советом?

– Я никогда не знал этого. Не знал об этом и Алексей.

– Но кто-то же должен знать? Кто-то устанавливал контакты…

– Если они живы, они не будут говорить с вами. В этом Крупский был прав.

– Он называл их корсиканскими безумцами, призраками. Он сказал, что ответ может быть найден на Корсике.

– Вполне возможно. Ведь именно там это и началось, с появлением того маньяка, Гильома де Матарезе, – согласился старик.

– У вас все еще сохранился авторитет среди партийных лидеров. Не могли бы вы помочь мне? Крупский говорил, что Матарезе должны…

– Нет! – вскричал он. – Оставьте меня в покое! Я уже сказал больше, чем следовало, признался даже в том, на что не имел права. Но только для того, чтобы предостеречь и остановить вас! Матарезе ничего хорошего не могут сделать для России! Забудьте об этом навсегда!

– Вы не поняли меня. Именно я и собираюсь остановить их… Этот Совет. Я дал слово Крупскому, что…

– Но я ничего не слышал об этом! – закричал немощный старец. Он был в панике. – Я буду все отрицать! И то, что мы с вами вели разговор, и то, что вообще встречались. Я вас не знаю…

Ошеломленный и растерянный Василий вернулся домой, намереваясь посвятить ночь раздумьям над загадкой Матарезе и решить, как быть дальше.

Как обычно, он заглянул в почтовый ящик и автоматически двинулся уже было вверх по лестнице, как вдруг осознал, что в ящике что-то есть.

Там оказалась закодированная записка от его агента в ВКР. Содержание вполне безобидное: приглашение на обед к одиннадцати тридцати и подпись – женское имя, – но за ним скрывалась очень важная информация: цифра "II" означала чрезвычайную опасность. Связаться следовало немедленно, его друг будет ждать в им обоим известном месте – пивной недалеко от МГУ.

Там он и оказался. Друзья прошли в глубь зала, и пригласивший Талейникова без проволочек заговорил о деле:

– Думай, как быть, Василий, ты у них в списке. Я не знаю, что это означает, но так было сказано.

– Это из-за того еврея-писателя?

– Да, но дело не в нем. Когда шла эта идиотская пресс-конференция в Нью-Йорке, мы хохотали. У нас назвали твой поступок "сюрприз Талейникова". Даже шеф "Девятки" признался, что он восхищен твоей проделкой. Ты, мол, проучил этих дубинноголовых. А вчера внезапно все переменилось, и то, что ты устроил, вдруг перестало быть шуткой. Теперь это квалифицируется как серьезное вмешательство, даже помеха их тактическим принципам.

– Вчера? – переспросил Талейников.

– Где-то к вечеру, после четырех. Эта сука директриса металась по кабинету, как горилла в течку. Она учуяла групповую травлю, а она обожает это. Она велела всем прибыть к пяти. Мы собрались и услышали нечто невероятное. Это выглядело так, словно ты несешь персональную ответственность за все наши промахи и задержки в течение последних двух лет. И эти маньяки из "Девятки" тоже присутствовали, но их шефа на заседании не было.

– Сколько у меня времени?

– Я думаю, три или четыре дня, но вне страны. Компромат на тебя составляется. Правда, в душе никто из наших ребят не хочет сообщать им что-либо.

– Значит, вчера…

– Что произошло, Василий? Это не вэкаэровцы, тут что-то другое…

Да, это было другое, и Талейников знал, что именно. Как раз вчера он встречался с двумя бывшими партийными лидерами, и те отказались говорить с ним, указав на дверь. И то, о чем спрашивал его приятель, было связано с Матарезе.

– Когда-нибудь я все тебе объясню, – ответил Василий. – Верь мне!

– Конечно, верю. Ты лучший из нас, лучший из всех, кто был среди нас.

– Теперь мне необходимо тридцать шесть или сорок восемь часов. Как ты думаешь, есть у меня это время?

– Думаю, да. Им нужна твоя голова, но они будут очень осторожны. Они постараются зафиксировать каждый твой шаг, а на это нужно время.

– Уверен, что так. Есть любители читать сопроводительные записки над телом убитого. Спасибо тебе. Ты услышишь обо мне.

Василий решил не возвращаться домой. Он отправился в свой служебный кабинет и просидел там несколько часов в темноте, пока не пришел к необычному решению. Еще несколько часов назад об этом нельзя было и подумать, но не сейчас. Если Матарезе сумели коррумпировать верхние эшелоны КГБ, то, очевидно, то же самое они смогут проделать и в Вашингтоне. И если простое упоминание о них повлекло за собой смертный приговор для одного из крупнейших сотрудников разведслужб, человека его ранга, то, без сомнения, они сами и их власть невообразимо велики. Если же правда и то, что они ответственны за убийство Блэкборна в Америке и Юревича в России, тогда Крупский прав. Существует график. Матарезе подобрались совсем близко – и премьер или президент теперь у них на прицеле.

Он должен добраться до человека, которого так ненавидел. Он непременно должен увидеться с Брэндоном Аланом Скофилдом, американским убийцей.

Утром Талейников один за другим привел в движение несколько механизмов. Обладая по обыкновению свободой в принятии решений, он дал всем ясно понять, что направляется под прикрытием на оперативное совещание в Прибалтику. Затем просмотрел архивы данных по музыкантам и композиторам и нашел имя скрипача, который пять лет назад вышел на пенсию и уехал на Урал. Его документы вполне подходили. Наконец, Василий запросил компьютерную информационную сеть о возможном местонахождении Брэндона Скофилда. Американец исчез где-то в Марселе, но амстердамский инцидент наводил на мысль, что это дело рук искомого лица.

Василий отправил шифровку одному агенту в Брюсселе, человеку, которому можно было доверять, так как адресат был обязан Талейникову жизнью – и не раз.

"Выйди на Скофилда, белый статус. Амстердам. Обеспечь контакт. Императив. Оставайся при нем. Доложи о ситуации. Используй коды юго-западного сектора".

Все произошло так стремительно! Василий был благодарен прошлой жизни, научившей его мгновенно принимать решения. Севастополь был менее чем в часе лета. В Севастополе он наконец проверит свои навыки, приобретенные за долгие годы тяжелой работы.

Он занял номер в неприметной гостинице на Херсонском бульваре и позвонил в местное управление КГБ по номеру, который не должен был прослушиваться. Московские вэкаэровцы еще не хватились его, не забили тревогу, не объявили розыск. Теплый прием в КГБ ему обеспечен – старый друг вернулся. Это давало Василию широту полномочий и свободу действий.

– Скажу откровенно, – обратился он к дежурному офицеру, своему прежнему помощнику, – у нас опять проблемы со службами ВКР. Они опять лезут не в свое дело. Вам может прийти запрос. Вам ничего не известно о моем местонахождении, понятно?

– С этим будет все о'кей, пока вы не покажетесь здесь у нас. Этот телефон вполне надежен. Вы остаетесь под прикрытием?

– Да. Я не хочу обременять вас знанием о моем местопребывании. Мы проводим зондирование, отлаживаем связи, которые тянутся в Одессу и далее на юг в горы. Это агентура ЦРУ.

– Ну, это полегче, чем отлавливать лодки, идущие через Босфор. Кстати, Амстердам входит в ваши планы?

Талейников был поражен. Так скоро он не ожидал вестей от своего человека.

– Может так случиться. Вы что-то получили?

– Это сообщение пришло два часа назад. Мы бились над ним долго. Наш шифровальщик, тот, которого вы привезли из Риги, узнал ваш старый код. Мы собирались отправить полученное в Москву с утренней почтой.

– Не нужно этого делать. Прочтите мне текст.

– Минутку, бумаг навалом. Ах да, вот оно: "Беовулф исчез из виду. Над Вашингтоном сгущаются тучи. Отслеживание будет продолжено до установления открытого контакта. Связь через столичный департамент". Звучит внушительно, Василий. Похоже, вы вышли на крупную рыбу. Желаю удачи. Это как-то связано с вашим зондированием?

– Думаю, да. Но не надо распространяться на эту тему. Держите ВКР в неведении.

– С удовольствием. Вы хотите, чтобы мы обеспечили вам связь с Амстердамом?

– Нет, я могу это сделать сам – это проще простого. Позвоню сегодня вечером, скажем, в половине десятого. Я все успею к этому времени. Передайте привет моему приятелю из Риги. Но больше никому. И спасибо вам.

– Когда закончите свои дела, мы могли бы пообедать вместе. Очень приятно видеть вас снова в Севастополе. Хорошо, что вы вернулись.

– Возвращаться всегда приятно. Мы еще поболтаем… Талейников повесил трубку и задумался над сообщением из Амстердама. Скофилда отозвали в Вашингтон, но обстоятельства были необычные. Беовулф Агата "попал в сильный шторм", то есть в Госдепартаменте им недовольны. Одного этого факта самого по себе было достаточно, чтобы брюссельский агент рванул за океан, – его обязательства перед Талейниковым в данном случае отступали на второй план. Открытый контакт – это временное перемирие, передышка, означающая, что некто собирается предпринять решительный шаг. И уж коли существовала пусть отдаленная, но возможность того, что легендарный Скофилд станет перебежчиком, любой риск, любая игра стоили свеч. Человек, которому удастся сдать Медведицу Агату, положит к своим ногам всю советскую разведку.

Но что касается Скофилда, его переход на сторону противника был невозможен… еще более невозможен, чем предательство Талейникова. Враг останется врагом, и так будет всегда.

Василий снова взялся за телефон. В районе порта существовала вполне безопасная телефонная линия, которую использовали греческие и иранские бизнесмены для связи со своими конторами и фирмами. Назвав пароль, можно было получить приоритет для срочной связи, и в течение нескольких часов посланная информация достигала "столичного департамента", т. е. отеля на Небраска-авеню в Вашингтоне.

Он должен встретиться со Скофилдом на нейтральной территории, где-нибудь в таком месте, чтобы ни у кого из двоих не было преимуществ. И обязательно там, где есть аэропорт и действуют жесткие, таможенные барьеры, например, в Западном Берлине, Тель-Авиве, где именно, не имеет значения, и расстояния не существенны. Но встретиться они обязаны, и Скофилд должен осознать необходимость этой встречи.

Шифровка, которую он отправил в Вашингтон, должна была попасть к Скофилду через агента из Брюсселя.

Мы использовали в личных целях смерть дорогих нам людей. Я – более чем вы, но вам, конечно, об этом неизвестно. А теперь появился третий, который использует нас обоих, чтобы переложить на наши плечи ответственность за международную бойню, размеры которой нам обоим трудно вообразить. Я действую самостоятельно и вне контроля властей. Мы должны обменяться мнениями и поменять убеждения, что отвратительно, но необходимо для нас обоих. Выберите любое нейтральное место в пределах территории аэропортов для гарантии большей безопасности. Предлагаю Тель-Авив или внутренние авиалинии Германии, Западный Берлин.

Этот связной найдет, как дать мне знать.

Мое имя вам известно.

Талейников не спал почти трое суток, и когда наконец пришел сон, он был глубок и долог. Он лег, когда едва забрезжило на востоке, и проснулся час спустя после того, как солнце начало клониться к западу. Ему удалось заснуть только около четырех утра. Это было прекрасно: и ум и тело его нуждались в отдыхе, г. предстоял ночной переход в нужное место в районе Севастополя. Знакомый дежурный офицер еще не заступил на смену – оставалось три часа до связи. Василий ждал именно этого человека, других вовлекать было небезопасно. Чем меньше людей будет знать, тем лучше. Разумеется, и шифровальщик теперь в курсе, но он ничего не скажет. Талейников обучил и выдрессировал его, вытащив некогда из Риги и перебросив в Севастополь, где жизнь была вольготнее.

Надо бы потратить время с толком и приятностью, думал Василий. Он перекусит, а затем можно будет заняться приготовлениями к рейсу на зафрахтованном греками судне, идущем в море и вдоль южного побережья, через Босфор, а далее в Дарданеллы. Если его и узнает кто-либо из греческих или иранских агентов ЦРУ, а то и САВАК[2], – что вполне возможно, – то он будет в полном порядке. Будучи руководителем операций, он "не обнаружил" это "окно" по личным соображениям. Однако, если скрипач Петр Рудаков через два дня после отъезда не свяжется по телефону с Севастополем, "окно" будет найдено и реакция КГБ последует мгновенно. Это будет позором: не исключено, что данным путем впоследствии захотят уйти и другие пользующиеся неприкосновенностью лица, менее способные и с менее важной информацией.

Талейников надел неприметное тесноватое пальто и поношенную шляпу. Очки в металлической оправе и сутулившиеся плечи дополняли его новый облик. Он осмотрел себя перед зеркалом и остался доволен. Конечно же, он прихватил и скрипичный футляр – ведь ни один музыкант не забудет свой инструмент в номере незнакомой гостиницы. Затем вышел и спустился по лестнице – он никогда не пользовался лифтом.

Оказавшись на улице, он двинулся в район порта, уверенный в себе: он знал, куда идет и что скажет.

С моря шел туман, поглощая лучи прожекторов на пирсе. Повсюду на пристани кипела работа: шла погрузка в трюмы зафрахтованного судна. Кричали грузчики, на лапах гигантских кранов, качаясь, плыли огромные контейнеры, полные товаров, подаваемых на борт. Погрузку производила русская команда, надзирали греки. Солдаты и милиционеры кружили, прохаживались с винтовками на плече – вяло патрулировали, больше любопытства проявляя к технике, чем к каким-либо возможным нарушениям порядка. Если бы они захотели, наблюдательный Василий мог бы порассказать им, где следовало проявить бдительность. Сюрпризы таились в контейнерах, зависавших над корпусом судна: грузы паковали в расползавшиеся картонные ящики, все, что можно, торчало и вылезало, грозя вывалиться, все инструкции нарушались.

Молоденький лейтенант, дежуривший у входа на территорию погрузочных работ, изнывал от скуки, на лице его было написано раздражение.

– Что вам надо? Проход воспрещен, если нет пропуска! – Он указал на скрипичный футляр: – Что это?

– Мое орудие труда и средство пропитания. Я из севастопольского симфонического…

– Никто не поставил меня в известность о каких-либо концертах в доках.

– Как ваше имя? – как бы между прочим поинтересовался Талейников.

– Что? – не понял охранник. Талейников выпрямился – сутулость исчезла, он стоял чуть ли не по стойке смирно.

– Я спрашиваю, как ваша фамилия, лейтенант?

– Зачем это? – Неприязни у лейтенанта вроде поубавилось. По лицу скользнула растерянность.

– Для объявления благодарности в приказе или для взыскания.

– О чем вы, кто вы?

– Сотрудник госбезопасности из управления города Севастополя. Я на службе. Мы инспектируем порт. Лейтенант стал вежливее – он был не дурак.

– Боюсь, меня не информировали. Я вынужден просить вас предъявить документы…

– И если бы вы это не сделали, вы получили бы первое нарекание! – Талейников полез в карман за служебным удостоверением. – А второе может последовать, если вы заикнетесь о моем появлении здесь сегодня. Ваша фамилия?..

Лейтенант доложил по форме и полюбопытствовал:

– А что, ваши люди ожидают здесь неприятностей? – Он взглянул на пластиковую карточку и вернул ее Василию.

– Неприятностей?! – Талейников улыбнулся. Взгляд его был насмешлив, он подмигнул заговорщически: – Единственная неприятность состоит в том, что меня оторвали от приятной трапезы в компании прекрасной дамы. Похоже, начальство севастопольского управления хочет выслужиться. Вы здесь хорошо выполняете свои обязанности, и им это известно, но они не признают это.

Лейтенант улыбнулся с облегчением.

– Благодарю вас. Мы делаем все, что в наших силах на этой Неприметной работе.

– Но не говорите ничего о моем пребывании здесь. На этот счет есть большие строгости. Двоих ваших офицеров предупредили на прошлой неделе. – Талейников опять улыбнулся: – Для начальства скрытность, умение держать в тайне ложь – основа безопасности. Таков метод их работы.

Лейтенант усмехнулся.

– Понимаю. У вас там оружие в этом футляре?

– Нет. Честно, нет. Там очень хорошая скрипка. Я жалею, что не умею играть на ней.

Они простились, и Талейников двинулся в глубь причала, в пасть к докерам и патрульным, в царство машин и механизмов. Он искал особого наблюдателя за погрузкой, по имени Зеимис, грека по происхождению, но гражданина США.

Каррас Зеимис был агентом ЦРУ, ранее служил в командной должности на военно-морской базе в Салониках, а теперь тайно исполнял обязанности "провожатого", облегчая побег из страны. Василий знал, как выглядит этот человек, благодаря множеству фотографий, найденных в его деле. Он шел в тумане, вглядываясь в лица, и не мог идентифицировать нужного человека; пробрался к пакгаузам и вошел. Лампы под высоким потолком давали тусклое освещение, перекрещиваясь, скакали по бортам контейнеров лучи фонариков, – люди искали нужные номера. Василий задумался на мгновение о том, какую огромную информацию по технологии вывозят в этих ящиках из России. Но утечка информации происходила не только таким образом. Более серьезные данные добывала техническая и научная разведка.

Сутулясь, поправляя ненужные очки, Василий пробирался среди грузов и, натолкнувшись на двоих споривших – грека и старшего мастера, русского, – извинился, побрел дальше к крайнему ряду ящиков, тележек, картонных коробок, составленных в ожидании погрузки. Он начал раздражаться. Времени оставалось не много, а грек как сквозь землю провалился. Статус Зеимиса никак не изменился, он оставался и курьером, и агентом ЦРУ – все последние донесения из Севастополя не содержали и намека на какие-либо изменения в условиях и сети агентов.

Где же Зеимис?

Внезапно Талейников ощутил боль – кто-то с ожесточением ткнул его дулом под правую почку, а потом мертвой хваткой вцепился в пальто так, что вместе с тканью ухватил и кожу. И зашептал:

– Я не собираюсь объясняться с тобой ни по-гречески, ни по-русски. Мне сказали, английским ты владеешь, как любой в Вашингтоне.

– Положим, получше многих… – прошипел Василий сквозь зубы. – Зеимис?

– Никогда не слыхал о таком. Мы думали, ты покинул Севастополь.

– Я и собираюсь. Где Зеимис, я должен поговорить с ним.

Американец проигнорировал сказанное Василием.

– Хрен ты получишь, скажу я тебе. Здесь на двадцать километров кругом нет никого из КГБ.

– Ты уверен в этом?

– Абсолютно. У нас там стая своих сов. Они видят во тьме. Они-то тебя и увидели. Бог ты мой! Футляр от скрипки…

– А за морем они следят?

– Это – дело чаек.

– Вы все прекрасно организованы… все эти ваши птицы.

– Зато ты оказался не таким смышленым, как тебя изображают. Что ты собирался тут делать? Небольшая личная рекогносцировочка, а?

Василий ощутил, что хватка ослабла, а затем уловил характерный приглушенный звук – напавший вытащил из каучуковой коробочки ампулу. Сыворотка! Он собирается сделать инъекцию.

– Нет! – сказал он твердо. – Не делай этого! С чего ты решил, что я здесь один? Я хочу уйти из страны.

– Туда-то я тебя и отправлю. Полагаю, ты окажешься где-нибудь в Вирджинии в спецбольнице, где тебя и обследуют годика за три.

– Нет. Ты не понял. Я должен выйти на контакт кое с кем, но не таким способом.

– Расскажешь это хорошим докторам. Они выслушают тебя внимательнейшим образом.

– У меня нет времени!

Времени действительно не оставалось. Талейников почувствовал, как враг изменил положение тела. Вот сейчас игла проткнет одежду и войдет под кожу. Но этого не должно случиться. Он не может встретиться со Скофилдом официально.

"Никто не осмелится заговорить. Последствия будут катастрофическими… для правительств всех стран. Матарезе".

Если его могли убрать в Москве, то и американцы не станут с ним церемониться.

Василий резко повел правым плечом – последовала немедленная реакция: ствол глубже вонзился ему под почку. Всего на секунду основное напряжение в руке, державшей оружие, переместилось с указательного пальца на ребро ладони. Этого было достаточно, чтобы Василий рванулся, не опасаясь, что будет нажат спуск. Левой рукой он схватил американца за локоть и завел ему руку на бедро – предплечье хрустнуло. Пальцами правой руки он вцепился в горло противнику и начал душить его. Тот выронил пистолет, и грохот, с которым опасная игрушка упала на пол, разнесся по всему пакгаузу. Американец, оглушенный болью, не крепко держал шприц, тот тоже выпал. Василий подобрал иглу и прижал потерявшего преимущество агента ЦРУ к контейнеру. Взор его тускнел, но Василий знал, что противник не потерял еще сознание.

– Теперь ты слушай меня! – Талейников заговорил прямо в лицо Зеимису. – Мне известно об операции "Дарданеллы" уже семь месяцев. Ты всего лишь посредственный регулировщик и диспетчер. Ты ничего не значишь. Но я не убрал тебя ранее совсем не поэтому. Я думал, однажды ты сможешь пригодиться мне. Время пришло. Выбирай.

– Талейников – перебежчик? – спросил Зеимис, держась за горло. – Не может быть. Двойной агент – это да, но не предатель.

– Ты прав. Я не предатель. Но если бы эта безумная мысль пришла когда-нибудь мне в голову, я выбрал бы англичан или французских ребят скорее, чем тебя. Я же сказал, я хочу выбраться из России не затем, чтобы предавать.

– Ты врешь. – Рука американца скользнула вниз по лацкану толстой куртки. – Ты сам можешь добраться, куда захочешь.

– Боюсь, что не теперь. У меня сложности.

– Что ты натворил? Оказываешь услуги капиталистам? Удираешь с парой пустых карманов?

– Кончай, Зеимис! Ты отлично знаешь, у каждого из нас есть небольшой запасец. Зачастую законный. То, что вылетает в трубу, можно и отложить. Твои небось не в Риме и не в Афинах. Было бы не слишком надежно. Думаю, депозит в Берлине или в Лондоне. А у меня – совсем просто: "Чейз Манхэттен", Нью-Йорк-Сити.

Выражение лица у Зеимиса было никакое – он оставался безучастен и только теребил большим пальцем лацкан куртки.

– Итак, ты попался, – констатировал он вяло.

– Мы теряем время! – взорвался Василий. – Доставь меня в Дарданеллы. Оттуда я выберусь сам. Если ты этого не сделаешь… короче, если они здесь, в Севастополе, не услышат ожидаемого звонка в нужный момент, ваша операция кончена. Вас…

Рука Зеимиса метнулась ко рту. Василий успел схватить его за пальцы и вывернул ему ладонь. Выпала маленькая таблетка.

– Ты, чертов кретин! Что ты собираешься сделать?

– Уж лучше так, чем Лубянка.

– Ты, жопа! Если кого и возьмет Лубянка, так меня. Потому что там тоже сидят маньяки вроде тебя. И козлы, которые предпочтут таблетку, лишь бы не слышать правды. Такие же козлы, как ты. Хочешь подохнуть – подыхай. Но только сначала проведи меня в Дарданеллы.

Тяжело дыша, Зеимис уставился на Талейникова.

– Ты что, серьезно? – спросил американец.

– Да, поможешь мне?

– Мне терять нечего, – сказал агент. – Ты пойдешь с нами по нашему коридору.

– Запомни: сообщение обо мне из Дарданелл здесь должно быть получено. Если нет – вам конец! Зеимис помедлил, затем кивнул:

– Идет, сделка состоялась.

– Сделка состоялась, – подтвердил Василий. – Давай, мне надо позвонить.

В котельной пакгаузов было два телефона, установленных русскими и наверняка защищенных электроникой ЦРУ или САВАК от перехвата. Связь определенно стерильная, подумал Василий, можно говорить спокойно. Когда он набрал номер, Зеимис приготовился слушать.

– Это ты, мой старый приятель?

Это был приятель, но не тот. Вместо прежнего дежурного офицера трубку снял шифровальщик, которого Талейников вызволил несколько лет назад из Риги. Говорил он тихо, явно чем-то обеспокоенный.

– Наш общий друг вышел в шифровальную, а я сижу вместо него, ожидая твоего звонка. Мы так договорились. Где ты находишься? Я должен срочно тебя увидеть.

Зеимис подскочил мгновенно. Ладонь его легла на микрофон трубки. Талейников покачал головой, давая понять, что не собирается открывать свое местонахождение. Несмотря на то, что он доверял шифровальщику, у него и в мыслях не было отвечать на вопрос.

– Это не имеет отношения к делу. Лучше скажи, поступило ли что-нибудь из столицы?

– Да, и более того… дружище.

– Но ты получил это? – Василий сделал ударение на последнем слове.

– Да, но код мне неизвестен. Мы никогда им не пользовались. Даже когда вместе работали в Риге.

– Прочти это мне.

– Тут кроме этого еще кое-что. – Шифровальщик говорил со значением. – Они преследуют тебя в открытую. Я запросил Москву по телетайпу, а оригинал сжег. Ответ придет менее чем через два часа… Я поверить не могу! Я не хочу в это верить!

– Успокойся. Что это было?

– Тревога. Тебя разыскивают повсюду. От Прибалтики до китайской границы.

– ВКР? – Василий был взволнован, но сдержался. Он ожидал, что в "Девятке" его хватятся довольно скоро. Но что так скоро, он не предполагал.

– Не только ВКР. КГБ и все разведслужбы; которые только существуют. И войсковые соединения также. Повсюду. И то, что они о тебе говорят, на тебя не похоже. Я не верю этому!

– Так что же именно?

– Что ты предал интересы государства, что тебя надо взять. Но никакого содержания под арестом, никакого дознания. Просто уничтожить немедленно.

– Понятно, – сказал Василий.

Ему действительно было понятно. Он ожидал этого. Это были не вэкаэровцы, а те властные структуры, которые слышали от него имя, не предназначавшееся для чьих-либо ушей: Матарезе.

– Я никого не предал. Ты веришь мне?

– Да, верю. Я знаю тебя.

– Прочти мне шифровку.

– Хорошо. Есть у тебя карандаш? Она бессмысленна.

– Давай! – Василий достал из кармана ручку. На столе лежал листок бумаги. Он начал писать.

– Я прямо как здесь, по порядку. "Приглашение Казимир". Дальше по-немецки, – добавил от себя шифровальщик. – "Schrankenwarten, пять це…" – Шифровальщик замолчал.

Талейников услышал в трубке отдаленные голоса.

– Я не могу продолжать. Сюда идут.

– Но мне необходим весь текст целиком!

– Через тридцать минут. Магазин "Омар". Я буду там… – В трубке послышались гудки.

– Что за магазин? – спросил Зеимис. – Где продают омаров?

– Рыбный ресторан на улице Керенского, в семи кварталах от местного КГБ. Никто из знающих Севастополь

туда не ходит: там ужасно кормят. Но мне сгодится. Вполне соответствует тому, что он собирается сообщить мне.

– Что-то я не понял.

– Если мой человек захотел бы показать мне шифровку, которую никто не должен видеть, он назначил бы встречу в ресторане "Омар".

– А он не пошел сейчас к тебе в кабинет? – спросил Зеимис.

Талейников взглянул на американца.

– Ты отлично знаешь, что нет, Каррас Зеимис. Ваши люди довели до совершенства электронную разведку. А мы всего лишь украли ее у вас.

– Они хотят получить тебя в упакованном виде и желательно уже остывшего, не так ли?

– Это огромнейшая ошибка, – ответил Василий.

– Это всегда ошибка, – сказал Зеимис нахмурившись. – Ты доверяешь ему?

– Ты же слышал все. Когда ты отплываешь?

– В одиннадцать тридцать. Еще есть два часа. Приблизительно в это время они получат из Москвы подтверждение депеши на твой счет.

– Я буду здесь к этому времени.

– Знаю, что будешь, потому что я иду с тобой, – сказал агент ЦРУ.

– Что?

– У меня есть надежные люди в городе. Верни мне оружие. Посмотрим, насколько ты стремишься пересечь Босфор.

– Зачем тебе это?

– У меня мелькнула мысль, что ты можешь пересмотреть свое невероятное решение. Я хочу сдать тебя. Василий медленно покачал головой.

– Ничто не меняется. Этого не случится. Я все еще имею возможность разоблачить тебя, а ты не знаешь, как я могу это сделать. Выдав тебя, я разрушу всю агентурную сеть Причерноморья. И понадобятся годы, чтобы восстановить ее. Со временем и сроками всегда следует считаться, не так ли?

– Посмотрим. Так тебе надо попасть в Дарданеллы или нет?

– Конечно.

– Тогда верни мне мою пушку, – потребовал американец.

В ресторане было битком, у официантов грязная форма, на полу мусор. Талейников занял место около правой стены, а Зеимис уселся через два стола от него в компании греческого моряка, на лице которого было написано презрение и отвращение ко всему, что его окружало.

Василий выпил холодной водки, чтобы забить вкус несвежей икры.

Шифровальщик, появившийся в дверях, сразу заметил Талейникова и стал пробираться к нему, лавируя между столиками и снующими официантами. В его глазах за толстыми стеклами очков стояли одновременно страх, радость и тысяча невысказанных вопросов.

– Это все так невероятно, – произнес он, присаживаясь. – Что они сделали с тобой?

– Они делают это с собой, – отвечал Василий. – Они не желают слышать то, что должно быть сказано, не хотят знать о том, что должно быть предотвращено. Пока это все, что я могу тебе сказать.

– Но отдать приказ о твоей ликвидации – это уму непостижимо!

– Не волнуйся, приятель. Я вернусь и, как принято говорить, буду с честью реабилитирован. – Талейников улыбнулся, коснувшись руки собеседника, и продолжил: – Главное – никогда не забывай, что в Москве еще есть люди, которые больше преданы стране, чем своим собственным амбициям. Они презирают страх. Такие всегда существовали, и я доберусь до них. Они встретят меня объятиями и поблагодарят за то, что я сделал. Верь мне. Ну… У нас всего несколько минут. Где эта шифровка?

Шифровальщик раскрыл ладонь. Листочек с текстом был скатан в трубочку.

– Я хотел иметь возможность выбросить его, если придется! Я знаю все слова наизусть.

Страх нахлынул на Талейникова, когда он прочел известие из Вашингтона.

"Приглашение Казимир. Schrankenwarten, пять целей. Унтер-ден-Линден. Przseclvac. Ноль. Прага. Повторить текст. Ноль. Повторить снова как угодно. Ноль.

Беовулф Агата".

– Ничто не меняется, – прошептал руководитель стратегических операций.

– О чем она? – спросил шифровальщик. – Я ничего не понял. Это не из наших кодов.

– Ее и невозможно понять. – Голос Василия звучал одновременно враждебно и печально. – Тут сочетание двух кодов, нашего и их. Наш код периода Восточного Берлина и их – Праги. Это сообщение передал не наш агент из Брюсселя. А боевик-террорист, который не может не убивать.

Дальнейшее произошло так внезапно, что у Талейникова оставались считанные секунды, чтобы отреагировать. Но греческий моряк оказался проворнее. Он успел выкрикнуть, глядя на дверь:

– Будь осторожен! Там мерзкие козлы! Талейников посмотрел в направлении его взгляда. В дверях стояли двое. Они осматривали столики с посетителями. Официанты мгновенно обступили вошедших, но было ясно, что те двое забрели сюда не ради еды. Шифровальщик замер на стуле.

– О Боже! – прошептал он Василию. – Они прослушивали телефон, чего я и боялся.

– Они следили за тобой, что вполне возможно: ведь им известно, что мы друзья. Но телефон они не прослушивали – не нашли. Они пришли сюда за тобой. – Говоря это, Талейников смотрел на Зеимиса, который готов был вскочить с кресла, идиот! – Если бы они знали, что я здесь, – продолжал Василий, – они бы приперлись сюда с кучей солдат. Эти двое из местной военной контрразведки – я знаю их. Давай спокойней! Сними шляпу, пригни голову и иди в конец зала. Там есть выход к туалетам, а рядом боковой вход… Помнишь?

– Да-да, я помню, – заторопился шифровальщик. Он поднялся и сгорбившись стал пробираться между рядами столиков, направляясь к узенькому проходу, упиравшемуся в служебный выход. Но бедняга был кабинетный изыскатель, а не оперативник, и Василий проклял себя за то, что научил шифровальщика, как поступить. Один из вэкаэровцев засек шедшего и сделал шаг вперед, отстранив официанта.

Но тут он заметил Талейникова, и рука его метнулась под полу пиджака за оружием. Увидев это, греческий моряк качнулся на стуле, якобы с трудом встал и шаткой походкой заковылял к вэкаэровцу, закрывая ладонью рот так, словно едва сдерживал пьяную рвоту. Он остановился перед следившим, изображая, что ему сложно обойти препятствие. Вэкаэровец оттолкнул его. Матрос, симулируя пьяное остервенение, отпихнул обидчика с такой силой, что тот отлетел назад, опрокинув столик за спиной; тарелки и бокалы полетели на пол со страшным грохотом и звоном. В эту секунду Василий вскочил с места и ринулся вслед за своим рижским приятелем, успев заметить на ходу, что Зеимис – кретин! – выхватил оружие.

– Убери!.. – заорал Талейников. Но было поздно. Выстрел разорвал завесу гула и жужжания, стука приборов и возбужденных голосов. Кто-то закричал, началось столпотворение. Зеимис упал, схватившись обеими руками за грудь. Одежда его окрасилась кровью.

Василий успел ухватить шифровальщика за плечи и потянул за собой к боковому выходу. Раздался второй выстрел – приятель из Риги рухнул навзничь. Его ранили сзади в шею, из горла бил фонтанчик крови.

Талейников кинулся на пол в проходе и замер, пытаясь оценить обстановку. Третий выстрел перекрыл визг, крики, топот ног, шум падающих стульев. Василий понял, что стрелял грек-матрос.

– Где здесь выход? – заорал он на плохом английском.

Следом за Талейниковым он достиг кухни. До ужаса перепугав поваров и судомоек, Василий и его новый соратник выскочили в темный двор и, взяв влево, понеслись по булыжной мостовой вдоль ряда мрачных домов к старому городу.

Они пробежали около километра. Василий знал все закоулки и дворы, а грек отстреливался на бегу длинными очередями.

Когда бежавшие углубились в темный переулок, матрос схватил Талейникова за руку.

– Передохнем чуток! – Он задыхался, хватая ртом воздух. – Они не найдут нас.

– Да уж! Тут искать не станут, – согласился Василий. Они огляделись. По обеим сторонам шли маленькие старые домишки.

– Всегда прячься с надежным напарником, – заговорил моряк. – Обыватели избегают контактов. Они бы в минуту донесли на тебя. ГБ это знает, а потому они не станут искать тебя в жилом квартале.

– Ты говоришь: "Постоим чуток", а мне надо – минут пяток, чтобы сообразить, куда двигать дальше.

– Не повезло тебе с судном, да? Хотел, да не вышло…

– Да, у Зеимиса были бумаги. И, что хуже всего, у него осталось мое оружие. Через час гавань будет кишеть вэкаэровцами.

Грек изучал Василия.

– Итак, великий Талейников бежит из России? Оставаться на родине он может только в виде трупа.

– Не "из", а "от", и не от России, а от испуганных людей. Да и то вынужден, но только на время. Хотел бы я знать, каким способом…

– Есть путь, – просто сказал матрос. – Пойдем по берегу, проберемся по северо-западному побережью и затем на юг в горы. Через три дня ты будешь в Греции.

– Как?

– Есть караван грузовых машин. Сначала они идут в Одессу…

* * *

Талейников сидел на жесткой лавке в кузове грузовой машины. Слабый рассветный свет пробивался сквозь брезентовую обшивку. Скоро они будут проезжать границу. И ему, и нескольким другим придется лечь на замаскированное приспособление между буксами и затаиться, оставаясь недвижными и безмолвными. И так на каждом контрольном пункте. Но через часок-другой можно будет растянуться на травке, подставив лицо легкому ветерку и позабыв про запах солярки и смазочных масел.

Он вытащил из кармана вашингтонскую шифровку, содержавшую информацию, ценность которой уже равнялась трем жизням. Прочтя текст, Василий написал внизу на листке другой, наделив новыми значениями полученную комбинацию двух шифров.

"Приходи и попробуй взять меня, отнять мою жизнь, как ты некогда проделал это кое с кем в пять часов пополудни на Унтер-ден-Линден. Я убил твоего связного, потому что другой связной был однажды убит в Праге. Повторяю: приходи, и я убью тебя.

Скофилд".

Содержание расшифрованного свидетельствовало об очень важном факте: Скофилд больше не являлся сотрудником спецслужб своей страны. Его исключили из сообщества разведчиков. Они учли то, что он проделал в Вашингтоне по отношению к русскому связному, и увидели слепую ненависть, которая вела его теперь, и вывели его из разведки окончательно. Ибо ни один профессионал иностранной разведки, действующий в ведении правительства, не уничтожит курьера, вышедшего на связь с предложением открытого контакта с советским резидентом.

"Тучи, сгущавшиеся над Вашингтоном", обернулись крахом для Брэндона Скофилда. Беовулф Агата выведен из строя. Как и тучи над Москвой, что грозят Василию Талейникову, профессионалу и руководителю зарубежных разведопераций.

Это был сущий кошмар. Оба противника, ненавидевшие друг друга, были выбраны первыми: Матарезе безошибочно определили приманку для охоты – для "игр и диверсий", по выражению Крупского. Но о своей странной роли знал только один из противников, другой пока оставался в неведении и был озабочен лишь тем, чтобы бередить старые раны, пуская кровь из-под затянувшихся шрамов.

Василий убрал листок в карман и глубоко вздохнул. Наступают дни действий и контрдействий, и два противника начнут подкрадываться друг к другу, пока не произойдет неизбежное столкновение.

"Меня зовут Талейников. Мы убьем друг друга или будем говорить".

Глава 7

Помощник госсекретаря США Дэниэл Конгдон вскочил с кресла с телефонной трубкой в руке. Еще со времен службы в НАСА он знал, что существует хороший способ сдержать вспышку ярости: надо двигаться, начать, например, ходить в момент приступа гнева. Самоконтроль требовался Конгдону во всех ситуациях. Такова была его профессия. Самоконтроль или хотя бы видимость такового. Он слышал, что госсекретарь еле сдерживает гнев.

Черт его побери, все же он умел владеть собой.

– Я только что в частном порядке встречался с советским послом, и мы оба пришли к одному и тому же мнению, что такие дела не делаются публично и не должны становиться достоянием общественности. Самое важное теперь – это доставить Скофилда сюда.

– А вы уверены, сэр, что это Скофилд? Я не могу поверить в это!

– Пусть он сам докажет нам свою непричастность к этому убийству, пусть предъявит неопровержимое алиби, что в течение последних сорока восьми часов он находился за сотни миль от места происшествия. Пока он не сделает этого, будем считать, что случившееся – его рук дело. Никто кроме него в спецслужбах не способен совершить нечто подобное. Это немыслимо!

Немыслимо? Невероятно. Тело русского было доставлено к воротам посольства СССР в половине девятого утра на заднем сиденье такси в самый час пик вашингтонского дорожного движения. Водитель такси, доставивший труп, ничего не знал и мог сообщить только, что он посадил в машину двух пьяных, а не одного. Хотя один, конечно, был в положении риз. Куда подевался второй, таксист сказать не мог. В машине остался тот из них, что по выговору напоминал русского, был в шляпе и темных очках и заявил, что солнце светит слишком ярко после бессонной ночи, проведенной за русской водкой. Где же тот второй, который был пьянее грязи?

– Чей это труп, господин секретарь?

– Это офицер советских спецслужб, их брюссельский агент. Советский посол был абсолютно откровенен и сообщил, что никто из сотрудников КГБ не знает, почему убитый оказался в Вашингтоне.

– Они предполагают предательство?

– На этот счет нет никаких доказательств.

– В таком случае, какая же здесь связь со Скофилдом? Помимо способа устранения и доставки тела…

Госсекретарь помолчал секунду, а затем сказал, тщательно подбирая слова:

– Поймите, мистер Конгдон, между мной и советским послом сложились не совсем обычные отношения, и уже достаточно давно, мы говорим друг с другом откровенно обо всем и не очень-то заботимся о дипломатических экивоках, всегда помня при этом, что ни одного из нас не прослушивают и не записывают.

– Я понимаю, сэр, – ответил Конгдон, сообразив, что ответ, который он сейчас услышит, ни при каких обстоятельствах не может быть использован официально.

– Офицер, о котором мы говорим, работал приблизительно десять лет назад в составе секретной службы восточно-берлинского сектора КГБ. В свете последнего принятого вами решения я полагаю, что вы ознакомились с литерным делом.

– Вы о его жене? – Конгдон сел, огорошенный. – Этот человек был один из тех, кто замешан в убийстве супруги Скофилда?

– Посол не проводил параллелей такого рода. Он лишь упомянул о том факте, что этот офицер около десяти лет назад работал в Восточном Берлине в одном из управлений КГБ самостоятельного подчинения.

– Эта служба в то время курировалась Талейниковым. Он отдавал все приказы.

– Да, именно так, – подтвердил госсекретарь. – Мы обсудили персонально Талейникова, а также инцидент, имевший место в Праге некоторое время спустя. Мы просматривали возможность связи, о которой вы подумали только что. Такая связь, возможно, существует.

– В чем это выражается, сэр?

– Василий Талейников исчез два дня назад.

– Исчез?

– Да, мистер Конгдон. Здесь есть над чем подумать. Талейникову стало известно о грядущей официальной отставке, и он, воспользовавшись простым, но эффективным прикрытием, сразу же исчез.

– Скофилда должны были отстранить… – Конгдон говорил тихо, словно самому себе, а не в трубку телефона.

– Совершенно верно, – подхватил госсекретарь. – Эта аналогия и составляет теперь предмет нашей главной заботы. Два специалиста с богатым опытом почти одновременно получают отставку… Теперь они оба преследуют одну и ту же цель, то есть попытаются осуществить то, чего не могли сделать прежде: убить один другого. У них повсюду есть связи, свои люди, преданные им в силу самых разных причин. И подобная вендетта может породить непредсказуемые проблемы для обоих правительств… И как раз в эти драгоценные месяцы столь желанного перемирия в отношениях наших двух стран.

Директор отдела консульских операций нахмурился. Что-то смущало его в выводах госсекретаря.

– Я лично говорил со Скофилдом три дня назад. Не похоже, чтобы он испытывал ненависть или стремился взять реванш. Это уставший от жизни, уже немолодой резидент, с большим опытом. Многие годы… Он сказал, что хочет лишь одного: укрыться где-нибудь в тихом месте. И я поверил ему. Я обсуждал проблему этой личности с Робертом Уинтропом, между прочим, и тот был такого же мнения. Он сказал, что…

– Уинтроп ничего не знает, – с неожиданной резкостью перебил Конгдона госсекретарь. – Роберт Уинтроп – выдающийся человек, но он никогда не сознавал значения противостояния двух держав, особенно такой его формы, как разрядка. Имейте в виду, Конгдон, Скофилд убил этого офицера из Брюсселя.

– Возможно, были обстоятельства, о которых нам ничего не известно.

– Да ну? – Когда госсекретарь заговорил после паузы, все стало ясно. – Если и есть такие обстоятельства, то, как я понимаю, мы находимся перед лицом ситуации, настолько чреватой опасностями, что никакая затяжная личная вражда не может с ней сравниться. Скофилд и Талейников оба прекрасно осведомлены относительно работы внешней разведки и характера операций спецслужб обеих стран. Более, чем кто-либо еще. Ни в коем случае нельзя допустить контакта между ними. Ни в качестве врагов, намеревающихся убрать Друг друга, ни тем более как два собеседника они не должны встретиться. Как раз именно перед лицом тех обстоятельств, о которых нам ничего не известно… Я понятно говорю, мистер Конгдон? Как руководитель отдела консульских операций Госдепартамента вы целиком несете ответственность за это. Не допустить встречи – вот что ложится на ваши плечи. Как вы обеспечите пресечение этих контактов, меня не касается. В вашем распоряжении, возможно, есть человек для похищения и спасения Скофилда. Это уже вам решать.

Дэниэл Конгдон сидел неподвижно еще некоторое время после того, как щелчок в трубке подтвердив окончание разговора. За все годы службы он ни разу не получал подобного приказа, в такой незавуалированной форме. Но приказ есть приказ, и он не подлежит обсуждению. Он положил трубку на рычаг и потянулся к другому аппарату, стоявшему слева. Нажал кнопку и набрал три цифры.

– Служба внутренней безопасности, – ответил мужской голос.

– Говорит помощник госсекретаря Конгдон. Разыщите Брэндона Скофилда. Данные на него у вас есть, немедленно доставьте его сюда.

– Одну минутку, сэр, – вежливо ответил дежурный. – Мне кажется, пару дней назад появилась новая запись службы наблюдения. Подождите, я загляну в компьютер. Все данные здесь.

– Материал двухдневной давности?

– Да, сэр. Они передо мной на экране. Скофилд покинул отель около одиннадцати часов вечера шестнадцатого числа.

– Шестнадцатого? Сегодня уже девятнадцатое.

– Да, именно так, сэр, ошибки в дате быть не может. Мы получили это сообщение в пределах того часа, что указан в записи. Он оставил два вероятных адреса своего пребывания, но без указания сроков прибытия. Адрес его сестры, в Миннеаполисе, и отель "Святой Томас". В этом отеле для него начиная с семнадцатого числа зарезервирован номер.

– Проверялись ли оба эти пункта?

– Как и положено, сэр. Сестра действительно проживает в Миннеаполисе, а в отеле есть заказ на имя, Брэндона Скофилда. Из Вашингтона поступила сумма, предназначенная в уплату за номер.

– Значит, он находится там?

– Сегодня до двенадцати часов он там еще не появлялся. Мы сделали рабочий звонок – нам ответили, что он не приезжал.

– А что насчет его сестры? – перебил дежурного Конгдон.

– Ив этом случае нами был сделан контрольный звонок. Она подтвердила, что Скофилд сообщил о своем возможном приезде, но не назвал точной даты. Она добавила, что в этом нет ничего необычного. Он всегда появлялся неожиданно и наезжал от случая к случаю. Она предполагает, что он появится в течение недели.

Руководитель отдела консульских операций вновь ощутил, как ярость захлестывает его, но сдержался.

– Так вы хотите сказать, что в действительности не знаете, где находится Скофилд?

– Но, мистер Конгдон, мы работаем с донесениями и не фиксируем результаты длительных личных контактов. Но мы можем запросить наблюдателя прямо сейчас. Что касается Миннеаполиса, тут не будет проблем, а вот с Виргинскими островами, то есть с тем местом, где этот отель "Святой Томас", посложнее.

– Почему?

– У нас нет там надежного источника информации, сэр.

– Погодите, дайте-ка я соображу. – Конгдон встал с кресла. – Вы говорите, что служба наблюдения-два занимается Скофилдом, в то время как моя инструкция была предельно ясна. Его местонахождение должно быть известно постоянно. Почему он не поставлен под контроль службы наблюдения-один? Почему не обеспечена постоянная личная слежка?

Дежурный отвечал запинаясь:

– Это не я решаю, мистер Конгдон, но полагаю, этому есть объяснение. Если бы Скофилда поставили под контроль службы-один, он обнаружил бы, это. И стал водить нас за нос.

– А чем, дьявол вас побери, вы думаете, он как раз сейчас и занимается?!

Конгдон хлопнул трубку на рычаг с такой силой, что в аппарате тренькнуло. С минуту он сидел уставившись на аппарат, а затем снял трубку снова и набрал другой номер.

– Отдел зарубежных связей. Мисс Эндрос у аппарата, – ответил на этот раз женский голос.

– Мисс Эндрос, это говорит Конгдон. Пожалуйста, немедленно пришлите ко мне шифровальщика для работы с кодом А. Строгая секретность и приоритет передачи сообщения.

– Экстренная связь, сэр?

– Да, мисс Эндрос. Освободите все линии на Амстердам, Марсель… и Прагу. Чрезвычайная важность. Сообщение должно быть отправлено в пределах получаса.

Скофилд заслышал чьи-то шаги в холле и поднялся из кресла. Подойдя к двери, он посмотрел в "глазок": какой-то мужчина проследовал к апартаментам напротив, но не остановился, а двинулся дальше. Значит, не туда, где проживал связной Талейникова. Брэй вернулся в глубь комнаты, вновь устроился в кресле и, запрокинув голову, опершись затылком на спинку сиденья, принялся изучать потолок. Он размышлял.

После тех самых гонок по улицам прошло три дня. И три ночи минуло с того момента, когда он принял посланника от Талейникова, того самого, что десять лет назад содействовал убийству на Унтер-ден-Линден. Странная была ночь, опасными показались гонки, но конец мог быть совсем другим.

Этот посланник Талейникова мог бы жить: Скофилд раздумал его ликвидировать, и вообще многие его планы теперь казались ему бессмысленными; его убеждения были уже не такими твердыми. Пришедший сам накликал беду. Во время разговора со Скофилдом в гостинице на Небраска-авеню он вдруг запаниковал и, выхватив спрятанное в стуле лезвие, бросился на Брэя. Брэй не растерялся и убил его, то есть совершил непреднамеренное убийство.

Ничто особенно не менялось. Талейников уже использовал этого офицера КГБ в качестве связного. На сей раз кагэбэшник был убежден, что Беовулф Агата собирается перейти на сторону противника, а русскому, который сумеет слать его, повесят на грудь латунную медаль и выдадут все причитающиеся чаевые.

– Тебя провели, – сказал ему Брэй, читая послание своего контрагента.

– Не может этого быть! – закричал посланник. – Это Талейников!

– Несомненно. Он выбирает на роль связного человека с Унтер-ден-Линден, то есть того, чье лицо – и он это знает – я никогда не забуду. Расчет был прост: я теряю самообладание и убираю тебя. Это в Вашингтоне-то! Я засвечен и уязвим… Вот тебя и послали.

– Вы ошибаетесь! Это прямой контакт!

– Такой же "прямой" был и в Восточном Берлине, сукин ты сын!

– Что вы собираетесь делать?

– Заработать себе выходное пособие. Я сдам тебя.

– Нет!

– Да!

Посыльный бросился на Скофилда…

Через три дня после убийства Скофилд отправил упаковочку в посольство и шифровку в Севастополь. Но никто так и не явился в номере напротив, и это было необычно. Апартаменты, которые занимал связной Талейникова, были заказаны и оплачены швейцарской маклерской фирмой в Берне и предназначались якобы для ее служащих. Все в порядке вещей, с точки зрения иностранных дельцов, и одновременно – прозрачное прикрытие для засланного советскими агента.

Брэй продолжал размышлять. Его шифровка в Севастополь и труп связного должны были спровоцировать вылазку русских. Кто-то должен был выйти на проверку и появиться в комнатах напротив. Но никто почему-то не пришел. И это делало бессмысленными предположения Брэя.

Тем не менее, кое-что в шифровке Талейникова было правдой. Он в самом деле действовал в одиночку. И если это именно так, то тут могло быть только одно объяснение: русского вывели из игры, и перед тем, как уйти на заслуженный отдых в тихую гавань, он решил расплатиться по счетам. Он собирался сделать это еще после Праги, когда поклялся в шифровке на имя Скофилда:

"Ты – мой, Беовулф Агата! Где-нибудь, когда-нибудь… я увижу твой последний вздох".

Брата за жену. А теперь мужа за брата. Это месть, порожденная ненавистью, а ненависть никогда не иссякала. И до тех пор, пока не придет конец кому-то из них, не будет им обоим покоя на земле. Эту истину лучше знать заранее и помнить сейчас, чем неожиданно для себя где-нибудь в толпе на шумной улице или на пустынном пляже получить нож в бок или пулю в затылок из зарослей травы в дюнах.

Смерть связного была случайностью. Смерть Талейникова будет иной. Не обретут они покоя, пока не встретятся, а когда встретятся, придет смерть – он убьет Талейникова любым способом. Оставалось продумать, как вытащить русского на поверхность. Первый шаг уже сделан, русский – сталкер, роли распределены.

Стратегия тут сработает классическая: сталкеру дается след, он идет по следу, и в самый неожиданный момент след обрывается. Сталкер в замешательстве и засвечен. Ловушка захлопывается.

Как и Брэй, Талейников мог пробраться, куда бы ни пожелал, не нуждаясь в официальном разрешении. За годы работы оба научились приобретать нужные бумаги и фальшивые документы. Сотни людей повсюду готовы были оказать им любые услуги и обеспечить надежное прикрытие для перемещений или помочь достать какое угодно оружие и в каком угодно количестве. Для беспрепятственных передвижений требовались лишь два условия: документы и деньги. Ни Брэй, ни Талейников не испытывали недостатка ни в том, ни в другом. Оба профессионалы с соответствующими документами, что было важнее денег. И тем не менее у каждого были отложены определенные суммы в надежных местах, устойчивых банках. Бюрократические проволочки, задержки выплат им не грозили. Для того и делались сбережения и депозиты, чтобы не ощущалось затруднений с деньгами. Целью никогда не была нажива или обогащение. Только стремление выжить. Любой сотрудник внешней разведки очень скоро убеждался в необходимости экономической и материальной поддержки на случай провала.

У Брэя были текущие счета в Париже, Мюнхене, Лондоне, Женеве. Лиссабоне. Он избегал Рима и прокоммунистических стран: открыть счет в Италии было безумием, в соцстранах – все равно, что сгноить деньги.

Скофилд редко вспоминал о деньгах, выделенных ему на расходы. В глубине сознания у него мелькала мысль, что в один прекрасный день он вернет эти деньги, отошлет назад. И если бы лживый Конгдон, искушая собственную судьбу, не устроил ему такое непростое увольнение, Брэй, возможно, пошел бы к нему в кабинет на следующее утро и вручил все чековые книжки.

А теперь нет. Помощник госсекретаря своими действиями лишил себя такой возможности. Не стоило давать сотни тысяч долларов тому, кто пытался – правда робко – дирижировать устранением человека, стремясь при этом остаться в тени.

Это была точка зрения настоящего профессионала. Скофилд вспомнил, что подобное понимание вещей господствовало в прошлом и насаждалось Матарезе. Но они были убийцами по найму, и не было им равных со времен Хасана ас-Сабаха. И уже не будет таких, как они, а такие, как Дэниэл Конгдон, – просто ублюдки в сравнении с Матарезе.

Конгдон… Скофилд рассмеялся и полез в карман за сигаретами. Новый директор отдела консульских операций не дурак, и только глупец может недооценить этого человека. Но склад мышления у него типичный для вашингтонских чиновников высшего звена и в подавляющем большинстве присущ руководству службы слежения. Конгдон не понимал, что делает с человеком работа во внешней разведке. Он мог изрекать сентенции, ловко манипулировал психологическими категориями, рассказывал о депрессии и болезненном самолюбии, но не способен был понять простую схему действия и противодействия. Мало кто умел это или хотел бы уметь, ибо знание такого рода позволяло игнорировать субординацию, презреть иерархию и обходиться без служебных формальностей. Все очень просто: необычное поведение и поступки становились нормой для человека, заброшенного в другую страну, и не следовало придавать им большое значение. Агент внешней разведки сознавал, что он преступник и нарушитель, еще до того, как совершал что-либо незаконное или преступное. Именно поэтому, прежде чем начать действовать, он принимал все меры, чтобы обезопасить себя на случай провала. Это умение заранее обеспечивать защиту становилось второй натурой.

Как раз это Брэй и осуществил. Когда посланец Талейникова поселился на Небраска-авеню в комнатах напротив, Скофилд сделал несколько необходимых звонков. Первый – сестре в Миннеаполис: он-де вылетает на Запад через пару часов и заглянет к ней через денек-другой. Второй звонок предназначался приятелю из Мэриленда, моряку дальнего плавания, чья квартира была полна походных трофеев и увешана сувенирами заморских земель. Брэй поинтересовался у этого путешественника, где бы остановиться на правах короткого знакомства, нет ли чего на Карибах, какого-нибудь тихого уединенного местечка. У моряка оказался знакомый на Шарлотте-Амалии – владелец отеля, который всегда держал две-три комнаты как раз для таких случаев. И приятель из Мэриленда пообещал Брэю позвонить своему знакомому и устроить это дело.

Таким образом, судя по его намерениям и поступкам. Скофилд где-то числа шестнадцатого должен был покинуть Вашингтон и отправиться в путешествие: или на Средний Запад, или на Карибы. И тот и другой пункты назначения отстояли от столицы на пятнадцать сотен миль, а сам он остался в столице, никем не сопровождаемый, не отслеженный и вне наблюдения. И с того самого момента не покидал номера в отеле на Небраска-авеню, поглядывая время от времени в "глазок" за комнатами советского "десантника".

Сколько раз приходилось ему вдалбливать в головы молодых, менее опытных агентов эту истину? И не счесть. И вот теперь он сам следовал ей: трудно засечь того, кто не выделяется в толпе, но еще труднее обнаружить того, кто сделал вид, что бежит, скрываясь, а сам затаился, оставшись на месте.

Как просто!

Но Талейников не из простаков, и сложность ситуации возрастает с каждым часом. Предстояло рассмотреть и учесть все возможные варианты. Наиболее вероятно, что Талейников задействует и введет в игру какую-то второстепенную фигуру – либо своего знакомого, либо знакомого его связного. Инструкции скорее всего пойдут в Берн, и комнаты вновь будут сняты. Пройдут недели, прежде чем Талейников, сидя в Москве, получит информацию о внедрении нового человека – подумаешь, один из тысячи в разных уголках земного шара! А если так – и это, возможно, единственное объяснение, – Талейников не просто действует в одиночку, но работает вразрез с интересами КГБ. Личная месть значит для него больше, чем лояльность по отношению к правительству. Если, конечно, эта лояльность вообще что-нибудь значила для Талейникова. Для Скофилда она имела мало значения. Это было единственное объяснение. В противном случае апартаменты напротив уже были бы заселены, они просто кишели бы советскими агентами. Они бы могли, конечно, выждать в течение двадцати четырех или тридцати шести часов, чтобы убедиться, что нет хвоста из ФБР, но не более того. В конце концов, есть предостаточно способов ускользнуть от наблюдения.

Брэй нутром чуял, что прав. С годами службы у него развился инстинкт, и он доверял своему чутью без колебаний. Теперь следует поставить себя на место Талейникова и начать думать так, как думал бы Василий Талейников. Именно этим Брэй мог обезопасить себя от ножа в бок и пули из мощной винтовки в затылок. И это способ покончить со всем разом, а не жить в страхе день за днем, гадая, чья тень идет по пятам и что ждет тебя в толпе.

У того офицера из КГБ не было выбора. Он первый сделал шаг навстречу смерти, и суждено было, чтобы это произошло в Вашингтоне. Скоро кое-кто присоединится к нему, и в апартаментах напротив появится засланный. А там, глядишь, через пару деньков, а возможно и через несколько часов, в аэропорту Далласа высадится Талейников, и охота начнется.

Но русский не кретин. Он не полезет в ловушку. Вместо него придет кто-то другой, тот, кому ничего не известно и кому хорошо заплатили за роль подсадной утки. Какой-нибудь ничего не подозревающий пассажир самолета, чье знакомство с Талейниковым возникло на борту авиалайнера и затем переросло в дружбу. Или один из его людей в Вашингтоне, который не имеет прямого выхода на своего шефа. Мужчина, а может, и женщина, не знающая, что европеец на самом деле резидент советской разведки. Среди этих людей будут и подсадные утки, и дичь. Подсадная утка – это манок, то же, что и наживка. Она ничего не знает. Дичь, что стая вспугнутых птиц, – кружит, подает сигнал тревоги, бьет крылом, кричит, оповещая, что наживка взята. Это живность Талейникова, его оружие.

Кто-нибудь да придет в отель на Небраска-авеню. Но кто бы он ни был, инструкции для него будут просты: поселиться в комнатах напротив, отвечать на звонки, никого не упоминать и называться ничего не значащим именем. Рядом станут кружить птицы в ожидании манка, вереща и давая понять, что наживку заглотили. Затем появится хищник пернатый или сразу охотник.

Наверняка Талейников будет действовать так, ибо никакая другая стратегия не применима в данной ситуации. Скофилд действовал бы так же. Три-пять человек в твоем распоряжении, доступные в любое время, расставленные в самых обычных местах, – просто и наверняка. Звонок из аэропорта, или, к примеру, встреча у ресторанчика за городом. Своего рода разминка, и совсем недорогая, если, разумеется, учесть персональную ценность подсадной утки.

За дверью послышался шум, раздались голоса. Брэй вскочил с кресла и кинулся к "глазку". Напротив его двери хорошо одетая женщина разговаривала с коридорным, донесшим ее ручную кладь. Именно ручную кладь – небольшую сумочку, не чемодан, не багаж с международного рейса.

Итак, подсадная утка на месте. Птицы тоже недалеко. Значит, Талейников приземлился. Началось!

Женщина и ее провожатый скрылись за дверью. Скофилд пошел к аппарату. Настал момент встречных действий. Ему необходимо было время, дня два-три. Он должен выждать и устроить противнику испытание терпением.

Скофилд позвонил мэрилендскому приятелю с рыболовецкого траулера. Прикрыв рукой микрофон трубки, он притворился, что говорит из далекого далека, приглушил голос и дал понять, что торопится, так как с трудом дозвонился.

– Никак не соединяют с этим чертовым отелем на Шарлотте-Амалии. Позвони ты, а? Скажи, что у меня чартерный и я буду у них через пару дней.

– Конечно, Брэй. Настоящий отпуск, да?

– Ты даже не знаешь, насколько настоящий. Спасибо тебе!

Следующий звонок не требовал такого артистизма и изобретательности и предназначался женщине, с которой он некоторое время жил в Париже несколько лет назад. Эта француженка была тайным агентом Интерпола и очень хорошо работала, пока не раскрыли ее легенду. Теперь она подвизалась в частном агентстве, находившемся в Вашингтоне и обслуживавшем ЦРУ. Любовного влечения между нею и Брэем уже не было, но они остались друзьями. Когда Брэй изложил свою необычную просьбу, она ни о чем не стала его спрашивать. Он дал ей номер телефона той комнаты, где появилась подсадная утка.

– Звони через каждые пятнадцать минут и спрашивай меня.

– Она рассвирепеет, дорогой, да? – поинтересовалась француженка.

– Она не знает, кто я такой. Но кое-кто взъярится.

* * *

Талейников стоял, прислонившись к облицованному кирпичом парапету, уводящему в аллею от выхода из отеля. Он попытался размяться и походить вразвалочку, присел, повертел головой, нагнул ее вперед, запрокинул назад, покрутил слева направо и обратно, желая сбросить напряжение и расслабиться. Он пробыл в дороге около трех дней, проведя в воздухе почти восемнадцать часов, останавливаясь в разных городах и поселках, где находил надежных людей, снабжавших его фальшивыми документами и обеспечивших ему переход через три иммиграционных барьера. Из Салоник в Афины, из Афин в Лондон, оттуда до Нью-Йорка и наконец челночным рейсом, предварительно посетив три банка в районе Манхэттена, он прибыл в Вашингтон.

Он все подготовил заранее: его люди были уже на месте. Дорогая проститутка, которую он привез из Нью-Йорка, и трое помощников из Вашингтона – двое мужчин и пожилая женщина – составляли его свиту. Первые двое не представляли из себя ничего особенного, но были энергичны и активны, этакие живчики. Каждый не раз оказывал всевозможные услуги Талейникову, зная его как бизнесмена из Гааги, отличавшегося пристрастием бесконечно проверять своих людей и имевшего склонность к таинственному и секретному. Он хорошо платил им за эти две свои причуды. За вечерние и ночные часы они получали отдельное вознаграждение. Проститутка поселилась в апартаментах напротив номера Скофилда, и он мгновенно узнает об этом. Но будучи профессионалом, Беовулф Агата получит необходимые сведения о ней у портье или коридорного, а возможно и заглянув в книгу посетителей или в регистрационные списки, а затем пошлет к Девочке кого-то из своих "для знакомства". Кто бы ни был этот гость от Скофилда, люди Талейникова будут знать о нем. Двое мужчин и пожилая женщина тут же сообщат шефу нужную информацию, так как Василий снабдил их миниатюрными переговорными устройствами японского производства, купленными на Пятой авеню сразу же по приезде. Проститутке такого аппаратика не полагалось, она была – манок, пушечное мясо, и рисковать не стоило: при ней не должны обнаружить ничего подозрительного.

Один из мужчин засел в полумраке бара, где освещение дополняли свечи, стоявшие на каждом из столиков. Подле сидящего лежал раскрытый кейс, полный ведомостей, прейскурантов и прочих деловых бумаг, кипу которых "удачливый торговец" изучал при тусклом свете свечей, подводя баланс и исчисляя доходы. Этакий коммивояжер после поездки. Второй человек Талейникова устроился в обеденном зале за столиком для двоих. Имелось в виду, что через некоторое время подойдет еще один клиент – высокопоставленный чиновник из Белого дома. Он якобы задерживался: метрдотель подтвердил, что высокий гость звонил несколько раз, извиняясь, что заставляет себя ждать. Звонки были организованы с Пенсильвания-авеню, 1600, и ожидавшему прибытия были оказаны всяческие знаки внимания, как дорогому посетителю. Разумеется, без каких-либо подозрений. Но самую большую ставку Талейников делал на пожилую женщину из своей свиты. Ей платили намного больше, чем всем остальным, – и недаром. Эта дама была боевиком. Она была нужна Василию на самый крайний, непредвиденный случай.

Любезная, подтянутая, даже миловидная и не лишенная индивидуальности, эта женщина была способна без лишних колебаний и угрызений совести всадить пулю в человека, находящегося с ней в одной комнате, или вонзить нож в брюхо только что отобедавшего в ее компании знакомого. Она меняла внешность и облик в считанные секунды, представая то благородной леди, то ведьмой или старой каргой, а зачастую и той и другой одновременно. Василий платил ей тысячи, используя ее таланты в течение последних шести лет, несколько раз посылая на задания в Европу, где проявлялись эти необычные таланты. Она никогда не подводила Талейникова, не подведет и сегодня вечером. На этот раз он затребовал встречи с ней сразу по приезде и дал ей целый день на подготовку.

Талейников отжался, пошевелил уставшими пальцами, глубоко дыша, пытаясь сконцентрироваться, собраться с мыслями. Итак, он прикрыт со всех флангов. Остается только ждать. А что, если Скофилд захочет встретиться, несмотря на то, что, по его мнению, эта встреча может оказаться роковой для одного из них? И правда, отчего бы ему не захотеть? Все лучше, чем постоянно скрываться, зная, что тебя преследуют, и быть настороже и днем и ночью, всматриваясь и прислушиваясь, не крадется ли кто за тобой, не целится ли из укрытия, не точит ли нож. Наверняка Беовулф Агата предпочтет, чтобы охота закончилась. Должен бы предпочесть, и тем не менее он почему-то отказался. Ах, как зря!.. Его можно заполучить только одним способом – рассказать ему о Матарезе. Найдутся люди, которые поймут их, к ним можно будет обратиться, призвать, убедить. Вдвоем со Скофилдом они сумеют это сделать. Они найдут порядочных людей и в Москве и в Вашингтоне, найдут таких, которые не испугаются…

Но встретиться со Скофилдом на нейтральной полосе по нейтральному поводу не было никакой возможности. Ибо для него не существовало ни нейтральных территорий, ни нейтральных полос. Скофилд постоянно находится в боевой готовности и использует любое оружие, которым владеет и которое подвернется под руку, лишь бы расправиться с врагом. Талейников знал это, ведь он понимал Скофилда и сам сделал бы то же. Значит, не стоит нарываться, остается ждать, кружа поблизости и понимая, что противник выберет аналогичную тактику. Они оба будут терпеливо ждать, когда преследуемый зверь в каждом из них выдаст себя, оставит следы. Кто же обнаружит себя первым? Каждый будет действовать так, чтобы заставить противника сделать ошибку или дождаться, когда он допустит ошибку.

Страшная ирония состояла в том, что единственной серьезной ошибкой могла бы обернуться победа Скофилда. Если Скофилд выиграет… Талейников ни в коем случае не мог этого допустить. Где бы ни был Скофилд, его надо взять живым, заставить слушать, убедить его.

Вот почему так важно сейчас ожидание. А руководитель и разработчик стратегических операций по Восточному Берлину, Риге, Севастополю, ас советской разведки, был большой спец по части выдержки и гений терпения.

– Все в порядке, мы напали на след, мистер Конгдон, – раздался в трубке бодрый голос. – Скофилд на пути во Флориду. По нашим подсчетам, он будет на Виргинских островах послезавтра.

– Каков источник вашей информации? – спросил руководитель отдела консульских операций, откашлявшись и глянув на часы возле кровати. Было 3.00 утра.

– Гостиница на Шарлотте-Амалии.

– А каков источник их информации? – вновь поинтересовался Конгдон.

– Они получили заказ с континента на имя Брэндона Скофилда. Номер зарезервирован на три дня.

– Откуда именно был звонок? Кто сделал заказ? На другом конце линии возникла пауза. Затем тот же бодрый голос ответил:

– Мы полагаем, из Флориды.

– Не надо полагать! Выясните это немедленно.

– Конечно, мы работаем над этим, чтобы получить подтверждение. Наш человек уже отправился туда, чтобы проверить пассажирские места на всех рейсах и на всех зафрахтованных судах.

– Проверьте этот телефонный звонок и дайте мне знать. – Конгдон швырнул трубку и уселся на постели, опершись на подушку.

Выстраивалась цепочка: КГБ, Брюссель, Талейников.

Конгдон посмотрел на жену, спавшую на соседней кровати. Та натянула простыню на голову: с годами она научилась спать невзирая на любые ночные звонки. Конгдон раздумывал над тем. что ему сейчас доложили по телефону. Слишком просто и слишком правдоподобно. Скофилд разработал и организовал прикрытие. Он сделал вид, что едет на отдых. Этакий измотанный, уставший человек, который отправляется немного отдохнуть. Но Скофилд никогда не уставал настолько, чтобы стать равнодушным, ничем не интересоваться. Он умышленно заметает следы… А это могло означать лишь одно: он убил-таки агента КГБ из Брюсселя. Он и никто иной! Сюда же Конгдон мысленно добавил Восточный Берлин. Да, Талейников и человек из Брюсселя работали вместе в Восточном Берлине… Ну и что из этого? При чем тут Вашингтон?

Не заслала ли эта "достаточно самостоятельная" группа своего человека в Вашингтон? Это не так уж невероятно. Слово "самостоятельная" означает, что вышестоящие начальники освобождаются от ответственности за конкретные действия своих подчиненных. Но не только это. "Самостоятельная" означает также, что эта группа лиц пользуется свободой действий. Ведь может резидент ЦРУ из Лиссабона послать человека, например, в Афины. Почему нет? И наоборот, агент КГБ мог бы вполне наследить в Нью-Йорке. Короче говоря, деятельность его распространяется на многие районы. Талейников функционировал в Вашингтоне, есть подозрение, что он мотался в США более десяти раз за последние десять лет. Поэтому связку "Талейников – человек из Брюсселя" необходимо тщательно проверить.

Конгдон снова взялся за телефон, но передумал. Самое важное сейчас – это точные временные расчеты. Шифрованные сообщения должны были быть получены в Амстердаме, Марселе и Праге уже двенадцать часов назад. Те, кто их получили, судя по достоверной информации, потрясены: нелегалы во всех трех городах отреагировали на "необдуманные и неосторожные" действия Скофилда просто панически: могут быть разоблачены и подвергнуты наказанию разные люди, кого-то уберут, убьют, может полететь вся агентурная сеть, а посему следует немедленно ликвидировать Беовулфа. Было передано, что людей уже отобрали – двоих: одного из Праги, другого из Марселя. Они уже на пути в Вашингтон. Их посадили в самолеты без каких-либо проволочек: паспорта и визы были сделаны в срочном порядке. Третьему человеку предстояло вылететь из Амстердама этой ночью. Сейчас в Амстердаме уже утро, подумал Конгдон. Эти трое, составившие "группу ликвидации", должны действовать вне всякой связи с правительством США. Их прибытие в Вашингтон ожидается к полудню. Всем троим известен определенный номер телефона, по которому предстоит звонить для передачи информации. Всем троим обеспечена чистая связь: не опасаясь прослушивания, каждый из них сможет выходить по нужному номеру из еврейского квартала в Балтиморе. По этому номеру им сообщат обо всех действиях, перемещениях и состояниях Скофилда, так как именно туда будет стекаться вся информация относительно Беовулфа. Работать с ним будет один-единственный человек – руководитель отдела консульских операций. Ни у кого из правительственных лиц нет больше этого телефонного номера.

Стоит ли осуществить еще одну, но уже окончательную увязку, размышлял Конгдон. Времени у них будет мало, а это может породить необходимость необычного сотрудничества. Можно ли запросить о таком сотрудничестве? Есть ли надежда получить его? Ничего подобного не требовалось ранее. Но попробовать стоит. На "обнаружение" имеет смысл пойти: это позволит убить сразу двух, точнее обоих зайцев. Двойные санкции – гарантия успеха.

Поначалу он собирался было связаться с госсекретарем и предложить ему сделать очень необычный шаг – провести раннюю встречу с советским послом. Раннюю, то есть прямо с утра. Но на дипломатические формальности могло уйти слишком много драгоценного времени, ибо ни одна из сторон не пожелает признаться в стремлении к насилию. Был еще один способ, сопряженный с определенным риском, но куда более прямой.

Конгдон вылез из постели, спустился по лестнице и направился в небольшой домашний кабинет. Он подошел к письменному столу, привинченному к полу, – в нижний правый ящик был вмонтирован сейф с замком, отпиравшимся при наборе комбинации цифр. Конгдон включил настольную лампу и набрал на панели нужные цифры. Замок щелкнул, стальная дверца распахнулась. Он вынул из сейфа карточку с индексом. На карточке был записан номер понадобившегося ему теперь телефона.

Это был номер, по которому Конгдон не собирался звонить вообще никогда. По коду он определил, что абонент находится в Канаде. Собственно, это был не абонент, телефон принадлежал компьютерному комплексу, центру электронной разведки советских спецслужб в Северной Америке. Звоня по этому номеру, он разоблачал себя, чего не следовало делать. Противная сторона должна была быть уверена, что этот телефон неизвестен разведслужбам США. Но недостаток времени и чрезвычайные обстоятельства давали Конгдону право презреть сверхсекретность. Там должен быть человек, который сумеет понять его и не придаст значения тому, что он себя обнаружил, ибо от него много раз требовали резолюции по поводу смертных приговоров. Этот офицер очень высокого ранга, представлявший КГБ за пределами СССР, и был нужен Конгдону.

Он снял трубку и набрал номер.

– Экстренные перевозки. Доставка за рубеж. Ночной диспетчер, – раздался мужской голос на том конце провода.

– С вами говорит Дэниэл Конгдон, помощник госсекретаря, руководитель отдела консульских операций при правительстве США. Я прошу вас проследить мой звонок и убедиться в том, что я нахожусь сейчас в Херндон-Фолз в своей резиденции, штат Вирджиния. Пока вы будете заниматься этим, пожалуйста, подключите аппаратуру, определяющую наличие прослушивания линии. Вы убедитесь, что этот факт не подтверждается. Я готов ждать столько, сколько потребуется, но я должен поговорить с агентом Воултэджуан – Вольт-один. Я думаю, что вы сообщите ему.

Его слова были встречены абсолютным молчанием. Конгдон без труда представил себе выражение лица опешившего диспетчера. Наконец последовал ответ:

– Похоже, кто-то вмешался. Пожалуйста, повторите свой текст.

Конгдон выполнил просьбу. Опять повисла мертвая тишина. Но через секунду Конгдон услышал то, чего добивался:

– Если вы подождете, то абонент поговорит с вами. Однако, мне кажется, вы не сюда обратились. Супер-вайзер, который вам нужен, не должен быть здесь, на Кейп-Бретон.

– Но вы находитесь не на Кейп-Бретон, вы на острове Принца Эдуарда.

– Подождите минутку, пожалуйста.

Ожидание длилось около трех минут. Последовал ряд переключении на линии, и наконец раздался отчетливый голос:

– Ваш звонок действительно сделан из Херндон-Фолз, – на линии не обнаружена подслушивающая аппаратура, хотя, разумеется, это ничего не значит.

– Я не знаю, какие еще доказательства я могу вам представить.

– Вы не поняли меня, господин помощник госсекретаря. Тот факт, что у вас есть этот номер телефона, еще ни о чем не говорит. Но то, что вы вызвали меня, назвав мое кодовое имя, возможно, кое-что означает. Какое дело может возникнуть у нас с вами? Конгдон старался говорить как можно короче.

– Вам нужен Талейников. Нам нужен Скофилд. Место их встречи – Вашингтон, я убежден в этом. Ключом к определению места встречи послужил ваш человек из Брюсселя.

– Насколько я помню, его тело было доставлено в посольство несколько дней назад.

– Да.

– Вы связываете это со Скофилдом?

– Это предположение сделал ваш посол, подчеркнув, что убитый работал в восточно-берлинском секторе КГБ, возглавляемом Талейниковым, как раз в то время, когда произошел этот случай с женой Скофилда, в 1968 году.

– Понятно, – проговорил русский. – Итак, Беовулф Агата продолжает убивать из мести.

– Не многовато ли трупов, как вы полагаете? Могу я напомнить вам, что Талейников способен пойти по следу Скофилда? И никак не наоборот…

– Давайте говорить конкретно, господин помощник госсекретаря. Если предположить, что в принципе мы договорились, что требуется непосредственно от нас?

– То, что нас интересует, находится где-то в ваших банках данных. Этим данным может быть уже много лет, но они должны храниться где-то у вас. Мы уверены, что какой-то период времени Талейников и человек из Брюсселя действовали в Вашингтоне сообща. Это единственное звено в цепи "Скофилд – Талейников". Нам нужен адрес, по которому появлялся человек из Брюсселя. Мы считаем, что именно там произойдет встреча интересующих нас лиц.

– Я понял, – опять сказал русский. – Но если такой адрес или адреса нам известны, то хотелось бы знать, какова может быть позиция вашего правительства по этому вопросу?

Конгдон был готов услышать это.

– У правительства в данном случае вообще нет никакой позиции, – ровным голосом ответил он. – Информация будет передана совсем другим лицам, которых беспокоит поведение Беовулфа в последнее время. За исключением меня, никто из официальных лиц в моем правительстве не привлечен к этой акции.

– Шифрованные сообщения были посланы вами в три логовища террористов: в Прагу, Марсель и Амстердам. Такие группы могут предоставлять убийц по найму.

– Я могу поздравить вас с удачным перехватом наших сообщений, – произнес Конгдон.

– То же самое вы проделываете с нами каждый день, и потому комплименты здесь неуместны.

– И вы ничего не предпримете, чтобы вмешаться?

– Разумеется, господин помощник госсекретаря. А вы?

– И мы.

– Сейчас 11.00 по московскому времени. Я отзвоню вам в пределах часа.

Конгдон положил трубку и откинулся в кресле. У него возникло острое желание выпить чего-нибудь покрепче. Но он не поддался искушению. Это был первый случай в его жизни, когда он напрямую вступил в контакт со своим безликим противником по ту сторону океана. Он вышел один на один и не мог позволить себе дать противнику хоть малейший повод к подозрению в безответственности этого шага. В этом единичном контакте он сам отвечал за себя. Конгдон закрыл глаза и представил глухую железобетонную стену перед собой.

Телефон ожил через двадцать две минуты. Конгдон подскочил в кресле, рванулся и схватил трубку.

– Есть один маленький неприглядный отель в районе Небраска-авеню… – услышал он.

Глава 8

Скофилд открыл кран с холодной водой, пустил ее в раковину и, пока она лилась, смотрел в зеркало, висевшее перед ним на стене. Глаза покраснели от систематического недосыпания, щеки заросли щетиной, он не брился уже три дня. За эти три дня ему удавалось отдыхать в общей сложности по три часа, так что было не До бритья. Теперь начало пятого утра, и о том, чтобы поспать, думать опять не приходилось.

В номере напротив женщина, за которой он не так давно наблюдал в дверной "глазок", тоже не спала. Телефонные звонки раздавались у нее каждые пятнадцать минут.

– Пожалуйста, мистера Брэндона Скофилда.

– Я не знаю никакого Скофилда! И перестаньте звонить в мой номер! Кто вы?

– Я его приятельница. Мне необходимо срочно поговорить с ним.

– Здесь нет никакого мистера Скофилда! Я его не знаю! И прекратите свои звонки. Вы просто сводит меня с ума! Я буду вынуждена обратиться к дежурному, чтобы с этим номером вообще не соединяли.

– На вашем месте я бы этого не делала. Ваш друг не одобрит это действие, а вам не заплатят.

– Прекратите!

Бывшая любовница Брэя из Парижа выполняла свою работу на совесть. Она задала один-единственный вопрос, когда он вел с ней переговоры.

– Ты оказался в затруднении, милый?

– Да.

– Тогда я сделаю все, что ты просишь. Скажи мне ровно столько, сколько можно, чтобы я знала, что говорить.

– Главное – не занимай телефон более двадцати секунд, так как мне неизвестно, прослушивается коммутатор или нет.

– Да, теперь я понимаю, ты действительно попал в беду…

Через час, а может даже раньше, женщина, занимающая номер напротив Скофилда, – подсадная утка Талейникова – запаникует и покинет отель. Сколько бы ей ни пообещали за работу, это не стоит того, чтобы выдерживать все учащающиеся звонки и растущее вместе с ними чувство тревоги. Приманка исчезнет, и охота будет сорвана.

Талейникову придется начинать все сначала. Он запустит новых птиц, и тогда звонки можно будет давать пореже, раз в час, например. В конце концов и новые его пташки снимутся и лягут на крыло, и еще неизвестно, сколько они продержатся в воздухе. Талейников работал на чужой территории, и хотя ресурсы его были значительными, но все же не настолько, чтобы не исчерпать их. Сколько еще людей сумеет он набрать для осуществления своего плана? Сколько будет слепых контактов, заранее подстроенных встреч, инструкций, потраченных средств? На многое он не способен. Напряжение и усталость дадут о себе знать. В конце концов он останется один и на пределе возможностей. Вот тогда он и выйдет из укрытия, ибо выбора у него не будет. Он не может позволить себе "навстречу" и обязательно посетит Скофилда. Рано или поздно Талейников должен будет пройти по узкому коридору и остановиться у комнаты 211, и, когда он сделает этот шаг, это будет последний шаг в его жизни.

Да, советский убийца – всем хорош, но он собирается подарить свою жизнь Беовулфу, подумал Скофилд.

Он оторвал взгляд от зеркала и погрузил лицо в холодную воду.

Неожиданно его внимание привлекли какие-то звуки: он услышал движение в коридоре. Подойдя к двери, он заглянул в глазок. Женщина в униформе, явно горничная, открывала ключом дверь номера напротив. Через плечо у нее были переброшены полотенца и простыня. Что это? Она идет убирать номер в четыре утра? Похоже, Талейников нанял ночную прислугу, чтобы иметь глаза внутри отеля? Это возможный ход, но он слишком прост для такого профессионала, каким был противник Скофилда. Он что, рассчитывает, что постоялец напротив забудет в постели горящую сигарету или не закроет кран с водой? Ну, это уже переходит всякие границы.

Утром эта горничная закончит свое дежурство. Тут-то я ее и вызову в свой номер, решил Скофилд.

Брэй отошел от двери и направился было в ванную, но вновь услышал какую-то возню в коридоре.

Хорошо одетая женщина вышла из номера напротив с сумочкой в руках. Горничная стояла в дверях, провожая ее взглядом. Та удалялась, ругаясь. Слова были произнесены громко и отчетливо:

– Скажите ему, чтобы он убирался к черту! Он просто извращенец. Будь проклято это место, полное извращенцев!

Выслушав брань сбежавшей постоялицы, горничная вошла в номер и закрыла за собой дверь. Да, ей хорошо заплатили. Но она получит куда больше поутру. Как только она выйдет из номера, Скофилд вступит с ней в переговоры. Интересно, кто ей платит? И где он? Тетива натянута до предела. Теперь главное – терпение. Терпение и бдительность!

Талейников вышагивал по улице, сознавая, что ступает неровно. Он устал и изо всех сил старался быть начеку, чтобы не столкнуться с кем-либо из прохожих. Он заставлял себя считать шаги, трещины на асфальте, кварталы от одной телефонной кабины до другой. Радиоприемник больше не годится – слишком шумно вокруг и к тому же батарейки вот-вот сядут. Он не рассчитывал, что придется ждать так долго. Времени на покупку нового переговорного устройства у него не было. Как долго придется еще выжидать установления контакта? Какое-то сумасшествие!

Было двадцать минут двенадцатого, жизнь в Вашингтоне била ключом, люди спешили по своим делам, машины и автобусы заполнили улицы…

Телефонные звонки в номер отеля на Небраска-авеню продолжали поступать:

– Брэндона Скофилда, пожалуйста. Я хочу сообщить ему нечто чрезвычайно важное…

Чертовщина!

Что сейчас делает Скофилд? Где он? Где его посредники?

Всех своих людей Талейников вывел из отеля. Там оставалась теперь только пожилая женщина, одетая в форму горничной и сменившая первую подсадную утку. Она сидела в номере и пыталась отвечать на продолжавшиеся звонки. Судя по акценту, беспрерывно звонившая в отель женщина была француженкой. Она занимала линию не больше двадцати секунд – десять или двенадцать. Либо это профессионалка, либо ее инструктировали профессионалы: практически не представлялось возможности проследить, откуда поступают звонки, и тем более установить номер звонившей.

Василий направился к телефонной будке, что находилась в пятидесяти метрах от входа в отель на противоположной стороне улицы. Он зашел в кабину уже в четвертый раз. Он даже помнил все надписи, нацарапанные на стенах. Он закрыл за собой стеклянную дверь, достал из кармана монету и вставил ее в ячейку. Услышав гудок, он приготовился набрать номер, но рука его застыла на диске.

Прага!

Наверное, глаза подводят. Ведь этого не может быть! Человек, который вышел из такси, остановившегося напротив, был знаком Василию. Во всяком случае, он знал его лицо. Они встречались в Праге!

Это был убийца. Он часто прибегал к шантажу как по политическим, так и по другим мотивам. За ним тянулся шлейф убийств, изнасилований, краж, но его не могли взять, не то ему пришлось бы отсидеть лет десять. У него не было никаких убеждений, он убивал за деньги, а не по идейным соображениям. Американцы щедро платили ему. Он хорошо владел любым оружием, в том числе ножом.

Тот факт, что этот человек разгуливал по Вашингтону, да еще неподалеку от злополучного отеля, означал лишь одно: он связан со Скофилдом. Но смысл такой связи не доходил до Талейникова. Ведь у Беовулфа были десятки мужчин и женщин в разных городах, он мог вызвать к себе и попросить о содействии любого, но никак не помощника из Европы. И уж конечно, он не мог обратиться за помощью именно к этому человеку. Зачем Скофилду садист? Но тогда почему этот человек здесь? Кто его вызвал? Кем он послан? И где остальные?

Почему? Этот вопрос больше всего волновал Василия. Наверняка связь "Берн – Вашингтон" установлена. Определенно до этого додумался лично Скофилд, возможно случайно. Но при чем тут убийца из Праги? Кому понадобилось связаться с Прагой и вызвать этого террориста, которому лучше всего платили американцы?

Кто его мишень?

Неужели Беовулф Агата?

Бог мой! Да, все ясно! В Вашингтоне и раньше прибегали к этому способу, так похожему на способы и методы Матарезе. "Тучи сгущаются над Вашингтоном", вспомнил Талейников. Так вот что это значит: Скофилда не просто отстранили от дел, его собираются вывести из игры физически. Уже отдан приказ о его уничтожении. Но Василий должен убедиться в этом. Не исключено, что человек из Праги прибыл "в командировку" с другим заданием: ему предписано убрать русского, а не американца.

Рука Талейникова все еще лежала на телефонном аппарате. Он быстро нажал на рычаг, забрал монету и подумал, стоит ли рискнуть. Он заметил, что интересующий его человек перешел улицу и, взглянув на часы, направился ко входу в кафе. Значит, там у него должна состояться встреча, и где-то поблизости скорее всего находятся другие участники задуманной операции. Василий прекрасно понимал, что не может позволить себе упустить случай. Рискнуть придется. Он должен выяснить, кто мишень. Никто не знает, сколько времени осталось. А вдруг не больше минуты?

Среди сотрудников посольства в Вашингтоне был один человек, которого Василий знал по Риге. Ветеран КГБ, этот рижанин участвовал в подавлении мятежа в Латвии и лишился ноги во время той операции много лет назад. Когда-то Талейников приятельствовал с ним. Разумеется, теперь не время проверять дружеские чувства, но выбора у Василия не было. Он помнил все номера телефонов посольства – они не менялись годами, – и быстро набрал нужный.

– Много лет прошло с той трагической ночи в Риге, – проговорил он, как только на другом конце провода сняли трубку. А затем поспешно добавил: – Я слышал, наш прежний шифровальщик убит в Севастополе. Вот горе!

– Смотря по обстоятельствам, – услышал он профессионально уклончивый ответ. Голос был ровный, спокойный. – Эти обстоятельства не выяснены, – продолжал человек. – Не могли бы вы подождать некоторое время, пока я отойду к другому телефону?

Василий застыл с трубкой в руке. Если ожидание продлится более тридцати секунд, это будет означать: прежняя дружба не выдержала испытания временем. Ибо русские знали способы, как установить, откуда звонят в посольство, и прослушать телефонный разговор даже здесь, в столице Соединенных Штатов. Василий напряженно следил за секундной стрелкой: 28, 29, 30, 31… 35. Он уже собрался повесить трубку, но тут раздался голос:

– Талейников? Это ты?

Василий услышал характерный звук, свидетельствовавший о том, что его собеседник применил заглушку, некое электронное устройство, позволяющее воспрепятствовать прослушиванию.

– Да, старина, – ответил Василий. – А я чуть было не повесил трубку.

– Кажется, совсем недавно мы были в Риге. Так быстро бежит время. Что произошло? До нас тут дошли ужасные слухи.

– Поверь, я не предатель.

– Но здесь никто в это не верит. Все считают, что ты просто перешел дорогу кому-то из больших московских чинов, наступив при этом на чью-то любимую мозоль. Ты сможешь вернуться?

– Когда-нибудь…

– Не могу поверить предписаниям относительно тебя. Так ты здесь?

– Я должен быть здесь. Должен во имя России, ради всех нас. Поверь мне. Мне необходимы кое-какие сведения, и как можно скорее. Если кто-то в посольстве и располагает ими, так это только ты.

– В чем дело? Что ты хочешь узнать?

– Я только что видел человека из Праги, одного из тех, чьи специфические способности используют американцы. В свое время мы завели на него подробное досье, и, как мне кажется, оно существует до сих пор. Знаешь ли ты что-нибудь…

– Беовулф Агата! – прервал его человек из посольства. – Это Скофилд, не так ли? Так вот что привело тебя сюда?

– Скажи мне, пожалуйста, что ты знаешь?

– Оставь его, Талейников. Оставь его их людям. С ним все кончено.

– Бог мой, я был прав! – проговорил Талейников, не спуская глаз с кафе на противоположной стороне улицы.

– Я не знаю, о чем ты, но мне точно известно о последнем тройном перехвате. Они послали сообщения в Прагу, Марсель и Амстердам.

– Они сколотили команду, – прервал его Талейников.

– Ты должен остаться в стороне. Ты и так сумеешь отомстить, причем наилучшим способом. Его возьмут свои же… После всего, что он для них сделал.

– Но этого не должно случиться! Есть кое-что, чего ты не знаешь.

– Это произойдет независимо от наших знаний, и остановить это мы уже не в силах.

Неожиданно внимание Василия привлек прохожий, переходивший улицу менее чем в десяти метрах от телефонной будки. Что-то было в его лице такое, что заставило Василия задержать на нем взгляд. Человек шел, озираясь, почти рыская глазами, словно высматривая кого-то сквозь толстые затемненные стекла очков. На нем был недорогой твидовый пиджак, в одежде сквозила некая небрежность на французский манер. Да и всем своим обликом он походил на француза. Пешеход бросил взгляд на отель и ускорил шаг. Ага, появился марселец!

– Приходи сюда, в посольство, – продолжал дипломат. – Что бы там ни было, ничего не может приключиться, если принять во внимание твои прошлые огромные заслуги. – Он стал настойчивее. Даже слишком настойчив.

Так. Значит, бывший приятель из Риги проявляет настойчивость. Это насторожило бы любого профессионала.

– Сам факт твоей добровольной явки пойдет тебе на пользу. Видит Бог, мы тебя в обиду не дадим. Мы объясним твой рывок за кордон желанием разделаться со Скофилдом, эмоциональным порывом. Он, как-никак, убил твоего брата.

– А я убил его жену.

– Убийство жены не повод для кровной мести, это всем понятно. Поступи как полагается. Возвращайся, Талейников!

– Я могу рассчитывать на твою защиту? – быстро спросил Василий.

Уговоры старого приятеля становились подозрительными. Станет он влезать в это дело, пока сам не уверен в оправдывающих Василия обстоятельствах.

– Конечно, я поддержу тебя.

Это была явная ложь. Никто не мог предоставить ему никакой защиты. Что-то тут было не так.

Тем временем человек в темных очках, подойдя к дверям кафе, сделал вид, что изучает меню, вывешенное под стеклом. Он вытащил сигарету и не спеша прикурил. Солнце отражалось в стеклах кафе, но Василий успел заметить, как там внутри… тоже вспыхнул огонек спички. Контакт между Прагой и Марселем состоялся.

– Благодарю за совет, – медленно проговорил Василий в трубку. – Я подумаю об этом и перезвоню.

– И чем скорее ты это сделаешь, тем будет лучше для тебя, – ответил дипломат. – Ты уж не откладывай. Твое положение не улучшится, если ты свяжешься со Скофилдом. Тебя не должны видеть там…

Там? Где "там"?

Василий мгновенно среагировал на последние слова дипломата. Так значит, он знает об отеле на Небраска-авеню. Значит, связь "Берн – Вашингтон" не Скофилд вычислил. Оказывается, КГБ идет по следу. Советская разведка участвует в ликвидации Скофилда?! Но почему?

Неужели Матарезе?

Времени на раздумья уже не оставалось, надо было действовать.

…Беовулф Агата не отсиживается где-то в укромном месте в ожидании звонков от своих помощников. Он сам в это;! отеле! И потому не стоило засылать подсадных уток, выманивать людей Скофилда, чтобы пойти по следу к намеченной цели. Цель сама оказалась в пределах досягаемости. Скофилд был на линии огня, выжидал, невидимый, следивший, но неотслеженный.

– Ты должен послушаться моего совета, Василий. – Речь дипломата теперь зазвучала гораздо живее. Очевидно, он уловил нерешительность в ответах контрразведчика. Если его бывшему сотруднику по Риге предстоит быть уничтоженным, то это должно быть сделано любым способом на территории посольства, что гораздо предпочтительнее, чем факт обнаружения трупа в каком-нибудь американском отеле, ведь тогда возникнет подозрение в причастности Талейникова к убийству американского агента иностранными спецслужбами.

Это могло означать только одно: КГБ раскрыл американцам место возможной встречи Талейникова и Скофилда, но время им в тот момент не было известно. А теперь они узнали и о сроках. Кто-то из служащих Госдепартамента сообщил им. Конечно, все должно быть сделано руками людей со стороны. Ни американские, ни русские службы не должны быть замешаны.

Василий должен был выиграть сейчас хоть несколько минут. Единственное, что у него осталось, это минуты.

– Я слышу и слушаю, – проговорил он, имитируя голосом колебания неуверенного человека, борющегося со своими чувствами. – Ты прав. Я ничего не выиграю, скорее потеряю все. Я вверяю свою судьбу в твои руки. Если сумею поймать такси в этом сумасшедшем потоке, то буду в посольстве минут через тридцать. Обязательно дождись меня, ты мне нужен.

Он надавил на рычаг, обрывая разговор, и тут же опустил в автомат новую монету. Он набрал номер телефона в отеле. Теперь нельзя было терять ни секунды.

Трубку взяла пожилая женщина.

– Он здесь? – Она была поражена тем, что сообщил Василий.

– Похоже, где-то там. Полагаю, только его присутствие в гостинице может все объяснить: и эти дурацкие звонки француженки, и то, что он догадался о приманке. Он слышит сквозь стены, подслушивает у двери своего номера. Ты все еще в форме горничной?

– Да, уж очень я устала, чтобы переодеваться.

– Проверь все номера поблизости.

– О Боже! Да ты знаешь, о чем просишь? Что, если он…

– Я знаю, за что плачу тебе. Ты получишь гораздо больше, если сделаешь то, что я говорю. Нельзя терять ни секунды. Я перезвоню тебе через пять минут.

– А как я узнаю его?

– Он не пустит тебя к себе в номер.

* * *

Брэй сидел без рубашки между открытым окном и дверью, овеваемый потоками холодного воздуха. Он принял меры, чтобы в комнате стало совсем прохладно, это позволяло ему сохранять бодрость. Усталый человек засыпает в тепле, а если холодно, озноб его бодрит.

Металлический звук вставляемого в замок ключа насторожил его. Кто-то открывал номер напротив. Брэй поднялся и закрыл у себя окно. Затем поспешил к дверному "глазку". Вот сейчас ловушка захлопнется. Он сгорал от нетерпения. Ему казалось, что дольше ждать он не в силах. Из номера напротив показалась пожилая горничная – полотенца и простыни все еще переброшены через плечо. Судя по выражению ее лица, она была ошеломлена, но отнюдь не обескуражена. По-видимому, иностранец, нанявший ее, чтобы отвечать на назойливые телефонные звонки, пообещал ей только что неслыханную сумму, решил Брэй.

Значит, она секунду назад получила по телефону новое распоряжение, а потому вышла. Но тогда кто-то еще должен оставаться. Ведь кто-то же будет отвечать на телефонные звонки приятельницы Брэя. Или нет? Пташки Талейникова не выдержали, покинули небо и пошли на посадку.

Она удалилась, распахнув ловушку. Теперь весь вопрос во времени. Похоже, вот-вот появится охотник. Он выйдет из засады, чтобы проверить ловушку. И сам же попадет в нее, предвкушал Брэй.

Он подошел к чемодану и достал свежую сорочку. Накрахмаленную, неуютную, как прохладные апартаменты. Она раздражала кожу и бодрила тело, словно холодный воздух. Он надел сорочку и направился к столу, чтобы достать свой "Магнум-4" с глушителем.

Однако то, что он вдруг услышал, поразило его: в дверь его номера кто-то стучал. Нежданный посетитель топтался под дверью в нетерпении. С чего бы это? Ведь Брэй загодя принял меры предосторожности: вывесил табличку на двери своего номера 213 с просьбой не беспокоить его, обезопасившись таким образом от ненужных визитов и гостей и прислуги.

И тем не менее табличка не сработала, несмотря на то что ее действие Брэй подкрепил некоторой суммой, врученной администратору. Кто это там ломится? Слепец? Неграмотный?

Это была "горничная". Пташка Талейникова все-таки в полете. Скофилд прильнул к "глазку" и увидел прямо перед собой, что называется, крупным планом усталые глаза, морщины на немолодом лице. Тоже недосыпает, подумал он. Глаза тем временем глянули вправо, затем влево и остановились на нижней филенке двери. Разумеется, она видела табличку на двери, но презрела просьбу Брэя. Непонятное поведение… и что-то странное в лице, отметил про себя Брэй. Но времени рассматривать "горничную" более внимательно уже не оставалось, пора было вступать в переговоры. Он спрятал оружие под рубашку и откликнулся:

– Да? Кто там?

– Горничная, сэр, – последовал ответ. Женщина говорила гортанным голосом, невнятно и как провинциалка. – Управляющий велел мне проверить напряжение в сети во всех комнатах.

Это была откровенная ложь – пташка Талейникова выпорхнула слишком поспешно, не успев придумать благовидный предлог.

– Войдите, – сказал Скофилд, отпирая дверь.

* * *

– Номер двести одиннадцатый не отвечает, – опять сообщила телефонистка, все больше раздражаясь настойчивостью звонившего.

– Попробуйте еще раз, – попросил ее Талейников, не спуская глаз со входа в кафе на противоположной стороне улицы. – Они могли выйти на минутку, но обязательно должны вернуться, мне определенно известно это, так что попробуйте еще раз, я жду.

– Как вам угодно, сэр, – проговорила телефонистка и снова подключилась к телефону в номере 211.

Чертовщина! Уже девять минут прошло с тех пор, как она отправилась на поиски Скофилда. Девять минут, чтобы проверить четыре номера, что соседствовали с 211-м! И даже если предположить, что все четыре номера заселены и ей пришлось объясняться с клиентами, то все равно этого времени было более чем достаточно. Когда кто-то кого-то беспокоит, диалог бывает обычно коротким: уходите, мол, не беспокойте меня, и все.

Спичка вновь вспыхнула, и ее маленькое пламя отразилось в темном стекле кафе. Где-то внутри за невидимым с улицы столиком некто тоже зажег спичку. Это был условный сигнал. Теперь и человек из Амстердама появился!

Талейников изучал направлявшегося ко входу в кафе. Это был высокий человек в черном пальто, на шее серый шелковый шарф, шляпа тоже серого цвета, с большими полями – черты лица не разглядеть.

Частые звонки, посылаемые телефонисткой в комнату 211, оставались без ответа. Василий начал строить самые немыслимые предположения: не заглотил ли Скофилд наживку? Если так, то американец находится в гораздо большей опасности, чем предполагал Василий, следя из телефонной будки за командой, присланной из Европы. Неужели телефонистка на коммутаторе работает на Скофилда и предупредила его? Значит американец решился на риск и впустил к себе пожилую элегантную горничную, чтобы разъяснить ее личность. Но этот риск куда более велик, чем Скофилд предполагает. "Горничная" всадит в него пулю в то самое мгновение, когда почует хоть какую-нибудь опасность. Скофилд даже не сообразит, откуда раздался выстрел, да он и не подумает, что у этой дамы может быть оружие.

– Мне очень жаль, сэр! – зло проговорила телефонистка. – Но двести одиннадцатый номер не отвечает. Предлагаю позвонить еще раз. – Она не стала ждать ответа и отключилась.

Неужели все же телефонистка? И он решился на отчаянный шаг, крайне опасный – он мог выдать себя. Но сейчас у него не было никакого выхода, да к тому же он был так измотан, что не мог подыскать альтернативы. Он знал лишь, что надо действовать без промедления, подчиняясь инстинкту и доверяя только своему чутью. Достав из кармана пять стодолларовых банкнот и присовокупив к ним письмо на английском языке, подтверждающее, что он является деловым партнером торговой фирмы в Берне, Василий двинулся к отелю.

Две минуты спустя управляющий представил телефонистке "любезного мсье Бланшара", который имеет обширные финансовые связи в Швейцарии и хотел бы выяснить некоторые недоразумения, связанные с телефонными переговорами. Двести долларов сделали управляющего не менее любезным, чем сам "мсье Бланшар".

– Я прошу простить мне мою назойливость, – мягко начал Талейников, вложив оставшиеся три сотни в напряженную руку телефонистки. – Финансовые дела – это такая сложная и нервная работа… почти бескровная война, постоянная борьба за брокеров и клиентов. У нашей компании как раз такие трудности. А здесь у вас в отеле есть человек…

Минутой позже Василий углубился в чтение распечатки телефонных счетов, зарегистрированных компьютером. Его внимание было сосредоточено на телефонных переговорах, проводившихся из номеров второго этажа. Всего там было пять номеров, причем имена проживающих не имели никакого значения. Местные звонки осуществлялись без фиксации номера звонившего. Междугородние – наоборот. Следовательно, лишь они могли дать хоть какую-то информацию! Где же искать то звено, за которое можно вытащить всю цепь? Из номера 212 было несколько звонков в Европу. Номер 214 чаще всего разговаривал с городами из центральной части США, а из номера 215 звонили на юг. Среди обилия топонимов было что-то, что беспокоило его, но он не мог понять, что именно. Нечто будоражило его память, но он никак не мог догадаться.

Наконец он сообразил. Только одна комната не вызывала никаких сомнений – комната 213. Два звонка были сделаны из нее в Мэриленд и один – в штат Миннесота. Перед глазами Василия всплыли строки из досье Скофилда: "Брэндон Скофилд имеет сестру в Миннеаполисе, штат Миннесота".

На всякий случай Талейников запомнил оба номера, по которым были сделаны звонки, хотя не был уверен, что они когда-нибудь понадобятся.

– Даже не знаю, что и сказать, – обратился он к телефонистке. – Вы были так любезны, предоставив мне эти счета, но они мало чем помогли мне.

– Как вы успели заметить, мсье Бланшар, из двести двенадцатого номера было сделано несколько звонков в Европу. – Телефонистка сменила гнев на милость и, преисполненная собственной значимости, попыталась оказать услугу значительной персоне из Швейцарии.

– Да, я обратил на это внимание, но абоненты в этих городах никак не связаны с нашей фирмой. Однако странно, из двести тринадцатого номера были сделаны звонки в Истон и Миннеаполис. Случайное совпадение, конечно, но там у меня есть друзья. Правда, никакой связи со своим делом я здесь не вижу… – Он старался говорить неопределенно, оставляя возможность для комментариев.

– Между нами, мсье Бланшар, я не думаю, что джентльмен из двести тринадцатого номера все еще там, если вы понимаете, что я имею в виду.

– То есть?

Женщина пояснила свои слова. Табличка "Не беспокоить" появилась на дверях 213-го номера сразу, как только клиент вселился. Даже горничной было приказано оставлять подносы с едой перед дверью в холле. Прислуга, как заявил клиент, будет специально приглашена, если ему потребуется. Но он так и не вызвал ее ни разу за три дня. Ну как так можно жить? Без уборки, без смены белья?.. Может, он ушел?

– Конечно, такие люди попадаются довольно часто, – продолжала телефонистка. – Обычно это либо пьяницы, либо те, кто скрывается от своих жен, проводя время с другими женщинами. Но три дня без уборки номера – это немыслимо. Я полагаю, он нездоров.

– Да, привередливым этого клиента не назовешь, – перебил ее Василий.

– Особенно для государственного служащего…

– Он из правительственных чинов? – снова перебил ее Василий.

– Да это мы здесь так думаем. Правда, об этом знают не все, а только те, кто работают много лет в этом отеле и находятся между собой в хороших отношениях.

– Да-да, старые друзья, я понимаю. Но почему вы так думаете? Что-нибудь случилось?

– Вчера вечером сюда пришел человек и предъявил ночному портье фотографию постояльца из двести тринадцатого номера. Мы все решили, что клиент либо психопат, либо алкоголик. Пришедший ничего конкретного не сказал, но предупредил, что, возможно, в двести тринадцатый номер в течение следующего дня придет врач.

– В течение дня? Это значит сегодня? И, разумеется, человек, показавший фотографию, представился как работник государственной службы? То есть я хочу спросить, как вы догадались, что он уполномочен властями?

– Когда вы проживете столько лет в Вашингтоне, сколько я, мсье Бланшар, вам не понадобятся никакие объяснения и документы, чтобы понять, кто перед вами. Все написано на лицах этих людей.

– Да, пожалуй, я могу это представить. Благодарю вас. Вы очень помогли мне.

Василий быстро вышел из комнаты и направился в холл. Он получил все необходимые подтверждения. Он нашел Беовулфа Агату.

Но не только он. Преследователи Скофилда находились всего в какой-то сотне метров от намеченной жертвы.

Забраться к американцу и предупредить его не было никакой возможности, это означало нарваться на пулю. Связаться с ним по телефону – значит насторожить его и окончательно потерять надежду на его доверие. Старый ненавистный враг предупреждает об опасности со стороны нового врага, о существовании которого предупреждаемый даже не подозревает. Слишком неправдоподобная ситуация. Что же делать? Но способ должен быть найден, и найден без промедления. Если бы было время, то можно было разыскать и послать к Скофилду какого-нибудь человека с объяснением истинного положения дел, то есть такого человека, которому американец доверяет. Но такой возможности уже не существовало. Время на размышления кончилось – человек в черном пальто появился в дверях отеля.

Глава 9

Скофилд моментально понял, что насторожило его в облике горничной: ее глаза, в них была тревога, испуг, но никак не любопытство, свойственное простушке, которая всю свою жизнь убирала за неряшливыми клиентами.

Возможно, актриса?

– Простите мою настойчивость, сэр, – заговорила она, разглядывая его небритое лицо и покрасневшие глаза, – я не пробуду здесь долго. Всего минуту…

Да, несомненно актриса. Она хорошо справлялась с полученной ролью. Но ее походка! Никак не скажешь, что это старая рабочая лошадь с мускулистыми ногами, постоянно согбенная над кроватью, перестилающая простыни, скребущая раковины. Да и руки белые, нежные, не такие, как у тех, кто все время пользуется химикатами и чистящими средствами.

Скофилду стало почему-то жаль ее, несмотря на то, что она залетная пташка Талейникова. На эту роль больше бы подошла настоящая прислуга.

– Я сменила вам полотенца, – пояснила женщина, выходя из ванной. – Пойду дальше. Еще раз прошу прощения за беспокойство.

Скофилд едва заметным жестом остановил ее. Настоящая прислуга вряд ли заметила бы этот жест, погруженная в свои заботы.

– Да, сэр? – Глаза ее выражали явное беспокойство.

– Скажите, из какой части Ирландии вы родом? Я не могу определить ваш акцент. Скорее всего с юга?

– Да, сэр, именно так. Вы очень хорошо разбираетесь. – Она заторопилась, пытаясь левой рукой открыть дверь.

– А вы не против оставить мне лишнее полотенце? Просто положите его на постель.

– О?! – Она обернулась, озадаченная. – Да, сэр, конечно, сэр.

Она направилась к кровати, а Скофилд успел запереть дверь. При этом он продолжал говорить как можно спокойнее, чтобы не спугнуть талейниковскую шестерку.

– Я бы хотел поболтать с вами. Видите ли, я видел вас этой ночью. Вернее в четыре утра, если быть точным… – Но не успел он договорить, как уловил слишком хорошо известные ему признаки опасности: воздушный толчок и звук разрываемой ткани. Выстрел из пистолета с глушителем, успел подумать Скофилд и ощутил, как что-то царапнуло ему кожу на шее. На левое плечо закапала кровь. Брэй метнулся вправо – последовал второй выстрел, и пуля впилась в стену над его головой. Он схватил настольную лампу и метнул ее в середину комнаты. Женщина стояла у кровати, отбросив полотенца. В руке у нее был пистолет. От ее простодушия и вежливости не осталось и следа – в лице сквозила решимость профессионального убийцы. Ему следовало бы догадаться! Скофилд бросился на пол и откатился к столу. Он перевернулся на правый бок, затем на левый и одновременно приподнял вытянутой ногой столешницу стола снизу. В его распоряжении оказался и щит и таран. Он вскочил и бросился вперед, подхватив подкинутый ногой стол. Еще два выстрела были сделаны в его направлении, но она опять промахнулась. В следующую секунду он вдавил ее в стену, используя стол как таран, причем с такой силой, что слюна брызнула из его рычащего рта.

– Подонок! – завопила женщина, выронив пистолет.

Скофилд уронил ей стол на ногу и успел поднять оружие прежде, чем она нагнулась и попыталась схватить его. Он вцепился ей в волосы и потащил от стены. Но в руке его внезапно оказался рыжий парик, и Брэй пошатнулся, теряя равновесие. Тем временем женщина умудрилась каким-то образом извлечь из складок своей одежды нож – острейший стилет, лезвие которого наверняка было отравлено. Брэй видел такие ножи, более смертоносные, чем любое другое оружие. Судороги наступали в течение секунды, а минутой позже смерть.

Женщина изловчилась и ринулась на Брэя. Он на секунду застыл в неудобной позе, и ей удалось повалить его. Нож теперь был направлен прямо ему в лицо.

Невероятным усилием он скинул с себя профессиональную убийцу, что было почти невозможно в его положении, и пистолетом с яростной силой ударил ее по руке, выкрикнув:

– Не делай этого! Здесь осталось еще две пули. Я убью тебя!

Женщина опустила нож. Она молча стояла, не двигаясь и тяжело дыша, и глядела на Брэя с неподдельным удивлением. До Скофилда дошло, что она никогда прежде не бывала в такой ситуации: она всегда побеждала.

Пташка Талейникова оказалась ястребом в голубином оперении. Это оперение служило надежной защитой и никогда не подводило ее.

– Кто ты? Из КГБ? – спросил Брэй, взяв полотенце с кровати и придавив им царапину на шее.

– Что? – с трудом прошептала она.

– Ты работаешь на Талейникова? Где он сейчас?

– Мне платит человек, у которого много имен, – заговорила она. Нож все еще был в ее опущенной руке. Ярость ее прошла, уступив место страху и изнеможению. – Я не знаю, кто он, и не знаю, где он сейчас.

– Он знал, где найти тебя. Ты кое-что из себя представляешь. Где ты обучалась и когда?

– Когда? – переспросила она машинально. – Когда ты был еще ребенком. Где? В лагерях… Белзен, затем Дахау, а оттуда в другие лагеря, потом фронт, много разных фронтов. Мы все с такой историей…

– О Боже! – пробормотал Скофилд. "Мы все"! Легион вам имя.

Девочки, взятые из лагерей и посланные на фронт в штрафные батальоны или в бараки и казармы, выжившие благодаря проституции, обесчещенные своими же, поруганные, нелюбимые, ставшие изгоями, "мусором Европы", по выражению Гитлера. Да, Талейников знал, где собирать свою птичью стаю.

– Почему ты работаешь на него? Он ничем не лучше тех, кто послал тебя после плена в лагеря.

– Я должна это делать, или он убьет меня. А теперь вот и ты говоришь то же самое.

– Тридцать секунд назад я сделал бы это, потому что у меня не было выбора. Во всяком случае, ты мне его не предоставила. Зато сейчас у нас есть возможность договориться. Я помогу тебе. Ведь ты все время имеешь контакт с этим человеком. Как вы связываетесь?

– Он звонит… Звонит в номер, расположенный напротив.

– Как часто?

– Каждые десять или пятнадцать минут. Сейчас он должен позвонить снова.

– Пошли. Но сначала повернись вправо и брось нож на постель.

– И тогда ты будешь стрелять, – прошептала пожилая женщина.

– Если бы я собирался, то давно уже сделал бы это, – сказал Скофилд. Она была нужна ему, точнее, ему был нужен ее тайный знакомец. – Пошли к тому телефону. Ждать неразумно. Сколько этот человек платит тебе? Я заплачу вдвое больше.

– Я не уверена, что смогу дойти туда. Похоже, ты сломал мне ногу.

– Я помогу тебе. – Он отбросил полотенце, подошел к ней ближе и протянул руку. – Держись за меня.

Женщина, морщась от боли, сделала шаг вперед левой, но внезапно с яростью раненой львицы развернулась как пружина. Выражение ее лица мгновенно изменилось, в глазах вспыхнула злоба.

Нож уперся в живот Скофилду.

* * *

Талейников последовал за амстердамцем к лифту. В кабине оказалась молодая пара, богатые американцы, прекрасно одетые, похожие на любовников или новобрачных. Они были заняты исключительно собой, вожделея, разгоряченные, помимо страсти, выпивкой. Винные пары буквально окутали Талейникова.

Голландец в черном поглубже нахлобучил шляпу, заметив быстрый взгляд Василия. Талейников встал у стены с кнопками. Двери закрылись. Девушка хихикнула, а ее спутник нажал кнопку пятого этажа. Человек из Амстердама дотронулся до цифры 2. Проходя в глубь кабины, он взглянул влево и встретился глазами с Талейниковым. Последовало едва уловимое замешательство, затем почти шок. И Василий все понял. У команды убийц было приоритетное задание – Беовулф Агата. Но их проинструктировали и насчет агента КГБ: если некто Талейников появится на их пути, идя по следу Скофилда, то его, так же как и американца, следует немедленно убрать.

Человек из Амстердама снял шляпу и прижал ее к груди. Затем правая рука ею медленно поползла в карман пальто. Василий резко ударил его локтем, вдавив в стену кабины, а левой рукой полез в карман к голландцу, схватил его за кисть и заломил руку, не успевшую вытащить оружие. Раздался хруст, и голландец замычал, падая на колени.

Девушка вскрикнула. Талейников громко сказал, обращаясь к молодым людям:

– С вами ничего не случится. Я повторяю, я не причиню вам никакого вреда, если сделаете то, что я скажу. Давайте без шума и пустите нас обоих к себе в комнату.

Голландец сдвинулся вправо, но Василий ударил его коленом в лицо, вытащил у него из кармана оружие и, направив его дулом вверх, резко проговорил:

– Я не собираюсь применять оружие, если вы согласны подчиняться. Вы мне не нужны, и я вас не трону. Но вы должны поступить так, как я скажу.

Молодой человек бормотал трясущимися губами:

– Господи, Господи Иисусе Христе!..

– Приготовьте ключ, – приказал Василий. – Когда двери откроются, проходите вперед и идите к своему номеру. Вы будете в полной безопасности, если станете делать все как надо. Если вы закричите или поднимете шум, я буду вынужден стрелять. Но я не убью вас, я просто выстрелю вам в спину, и вас парализует на всю оставшуюся жизнь.

– О, пожалуйста, мистер! Мы сделаем все, что вы скажете! – Девушка наконец-то обрела дар речи и достала ключи из кармана своего спутника.

– Поднимайся! – приказал Василий голландцу.

Двери кабины открылись. Молодые американцы прошли вперед мимо какого-то постояльца, читавшего газету, и свернули направо по коридору. Талейников шел следом, таща голландца. Стволом своего "бурана" он уперся в бок жертве и прошептал:

– Только один звук, голландец, и тебе никогда больше не удастся произнести второй. У тебя не будет времени даже на писк.

Войдя в номер, Василий пихнул голландца на стул и, целясь в него, приказал молодому человеку и девушке:

– Забирайтесь в шкаф, быстро!

Слезы катились по лицу перепуганного американца. Девушка подтолкнула партнера к шкафу, понимая, что надо действовать быстро и что шкаф – это своего рода убежище.

Талейников просунул в ручку дверцы ножку стула и, заперев таким образом молодых людей, обратился к голландцу:

– У тебя есть ровно пять секунд, чтобы объяснить, каким образом вы собирались это проделать.

– Тебе лучше знать… – последовал ответ.

– Это точно! – Он резко ударил голландца в щеку стволом пистолета. Кровь закапала на ковер. Тот поднял руки, показывая, что сдается. Василий сломал ему одно за другим оба запястья. – Не двигайся! Мы только начали. Слизывай и пей свою кровь. Скоро у тебя не будет не только губ, но и зубов. Потом ты лишишься носа, челюстей, а затем и глаз. Ты видел когда-нибудь такого красавца? Лицо его – сплошная рана, боль в выколотых глазах нестерпима. – Василий подался вперед и вывернул ноздри голландцу.

Тот заорал:

– Нет… Нет! Я только выполнял инструкции!

– Где-то я уже слышал это? – Василий ударил голландца еще раз. – Ну, и что это за инструкции, голландец? Ведь вас трое, а пять секунд, отведенные нам для беседы, уже прошли! Давай серьезнее! – Он резко ударил голландца в правый глаз, затем в левый. – У нас больше нет времени! – Он приставил дуло "бурана" к горлу еле сидевшего на стуле человека.

– Остановись! – закричал тот, захлебываясь собственным криком. – Я расскажу тебе… Он предал нас, он продался за деньги и выдал наши имена.

– Не надо объяснений! Говори только о задании.

– Он никогда не видел меня. Я должен был вытащить его.

– Каким способом?

– Благодаря тебе. Я пришел предупредить его.

– Да он бы отверг твою помощь и убил тебя. Откуда вы узнали, в каком он номере?

– У нас есть фотография.

– Его. Не моя.

– И твоя тоже. Но я показал ночному дежурному только его фото. И он признал…

– А где вы получили ее?

– Друзья из Праги, работающие в Вашингтоне и имеющие связи с Союзом. Это бывшие друзья Беовулфа, которые знают, что он сделал.

Талейников молча смотрел на него. Голландец говорил правду, поскольку его объяснения были основаны на части правды, которую открыли ему. Скофилд, конечно, осторожен, но он не выгнал бы человека из Амстердама. Такую роскошь он себе позволить не смог бы. Он бы взял его как заложника и выжидал, следил, невидимый. Василий надавил дулом на глаз голландца.

– А эти из Марселя и Праги, где они? Где они должны быть?

– Один у служебного лифта, другой у главной лестницы. Это все выходы, которыми может воспользоваться Скофилд. Он не поедет на обычном лифте.

– Кто из них где?

– Человек из Праги должен быть на лестнице, мар-селец возле лифта.

– Как у вас расписано по минутам?

– В общем по обстоятельствам. Я должен появиться у его дверей примерно в десять минут первого.

Талейников взглянул на псевдостаринные часы на столе. Было одиннадцать минут первого.

– Они уже на своих местах.

– Я не знаю. Я не вижу часов, у меня глаза залиты кровью.

– Каков способ устранения американца?! Если ты соврешь, я узнаю об этом, и смерть твоя будет такой, что ты и вообразить не сумеешь. Опиши мне ваши действия!

– Операция начинается спустя пять минут после того, как я пробуду возле номера полчаса. Если Беовулф не появится ни в одном из намеченных мест, то надо брать приступом его номер. По правде говоря, я не доверяю человеку из Праги. Он может открыть огонь, не дожидаясь меня и марсельца. Он маньяк.

Василий выпрямился.

– Твои оценки превосходят твои способности.

– Я все сказал тебе. Только не бей меня! Ради Бога, дай мне вытереть глаза, я ничего не вижу!

– Хорошо. Протри глаза и вставай. Я хочу, чтобы ты все видел. Поднимайся! – Тот поднялся, закрыв обеими руками лицо. Ствол "бурана" дежурил у его шеи.

Талейников молча выжидал, глядя на телефон в дальнем углу комнаты. Он был готов говорить со своим врагом, ненависть к которому снедала его последние десять лет. Теперь он стремился услышать его голос.

Он попытается спасти жизнь своему врагу.

* * *

Скофилд поспешно увернулся, и лезвие прорвало накрахмаленную рубашку, царапнув о спрятанное под ней оружие. Дама оказалась почти невменяемой, с маниакальной страстью к убийствам. Ему бы следовало убрать ее, но он не хотел ее убивать. Он же сказал ей, что осталось еще две пули. Она прекрасно поняла, что он разделается с ней, и впала в ярость.

Так, где ее пистолет?

Она тем временем попыталась сделать новый выпад, свирепо размахивая ножом, но он уворачивался, и нож лишь резал воздух слева направо и наоборот. Надо было, чтобы нож вонзился во что-нибудь, полоснул или порезал какой-то предмет, чтобы она пришла в себя.

Скофилд прицелился ей в голову и спустил курок, но раздался лишь сухой щелчок – осечка.

Он пнул взбесившуюся дамочку правой ногой, попав ей куда-то в предплечье, ближе к подмышке, и вырубил ее на секунду. Но всего лишь на секунду. Она мгновенно пришла в себя и, озверев еще больше, ринулась на него вновь, выставив нож перед собой, словно свой пропуск в жизнь: если она коснется Скофилда, она будет свободна. Она пригнулась и, размахивая левой рукой перед собой, попыталась прикрыть правую руку с ножом. Скофилд вновь отпрянул, ища глазами какой-нибудь предмет, чтобы закрыться от ее выпадов.

Почему она не бросилась на него сразу, как вошла к нему в номер? Почему остановилась и заговорила с ним, сказав ему нечто, что заставило его насторожиться? Он понял: перед ним была не просто злобная птица, но мудрый ястреб. Она знала, когда дать себе передышку, чтобы собраться с силами, знала, что надо отвлечь противника, усыпить его бдительность, дождаться одного-единственного, но верного мига и всадить нож абсолютно неожиданно.

Она бросилась снова, как-то снизу, нож ее, нацеленный ему в ногу, описал дугу. Он перекувырнулся, она подалась назад и сделала следующий выпад, полоснув по воздуху в сантиметре от его коленной чашечки. Скофилд лупанул ее правой ногой в плечо, и она отлетела назад, но не удержалась на ногах и упала.

Скофилд схватил что подвернулось под руку – торшер – и с размаху опустил на нее, успев перед тем увернуться от очередного взмаха ножа.

Рука ее была согнута в этот момент в запястье, и удар лампы спровоцировал конвульсивное движение – нож вонзился ей в левую грудь, распоров униформу.

То, что произошло дальше, Скофилд не хотел бы вспоминать. "Горничная" стала вдруг медленно оседать на пол с остекленевшим взором, губы ее искривила жуткая предсмертная ухмылка, губы как-то разъехались, и. оскалившись, она повалилась на бок, поджав худые ноги к животу, дрожа и дергаясь. Агония длилась, дикие вскрики вырывались из горла упавшей, она перекатывалась с боку на бок, царапала ковер, слизь поползла из ее рта, и несчастная заглотила собственный язык.

Послышался ужасающий хриплый вдох, последнее усилие угасающего дыхания. Какой-то спазм почти выпрямил ее скрюченное тело. Глаза ее, безумные, широко раскрылись, глядя в пустоту, рот приоткрылся, и лицо исказила гримаса смерти. Все длилось не больше шести секунд.

Брэй нагнулся над ней и осторожно вытащил нож, раздвинув костистые пальцы. Он подошел к столику, где лежал коробок спичек, зажег одну и подставил ее под лезвие. Пламя вспыхнуло с неистовой силой, чуть не опалив ему лицо и спалив клок волос. Он бросил нож на пол и наступил на него ногой, гася пламя, пожиравшее зелье, которым было обработано лезвие. И тут зазвонил телефон.

– Это Талейников, – быстро заговорил русский в беззвучную телефонную трубку. – Я так понимаю, что твое положение не ухудшится, если ты пойдешь со мной на контакт.

– Допустим… – последовал краткий ответ.

– Ты отклонил мое предложение, проигнорировал выброшенный мной белый флаг, и, если бы я был на твоем месте, я сделал бы то же самое. Но ты не прав. Так же был бы не прав и я. Я поклялся тебя убить и, возможно, сделаю это когда-нибудь, но только не в данный момент и не таким способом. Я не школьник, который возглашает о победе до выхода на поле для игры в регби. Это неразумно в делах такого рода. Полагаю, я прав?

– Ты прочел мой ответ в шифровке, – услышал он спокойный голос. – Ты убил мою жену. Ну так приходи и попробуй взять меня. Я готов к встрече.

– Перестань! Мы оба убивали. Ты убил моего брата… и еще, задолго до этого, наивную молодую девушку, которая была вооружена лишь лозунгами и не представляла никакой угрозы для тех зверей, что расправились с ней.

– Что?!

– У нас нет времени! Есть кое-кто, кто жаждет разделаться с тобой, но я не вхожу в их число. Мне удалось схватить одного из них, он сейчас при мне…

– Ты прислал мне другую, – прервал его Скофилд. – Однако она уже мертва. Нож попал в нее, не в меня, и похоже, его можно было не всаживать так глубоко.

– Ты не должен был провоцировать ее. Это не входило в ее планы! Но мы теряем время, а у тебя нет и секунды. Послушай, что скажет тебе голландец. Его лицо несколько помято, и глаза повреждены, но говорить он вполне может. – Василий прижал трубку к губам голландца, продолжая другой рукой держать пистолет у его шеи. – Скажи ему, голландец!

– Из Вашингтона были посланы шифровки… – зашептал бедняга. – Пункты назначения: Амстердам, Марсель и Прага. Беовулф Агата должен исчезнуть. Мы все будем убиты, если он останется в живых. Шифрограммы снабжены обычными для таких ситуации грифами срочности и секретности… Это были сигналы тревоги, призывавшие нас принять меры предосторожности. Но мы поняли, что это значит: никакого промедления. Мы сами должны убрать вас. В этом нет ничего нового для вас, герр Скофилд. Вы сами многократно посылали такие шифровки и отдавали подобные приказы, герр Скофилд, и вы хорошо знаете, что они не могут не выполняться.

Талейников оторвал трубку от губ голландца и заговорил сам:

– Теперь ты слышал все. Ловушка, которую ты расставил для меня, будет использована для тебя и твоими же людьми.

В трубке повисла тишина. Беовулф молчал. Терпение Василия начало иссякать.

– Неужели ты не понимаешь? Они обменялись информацией и таким путем сумели установить место нашей встречи. Москва предоставила им эти сведения, неужели ты не можешь понять? Каждого из нас используют для того, чтобы уничтожить другого, а значит, уничтожить нас обоих. Наши действуют более грубо, и приказ о моем устранении разослан по всем управлениям советских спецслужб, военных и цивильных. Ваш Госдепартамент делает это более осторожно и в несколько ином стиле, но так, чтобы не брать на себя ответственность за эту акцию. Они просто поставили в известность тех, кому дороги не идеалы, а их собственная жизнь.

Скофилд молчал, и Талейников поспешил продолжить:

– Что тебе еще надо? Голландец должен был выманить тебя. И у тебя не было бы выхода, так как двое ожидают тебя на всех возможных путях отступления. Одного из этих двоих ты должен знать. Это человек из Праги, услугами которого ты нередко пользовался. А теперь он поджидает тебя на лестнице, а марселец у грузового лифта. И если в течение пятнадцати минут ты не появишься ни там, ни тут, они направятся к тебе. Чего ты еще хочешь?

Наконец Скофилд ответил:

– Я хочу знать, зачем ты говоришь мне все это?

– Еще раз прочти мою шифровку! Это уже не первый случай, когда нас с тобой хотят использовать. Происходят невероятные вещи, надвигается нечто, что не зависит ни от тебя, ни от меня. Об этом мало кому известно и в Вашингтоне и в Москве. Но эти люди молчат, они ничего не расскажут. А последствия будут катастрофические.

– Какие последствия?

– Я имею в виду наемных убийц. И с вашей и с нашей стороны. Этот феномен восходит корнями к прошлому…

– Но при чем здесь я? Меня это не волнует.

– Они говорят, что это ты убил его. Дмитрия Юревича.

– Ты лжешь, Талейников. Я был о тебе лучшего мнения. Юревич был устранен с помощью КГБ, так как они опасались предательства с его стороны. Ведь им было известно, что вокруг Юревича ходило много наших агентов, а я контролировал эту операцию. А для КГБ менее опасен мертвый физик, чем перебежчик.

– Ты не прав!.. Но об этом позже! У меня нет времени на споры и аргументы. Тебе нужны доказательства? Так слушай! Я надеюсь, твои уши лучше воспринимают, чем твой рассудок!

Василий заткнул "буран" за пояс и отнял телефонную трубку от уха, чтобы Скофилд мог слышать, что происходит в комнате. Затем левой рукой принялся душить голландца, но, решив не терять времени, ловким приемом сломал ему шею. Человек из Амстердама повалился на пол с душераздирающим криком. Талейников снова заговорил в трубку:

– Найдется ли хоть одно живое существо, которое заслуживает того, что я только что сотворил?

– А он что, заслужил лучшей участи?

– Ты дурак, Скофилд! Ну и помирай! – Василий в отчаянии махнул рукой. Он терял самообладание. – Нет-нет… постой! Ты не должен! Ты не можешь понять меня, но ты постарайся, я попробую объяснить в двух словах. Я ненавижу тебя, ненавижу то, за что ты выступаешь и на чем стоишь. Но именно сейчас только мы вдвоем, вместе, можем сделать то, на что мало кто Другой способен. Мы заставим людей слушать, заставим их высказаться. Если они не побоятся нас, то испугаются того, что нам известно.

– Я не знаю, о чем ты говоришь. Ты блефуешь, как эти твои кагэбэшники. Небось тебе посулили тихий уютный домик на старости лет. Но я не продаюсь. Я повторяю: приди и попробуй взять меня!

– Ну, хватит! У тебя остается одиннадцать минут. Теперь ты знаешь, где последние доказательства: одно поджидает у лифта, другое – на лестнице. Но тебе вроде все хочется узнать, как ты погибнешь? Поднимешь шум, привлечешь толпу. Они только и ждут этого. Однако я не обязан рассказывать тебе, как это произойдет. Ты можешь узнать человека из Праги, но марселец тебе неизвестен. Ты не можешь вызвать полицию, не можешь позвать управляющего. Мы оба знаем это. Продолжай искать доказательства, Скофилд! Проверь, не обманывает ли тебя твой враг! Ты все поймешь, как только сделаешь первый шаг по коридору! Если ты останешься жив, что маловероятно, то я нахожусь на пятом этаже. Комната пятьсот пятая. Все! Я сделал все, что мог… – Василий с грохотом швырнул трубку. Он был взбешен. Может, хоть это заставит американца задуматься.

Теперь ему была важна каждая секунда. Он сказал Беовулфу, что сделал все, что мог. Но это было не так. Он встал на колени и снял с потерявшего сознание голландца черное пальто.

* * *

Брэй положил трубку и задумался. Если бы он мог хотя бы выспаться, если бы не неистовая атака той женщины, так измотавшая его, если бы не Талейников, сказавший ему так много похожего на правду… Но все это уже произошло, и с Брэем случилось то, что часто случалось в последнее время. Он почти впал в ступор, ему надо было все обдумать, чтобы выбрать единственно верное решение.

Кто только на него не охотился? Ему не привыкать. Он имел дело с оппозиционерами из другого лагеря, хотя те не ставили цель убрать его. Перебежчики шли на контакт, но не для того, чтобы убить его. В нынешней ситуации необычным было то, что время обеих операций совпадало: ему одновременно угрожали и те и другие. Но, впрочем, это можно понять…

Помощник госсекретаря Конгдон действительно мог предпринять такой шаг! С виду безобидный клерк-вегетарианец нашел в себе мужество следовать своим убеждениям. Более того, он выследил Талейникова и догадался о его действиях в отношении Беовулфа. Какие еще более убедительные резоны могли понадобиться Конгдону, чтобы принять решение о ликвидации уже отстраненного от дел агента, казавшегося ему таким опасным!

Какой чудный предлог связаться с русскими! Те лишь поблагодарят за помощь в ликвидации их обоих, и Скофилда и Талейникова.

Все ясно. И так просто… Такие опытные ребята, как он или Талейников, могли бы постичь эту стратегию. Опровержения и возгласы удивления будут сопровождать друг друга, государственные деятели и в Москве и в Вашингтоне не устанут порицать и обличать жестокость двух офицеров разведывательных служб, чьи злобные амбиции были поставлены выше государственных интересов, но не преминут подчеркнуть, что так было прежде, якобы в другую эпоху, а теперь, мол, этих обоих мстителей нет, и все будет по-иному.

Скофилд уже почти слышал голос и интонации Конгдона, произносимые им ханжеские банальности в адрес бывшего резидента, слышал многозначительное покашливание этого человека, скрывавшего ложь за красивыми словами.

Но что действительно привело Скофилда в бешенство, так это то, что фальшивые заверения чиновников приобрели законную силу после того, как Талейников признался, что охотится за ним, Скофилдом, с целью мести. Русский так и сказал: "Клянусь, я убил бы тебя, Беовулф, и, возможно, в один прекрасный день сделаю это".

И вот сегодня настал этот день. И это "возможно" ничего не значит в устах русского, ибо Талейникову самому нужен Беовулф, он бы не потерпел вмешательства убийц по найму, подключенных Вашингтоном и Москвой. "Я услышу твой последний вздох", – так он пообещал Скофилду шесть лет назад. К этому он стремился тогда и об этом мечтает сейчас. Разумеется, он бы уберег Брэя от пули марсельца или человека из Праги. Еще бы! Ведь его враг достоин лучшего выстрела, то есть сделанного самим Талейниковым. И тут годятся любые игры, любые заверения, лишь бы подвести врага под этот выстрел.

О, как я устал от всего этого, подумал Скофилд, устал от напряжения и придумывания ответных ходов. Да и кто в состоянии вынести такое? А окружающие станут выжидать и ничему не помешают. Кому нужны два выведенных в тираж спецагента, для которых единственная цель в жизни убить друг друга?

Скофилд закрыл глаза, стараясь сдержать слезы. Глаза слезятся от усталости, эмоции тут ни при чем. Но сейчас не время умирать от бессилия, ибо именно он, Скофилд, должен сдюжить Если ему предстоит погибнуть, – а смерть не раз поджидала его за углом, – то уж конечно не от пули марсельца, пражанина или этого.. из Москвы. Он достоин лучшей участи. Он всегда стоил лучшего.

Талейников сказал, что Скофилду осталось ждать одиннадцать минут. Две уже прошли с тех пор, как закончился разговор с русским. Значит, он в ловушке. Если человек из Праги был именно тем, кого имел в виду Талейников, то штурм номера не заставит себя ждать, и при этом риск для нападающих будет минимальный. Они применят газовые пистолеты, человек из Праги не раз побеждал в таких переделках Следовательно, нужно немедленно выбраться из номера. Но в холле могут быть люди. Как правило, если многолюдно, то это на руку убийцам, отнюдь не жертве Голландец должен был выманить Скофилда, но его миссия кончена, значит, оставшиеся двое непременно ворвутся в номер. Правда, есть одно преимущество: поскольку известно, где и когда начнется атака, можно использовать людей в холле как прикрытие и попытаться добраться хотя бы до первого этажа. Хорошо бы сменить внешность. Мудрить не стоит, лишь бы ввести в заблуждение и избежать перестрелки в холле

Восемь минут. Возможно, уже меньше. Надо подготовиться.

У него есть в распоряжении только то, чем он обладает от природы. Ему предстоит бежать, бежать не останавливаясь, не думая о том, как долго он пробежит и как далеко уйдет. Он и представить себе не мог последствия своего побега. Во всяком случае сейчас у него не было времени, чтобы обдумать это. Он должен выбраться из засады, выставленной тремя врагами, жаждущими его смерти. Причем один из троих был наиболее опасен, ибо его не посылали ни Москва, ни Вашингтон. Он пришел за жизнью Скофилда сам.

Брэй ринулся к лежавшей на полу женщине, перетащил труп в ванную и закрыл дверь. Затем поднял с пола торшер и с силой ударил по замку на входной двери. Теперь открыть ее снаружи можно было лишь выломав.

Его одежда, разбросанная по номеру, не имела никаких меток прачечной или других характерных признаков, по которым можно было бы установить его личность. Что же касается отпечатков пальцев, то на это потребуется время, но к тому моменту он будет уже далеко отсюда, если, конечно, останется в живых. Единственное, что было ему нужно, так это портфель-чемоданчик с различными вещами и предметами, необходимыми человеку его профессии. Он закрыл его, закодировал замок и положил на кровать. Затем надел пиджак, подошел к телефону и набрал номер коммутатора.

– Это номер двести тринадцатый, – медленно проговорил Скофилд, переходя на шепот и стараясь сделать вид, что теряет силы. – Мне не хотелось бы обременять вас, но мое состояние оставляет желать лучшего, у меня приступ… мне необходима помощь…

И с размаху швырнул телефон на пол.

Глава 10

Талейников надел черное пальто и, нагнувшись, снял серый шарф с голландца. Обмотав его вокруг шеи, он подобрал серую шляпу, валявшуюся рядом с опрокинутым стулом. Она оказалась слишком велика, он сдвинул ее на затылок, чтобы сидела более ловко, и направился к двери. Проходя мимо шкафа, он приказал сидевшим внутри молодым американцам:

– Оставайтесь здесь и не произносите ни звука! Я буду рядом в коридоре и, если услышу шум, вернусь, и вы пожалеете об этом.

Пройдя холл, он поспешил к центральным лифтам и, миновав их, подошел к небольшому служебному подъемнику в темном конце коридора. У стены он заметил сервировочный столик на колесах, обычно используемый прислугой. Василий достал из-за пояса "буран" и переложил его в карман пальто, а левой рукой нажал кнопку вызова. Над дверью лифта зажглась красная лампочка с цифрой "2", значит, лифт находился на втором этаже. Следовательно, марселец прибыл на место. Вскоре цифра "2" погасла, затем загорелась цифра "3", а потом "4". Василий обернулся спиной ко входу в лифт и приготовился на случай непредвиденной реакции – на свое черное пальто и серую шляпу. Но когда дверь лифта открылась, он с удивлением обнаружил, что кабина пуста. Он вошел и нажал кнопку второго этажа.

* * *

– Сэр?! Алло, сэр?! О Бог мой, что-то случилось в двести тринадцатом номере! – Взволнованный голос телефонистки потревожил персонал. – Пошлите наверх пару мальчиков! А я буду вызывать "скорую помощь". У него, похоже, сердечный приступ или что-то в этом роде…

Поднялась суета.

Скофилд стоял у двери и ждал. Наконец в коридоре раздались торопливые шаги и шум голосов. Скофилд заранее отпер сломанный замок. Дверь распахнулась, и на пороге появился дежурный в сопровождении мальчика-посыльного.

– Скажи спасибо, что дверь не закрыта! А где?..

В этот момент Брэй вышел из-за двери, держа пистолет наготове.

– Никто не собирается стрелять, – спокойно заявил он. – Просто делайте все точно так, как я скажу. Вы, – обратился он к дежурному, – снимайте униформу. А вы, – он повернулся к мальчику, – позвоните и попросите телефонистку прислать сюда управляющего. Сделайте вид, что вам показалось, будто я умер, и вы ничего не хотите здесь трогать без управляющего.

Тот, что постарше, покосился на пистолет в руке Скофилда и среагировал быстрее. Он кинулся к телефону. Начало было положено, паника росла.

Тем временем Брэй переоделся в форменный пиджак и скомандовал:

– Фуражку!

Ему немедленно была вручена и фуражка.

– Боже мой, пошлите сюда кого-нибудь еще, скорее! – прокричал в трубку перепуганный дежурный.

Скофилд жестом приказал ему встать рядом с собой у двери, а мальчику велел скрыться в ванной. Держа оружие нацеленным на дежурного, он подскочил к двери в ванную и запер ее.

– Теперь отойди вправо, – приказал он мальчишке, – и постучи мне в дверь оттуда.

Мальчик повиновался.

Брэй снова ударил торшером по замку, пытаясь выбить его. Дверь закрылась надежно. Он выстрелил из пистолета в ту часть двери, за которой, по его представлению, не стоял мальчик.

– Это была пуля, – пояснил он, – что бы ты ни услышал, держи язык за зубами, а то я всажу вторую, но уже в тебя. Помни, я здесь, под дверью!

Так, мальчишка будет молчать, что бы ни случилось. Брэй повернулся к дежурному.

– Где лестница? – быстро спросил он, беря с кровати свой чемодан.

– Через холл к лифтам, а там направо…

– А где служебный лифт?

– Через холл туда же, но с левой стороны…

– Слушай меня внимательно, – прервал его Скофилд, – и запомни, что я тебе скажу. Через несколько секунд мы услышим, как сюда поднимается управляющий и с ним, возможно, еще несколько человек. Когда они появятся в холле, я открою дверь, а ты выскочишь и заорешь, а затем припустишь по коридору, а я за тобой.

– Бог мой! Что же вы хотите, чтобы я кричал?!

– Можешь кричать, что ты мечтаешь скорее убраться отсюда. Что хочешь, то и кричи. Я думаю, это тебе будет нетрудно.

– А куда мы победим?.. У меня жена и четверо детей!

– Вот и хорошо. Почему бы в таком случае тебе не побежать домой?

– Что-о-о?

– Как быстрее всего добраться до вестибюля?

– О Боже! Я не знаю!

– Лифта придется ждать…

– Может, по лестнице?.. Только по лестнице! – Дежурный был в восторге от своей догадки.

– Ну что ж, значит, по лестнице, – проговорил Скофилд, приложив ухо к двери и прислушиваясь.

Голоса были слышны еще невнятно, но шум нарастал. Отдельные слова, впрочем, можно было разобрать. Он услышал: "скорая помощь", "полиция", "несчастный случай". Похоже, к номеру спешили три или четыре человека.

Брэй открыл дверь и вытолкнул дежурного в коридор.

– Давай! – резко скомандовал он.

* * *

Как только лифт остановился на втором этаже, Талейников повернулся спиной к выходу. Но появление человека в черном пальто и серой шляпе и на этот раз не произвело никакого эффекта. Марсельца поблизости не было. Зато так же, как и на пятом этаже, здесь у лифта стоял столик с остатками позднего завтрака. Держа руку на "буране", спрятанном в кармане пальто, Василий вышел из лифта и осмотрелся. В дальнем конце коридора, как раз там, где находился номер 213, Талейников заметил фигуру в грубом твидовом пиджаке. Человек жался к стене. Талейников взглянул на часы. Стрелки показывали 12.31. До штурма оставалось четыре минуты.

Василий подумал, успел ли Скофилд подготовиться. К примеру, позвонить по телефону, забаррикадировать дверь.

Да, Скофилд все обдумал. Василий понял это, когда увидел, как появились трое встревоженных мужчин, одним из которых был управляющий. Второй походил на врача, а третий скорее всего был частный детектив.

Они торопливо прошли мимо марсельца, который при их приближении ретировался, и направились в номер Скофилда. Француз выхватил из кармана оружие.

В другом конце холла, под надписью "Выход", светившейся красными буквами, распахнулась тяжелая дверь, и появился человек из Праги. Он кивнул марсельцу. В правой руке он держал длинноствольный автоматический пистолет, а в левой – какой-то странный предмет. Талейников присмотрелся и понял, что это гранатомет. Наверняка у него есть и другое оружие, подумал Василий. Он знал, что человек из Праги обычно экипирован, словно ходячий арсенал. Скорее всего, они применят дымовую завесу, а затем начнут палить без разбору, рассчитывая, что первым из номера в коридор выскочит Скофилд. Василий выхватил пистолет и занял исходную позицию. Он уже готов был крикнуть, как услышал шум, ор, топот ног.

– Скорее отсюда! Ради Бога, дайте мне уйти отсюда куда-нибудь, чтобы не видеть этого! – кричал обезумевший дежурный. Он вылетел из номера Скофилда, а за ним помчался еще какой-то служащий отеля в форме. Оба бросились бежать по коридору, но один свернул вправо, на ходу сбив с ног человека из Праги. Тот вскочил и ударил бежавшего стволом пистолета, крикнув что-то марсельцу. Марселец оказался не дурак и среагировал мгновенно. Он кинулся за вторым, побежавшим налево к лифту. Но было поздно. Двери кабины закрылись, и загорелась надпись "Занято".

Значит, успел, подумал Василий.

Беовулф Агата прорвал цепь атакующих.

Талейников так и остался за стеклянными дверями, отделявшими лифтовой холл от коридора. В общей суматохе его никто не заметил. Но марселец и его напарник отлично видели, что второй вырвавшийся из номера 213 уехал на лифте. Оба наблюдали за табло, на котором загорались номера этажей. Талейников смотрел туда же, ожидая увидеть цифру первого этажа. Но, к его удивлению, лифт остановился на цифре "3".

Что это со Скофилдом? Он должен был стремглав бежать на улицу и, смешавшись с толпой, исчезнуть из опасного района как можно скорее, скрыться в любом из убежищ. А вместо этого он остался в горячей точке! Опять какое-то безумие.

Но спустя секунду Василий все понял: Беовулф Агата вернулся за ним.

Василий следил за марсельцем и чехом. Один, жестикулируя, убеждал другого. Наконец француз кивнул и нажал на кнопку вызова лифта, а человек из Праги бросился к дверям на главную улицу.

Талейникову очень хотелось знать содержание их краткого, но содержательного разговора: это помогло бы сберечь драгоценное время. Он сунул свой "буран" в карман пальто и бросился из холла в коридор к служебному лифту прямо навстречу марсельцу. Его внешность – черное пальто, серый шелковый шарф и огромная серая шляпа – должна была убедить марсельца, что перед ним человек из Амстердама. И француз и чех видели его лишь один раз в кафе напротив отеля, да и то мельком, помня, что по плану он должен был караулить у номера Скофилда. Василий прокричал на плохом французском "Что случилось?", и "акцент" должен был помочь создать впечатление, что на французском говорит голландец.

Судя по реакции марсельца, этот достаточно примитивный розыгрыш тем не менее имел успех. Француз в свою очередь бросился навстречу Талейникову, поясняя на бегу:

– Что ты делаешь здесь? Все полетело к чертям! Какие-то люди вломились в комнату Скофилда, разбили дверь, но он сбежал! Человек из Праги… – Но тут марселец запнулся: он разглядел лицо того, кто находился прямо перед ним. Потрясение было так велико, что он на мгновение застыл, а Василий резко выбросил вперед правую руку и, выворачивая кисть противника, выбил его оружие. Боль была очень сильной – француз вскрикнул. Талейников ударил еще пару раз, чуть не размазав его по стене, а правой ногой влепил ему в пах. Он успел схватить марсельца за ухо и, выкручивая его, прокричал:

– Быстро говори, где чех?! В твоем распоряжении одна секунда!

– Мы хотели добраться до крыши… постепенно… проверяя этаж за этажом.

– Зачем?

Боже мой, подумал Василий, неужели им известно о вентиляционной трубе, которая ведет из отеля в соседнее здание? Он еще раз ударил коленом в причинное место марсельца.

– Почему?

– Человек из Праги уверен, что Скофилд опасался ваших людей, ждущих на улице, и поэтому что-то придумал в своей комнате, чтобы выкрутиться!.. О, отпустите, ради Бога!

Василий ударил француза его же пистолетом в челюсть, а затем по голове, и тот рухнул, теряя сознание. Затем он подтащил своего противника к номеру 213 и оставил тело у стены. Пусть те, кто выйдут из номера Скофилда, натолкнутся на этого субъекта с проломленной головой. Это усилит панику, а Талейников сумеет отвоевать таким образом еще несколько минут.

Тем временем подъехал лифт, который марселец успел вызвать, Василий быстро вбежал в кабину. В тот момент, когда двери уже закрывались, из номера 213 вышли двое мужчин, один из них – управляющий отелем. Увидев неподвижное тело и рядом лужу крови, он в ужасе заорал.

* * *

Скофилд сорвал с себя пиджак и форменную фуражку, отшвырнул их и торопливо надел пальто. Лифт остановился на третьем этаже, но выйти Скофилд не успел. В кабину вошла горничная с кипой полотенец. Она кивнула ему, он машинально ответил. Горничная нажала кнопку четвертого этажа, доехала и вышла. Брэй нажал на цифру "шесть". Оставшись один в лифте, он решил, что с шестого сразу спустится на пятый этаж. Ему надо было убедиться, что Талейников в отеле, и только после этого принять решение о дальнейших действиях.

Комната 505. Этот номер Талейников сообщил ему по телефону, пообещав, что будет ждать. Брэй пытался еще раз вспомнить содержание шифровки, полученной от русского, но не мог припомнить ничего, что подтвердило бы местонахождение Василия. Пять-ноль-пять.

Пять – смерть – пять…

"Я жду тебя на пятом этаже. Один из нас погибнет". Неужели так просто? Принял ли Талейников его вызов? Неужели он так возбужден или, наоборот, так измотан, что ему ничего не остается, как только предложить место для дуэли? Зачем он сказал, что он в номере 505?

Бога ради, пора кончать со всем этим. Я иду, Талейников! Будь ты хоть сам черт, но тебе не по плечу Беовулф Агата, подумал Скофилд.

Лифт остановился на шестом этаже, и в кабину вошли двое прекрасно одетых мужчин. У Брэя перехватило дыхание. Вошедшие не заметили, что человек в кабине взволнован. Они оживленно говорили о своих делах, но один все же бросил беглый взгляд на Брэя: заросшее щетиной лицо, покрасневшие от бессонницы глаза. Наверное, видок у меня, догадался Брэй. Он подступил к дверям, стараясь держаться спиной к вошедшим, избегая их неодобрительных взглядов. Сжимая одной рукой портфель, а другой, спрятанной в кармане, оружие вышел на пятом этаже.

В длинном коридоре никого не было. Планировка была такая же, как и на втором этаже. Вправо по коридору виднелись стеклянные двери, за которыми находился служебный лифт. Именно лифт и привлек внимание Скофилда: створки его дверей продолжали вибрировать. Значит, кто-то только что вышел из лифта. Брэй выхватил "Магнум-4", но затем передумал. К чему нарываться, когда идешь убивать. Надо не делать шума, не привлекать до поры внимание к себе.

Через мгновение он с облегчением заметил сервировочный столик на колесах. Подтверждая его догадку, послышался звон посуды, которую ставили на поднос. Значит, этот человек, приехавший на пятый этаж служебным лифтом, – всего лишь кто-то из прислуги. Он, или она, убирает посуду в номерах. А если использовать этого служащего или прислугу, чтобы войти в номер 505? Но как с его настораживающе неряшливой внешностью, с его щетиной подойти к горничной? Она может испугаться. Нет, надо быть предусмотрительным. Приходится учитывать все мелочи. Ох уж это ожидание встречи! Он уже так измотан… Брэй быстро подошел к столику, на котором стояли стеклянные пепельницы, собранные для мытья, забрал четыре из них и разложил по карманам. Прижимая портфель-чемоданчик к груди, он остановился и прислушался. Удалось расслышать быстрые шаги где-то внизу, которые, правда, почти сразу стихли. Затем раздался странный металлический звук, но и он через секунду прекратился. Что это было? Наконец он понял, в чем дело. Лестница вела еще и к добавочному выходу на случай пожара. Похоже, кто-то этажом ниже воспользовался чем-то вроде металлической линейки, чтобы открыть замок и попасть с лестницы в коридоры этажа. Все звуки разом стихли.

Пять-ноль-пять. Ничего не значащий номер, вряд ли стоит понимать его как цифровой код и искать дополнительную информацию.

Теперь ему стала ясна тактика Талейникова. Он и сам поступил бы точно так же. Вряд ли русский поджидает его в номере. Это опасно. Не пойдет он и на шестой, последний этаж, хотя мог бы предположить, что Скофилд предпочтет пробираться на крышу, а не на улицу. Но наверху ждать неразумно, ибо там некуда отступать и негде укрыться. Скорее всего русский ожидает его появления со стороны лестницы. Скофилд поставил чемоданчик на пол и достал из кармана две стеклянные пепельницы. Близилась развязка, каждую минуту могло что-то произойти.

Дверь этажом ниже с легким скрипом открылась, и Брэй немедленно среагировал, швырнув в проем лестницы одну из пепельниц. Звук разбитого стекла раскатился по коридору.

Послышались тяжелые шаги, стихающие с каждой секундой: тот, кто поднимался вверх, вероятно, двигался теперь крадучись и жался к стене. Скофилд отправил вслед за первой и вторую пепельницу. Фигура на лестнице уже показалась. И тогда Брэй выстрелил. Человек вскрикнул, дернулся и куда-то отклонился, пытаясь выпасть из виду.

Скофилд спустился на три ступеньки ниже, держась стены. Вдруг он заметил чью-то ногу и выстрелил еще раз. Пуля рикошетом отскочила от чего-то стального и с поющим звуком впилась в цементную стену. Значит, он промахнулся. Он только ранил русского, но еще не убил.

Вдруг возник и стал расти, приближаясь, иной звук. Это была сирена. В здание уже вбегали люди, снизу в дверях раздались крик, шум, топот ног.

С каждым новым звуком, заполнявшим пространство, шансы на побег уменьшались. Вот-вот все кончится. Оставалось лишь сделать последний выбор. Он вспомнил старое правило, которое заключало весь опыт прошлых лет: открой огонь первым, вызови на себя ответный огонь. Но это означало, что следует обнаружить свое местонахождение. Тебя могут ранить, когда ты высунешься. Но что рана, что даже серьезное ранение в сравнении со спасенной жизнью?

Секунды уходили. Альтернативы не было. Брэй вынул две последние пепельницы и бросил их одну за другой в лестничный проем, а затем поспешно спустился чуть ниже и при этом взмахнул рукой, описав в воздухе дугу. Он надеялся, что его руку русский заметит и выстрелит или подберется к нему повыше. Тут-то Брэй и применит свое оружие.

Два глухих взрыва разорвали едва восстановившуюся на лестнице тишину. Внезапно кто-то выбил пистолет из его руки! Из его правой руки! Он беспомощно проводил глазами свой "магнум", выпавший из разжатых пальцев, увидел кровь, заливающую ладонь, и затем услышал звон пули, которая рикошетом отскакивала от стальных прутьев лестничных перил. Он был обезоружен шальным выстрелом. И словно убит стальным эхом отлетавшей пули. Его пистолет тоже с грохотом прыгал по ступеням. Он было нагнулся за ним, хотя понимал, что поймать его уже не успеет. Убийца, стоявший ниже, высунулся и направил ствол своего оружия на Скофилда.

Но это был не Талейников! Брэй увидел лицо другого человека, совсем не того, кого прекрасно знал по тысячам фотографий и ненавидел последние десять лет! В Скофилда целился человек из Праги, тот самый, которого Брэй слишком часто использовал для своих надобностей. И вот теперь этот человек собирался убить его.

Две мысли, одна опережая другую, пронеслись в голове у Брэя. Два итоговых соображения: смерть пришла, она вот-вот наступит (он возблагодарил судьбу) и еще – Талейников будет лишен возможности заполучить свой трофей.

– Каждый из нас делает свою работу, – заговорил человек из Праги. – Ты научил меня этому, Беовулф!

– Тебе никогда не выбраться отсюда.

– Ты забыл свои собственные уроки: "Брось оружие и смешайся с толпой". Я-то выберусь, а вот ты – нет. Ибо если ты выйдешь отсюда, многие погибнут!

– Подождите! – Голос незнакомца раздался сверху. Человек появился бесшумно и властно вмешался в чужой разговор.

Пражанин среагировал мгновенно: он развернулся и направил свою пушку на остановившегося выше Василия Талейникова. Русский сделал только один выстрел, и чех свалился с дыркой во лбу, прямо на Скофилда, подавшегося в этот момент за своим пистолетом. Брэй резко увернулся, отскочил и ринулся вниз, щедро стреляя вверх в направлении ненавистного человека из КГБ. Он не позволит Талейникову спасти себя, Скофилда, от руки убийцы из Праги, чтобы потом стать добычей русского. "Я услышу твой последний вздох!.." Но не здесь, не сейчас, подумал Скофилд, вспомнив слова Талейникова. Не теперь! Пока я могу двигаться, я тебе не дамся!

Однако двинуться дальше он не смог. Внезапно он ощутил удар, и ему показалось, что у него раскололась голова, перед глазами мелькнула слепящая вспышка света, затем наступила темнота, и все шумы и звуки отошли куда-то вдаль.

При попытке уклониться от линии огня русского он ударился головой о стальные перила и потерял способность воспринимать что-либо быстро и верно. Но за секунду до опустившейся на глаза темноты он успел заметить силуэт русского, спешившего к нему вниз по лестнице. Силуэт этот был почти размыт, но почему-то у Брэя не оставалось никаких сомнений, что этот ладно скроенный, мощного сложения человек – никто иной, как Талейников. Почти ничего не видя, Брэй уже попытался поднять пистолет, но не смог. В следующий миг он получил по руке тяжелым ботинком, и пистолет выпал из его разжавшихся пальцев.

– Сделай это, – прошептал Скофилд. – Ради Бога, сделай это прямо сейчас! Ты победил случайно. Только случай помог тебе…

– Я никого не победил! И мне не нужна такая победа. Поднимайся! Шевелись! Полиция уже здесь, они в любой момент появятся на лестнице.

Брэй почувствовал, как сильные руки подняли его, и чужое плечо оказалось под его рукой.

– Какого черта?! Что ты делаешь? – Он не узнал своего голоса, ибо боль оглушила его.

– Ты ранен. Рана на шее открылась, но это не так страшно. Однако голова у тебя повреждена, правда не знаю, насколько серьезно.

– Что?

– Здесь есть выход. Я знаю это место, уже два года мне известен каждый закоулок в этом здании. Пошли! Помогай мне. Переставляй ноги! Нам надо на крышу.

– Мой портфель…

– Я взял его.

Они оказались в достаточно просторном металлическом туннеле, служившем частью вентиляционной системы. Потоки холодного воздуха лились вдоль вибрирующих гофрированных стен, пол тоже был рифленый.

Они пробирались ползком, и Талейников говорил глухим голосом:

– Это главная воздушная магистраль, она соединяет отель и соседнее здание. Обе постройки составляют единую систему инженерных коммуникаций и принадлежат одной компании.

Скофилд постепенно приходил в себя, ощущая, что руки и ноги повинуются ему. Русский разорвал шарф пополам и обмотал ему голову и шею. Кровотечение не останавливалось, но стало не таким обильным благодаря тугой повязке. Способность соображать вернулась к Брэю, и все же происходящего он не понимал.

– Ты спас мне жизнь. Хотел бы я знать почему?

– Старайся потише говорить, – прошептал человек из КГБ, – и продолжай двигаться.

– Но я хочу получить ответ.

– Я уже дал его тебе.

– Ты был неубедителен.

– И ты и я жили во лжи и ничего не видели кроме нее.

– От тебя я ничего другого и не жду.

– Через несколько минут ты обретешь ощущение определенности. Я тебе это обеспечу.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда мы доберемся до конца трубы, нам нужно будет выбраться через фрамугу, которая находится на уровне трех-четырех метров от земли. Я сумею и помогу тебе спуститься и выскочить на улицу, но мы должны действовать быстро, каждая секунда на счету. Там поблизости могут оказаться люди. Они испугаются, поднимется паника. Зевак можно отогнать, если стрелять поверх голов.

– Что?

– Да. Я верну тебе твой пистолет.

– Ты убил мою жену…

– А ты убил моего брата… Но сначала вояки из вашей оккупационной армии доставили нам труп молодой девушки, почти ребенка… Я так любил ее… То, что я получил, было не слишком приятно для глаз.

– Я ничего не знал об этом.

– Зато теперь ты знаешь. Пора принимать решение.

Фрамуга шириной в метр двадцать выходила в полутемное помещение, заваленное какими-то ящиками. По всем признакам, вокруг никого не было. Талейников протянул Скофилду пистолет и принялся отодвигать металлический щит, налегая плечом. Это ему удалось, и щит с грохотом упал на цементный пол. Русский выждал, опасаясь, что на шум сбегутся люди, но кругом по-прежнему было тихо. Тогда он высунул ноги в окно и как-то ввинчиваясь начал спускаться. Ухватившись руками за металлическую раму, он повис над полом и приготовился спрыгнуть вниз, но тут услышал странный звук. Сначала слабый, затем громче и отчетливее. Талейников замер, повиснув на руках между фрамугой и полом.

– Доброе утро, приятель, – тихо произнес кто-то по-русски. – Моя походка улучшилась со времен Риги, не так ли? Они сделали мне новую ногу.

Брэй подтянулся и подался назад в темноту вентиляционной трубы. Внизу, рядом с большим ящиком, стоял человек с тростью, у которого вместо правой ноги был протез, точнее, даже не протез, а деревяшка, из тех, что обычно крепятся к культе на ремнях. Калека продолжал говорить, доставая из кармана оружие:

– Я слишком хорошо тебя знаю, старина. Ты был выдающийся учитель. Ты потратил целый час в свое время, чтобы я освоил этот выход, ты дал мне час на то, чтобы я выбрался через эту лазейку. У тебя самого на сей раз было несколько путей для побега, но ты должен был выбрать именно этот. Мне очень жаль, мой учитель, но мы не можем позволить тебе дальше разгуливать по свету.

И человек прицелился.

Но Скофилд успел выстрелить первым.

* * *

Они выскочили и понеслись по аллее, перебежав улицу и оставив позади отель на Небраска-авеню. Три патрульные машины блокировали вход в здание. Их мощные прожектора шарили по крыше. Тут же стояла машина "Скорой помощи". Все выходы были перекрыты полицейскими, переговаривавшимися по рации. Прилегающую территорию успели обнести сеткой. Из отеля вынесли трупы на носилках, покрытые простынями. Под одной, немного сбившейся, была видна окровавленная голова человека из Праги. Полиция отгоняла любопытных прохожих, представители властей, суетясь, сновали взад-вперед, отдавая распоряжения.

Добежав до каменной стены, беглецы остановились, чтобы прийти в себя. Оба привалились к стене спинами, тяжело дыша – глаза у них чуть не вылезали из орбит от напряжения.

– Когда ты наберешься сил, – переводя дыхание, проговорил Талейников, – мы попытаемся смешаться с толпой и пройти еще несколько кварталов до того места, где можно будет без всякого риска взять такси. Однако, чтобы быть до конца честным, я должен признаться, что не знаю, куда нам идти.

– Я знаю, – сказал Скофилд, отлепившись от стены. – Нам не стоит останавливаться, пока у них там паника. Они вот-вот начнут прочесывать окрестности, обязательно будут искать раненых, ведь была перестрелка.

– Одну секунду! – Русский пристально посмотрел в лицо американцу. – Три дня назад я был еще неподалеку от Севастополя и уже тогда знал, что скажу тебе, если мы увидимся. Теперь я повторяю еще раз: или мы убьем друг друга, Беовулф Агата, или все-таки будем говорить.

Скофилд уставился на Талейникова.

– Мы можем сделать и то и другое, – ответил он. – Пошли!

Глава 11

Домик находился на окраине штата Мэриленд на берегу реки. С трех сторон его окружали поля. Других домов поблизости не было. С остальным миром это местечко связывала разбитая грязная дорога, по которой не рискнул бы поехать ни один таксист. Но в этом не было никакой необходимости: вместо поисков такси Брэй позвонил в иранское посольство одному из работавших там агентов САВАК, замешанному в торговле наркотиками и занимавшемуся обменом студентов, которые затем не возвращались на родину, что очень раздражало шаха. В результате переговоров в одном из переулков, прилегавших к заранее оговоренной улице, был оставлен взятый напрокат автомобиль, ключи от которого лежали под ковриком на переднем сиденье.

Домик принадлежал профессору политологии из Джорджтауна, тайному гомосексуалисту, с которым Скофилд подружился несколько лет назад и для которого он вычистил некоторые пассажи из досье, по совершенно непонятным причинам заведенного в Госдепартаменте и не имевшего никакого отношения к способностям этого профессора оценивать и классифицировать любые цифровые данные. Брэй не раз пользовался домом во время своих наездов в Вашингтон, особенно когда хотел оказаться в недосягаемости для кабинетных стратегов или провести время с женщиной. Достаточно было всего лишь позвонить профессору, и далее не возникало никаких вопросов. Ему тут же сообщали, где можно получить ключи.

Жилище было вполне сносным, и что особенно радовало, так это наличие камина. На сей раз ключи были оставлены справа под второй застрехой, и Брэй снял их с гвоздя, забравшись по приставной лестнице, прислоненной к стоявшему рядом с домом дереву. Обстановка была бесхитростная, даже простоватая: мебель прямо-таки спартанская, побеленные стены венчали тяжелые балки темного дерева. Уют обеспечивали стеганые подушки, разбросанные в изобилии то тут, то там, и оживлявшие скудную цветовую гамму интерьера шторы в красно-белую клетку. По обеим сторонам камина от пола до потолка шли стеллажи с книгами; их разноцветные обложки сообщали дополнительное цветовое разнообразие и придавали жилой вид помещению.

– Он образованный человек! – заметил Талейников, читая названия книг на полках.

– Да, очень, – подтвердил Брэй, зажигая газовую колонку. – Там спички на камине, а дрова сложены слева у стены. Можно разжечь…

– Как угодно! – откликнулся Талейников, беря спички и поджигая дрова в камине. Он стоял на коленях спиной к Брэю, а тот пояснял:

– Это одно из условий пользования помещением. За собой надо убрать и приготовить все на следующую растопку.

– Одно из условий? А каковы же остальные?

– Их не так уж много. Но одно непременное: держать язык за зубами насчет местонахождения убежища и имени его владельца.

– И это удобно, – одобрил Василий, отдернув руку от весело занявшегося пламени. – Дрова оказались сухие.

– Да уж, – согласился Брэй, довольный убежищем и тем, что оно нравится русскому. – Я не хочу обсуждать что-либо до тех пор, пока не сосну хоть немного. Может, ты не согласен, но ничего не поделаешь.

– Не возражаю. У меня сейчас тоже мозги не в порядке, а хотелось бы поговорить. Но возможно, я куда меньше спал за последнее время, чем ты.

– Два часа назад мы собирались прикончить друг друга. Но никто из нас не сделал этого.

– И даже наоборот, мы помешали другим проделать это с нами.

– Что погашает наши обязательства по отношению друг к другу, – вставил Брэй.

– А никаких обязательств и нет. Хотя допускаю, что ты обнаружишь одно, очень существенное, когда мы наконец поговорим.

– Возможно, ты прав, но что-то я сомневаюсь. Тебе, может, и надо ладить с Москвой, а я не собираюсь иметь дело с Вашингтоном после того, что произошло сегодня. Я еще кое-что могу. Возможно, в этом и состоит разница между нами.

– Ради нашего выживания, ради многих других жизней, я страстно хочу надеяться, что ты прав.

– Я прав. И собираюсь идти спать. – Скофилд указал на диванчик у стены. – Его можно разложить. Одеяла в шкафу вон там. А я отправляюсь в спальню. – Он направился к двери, но обернулся и взглянул на русского. – Между прочим, дверь я запру, а сплю я очень чутко.

– Условие это устраивает нас обоих, – сказал Талейников. – Тебе нечего опасаться меня.

– Я никогда тебя не боялся, – ответил Брэй.

* * *

Скофилд услышал тихие скребущие звуки, выскользнул из-под простыни и сжал в руке пистолет. Он был готов выстрелить, но в комнате никого не оказалось. Лунный свет струился сквозь окно и рассеивался пятнами по стенам и потолку, почему-то напоминая иллюминацию, хотя освещение было призрачным. Какое-то мгновение он не мог сообразить, где находится, так велика была его усталость, погрузившая его в глубокий сон. Но как только ноги коснулись пола, он понял, где он, и вспомнил, что его враг в соседней комнате. Странный враг, спасший ему жизнь. Враг, чью жизнь и сам Брэй спас чуть позже в ответ на поступок русского.

Брэй взглянул на фосфоресцирующий циферблат своих часов. Стрелки показывали пятнадцать минут пятого. Значит, он проспал почти тринадцать часов. Руки и ноги отяжелели, веки слиплись, в горле пересохло. Он присел на краю кровати, глубоко вдыхая прохладный утренний воздух. Отложив пистолет, он встряхнул руки, пошевелил пальцами и посмотрел на запертую дверь.

Ага! Талейников уже встал и разжег огонь – потрескивание поленьев подтверждало это. Скофилд решил на несколько минут отложить встречу с русским. Щетина уже колола ему шею, доставляя массу неудобств. В ванной всегда было чем побриться. Он может позволить себе роскошь выбриться и сменить повязки на шее и голове, наложенные русским четырнадцать часов назад. Это даст ему возможность еще ненадолго отложить беседу с агентом КГБ – бывшим?.. Чего бы она ни касалась, Брэй не желал участвовать в ней, хотя сознавал, что благодаря неожиданным событиям двадцатичетырехчасовой давности он оказался вовлечен в какую-то историю. Царапина от пули на шее вроде затянулась, а голова ныла от тупой боли.

Было 4.37, когда он открыл дверь и предстал перед Талейниковым. Тот стоял у камина, потягивая какой-то напиток из чашки.

– Прошу прощения, что гудящее пламя потревожило тебя, – сказал русский. – А может, звук открываемой двери в передней. Или ты не слышал?..

– Жар вышел, – заметил Брэй, глядя на газовую колонку, обеспечивавшую тепло в батареях.

– Я думаю, газ в баллоне кончился.

– Ты поэтому выходил?

– Нет, я вышел облегчиться. Здесь ведь нет туалета.

– Я забыл…

– А ты слышал, как я выходил или когда я вернулся?

– Это кофе? – не отвечая на вопрос, поинтересовался Брэй.

– Да, – ответил Талейников. – Одна из скверных привычек, которыми я обзавелся на Западе. У вас чай безвкусный. Возьми там кофейник у плиты. Я удивляюсь, что ты не почуял аромат свежесваренного кофе.

– Я почуял, – соврал Брэй. – Но он слабоват.

– Ну вот мы и поговорили о пустяках.

– И весьма легковесно, – добавил Скофилд, попивая кофе. – Ты вроде уверял, что у тебя есть что сказать мне. Давай!

– Сначала я задам тебе один вопрос. Ты когда-нибудь слышал об организации под названием Матарезе?

Скофилд помолчал, припоминая, затем кивнул:

– Политические убийцы по найму, возглавлявшиеся каким-то центром с Корсики. Появились где-то около пятидесяти лет назад и сошли на нет в сороковых годах сразу после окончания войны. А в чем дело?

– Дело в том, что они никогда не прекращали своей деятельности, а только перешли на более законспирированный уровень организации, если хочешь, и в более опасной форме. Они активизировались с начала шестидесятых годов и действуют по сей день. Они проникли во все наиболее важные государственные структуры и сферы обеих наших стран. Их цель – контроль над деятельностью правительств. Матарезе ответственны за смерть генерала Энтони Блэкборна в Америке и Дмитрия Юревича в России.

Брэй пил кофе, изучая поверх чашки лицо русского.

– Откуда ты знаешь? И почему веришь в это?

– Один очень старый человек, который видел в жизни больше, чем мы с тобой вместе взятые, установил это. Он не ошибался. Он был одним из тех немногих, кто – предположительно – имел дело с солдатами Матарезе.

– Видел? Был? Почему все в прошедшем времени?

– Просто потому, что он умер. Он вызвал меня, умирая. Он хотел, чтобы я все знал. Он имел доступ к информации, до которой ни тебе, ни мне никогда не добраться ни при каких обстоятельствах.

– Кто же он?

– Алексей Крупский. Это имя ни о чем не говорит тебе, насколько я понимаю, поэтому поясню.

– Ни о чем не говорит? – прервал его Скофилд, пересаживаясь в кресло поближе к камину. – Ну, не совсем… Крупский – крутой парень из Кривого Рога, ветеран-"истребитель" из Девятого управления КГБ, я имею в виду тогдашнюю "Девятку", конечно.

– Ты работаешь безупречно, владеешь информацией, но ты, как о тебе говорят, теоретик из Гарварда.

– Кропотливая исследовательская работа дает свои плоды. Крупский был отправлен на покой почти двадцать лет назад, он практически потерял всякое влияние в КГБ, и я полагал, что он прозябает где-то на личной даче. Вряд ли люди из Кремля могли поставлять ему информацию. Поэтому я не верю тому, о чем ты говоришь.

– Поверишь, – заявил Талейников, присаживаясь напротив Брэя, – потому что источником информации были не "люди из Кремля", а один-единственный человек. Его сын… тридцать лет он продержался в Политбюро. Вот уже шесть лет, как он премьер России. У нас это называется Председатель Совета Министров.

Скофилд поставил чашку на пол и вновь принялся изучать выражение лица русского. Это было лицо профессионального лжеца, но не обманщика по натуре. Сейчас он явно не лжет. Однако… Премьер – сын Крупского? Ну и ну…

– Сын Крупского – премьер? Вот это… удар! – вслух прокомментировал Скофилд.

– Поначалу и я не поверил. Но если вдуматься… Ведь его кто-то вел и оберегал на всех поворотах судьбы. А надежным защитником, оказывается, был его отец, обладавший огромным компроматом на всех. Гипотетически это возможно. Положим, у Джона Эдгара Гувера был сын с политическими амбициями. Ну и кто бы посмел встать на пути этого сынка? Досье, которыми владел Гувер, можно было вымостить дорогу и даже отлакировать ступеньки, ведущие к Овальному кабинету. Конечно, "поля" разные, но этот пример я взял для того, чтобы показать, каковы "одного поля ягоды". Властители не больно-то изменились со времен сдачи Рима Калигуле…

– Что сказал тебе Крупский?

– Сначала об их истории, затем о сегодняшних днях. Кое-чему я не поверил, но я переговорил с несколькими членами Политбюро, находящимися уже на отдыхе. Один из них, насмерть перепуганный, подтвердил эту информацию, а остальные помогли в разработке плана моего физического устранения.

– Твоего?..

– Да, представь себе: Василии Васильевич Талейников, оперативник и стратег КГБ, должен быть уничтожен. Моя судьба была более или менее ясна мне. В конце концов я закончил бы отставкой и получил небольшую личную дачу где-нибудь на периферии вдали от Москвы. Может, они и вызывали бы меня для консультаций, памятуя о том, что я многое знаю. И не более. А теперь, после того как я произнес слово во "Матарезе", все резко изменилось, и я, который столько сделал для своей страны, в один прекрасный день превратился во врага.

– Но что конкретно сказал Крупский? Что, по-твоему, можно подтвердить?

Талейников пересказал Скофилду все, что услышал от умирающего "истребителя", и сообщил о своих предположениях насчет возможных контрактов на убийства Сталина, Берии, Рузвельта, заключенных с Матарезе руководством двух стран. Он поведал и о том, как правительства обеих сверхдержав прибегали к услугам корсиканской организации для решения проблем и за пределами своих стран, и внутри границ. Он упомянул и о том, что, по мнению Крупского, правительства всех стран без исключения заключили контракты с Матарезе.

– Но в этом рассказе нет ничего конкретного, – возразил Брэй. – Мне и раньше приходилось слышать подобные измышления. Не за что зацепиться, чтобы начать расследование.

– Поскольку ни одно из явлений или проявлений не было доказано, никто не осмеливается дать показания. По мнению Крупского, разоблачения будут иметь катастрофические последствия для обеих стран. У них теперь новая тактика: они провоцируют нестабильность, стремятся посеять хаос в экономике и политике.

– Приведи примеры подобных феноменов.

– Пожалуйста: акты терроризма, налеты, похищения детей, государственных деятелей и бизнесменов, диверсии, ультиматумы, продиктованные бандами фанатиков после взятия различных заложников, торговля информацией… Все эти "феномены" встречаются все чаще и чаще. Число их растет из месяца в месяц, и большая часть этих случаев – дело рук Матарезе.

– Каким образом они это делают?

– Я могу только предположить. Матарезе изучают расстановку сил в странах, позиции партий и правительств, засылают своих специалистов и агентов, обеспечивают прикрытие и финансируют мероприятия. Фанатики не заботятся о том, откуда берутся деньги, их волнует лишь размер вознаграждения. Допускаю, что и ты и я прибегали к услугам подобных людей бессчетное число раз.

– И для самых разных, даже сиюминутных целей, – согласился Брэй, вновь беря свою чашку с пола. – Но при чем тут Блэкборн и Юревич? Чего добивались Матарезе, расправляясь с ними?

– Крупский полагал, что это было сделано с целью проверки авторитетности лидеров, государственных деятелей. Чтобы пронаблюдать, насколько способны политики контролировать ситуацию и реагировать на происходящее. Я теперь не очень уверен в этом. Полагаю, тут есть какие-то другие цели и причины. Откровенно говоря, я пришел к этому выводу после того, что ты сообщил мне.

– Что ты имеешь в виду?

– Случай с Юревичем. Ты сказал, что руководил этой операцией. Это действительно так?

Брэй нахмурился.

– Да, это так. Но в то же время здесь все не так просто. Он был талантливый ученый, и рассчитывать на предательство с его стороны нам не приходилось. Но он был из тех интеллектуалов, которые считают, что оба правительства зашли слишком далеко в ядерных исследованиях. И он не доверял армейским маньякам. Вся операция в отношении Юревича была задумана скорее как проба: хотелось посмотреть, что может из этого выйти.

– А ты можешь допустить, что знаменитый Энтони Блэкборн, практически изувеченный и сломленный войной в Корее, занимался тем, чего не стал бы делать ни один председатель Комитета начальников штабов? Допускаешь ли ты, что он мог тайно встречаться с потенциальным противником? Что он вел тайные переговоры в Швеции, Югославии и так далее, путешествуя инкогнито под видом туриста? Мы полагали, что он способен на это и зайдет довольно далеко, лишь бы воспрепятствовать любому повторению бессмысленной бойни в каком-либо регионе земного шара. Он верил в мирные договоры, в конвенции по запрещению различных видов оружия и не допускал мысли, что ядерное оружие может быть использовано хоть кем-то.

Два человека – Блэкборн и Юревич, – которые страстно, глубоко верили в разум, отрицали человеческие жертвы, искали пути к взаимопониманию между двумя странами, оба уничтожены Матарезе… Так что может быть и еще одна цель: устранять или уничтожать влиятельных, авторитетных людей, способных воспрепятствовать международному хаосу и бойням.

Скофилд молчал. Новость об Энтони Блэкборне потрясла его. Спустя некоторое время он сказал:

– Ваши решили, что я замешан в убийстве Юревича.

– А ваши – что я в деле Блэкборна! "Магнум-4" для Юревича, "буран" для генерала.

– И нас обоих хотят ликвидировать.

– Это точно. Ибо из всех агентов спецслужб любой страны мира именно нам они не позволят жить. И этого не изменить, так как мы сами никогда не изменимся. Крупский был прав: мы ненадежны, нас используют, а затем убьют, потому что мы очень опасны.

– С чего это ты так решил? – спросил Скофилд.

– Они нас хорошо изучили. Они знают, что мы не допустим существования Матарезе, точно так же, как мы не могли мириться с существованием маньяков среди наших сотрудников. Мы уже мертвы, Скофилд.

– Говори за себя! – Брэй вдруг разозлился. – Меня вывели из игры, устранили. Со мной покончено. Но меня, черт возьми, не взять голыми руками, что бы ни случилось, не выноси приговор на мой счет, не тебе это делать!

– Это уже сделали другие. За нас обоих.

– Почему это ты так решил? – Скофилд вскочил, поставил чашку на пол. Рука потянулась к оружию.

– Да я просто верю человеку, который рассказал мне обо всем этом. Вот почему я здесь, вот почему я спас тебе жизнь и не убил тебя сам.

– И я должен быть удивлен, не так ли?

– Что?

– Все было распланировано, разыграно как по нотам. Даже то, что тебе было известно, когда человек из Праги появится на лестнице.

– Я убил того, кто собирался убить тебя!

– Пражанина?! Не велика жертва! Я ведь ходячая энциклопедия. У меня, конечно, нет доказательств, что мое правительство снюхалось с твоим, я могу только делать предположения на этот счет на основании того, о чем ты мне поведал. Может, я упускаю из виду что-то важное, может, великий Талейников временно идет на жертвы, лишь бы сдать меня Москве?

– Чтоб ты провалился, Скофилд! – зарычал человек из КГБ, вскочив со стула. – Лучше бы я дал тебе умереть… Слушай меня внимательно! Твои подозрения безосновательны. И КГБ хорошо известно это. Я никогда не сдам тебя им. Я лучше убью тебя сам!

Брэй уставился на русского. Искренность Талейникова была сейчас более чем очевидна.

– Да ладно! Я верю тебе, – согласился Скофилд. Его злость вдруг испарилась. – Но это ничего не меняет. И меня это уже не волнует. Я даже не уверен, что хочу по-прежнему тебя убить!.. Я хочу только, чтобы меня оставили в покое. Бери ключи и садись в машину. Вали отсюда! Считай, что ты выбрался живым!

– Спасибо за великодушие. Но, боюсь, оно запоздало.

– Что? – Скофилд с удивлением смотрел на русского.

– Я не успел закончить свой рассказ. Дело в том, что одного из Матарезе удалось схватить. Его накачали химическими препаратами, и он кое-что порассказал. У них есть план, и на все про все им дано два месяца. Москву наводнят убийцы по найму, Вашингтон просто сгниет от подкупа и шантажа, начнутся политические убийства и воцарится хаос. И когда это произойдет, ни тебе, ни мне не жить. Они разведут нас по разным полюсам земли и прибьют…

– Подожди минутку, – прервал его Брэй. – Ты хочешь сказать, что у тебя есть свой человек в этой организации?

– Был, – поправил Талейников. – Под кожей у него была зашита ампула с цианистым калием, которую ему удалось раздавить.

– Но ведь то, что он говорил, наверняка записали на магнитофон. Где-то эта информация должна храниться?

– Да, его слушали, когда он говорил. Но никаких записей, тем более на магнитофон. И его слышал только один человек, заранее предупрежденный своим отцом о возможных последствиях коллективного слушания подобных признаний.

– Премьер?

– Да. Наш Председатель Совета Министров.

– Тогда, значит, он знает!

– Да, он знает. И все, что он может сделать, это попытаться защитить себя, что естественно в его положении. Но он будет держать это в глубокой тайне. Поскольку заговорить об этом означало бы признаться во всех грехах прошлого в нашей стране. Это давняя тайна. Кто осмелится засветить прошлые контракты и договоры на политические убийства? В нашей стране слишком много нераскрытых убийств. И вы недалеко ушли. Взять хотя бы вашего Кеннеди, Лютера Кинга, а возможно, и Рузвельта. И у вас, и у нас чужие пальцы на горле. Чужая рука на ядерной кнопке, если хочешь. Если наше общее прошлое разоблачить… А что бы ты сделал на месте премьера?

– Позаботился бы о собственной шкуре. О черт!..

– Вот видишь!

– Ну и что! Но меня это не волнует. Я не желаю участвовать во всем этом.

– К сожалению, ты уже не можешь выйти из игры. Равно как и я. Доказательства этому ты видел вчера на Небраска-авеню. Мы помечены "черной меткой", они охотятся за нами. Хотят убрать нас, только чужими руками. Это они стоят за спинами тех, кто отдал приказ о нашем уничтожении. Ты все еще сомневаешься?

– Хотел бы я… Разумеется, всегда легче убирать ненужных людей через подставных лиц, чужими руками. – Скофилд подошел к плите, чтобы налить еще кофе, и внезапно замер, ошеломленный. – Я не совсем понимаю действия и цели этой организации. Из того немногого, что известно о Матарезе, ясно, что они занимались бизнесом, связанным с контрактами на убийства. Для них главное – цена и секретность! Какого черта им еще надо?

– Я не знаю, – коротко ответил бывший агент КГБ. – Не знал этого и Крупский. Он уже умирал, и сознание его почти угасало, но последние слова его были о том, что возможный ответ на это нужно искать на Корсике.

– Почему Корсика?

– Ведь именно там все это и началось.

– Не началось, а "если началось"… Известно лишь, что Матарезе вышли именно с Корсики где-то в середине тридцатых годов. Контракты заключались, как правило, в крупных городах, таких, как Лондон, Берлин, Нью-Йорк, то есть центрах международной жизни и деятельности.

– Самый быстрый способ убедиться в этом – оказаться на Корсике. Надо ведь знать, кем были остальные? Куда они отправились с Корсики и где находятся теперь? Если хоть кто-то шепнул о них кому-нибудь в Вашингтоне, то слушок этот не мог обойти одну персону, которая мне известна. Человек этот не может не знать, если есть хоть что-то… Короче, я должен позвонить… Хочу, чтобы ничто не угрожало моей жизни.

– Кому это ты собираешься звонить? – полюбопытствовал Талейников.

– Роберту Уинтропу, – коротко ответил Брэй.

– Основатель отдела консульских операций. – Русский понимающе кивнул. – Человек, у которого кишка оказалась тонка, чтобы совладать со своим детищем?

– Отдел, о котором тебе известно, не имеет ничего общего с тем, что Уинтроп создал. Но по сей день Уинтроп остается единственным, кого президент принимает через двадцать минут после звонка и просьбы о встрече. Очень немногое из происходящего ускользает из поля зрения Роберта Уинтропа. Он или заранее знает, или находит способ узнать и обнаружить все. – Скофилд, задумавшись, смотрел на огонь. – Странно, что он не выступил в мою защиту, хотя именно он отвечает за все мои победы и поражения, так как фактически создал меня. Но я думаю, он все же выслушает меня.

* * *

Ближайшая телефонная будка оказалась почти в трех километрах от дома вниз по грязной дороге. Было уже десять минут девятого, когда Брэй вошел в нее, щуря глаза от яркого солнечного света. В своем портфеле он обнаружил номер домашнего телефона Уинтропа, по которому не звонил уже несколько лет. Набирая цифры, Брэй надеялся, что телефон до сих пор не изменился.

Да, номер был тот же самый. Прозвучавший на том конце провода ровный голос вернул Скофилду множество воспоминаний об упущенных возможностях и былых удачах.

– Скофилд?! Где ты?

– Боюсь, что мне не следует говорить вам. Пожалуйста, постарайтесь правильно понять…

– Я понимаю, что ты попал в великую беду и ничем себе не поможешь, дав деру. Мне звонил Конгдон. Человек, убитый в отеле, был застрелен из оружия русского образца…

– Да, я знаю это. Русский, который убил его, спас мне жизнь. А убитого – послал Конгдон, а вместе с ним и еще парочку других. Некогда это был мой отряд "истребителей", ребята, которых я держал в Праге, Марселе и Амстердаме.

– Бог мой… – Человек на другом конце линии на мгновение замолчал, но Брэй не прервал его молчания. – Ты понимаешь, о чем говоришь? – последовал наконец вопрос Уинтропа.

– Да, сэр. Вы достаточно хорошо меня знаете, и вам известно, что я не говорю ни о чем, пока не имею полной уверенности. Я не ошибаюсь. Я разговаривал с человеком из Праги до того, как его убили.

– И он подтвердил это?

– Фактически да. Но косвенным образом. Однако шифровки такого рода, то есть те из них, что посылаются с подобными заданиями из Вашингтона, никогда не содержат прямых формулировок и указаний.

Опять возникла тишина на линии.

– Я не могу поверить в это, Брэй. Есть кое-что, о чем тебе неизвестно. Конгдон лично приходил ко мне примерно неделю назад. Его беспокоил тот факт, что от дел будет отстранен знающий и опытный специалист, который уйдет против собственной воли и будет предоставлен самому себе на длительный срок и, может быть, запьет… Он не очень-то дружелюбен, этот Конгдон, он даже вывел меня из себя. Но, в конце концов, ты же вышел из доверия… Я даже в шутку предположил, что они уберут тебя, и описал примерно такую ситуацию, о которой ты говоришь сейчас. Но совсем не потому, что считал, будто он способен на это. И он заверил, что ничего подобного они не имеют в виду. Вот почему я не могу поверить тебе. Он ведь знает, что мне непременно станет известно об этом. Значит, его заботил наиболее приемлемый для тебя вариант отставки. Он не мог пойти на такой шаг.

– Тогда это означает, что кто-то отдал ему такой приказ. А это как раз то, о чем нам следует поговорить. Те трое знали, где меня найти, и есть только один путь узнать это. Кто-то обратился за информацией в одно место – секретную явку агентов КГБ, и эту информацию в отделе консульских операций могли получить только из КГБ. Москва предоставила Конгдону эти сведения, и он повел дело.

– Ты полагаешь, Конгдон обращался к Советам? Но это невозможно. Если бы он и сделал это, то с чего бы им идти на сотрудничество? Зачем бы им засвечивать это место?

– Они охотятся за своим собственным человеком. Они очень хотят заполучить его, и лучше всего – мертвым. А этот человек как раз пытался связаться со мной, и мы обменялись посланиями.

– Талейников?

Теперь наступила очередь Скофилда помолчать. Затем он тихо ответил:

– Да, сэр.

– Прямой контакт?

– Да, сэр, именно так. Сначала я неправильно понял его шифровку. Но теперь у меня есть все доказательства…

– Ты… и Талейников? Это что-то чрезвычайное…

– Таковы обстоятельства, сэр. Помните ли вы организацию периода сороковых годов, которая была известна под названием Матарезе?

* * *

Они условились о встрече в девять вечера в восточной части парка, примерно в километре к северу от выхода на Миссури-авеню. Там было одно достаточно просторное заасфальтированное место, где ставили машины и можно было припарковаться.

Уинтроп вознамерился отменить все деловые встречи, назначенные на этот день, и сосредоточиться на изучении информации, полученной от Брэя, удивительной – если не сказать больше – информации.

– Он созовет комиссию по расследованиям, если найдет нужным, – сообщил Скофилд Талейникову по пути назад.

– А он имеет такие полномочия?

– Президент имеет, – кратко ответил Брэй.

В течение всего дня мужчины говорили мало, чувствуя себя некомфортно в тесном соседстве друг с другом. Талейников все больше читал, снимая с полок то одну, то другую книгу, и поглядывал время от времени на Скофилда. Взгляд его отражал и прежнее недружелюбие, и неподдельное любопытство.

Брэй чувствовал на себе эти взгляды, но не позволял себе реагировать. Он слушал радио, в частности новости о происшествии в отеле на Небраска-авеню. Случившееся объясняли акцией наркомафии, особенно подчеркивая, что все трое учинивших беспорядки и стрельбу были иностранцами. В сообщениях прибегли к фигурам умолчания, Госдепартамент устранился от комментариев, цензура была неумолима и бдительна.

С каждым новым репортажем, отнюдь не проливавшим свет на случившееся в отеле, Скофилд чувствовал себя все более обманутым и загнанным в ловушку. Он понимал, что вовлечен во что-то, частью чего он никак не хотел стать. Он больше не был за бортом. Хотел бы он знать, где ему предстоит обретаться, куда закинет теперь его жизнь. Его неумолимо вовлекали в нечто под названием "загадка Матарезе".

Около четырех он вышел прогуляться в поля, пройтись по берегу реки. Когда он выходил, он не сомневался, что русский следит за ним и видит, как Брэй прихватил свой "Магнум-4". Русский действительно видел, но спокойно отложил свой "буран" на столик рядом с креслом, в котором оставался сидеть с книгой в руках.

В пять Талейников подвел итоги и предложил:

– Думаю, стоит прибыть на место встречи за час до девяти и определиться на местности. Я должен быть уверен в безопасности.

– Я доверяю Уинтропу, – кратко отрезал Брэй.

– Да и я верю. Но уверен ли ты в тех, с кем он свяжется?

– Он никому не скажет, что собирается повидаться с нами. Он хочет поговорить с тобой, и не накоротке. У него есть к тебе вопросы: имена, явки, должности, военные звания…

– Я постараюсь дать ему ответы относительно всего, что касается Матарезе. Но ни в чем другом я не собираюсь раскрываться.

– Браво!..

– Как бы там ни было, я все еще считаю, что…

– Мы выходим через пятнадцать минут! – прервал его Скофилд. – Надо пообедать по пути к месту встречи. Перекусим порознь, каждый в своем месте.

В 7.35 Брэй въехал на стоянку у южного входа в парк. И он, и человек из КГБ успели сделать к моменту назначенной встречи по четыре рейда в разных направлениях, обследуя тропки, аллеи, кусты, изучая деревья, беседки, уступы и площадки скалистой местности. Ночь выдалась люто холодная, желающих прогуливаться по такой погоде они не обнаружили. Оба сошлись в маленьком овражке. Талейников заговорил первым:

– Ничего подозрительного в моем секторе обзора. Скофилд взглянул на светящийся циферблат.

– Сейчас восемь тридцать. Я подойду к машине, как только она подъедет. А ты жди там, поодаль. Я подам тебе сигнал, когда приблизиться.

– Интересно, как ты это сделаешь? Расстояние ведь немалое.

– Спички… я зажгу спичку.

– Это вам свойственно…

– Что?!

– Ничего! Не важно…

Без двух минут девять лимузин Уинтропа въехал в парк и остановился в двадцати метрах от машины Брэя. Завидев водителя, Скофилд в первый момент насторожился, но почти в тот же миг узнал старого шофера по имени Стенли, проработавшего у Уинтропа около двадцати лет. У этого человека было загадочное прошлое, он прошел как морской офицер через несколько трибуналов, но Уинтроп никогда не упоминал об этом, не придавал значения слухам и неизменно называл своего водителя "мой друг Стенли".

Брэй подошел к лимузину. Стенли распахнул дверцу и мгновенно оказался на тротуаре, держа в левой руке карманный фонарик. Правая рука в кармане пальто означала, что он в любую секунду готов выстрелить.

Луч фонаря высветил лицо Скофилда, и ему пришлось зажмуриться. Справившись с ослеплением, он громко сказал:

– Привет, Стенли!

– Прошло столько времени, мистер Скофилд. Я рад видеть вас.

– Спасибо, и я рад видеть вас, Стенли.

– Посол ждет вас в машине. Можете садиться.

– Отлично. Кстати, через пару минут я собираюсь зажечь спичку. Это послужит сигналом тому, кто должен присоединиться к нам. Он там поодаль и подойдет по одной из тропинок.

– Да, я понял. Шеф предупредил, что вас будет двое.

– Послушайте, Стенли, – Брэй помялся, – если вы все еще курите эти ваши тонкие сигары, то повремените секунду-другую, не прикуривайте, а? Я тем временем успею перекинуться с мистером Уинтропом парой слов и зажечь свою сигнальную спичку.

– Ну и память у вас, черт подери. А я как раз собирался закурить…

Брэй проворно сел на заднее сиденье и оказался лицом к лицу с человеком, который был в ответе за всю его жизнь. Уинтроп постарел, очень постарел, но глаза его, по-прежнему живые, светились умом.

Они пожали друг другу руки, Уинтроп чуть задержал ладонь Скофилда в своей.

– Я часто думал о тебе, – мягко заговорил бывший посол и разведчик, внимательно рассматривая лицо Брэя, покрытое свежими ссадинами и синяками. – Меня охватывают сложные чувства, – продолжал он, – но, видимо, мне не следует говорить тебе об этом?..

– Нет, сэр, не стоит.

– Многое изменилось, верно, Брэй? Наши идеалы, наши возможности сделать так много и для многих… Мы были крестоносцами поначалу… – Старик сжал руку Скофилда и улыбнулся. – Ты помнишь? У тебя был грандиозный план в отношении Ленд-Лиза, была своя прекрасная концепция экономической дипломатии. Я всегда говорил, что люди не собираются платить просто так, тем более переплачивать зря…

– Мои идеи стоило отвергнуть…

– Может быть, и так. Мы бы приперли Советы к стенке. Я помню, как ты говорил: "Если от нас ждут действий как от капиталистического правительства, то нам не следует поступать иначе. Американцы оплатили половину затрат Советской Армии. Надо получить по векселям, получить и привлечь людей".

– Я был наивный теоретик, студент, помешанный на геополитике.

– В такой наивности всегда содержится истина. И представь себе, я до сих пор вижу перед собой того студента и слышу его слова. Я все время вспоминаю о нем…

– У нас нет времени, сэр, – прервал старика Скофилд. – Талейников ждет. На всякий случай мы проверили местность. Кругом ни души.

Уинтроп сверкнул глазами.

– Ты полагаешь, что это возможно?..

– Я просто побеспокоился на тот случай, если ваш телефон прослушивается.

– Об этом не стоит беспокоиться, – сказал Уинтроп. – Я уверен, что с кем-то это возможно, но только не со мной. Я даже не собираюсь проверять эту версию. Ведь по моему телефону идет столько секретных переговоров… Те, кто мне звонят, сами побеспокоились об этом. Это лучшая гарантия надежности.

– Вы что-нибудь узнали?

– Ты имеешь в виду Матарезе? Нет… и в то же время – да. "Нет" – в том смысле, что никакие данные или секретные документы на сей счет не появлялись за последние сорок три года. Сам президент заверил меня в этом, и я доверяю ему. Он был очень напуган и с радостью ухватился за возможность поднять тревогу и устроить проверку. Я повторяю: он был взбешен и испуган одновременно.

– А в каком смысле "да"?

Старик заговорил медленнее, тщательно подбирая слова:

– Перед тем как связаться с президентом, я позвонил пятерым деятелям, которые на протяжении многих лет – точнее, последних десятилетий – были причастны к самым тайным сферам разведки и дипломатии. Трое из них вспомнили о Матарезе, но были потрясены фактом моего упоминания о них. Они предложили свою помощь – их невероятно обеспокоила возможность активизации деятельности этих людей. Двое других, то есть как раз те двое из пятерых, которые, казалось бы, должны быть более осведомлены по этой части, чем их коллеги, поклялись, что никогда ничего о Матарезе не слышали. Однако дело не в том, как они отреагировали на мое любопытство в конце концов. Они конечно же слышали, не могли не слышать. Например, даже я кое-что слыхал. Разумеется, моя информация ничтожна, но она незабываема! Когда я сообщил им об этом, можно сказать, надавил на них, они повели себя, мягко выражаясь, странно: стали обращаться со мной как с выжившим из ума старым аристократом, находящимся во власти фантазий.

– Кто эти люди?

– Они так же, как и я…

Язычок пламени вспыхнул неподалеку. Скофилд впился глазами в темноту. Вот новая вспышка, затем еще и еще… Спички вспыхивали и гасли все чаще.

Талейников!

Человек из КГБ выхватывал спички и зажигал их одну за другой. Несомненно, это сигнал тревоги. Талейников предупреждал: что-то произошло, вернее, происходило. Свет становился то ярче, то слабее, как будто его то и дело прикрывали ладонью. Азбука Морзе – точки и тире!

Скофилд – весь внимание – пытался прочесть поступавшие сигналы.

– В чем дело? – спросил Уинтроп.

– Секунд очку, – ответил Брэй.

Он уже понял, что Талейников сигнализирует о том, что за ними следят.

Пламя переместилось влево, к дороге, где была стоянка машин. Видимо, русский сам направился туда, продолжая вести наблюдение. Брэй обратился к Уинтропу:

– Вы все еще уверены, что ваш телефон не прослушивают?

– Да. Его никогда не прослушивали. У меня есть способы убедиться в этом.

– Возможно, они недостаточно действенны. Скофилд нажал кнопку, опустил стекло и крикнул шоферу, стоявшему поодаль перед лимузином.

– Когда вы подъезжали к парку, вы не заметили, что кто-то следует за вами?

– Разумеется, я побеспокоился насчет хвоста. Но его не было. Я уверен. Я всегда держу боковым зрением зеркало, особенно если мы едем на какую-нибудь ночную встречу… А вы видели свет, точнее, пламя там в аллее? Это ваш человек, сэр?

– Да, и он сообщил мне, что здесь есть посторонние.

– Это невозможно! – горячо возразил Уинтроп. – Если кто-то и есть, к нам это не имеет отношения. В конце концов, это общественный парк…

– Я не хочу пугать вас, сэр, но Талейников опытный человек. Света фар мы не видели, машин поблизости нет. А ведь ночь-то не для пеших прогулок – уж больно холодна. Как бы там ни было, тот, кто появился, явно не хочет выдавать своего присутствия. Боюсь, что все это имеет отношение именно к нам… – С этими словами Брэй открыл дверцу. – Стен, я хочу взять портфель из своей машины. Когда я вернусь, уезжайте отсюда. Остановитесь на секунду за поворотом дороги по направлению на север.

– А что с русским? – спросил Уинтроп.

– Как раз поэтому я и прошу Стенли притормозить. Нам надо забрать русского. Так будет лучше.

– Но… Подождите, – вмешался Стенли. Его голос был ровным и твердым. – Если там что-то случилось, я ни за что не остановлюсь. У меня только одна забота: увезти отсюда его. Не вас, не кого-то еще, только его. – И он указал на Уинтропа.

– У нас нет времени спорить. Заводи машину.

Брэй понесся к своему автомобилю. Открыв дверцу, он забрал с переднего сиденья свой чемоданчик и побежал назад к машине Уинтропа.

Но он не добежал, слава Богу. Яркий всполох разорвал темноту, высветив громадную машину Уинтропа. Стенли уже сидел за рулем и, похоже, включил зажигание, намереваясь поскорее покинуть подозрительное место. Тот, кто осветил машину Уинтропа, разумеется, должен был воспрепятствовать намерениям водителя, так как ему нужна была именно эта машина и те, кто находился в ней.

Раздалась пальба, пули свистели и вонзались в металлический корпус автомобиля. Посыпались битые стекла, автомобиль тронулся с места, забирая влево, но почему-то начал кружить на месте. Машина явно потеряла управление. В свете ее фар Брэй разглядел двоих с автоматами и еще одного, упавшего вдруг на землю.

Брэй пригнулся и метнулся вправо. Раздались два выстрела, пули полетели туда, где только что стоял Брэй. Он бросился к металлической изгороди, отделявшей парк от оврага и расположенного за ним лесного массива. Вслед ему стреляли. В спину ему бил свет фар, шины свистели по песчаной дорожке. Внезапно раздался грохот бьющегося стекла, треск и скрежет, словно машина налетела на дерево. Брэй вновь увидел троих. Двое лежали на земле у дороги, а третий стоял на коленях, испуганный. Из-за деревьев раздался выстрел. Стоявший на коленях рухнул ничком.

Брэй понял, что кто-то меткими выстрелами уложил одного за другим всех троих, пока он сам бежал к оврагу. Машина, привезшая этих троих и включившая фары, стояла уткнувшись капотом в дерево. Ее двигатель заглох, но фары продолжали светить. Шофер за рулем тоже был мертв, как и его товарищи, выскочившие из машины. Стрелял явно не Стенли, ибо все произошло позже, после того, как автомобиль Уинтропа, покружив, все же вырвался из темноты аллеи. Уинтроп уехал. Значит, они не отстреливались. Тогда кто убил нападавших?

– Скофилд! – прокричал Талейников.

– Я здесь! – Брэй бросился на голос.

Талейников вышел из-за деревьев. Он был не более чем в десяти метрах от заглохшего автомобиля. Скофилд и Талейников подошли к нему. Сквозь разбитое одним метким выстрелом окно была видна откинувшаяся назад голова человека. Лицо, залитое кровью и изуродованное осколками битого стекла, тем не менее можно было опознать. Правая рука – сломанная, в гипсе и на перевязи, – лишний раз подтвердила это. Скофилд мысленно увидел себя и своего помощника ранним утром на мосту в Амстердаме и вспомнил происшедшую между ними сцену. Да, без сомнения, за рулем сидел теперь мертвый Гарри, тот самый молодой агент, который разозлился тогда, сопровождая Скофилда в его последнем путешествии в Европу.

– О Боже! – пробормотал Брэй.

– Ты что, знаешь его? – спросил Талейников с удивлением.

– Его зовут Гарри, он работал со мной в Амстердаме.

Русский немного помолчал, затем сказал:

– Он действительно был с тобой в Амстердаме, но никогда не работал на тебя, и его имя не Гарри. Это молодой офицер советской разведки, подготовленный в специальных училищах и лагерях, куда его взяли мальчиком девяти лет. Он работал в военной разведке.

Брэй несколько секунд изучал выражение лица Талейникова, затем еще раз взглянул на Гарри.

– Поздравляю! Теперь многое становится ясным.

– Но только не для меня, – произнес русский. – Маловероятно, что приказы из Москвы могли касаться таких людей, как Роберт Уинтроп.

– Что ты хочешь сказать?

– Мы видим еще одну группу исполнителей, таких же, как и те в отеле. Тебя и меня должны были брать вместе, а не поврозь, и нас должны были убрать. Так же как и Уинтропа, впрочем. То, что нам теперь известно, возможно, означает, что Уинтропа им все же удалось убить, а Стенли ушел. Но уверяю тебя, приказ о нашей ликвидации пришел не из Москвы.

– Я думаю, что он не мог прийти и из Госдепартамента, я просто уверен в этом, черт подери!

– Согласен. Ни Вашингтон, ни Москва не были заинтересованы убрать сразу троих. Вашингтону нужен ты, Москве – я, но, строго говоря, Уинтроп никому не нужен. Значит, приказ о ликвидации всех нас троих исходил от каких-то иных сил, способных поручать и людям Москвы, и людям Вашингтона, и агентам из Европы.

– Тогда Матарезе? – предположил Скофилд. Талейников кивнул:

– Матарезе.

Брэй сдержал вздох. Он хотел осмыслить происшедшее.

– Если Уинтроп еще жив, то мне нельзя ни на шаг приближаться к нему. Его теперь держат под микроскопом. Возможно, вокруг него расставлены капканы и ловушки, и мне не подойти. Они убьют меня тут же.

– Не спорю и на сей раз. Есть у тебя еще кто-нибудь, кому ты можешь доверять?

– Просто безумие какое-то! – Брэй поежился от ночного холода, который внезапно ощутил, но больше от мысли, сверкнувшей у него в голове. – Должны бы вроде быть такие люди, но не могу сказать, кто конкретно. К кому бы я ни пришел сейчас, он меня сдаст. Таковы законы и правила игры. Все, с кем я теоретически могу связаться, на мушке. Отследить их всех – для спецслужб пара пустяков. Дело мое раздули до невероятных масштабов. Меня обвинили во всех грехах, а также в предательстве и в том, что я поставляю сведения противнику. Всех оповестили немедленно. Ни один из моих людей не станет со мной контактировать.

– Наверняка есть хоть один, кто мог бы выслушать тебя…

– Что выслушать? Что я могу рассказать? Какие доказательства я могу представить? Тебя? Да тебя тут же бросят в спецлечебницу, еще до того, как ты подтвердишь свое имя. На что можно положиться? На слова старого умирающего "истребителя"? Поверить этому убийце-коммунисту? А где свидетельства, где, наконец, логика? У нас лишь тени и призраки чего-то, о чем нам самим ничего не известно.

– Возможно, Крупский был прав, возможно, ответ находится на Корсике, – перебил Скофилда Василий.

– О Господи!..

– Послушай меня! Ты говоришь, что у нас есть лишь тени и призраки! Но если это так, то нам необходимо добыть хотя бы пару имен, проследить перемещение этих фигур во времени и пространстве, а затем воссоздать картину. Если у нас будет версия, тогда ты сможешь пойти к кому-нибудь, кто выслушает тебя? Да или нет? Есть у тебя такой человек?

– Только на расстоянии… На контакт я не пойду. Только из укрытия.

– Это естественно. Со своей стороны, если нам удастся получить доказательства, я мог бы подключить людей в Москве. Я надеялся, что на этой территории мое расследование будет проходить без свидетелей, и что я лучше справлюсь с задачей, чем, скажем, люди из конгресса. Тебе ведь прекрасно известно, как бесконечно долго длятся их расследования. Я думал, я все узнаю и дам тебе информацию, а ты ее преподнесешь.

– Не сейчас. И не я.

– Значит, остается Корсика?

– Не знаю. Я должен подумать. В конце концов, остается еще Уинтроп…

– Но ведь ты сказал, что теперь добраться до него почти невозможно и такая попытка будет стоить тебе жизни.

– Разные люди и раньше пытались убить меня, но это у них пока не вышло. Я буду защищаться. Мне очень хочется узнать, что происходит. Уинтроп и сам убедился сегодня кое в чем, и, если он жив, то, наверное, знает, что надо делать и с кем связаться.

– А если его нет в живых или тебе не удастся до него добраться?

Скофилд посмотрел на мертвые тела, лежавшие в аллее.

– Тогда, похоже, остается только Корсика. Бывший офицер КГБ покачал головой.

– Все гораздо серьезнее. Я не могу ждать. И не могу рисковать, откладывая это дело. Я не желаю оказаться в спецбольнице. Поэтому я отправляюсь на Корсику. Прямо сейчас.

– Если ты так решил, то начинай с юго-восточного побережья, бери севернее Порто-Веккьо.

– Почему?

– Там все это началось. Это и есть родина Матарезе. Талейников кивнул.

– Опять ты демонстрируешь высокий класс знаний. Спасибо. Возможно, мы встретимся на Корсике.

– Ты сумеешь выбраться из страны? – спросил Брэй.

– Я думаю, трудностей не будет. Как попал, так и выскочу. А как ты сам, если решишь присоединиться?

– Я попробую из Лондона или Парижа. У меня там есть небольшие сбережения. Если я решусь на это путешествие, то отсчитай три дня и прибавь один на дорогу… Там среди холмов есть маленькие гостиницы. Найду тебя… – Скофилд умолк.

Послышался звук подъезжающего автомобиля. Оба обернулись. Небольшой седан въехал в аллею, ведущую к стоянке. На переднем сиденье была молодая пара. Фары подъехавшей машины высветили тела, лежавшие на дороге. Водитель седана вцепился в руль обеими руками и резко дернул вправо, успев толкнуть локтем свою спутницу, чтобы та пригнула голову. Машина рванула в просвет между деревьями и умчалась из виду.

– Они поедут в полицию, – спокойно сказал Брэй. – Нам надо уходить.

– Только не на нашем автомобиле, – поспешно заметил Василий.

– Почему?

– Шофер. Я имею в виду шофера Уинтропа. Если ты ему доверяешь, то я что-то не очень…

– Но это чудовищно! Как ты можешь?! Его ведь едва не убили!

Талейников указал на трупы:

– Кто бы они ни были, эти люди, – американцы, русские или европейцы – они спецы высокого класса, Матарезе всегда используют только профессионалов. А теперь немного порассуждаем. Автомобиль Уинтропа имел солидные размеры, переднее стекло достаточно широкое, так что шофер на переднем сиденье был очень легкой мишенью для них. Тогда почему они его не убили? Почему не оставили машину? Мы боялись ловушки, Беовулф, а сами угодили в нее, даже не заметив. Возможно, ее подстроил сам Уинтроп.

Брэй ощутил вдруг слабость во всем теле. У него не было даже сил отвечать русскому, тем более что ответить было нечего. Помолчав, он предложил:

– Мы должны уходить порознь. Так будет лучше для нас обоих.

– Так что же? На Корсику?..

– Может быть. Во всяком случае, ты узнаешь, если я доберусь туда. Три-четыре дня. Если я поеду, конечно…

– Хорошо.

– Талейников!..

– Да?

– Спасибо за спички.

– При случае, я думаю, ты сделал бы то же самое для меня.

– При случае… Да, я бы поступил так же.

– Это тебя смущает? Вот мы и не убили друг друга, Беовулф. Мы поговорили.

– Да, мы начали разговор.

Холодный ночной ветер донес звук сирены. Патрульные машины со всего района спешили в парк к месту происшествия. Два человека во тьме аллеи разошлись и направились в разные стороны. Скофилд побежал мимо ненужного теперь автомобиля, а Талейников рванул к металлической решетке, перелез и скрылся в овраге.

Часть вторая

Глава 12

Видавший виды рыбацкий баркас, словно неповоротливое животное, переваливал с волны на волну наперекор неприветливой массе воды. Волны ударялись о низкие борта, обдавая с головы до ног людей, возившихся с сетями. Пятна соли, просыхая, выступали на лицах и руках рыбаков.

Но один человек не участвовал в работе. Рыбная ловля не интересовала его, дары моря не радовали. Он в одиночестве сидел на палубе, держа термос с кофе в одной руке и сигарету в другой. Разумеется, если бы появились французские или итальянские патрульные катера, он сразу превратился бы в рыбака, а до поры сидел, предоставленный самому себе, и молчал, глядя в море. Все знали только одно: он договорился с капитаном, что тот доставит его на Корсику. Никого не интересовали ни имя, ни личность пассажира, тем более что благодаря присутствию таинственного гостя заработок каждого увеличился на десять тысяч лир. Человека этого взяли на борт в Сан-Винцензо. По первоначальному графику судно должно было сняться с якоря на рассвете и отплыть от итальянского берега. Но незнакомец высказал соображение о том, что если до рассвета они достигнут Корсики, то, возможно, улов команды будет куда более значительным, чем при обычных выходах в море. Согласно иерархии на стороне капитана были явные преимущества: нанявший лодку пообещал лично ему пятнадцать тысяч лир. Всех устраивала сделка, и они вышли в полночь из Сан-Винцензо.

Скофилд завинтил крышку термоса и выбросил сигарету за борт. Затем поднялся и вперил взгляд в туманную даль, стараясь разглядеть линию побережья. Они отплыли вовремя: если верить капитану, уже через час они будут между Санта-Лючией и Порто-Веккьо.

Там они причалят и расстанутся со своим любезным пассажиром. Похоже, никаких проблем не возникнет, да и затруднений не предвидится. В том районе полно маленьких бухточек, и любой баркас, временно вышедший из строя, может зайти в одну из них.

Брэй дернул за веревочку, проверяя, цела ли. Он загодя привязал ею ручку своего чемоданчика к запястью. Веревка была мокрая, но затвердела, просоленная. На запястье у него появилось раздражение от соленой воды, что, впрочем, мало его беспокоило. Бог с ней, с кожей, заживет! Зато предосторожность не помешает, особенно среди таких молодцов, как корсиканцы, которые так и норовят прихватить что-нибудь ценное у зазевавшегося туриста. Тем более такого, у которого – по виду – полно денег, но нет документов.

– Синьор! – Капитан приблизился к Скофилду, улыбнувшись во весь рот и продемонстрировав отсутствие переднего зуба. – Скоро будем на месте, через три минуты начнем заходить с северной стороны в Порто-Веккьо. – Капитан говорил по-итальянски.

Скофилд ответил тоже по-итальянски:

– Спасибо!

Ну вот! Через полчаса он прибудет на Корсику, к тем холмам, среди которых появились первые Матарезе. То, что они берут свое начало именно здесь, не вызывало сомнений. Как и то, что они поставляли профессиональных убийц, работавших по найму вплоть до тридцатых годов. Но о них все же было так мало известно, что никто не сумел бы отделить миф от реальности, связанной с этим феноменом. Легенда казалась вдохновляюще живучей и в то же время внушала отвращение. История все еще оставалась загадкой, так как никто не знал, как было положено начало. Известно было лишь, что некий сумасшедший по имени Гильом де Матарезе созвал совет и создал команду убийц. Кто были эти люди и каковы их цели, по сей день оставалось тайной. Поговаривали, что собравшиеся взяли пример с Хасана ас-Сабаха, создавшего подобную банду в XI веке. Да что там "взяли пример"! Чуть ли не уходят корнями в эту организацию. Такая деталь в характеристике Матарезе, сама по себе призванная укоренить эту странную организацию в истории, лишь подпитывала миф о Матарезе, почти сводила на нет представление об этой организации как реально существовавшей. И ведь правда: никаких письменных свидетельств, материалов расследования, доказательств никто никогда не имел, ни одного бойца Матарезе никому никогда не удалось поймать, не удалось даже напасть на след такого убийцы по контракту, чья деятельность с неизбежностью выводила бы на саму организацию или группировку. Если и существовали какие-то банды, секты, конфессии, то ни одна из них публично не обнаруживала себя. Но слухи росли и множились. Рассказы о неких Матарезе доходили до ушей государственных чиновников, появлялись и статьи в серьезных изданиях, но лишь затем, чтобы оказаться опровергнутыми позже. Были даже начаты значительные монографии, претендующие на исследование феномена, но если даже хоть одна из них и была завершена, никто так и не узнал об этом. А правительственные круги молчали, не было сделано ни одного комментария. Ни разу. Факт существования Матарезе в высших сферах обходили молчанием.

И именно это молчание, это игнорирование слухов, мифов, публикаций и легенд наводило на мысль, что вероятность существования Матарезе очень высока. Да, именно это приходило в голову тогда еще молодому агенту спецслужбы, изучавшему историю терроризма на протяжении многих лет. И то, что три дня назад от Уинтропа этот факт скрыли, окончательно убедило Скофилда в необходимости ехать на Корсику.

Матарезе оставались загадкой, но отнюдь не являлись мифическими героями. Это были реально действующие лица. Какой-то могущественный человек пришел к другой немаловажной персоне и поднял тревогу, дав понять, что с любопытными нельзя церемониться.

И вот Роберт Уинтроп исчез.

Когда три дня назад Скофилд благополучно выбрался из парка и добрался до небольшого мотеля на окраине города, он принялся названивать Уинтропу. Затем в течение шести часов он пытался дозвониться до него из разных телефонных будок, что стояли вдоль шоссе, стараясь не использовать ни одну из них дважды. Ему удалось даже поговорить с женой Уинтропа, не назвав себя. Он сообщил лишь, что хотел бы встретиться с ним, супруга приняла сообщение к сведению, переполошилась и больше к телефону не подходила. То ли не хотела, то ли линию отключили. К рассвету телефон и вовсе перестал отвечать гудками. Скофилду больше некуда было идти и не к кому обращаться. Он понял, что если его обнаружат, то уничтожат немедленно. Но если вдруг его почему-либо оставят в живых, то позволят существовать лишь в изоляции, точнее в камере или в сумасшедшем доме. Однако это казалось теперь маловероятным. Талейников прав: им обоим предъявили "черную метку".

Если и существовал хоть какой-то ответ на поставленный вопрос, то искать его следовало за четыре тысячи километров, в районе Средиземноморья. В портфеле-чемоданчике Скофилда была дюжина фальшивых паспортов, пять чековых книжек на соответствующие имена и список людей, мужчин и женщин, которые могли бы помочь с выездом и переправить его в нужном направлении. Два дня назад он оставил город, оказался в Европе, чтобы посетить лондонские и парижские банки, а прошлой ночью появился в Сан-Винцензо, где и нанял рыбацкий баркас.

И вот через несколько минут нога его ступит на землю Корсики. Длительное пребывание на палубе, морской воздух, близость воды способствовали размышлениям. Во всяком случае, ему удалось привести в порядок свои мысли. Он начал с того, что представлялось неопровержимым, то есть с нескольких простых фактов: Гильом де Матарезе бесспорно существовал, его окружали какие-то люди, которые называли себя Советом или Орденом Матарезе. Люди эти были преданы своему главарю и разделяли его взгляды. Жизнь шла вперед, и мир был движим сменой сил и влияний. История эволюционировала благодаря потрясениям и внезапным смертям. Кто-то же должен был обеспечивать их и предоставлять средства. Почему бы правительствам разных стран не прибегать к заказным политическим убийствам? Убийства и террористические акты, совершаемые под контролем, самыми надежными способами и средствами, тайные, абсолютно не подлежащие раскрытию, могли бы обеспечить приток огромных сумм и политическое влияние группе определенных деятелей, и могущество их возрастало бы день ото дня. Таков был расчет Гильома де Матарезе, такова, следовательно, была его нехитрая, но привлекательная теория.

Лишь незначительная часть представителей мирового сообщества разведчиков разделяла то убеждение, что именно Матарезе ответственны за политические убийства, начиная с двадцатых годов столетия вплоть до наших дней, с географией от Сараева до Мехико и от Токио до Берлина. По их мнению, Матарезе перестали существовать, когда разразилась Вторая мировая война, и во множестве появились легализованные силы уничтожения или когда им на смену пришла сицилийская мафия, ныне простирающая свои щупальца буквально повсюду, но руководимая из центра, находящегося в США. Да, так думало меньшинство. А все возрастающее большинство профессионалов было абсолютно солидарно с Интерполом, ЦРУ и британской разведкой в убеждении, что мощь и могущество Матарезе и в настоящее время крепнет и распространяется с каждым днем. Несомненно, именно их руками были ликвидированы некоторые политические деятели среднего звена, игравшие незначительные или нарочито незаметные роли в государственных делах Франции и Италии. Правда, утверждений о более существенных акциях Матарезе что-то не высказывали. Считалось, что эта организация состоит из параноиков самого разного вида и возглавляет ее состоятельный, даже процветающий, но эксцентричный человек, обладающий самыми примитивными познаниями в философии и социологии, поскольку он якобы уверен, что любое правительство только приветствует заключение контрактов на осуществление насилия. Рассуждая далее, эти уверенные в существовании Матарезе профессионалы заверяли, что, сверх указанного, организация убийц по контракту ничего из себя не представляет, и клялись в этом, поясняя: "Ведь никто из Матарезе не выходил на контакт именно с нами…"

Скофилд же знал еще много лет назад, а теперь и вовсе был абсолютно уверен, что агенты спецслужб – и он в том числе – были и будут последними на земле, с кем Матарезе пожелали бы контактировать, а тем более иметь дело. Взять хотя бы тот факт, что изначально и Матарезе, и спецслужбы представляли собой два конкурирующих объединения.

Капитан прервал размышления Скофилда, прокричав, что через минуту они будут причаливать. Скофилд поблагодарил за сообщение.

Вот тебе и Матарезе! Да возможно ли это? Небольшая группа людей решает, кого, где, когда и как убрать, и контролирует все намеченные акции, снабжая средствами любые террористические организации и насаждая хаос по всей земле?

На сегодняшний день у Брэя был положительный ответ на этот вопрос. Ибо слова умиравшего Крупского, приговор Василию Талейникову, вынесенный Советами, и, наконец, постигшая его, Скофилда, невеселая участь, когда его преследовали боевики из Марселя, Амстердама и Праги, – все послужило прелюдией к исчезновению Роберта Уинтропа. Выходило, что все явления связаны определенными нитями с одним каким-то центром – современным Советом Матарезе. Незримый, неведомый запускной механизм!

Кто эти люди? Эти тайные функционеры, обладающие средствами для достижения любых целей, способные проникать в высшие эшелоны власти любых стран и занимать правительственные должности с такой же готовностью, с какой они финансируют озверелых террористов и намечают жертвы очередных убийц? Но главное, зачем, с какой целью они это делают? Во имя чего существуют?

Сначала – кто? Эту загадку надо решить в первую очередь. Но ясно одно: кто бы они ни оказались, непременно должна быть связь между ними и фанатиками прошлого, собранными некогда под крылом Гильома де Матарезе. Откуда еще они могли взять начало, как и где, кроме Корсики, можно разузнать о них? Те, первые, ушли и скрылись в холмах Порто-Веккьо. У них были имена.

Значит, прошлое – это то, от чего сегодня должен стартовать Скофилд, отправляясь на поиски. На сегодняшний день обнаружены еще и другие, те, что стреляли в парке, у них тоже есть имена, но пламя спички в темной аллее старого парка погасло, и имена этих людей ушли в небытие: Роберт Уинтроп был готов произнести нужные фамилии, назвать двух могущественных людей в Вашингтоне, которые клялись ему, что никогда ничего не слышали о Матарезе. Истово отрицая свою осведомленность, они лишь подтвердили тот факт, что им все известно. Так или иначе, но они слышали о Матарезе. Однако Уинтроп не назвал их имена. Этому помешало насилие. Теперь он уже не назовет их никогда.

Имена из прошлого могут привести к именам сегодняшнего дня. Так оно и будет. Человек оставляет после себя результаты своей деятельности, отпечатки прожитого. Все можно проследить и дойти до истоков. И если существуют ключи к хранилищу секретов Матарезе, то они потеряны там, в холмах Порто-Веккьо. Там и следует искать. Он обязан найти их. Он и его враг – Талейников. Им обоим не выжить, если они не обнаружат искомое. Не будет им тихой жизни, покоя, новизны ощущений до той поры, пока они не найдут ответы на все вопросы и не поставят в известность людей доброй воли и чистой совести, о которых говорил Талейников три дня назад в Вашингтоне.

– Ну вот и Корсика! – прорычал капитан. – Счастливо оставаться, синьор!

– Спасибо, капитан… Итак, вот она, Корсика!

* * *

Талейников взбирался по скалистым холмам, залитым лунным светом. Время от времени он нырял в островки высокой травы, но лишь затем, чтобы притаиться, выждать и понаблюдать. Он вовсе не собирался заметать следы. Напротив, ему хотелось, чтобы его преследователи не прерывали свою охоту, не медлили в погоне. Разумеется, было бы лучше, если бы они шли на некотором расстоянии от него, и расстояние это не уменьшалось. Еще лучше было бы схватить одного из них или заманить в ловушку.

Старик Крупский был прав насчет Корсики. Но куда точнее оказался Скофилд, указав на Порто-Веккьо. Это была местность, окутанная тайной, хранившая многие секреты. Чтобы убедиться в этом, Талейникову понадобилось всего два дня. И те, кто преследовал его в ночи, петляя вслед за ним меж холмов, пытались помешать ему выведать больше.

Еще четыре дня назад Корсика представлялась всего лишь абстрактным географическим понятием, на худой конец, пунктом, где можно добыть информацию, а Порто-Веккьо – маленьким городком на юго-восточном побережье острова, окруженным безымянными холмами.

Холмы эти и теперь оставались неизведанной местностью. А люди, жившие среди холмов, выглядели недосягаемыми, странными и необщительными. Диалект их был труден для понимания, но уловить их реакцию можно было довольно легко. Простое упоминание о Матарезе производило странный эффект: настороженные взгляды мгновенно становились равнодушными, в глазах появлялась при этом какая-то враждебность, разговоры смолкали, а если спрашивавший проявлял настойчивость, собеседник удалялся. Похоже, само название является магическим словом в племенном обряде и его не полагается произносить вне клана, перед чужаками. Василий начал понимать это уже в первые часы пребывания среди холмов, а в первую же ночь получил тому однозначное подтверждение.

Еще четыре дня назад он бы не поверил тому, с чем столкнулся. А теперь был абсолютно уверен, что все так и есть. Матарезе были не просто легендой, не только мистическим знаком для рядового жителя холмов. Это оказалось нечто сродни религиозному символу. Так и должно было быть, ибо любой был готов умереть, лишь бы сохранить тайну Матарезе.

Всего четыре дня прошло, и мир изменился для Василия. Он оторвался от образованных, цивилизованных людей, выскочил из мира компьютеров, поставлявших нужную информацию при простом нажатии кнопки. Он уже не мог взвешивать каждый следующий свой шаг, подчиняясь логике и имеющимся данным. Он коснулся прошлого, оказавшись среди людей прошлых времен.

Вот почему ему так хотелось захватить хоть одного из них, поймать кого-нибудь из шедших за ним по пятам в ночной мгле. Похоже было, что за ним следуют трое. Вершина холма представляла собой обширную неровную площадку, поросшую косматыми деревьями и изрезанную скалистыми уступами.

Преследователям необходимо было рассредоточиться и продвигаться порознь, чтобы отрезать Василию все возможные тропы для спуска, которые вели к дальним холмам, а затем на равнину. За ней начинались горы и непроходимые леса. Они поодиночке пойдут по следу. Тут-то и имеет смысл взять "языка" и поработать с ним хорошенько, чтобы он заговорил. Если потрудиться над его телом и мозгами, можно будет узнать довольно много. Никаких угрызений совести Василий не испытал бы. Прошлой ночью один из этих охотников подкрался к гостинице и вырос внезапно на пороге комнаты, где собирался заночевать Талейников. Фигура его, освещенная луной, четко вырисовывалась в проеме двери. Он был вооружен обрезом старинного охотничьего ружья. Его вторжение не повредило Василию. Незнакомец убрался ни с чем, зря произведя два выстрела.

Эх, хорошо бы схватить именно его, думал Талейников, ринувшись с вершины холма и укрывшись на секунду среди лиственниц, небольшим островком разросшихся по склону. Он получил передышку на несколько мгновений и глянул вниз, устремляя взор к подошве холма. Там внизу он заметил мигающие огоньки, слабые вспышки сигнальных огней. Похоже, зажигался и гас карманный фонарь, кто-то подавал сигналы своим сообщникам. Значит, преследователи разъединились, и их явно трое, вычислил Василий.

Один крадется вверх по склону, подбираясь слева. Ему понадобится минут десять, чтобы добраться до группы лиственниц, среди которых притаился Василий. Талейникову очень хотелось, чтобы это оказался тот из троих, что навестил его предполагаемое место ночлега с обрезом.

Как быстро, как внезапно Василий переместился в эти края, словно попал на экскурсию в наивный мир прошлого, затерянный среди холмов. Все это началось, когда они ночью вместе со Скофилдом поджидали Уинтропа в овраге Вашингтонского парка, поросшем деревьями. А теперь Василий здесь, на холмах, в гуще деревьев, один на земле Корсики. И тоже ночью. Добрался он легко, твердо зная, что и когда делать.

Еще два дня назад он был в аэропорту Леонардо да Винчи в Риме, где сумел договориться и оплатить частный рейс в направлении Бонифацио, держа курс точно на запад к мысу Корсики. Он прибыл туда в семь часов вечера и на такси добрался вдоль побережья к северу, чтобы оказаться в Порто-Веккьо. Там, в гостинице среди холмов, поглощая тяжелую и сытную корсиканскую еду, он постарался втянуть в разговор любопытного владельца отеля.

– Я в некотором роде ученый, собираю сведения об одном господине, который жил здесь много лет назад. Его звали Гильом де Матарезе.

– Что-то я вас не понимаю, – воскликнул хозяин отеля. – Вы говорите, что в некотором роде ученый… Это, мне сдается, должно выглядеть так: либо вы ученый, либо нет, синьор. Есть ли у вас бумага из какого-нибудь большого университета?

– По правде сказать, у меня частное образование, – проговорил Талейников как бы колеблясь, делая вид, что отвечает нехотя, уклончиво. Он надеялся расположить к себе хозяина гостиницы, продемонстрировать свою искренность. – Но университеты в курсе наших исследований.

– Вас, что ли, субсидируют?

– У нас академическая группа. Мой отдел как раз занимается малоизученными вопросами истории Сардинии и Корсики конца XIX – начала XX века. В частности этим господином… Гильомом де Матарезе… который владел большей частью земли на холмах к северу от Порто-Веккьо.

– Он владел почти всей землей, синьор, и был очень добр к людям, которые жили среди холмов. Если вы в этом хотите убедиться, то это легко…

– Вот именно! Мы хотим отвести ему достойное место в истории Корсики, но, право, не знаю, с чего лучше начать…

– Может… – Хозяин откинулся на спинку стула, сверля взглядом собеседника и явно не желая отвечать. – Развалины виллы Матарезе… Ночь нынче ясная. Они хороши в лунном свете. Я мог бы подыскать вам провожатого. Разумеется, если вы не устали после дороги.

– Конечно нет. Перелет был короткий. Я прибыл из Милана…

Талейникова проводили на виллу, столь роскошную некогда, что даже по развалинам на обширной территории и сейчас можно было догадаться о богатстве и могуществе ее владельца.

От построек, правда, остались лишь трубы и фрагменты стен. Валявшиеся в траве каменные плиты напоминали о том, что здесь когда-то была широкая подъездная аллея, заканчивавшаяся величественной мраморной лестницей, ступени которой лежали полукругом. Обломки фриза и какие-то балки были разбросаны повсюду, а сочная трава некогда роскошных газонов принята. Дорожки и променад заросли, но их очертания угадывались без труда, подтверждая, что вокруг был разбит прекрасный парк и всевозможные цветники. Руины величаво покоились в лунном свете, словно памятник Гильому де Матарезе, воздвигнутый им самим как напоминание, что время не властно над сильными мира сего. Владения этого господина как бы жили своей собственной жизнью, наделенные какой-то мистической силой, порождая загадочные образы и видения.

Василий услышал чьи-то голоса у себя за спиной. Мальчик, который сопровождал его, тем временем исчез. Из темноты выступили двое, пробормотав приветствия сомнительного свойства, за которыми последовал допрос, растянувшийся почти на час. Талейникову не составило бы труда поставить обоих корсиканцев на место, а затем и отвадить, чтобы не лезли впредь, но он решил, что будет непозволительной роскошью расстаться с любопытными, тем более, что любопытство привело сюда и его самого. Он знал также, что выудить информацию из угрюмых собеседников куда легче, если они завязали разговор сами, и предпочтительнее не задавать вопросы, а слушать, не очень щедро распространяясь о себе. Вопреки предположениям Василия, разговор шел как-то вяло, подошедшие оказались скупы на слова.

– Уходите туда, откуда пришли, синьор! Здесь вы ничего не добьетесь, здесь нет того, что вам нужно. А мы ничего не знаем. Тут свирепствовала страшная болезнь, она унесла многих. Никого не осталось из тех, кто мог бы поведать вам о прошлых временах.

– Но может, в холмах остались те, кто постарше? Может, я поспрашиваю у них и кое-что разузнаю?

– Мы и есть старожилы, синьор, но мы не можем ответить на ваши вопросы. Идите себе, возвращайтесь назад! Мы невежественные люди, простые пастухи, мы заняты лишь своими делами и не любим, когда чужаки вторгаются в нашу жизнь и ходят нашими тропами. Ступайте!..

– Приму ваши слова к сведению…

– Не обременяйте себя запоминанием наших слов. Оставьте нас и все тут!

Утром Василий еще раз вернулся к развалинам виллы обошел окрестности, пытаясь заговорить с людьми, но – безуспешно. Темные глаза корсиканцев смотрели настороженно и недружелюбно. Никто не хотел отвечать на его вопросы. Никто ничего не сообщил ему, но зато он убедился, что его присутствие беспокоит людей. Они молча сопровождали его, куда бы он ни направился, и даже преследовали его тайно. Слух о нем опережал его приближение к домам. Никто не пригласил Василия к себе, не предложил чаю или посидеть у огня. Его отсылали, гнали прочь от порогов жилищ, ничего не объясняя.

А сегодня вечером хозяин гостиницы вдруг подошел к нему и сказал:

– Боюсь, синьор, что не смогу позволить вам гостить у меня дольше. Я сдал комнату другому.

– Жаль. Мне нужны всего лишь кресло или койка на одну ночь. Завтра утром я уезжаю. Я обнаружил то, что искал.

– И что же это такое, синьор?

– Скоро вы узнаете об этом, мой друг. После меня здесь появятся другие с настоящим оборудованием и снаряжением и проведут более тщательное расследование. Ведь все, что произошло здесь, это просто фантастика! Вы, конечно, понимаете, что я говорю это в научном смысле.

– Конечно… Еще одну ночь, наверное, можно…

Шесть часов спустя в его комнату ворвался человек и сделал два выстрела из обреза, который называли здесь "волк".

Талейников, правда, не дал застать себя врасплох. Заслышав шаги, он притаился за открытой дверцей шкафа и видел, как деревянная кровать, на которой, по мнению гостя, он должен был спать, разлетелась в щепки от крупнокалиберных пуль.

Звуки выстрелов разорвали ночную тишину гостиницы, но никто даже носа не высунул из дверей и тем более не прибежал посмотреть, что произошло. Наоборот, вооруженный человек постоял секунду в дверях и, пробормотав что-то на малопонятном диалекте, исчез. Василий расслышал эти слова и все повторял теперь про себя, чтобы не забыть: "Перро ностро чиркуло".

На первый взгляд слова эти были лишены смысла, так как Талейников не мог связать их с возникшей ситуацией. И все же они прозвучали как заклинание, как фраза из молитвы, пароль или клятва. "Во имя нашего круга!", а может, "За наш круг!" или "Ради для нашего круга!" – попробовал перевести Василий. Он собрал вещи и выбрался из гостиницы, как только незнакомец скрылся. Василий направился по разбитой грязной дороге, что уводила от Порто-Веккьо вверх к холмам. Когда он забрался на вершину холма и глянул вниз, он заметил огонек сигареты. Значит, кто-то пошел за ним. Стоило выждать и убедиться.

Если Скофилд появился, то он должен воспользоваться этой же дорогой. Сегодня истекали четвертые сутки, а ведь американец признал, что ему тоже остается лишь Корсика, куда он доберется на третий или четвертый день.

Василий ждал его появления ночью, утром, а затем и до трех часов дня. Дольше рисковать он не мог. У подножия холма, заблокировав дорогу и тропы подъема, собрались преследователи. Они найдут и убьют его.

Разбившись на поисковые группы, преследователи начали восхождение. Они неумолимо приближались, сужая круг поиска, отсекая и блокируя все возможные ответвления троп. Ждать Скофилда становилось бессмысленным. Ведь у Василия не было даже уверенности, что Беовулф сумел избежать сетей, расставленных ему в его собственной стране, тем более представлялось невероятным, что Скофилд все же доберется до Корсики. Василий томился ожиданием, изнывая от палящего солнца, и ломал голову, как поступить. В три часа он решил действовать, чтобы к ночи ввести преследователей в заблуждение. Предстояло создать видимость своего присутствия одновременно в нескольких местах: там срубить ветку, там обрушить кладку камней, где-то в кустах примять телом траву, где-то оставить кострище, а затем мелькнуть во весь рост на какой-нибудь площадке, но в стороне от якобы пройденной тропы. Он метался и возникал то тут, то там, словно Фигаро, успевая наделать следов и обеспечить эффект присутствия в самых разных направлениях. Он спешил, а потому устал и выбился из сил, перебегая с места на место.

Сначала он пробрался сквозь гущу деревьев по тропе, что вела назад к Порто-Веккьо, и на обочине справа поджег кучу сухих листьев; они дымили, издавая горький запах. Затем вернулся в лесок, собрал сухие ветки, уложил их в углубление и выстрелил из своего "бурана". Ветки и сучья занялись ярким пламенем треща и ломаясь с резким звуком, словно рвались петарды.

Василий перебежал дорогу, по которой забрался на вершину холма, и, чуть спустившись, но уже по северному склону, разжег еще один костер, подпалив орешину, которая вспыхнула, как облитая бензином, и заразила пламенем ближние кустарники. Рванув назад, Василий забежал на противоположный склон холма и поджег там трухлявое дерево. В течение получаса ему удалось запалить огонь в четырех местах, а затем вернуться на юго-западное плечо холма и взобраться повыше, откуда он заметил тропу, сбегавшую к гостинице, – он даже увидел окно, через которое удрал ночью. Он разглядел и своих преследователей, собравшихся опять внизу с охотничьими ружьями, один был с обрезом. Похоже, они в замешательстве решают, как поступить: лезть ли снова наверх, – но в каком направлении? – или послать за подкреплением и прочесывать все склоны холма, подбираясь к вершине многочисленными группами?

Охота вот-вот начнется, а я – как затравленная лисица, подумал Василий. Подпущу одного к укрытию, если, конечно, он дойдет один, и схвачу его, предварительно заманив в гущу деревьев.

С наступлением темноты он спустился пониже и на миг укрылся среди лиственниц, стараясь передохнуть и оглядеться. Он надеялся дождаться одного из преследователей, того самого, что сигналил светом ручного фонаря снизу, а затем полез на холм. Талейников сломал несколько больших веток, надеясь, что если корсиканец осветит лучом стволы лиственниц, то непременно заметит места свежих сломов, белеющие в темноте. Затем он отступил поглубже и спрятался за ствол большого дерева. Корсиканец приблизился и опять зажег фонарь. Луч шарил по стволам, нырял в просветы между деревьями, натыкался на сломанные ветки и словно звал преследователя за собой в чащу. Тот ступил вперед и не успел вскрикнуть, как фонарь и ружье были выбиты у него из рук, а Талейников ударом ноги повалил врага на землю и принялся душить, одновременно шепча ему на ухо по-итальянски:

– Тебе придется провести часок в моем обществе! Через некоторое время ты расскажешь мне все, что я хочу знать, или навсегда перестанешь говорить. Для этого я воспользуюсь твоим собственным ножом. А теперь поднимайся и пошли. Если ты издашь хоть звук, ты умрешь! Твоя рожа будет так исполосована, что никто тебя не узнает.

Обхватив корсиканца за шею, Василий рывком поднял его.

Внезапно раздался хруст ветки, и он увидел ногу, наступившую на сухой сук. Василий поднял глаза, и у него перехватило дыхание.

Прямо перед ним между двумя стволами стоял человек, который забрался прошлой ночью к нему в гостиницу. Но сейчас оба дула обреза были направлены прямо в лицо Василию.

Странная мысль проскочила у него в голове: оказывается, не все профессионалы получают подготовку в Москве или Вашингтоне. Василий глянул сквозь деревья вниз. Метание огней у подножия холма прекратилось. Но одно пятнышко света прыгнуло вверх, облив молодую упругую ветвь одного из деревьев, и побежало дальше, словно самостоятельно устремляясь по склону холма к вершине.

– Вы были куда умнее прошлой ночью, синьор. Но здесь вам негде укрыться.

– Матарезе! – выкрикнул Василий что было мочи. – Перро ностро чиркуло! – С этими словами он метнулся влево и пригнулся. Корсиканец выстрелил дуплетом. Эхо покатилось по холмам.

Глава 13

Скофилд спрыгнул в воду и добрался до берега не вплавь, а пешком. Берег был не слишком пологий, взморье представляло собой груды каменных глыб и валунов. Там, где он подобрался к берегу, неровные камни были уложены в три яруса, образуя подобие пирса. С пирса схода на берег тоже не было, и он опять погрузился в воду, приподняв левой рукой свой портфель-чемоданчик, а в правой держа прорезиненный мешок с одеждой.

Выйдя из воды, он пригнувшись помчался по песчаному пляжу к виноградникам и дальше в заросли кустарника, достаточно высокие, чтобы можно было укрыться в них стоя во весь рост. Скофилд соблюдал осторожность, помня предупреждение капитана о том, что полицейский патруль на утесах достаточно строг и с ними не всегда можно договориться: не всех из них можно подкупить. Забравшись в кустарник, он встал на колени, вынул складной нож и перерезал веревку, крепившую ручку портфеля к поясу. Затем вытащил из мешка сухое белье, пару закрытых ботинок, темный свитер, вельветовые бриджи и грубой шерсти пиджак. Нашлось также и кепи, загодя приобретенное в Париже. Все наклейки и ярлыки он спорол. Этот наряд Скофилд продумал заранее, стремясь больше походить на местных жителей.

Он скатал мокрую одежду и запихнул ее в мешок вместе с портфелем, а затем начал нелегкое восхождение по холмам к дороге. Он бывал на Корсике дважды, в том числе и в Порто-Веккьо. Оба раза он должен был связаться с владельцем рыбацких лодок и катеров из Бастии, который работал на Госдепартамент и поставлял сведения о появлявшихся там русских или о любых контактах Советов в том регионе. Тогда, поджидая нужного ему человека, он взял такси и прокатился в холмы. Он даже видел развалины виллы Матарезе, застывшие под раскаленным солнцем, и на обратном пути остановился в таверне у дороги, чтобы пропустить стаканчик пива. Экскурсия эта выветрилась у него из головы довольно быстро. Легенда о Матарезе показалась ему тогда уходящей в небытие, не менее мертвой, чем сам хозяин виллы. Но ныне он знал, что жива не только легенда.

Он достиг дороги и стянул кепи, скрывавшее шрам на лбу, – память о встрече с врагом, который почему-то спас ему жизнь там в отеле, когда Скофилд налетел головой на перила и почти потерял сознание. Заклятый враг и спаситель одновременно. Талейников. Где-то он теперь? Добрался ли до Корсики? Может, он скрывается где-то здесь, в холмах Порто-Веккьо? В конце концов, установить это будет не так уж трудно: любой посторонний, задающий вопросы, не останется здесь незамеченным. Правда, русский очень осторожен, и коли случится так, что он начнет подбираться к истокам легенды, от него не сразу избавятся, напротив, будут везде сопровождать в его поисках.

Брэй взглянул на часы, было 11.30. Он достал карту и прикинул, где находится. Выходит, что он в двух километрах от Санта-Лючии и наиболее короткий путь на виллу идет через холмы на запад. Прежде чем отправиться к цели, ему предстояло кое-что сделать. Надо было подыскать подходящее место, где можно было бы оставить вещи, но так, чтобы без труда вернуться за ними в нужную минуту. Предстояло выбрать стоянку, точнее базу, а затем приступать к операции. С одной стороны, это должно быть нормальное место, где путешественник сможет отдохнуть, а с другой – надежное укрытие. Понятно, что выговор выдаст его – за два часа не овладеешь местным диалектом. А раз так, значит, его заметят сразу и будут наблюдать за ним. Надежное укрытие в этом случае было тем более необходимо, однако такое, чтобы неподалеку находилась гостиница или постоялый двор, где можно было бы перекусить. Лучше всего найти пристанище в лесу, у воды, самому разбить там лагерь и изучить пути отхода.

Скофилд прикинул, что ему придется провести в холмах несколько дней. Никакие иные планы строить пока не приходилось. Единственное, что казалось вполне осуществимым, это его проживание в Порто-Веккьо. А там – кто знает? Когда появится Талейников – если он вообще появится, – может случиться что угодно, но предвидеть ничего нельзя, невозможно даже предугадать. А потому стоило позаботиться лишь о жилье, учитывая все мелочи.

От дороги бежала тропа, довольно узкая даже для легкового транспорта, но ведшая прямехонько на запад к холмам через поля и плантации. Тропа пастухов? Скофилд устремился по ней, закинув мешок за левое плечо. Деревья обступили тропу с обеих сторон, низкие ветви тянулись к Скофилду, и он отводил их рукой. Чем дальше он заходил, тем более заросшей становилась тропка, и наконец наш путешественник оказался в высокой густой траве.

К 12.45 он тем не менее не далеко продвинулся, так как время от времени сходил с тропы по обеим сторонам, чтобы осмотреться. Сектор обзора с уходящей вверх дорожки был довольно велик. Наконец Скофилд углядел то, что искал: островок леса и ручеек в глубине. Разлапистые, словно ели, корсиканские сосны клонились низко растущими ветвями к ручью. При этом стволы стояли часто, образуя почти плотную стену из зелени сплетавшихся веток.

То, что надо, подумал Скофилд: и человеку есть где укрыться, и вещи будут в сохранности.

Бежавшая на запад тропа сворачивала налево, забирая к югу, все дальше в холмы. Оттуда, насколько помнилось Скофилду, лежал путь к вилле Матарезе. И опять в памяти, которая никогда не подводила его, всплыли пейзажи тех мест. Скофилд вспомнил, что по дороге к вилле ему попалось тогда несколько ферм, отстоящих далеко друг от друга, и затем маленькая таверна, где он перехватил пивка в тот знойный день. Таверна стояла ближе к дороге, а от дороги тропа вела прямиком к развалинам виллы. Если взять оттуда вправо, то предстоит подъем в холмы, а влево – дорога к Порто-Веккьо. Он вновь вытащил карту и сверился с ней.

Он добрался до сосен, перешел через ручей и на противоположном берегу принялся рыть ямку, намереваясь спрятать в нее мелочи: маленькую лопатку, туалетную бумагу, всякий мелкий инструмент.

Было уже около четырех. Он благоустроил свою стоянку, зарыл мешок с вещами, сменил повязку на шее, умылся в ручье. Он почти не устал, скорее отдохнул, полежав в траве и подставив лицо солнечным лучам, бившим в просветы между ветками сосен. Он лежал, а сон не приходил, мысль работала четко.

Вот он лежит на берегу ручья, проделав немалый путь. Путешествие началось на мосту промозглой ночью в Амстердаме. И теперь ему уже не вернуться назад до той поры, пока они с Талейниковым не обнаружат то, что ищут в холмах Порто-Веккьо.

Исчезнуть, скрыться из виду будет нелегко. В прошлом он не раз исчезал из поля зрения многих, причем не всегда имея достаточно средств и приспособлений, во всяком случае куда меньше, чем на этот раз.

Фиджи, Новая Зеландия, Тасмания, просторы Австралии, Малайзия – там он знал потайные места, дававшие прибежище многим, кого он посылал в укрытие. Эти люди и сейчас там. Кое с кем из них он осторожно поддерживал связь годами. Он спас их, и они, обретя новую жизнь, обрастали друзьями, домами, семьями, заводили бизнес, порвав с прошлым и даже с воспоминаниями о нем.

Я мог бы сделать то же самое, думал Брэй. Уж, наверное, мог бы: у него были и деньги, и документы. Он мог бы оплатить дорогу до Полинезии или островов Кука, купить лодку и уплыть – к приличной достойной жизни. Вот бы он зажил! По крайней мере, положил бы конец этим играм со смертью.

Внезапно перед его мысленным взором встало лицо Роберта Уинтропа, глаза, сверлящие его, Скофилда, и озабоченность старика, его тревога, звучавшая в голосе, когда бывший посол говорил о Матарезе.

Скофилд вслушался. Ему почудились какие-то посторонние звуки, шедшие издалека, откуда-то сверху. Он поднял голову. Стая птиц кружила над ним, крики их сопровождало гулкое эхо, летевшее над холмами и лесом. Кто-то вспугнул птиц, вынудив их подняться в воздух.

Вдруг Скофилд услышал топот бегущих ног и крики людей.

Неужели его засекли? Он вскочил на ноги, выхватил пистолет и приготовился стрелять, зорко всматриваясь между деревьями.

Слева внизу, метрах в ста от того места, где он притаился, Брэй заметил двоих. Они лезли вверх по склону, прорубаясь с помощью мачете сквозь густые заросли. Им оставалось совсем немного, чтобы добраться до берега ручья. Они разом остановились, оглядываясь. Почему? В их облике сквозила неуверенность, они словно не знали, куда держать путь.

Брэй медленно перевел дыхание: слава Богу, они не обнаружили его, не подозревают о его присутствии. Скорее всего, они охотятся, выслеживают какого-нибудь хищника, что нападает на их коз. Может быть, дикую собаку? Во всяком случае эти двое карабкаются по склону явно не по его душу и им не нужен незнакомец, разгуливающий по холмам.

Затем Брэй расслышал отдельные слова этих двоих – они переговаривались довольно громко – и понял, что был прав в своих догадках лишь отчасти. Двое мужчин прокомментировали крик, прилетевший из-за ручья: все вместе они выслеживали человека, и тот, кто был за ручьем, возможно, заметил того, за кем шла охота. Наблюдавший за местностью у ручья криком предупредил товарищей. Кто же бежит от этих троих… если их не больше, подумал Брэй. Уж не Талейников ли? А если он, то почему? Неужели ему удалось за свое короткое пребывание в холмах узнать нечто такое, что превратилось в угрозу для его жизни? Нечто важное, за что корсиканцы из Порто-Веккьо готовы убить? Скофилд видел, как двое с мачете, заслышав крик из-за ручья и приняв решение, бросились вверх, на ходу выхватив пистолеты из-за пояса.

Он отошел за ствол огромного дерева и попытался собраться с мыслями. Чутье подсказывало ему, что охота шла за Талейниковым. А если так, то есть несколько способов действия. Он мог бы достичь дороги и уйти выше в холмы, а затем перебраться по другому спуску к рыбаку-итальянцу, что чинил свое суденышко на берегу. Мог бы дождаться ночи, оставаясь там, где был, и уже под покровом темноты подобраться ближе к преследователям, подкрасться настолько близко, чтобы можно было ясно расслышать, о чем они говорят. А мог и присоединиться к корсиканцам, но, разумеется, незаметно, и последовать за ними к объекту их преследования. Последнее было самым опасным, но, по-видимому, наиболее эффективным, и он выбрал этот способ действий.

К 5.35, осторожно продвигаясь за корсиканцами, Брэй забрался на самую вершину холма. Тут-то он и увидел Талейникова. Тот бежал по гребню холма, и выстрелы раздавались один за другим – его преследователи палили по бежавшему, отчетливо видимому в лучах закатного солнца. Талейников, как и ожидалось, предпринял непредсказуемый маневр: он бежал, не пытаясь скрыться из виду и даже удрать, он лишь стремился ввести преследователей в замешательство, вызвав на себя их огонь. Он, конечно, уйдет от выстрелов, сообразил Брэй. Но вынудив своих преследователей открыть огонь, он убедился в том, что представляет угрозу для корсиканцев, ибо кто же будет стрелять, защищая никому не нужные секреты. Значит, Талейников успел задать такие вопросы, что цена полученной в ответ на них информации равнялась жизни спрашивавшего. Уйдет, непременно убежит и скроется, думал Скофилд. Но что он будет делать дальше? Как долго он сумеет отсиживаться в холмах? Внезапно Скофилд догадался о том, что замыслил Талейников: его русский коллега не будет сидеть в укрытии, пока до него не доберутся. Напротив, он затаится лишь на короткий срок и устроит ловушку. Он намерен схватить кого-нибудь из преследователей.

Поняв замысел Талейникова, Скофилд уже знал, что делать дальше. Он будет пробираться к русскому. А русский тем временем рванул в северном направлении, уходя в горы. Минут через десять он скроется там и станет ждать. Надо бы поспешить, опередить его преследователей, подумал Скофилд, и забраться в горы заранее, до Талейникова. Там он найдет русского без труда, и дальнейшую стратегию они выработают вместе. И Скофилд ринулся вперед, увязая в высокой траве.

Солнце валилось за дальние горы, от холмов пролегли длинные тени, словно бледно-фиолетовые чернила пролились на поля окрест, мревшие в оранжевом свете заката. Темнота упала внезапно. Брэй продолжал свой путь, но никаких признаков присутствия Талейникова не обнаруживал. Он шел легко и быстро, почти бесшумно, как ему казалось, по следам русского, пристально всматриваясь в темноту, держа ухо востро. Он старался уловить любой посторонний звук, чуждый лесу и полям. Но вокруг было привычно тихо.

Неужели русский рискнул выйти на грязную разбитую дорогу, чтобы увеличить скорость продвижения вперед? Если он решился на это, то он – балда; разумеется, пока у него не появится план, как использовать с выгодой местность, прилегающую к дороге, то есть нижние уровни холмов. А может, это хорошо продуманная тактика?

Окрестности ожили во тьме – тревожные возгласы и переклики разлетались теперь в воздухе: преследователи разбились на группы от двух до шести человек и, вооруженные ножами, ружьями и мачете, сходились из разных точек, сужая круг поисков и забираясь выше по холмам. Лучи фонарей шарили интенсивно. Это означало, что на охоту вышли теперь толпы. Пучки света бежали по земле, рассеиваясь на расстоянии или натыкаясь один на другой, словно перекрестные лучи лазера. Скофилд спешил к западу, поднимаясь все выше, и метавшиеся огни фонарей помогали ему оставаться незамеченным: следя за ними взглядом, он то пригибался, то перебегал, точно зная, где и в какой момент остановиться на мгновение. Он уже почти бежал, стараясь оставаться в секторе, ограниченном двумя группами преследователей по обеим сторонам.

Внезапно ему пришлось резко остановиться и замереть. Два огромных желтых глаза выступили из темноты, затем он увидел силуэт зверя, его густую, блестевшую во вспышках света шерсть. Он приготовился пустить в ход нож, а животное подошло, но не набросилось, и Скофилд успел сообразить, что это собака пастухов, натасканная на запах зверя, а не человека. Он погладил громадное животное, успокаивая его, затем пригнулся, уворачиваясь от настигшего его луча фонаря, и через секунду побежал дальше, забирая влево наверх по холмам. Наскочив на огромный валун, он спрятался за ним. Надо было оглядеться. Пятна света от лучей фонаря бегали вокруг, выдавая местонахождение преследователей. У дороги Скофилд увидел деревянное строение и вспомнил, что это гостиница, в которой он останавливался в прошлый свой приезд. Значит, справа в сотне метров от гостиницы проходит другая, широкая и торная дорога, что ведет из холмов к Порто-Веккьо.

Корсиканцы теперь рассредоточились по полям и склонам холмов. Были слышны крики, лай собак, злобные переругивания и лязг мачете. Зрелище было жутковатое: ни силуэтов во тьме, ни фигур, подсвеченных лучами фонарей, только вспышки света, огни, похожие на горящие факелы, беспорядочные выстрелы со всех сторон, словно невидимые куклы на светящихся веревочках скачут то здесь, то там.

Вдруг вспыхнул иной свет, более мощный, желтый, а не белый. Огонь! Но не ровный и постоянный, а короткие вспышки вдали, справа от дороги на Порто-Веккьо.

Ага! Талейников что-то придумал. Значит, он там. Люди во тьме всполошились, побежали на огонь, по лучам их фонарей можно было догадаться, что преследователи ринулись в том направлении. Скофилд не двинулся с места. Он был потрясен. Сейчас его интересовало одно: как Талейников использует эту приманку? Любопытство профессионала взяло верх, и Скофилду очень захотелось угадать, какой метод избрал его новоиспеченный товарищ, чтобы заманить одного из преследователей в ловушку.

Уже через три минуты он начал кое-что понимать. Вторая, более мощная вспышка пламени появилась теперь левее, в двадцати пяти метрах, введя преследователей в заблуждение. Теперь корсиканцы должны будут разделиться на группы.

Через несколько минут еще дальше влево вдруг полыхнуло огнем целое дерево, будто подожженное напалмом. Корсиканцы заметались, шалея от злости и недоумения. Они не знали, куда кидаться. А Скофилд понял, что Талейников не очень-то надеется схватить "языка" и потому дезориентирует врагов, чтобы обрести путь к спасению. Похоже, он решил проскользнуть под носом у обложивших его людей, заставив их разбежаться в разных направлениях. Хотя, впрочем, если мозги у этого русского устроены так же, как и у меня, подумал Брэй, то он устроит ловушку и кого-нибудь обязательно схватит, воспользовавшись неразберихой и всеобщей паникой. Он выбрался из-за валуна и пополз по-пластунски вниз по склону.

Далеко внизу на дороге внезапно опять вспыхнуло что-то, но пламя было слабенькое и продержалось не больше трех секунд. Спичка, догадался Брэй. Но кто и зачем зажег ее, недоумевал он. Ему казалось, что зажигать спичку не имело смысла. Но тут он заметил, как три фонаря разом посигналили друг другу, а затем лучи их нацелились туда, где горела спичка. У подножия холма трое преследователей разделились и направились к месту вспышки, только каждый своим путем. Брэй постиг смысл их действий, наблюдая за лучами фонарей, и мысленно поблагодарил ловивших Талейникова.

Четыре дня назад в парке русский использовал спички, чтобы предупредить его об опасности, предостеречь от ловушки, расставленной Скофилду его врагами. Теперь же он спичкой заманивал в ловушку своих врагов.

Брэй вытащил пистолет из кобуры, что висела под пиджаком на груди ближе к подмышке, и полез в карман за глушителем. Установив его, он снял пистолет с предохранителя и бросился бежать влево наискось, стремясь не подниматься к вершине холма.

Где же эта ловушка? Где Талейников поджидает врага? Хорошо бы было и мне захватить кого-нибудь, подумал вдруг Брэй. Два поставщика информации – это уже кое-что! Он бежал пригнувшись к траве и следя за тремя лучами фонарей там, внизу. Невольно пересекаясь, эти лучи высвечивали теперь и фигуры преследователей, блеск металла подтверждал, что у каждого в руках еще и по ружью. Это означало, что любой из троих готов выстрелить с наскока, попадись им Талейников. Он нужен был им мертвый.

Внезапно заметив еще один источник света справа внизу, Брэй остановился. Он не мог взять в толк, откуда этот свет: световое пятно словно качалось из стороны в сторону, стоя на одном месте, а не шаря вокруг.

Ага! Что-то горит, зажжено, но не в руках движущегося человека, сообразил Брэй. Фонарь-то никто не держит! Он просто подвешен к чему-то, скорее всего к ветке. Еще один отвлекающий момент – вот что это такое. Брэй лег в траву, решив выждать, и весь обратился в слух.

Все произошло так внезапно, что Скофилд едва не застрелил пробегавшего мимо огромного корсиканца. Спешивший едва не наступил Брэю на голову – он чудом успел увернуться, откатившись с дороги. Поднявшись, Брэй не сразу оправился от шока, но сумел все же довольно быстро совладать с собой и побежал, стараясь не шуметь, за несшимся впереди корсиканцем. Тот следовал по склону холма на север, видимо, как и Брэй, вычислив, где укрывается Талейников. Местность была хорошо знакома преследователю, и чутье подсказало Скофилду, что лучше не выпускать корсиканца из виду. Но он внезапно исчез. Ни шороха, ни звука. Куда же он делся? Скофилд опять опустился на землю, решив осмотреться. Палец лежал на спуске – готовность выстрелить была сейчас особенно важна: с минуты на минуту ловушка Талейникова сработает и может понадобиться помощь.

Но, черт возьми, где же именно Талейников устроил ловушку? И каким образом она захлопнется? Справа, метрах в двухстах, Скофилд снова увидел вспышку.

Она погасла, опять появилась, и огонь замигал через короткие и неравные промежутки времени. Брэй вгляделся и понял, в чем дело. Свет не гас и не загорался, нет. Он горел постоянно у кого-то в руке, и этот кто-то пробирался между деревьями. Сквозь густую зелень свет едва пробивался. Вдруг он взметнулся вверх, а затем, описав дугу, поехал вниз и погас у самой земли. Так вот это где! Значит, Талейников поймал кого-то, ловушка сработала. Но он не подозревает, что за ним наблюдают, и тот громила корсиканец немедленно прибежит куда надо, заметив пляску света. У Скофилда оставались лишь секунды, теперь уже некогда было думать о производимом шуме. Он понесся туда, где полагал увидеть Талейникова и его жертву. Пробежать предстояло немало, и в густой тьме это было нелегко. Хоть бы мелькнула вспышка пламени, любой огонек, раздался бы хоть голос – для ориентировки! Скофилд хотел крикнуть, предупредить русского, но тут, к своей радости, услышал знакомый голос, слова, сказанные по-итальянски с южным акцентом. Взглянув по направлению голоса, он увидел ниже в тридцати метрах человека, стоявшего между двумя соснами. У его ног валялся фонарь, в руках корсиканец держал ружье. Скофилд прыгнул вниз навстречу к вооруженному пришельцу и взял его на мушку. И в ту же секунду услышал резкий окрик:

– Матарезе! Перро ностро чиркуло! – Загадочная фраза, так же, как и первое слово, принадлежала Талейникову.

Брэй выстрелил в спину корсиканцу, и его выстрелы слились с пальбой из охотничьего ружья. Корсиканец рухнул ничком. Скофилд придавил тело ногой, пытаясь помешать возможному сопротивлению, но то, что он увидел, заставило его остановиться: корсиканец, захваченный Талейниковым, был разнесен на куски.

– Талейников?

– Ты?.. Это ты, Скофилд?

– Убери этот фонарь! Там на холмах есть еще человек. Он не пойдет сюда сам, но он ждет, когда его позовут.

– Если он придет, мы должны убить его, а если мы не позовем его, он приведет новых людей.

– Я думаю, те, кого он мог бы позвать на помощь, не успеют добраться сюда. Тебе удалось обвести их всех

вокруг пальца… А впрочем, вот и этот человек, он спускается к нам!

– Уходим! – сказал Талейников. – Я знаю несколько мест, где можно спрятаться. Я собираюсь о многом поведать тебе.

– Уж конечно…

– У меня правда есть кое-что. Это здесь…

– Что это?

– Ну… ответ. Возможно, здесь мы найдем ответ. Или хотя бы часть ответа. Ты и сам убедился: они охотятся за мной и убьют меня без рассуждений. Я влез к ним в святое святых…

Внезапно прозвучавший женский голос прервал их разговор:

– У меня в руках ружье, синьоры.

Голос раздался над ними за спиной Скофилда. Брэй упал на землю, Талейников остался на ногах и вскинул пистолет.

Голос сопровождало рычание собаки.

– У меня двустволка, такое же ружье, как и у того человека, что лежит у ваших ног. Это наше местное оружие – "волк", и уверяю вас, я умею с ним обращаться, синьоры. Но мне не это нужно. Держите крепче ваши пистолеты, они могут вам пригодиться. Но опустите их, синьоры.

– Кто вы? – спросил Скофилд, стараясь разглядеть женщину, стоявшую над ним. Лица он не увидал, но заметил, что на ней брюки и свободный жакет. Стоявшая рядом большая собака вновь зарычала.

– Я ищу исследователя.

– Кого?

– Это она про меня, – пояснил Талейников и, обратившись к женщине, сказал: – Я здесь. А этот человек сопровождает меня в поисках…

– Что ты несешь?.. – удивился Скофилд. Талейников словно не заметил его вопроса и опять обратился к женщине:

– Зачем вы ищете меня и почему не спешите убить?

– О вас повсюду говорят. Вы ходите и задаете вопросы о господине всех господ…

– Да, о Гильоме де Матарезе. Но никто не хочет давать мне ответ…

– Есть один человек, который даст вам ответ, – прервала его девушка. – Одна старая женщина, что живет в горах. Она хочет поговорить с "эрудитом", как она вас называет. У нее есть что рассказать вам.

– Но вы видели, что произошло здесь. Меня преследуют, и вы рискуете своей жизнью, приглашая меня… нас к ней!

– Да. Это трудное и долгое путешествие, почти пять, а то и шесть часов по вершинам холмов – дальше в горы.

– Ответьте мне, пожалуйста, почему вы идете на риск? – настаивал Талейников.

– Ради моей бабушки. Ее презирают все живущие на холмах, поэтому она никогда не спускается вниз. Но я ее очень люблю.

– Кто же она?

– Ее называют шлюхой с виллы Матарезе.

Глава 14

Они пошли через холмы к подошве горы и добрались до тропы, проложенной в лесу. Собака, обнюхавшая их, когда девушка коснулась плеча каждого, побежала впереди, прекрасно зная тропу, и, оторвавшись, уйдя вперед, поджидала на каждом следующем повороте. Скофилд подумал, что это та самая собака, что встретилась ему в холмах, и спросил об этом девушку. Она подтвердила:

– Возможно, синьор. Я бродила в холмах много часов, следя за вами. Я думала, что вы и есть тот, кто мне нужен, и отпустила собаку, чтобы она остановила вас. Но я догадалась, что вы ищете того же, кого и я.

– Почему же она не набросилась на меня?

– Если бы вы подняли руку на нее… или на меня… Далеко за полночь они углубились в почти непроходимый лес. Вышла луна, облив неярким светом деревья. Ночь была очень холодная, и Брэй вдруг заметил, что на Талейникове такой же свитер, как и на нем самом.

– Передохнем, синьоры? – Девушка указала рукой туда, куда отбежала собака. – Там каменная пещера, она не велика, но представляет собой надежное убежище.

– А собака-то знает, что мы будем отдыхать! – заметил с удивлением Талейников.

– Она хочет, чтобы я разожгла костер, – рассмеялась девушка. – На бегу она подбирает палки и притаскивает их мне в пасти. Она любит огонь.

– Можно, я зажгу огонь? – спросил Талейников, когда путники забрались в пещеру.

– Если хотите. Птаха будет не против. А я что-то устала.

– Птаха?!

– Да, она не бежит, а летит, синьоры, поэтому ее так и зовут.

– Ваш английский превосходен. Где вы учились? – поинтересовался Брэй.

– Я посещала школу в Весковато. Те из нас, кто изъявил желание обучаться по государственной программе, изучали английский и французский.

Талейников тем временем разжег костер. Брэй похвалил его.

– Спасибо, – ответил Василий. – Это не Бог весть какие способности.

– Не скажи! Несколько часов назад ты продемонстрировал грандиозные способности в этой области.

Брэй взглянул на девушку, которая сняла шапочку и распустила свои длинные темные волосы. У него перехватило дыхание, и он еле справился с собой. Что это? Прекрасные волосы? Или ее дивные огромные карие глаза, ясные и влажные, как у лани? Или высокие скулы и нежная матовая кожа на щеках, сквозь которую просвечивает румянец? А может, точеный носик и пухлые губы, с которых, казалось, в любую секунду готов сорваться звонкий смех? Похоже, он слишком устал и очерствел, и сейчас его просто радует вид хорошенькой смышленой девушки. Он не стал копаться в своих ощущениях, лишь отметил про себя, что девушка удивительным образом напоминает ему Кэрин, его обожаемую жену, чья жизнь понадобилась тому, кто сидел сейчас подле и грелся вместе с ним у костра в одной из корсиканских пещер.

– Ну и как вы справлялись с государственной программой? – спросил Брэй девушку, отогнав тяжелые мысли.

– Вполне. Я закончила среднюю школу, или колледж, в Бонифацио, а в остальном мне помогли. Нас субсидировали.

– Я не понимаю… – сознался Брэй.

– Я выпускница университета в Болонье, синьор. И я – коммунистка. Я говорю это с гордостью.

– Браво!.. – тихо вставил Талейников.

– Однажды все в Италии пойдет по-другому! И это сделаем мы, правые! Мы покончим с хаосом и с их христианской тупостью!..

– О, в этом я не сомневаюсь, я просто уверен!.. – опять перебил девушку русский.

– Но никогда мы не сделаем так, как московские марионетки, точнее, мы никогда не станем ими! Мы не слушаем этих грубых медведей, которые могут увести нас в сторону, извратить наше дело и ввергнуть нас в фашистский режим, который они насаждают по всему миру. Никогда!

– Браво! – На сей раз это сказал Брэй. Беседа шла не слишком непринужденно, девушка, хотя и разговорилась, однако с неохотой отвечала на прямые вопросы. О себе она сообщила еще, что зовут ее Антония и что она приехала из Болоньи, чтобы побыть немного с бабушкой. Впрочем, это она сказала в ответ на вопрос Талейникова о том, почему она, активистка движения, покинула вдруг Болонью.

– Расскажите нам о своей бабушке, – попросил Скофилд.

– Она сама расскажет вам то, что пожелает. Мне же было велено не сообщать более того, что я вам сказала.

– Шлюха с виллы Матарезе… – повторил почти про себя Брэй.

– Я бы так ее не называла. И никогда не употребила бы это прозвище. Пошли, нам еще два часа ходу!

Они поднялись почти на самую вершину горы. Внизу теперь лежала прекрасная долина, которая стала отчетливо видна в словно разгоравшемся лунном свете. Доносился шум беспечного потока, сбегавшего по камням вниз и струившегося в двух шагах от маленького домика.

– А здесь красиво! – заметил Василий.

– Это единственный мир, который ей известен на протяжении более полувека.

– Вы тоже выросли тут? – спросил Скофилд. – Здесь ваш дом?

– Нет, – ответила Антония. – Пошли, и вы увидите ее. Она ждет вас.

– В такой поздний час? – удивился Талейников.

– Для нее не существует ни ночи, ни дня. Она просила привести вас к ней, как только мы придем. Вот мы и пришли.

Да, для женщины, сидевшей в задумчивости у пылавшего очага, не существовало ни дня, ни ночи – она была слепая. На изборожденном морщинами некогда прекрасном лице сохранились следы былой красоты, только нос слегка заострился. Заслышав вошедших, она повернулась на звук.

Женщина заговорила первая, попросив и Скофилда и Талейникова объяснить, почему их интересует Гиль-ом де Матарезе. Голос у нее был тихий, слабый, почти переходящий в шепот. Собеседнику приходилось следить за ее губами, тонкими и выцветшими. В тихом голосе ее не слышалось особой уверенности, но он был все же ровным. Казалось, женщина не волнуется, не колеблется и не боится. Мужчины отвечали, причем первым говорил Василий, распространяясь о своих штудиях из корсиканской истории. Скофилд, получивший возможность продолжать, развил легенду до совершенства: их ученый интерес и беспокойство о малоизученных вопросах истории должны были убедить и тронуть старуху. Оба лгали профессионально, легко и почти вдохновенно, стараясь единственно не переборщить. Пока лились их гладкие речи, женщина сидела молча, кивала и время от времени отбрасывала пряди седых волос, которые падали ей на лицо. Наконец она заговорила:

– Вы оба лжете. Второй джентльмен наименее убедителен. Он старался засыпать меня фактами, которые легко узнает любой мальчишка с холмов вокруг Порто-Веккьо.

– В Порто-Веккьо – возможно, – запротестовал Скофилд, – но не в Милане.

– Да, конечно. Я понимаю, что вы хотите сказать, но в таком случае позвольте заметить, что вы оба не из Милана.

– Это действительно так, – прервал ее Талейников. – Мы ведь только работаем в Милане, а на самом деле я, например, родился в Польше, в Северной Польше. Я уверен, вы отметили мой выговор…

– Ничего такого я не отметила, кроме того, что вы оба лжете. Однако пусть вас это не беспокоит, это не имеет значения.

Талейников и Скофилд молча переглянулись, а затем взглянули на Антонию, которая свернулась калачиком на подушке у окна.

– Что не имеет значения? – спросил Скофилд. – Мы заинтересованы в полной ясности, поэтому нам бы хотелось, чтобы вы выражались точнее.

– Хорошо, – ответила слепая женщина. – Ваша ложь отличается от лжи тех, кто стремится обезопасить себя. Похоже, вы сами опасные люди, но уж никак не те, кто дрожит за собственную шкуру и думает только о выгоде. Вы ищете следы падроне не для своих личных интересов.

Скофилд не смог удержаться и подался вперед, спросив:

– Откуда вам это известно?

Лицо женщины было повернуто к нему, и впечатление возникало ужасное: трудно было поверить, что она не видит его.

– Это звучит в ваших голосах, – ответила она, – вы обеспокоены, и даже очень.

– А что, для этого все же есть основания? – спросил Талейников.

– А вот это уже зависит от того, во что вы верите, не так ли?

– Мы уверены, что произошли очень страшные вещи, – произнес Брэй, – но мы очень мало знаем об этом. Вот та правда, которую я могу вам поведать.

– Так что же вы все-таки знаете, синьоры?

Вновь Талейников и Скофилд посмотрели друг на друга, и русский кивнул первым. Брэй заговорил, обращаясь к Антонии, а не к старой женщине, так как понимал, что девушка изучает их.

– Прежде чем мы ответим вам, я думаю, будет лучше, если ваша внучка оставит нас одних.

– Нет! – закричала девушка так резко, что собака подняла голову.

– Послушайте меня, – продолжал Скофилд, – есть одно дело, что привело нас сюда, двух иностранцев, в дом вашей бабушки, которая сама захотела с нами встретиться. Есть и кое-что другое, что связывает нас с ним… Мой приятель и я… у нас есть опыт… поверьте, это ради вашего же блага.

– Оставь нас, Антония. – Слепая женщина повернулась на стуле. – Мне нечего бояться этих людей, а ты, наверное, устала. Отдохни там.

– Хорошо, – согласилась девушка, вставая, – но собака останется здесь. – Внезапно она выхватила ружье из-под сиденья и направила на гостей. – Вы оба вооружены. Оставьте свое оружие, положите его прямо перед собой на пол. Я думаю, что вряд ли вы захотите уйти отсюда без него.

– Но это же по крайней мере смешно! – проговорил Брэй, глядя, как собака укладывается у их ног.

– Делай так, как тебе предлагает эта дама, – тихо сказал ему Талейников, опустив свой пистолет на пол.

Скофилд молча достал "Магнум-4" и положил его рядом. Девушка нагнулась, взяла пистолеты, не выпуская из рук своего ружья, и сказала:

– Когда вы закончите, то позовете меня в открытую дверь. Я же позову собаку, но если она не выйдет ко мне, то вы больше не увидите своего оружия, если только не считать последнего раза, когда вам придется заглянуть в дуло.

– Моя внучка, как говорится, в ударе, – проговорила старая женщина. – Кровь Гильома дает о себе знать даже через несколько поколений.

– Она его внучка? – спросил Талейников.

– Его правнучка. Она – дочь дочери моей дочери. А моя дочь – плод домогательств падроне. Он домогался одной блудницы…

– Шлюхи с виллы Матарезе, – произнес Скофилд. – Это вы велели Антонии сказать нам, как вас называют здесь?

Старуха улыбнулась.

– С тех пор прошло много лет. И мы вернемся к тем временам. Но прежде мне хотелось бы послушать вас, синьоры. Что вам известно? И что привело вас сюда?

– Мой помощник будет говорить первым, – сдался Василий. – Он более осведомлен в этих делах, хотя я первый пришел к нему с этой информацией.

– Тогда назовите мне свое имя, синьор, – прервала его слепая женщина. – Ваше настоящее имя и место, откуда вы родом.

Русский взглянул на американца. Их взгляды встретились, и оба поняли, что лгать дальше уже нет смысла. Напротив, правда – единственное, что возможно в данной ситуации, ибо эта старая женщина слышала многих лжецов за свою длинную жизнь, и слушала она их в потемках. А находящегося во тьме нельзя дурачить.

– Меня зовут Василий Талейников, руководитель стратегического отдела внешней разведки КГБ, представитель советских спецслужб.

– А вы? – Женщина переместила невидящий взгляд на Скофилда.

– Брэндон Скофилд. Отставной офицер спецслужб Госдепартамента США, работал в Европе и в регионах Средиземного моря.

– Теперь мне понятно. – Старая куртизанка поднесла хрупкие ладони с тонкими пальцами к лицу. Этот жест выдал, что она испытала облегчение. – Я не очень образованна и живу в изоляции, но я не пропускаю новости из окружающего мира. Я часто слушаю приемник, по нескольку часов в день. Передачи из Рима и Генуи, Ниццы принимаются здесь очень хорошо. Я не претендую на какие-то познания, тем более не имею их, но ваше появление на Корсике должно выглядеть очень странным.

– Это действительно так, мадам, – произнес Талейников.

– Да, очень странным, – согласился Скофилд.

– Это значит, что ситуация очень серьезна, – добавил Талейников.

– Тогда выкладывайте ваши соображения, синьоры. Брэй подвинулся вперед на стуле и, положив руки на колени, стал говорить, не сводя глаз с лица старой женщины.

– Где-то между 1909 и 1913 годом Гильом де Матарезе созвал небольшую группу людей в свое имение близ Порто-Веккьо. Кто они были и откуда пришли, так и осталось тайной. Но они дали своей организации имя…

– Эта дата известна, синьоры: 4 апреля 1911 года, – прервала его старуха. – Они не выбирали название своей группе. Его дал падроне. Они стали называться Орденом Матарезе… Продолжайте, пожалуйста.

– Вы что, были там?

– Пожалуйста, продолжайте.

Происходило нечто невероятное. Они беседовали о событиях, которые являлись предметом спекуляций на протяжении не одного десятка лет, о событиях, которым не было свидетелей, не осталось документов. И вдруг за несколько секунд они выяснили год, месяц и даже день. Тихий голос назвал дату. Голос этот принадлежит простой, необразованной женщине, но она мудра, речь ее вовсе не примитивна и изобилует старинными учтивыми оборотами. Ей хочется верить.

– Итак, синьор?..

– Да-да, извините. В течение последующих тридцати или более лет эти самые Матарезе и их Орден стали предметом самых противоречивых слухов…

Скофилд пересказал все, что было ему известно. Он говорил быстро, без отступлений, стараясь не сбиваться с разговорного итальянского, которым владел достаточно хорошо. В заключение он добавил, что большинство экспертов, изучавших Матарезе, склонны утверждать, что это скорее миф, чем реальность.

– А во что верите вы сами, синьоры? Этот вопрос я уже задавала вам вначале.

– Я не уверен, что верю во все это, но у меня есть конкретный факт. Четыре дня назад исчез один очень влиятельный человек, и я склонен думать, что он уже убит, потому что заговорил с другими могущественными людьми о Матарезе.

– Я понимаю вас, синьор. Четыре дня назад, вы говорите? Но я тем не менее возвращаюсь в мыслях к тому собранию в 1911 году. Вы сказали также про тридцать лет, синьор? А что же дальше? Ведь следует посчитать и другие годы.

– Согласно тому, что мы знаем, – или думаем, что знаем, – после смерти Матарезе их сообщество продолжало действовать уже вне Корсики и даже в таких городах, как Берлин, Париж, Лондон. Да Бог знает, где еще. Активность их стала спадать с началом Второй мировой войны. После войны они исчезли, ничего не было слышно об их деятельности уже много лет.

Улыбка тронула губы старухи.

– Другими словами, вы хотите сказать, что теперь они возвращаются из небытия?

– Да, и мой коллега может рассказать вам, почему мы так считаем. – Брэй посмотрел на Талейникова.

– В течение последних недель, – заговорил русский, – двое выдающихся людей – оба из наших стран – были зверски убиты, причем каждое из убийств сопровождают улики, указывающие на противную сторону. Между нашими странами возникла угроза конфронтации, причем с непредсказуемыми последствиями, и от нежелательной расстановки сил удалось отойти только благодаря откровенным и неформальным диалогам между лидерами наших стран… Одновременно ко мне обратился очень дорогой для меня человек. Он умирал и послал за мной, чтобы поставить меня в известность о том, чего раньше он никому не рассказывал.

– Что же он рассказал вам?

– Что Орден Матарезе очень тесно контактировал с нами на протяжении всех этих лет, что их деятельность никогда не прекращалась, но они ушли в подполье и стали более активны. Их мощь и влияние разрастались. Что они ответственны за многочисленные акты терроризма и за действия банд убийц по найму, о которых мир и не подозревает, возлагая вину на совсем других. И Матарезе уже не убивают за деньги, вернее, убивают, но не только за деньги. У них появились свои собственные цели.

– И в чем же они заключаются? – спросила старая женщина каким-то странным, неожиданно гулким голосом.

– Он не знал этого. Единственное, что ему было известно, так это то, что Матарезе распространяются как болезнь, которую следует остановить. Но он не сказал мне, как это сделать, и никто из тех, кто имел дело с ними, не скажут ни слова.

– Значит, он так ничего и не предложил вам?

– Последнее, что он сказал, когда я уходил, что ответ может быть на Корсике. Естественно, я не очень поверил во все это, пока обстоятельства и события, последовавшие одно за другим, не убедили меня и у меня не осталось иного выбора… Ни для меня, ни для моего коллеги Скофилда не было альтернативы.

– Я понимаю причины, по которым ваш коллега считает, что Матарезе – это реальность. Если большой человек исчез четыре дня спустя после того, как задавал вопросы о Матарезе, то здесь все ясно. А что убеждает лично вас в том, что Матарезе – не миф?

– Я тоже говорил о Матарезе. С теми, от кого ждал помощи. Я был авторитетным человеком в своей стране. Но сразу же после этих разговоров был отдан приказ о моем уничтожении.

Старуха сидела некоторое время безмолвно и неподвижно, лишь легкая улыбка блуждала на ее бескровных губах.

– Падроне возвращается, – едва слышно прошептала она.

– Я думаю, вы должны пояснить это, – заговорил Талейников. – Мы были полностью откровенны с вами.

– А ваш дорогой друг умер? – неожиданно спросила женщина.

– Да, на следующий день. Его похоронили с воинскими почестями, и он заслужил это. Он прожил жизнь бесстрашного бойца и все же в конце концов стал испытывать страх перед Матарезе. Похоже, они порядочно напугали его.

– Это падроне напугал его, – сказала старуха.

– Но мой друг не знал Гильома де Матарезе.

– Зато он знал его последователей, а этого вполне достаточно: ведь они – это он сам. Он был их Христос, и, как Христос, он умер за них.

– Падроне был их богом? – спросил Брэй.

– И их пророком, синьор. Они верили ему.

– Чему именно они верили?

– В то, что они "наследят землю", то есть получат в наследство весь мир. Вот что было содержанием и целью его мести.

Глава 15

Взор невидящих глаз старухи был устремлен в стену в продолжение всего ее долгого повествования. Тихий шелестящий голос время от времени переходил в полушепот.

– Он нашел меня в монастыре в Бонифацио и договорился о сходной цене с матерью-настоятельницей. "Взимается в пользу Цезаря", как он выразился, и она согласилась, так как решила, что коли так, то значит, не Богу; помните: Богу – Богово? Я была раскованная и свободная девчонка и не больно-то корпела над книгами, а чаще гляделась в зеркала, то есть зеркал не было, но я вертелась перед темными окнами: меня занимало мое отражение и мне нравились мое лицо и тело. Я уже готова была принадлежать мужчине, а падроне и оказался мужчиной из мужчин. Мне тогда было семнадцать лет, и казалось, что весь мир принадлежит мне, хотя прежде я и мечтать об этом не могла. За мной прислали карету, и колеса у нее были из чистого серебра, а золотые гривы лошадей горели на солнце. Меня повезли высоко в горы, а по пути были селения, и я могла купить что только пожелаю, а ведь мне хотелось всего, ибо я была из семьи нищих пастухов – набожный отец и моя мать возблагодарили Господа, когда меня взяли в монастырь, хотя они так и не увидели меня больше.

Итак, я ни в чем не имела отказа, и появилось у меня все, что я только могла пожелать, а он был лев, мой падроне, а я – его возлюбленное дитя, он везде возил меня с собой, брал во все большие дома, разбросанные в окрестностях Порто-Веккьо, и повсюду представлял меня как свою воспитанницу, смеясь при этом, и все другие смеялись тоже, когда он произносил это слово. Жена его тогда уже умерла, а ему перевалило за семьдесят, но ему хотелось, чтобы люди знали, что он все еще мужчина и обладает молодой силой: если ляжет с молодой женщиной, то сумеет потешить ее, как несколько человек сразу. Особенно он хотел, чтобы два его сына знали об этом.

Мне наняли учителей, которые обучали меня, как снискать его благоволение и обожание, давали уроки музыки, танцев и пластики, учили правильно говорить, даже читали мне из истории, познакомили с основами математики. Изучала я и французский, что был тогда в моде, ведь считалось, что любая дама обязана уметь изъясняться на нем. О, это была удивительная жизнь! Мы плавали по морям, посетили Рим, Париж и в Швейцарии побывали… Раз в полгода мы отправлялись в какое-нибудь путешествие. У него, правда, и дела были в тех поездках, хотя всем ведали его сыновья и только докладывали отцу, как да что, отчитываясь перед ним.

Почти три года я была счастливейшей девушкой в мире, ибо мир принадлежал мне, подаренный моим падроне. Но затем мир этот распался на куски, рухнул за одну неделю, а падроне сошел с ума. Понаехали какие-то важные господа из Цюриха, Парижа, Лондона, и все твердили, что за последние четыре месяца сыновья его, связавшись с нехорошими людьми, пустили по ветру его капитал.

Мол, приняли они массу неправильных решений, подписали какие-то финансовые документы с бесчестными людьми и, войдя с ними в соглашение, а то и сговор, оперировали крупными суммами в обход закона да нарушая принципы банковского дела. Мол, в правительственных кругах Франции и Англии спохватились, поймали с поличным их компаньонов и прекратили все операции, торговлю и махинации, наложив арест на весь капитал. И ничего у падроне не осталось, кроме небольших вкладов в Риме да Генуе.

Он вызвал к себе обоих сыновей, повелев им приехать в Порто-Веккьо и отчитаться в том, что они натворили. Но в ответ на это получил он такую весть, что сразила его словно удар грома, и более он уже не оправился, так никогда и не стал таким, как прежде.

Власти Парижа и Лондона довели до сведения Гильома де Матарезе, что оба сына его мертвы: один покончил с собой, а другого якобы убил человек, которого он разорил. Так было сказано… Что ж оставалось после этого моему господину? Мир рухнул вокруг него, и он целыми днями сидел в библиотеке запершись, ни с кем не общался, не выходил, а еду ему оставляли на подносе перед запертой дверью.

Он уже не ложился со мной, он потерял интерес к нуждам и удовольствиям плоти. Он уничтожал себя изо дня в день, медленно умирая, как если бы собственноручно вонзил кинжал себе в живот.

Но в один прекрасный день объявился человек из Парижа. Он настоял на вторжении в уединенную жизнь падроне. То был журналист, занимался он историей крушения банковских предприятий Гильома де Матарезе.

И поведал невероятную историю. Суть ее сводилась к тому, что удар по делу падроне был нанесен банкирами Англии и Франции, которых поддерживали правительства обеих стран. Сыновей падроне путем шантажа принудили подписать незаконные бумаги, а затем убили и вослед их смертям состряпали ложные дела да подкупили свидетелей… Неясно было моему падроне, зачем все это сделано, зачем его разорили, убили обоих его сыновей.

Приехавший из Парижа журналист в какой-то мере ответил на этот вопрос, приведя в качестве примера фразу одного из конкурентов Гильома де Матарезе, подтверждающую опасения европейских банкиров: "Одного истового корсиканца хватит всей Европе на века". И падроне догадался: могущество Англии было некогда обеспечено прежним правительством, сумевшим открыть приток капитала в страну и выйти на рынки сбыта и источники сырья в мир, там и приложить свои собственные капиталы. Гильом де Матарезе делал свои дела сам и клал прибыли себе в карман, не делился с воротилами в Англии и Франции, не объединялся с ними. Для падроне финансовые игры были всего лишь играми. Для банкиров Европы – средоточие крупных сумм в одних руках означало власть, контроль над правительством, мощь и силу. Падроне вдруг прозрел: он понял, чего желали и добивались банкиры и финансисты.

И короли, и правительства, и влиятельные люди в государствах попадали в зависимость от тех, кто обладал значительными капиталами. Таким образом богачи обретали реальную власть.

Прозрение падроне стало началом его безумия.

До разговора с тем французским журналистом падроне просто изводил себя, время от времени впадая в глубокую депрессию. После их встречи он был некоторое время безутешен, а затем нашел способ заставить себя жить вновь. Он понял, что знает пути отмщения и способен разрушить этот мир коррупции и мздоимцев. Он знал, что надо ввергнуть правительства в хаос, ибо они состоят из политических лидеров, не заслуживающих Доверия, из предателей и мошенников. Ему стало ясно, что без согласованных действий властей убийство обоих его сыновей было бы невозможно. Финансовые компании и банки должны лишиться своих покровителей, а для этого надо деморализовать и ввергнуть в панику самих покровителей.

"Они у меня попомнят одного безумного корсиканца! – вскричал он. – Они будут искать его и не обнаружат, но этот корсиканец все время будет подле".

И вот мы последний раз поехали в Рим. Это была уже не та счастливая поездка, которую я запомнила на всю жизнь. Падроне остановился на дешевом постоялом дворе и все дни проводил в библиотеке Борса Валори, изучая истории падения и краха наиболее обеспеченных аристократических семей.

Затем мы вернулись на Корсику. Падроне отправил пять писем в разные страны разным людям, пригласил их прибыть на Корсику тайно, не привлекая к себе особого внимания и указал на неотложность и особую секретность встречи, дав понять, что речь идет об их жизни и смерти.

Он был великим человеком, этот Гильом де Матарезе!

И начались приготовления к приезду гостей. Вилла Матарезе превратилась в еще более прекрасное и комфортное место, чем была некогда. Парки и сады, расчищенные и обновленные, были украшены великолепными статуями и иллюминацией, в озерцах и прудах с зеркальной голубой водой отражались пейзажи утонченной красоты; усадьбу, хозяйственные постройки и конюшни отремонтировали и побелили, экипажи подновили, а лошадей вычистили до блеска. Вилла вновь превратилась в прекраснейшее место на земле, а падроне поспевал повсюду, отдавая приказания и распоряжения во всех местах одновременно. К нему вернулись жизненные силы. Но он не был уже жизнерадостным, как прежде. В нем появилась какая-то жестокость. Он все приговаривал: "Я им напомню, дитя мое! Я им напомню, чего они лишились!" Он вернулся ко мне и обладал мною, но дух его и душа были уже не те, что прежде. Его обуяла грубая сила, он стал неистов, и уже не было игры в его любовных натисках.

О, если бы хоть кто-нибудь из нас знал в те дни, что нам предстоит увидеть, мы бы прибили его где-нибудь в лесу! И я, которой он бросил к ногам весь мир, я, которая обожала и боготворила его как отца и любовника, сама вонзила бы ему нож в грудь!..

И вот настал этот великий день. За почетными гостями были посланы экипажи, и прямо с кораблей их доставили на виллу.

Славный, грандиозный предстоял праздник, музыка звенела в парке, столы были сервированы изысканными блюдами, вино лилось рекой. Лучшие сорта вин со всей Европы, хранившиеся в подвалах многие десятки лет, подавались к столам.

Каждому из гостей предоставили отдельные апартаменты с балконами и террасами, выходившими на прекрасные живописнейшие лужайки, сады и холмы. Мало того, каждый получил в подарок по подруге для ночных увеселений. Лучшие девушки, девственницы с юга Корсики, были призваны ублажать дорогих гостей, роскошные и нежные, как выдержанные вина…

Наступил вечер, а за ним и ночь. Праздник шумел и сверкал, и ужин был накрыт в парадной гостиной. Никогда за всю историю на вилле не бывало такого грандиозного пиршества.

После трапезы слугам было приказано подать коньяк и сигары и удалиться в кухню. Музыкантов отправили в сад, повелев играть, услаждая публику. А нас, девушек, попросили подняться наверх и ожидать там своих партнеров по любовным утехам. Мы опьянели и разомлели, но я – все же меньше других. Ведь я была подругой самого Гильома де Матарезе и знала, что происходит нечто значительное, а потому мне нельзя расслабляться, чтобы не пропустить великое событие. Ведь я – его любовница, он – мой господин, и я желала быть причастной ко всему, что с ним связано. Кроме того, не зря на меня потратили три года, обучая манерам и премудростям науки. Пусть я не очень образованна и не аристократка, но все же я была выше того, чтобы вести глупые беседы и легкомысленно хихикать с подружками. Вот почему я тихонько выбралась из комнаты на внутренний балкон над гостиной и укрылась за колонной, притаившись и обратившись в слух. Похоже, я тогда мало что понимала из того, о чем говорил мой падроне, но я слышала, что он был резок, настойчив, а временами понижал голос до шепота, слушатели же вскрикивали от удивления. Он все говорил и говорил, даже внезапно перешел в один миг на крик, словно охваченный жаром безумия и лихорадки. Он почти вещал в отдельные моменты, обратившись к истории могущественных империй, напоминая, что сам Господь Бог дал людям мир, чтобы управлять им. Они правили некогда мечом и огнем, но ведь они были вынуждены защищать себя и свою власть. Они оборонялись и нападали на тех, кто посягал на их владения и имущество, на плоды их трудов.

Однако те времена канули в Лету, говорил он, и великие семьи и кланы, создатели империй, оказались разорены. Их земли и достояние разграбили воры, а подкупленные ворами правительства покрывали преступления этих ворюг. Он апеллировал к собравшимся, так как считал, что их, некогда состоятельных, постигла та же участь. Он призывал своих гостей постоять за себя, найти иные, новые способы восстановить свои права и вернуть прежнюю роскошь и положение.

Вы должны начать убивать – методично и осторожно, профессионально и бесстрашно – и разобщать грабителей и тех, кто потворствует или покровительствует им. Вы обязаны убивать, внушал он гостям, но никогда сами, ибо вы – генераторы идей, люди, принимающие решения, намечающие жертву.

Тем, кто собрался на вилле в ту ночь, падроне предложил образовать Орден Матарезе и пустить это название гулять по свету, чтобы два непонятных слова доходили до ушей власть имущих. Пусть узнают, что где-то в мире есть люди, им неведомые, которые создали свою организацию и готовы убивать, ибо поняли необходимость внезапных перемен и всю прелесть насилия, способны предоставить средства, обеспечить ликвидацию любых неугодных лиц и целых властных структур, гарантируя при этом полную секретность.

Он продолжал говорить о том, что было не доступно моему пониманию: об убийцах, натренированных и обученных фараонами и арабскими шейхами былых времен. Он поведал и о том, как можно научить человека убивать даже против собственной воли, да так, что убийца и не помышляет о своей страшной роли, напротив, будучи вдохновлен должным образом, начинает понимать свою миссию как подвиг мученичества.

Вот какие методы предложил своим гостям Гильом де Матарезе и в заключение сказал: начать надо с показательных убийств, так как власти предержащие не сразу обретут веру в убийц по найму и предлагаемые ими услуги. В течение ближайших нескольких лет предстоит наметить жертвы, сказал он. Выбор надо делать очень осторожно, убивать так, чтобы убийства определенных яиц могли посеять недоверие в правительствах, породить раздоры и интриги между различными политическими фракциями и натравить одних коррупционеров на других. Возникнет хаос, прольется кровь, и все поймут, что Матарезе заявили о своем существовании…

И мой падроне раздал гостям листки бумаги, где были изложены его идеи. Эти записи призваны были стать источником мощи и целеустремленности нового сообщества, но их не должны прочесть глаза посторонних. Эти строчки стали последней волей и завещанием Гильома де Матарезе… а собравшиеся в гостиной люди были названы его наследниками.

Мы наследники? Гости были удивлены. Они сочувствовали убедительно изложенным замыслам хозяина дома, но были прямолинейны: они ведь прекрасно знали, что, кроме роскошной виллы, слуг и музыкантов, у Гильома ничего нет, что он разорен так же, как и они, и, когда кончится праздник, все шестеро, обладатели винных погребов, усадеб и земель, не обретут ничего нового и лишь останутся при своих сожалениях и разочарованиях. "Что мы можем унаследовать от тебя?" – спросили они. Гильом де Матарезе помолчал с минуту, а затем пообещал ответить, но только прежде пусть присутствующие выскажутся и ответят каждый за себя: согласны ли они с его мыслями, желают ли поддержать его и разделить общую судьбу, став учредителями Ордена Матарезе? Все ответили "да", каждый последующий, соглашаясь, вдохновлялся больше, чем предыдущий, и все они вверили свою судьбу Гильому де Матарезе, ибо испытали на себе некогда силу зла, а потому жаждали отмщения.

Он представлялся им святым. Но среди них был один, который вдруг пошел на попятную, возбуждение сошло с него, он прозрел и обвинил падроне в безумии, назвал его проклятием в очах Божьих. То был испанец – человек Господа, набожный человек, чтивший Заветы и Писание.

– Так я проклят в глазах Божьих? – спросил падроне.

– Да! – подтвердил этот гость.

И тут случилось нечто ужасное, первая из всех жутких вещей, которыми сопровождался этот праздник. Падроне выхватил пистолет, направил его на говорившего и выстрелил. Гости вскочили со своих мест и молча уставились на мертвого испанца.

– Нельзя было позволить ему выйти живым из этой комнаты, – проговорил падроне.

Как ни в чем не бывало гости вернулись на свои места, не сводя глаз с могущественнейшего из людей, который был способен убить человека с такой легкостью. Может, впрочем, каждый из них испугался за свою шкуру, мне трудно судить… А падроне продолжал:

– Все находящиеся в этой комнате – мои наследники! Ибо вы – Орден Матарезе. Вы и ваши люди сделаете то, что я уже не смогу. Я слишком стар, и смерть моя близка, гораздо ближе, чем вы можете себе представить. Вы выполните то, что я скажу, вы разобщите коррупционеров, посеете хаос и благодаря этому достигнете куда больше, чем я оставляю вам. Ибо вы "наследите Землю"! Вы вернете былое величие и состояние.

– А что ты оставляешь… можешь оставить нам? – спросил один из гостей.

– Мое состояние в Генуе, мое имущество в Риме. Суммы, предназначенные вам, будут переведены на ваши счета определенным образом. Каким именно – изложено в документе, копия которого находится в комнате каждого из вас, и вы ее прочтете. Там же указаны и условия, по выполнении которых вы получите эти деньги. Суммы эти никогда и нигде не были учтены, но они обеспечат вам несколько миллионов для того, чтобы вы смогли начать вашу работу.

Всех удивило слово "вашу".

– Разве это не наше общее дело? – спросил один из сидевших в гостиной.

– Оно всегда будет нашим общим делом, но меня уже не будет с вами. Я оставляю вам куда больше, чем все золото мира. Ибо я гарантирую вам полную тайну нашего замысла и предприятия. Я обращаюсь к каждому из вас: ничье присутствие здесь сегодня никогда не будет разоблачено. Более того, я обеспечу вам эту секретность! Ни свидетелей, ни документов, ни оброненных вами слов не останется после нашей встречи.

И подступающий старческий маразм или приступы моего будущего слабоумия не грозят выдать эту тайну.

Гости заволновались, запротестовали. Ведь они прекрасно понимали, что дом полон людей, да и сам праздник вряд ли забудется в поколениях.

Но падроне остановил их движением руки.

– Я покажу вам выход, точнее путь, по которому вы должны следовать. Но вы никогда не должны отступать от насилия. Вы должны принять его как воздух, которым вы дышите, ибо он дает вам возможность жить. Насилие необходимо в вашей жизни для того, чтобы вы остались в живых и сумели выполнять вашу работу.

Он взмахнул рукой, и мирный райский уголок, который являла собой вилла Матарезе, наполнился выстрелами и предсмертными криками. Все началось с кухни. Оглушительный грохот пальбы, звон разбитого стекла, вопли и стоны, скрежет металла – все слилось в один кошмарный хор смерти. Люди с искаженными лицами, окровавленные и изуродованные, падали на землю, не успевая спастись. Через несколько секунд та же участь постигла тех, кто был в саду. Музыка оборвалась, послышались выстрелы, крики, мольбы о пощаде, стоны и проклятия. Жуткие душераздирающие вопли донеслись и с верхнего этажа, где бедные невинные создания, приведенные с холмов для увеселения гостей, превратились в агнцев для заклания. Эти прелестные девочки, почти дети, лишенные целомудрия теми, кого они видели впервые в жизни, падали замертво по команде Гильома де Матарезе.

Я вжалась в стену, пытаясь слиться с темнотой, не зная, что предпринять, и дрожа от ужаса, вообразить который было невозможно.

Внезапно пальба прекратилась и наступила зловещая тишина, оглушившая дом и окрестности, более невыносимая, чем стоны и крики, чем выстрелы и грохот, ибо в этой тишине слышно было лишь дыхание всепожирающей смерти. И вдруг я услышала топот ног – бежали трое или четверо, и я поняла, что это спасаются бегством сами убийцы. Они неслись по лестнице к дверям, но я подумала: о Боже Всемогущий! Они ищут меня.

Однако они бежали туда, где им приказано было собраться после выполнения их черного дела. Вроде бы они все сошлись на северной веранде, я не уверена, но по-моему, так… А затем все произошло так быстро: послышались выстрелы, которые я восприняла как последнее, что мне суждено услыхать перед моей собственной смертью. Три выстрела, три истошных вскрика – и все смолкло. И тут я догадалась: некто прикончил тех троих, что перебили всех людей в доме.

Смерть простерла свои костлявые руки над домом тени мрака, чернота ада залили все помещения.

Гости Гильома де Матарезе сидели потрясенные и напуганные, не в силах встать со своих кресел, словно примерзшие к сиденьям по мановению руки их господина – Гильома де Матарезе. Окаменев под взглядом этого человека, они слушали его последние речи:

– Итак, все свершилось или почти свершилось. Все, кроме вас и еще одного человека, мертвы. Он приведет вас в Бонифацио, и больше вы его никогда не увидите. У вас есть пятнадцать минут на то, чтобы собрать вещи. После этого вы должны встретиться на главной лестнице у выхода. Вы сядете на пароход до Неаполя, а там смешаетесь с шумной толпой. Поторопитесь. Сожалею, но уже некому вынести ваш багаж, и вы сделаете это сами.

– А как же вы, падроне? – спросил его кто-то из четверых.

– На прощание я подарю вам свою жизнь в качестве наглядного урока. Запомните меня! "Я есмь путь!" Грядите ко мне, идите вперед и будьте моими последователями! Вырвите с корнем, уничтожьте тех, кто погряз в коррупции! – Он приходил во все большее возбуждение и почти рычал. Его слова, подобно заклинаниям, разносились по огромному дому. – А теперь войди! – приказал он кому-то.

Маленький мальчик, пастушок с ближних холмов, вошел в комнату. В руках он держал пистолет. Тяжелый пистолет – ребенок был так хрупок, что мог удержать его лишь обеими руками.

Падроне обратил глаза к небесам и воззвал к Богу.

– Делай, как тебе было приказано! – через минуту закричал он мальчику. – Ибо невинный ребенок осветит вам дорогу вперед!

Ребенок выстрелил в голову Гильому де Матарезе… Старая женщина замолчала, глаза ее наполнились слезами.

– Я должна отдохнуть, – сказала она. Талейников, словно приросший к креслу, тихо произнес:

– У нас есть вопросы, мадам. Вы наверняка поймете нас…

– Позже, – коротко бросил Скофилд.

Глава 16

Свет утра пробивался из-за окружавших долину вершин, клочья тумана поплыли над полями. Талейников отыскал чай, с позволения старой женщины разжег плиту и вскипятил воду.

Скофилд, прихлебывая с явным удовольствием, задумчиво смотрел в окно. Настало время возобновить беседу и выяснить еще многое, так как между тем, что рассказала женщина, и имевшимися у обоих мужчин фактами обозначились несоответствия. Оставалось также неясным, почему она рассказала им все это? Ответ на этот вопрос мог прояснить и содержание ее рассказа, и то, насколько ему можно верить.

Брэй отвернулся от окна и взглянул на женщину, сидевшую у печи. Талейников подал чай и ей, она пила, бережно держа чашку. Каждое ее движение и жест были грациозны, словно она, вспомнив, чему ее учили много десятков лет назад, демонстрировала хорошее воспитание. Василий присел на колени подле собаки и гладил ее, пытаясь подружиться с ней. Подняв голову, он увидел, как Скофилд направился к старухе.

– Мы назвали вам свои имена, синьора, – заговорил Брэй по-итальянски. – А как зовут вас?

– София Пасторини. Если захотите проверить, то запись обо мне должна быть в монастырской книге в Бонифацио. Ведь вы для того спрашиваете, чтобы иметь возможность проверить?

– Да, – просто ответил Скофилд. – Если мы решим, что это необходимо, и у нас будет такая возможность.

– Вы обязательно найдете мое имя. Падроне тоже там упомянут, ведь меня поручили ему в качестве подопечной, которая со временем станет невестой для одного из его сыновей.

– В таком случае мы должны поверить вам, – сказал Талейников, поднимаясь с колен. – Ведь вы не будете дурачить нас, отсылая к такому источнику. В те времена подобные записи было не так просто сделать если они не соответствовали истине.

– Я мало что понимаю в таких делах, – проговорила она и вновь улыбнулась печально, – но я мог понять, что вы сомневаетесь. – Она поставила чашку на край плиты. – Уверяю вас, что я рассказала вам правду.

– Тогда у нас к вам есть очень важный вопрос, впрочем, как и все остальные. Почему вы рассказали нам все это?

– Потому что рано или поздно о таком нужно было рассказать, а кроме меня это больше некому сделать. Выжила только я.

– Но оставался еще один человек – тот, кто убил троих убийц, – прервал ее Скофилд. – И пастушок.

– Они не были в гостиной и не слышали того, что слышала я.

– Приходилось ли вам рассказывать эту историю прежде? – задал вопрос Талейников.

– Никогда! – ответила слепая.

– Почему?

– А кому я могла рассказать все это? Посетителей у меня не бывает, кроме тех немногих людей, что живут у подножия холма и приносят мне все необходимое для жизни. Рассказать им – это значит навлечь смерть на их дома, ибо наверняка они расскажут кому-нибудь еще.

– Но история эта известна в какой-то своей части, – не отставал Талейников.

– Совсем не то, о чем я рассказала вам.

– Однако люди внизу почему-то оберегают какую-то тайну. Сначала они пытались отослать меня восвояси, но когда я все-таки не ушел, они попытались меня убить.

– Моя внучка ничего не сказала мне об этом. – Старуха казалась озадаченной.

– Я не думаю, что у нее было для этого время, – заметил Брэй.

Старая женщина, казалось, не слышала этого замечания – невидящие глаза ее по-прежнему были устремлены на русского.

– Что вы говорили людям с холмов?

– Я задавал им вопросы.

– Похоже, вы сделали нечто большее…

Талейников нахмурился, вспоминая.

– Я пытался спровоцировать хозяина гостиницы, сказав ему, что пришлю сюда других ученых с документами, записями, которые будут продолжать изучение вопросов, связанных с Гильомом де Матарезе.

Женщина кивнула.

– Когда вы будете уходить отсюда, идите другой дорогой. И не берите с собой в провожатые мою внучку. Если они найдут вас, то не выпустят живыми.

– Мы это знаем, – сказал Брэй. – Однако мы хотим знать, почему это так.

– Все земли, принадлежавшие Гильому де Матарезе, завещаны людям с холмов. Арендаторы превратились в наследников, а значит, владельцев пастбищ, рек и лесов. Так было записано властями в Бонифацио, и по этому поводу здесь некогда было большое торжество. Но за эти земли заплачена неимоверная цена, и люди до сих пор боятся, что другие придут и, зная цену, отберут угодья и пастбища.

Слепая женщина замолчала, словно взвешивая цену своего предательства.

– Пожалуйста, продолжайте, – попросил Талейников, подавшись вперед. – Пожалуйста, синьора Пасторини!

– Хорошо, – сказала она тихо. – Это должно быть рассказано.

Все закончилось быстро, они боялись, что появятся свидетели, да и смерть, воцарившаяся в доме, подгоняла их. Гости собрали бумаги и ринулись по своим комнатам. Я оставалась на балконе, тело мое изнывало от боли и страха. Не могу сказать, как долго я пробыла там, но вскоре услышала шаги и поняла, что гости направляются к месту сбора. Раздался шум подъехавших экипажей, тихое ржание лошадей. Через некоторое время копыта застучали по каменным плитам, а затем снова все стихло.

Я начала медленно пробираться к балконной двери, но едва могла передвигать ноги. Мне пришлось идти держась за стену. В глазах у меня прыгали сверкающие иглы, голова кружилась. Я привалилась к стене и вдруг услышала крик. Я упала. Крик был ужасен, тем более ужасен, что кричал-то ребенок, леденящим душу голосом отдавая приказы.

Это был пастушок, распоряжавшийся дальнейшими событиями.

Ребенок-убийца!

Как я поднялась, как побежала по лестнице, ведущей наверх, я не знаю. Ведь я хотела бежать вниз, в поля, под покров темноты и на воздух – мне нечем было дышать! В окно я заметила бежавших к дому людей с факелами и инстинктивно бросилась наверх. Я желала только одного: бежать… бежать. Я не соображала, что делаю и где мне укрыться. Но ведомая рукой провидения, я оказалась в той комнате, где были трупы. Они валялись повсюду, с искаженными лицами, рты перекошены в предсмертном крике. Я до сих пор слышу эти крики… Голоса вбежавших в дом вернули меня к действительности. Я поняла, что сейчас меня схватят и убьют. И тут словно та же невидимая рука толкнула меня вперед, и ужасная мысль промелькнула в голове. Я присоединюсь к убитым! Так я и поступила, вымазав себя чужой кровью, чтобы не отличаться от остальных.

К дому тем временем подъехали повозки, на которые стали складывать мертвые тела. Меня швырнули – за руки, за ноги – вместе со всеми. Я все слышала и видела… Повозки двинулись, заскрипели колеса, мы ехали очень быстро, просто с сумасшедшей скоростью, будто те, кто сопровождал трупы, торопились покончить с этим дьявольским делом. Кошмар этой ночи все длился. Лежа среди трупов, я впилась зубами себе в руку, чтобы не закричать. Перед глазами стояла сцена погрузки: людей швыряли безжалостно и поспешно… Да, я забыла сказать. Те, кто пришли грузить трупы, не мародерствовали – ни одна вещь не пропала с виллы. Попытавшихся стащить что-либо зверски убивали тут же, на месте. Это стало известно уже потом, когда обнаружили останки: кости перебиты, плоть разодрана крючьями…

Итак, мы ехали довольно долго, но наконец прибыли. Надо мной, подо мной, рядом были трупы, и я молила Всемогущего Бога послать мне смерть. Но хотя и желала себе смерти, я боялась ее, страшилась боли. Мне казалось, что я ощущаю, как чья-то рука душит меня.

Господь смилостивился надо мной – я потеряла сознание. Возможно, на долгое время…

Когда я очнулась, лунный свет брезжил вдали, обливая холмы, покрытые лесом. Я не узнавала местность и как тогда, так тем более и теперь не могу сказать, где происходило все дальнейшее.

Нас вытаскивали и бросали в общую могилу, – и может. мне померещилось в кошмаре ночи, – но могила эта была круглой. То есть я хочу сказать, она была вырыта в форме круга. Окровавленные тела летели одно за другим в яму, бросили и меня, а сверху еще тела… Тошнота опять подступила к горлу, но я сдержалась. Трупы были изуродованы, руки вывернуты – с нами плохо обращались, а может, кое-кого изуродовали прямо на месте убийства, я не знаю… Я слышала, как ссорились меж собой те, кто привез и хоронил нас. Одни требовали, чтобы привели священника, – ведь Господь не примет наши души без заупокойных молитв. Другие говорили, что это не обязательно, хотя им самим нужен был пастырь, чтобы отпустить их грех, но кто-то сказал: "Господь все видит и простит нас, ибо ведает, почему мы согласились выполнять эту работу".

Заваленная трупами, я с трудом могла дышать.

И все же ноздри мои и рот все забивала земля с каждым броском лопаты, ловить воздух становилось все труднее. Но Господь не пожалел для меня воздуха – маленькая щелочка осталась. Как это могло случиться, я не знаю.

Прошли часы, прежде чем я решилась выбраться. Это стоило мне огромных усилий, поскольку я была в полном изнеможении. Высвободив наконец руки, я принялась рыть землю ногтями.

Наконец в какой-то момент рука моя не ощутила препятствия, ее овевал холодный воздух. Кое-как я высвободила лицо, затем голову, шею, плечи… Я зарыдала, но какая-то часть моего мозга все же работала – я испугалась, что кто-то услышит мои рыдания.

Мне повезло. Все покинули проклятое место. Я выбралась и поползла прочь из этого леса смерти в поля. Я увидела над головой восходящее солнце и возблагодарила Господа. Новый день занимался, и я была жива, но жизнь для меня была кончена. Я не могла вернуться назад, так как не сомневалась, что меня убьют, а пойти в какое-то другое, незнакомое место было также невозможно для одинокой молодой женщины, ибо в этой изолированной от мира стране женщины на виду. Мне не к кому было обратиться за помощью, так как я три года пользовалась покровительством моего падроне и дорога к другим людям была для меня закрыта. Но и умереть я не могла в солнечном свете дня. Свет Божий велел мне выжить.

Я стала думать, что же предпринять, и наконец вспомнила, что в одном имении, недалеко от Нонзы, есть человек, который убирает конюшни. Он служил у друзей Гильома де Матарезе и, когда мы приезжали к ним в гости, обслуживал наших лошадей. Я подумала, не пойти ли к нему, упасть в ноги и попросить, чтобы он спрятал меня, из милосердия. Я понимала, какому огромному риску его подвергаю. К самим друзьям Гильома – его господам – я тоже пойти не могла: у всех были жены и дети, а я была шлюхой с виллы Матарезе, и они это знали. Они лишь терпели меня прежде, когда мой падроне был со мной, они бывали даже обходительны, а порой наслаждались моим обществом. Но это было, когда мой господин был жив. А теперь он мертв, и я умерла вместе с ним.

И все же я решилась идти к тому человеку, что работал на конюшне, потому что знала, что он добр ко мне. Я помнила, как он улыбался мне, а когда все отправлялись охотиться, он помогал мне сесть на лошадь, подправляя седло, и смеялся, говоря, что я рождена не для охоты. И я смеялась вместе с ним. Иногда я чувствовала на себе его особый взгляд. Я привыкла к сладострастным взорам, но его глаза говорили мне о гораздо большем. Он был тонок, умен и все понимал. Он, казалось мне, уважал меня. Не за то, кем я была, а за то, что я не претендовала казаться не тем, что я есть.

Я подождала, когда солнце выскочит из-за гор, чтобы было легче ориентироваться. По солнцу я и определила, что Нонза где-то левее, и в конце концов добралась до тех конюшен, нашла этого человека. Он стал мне мужем, а когда я родила дочь Гильома де Матарезе, он принял ее и относился к ней как к своей дочери. Он любил нас обеих и оберегал… Но я не стану рассказывать об этом, ибо вас эта часть моей жизни уже не касается. Скажу лишь, что мы прожили долгие годы к северу от Весковато, вдали от холмов и этих людей, и никогда не вспоминали об их тайне. Мертвых не вернешь, а убийца и его сын – я имею в виду того, кто стрелял последним, избавляясь от выполнивших волю Гильома де Матарезе людей, и его сына-пастушка – исчезли, испарились с острова.

Я рассказала вам правду, всю правду, синьоры. Если у вас все еще остаются сомнения, то я уже не в силах избавить вас от них. Добавлю только, чтобы вы поняли, какая цена заплачена людьми с холмов за земли Гильома де Матарезе.

Эти бедняки с холмов унаследовали землю за то, что согласились захоронить трупы. Они знали, что делают это и для мертвых, и для собственных детей, для будущих детей. Ради их благополучия они сохранили в тайне распоряжения пастушка и завещание Гильома де Матарезе.

Талейников подошел к плите и налил себе чаю.

– Семьдесят лет прошло, а они все еще убивают из-за этой могилы, – сказал он по-английски Скофилду. Старуха заволновалась:

– Простите, о чем это вы?

Талейников объяснил ей по-итальянски, и она согласно кивнула:

– Секрет, тайна переходит от отца к сыну. С тех пор, как им достались земли, родились уже два новых поколения. Но это не так уж много. Они все еще боятся.

– Да нет таких законов, по которым они подлежат ответственности за это! – вскричал Талейников. – Их могли бы судить за то, что они скрыли факт массового убийства, да и то – через столько-то лет?! И потом, они ведь всего лишь похоронили мертвых. Убийц-то не нашли. Стало быть, привлекать некого. Зачем хранить в тайне то, что они зарыли трупы? За что суд?

– Они хранят не тайну захоронения, – пояснила слепая женщина. – Они держат в тайне то, что зарыли людей без священника, молитв, без Божьего благословения.

– Ну, на это существует совсем другой суд! На сей счет я помолчу, так как ничего в этом не понимаю, – заявил Талейников.

Скофилд с интересом посмотрел на русского и обратился вдруг к старухе:

– Почему вы вернулись сюда?

– Я могла это сделать, то есть была в состоянии. И потом, я была уже стара, когда мы нашли это место.

– Это не ответ, – возразил Скофилд.

– Люди на холмах верят лжи. Они думают, что падроне просто-напросто отправил меня подальше на время чтобы я не видела всего, что там произошло. Кое-кто страшится меня, ненавидя при этом. Ходят слухи, что я послана сюда, чтобы служить им напоминанием, но ослеплена Господом, чтобы не указать место захоронения. Мне ведь уже не найти ту могилу в лесу. И никто не решается убить меня, слепую шлюху с виллы Матарезе. Не смеют они избавиться от напоминания Божьего.

– Но вы же сказали, что они убьют вас без колебаний, если вы расскажете кому-нибудь эту историю. А может даже, если узнают, что вам все известно… Тем не менее вы рассказали ее нам и даже надеетесь, что мы увезем ее с собой и она станет известна за пределами Корсики. Так почему вы пошли на это?

– А разве у вас, в вашей стране, один человек не позвал вас к себе, чтобы рассказать вам о том, что, он считал, должно стать известным вам?

Талейников начал объяснять, но женщина прервала его.

– Вот так и у меня, синьор. Близится конец моей жизни, я ощущаю это с каждым лишним вздохом. Смерть, похоже, приглашает высказаться тех из нас, кто знал хоть что-то о Матарезе. Я, наверное, не смогу точно объяснить, почему я рассказала все это, но мне был знак. Моя внучка ходила вниз, а вернувшись, рассказала, что там появился какой-то человек, собирающий сведения о падроне. Вы и явились этим моим знаком. И я отослала внучку назад, чтобы она привела вас.

– А она знает обо всем этом? Рассказывали вы ей хоть что-нибудь? Ведь она не сумеет молчать, – сказал Брэй.

– Нет! Она никогда ничего не знала. О, дайте мне слово, синьоры, что вы оставите ее и не будете дальше иметь с ней никаких дел! Она известна в холмах, но она не с холмов. И ее найдут, куда бы она ни скрылась. Ее убьют!

– Мы можем дать вам слово, мадам, – проговорил Талейников. – А кроме того, ведь ее здесь нет, в этой комнате, и она не слышит нашей беседы.

– А на что вы надеялись, стремясь рассказать все это моему приятелю, которого вы называете "эрудитом"? – оросил Брэй.

– На то же, на что надеялся его друг, который перед смертью решил поведать ему свою тайну. Мне хотелось, чтобы люди заглянули поглубже, под волны, в самую толщу воды, где таится сила, которая и приводит моря в движение.

– Орден Матарезе, – медленно проговорил бывший агент КГБ, внимательно глядя в слепые глаза.

– Да… Я уже говорила вам: я часто слушаю передачи из Рима, Милана и Ниццы. Это происходит теперь везде и постоянно. Пророчества Гильома де Матарезе становятся реальностью. И не нужно быть особенно образованным, чтобы увидеть это. В течение многих лет я слушаю известия о событиях в разных странах и думаю: неужели это возможно? Как это может быть, что они выжили? Однажды ночью мне показалось, что я снова стою на том балконе и слышу слова, которые падроне произносит перед своими гостями: "Вы и ваши люди сделают то, чего я уже не в силах сделать!" – Старуха умолкла, а когда продолжила, голос ее дрожал: – Все оказалось правдой! Они выжили. Не те, которые были приглашены тогда, а те, кто входит в этот круг сегодня. "Вы и те, кто пойдет за вами!" И те, кто пошел за ними, выжили, внимая человеку, чей голос леденил душу словно жестокий ветер. – Внезапно она замолчала, медленно поднялась со стула, опершись левой рукой о спинку, правой дотянулась до своей трости, прислоненной к печке. – Список. Вы должны получить его, синьоры! Я извлекла его из пропитанного кровью платья больше семидесяти лет назад, после того как выбралась из могилы. Он всегда был со мной, чтобы я не забыла имена и титулы тех людей, и чтобы падроне мог гордиться мной.

Опираясь на трость, женщина медленно подошла к полке и достала грязный листок бумаги, пожелтевший от времени.

– Теперь он ваш. Здесь записаны имена из прошлого. Это список гостей, которые тайно посетили виллу Матарезе 4 апреля 1911 года. И если, отдавая его вам, я совершаю грех, то Господь, возможно, будет милостив к моей душе.

Скофилд и Талейников одновременно вскочили на ноги.

– Вы не делаете никакой ошибки, – воскликнул Брэй, – вы поступаете совершенно правильно.

– Единственно правильно! – добавил Талейников. Он коснулся ее руки. – Можно мне? – Она выпустила листок из руки, и русский стал внимательно изучать его. – Это и есть ключ, – проговорил он, обращаясь к Скофилду. – И это куда больше того, что мы могли ожидать.

– Почему? – спросил Брэй.

– Два имени могут испугать тебя. Это выдающиеся имена, чтобы не сказать больше. Смотри! – Талейников повернулся к Скофилду, осторожно держа листок двумя пальцами, чтобы не повредить его.

– Я не могу поверить в это, – проговорил тот, читая список. – Мне хочется отдать это на экспертизу, чтобы убедиться, что эта бумага не составлена пять дней назад.

– Нет, не составлена, – твердо сказал Василий.

– Да, я знаю. И это повергает меня в ужас.

– Что-нибудь непонятно? – спросила старуха.

– Мы узнали два из этих имен. Эти люди знамениты, – ответил ей по-итальянски Скофилд.

– Но это не они, – закричала старая женщина, стуча палкой об пол. – Ни один из них! Они только наследники! Но управляет ими другой. Он и есть тот настоящий…

– О чем это вы говорите? Кто это?

Зарычала собака. Но ни Скофилд, ни Талейников не услышали. Она зарычала еще раз и вскочила. Мужчины, поглощенные новыми мыслями, не обратили на нее никакого внимания. Старуха оказалась внимательнее всех. Она подняла руку, жестом дав понять, что надо замолчать. Когда она заговорила, ярость в ее голосе уступила место тревоге.

– Откройте дверь и позовите внучку. Быстро!

– В чем дело? – спросил русский.

– Сюда идут люди. Они прошли через чащу, и собака услышала их.

Брэй поспешил к двери.

– Как далеко они отсюда сейчас?

– Они, видимо, на другой стороне перевала. Это очень близко. Поторопитесь!

Скофилд открыл дверь и позвал:

– Антония! Идите быстрее сюда!

Собака была готова броситься на него, но Брэй оставил дверь открытой и вернулся к столу. Он увидел салат и взял два листика. Вложив между ними иссохшую страничку со списком, он спрятал драгоценность в карман.

– Я запомнил и имена и страны, – сказал Талейников. – Как, впрочем, и ты, наверное…

Девушка вбежала в комнату, на ходу застегивая жакет одной рукой. В другой было ружье. Пистолеты Брэя и Талейникова торчали у нее из карманов.

– Что случилось? – крикнула она. Скофилд повернулся от стола, где до этого возился с салатными листьями.

– Ваша бабушка говорит, что сюда идут люди. Собака услышала их.

– Они идут с другой стороны холма, – подтвердила старуха.

– Почему они идут сюда? С чего бы им приходить к нам?

– Могли они видеть тебя там, дитя мое? Или, может быть, они видели собаку?

– Они могли видеть и меня, и собаку. Но я не разговаривала с ними. И ничего не сказала никому. У них нет причин думать…

– Но они видели тебя и за день до этого, – вновь прервала ее София Пасторини.

– Да. Я покупала для тебя продукты.

– Тогда почему ты вновь вернулась? – продолжала задавать вопросы старая женщина. – Они попытались это понять, и, похоже, им удалось. Ведь это люди с холмов, не забывай об этом! Они смотрят на следы в траве и на земле и видят, что здесь прошли три человека, а не один. Ты должна уходить. Всем вам нужно уходить!

– Но я не могу этого сделать, бабушка! – закричала Антония. – Они не тронут нас. Я скажу, что за мной, наверное, шли по пятам, но не настигли и я ничего не знаю!

Старуха приказала:

– Вы получили то, синьоры, зачем пришли сюда. Забирайте это. И забирайте с собой ее. Уходите! Брэй повернулся к девушке.

– Мы должны это сделать ради нее, – согласился он. Он вырвал ружье из ее рук. Она попыталась увернуться, но Талейников успел выхватить из ее карманов оружие. – Вы видели, что произошло вчера там, внизу? – спросил Скофилд. – Поэтому делайте, как она говорит. – Он указал на старую женщину.

Собака бросилась в открытую дверь и яростно залаяла. Принесенные утренним ветром, послышались голоса перекликавшихся друг с другом людей.

– Уходите! – повторила старуха.

– Пошли.

Брэй развернул Антонию лицом к себе и сказал:

– Мы вернемся, как только они уйдут. Мы еще не закончили наш разговор.

– Минутку, синьоры! – крикнула старуха. – Я думаю, что мы все закончили с вами. Имена, которые вы узнали, могут помочь вам, но помните: это только наследники. Ищите того, чей голос леденит душу подобно жестокому ветру. Я слышала этот голос недавно! Найдите этого человека! Пастушок!.. Помните, это он!

Глава 17

Они побежали по краю пастбища к полосе леса, затем взобрались на вершину холма. От ближайшего гребня горы падала тень, укрывая их от преследователей. Пока они перебегали из полосы света в этот желанный полумрак, на что понадобилось лишь несколько секунд, их могли пристрелить, но, к счастью, этого не произошло. Людей на противоположном склоне отвлекла лаявшая собака: стрелять в нее или нет? На принятие решения и ушли те считанные секунды, за которые наши беглецы сумели перебраться в более безопасную точку.

Антония отозвала собаку свистом, и верный пес, оставив преследователей, догнал свою хозяйку. Теперь все были снова вместе, Птаха улеглась на траву рядом с девушкой, часто дыша от быстрого бега.

Их было четверо на перевале; в списке, который лежал в кармане Скофилда, тоже было четыре имени. Скофилд подумал, что хорошо бы было убрать четверых преследователей, а затем разыскать и четверых наследников Матарезе. Но четыре наследника – это только начало. Предстояло найти того, чей ледяной голос напоминал жестокий ветер. Предстояло разыскать пастушка. Но как узнать по голосу того, кому теперь, спустя десятки лет, больше семидесяти? Скофилд вспомнил, что сказала старая женщина: "Недавно я услышала слова, и время словно вернулось к истокам…" Что это были за слова? Кто их произнес? Какой старик сказал фразу, которая перенесла старую слепую женщину в прошлое? На каком языке были сказаны эти слова и когда? Скорее всего, на французском или итальянском – других языков слепая не знала. Им непременно нужно снова повидаться с ней. У них не все еще выяснено с Софией Пасторини.

Думая об этом, Скофилд увидел, как четверо преследователей, выломав дверь, ворвались в домик к слепой женщине. До его ушей донеслись крики, затем послышались звуки ударов.

Антония вскочила на ноги, но Талейников потянул ее назад за полы жакета. Она была готова закричать, и Скофилд зажал ей рот. Почти вырвавшийся крик перешел в кашель. Она чуть не задохнулась.

– Тихо! – прошептал он. – Если они услышат тебя, они используют бабушку как заложницу и заставят тебя спуститься вниз.

– Что будет еще хуже для нее, ибо она не выдержит, когда они начнут пытать тебя. Или наоборот, при виде ее страданий не выдержишь ты, – добавил Талейников.

Она согласилась, но зашептала в ужасе:

– Они бьют ее! Они бьют старую слепую женщину!

– Они напуганы, – проговорил Талейников. – Куда больше, чем ты можешь вообразить. Без этой земли они не смогут жить!

– Что вы имеете в виду? – Она удивленно посмотрела на русского.

– Не сейчас! – отрезал Скофилд. – Мне кажется, там что-то не так. Они находятся там слишком долго.

– Возможно, они нашли что-нибудь, – предположил бывший агент КГБ.

– А может, она что-то рассказывает им? Но нет, она не могла этого сделать!

– О чем ты подумал? – спросил его русский.

– Она сказала, что мы закончили нашу беседу. Но ведь это не так… Они наверняка увидели следы наших ног на полу, ведь мы пришли в дом по влажной земле. И она не сможет отрицать, что мы там были! С ее слухом она могла догадаться, в какую сторону мы ушли, и теперь определенно хочет послать их по ложному следу.

– Это было бы неплохо, – заметил Талейников.

– Но, черт возьми, они убьют ее! Василий вслушивался.

– Да, ты прав, – сказал он через некоторое время. – Если они поверят ей, – а они должны поверить, – то не оставят ее в живых. Она расскажет им все, лишь бы оттянуть время и убедить их. Она пожертвует собой ради того, чтобы мы нашли пастушка.

– Но мы еще не все знаем. – Скофилд решительно встал, намереваясь вернуться в домик старухи.

Талейников запротестовал. И вовремя! Как раз в эту секунду один за другим прогремели три выстрела. Антония закричала. Брэй кинулся к ней. Он заметил, как русский достал откуда-то нож.

– Не надо! Все идет так, как должно было идти! Талейников убрал нож и не сводил глаз с домика.

– Вот они вышли, – сообщил Василий. – Ты был прав, они побежали в другую сторону.

– Убейте их! – раздался приглушенный вопль девушки – Скофилд все еще зажимал ей рот рукой.

– Теперь это уже не имеет значения, – сказал русский. – Для чего мы будем убивать их сейчас? Она сделала то, что хотела. Поступила так, как диктовали ей чувства…

Собака рванула с места и побежала в дом. Антония звала ее, но она не выходила.

– Прощай, Птаха! Я вернусь, клянусь Богом, я еще вернусь сюда! – сквозь слезы повторяла девушка, с трудом поднимаясь с земли.

Они вышли из горного массива, стараясь держать на северо-запад, чтобы уклониться от холмов Порто-Веккьо, а затем свернули к югу, желая добраться до того места, где Брэй зарыл в землю свой багаж. Они передвигались молча, с величайшей осторожностью, прячась в лесочках, иногда разделяясь и идя порознь или следуя гуськом на небольшом отдалении друг за другом. Молчание и наличие некоторой дистанции – хорошая штука, подумал Скофилд, глядя на Антонию.

Она едва шла, слезы душили ее. Говорить она, конечно, не хотела и не могла. Ей необходимо было уединение, чтобы справиться с мыслью о кончине бабушки. Никто не мог бы ей помочь. Скофилд понял, что, несмотря на умение обращаться с обрезом, Антония не агрессивна, не жестока. Ее не назовешь "дитя зла". Во-первых, она далеко не дитя, подумал он. И мало похожа на ярую коммунистку, больше на студентку с классическим образованием. Вряд ли она будет чувствовать себя как рыба в воде на баррикадах, если придется.

В какой-то момент девушка вдруг заявила, что хочет вернуться в Порто-Веккьо.

– Все! Я не пойду дальше! Вы можете делать, что хотите, но я возвращаюсь. Я хочу видеть, как повесят этих негодяев!

– Но у нас есть важное дело, о котором ты не знаешь, – заговорил Талейников.

– Они убили ее! И больше я ничего не хочу знать!

– Все не так просто, – попытался убедить ее Брэй. – На самом деле бабушка сделала это сама, то есть она сама выбрала смерть.

– Попытайся нас понять, – продолжал Талейников, – она вынудила их сделать это, и мы не можем отпустить тебя назад, мы обещали твоей бабушке. Теперь люди на холмах пребывают в панике. То, что произошло за последние сорок восемь часов, вынуждает нас убраться отсюда подобру-поздорову. Иначе они убьют нас. Но если через несколько недель ничего нового не произойдет, они успокоятся. Это единственное, что им остается. Они останутся при своих страхах, но утихомирятся. И твоя бабушка это поняла. Она все взвесила, рассчитывая на это.

– Но почему?

– Потому что у нас есть другие дела, – ответил Талейников. – И она это тоже понимала. Поэтому она послала тебя разыскать нас на холмах.

– А что это за дела? – спросила Антония, но тут же сама ответила на вопрос: – Бабушка сказала, что вам известны какие-то имена, и еще она что-то говорила про пастушка.

– Но ты никому ни о чем не должна говорить, – приказал Талейников. – Тем более если не хочешь, чтобы гибель твоей бабушки оказалась бессмысленной. Мы не можем допустить, чтобы тебя втянули в эти дела.

Скофилд вдруг уловил что-то в голосе русского, точнее в тоне, каким была произнесена последняя фраза, и чуть было не выхватил пистолет. В мгновение ока память перенесла его в Берлин, на десять лет назад, и он понял, что насторожило его: русский уже принял решение. Если у него появится хоть малейшее сомнение относительно Антонии, он убьет ее, сообразил Скофилд.

– Она не будет вмешиваться в наши дела! – сказал Брэй, абсолютно не понимая при этом, откуда взялась у него такая уверенность и почему он ручается за Антонию. – Пошли. Мы сделаем привал. Я повидаюсь с одним человеком в Мурато и, если мы сумеем добраться до Бастии, выведу вас с острова.

– Интересно, куда это, синьор? – спросила Антония. – Вы не можете распоряжаться мною!

– Уймись! – приказал Брэй. – Не искушай судьбу.

– Действительно не стоит, – поддержал его Василий. – Давайте лучше обсудим график, план действий и места встреч. Перед тем как расстаться, мы должны кое-что обговорить.

– По моим соображениям, до Бастии еще сорок пять километров. Успеется! – Скофилд начал выкапывать свои веши. Девушка стояла в стороне, готовая покинуть их.

– Я предлагаю переговорить с глазу на глаз, – предложил Талейников и, кивнув в сторону Антонии, добавил: – Она не слишком ценное приобретение…

– Ты огорчаешь и разочаровываешь меня. Неужели тебя не учили превращать потери в приобретения?.. – с насмешкой отреагировал Скофилд.

Через полчаса Антонии представился случай доказать, что она им нужна, и внести свой вклад в общее дело. Она жила в Весковато в детстве и прекрасно знала эти места. Нужно было только заставить девушку помогать им, против ее собственной воли. Скофилд и Талейников решили воспользоваться тем, что она из этих мест, и убедили в необходимости продвигаться дальше к Бастии, что находилась к северу от прежнего дома Антонии. Она ловко, без труда и быстро ориентировалась и довольно скоро привела их куда нужно.

– Монахини водили нас в эти места на пикник. Мы жгли костры, ели сосиски и по очереди бегали в рощицу курить тайком. Холмы здесь прекрасны на рассвете, – вспоминала она. – Отец делал нам чудесных змеев, и мы запускали их по воскресеньям.

– Мы? У тебя что, есть братья и сестры? – спросил Скофилд.

– И брат и сестра. Они старше меня и все еще живут в Весковато. У них семьи, и мы не часто видимся. Нам не о чем особенно говорить.

– Они не учились ни в средних школах, ни в колледжах, да? – предположил Талейников.

– Да, они считали, что все это глупости. Они хорошие люди, но выбрали простую жизнь. Если нам потребуется помощь, они предоставят ее.

– Лучше было бы не искать помощи… а также не разыскивать их, – вставил Василий.

– Но они – члены моей семьи, синьор. С чего мне избегать их?

– Так нужно, – отрезал Талейников.

– Но это не ответ, синьор! Вы не отпустили меня в Порто-Веккьо, и этого довольно. Вы не должны больше приказывать мне.

Брэй напрягся. Он думал, что русский выхватит пистолет. Но Василий не сделал этого. Человек победил в нем профессионала. А возможно, он хотел узнать, как обращать потери во благо. Скофилд перехватил инициативу:

– Да успокойся ты! Никто не собирается учить тебя, что делать, кроме тех случаев, когда это касается твоей безопасности. Мы уже говорили тебе об этом, а сейчас это особенно важно.

– А я думаю, что вы хотите, чтобы я молчала, оставалась нема, несмотря на то, что убили бабушку.

– Именно потому что ее убили, и ты не в безопасности! Она-то все понимала…

– Но она уже мертва!

– Зато ты хочешь жить! А люди с холмов не допустят этого, если найдут тебя. А если они узнают, что ты хоть что-то рассказала другим, то и тех других не пожалеют. Понимаешь?

– Ну и что же мне делать в таком случае?

– То же, что и нам. Раствориться, исчезнуть. Улетучиться с Корсики… И поверь нам, пожалуйста, доверяй нам! Бабушка твоя доверяла нам. И она кое-что сделала, чтобы мы могли жить и найти тех людей, которые причастны к страшным делам, происходящим за пределами Корсики.

– Вы не с малым ребенком разговариваете, синьор! Что вы имеете в виду, говоря про "страшные дела"?

Брэй взглянул на Талейникова и, словно получив его разрешение, хотя и данное не очень охотно – неуверенным кивком, – продолжил:

– Есть люди, мы, правда, не знаем, сколько их, которые живут ради того, чтобы убивать других. Они сеют подозрительность и недоверие и, наметив жертву, оплачивают убийство. Ненависть побуждает их сталкивать лбами политические группировки и правительства разных стран. – Скофилд помолчал немного, стараясь по выражению лица Антонии понять, насколько внимательно она его слушает. – Ты сказала, что прежде ты участвовала в политической борьбе, была коммунисткой. Отлично. Мой коллега – тоже. – Брэй кивнул в сторону Талейникова. – Его обучали и воспитывали в Москве. Я – американец, учился в Вашингтоне. Мы – враги и долгие годы ненавидели друг друга. Опуская подробности, скажу: теперь мы работаем вместе, сотрудничаем. Потому что те, кого мы преследуем, опаснее любых наших разногласий, противостояния наших правительств. Они способны обострить до предела все социальные и политические противоречия, что приведет к самому страшному – уничтожению Земли.

– Спасибо, что рассказали мне об этом, – прервала его Антония. – Но как обо всем этом могла узнать моя бабушка?

– Она была там, когда все это начиналось, – ответил Брэй. – Почти семьдесят лет назад на вилле Матарезе.

Слова медленно сходили с губ Антонии:

– Шлюха с виллы Матарезе… Падроне Гильом?

– Он был так же всесилен, как и многие в Англии или во Франции, но представлял для них помеху в их делах, банковских и промышленных. Он мешал сильным мира сего и, как это часто бывает, был ими раздавлен, разорен. Они прибегли к помощи своих правительств, чтобы разделаться с ним. Оба его сына были убиты. Тем не менее, он собрался с силами, но… использовал их не по назначению. Он создал клан мести. Собрал под своей крышей таких же, как он, пострадавших, чьи жизни и состояния были растоптаны теми же людьми, и они впятером организовали общество, Орден Матарезе. Многие годы они специализировались на убийствах, потом сошли со сцены, будто умерли, а теперь снова народились на свет. Но возвратились в этот мир еще более жестокими, чем прежде. – Скофилд сделал паузу. Он уже достаточно рассказал девушке. – Это мое объяснение дано в самых общих чертах, но я думаю, ты поняла. Ты хочешь, чтобы люди, которые убили твою бабушку, поплатились за это? Я надеюсь, в один прекрасный день так и произойдет, но хочу сказать тебе, что они не очень много значат, эти убийцы твоей бабушки.

Некоторое время Антония молчала, потом медленно заговорила:

– Вы очень хорошо все объяснили, синьор Скофилд. Но коли смерть этих убийц сейчас не так уж важна, то и я тоже не буду так уж озабочена этим теперь. Вы ведь хотели довести до моего сознания именно это?

– Точно так, сеньорита, – ответил Скофилд.

– А мой товарищ по социалистической идеологии, наверное, хотел бы, чтобы присутствие моей незначительной персоны не помешало вашему великому, как он выразился, делу, не так ли?

– Я смотрю на вещи трезво, – вступил в разговор Талейников, принимая ехидное замечание Антонии. – И я постараюсь и сделаю все возможное, чтобы этого не случилось, то есть чтобы ты не помешала…

– Тогда что же мне остается? Развернуться и пойти в лесок, ожидая, когда мне всадят пулю в спину?

– А это уж тебе решать, – ответил Талейников.

– А-а! Так значит, у меня все же есть выбор? А вас устроит, если я дам вам слово, что ничего никому не скажу?

– Нет. Я не приму от тебя такого слова, – ответил Василий.

Брэй с любопытством смотрел на русского, но был готов в нужную минуту выхватить свой "магнум" и помешать Василию. Он понимал, что русский куда-то клонит, проверяя девушку, и все же был начеку.

– Но тогда каковы же мои возможности? Я что, должна позволить вашему или его, – она указала на Скофилда, – правительству изолировать или, того хуже, устранить меня до тех пор, пока вы не разыщете людей, которые вам нужны?

– Боюсь, что это невозможно, ибо мы оба действуем вне ведения правительств, не на стороне правительств, точнее. Мы не получаем от них никакой поддержки или одобрения. И, откровенно говоря, нас самих разыскивают, причем так же интенсивно, как мы в свою очередь пытаемся найти интересующих нас людей.

Девушка застыла, потрясенная.

– За вами обоими охотятся ваши собственные правительства? – спросила она через несколько секунд. Талейников кивнул.

– Теперь я все поняла. Вас не устроит мое обещание не выдавать тайну, и в то же время передать меня вашим властям для изоляции вы не можете. Таким образом, я представляю для вас угрозу, куда более страшную, чем можно вообразить. Значит, выбора мне не остается?

– Выход есть, – воскликнул бывший агент КГБ. – И мой приятель уже говорил о нем.

– Ну и какой же?

– Поверь нам. Помоги добраться до Бастии и доверяй нам. Может быть, из этого что-то выйдет…

Талейников повернулся к Скофилду и произнес всего одно слово:

– Канал.

– Посмотрим, – ответил Брэй. Оба думали об одном и том же.

* * *

Представитель Госдепартамента в Мурато был не в восторге от предстоящей встречи. Это и понятно: он не хотел никаких осложнений. Будучи владельцем рыболовецких судов, он одновременно составлял для американцев отчеты о продвижении и маневрировании советских кораблей в регионе. Вашингтон хорошо платил ему за это, и, кроме того, оттуда постоянно поступали тревожные сигналы насчет Брэндона Скофилда – бывшего спеца из отдела консульских операций, а ныне предателя. В такой ситуации действия этого господина в отношении Брэндона должны быть вполне определенными: предателя следовало задержать, а если это по каким-либо причинам оказывалось невозможным, то – ликвидировать наименее болезненным способом.

Сильвио Монтефьори мгновенно прикинул в уме, стоит ли идти на эти меры. Но человек он был практичный и, несмотря на соблазн, отверг эту идею. Скофилд держал его за горло, почти засунув нож ему в рот, но кончик ножа все же был смазан медом. Если Сильвио решится отказать американцу, он рискует быть разоблаченным в глазах Советов, а если учтет пожелания Скофилда и пойдет ему навстречу, то получит от "предателя" десять тысяч долларов. А десять тысяч долларов – даже по самому низкому курсу – сумма гораздо большая, чем посулы Вашингтона в благодарность за акцию ликвидации Скофилда.

Однако при этом Сильвио хотел все же остаться в живых, чтобы затем прожить полученные деньги…

Монтефьори пришел в пакгауз, отпер дверь и нырнул в темноту помещения. Став у задней стены, как было условлено, он приготовился к ожиданию. Он не мог видеть американца – было слишком темно, – но понимал, что Скофилд уже здесь, внутри, однако не пойдет на разговор, пока не убедится, что все надежно и безопасно.

Он вытащил тонкую сигару из нагрудного кармашка, пошарил в карманах брюк, ища спички, нашел коробок, выудил одну и закурил. Поднося спичку к сигаре, он увидел в коротком всполохе пламени, что руки у него дрожат. Это разозлило его.

– Ты покрылся испариной, Монтефьори, – раздался голос откуда-то слева из полумрака. – Спасибо спичке, я вижу, пот выступил у тебя на лице. В последнюю нашу встречу ты тоже попотел. Я подумал, не прикарманил ли ты тогда лишнее? Но я кое о чем попросил тебя, не так ли?

– Брэндон! – воскликнул Монтефьори как-то неестественно радостно. Он нервничал. – Мой дорогой, добрый друг! Как славно увидеть тебя вновь… если, конечно, я тебя увижу!

Высокий американец выступил из полумрака. Монтефьори ожидал, что в руке у гостя будет пистолет, направленный ему в голову. Но Скофилд как всегда оказался непредсказуем: оружия у него не было.

– Как поживаешь, Сильвио?

– Хорошо, мой дорогой, добрый друг. – Руки Монтефьори не предложил – он знал лучший способ продемонстрировать радушие. – Все готово! Я иду на невероятный риск и плачу команде моих ребят вдесятеро больше того, что они стоят, но для меня ничто не слишком, если заботишься о друге, которого боготворишь. Тебе предстоит лишь явиться к седьмому причалу в Бастии, где в час ночи тебя будут ждать. Лучший мой траулер доставит тебя в Ливорно уже к рассвету.

– Это обычный рейс судна?

– Разумеется, нет. Обычно он ходит в Пьомбино. И я щедро плачу за это отклонение от курса, не раздумывая, не считаясь с потерями.

– Как великодушно с твоей стороны!

– А почему бы нет? Ты всегда был справедлив ко мне.

– А почему бы нет? – парировал Скофилд. – Ты всегда доставлял меня, куда требовалось. – Он полез в карман и извлек пачку купюр. – Но боюсь, предстоят кое-какие уточнения. Начать с того, что мне нужны две лодки. Одна пойдет из Бастии на юг, вторая – на север, и обе должны держаться берега в пятидесяти метрах. К каждой подойдет моторка, которая тут же удалится. Я сяду на одно судно, русский – на другое. Мы посигналим вам. Как только мы окажемся на борту, сразу выходите в открытое море, а там ляжете на курс, но направление и цель должны быть известны лишь капитанам обеих лодок да нам двоим.

– Слишком много сложностей! Они совершенно ни к чему. Я ведь дал тебе слово.

– И я ценю его, Сильвио, а потому, пока оно запало мне в сердце, сделай так, как я говорю.

– Конечно-конечно, – поспешил согласиться Монтефьори. – Но ты понимаешь, что это обойдется мне не дешево?!

– В таком случае расходы принято покрывать, не так ли?

– Ты все понимаешь! Как это радует!..

– Для начала прими вот это. – Скофилд протянул Сильвио еще одну, на сей раз очень пухлую пачку купюр. – И знай, что твоя деятельность не во благо Вашингтону останется в тайне. Это само по себе уже кое-что, если говорить о моей благодарности тебе, ведь ты ценишь свою жизнь, не так ли? Здесь пять тысяч долларов.

– Мой дражайший! Но ведь мы условились о десяти! Положась на твое слово, то есть, я хочу сказать, именно потому, что я верю тебе, я вошел в такие расходы… – Монтефьори вновь облился потом. Мало того, что он рискует ради этого предателя, проигнорировав указания Вашингтона, так эта свинья собирается еще и надуть его на кругленькую сумму!

– Я не закончил, Сильвио! – оборвал его Скофилд, заметив волнение собеседника. – Ты больно озабочен деньгами. Я помню, что обещал десять тысяч, и ты их получишь. Я должен тебе еще пять, не считая дополнительных расходов, ведь так?

– Совершенно верно. Расходы просто ужасающие.

– Нынче это недешево, цены кусаются, – согласился Брэй. – Давай договоримся: я даю пятнадцать процентов сверх условленной суммы. Идет?

– С другими я бы поторговался, но с тобой – никогда!

– Значит, на том и порешим. Остается только вручить тебе недостающую сумму.

– Эта твоя фраза беспокоит меня, ибо она подразумевает последующую доставку. А я трачусь сейчас. Это нельзя откладывать.

– Перестань, Сильвио! Тебе ведь доверяют твои люди. Пусть подождут несколько дней.

– Несколько дней?! Ты опять пугаешь меня. За несколько дней ты можешь оказаться в Сингапуре или в Москве. Говори точнее, выскажись насчет оставшихся денег определенно!

– Конечно. Деньги будут на траулере. Я еще не решил, на каком. Ты легко найдешь их под передней переборкой справа от центральной стойки. Они будут в углублении – сверху пятно свежей краски, рядом со шпангоутом. Еще раз говорю тебе: ты найдешь их без труда.

– Матерь Божья! Да и другие ведь смогут…

– С чего бы им? Никто не станет искать их, пока ты не дашь объявление.

– Ох, это слишком рискованно! У меня в команде днем с огнем не сыщешь такого, кто отказался бы прибить мать родную на глазах у священника за такие денежки. Нет, правда, мой дорогой друг, приди в себя!

– Не дрейфь, Сильвио! Просто приходи в гавань встречать свои траулеры. Если не обнаружишь выпиленный кусок дерева, покрашенный вновь, отыщешь человека без руки. Его и спросишь.

Монтефьори снова вспотел: а вдруг ловушка?

– Я отряжу моего брата в гавань.

Да, американец – не подарок, с ним нелегко иметь дело. Кто его знает? Не перекупит ли команду… А затем ищи его на Волге или на Ниле. Скофилд словно читал мысли корсиканца.

– Не бойся, Сильвио! Я не переиграю. И не донесу никому на тебя. Найдешь ты свои деньги! Будь уверен. Понимаешь, может, нам еще придется иметь контакты. И очень скоро…

– Ладно, не забегай вперед, Брэндон. И не говори больше ничего, пожалуйста. Я ничего не хочу знать о твоих дальнейших планах. Такой груз ответственности! Какие будут сигналы?

– Простые. Две вспышки света, повторенные несколько раз или подаваемые, пока траулеры не сбросят якорь.

– Это похоже на сигналы с просьбой о помощи. Я не ручаюсь. Может произойти недоразумение… Чао, мой дорогой друг! – Монтефьори утерся платком и направился к двери.

– Сильвио!

– Да?

– Смени рубашку!

* * *

Оба постоянно наблюдали за ней вот уже почти два дня, молчаливо согласившись, что решение относительно нее надо принять как можно скорее. Или она станет связной и будет работать на них, или должна умереть. У них не было нейтральной полосы, или "ничейной" земли с подходящей тюрьмой, куда ее можно было отправить.

Связь необходима им обоим. Они не могли общаться непосредственно, это чрезвычайно опасно. Им нужен свой человек в конкретном месте, под прикрытием, знающий шифры и коды, к тому же аккуратный и надежный. Способна ли Антония на эту роль, а если да, то поймет ли степень риска, на который ей предстоит пойти?

Она оказалась достаточно проворна, ловка и смела, осторожна и бдительна к тому же. И все-таки она оставалась для них загадкой. Временами она становилась беззащитна, покорна, тиха и молчалива. Чаще казалась пугливой: глаза ее высматривали что-то настороженно, словно она поминутно ждала нападения, боясь, что кто-то накинет ей петлю на горло или схватит сзади и начнет душить. А ведь солнце пока спокойно светило над ними и никаких нападений не предполагалось… во всяком случае, в ближайшее время.

Антония была странной девушкой, и обоим мужчинам казалось, что она что-то скрывает.

Что бы это ни было – если было, – она, похоже, не собиралась раскрываться перед ними. В минуты отдыха она не расслаблялась, замыкалась в себе и не позволяла разговорить ее.

Но она выполняла все, что ей поручали и о чем просили. Она беспрепятственно довела их до Бастии и даже проявила инициативу: обеспечила им благополучный переезд, воспользовавшись рабочим автобусом, курсировавшим между пригородом и гаванью. Талейников сидел с ней впереди, а Скофилд остался стоять в проходе, следя за пассажирами.

Продвигаясь к цели, они выбирались и на многолюдные улицы, причем Скофилд держался сзади поодаль, наблюдая за девушкой. Никто не обращал на них внимания, никакого "хвоста" не обнаружилось.

Скофилд велел ей войти в бар на берегу, в злачное место, куда даже отпетые корсиканцы не решались заходить и где собирались лишь отбросы общества. Внутри они вновь разделились: Брэй подсел за столик к русскому, Антония заняла место за соседним столом. Ее окружали пьяницы, но это тоже было на руку проверявшим ее мужчинам, так как они хотели узнать, сумеет ли она постоять за себя.

– Ну, что ты думаешь? – спросил Талейников.

– Не могу сказать наверняка. Она неуловима, я не пойму ее, – отвечал Скофилд.

– Может, ты слишком много от нее требуешь? У нее ведь эмоциональный шок, она пережила смерть бабушки, и ее реакция вполне объяснима. Я думаю, со временем с ней все будет в порядке, и мы сможем ее использовать. Если бы она была абсолютно неспособна, мы бы узнали это довольно скоро. А нам нужен связной. Будем честны и признаемся самим себе: нам не к кому больше обратиться. Есть ли хоть где-нибудь такой человек, которому ты можешь доверять? Или я?..

– Именно ее стресс и беспокоит меня, – прервал его Брэй. – Я думаю, она пережила его задолго до того, как мы с ней встретились. Она говорила, что приехала в Порто-Веккьо, чтобы на время избавиться от прошлого. Избавиться от чего?

– Мало ли от чего. Безработица свирепствует по всей Италии… А может, безответная любовь или не слишком преданный любовник? Эти причины несущественны… должны быть несущественны для нас. То, в чем мы хотим ее использовать, не имеет отношения к ее прошлому.

– Я так не думаю. И потом, с чего бы нам доверять ей вот так сразу. А если и рискнем, ты думаешь, ей самой нужно наше доверие?

– Она же была там, когда убили старуху. Этого может оказаться достаточно…

– Ну, это, конечно, может послужить отправной точкой, но только в том случае, если она улавливает связь между тем, что мы делаем, и тем, что она видела там.

– Мы же объяснили ей. И потом, она же слышала, что сказала старуха.

– Пока что она до сих пор все еще в шоке и смущена. Пора бы ей убедиться, что надо держаться нас.

– Ну так убеди ее! – Я?!

– Она верит тебе больше, чем своим "социалистическим товарищам", то есть мне. Это же очевидно.

Скофилд поднял стакан и, глядя поверх него на русского, спросил:

– Ты собирался убить ее?

– Нет. Такая мысль должна была прийти в голову тебе, но не мне. И она все еще сидит у тебя в мозгу. Мне стало не по себе, когда я увидел, как ты держишь руку на пистолете.

– Да, было дело… – Брэй отставил стакан и взглянул на девушку. Он не стал объяснять, почему он держал руку на оружии. Берлин так и не отошел в прошлое, и Талейников понял это по-своему. Правда, теперь зрение и мозг Скофилда уже не способны сыграть с ним злую шутку: он все видел ясно при ярком свете дня. И Антония уже не казалась ему похожей на его жену. Он, пожалуй, тоже мог бы убить ее, если бы понадобилось.

– В таком случае она пойдет со мной! – заявил Брэй. – И через сорок восемь часов мне все будет ясно. Наша первая встреча будет организована без ее участия. Мы свяжемся напрямую. Две следующие устроим через нее, обговорив предварительно код, разумеется… В общем, проверим ее. Если, конечно, она нужна нам и согласится помогать.

– А если не нужна или она сама не захочет?

– Ну, с этим я разберусь. Это на мне, и я сам решу. – Брэй вытащил сложенные вместе листья салата, раскрыл их и достал список, пожелтевший еще больше – сок впитался. Тем не менее буквы были прекрасно различимы.

Талейников начал перечислять, не глядя в листок и добавляя некоторые пояснения от себя:

– Граф Альберто Скоцци, Рим; сэр Джон Уоверли, Лондон; князь Андрей Ворошин, Санкт-Петербург, разумеется Россия, ныне Ленинград; синьор Мануэль Ортис Ортега, Мадрид, – вычеркнут; Джоесс – это, конечно, Джошуа Эпплетон, штат Массачусетс, США. Испанец был убит самим падроне на вилле Матарезе, и поэтому его следы искать не придется. Оставшиеся четверо, конечно, уже умерли, но потомки, по крайней мере двоих из них, живы до настоящего времени, широко известны и занимают высокое положение. Это Дэвид Уоверли и Джошуа Эпплетон IV. Один из них – секретарь по иностранным делам, другой – конгрессмен от штата Массачусетс. И мы немедленно настроим их против себя, как только начнем копать под них.

– Я против, – сказал Брэй, глядя на листок бумаги, заполненный почти детским почерком. – Потому что мы знаем, кто они, зато мы ничего не знаем о других. Кто их потомки? Где они живут? Именно потому, что об оставшихся двоих ничего не известно и поиски могут сопровождаться сюрпризами, я полагаю, начать стоит как раз с них. Дэвид Уоверли и Джошуа Эпплетон IV скорее всего не имеют ничего общего с Матарезе.

– Почему ты так уверен? – спросил Талейников.

– Все, что мне известно, не свидетельствует об их связи с Матарезе. Они не имеют с Орденом ничего общего. Об Уоверли я знаю по досье, он легко идет на компромиссы, гибок, и по его характеру не похоже… он не подходит. А Эпплетон – либеральный реформатор, игнорирующий классовые различия, защитник рабочих и интеллектуалов. Он – нечто вроде сиятельного князя и благородного рыцаря, и многие в Америке прочат его в Белый дом на будущий год.

– Ну чем не резиденция для подельников Матарезе?

– Да глупо как-то, несерьезно… Он незауряден.

– Возможно, ты обладаешь умением внушать и убеждать. Согласен насчет обоих. Тогда начнем с двух других, то есть с Ленинграда и Рима.

– Семьдесят лет назад старый Гильом произнес: "Вы и ваши люди сделают то, что я уже не смогу". Интересно, что значит это "ваши"? Неужели потомки? Как-то слишком просто, – размышлял Брэй.

– Конечно не сложно. Но "ваши" может означать не "потомки", а наследники, избранные за определенные качества, входящие в Орден не по рождению, – заметил Талейников. – Но все же не забывай, что все они принадлежали к некогда могущественным кланам и семьям. А Уоверли и Эпплетон таковы и теперь. В этих кругах наследование по крови – традиция. И этот признак приоритетный. Им предстояло унаследовать землю, то есть земной шар. И старуха сказала, что в этом-то и состояла месть Гильома де Матарезе.

– Я помню об этом. Но старуха сказала также, что они – лишь исполнители, а управляет, руководит ими другой, чей ледяной голос словно жестокий ветер… Пастушок, кем он стал теперь, спустя столько лет?..

– Начнем все же с семей, – повторил Талейников. – Если его можно разыскать, то только через остальных.

– Ты сумеешь вернуться в Россию, в Ленинград?

– Запросто. Через Хельсинки. Это будет для меня трогательная поездка. В молодости я провел там почти три года, учился в Ленинградском университете. Там-то спецслужбы и разыскали меня.

– Не думаю, что тебя там ждут с распростертыми объятьями. – Скофилд снова вложил листок в своеобразную обложку и убрал его в карман. Затем достал небольшую записную книжку. – Когда будешь в Хельсинки, остановись в отеле "Тэвэстиан", и я свяжусь с тобой. Я скажу, кого тебе нужно будет разыскать там. Да, не забудь назвать свое имя по легенде, под которым ты там остановишься.

– Рудаков. Петр Рудаков, – сказал русский не задумываясь.

– Кто это?

– Виолончелист севастопольского симфонического оркестра. У меня есть его документы, мне они давно понадобились… для разнообразия.

– Надеюсь, никто не заставит тебя играть на виолончели.

– Не беспокойся, придирчивые критики уже сделали свое дело.

– Давай займемся кодом, – предложил Брэй, глядя на Антонию, которая премило беседовала с бастийским солдатом, подошедшим к ней. Она держалась неплохо, смеялась приветливо, но не нарушая дистанции, не обнадеживая домогателя. Она была не лишена элегантности. По взглядам солдата на девушку Скофилд понял, что парень не помышляет о дальнейшем развитии отношений.

– Как ты думаешь, что может произойти? – спросил Талейников, глядя на Брэя.

– Я буду знать это в течение ближайших сорока восьми часов, – коротко ответил Скофилд.

Глава 18

Траулер подошел к итальянскому берегу. Зимнее море было яростным и штормило, судно плохо справлялось с течением, поэтому плавание длилось около семнадцати часов. Путешествие это означало для Скофилда не только начало охоты за потомками семьи Скоцци. В ожидании лодки Скофилд сумел расположить девушку к достаточно откровенному разговору, ибо у него появились время и возможность поближе узнать Антонию Граве – такова была ее фамилия, поскольку ее отцом оказался француз, сержант-артиллерист, попавший на Корсику во время Второй мировой войны.

– Так что, видите, – сказала она, – уроки французского стоили не дорого, но и пригодились лишь для того, чтобы злить папочку, который так и не научился изъясняться с моей матерью-итальянкой.

Антония все еще продолжала вспоминать, что случилось с бабушкой, но все же чувствовала себя уже куда лучше. Она начала смеяться и иногда не могла остановиться, просто хохотала, словно смех снимал ее напряжение. Сидя рядом с Антонией, Скофилд не мог поверить, что эта девушка, в бриджах цвета хаки и свободном грубом жакете, еще недавно храбро вступила в диалог с ними там на холмах, держала их под прицелом и отдавала команды.

Он рискнул спросить ее, где она научилась обращаться с обрезом.

– Я прошла через определенный период в жизни, думаю, как и мы все, – когда нам кажется, что социальные реформы возможны только благодаря агрессивной активности. Эти маньяки из "Бригады Россо" знали, чем нас завлечь.

– Бригады? Ты что, была в "Красных бригадах"? Бог мой!

Она кивнула.

– Я провела несколько недель в лагерях неподалеку от Медичины. Там нас учили стрелять, брать препятствия, провозить контрабанду. Правда, особыми успехами я не отличалась. И вот однажды на боевых учениях погиб один парнишка-студент. Как выразились отцы-командиры, в результате несчастного случая в ходе учений. Какие там учения? Мы же не были военными. Просто молодые ребята с ножами и ружьями. Он умер у меня на руках. Я едва знала его, но лицо его перед смертью, с широко раскрытыми испуганными глазами, я не могу забыть до сих пор… Я сбежала оттуда в Болонью. А теперь ответьте мне, мы решили с вами наш вопрос?

– Какой вопрос?

– Куда мне идти. Вы и русский сказали, что мне следует доверять вам обоим, делать так, как вы говорите, покинуть Корсику и не возражать. Что ж, синьор. Мы покинули Корсику, и я верила вам: я не убежала.

– А почему?

Антония помолчала, затем ответила:

– Страх. Это вам знакомо? Вы не обычные люди. Вы так рассудительны, но вы движетесь слишком быстро для рассудительных мужчин. И не пошли вместе. И мне кажется, что вы те люди, которые идеально отвечают требованиям тех одержимых из "Красных бригад". Вы пугаете меня.

– И это остановило тебя?

– Русский хотел меня убить, он следил за мной пристально и выстрелил бы в ту же секунду, когда ему показалось, что я собираюсь сбежать.

– На самом деле он не хотел убивать тебя и не собирается. Ты была в полной безопасности.

– А сейчас я тоже в безопасности? Возьмите с меня слово о том, что я ничего никому не скажу, и отпустите меня!

– Куда?

– В Болонью. Я всегда могу получить там работу.

– Чем ты будешь заниматься?

– Да так, ничего особенного. Меня периодически нанимают разные исследователи. Я подбираю для них необходимые данные статистики, а затем эти профессора университетов пишут по моим данным книги и статьи.

– Значит, ты тоже исследователь? – Брэй усмехнулся про себя. – Стало быть, ты аккуратна?

– Что это значит – быть аккуратной? Факты есть факты. Так вы отпустите меня в Болонью?

– И твоя работа тебе не надоедает?

– Эта работа мне нравится! Работаю, когда захочу, и остается еще масса свободного времени.

– Да ты просто свободный художник, к тому же с собственным бизнесом. Как при капитализме.

– Вы меня с ума сведете. Все задаете вопросы, но не отвечаете на мои.

– О, прости! Это у меня азарт оккупанта. А какой был твой вопрос?

– Отпустите вы меня или нет? Возьмете ли с меня слово? Поверите ли мне? Или я должна ждать и ловить момент, когда вы потеряете бдительность, чтобы сбежать?

– Я бы не стал этого делать на твоем месте, – посоветовал Скофилд. – Послушай, ты ведь честный человек. Я не много таких встречал. Минуту назад ты сказала, что не сбежала, потому что боялась нас, а не потому, что доверяешь нам. Это честно. Ты провела нас в Бастию. Так будь и сейчас честна со мной. Как твердо твое слово, насколько оно может быть твердым, я хочу сказать, после того, что ты узнала и увидела в Порто-Веккьо?

– Вы несправедливы ко мне, – отвечала Антония. – Вы знаете, что я видела, и знаете, что услышала от вас. Когда я думаю об этом, мне хочется кричать и… – Она не договорила и повернулась к нему спиной. Помолчав и успокоившись, продолжала: – Насколько твердое у меня слово – я не знаю, так что же мне остается? Значит, тем, кто пустит в меня пулю, станете вы, а не русский?

– Я могу предложить тебе работу.

– Я не хочу от вас никакой работы.

– Посмотрим, – коротко бросил Брэй. Лодку подали. Скофилд подхватил свой багаж и про тянул руку Антонии Граве.

– Пошли. Я привык иметь дело с более сговорчивыми людьми.

Это заявление было недалеко от истины. Он убил бы эту девушку, если бы это было необходимо. И тем не менее он хотел обойтись без крайних мер…

Где же отныне пойдет новая жизнь Беовулфа Агаты? Боже, он возненавидел свою прежнюю.

В Фьюмицино Брэй нанял такси, на котором они добрались до Рима. Шофер не очень-то хотел ехать, но, увидев немалые деньги на ладони у пассажира, согласился По дороге они сделали краткую остановку, чтобы перекусить, но в город добрались лишь после семи вечера. На улицах было оживленно и многолюдно. У магазина одежды Брэй велел водителю остановиться и выскочил, бросив Антонии:

– Я постараюсь угадать твой размер и выберу то, что надо.

– Что вы собираетесь делать? – спросила девушка вслед.

– Покупки. Не можешь же ты отправиться в приличный магазин в таком виде.

Спустя пять минут он появился и, сев в машину, вручил своей спутнице лосины, белую блузку и шерстяной свитер.

– Надевай! – сказал он ей по-английски.

– Вы сумасшедший?

– Ты становишься привередлива. Но мы спешим. Магазины через час закроются. У меня есть во что переодеться, а у тебя нет. – Он обратился к водителю, который с интересом наблюдал за ними в зеркало: – А ты, парень, понимаешь по-английски лучше, чем я предполагал. Давай, трогай. Развернись, и я скажу тебе, куда мы поедем.

Он вытащил из своего мешка твидовый пиджак. Антония переодевалась в полутьме заднего сиденья, игриво поглядывая на Скофилда.

Когда она стаскивала бриджи, Брэй увидел ее длинные ноги, так как в этот момент они въехали в полосу света. Ему пришлось отвернуться и выглянуть в окно: он осознал, что девушка волнует его. У него очень давно не было женщины, но этой – он не воспользуется. Вполне возможно, что ему придется убить ее.

Она надела свитер поверх блузки – грудь ее обозначилась, обтянутая новым нарядом. Брэй не отвел взор, а спустя секунду посмотрел прямо в глаза Антонии.

– Так-то лучше! Первый этап завершился.

– Вы очень любезны, но это не мой размер.

– Можешь выбросить все это через час. Если кто спросит, то ты с чартерного рейса из Ладисполи. – И он вновь обратился к шоферу: – Поезжай до виа ди Кондотти. Там я расплачусь с тобой. Ты нам больше не понадобишься.

На виа ди Кондотти они покинули такси и вошли в очень дорогой магазин. Антония Граве сразу поняла, что здесь все только для богатых и знати, она в жизни не видала таких магазинов. А Брэю в свою очередь стало понятно, что ни ради кого он бы не пошел на такие траты. У Антонии оказался безупречный вкус, врожденный… Она не растерялась при виде роскошных товаров, разложенных и развешенных вокруг, и Брэй вспомнил, как элегантна она была и грациозна одновременно, когда он наблюдал за ней в баре, пока она беседовала с солдатом. Она вышла из примерочной в темном шелковом платье, белой шляпе с широкими полями и в белых туфлях на высоких каблуках.

– Очень хорошо, – не сдержался Брэй, имея в виду и ее и наряд.

– У меня такое чувство, что я получила то, о чем мечтала долгие годы. Эти цены могли бы составить сумму, на которую десять семей кормятся в течение месяца. Давай пойдем куда-нибудь еще.

– У нас нет времени, – заметил Брэй. – Выбери что-нибудь вроде пальто или накидки и то, что тебе самой необходимо.

– Вы сумасшедший.

– Я спешу. То есть мы торопимся…

Затем они остановились в гостинице, в которой частенько проживал Скофилд, бывая в Риме. Хозяин и его супруга ничего не знали о своем постояльце, кроме того, что он невероятно любезен, когда его обслуживают. Они были рады новой встрече.

Гостиница оказалась переполнена – идеальное условие проживания для людей его профессии. Обычно он заранее заказывал все, вплоть до столика на площади, откуда, сидя за кофе, вел свои наблюдения. Он предусматривал все мелочи и организовывал свой "быт" с особой тщательностью, помня, где какое окно, куда ведет какая дверь, сколько ступеней на какой лестнице, что ему может понадобиться и так далее.

На сей раз он не позаботился ни о чем, ничего не предусмотрел, позволил себе забыть о расположении комнат, коридоров и прочей чепухе.

Он нуждался в отдыхе. Мозг его требовал сна и покоя. Завтра придется принимать решение, которое будет означать жизнь или смерть для женщины, что оказалась с ним рядом.

Они заняли номер на третьем этаже. Высокие потолки, огромные окна выходят на площадь.

Брэй придвинул к двери раскладной диванчик, указав Антонии на кровать у противоположной стены.

– Мы оба не спали на этом проклятом суденышке. Давай отдохнем.

Антония раскрыла одну из коробок с покупками и спросила:

– Зачем вы купили мне такие дорогие наряды?

– Завтра нам придется кое-куда пойти. И эти наряды тебе пригодятся.

– Зачем? Они слишком экстравагантны.

– Да нет. И дело совсем не в этом. Просто я хочу встретиться кое с кем, а ты будешь со мной.

– Хочу поблагодарить вас за покупки. У меня никогда не было ничего подобного.

– Пожалуйста! – Брэй разложил диванчик. – Почему ты покинула Болонью и приехала на Корсику?

– Я уже говорила вам. Я хотела отвлечься, поехать куда-нибудь на время. А что, это, по-вашему, недостаточно веская причина?

– Она ничего не объясняет.

– Но я предпочитаю назвать именно ее. – Антония рассматривала новое платье.

– Но почему на Корсику?

– Вы же видели ту долину. Тихое, мирное место. Как раз для того, чтобы поразмышлять.

– Да, место там как раз для уединенных размышлений, и эти места к тому же очень удобны, чтобы прятаться от кого-нибудь или от чего-нибудь.

Она вдруг перешла на "ты":

– Не от того, что ты способен постичь.

– А ты постарайся объяснить мне.

– Почему ты так настаиваешь?

– Потому что я должен знать. Ты пряталась?

– Прекрати! – Она швырнула платье на пол. – Прекрати все это и оставь меня в покое!

Брэй продолжал наблюдать за ней. Впервые ему показалось, что он заметил ужас в ее глазах.

– Я думаю, тебе все-таки лучше рассказать мне об этом. Все эти разговоры про Болонью… просто ложь. Ты не вернешься туда, даже если получишь такую возможность. И я хочу знать почему.

Она молча смотрела на него, глаза ее блестели. Затем быстро подошла к окну.

– Ты не прав. Я, может быть, вернусь туда. Они ждут, когда я вернусь. И если я не вернусь, то в один прекрасный день они начнут искать меня.

– Кто?

– Их главари. Руководители "Красных бригад". Я рассказывала тебе, как сбежала из лагеря под Медичиной. Это было почти год назад, и целый год я живу под знаком этого события. Они найдут меня и отправят в небезызвестный Красный суд, который они называют Красным судом революционной справедливости. Они очень рьяные блюстители революционных законов. Я знаю расположение лагеря, знаю о многих смертельных случаях, которые имели там место, и поэтому представляю для них опасность. С тех пор я живу в постоянном страхе. Убежать куда-нибудь – означает умереть. Я была пленницей в Болонье, я была пленницей в Порто-Веккьо, теперь я пленница в Риме. Убежать от вас – тоже смерть. – Она помолчала, потом снова заговорила: – Я устала от всех вас. Настанет такой момент, что я побегу… а вы начнете стрелять.

– Но я не собираюсь убивать тебя, Антония.

– Да, конечно. Ты и русский такие же, как и те, из "Красных бригад". В Болонье они убивали с блеском во взоре, выкрикивая при этом лозунги. Вы убиваете по-другому, но смысл один и тот же.

– Мне трудно согласиться с тобой. Ведь я не сказал тебе "не смогу", я просто сказал, что "не буду".

– Почему? – нахмурилась она.

– Потому что ты нужна мне. Все, что я хочу сделать, это убедить тебя в этом.

– Чтобы спасти мою жизнь?

– Во всяком случае, чтобы вернуть ее тебе. В каком именно варианте, я не знаю, но сделать ее гораздо лучше, чем она была до этого.

– А почему я должна верить тебе?

– Я не думаю, что у тебя есть выбор. Я не могу пока дать тебе другой ответ… пока я не узнаю больше… но давай начнем с того факта, что тебя разыскивают "Красные бригады". Сколько времени ты можешь от них скрываться?

– На Корсике я могу скрываться многие годы. Там они никогда не найдут меня.

– Это сейчас невозможно. Но если бы и была такая возможность, то что в итоге? Провести всю жизнь среди этих холмов? Те люди, которые убили старую слепую женщину, мало чем отличаются от тех, кто входит в состав "Красных бригад". Одни хотят спасти свой мир, другие хотят переделать чужой, и для этого и те и другие убивают каждый день. Поверь мне, что где-то, когда-то они объединятся друг с другом. Вот мы с Талейниковым и ищем их по всем странам. Мы должны найти такую связь прежде, чем эти маньяки уничтожат нас, и ты обязана помочь нам.

– У меня нет никакой возможности помочь вам.

– Но ты же не знаешь, о чем я хочу просить тебя.

– Да, но я догадываюсь. Ты хочешь, чтобы я вернулась к ним.

– Возможно, позже. Но не сейчас.

– Я не хочу! Это свиньи! Это самые омерзительные свиньи в мире! Есть сотни мест, где я могу спрятаться от них…

– И есть тысяча способов, как найти тебя там…

– Это неправда! – Она повернулась к нему лицом. – У них нет такой возможности!

– Я думаю, что есть. Объединения наподобие "Красных бригад" существуют повсюду. Их снабжают деньгами, информацией и оружием, и долгое время они даже не знают, кто и зачем это делает. В сущности, из них готовят солдат и, по иронии судьбы, они найдут тебя.

– Солдат? Для чего?

– Боевиков Матарезе.

– Это какая-то чертовщина!

– Очень хотелось бы верить, что это не так, но, к сожалению… Во всех странах происходит одно и то же: гибнут люди, враждуют правительства. У нас есть только несколько имен из прошлого, которые дала нам твоя бабушка…

– Но это лишь слова!

– Есть факты. Есть имена.

В этот момент послышался какой-то шум у двери. Слабый шум, едва слышная возня. Брэй приложил палец к губам и жестом показал Антонии, чтобы она помогла ему отодвинуть диванчик. Осторожно, бесшумно они отставили диван, и тут послышался характерный звук вставляемой в дверь отмычки. Брэй успел отпихнуть Антонию за выступ в стене, а сам переместился левее от двери и, вытащив свой "магнум", продолжал как ни в чем не бывало:

– В ресторанах не так уж много народу. Давай отправимся в "Тре Скалини" и перекусим. Я бы мог съесть… – Продолжая говорить, он подкрался к двери и распахнул ее. В коридоре никого не было. Но в силу своей многолетней привычки он безошибочно угадал, что кто-то хотел проникнуть в его номер. За долгие годы службы такое бывало не раз, и он никогда не ослаблял бдительности. Правда, ему было известно, что за последние одиннадцать месяцев Рим, переполненный туристами, дельцами и путешественниками, перестал быть средоточием активности ЦРУ, отдела консульских операций и КГБ. Четыре года назад центр города открыли для шоферов дальних перевозок, уличное движение стало более интенсивным, возросло количество рейсов, уплотнился график прибытия поездов. Компьютеры выдавали информацию, по которой было ясно, что оживленнейший город в мире перестал привлекать агентов спецслужб. И теперь обнаружить явку или место встречи становилось труднее, поскольку нелегалы и оперативники все реже появлялись в городе со спецзаданиями.

Но он ведь отчетливо слышал хорошо знакомые звуки и догадался, что, когда они с Антонией сделали паузу в разговоре, некто, пытавшийся проникнуть к ним в номер, насторожился, отскочил от двери и теперь прячется где-нибудь поблизости в холле. Как же я мог забыть, что обо мне оповестили весь мир? Что усыпило мою бдительность? И где они засекли меня? На виа ди Кондотти?

Брэй обернулся, стоя в проеме двери, чтобы взглянуть на Антонию, и тут вдруг ощутил движение воздуха, легкую, легчайшую воздушную волну, и, успев сообразить, что это, в ту же секунду понял, что опоздал: кто-то нанес ему страшный удар сзади по голове, точнее, куда-то прямо в основание черепа. Теряя сознание от дикой боли, он осел на колени, а затем свалился, и темнота накрыла его.

Очнулся он спустя пятнадцать минут, глаза слезились, голова кружилась. Он взглянул на часы. Почему его оставили здесь? И где те, кто нападал? Что им было нужно?

И тут он услышал крик. Он вскочил, и внезапно его осенило, что не он был целью нападения. Их интересовала только она, Антония.

Скофилд обнаружил, что его пистолет исчез.

Но я все-таки в сознании, подумал он, и человек, напавший на меня, явно этого не ожидает.

Он постарался как можно тише подобраться к двери комнаты и прислушаться. Внутри говорили по-итальянски.

– Шлюха! Свинья! Ты должна быть в Марселе! Девятьсот тысяч лир! Мы несколько раз посылали своих людей, но тебя там не было. Где ты болталась?

И что ты делала? С тобой пора разделаться как с предателем!

Снова раздался крик Антонии.

Что там происходит?! Скофилд забарабанил руками по двери, крича во весь голос:

– Прекратите! Перестаньте! Что происходит?.. Подождите!.. Я бегу вниз! На площади есть полиция, я приведу их!

Он изобразил топот ног по лестнице, якобы затихающий на расстоянии, и, вжавшись в стену, продолжал вслушиваться дальше. Изнутри раздавались звуки ударов, вскрики, вновь сопровождаемые шлепками, обрывающими очередной вопль. Потом послышался глухой стук – Антонию швырнули об дверь. Она ударилась всем телом – звук был отвратителен, так как не оставлял сомнений в своем происхождении.

Внезапно дверь распахнулась, и из нее показалась рука с пистолетом, а потом и тот, кто его держал. Скофилд выбросил вперед правую руку, схватил пистолет и, развернувшись, нанес негодяю мощный удар ногой в солнечное сплетение. Человек скорчился и внезапно потерял сознание. В следующее мгновение Брэй ухватил его за горло и несколько раз ударил головой о стену, а затем втолкнул в открытую дверь. В комнате он поднял его и резко ударил кулаком в грудь. Раздался хруст костей. Итальянец упал на диван, но тут же сполз на пол. Скофилд бросился к Антонии.

Она была без сознания и совершенно голая. Всюду на теле были следы от побоев и ожоги – он пытал девушку зажженной сигаретой. Отвратительные маленькие кружочки выжженной кожи зияли от лобка через живот и до левой груди. Садист стремился как можно быстрее обработать свою жертву.

Скофилд перенес Антонию на кровать и запер дверь в комнату. Ей необходим врач. Брэю предстояло решить задачу с двумя неизвестными: как связаться с врачом и что сделать с человеком, лежавшим на полу. Врач принимал на виа ле Регина, но чтобы доставить Антонию туда, надо было сначала привести ее в чувство и хоть немного успокоить.

Антония стонала, мотая головой, моля о пощаде. Она не воспринимала окружающее, будучи почти в забытьи, все еще защищалась от пыток, махала руками и пыталась увернуться.

Скофилд старался вернуть ее к действительности, ласково, тихонько теребил, приговаривая:

– Очнись, очнись. Вот твой мучитель, он больше ничего не сделает тебе.

Как только она придет в себя, он отвезет ее на виа ле Регина. Человека можно оставить здесь же на полу, а через некоторое время позвонить откуда-нибудь с улицы из телефонной будки в полицию и сообщить про этого негодяя в номере. А они уж сами обнаружат и его, и оружие, и записку при его бесчувственном теле, которую оставит Скофилд: "Солдат бригады".

Глава 19

Врач принял Скофилда и Антонию, провел в приемную, плотно закрыл дверь и заговорил с пришедшими по-английски. Этим языком он владел свободно: он учился в Лондоне и там же был завербован английскими спецслужбами. Скофилд познакомился с ним в ходе проведения нескольких совместных операций Госдепартамента и английской разведки. Человек этот вполне устраивал Скофилда.

Осмотрев Антонию и оказав первую помощь, он вышел к ожидавшему в гостиной Скофилду и сообщил:

– Она уже успокоилась, и теперь моя жена побудет с ней.

– Значит, через некоторое время с ней все будет в порядке? – спросил Брэй.

– Это смотря в каком смысле, мистер Скофилд. Дело в том, что она перенесла глубокую психическую травму, к тому же подверглась экзекуции, и теперь у нее нервный срыв. Я склонен думать, что это застарелая пограничная ситуация. Когда я осматривал ее, то обнаружил, что таким побоям ее систематически подвергали прежде: следы их легко обнаружить. Страх и внутренняя скованность появились отнюдь не сегодня. Мне кажется, что ее хотели сломить психически и делали это профессионально и методично. Я не спрашиваю вас ни о чем, мистер Скофилд, но я хочу, чтобы вы хорошо представляли себе это.

– Я бы хотел, доктор, поручить ее вашим заботам. Пело в том, что она не из Рима… Может ли она в дальнейшем прийти к вам за советом и помощью?

Итальянец кивнул:

– Мои возможности ограничены, мистер Скофилд, но тем не менее пусть она обращается за помощью или дружеским советом ко мне.

– Спасибо, доктор. И большое спасибо за вашу наблюдательность, это помогло мне найти недостающие звенья в цепи, и я получил полную картину.

Скофилд молча сидел у ее кровати, ожидая, когда Антония проснется. Наконец она открыла глаза, щурясь от яркого солнечного света. Губы ее дрожали.

– Спасибо, спасибо, спасибо… – только эти слова и сумела произнести она.

– Я уже немного разобрался в твоих делах, Антония, – мягко начал Скофилд, – и теперь хочу, чтобы ты кое-что объяснила мне… что там насчет Марселя?

На глазах ее снова появились слезы, а губы задрожали уже по-другому, предвещая истерику.

– Нет-нет! Ты не должен спрашивать меня об этом!

– Но, пожалуйста, я должен знать. Они больше не доберутся до тебя.

– Ты видел, как они действуют! О Боже мой!..

– Теперь все это позади. – Он поправил ей одеяло и попытался вытереть слезы, бежавшие по ее щекам. – Я понимаю, ты хочешь уехать как можно дальше, исчезнуть, раствориться в окружающем мире, но, как видишь, сделать это не удается. Помоги нам остановить их, заставь их заплатить за все, Антония. Неужели тебе не хочется отомстить им?!

Он так и не понял, что произошло. То ли его слова возымели эффект, то ли у нее наступил внутренний перелом, но она заговорила. Он пробил брешь в ее подавленности.

– Я должна была сопровождать курьера, перевозившего наркотики, изображая при этом проститутку, с которой он проводит время. Может, мне пришлось бы служить ему и в этом качестве, но в любой роли я должна была следить за окружающими, чтобы мы сумели скрыться, если возникнет что-то подозрительное. Я не раз выполняла такие задания. Курьеры часто менялись, иногда среди них попадались женщины, при которых я тоже выполняла роль прикрытия и наблюдателя одновременно.

Но такая работа вызывала у меня отвращение, и я постоянно вспоминала о зеленых холмах Порто-Веккьо как о последнем прибежище. И вот однажды – это было на траулере, шедшем в Марсель, – я наконец решилась. На этот раз курьером был сущий маньяк из породы свиней и садистов. И когда он попытался в очередной раз приблизиться ко мне, я ударила его ножом, который попался мне на кухонном столе на камбузе. Не помню, сколько раз я ударила его, но помню, что я неистовствовала очень долго.

– А что произошло потом?

– Я переоделась в мужской костюм и вышла на палубу. А когда представился случай, под покровом темноты сошла на берег незамеченной.

– Очень хорошо, – проговорил Скофилд. Он задумался. Что-то в ее рассказе настораживало его, но он не был уверен, что способен сказать, что же именно. Он пропустил какую-то деталь в ее рассказе, а может быть, Антония сама не задержала свое внимание на чем-то важном. Тонкая связующая нить ускользала от него.

– А что, курьер всегда имел точный маршрут, и о месте его встречи с поставщиками наркотиков было заранее условлено?

– Да. А женщина, которая обычно сопровождала курьера, являлась одновременно опознавательным знаком для другой стороны: ей полагалось быть одетой определенным образом.

– Ты хочешь сказать, что поставщик скорее знал тебя, нежели курьера, которого ты сопровождала?

– Да, скорее всего так.

– Значит, в результате случайного ареста она могла бы оказаться в… полиции?

– Да, но ведь это обычное дело, и во всех таких случаях этих женщин быстро отпускали. Они не представляли для полиции большого интереса. Практически риск был сведен к минимуму. Все предприятие было очень хорошо организовано.

Брэй продолжал мучительно думать, глядя на стену и стараясь выдернуть из клубка ту единственную нить, которая была ему необходима.

"Организовано"… Вот то, что ему нужно! Минимальный риск, хорошая организация – одно это уже может служить доказательством наличия крепких связей с центром, от которого все исходит. В мозгу у Брэя наметилась цепочка, шедшая к его исходной концепции.

– Антония, скажи мне, а как вообще возникали эти контакты торговцев наркотиками с руководителями "бригад"?

– "Бригады" давно этим занимаются. Это гарантирует им поступление основных средств.

– Но когда это началось? Когда?

– Думаю, несколько лет назад, когда "бригады" стали расти и возникать повсюду.

– Но ведь это не могло произойти просто так, само по себе. Видимо, были какие-то события, предшествовавшие этому.

– Я могу сказать только то, что слышала. Одновременно к нескольким руководителям "бригад", находившимся в какой-то момент в тюрьме, обратился человек и попросил разыскать его, когда они снова окажутся на свободе. Он объяснил, что укажет им способ зарабатывания больших денег с минимальным риском, не прибегая к грабежу и киднеппингу.

– Другими словами, – заговорил Скофилд, интенсивно размышляя по ходу ее рассказа, – он предложил финансирование "бригад" с выгодой для них и с минимальными затратами труда с их стороны, так? Небольшими группами по двое-трое они отправлялись в путешествие на две-три недели и возвращались, привозя около миллиона лир. Месяц такой работы, и у них семьдесят тысяч долларов. Минимум риска, максимум прибыли. А участвовали в этой работе немногие.

– Да. Вначале контакты были только с тем человеком. Потом они привели к другим людям. Сфера деятельности расширялась, поступления средств увеличивалась, а круг участников по-прежнему оставался ограниченным.

– Таким образом "бригады" получили возможность заняться своей основной деятельностью: разрушением существующего социального порядка, говоря другими словами – терроризмом. А тот человек, который навестил этих лидеров в тюрьме, он по-прежнему связан с ними?

Она нахмурилась.

– Опять-таки я могу рассказать только то, что слышала. После второй встречи он исчез, и его больше никогда не видели.

– Вот, значит, как они делают это.

– Кто?

– Матарезе.

Антония уставилась на Брэя.

– Почему ты говоришь о Матарезе?

– Просто потому, что это может быть единственным объяснением. Ведь крупные дельцы наркобизнеса никогда не связываются с наркоманами напрямую. Должно быть среднее звено по распространению наркотиков. И звено это должно хорошо финансироваться. Полученные деньги можно использовать для постановки любого дела, например, терроризма. Такие организации есть не только в Италии. Они есть и в Германии, и в Ливане, и даже в Америке. Все они финансируются тайно и независимо друг от друга. Ты рассказала мне лишь один пример того, как манипулируют этими организациями.

– Но ты говоришь так, словно не знал об этом, а на самом деле ты офицер секретной службы и должен был это знать…

– Я был офицером, но сейчас таковым не являюсь.

– Это не меняет дела.

– Ты должна понять, что есть разные военные. Если вспомнить, что я – офицер секретной службы, профессионал с определенными правилами и методами работы, принципы и содержание которой мы не можем опорочить, то ты поймешь, что у нас совершенно определенная деятельность. А те, кто поставил своей целью переделать мир, ведут особую войну, войну без правил и компромиссов. Это дикие животные, для которых убийство само по себе не является преступлением. Те же, кто финансирует их, не заинтересованы в каких-либо ограничениях. Нужно быть дураком, чтобы не понять, что в один прекрасный момент они пойдут дальше и сумеют парализовать правительства… Когда правительство парализовано, страна лишается управления, создается вакуум, который и стремится заполнить иная сила, и она не замедлит появиться.

– Что ты хочешь сказать, поясни, – попросила Антония, заметив странное выражение его лица.

– Я хочу сказать, что сейчас мы гораздо больше приблизились к пониманию слов, произнесенных почти семьдесят лет назад на вилле Матарезе: "Вы "наследите Землю"". Ныне это происходит на наших глазах. Есть график, расписание, по которому должны быть запущены, а может, уже запущены, механизмы разрушения. Масштабы терроризма растут из месяца в месяц, испытывая на прочность верхние эшелоны власти. Я хотел, чтобы ты помогла мне, но я чувствую, что ты слишком много пережила и это будет для тебя непосильно. Я найду других, кто, может быть, поможет мне.

– Значит, я больше не нужна вам в этом качестве? В таком случае, что же будет со мной?

– Я попытаюсь спрятать тебя. Дам тебе денег и утром отправлю на самолете как можно дальше от Рима. Я напишу пару писем, и ты передашь их людям, о которых я тебе расскажу. Все будет хорошо. Там ты не будешь чувствовать себя как в тюрьме. Никто из твоей прежней жизни не дотянется и не побеспокоит тебя.

– Включая и вас, Брэндон Скофилд?

– Да, включая и меня.

– Тогда я думаю, что будет лучше, если ты убьешь меня.

– Что?!

– Я не уеду! Ты не можешь силой заставить меня сделать это! Какое право ты имеешь распоряжаться моей судьбой? Лучше убей меня!

– Я не собираюсь убивать тебя. Ты должна быть свободной, Антония. И ты должна согласиться с этим, не валяй дурака!

– Но дурак – ты! Я сумею помочь вам как никто!

– Каким образом? Может быть, в качестве проститутки, сопровождающей курьера?

– Если понадобится, то да! Почему бы и нет? – Девушка была в ярости.

Он молчал, глядя на нее. Постепенно она взяла себя в руки. Брэй спросил:

– Ради Бога, скажи мне, почему ты решилась на это? Ответ ее прозвучал достаточно твердо:

– После всего, что я услышала от тебя, я готова ко всему.

– Понимаю. – Скофилд смотрел на нее с любопытством. – Это когда я говорил о мести? – спросил он.

– Было и еще кое-что. Ты говорил, что людьми манипулируют, дабы, сея смерть и преступления, завладеть всем миром, а также о том, что этому необходимо помешать, остановить этих животных, которые ничем не отличаются от тех, кто бесчинствует в самом низу социальной лестницы, убивая прямо на улицах. Я знаю, что такое "бригады", и обязана помочь тебе. Не надо отсылать меня отсюда!

– Тебе необходимо отдохнуть, нельзя произносит: такие длинные речи!

Она улыбнулась. Это была усталая, но счастливая улыбка.

– Есть и еще одна причина…

– Какая?

– Это касается тебя. Я долго наблюдала за тобой и поняла, что у тебя вырос горб из переживаний, которые выпали на твою долю в прошлом. Я читаю это по твоему лицу, и куда лучше, чем ты думаешь. Я, например, в любую минуту могу вспомнить, когда была счастлива. А вот ты смог бы?

– Но это не имеет никакого отношения ко всему происходящему.

– Зато это имеет отношение ко мне.

– В каком смысле?

– Я могла бы ответить, что ты спас мне жизнь, и значит, теперь все твои переживания касаются и меня. Этого ответа было бы достаточно. Но ведь такая моя жизнь не представляет большой ценности. Ты же дал мне нечто большее: убедил меня покинуть холмы Я никогда не думала, что кому-нибудь удастся это сделать. Ты только что предложил мне свободу, но опоздал. Я уже свободна, ты дал мне ее раньше. Поэтому ты много значишь в моей жизни. И потом, мне хотелось бы, чтобы ты когда-нибудь вспомнил, когда был счастлив.

– И это говорит женщина, которая была в "Красных бригадах"?

– Я не хотела быть там, клянусь тебе… Ты разрешишь мне остаться?

– Ты сама сказала, что я ничего не смогу с тобой поделать, если ты не захочешь уехать. Ты слишком хорошо усвоила все, что я тебе объяснял.

– Значит, ты разрешаешь мне остаться?

– Я знаю, что ты так и сделаешь. Если бы я думал по-другому, то я бы сейчас уже разговаривал по телефону с одним из самых талантливых изготовителей поддельных документов здесь, в Риме.

– А почему мы все еще в Риме? Ты можешь назвать причину?

Некоторое время он молчал, потом кивнул:

– Почему бы нет? Мы в Риме, чтобы узнать, что осталось от семьи, носившей фамилию Скоцци.

– Это одно из тех имен, которые дала тебе моя бабушка?

– Первое. Они были из Рима.

– Они и сейчас в Риме, – сказала она, словно между прочим.. – По крайней мере, отпрыски этой семьи. Притом недалеко отсюда.

Он смотрел на нее как зачарованный.

– Откуда ты знаешь?

– "Красные бригады" выкрали племянника Скоцци-Паравачини из имения близ Тиволи. Они послали его семье отрезанный указательный палец с соответствующими предложениями.

Скофилд припомнил газетные сообщения, где описывался этот случай, но первая часть фамилии – Скоцци – там не упоминалась, только Паравачини. Он припомнил и еще кое-что. У него создалось впечатление, что никакого выкупа вообще не было выплачено, несмотря на то что продавцы были настроены очень решительно. Все закончилось перестрелкой, нескольких террористов убили, а жертву похищения освободили сами перепуганные похитители.

Уж не собирались ли "Красные бригады" преподнести урок одному из своих невидимых покровителей? Или решились посягнуть на племянника, не зная, кто за ним стоит?

– Ты, надеюсь, не была замешана в этом деле?

– Нет, я в тот момент находилась в лагере в Меди-чине.

– Но может быть, ты что-нибудь слышала об этом деле?

– Тогда много говорили об этом. Разговоры в основном вертелись вокруг предателей, спорили о том, как следует их наказать, чтобы это послужило хорошим уроком для остальных. Лидеры всегда говорят нечто подобное. Говорили также, что предатель скорее всего подкуплен фашистами.

– Кого ты имеешь в виду, говоря "фашисты"?

– Банкира, который представлял интересы Скоцци много лет.

– А как он мог добраться до предателя? Вернее, найти того, кто согласится предать?

– Большие деньги везде откроют дорогу. На самом деле никто не знает, как именно они сумели договориться.

– Я не спрашиваю, как ты себя чувствуешь, но хочу знать, сможешь ли ты передвигаться? Нам надо уходить отсюда. Сорок восемь часов истекли, и я должен позвонить Талейникову в Хельсинки.

– Зачем?

– Это будет означать, что ты жива и здорова и по-прежнему находишься в Риме. Вставай, я помогу тебе собраться.

Глава 20

На виа Фраскатти был роскошный ресторан, которым владели трое братьев Криспи. Самый старший из них, с глазами голодного шакала, был знаком Скофилду по ряду операций, которые несколько лет назад проводил НАТО в Италии. Владелец ресторана и не подумал отказаться от предложенного сотрудничества. Человек этот, знакомый со всеми наиболее легкомысленными представителями высшего света, мог оказаться теперь очень полезен Скофилду. Брэй хотел с ним встретиться еще до разговора с Антонией о семье Скоцци-Паравачини. Вовремя возникший разговор лишь подтвердил необходимость этой встречи. Выходило, что Брэй и Антония непременно должны позавтракать на виа Фраскатти.

Они перебрались в отель "Эксельсиор", где заказал для них номер доктор-итальянец. Он представил обоих как своих бывших пациентов, нуждавшихся в продолжительном отдыхе.

– Ты выглядишь прекрасно, – сказал Скофилд, когда Антония появилась в дверях его комнаты, чтобы продемонстрировать, как она подготовилась к выходу в высший свет.

– Твой знакомый доктор очень помог мне, – быстро проговорила она. – Он очень хороший человек.

– Да. Если тебе понадобится, можешь обращаться к нему.

– Что ты хочешь сказать? Ты собираешься уехать?

– Не совсем так. Мы пробудем в Риме еще некоторое время, и в зависимости от того, что мы здесь найдем, мне, возможно, придется отъехать ненадолго. Для тебя здесь будет несколько иная работа, чем та, к которой ты была готова заранее. Ты будешь переправлять сообщения Талейникова мне и наоборот, поможешь нам поддерживать связь.

– Что я должна делать?

– Я объясню тебе это по дороге. А сейчас нам пора идти. Скажу тебе еще только одно: всякую работу надо делать не торопясь, лишь тогда можно избежать ошибок. А ты не должна ошибаться ни при каких обстоятельствах.

* * *

Криспи увидел Скофилда; стоявшего с Антонией в вестибюле ресторана, и восторгам его не было конца.

– Да, мы не виделись, наверное, больше года, – произнес Брэй, пожимая ему руку. – Я здесь по делам, всего на несколько дней, а мне очень хотелось, чтобы моя спутница побывала именно в вашем ресторане.

Эти слова означали кроме всего прочего, что Брэй хочет поговорить с хозяином заведения без свидетелей.

– Это самое лучшее место в Риме, синьорина! – Криспи жестом показал младшим братьям, какой столик накрыть для гостей. Глаза его сверлили Антонию.

Когда стол был накрыт, и подали лучшее вино, хозяин с разрешения гостей подставил третий стул. Он прекрасно понял все, что от него требовалось.

– Антония работает со мной, – пояснил Скофилд, – но о ней не следует никому сообщать. Никому. Тебе это понятно?

– О, конечно!

– Так же, как и обо мне. Если кто-нибудь из посольства или откуда-нибудь еще будет расспрашивать про меня, то ты меня не видел. И это тебе ясно?

– Ясно, мистер Скофилд, но несколько необычно.

– На самом деле никто не знает, что я здесь. Или был здесь.

– Даже ваши люди?

– Особенно мои люди. Мои требования в данном случае заменяют и аннулируют любые приказы из посольства.

– Предательство? – поинтересовался Криспи, подняв бровь.

– С этим как раз и придется разобраться. Криспи сразу посерьезнел.

– Очень хорошо, мистер Скофилд. Я не видел вас. Но почему вы все же здесь? Как будет в дальнейшем?

– К тебе будет приходить только Антония. Она будет пересылать сообщения мне… и еще кое-кому.

– А что, понадобится и моя помощь для передачи сообщений?

– Я хочу, чтобы эти сообщения все время шли разными путями. Пусть их будет трудно проследить. Можешь ты организовать это?

– Если эти идиоты коммунисты не разрушат телефонную связь, то проблем с этим не возникнет. Я позвоню своему кузену в Фиренцо, и он отправит любое сообщение. Поставщики из Афин, Туниса или Тель-Авива сделают для меня то же самое. Каждый сделает то, что попросит Криспи, и никто не задаст ни одного вопроса. Да вы и так знаете это.

– А как твои собственные телефоны? С ними все в порядке?

Криспи рассмеялся.

– В Риме нет более надежных телефонов, чем мои. Скофилд посмотрел на него пристально и очень серьезно заметил:

– Не так давно в Вашингтоне некто тоже был абсолютно уверен в своем телефоне, но мне выпало несчастье убедиться, что он ошибался.

– Но мы на виа Фраскатти, Брэндон, а здесь, как известно, существуют только сердечные дела, и они, уверяю вас, требуют такой секретности, какая никому и не снилась. Если бы это было не так, то как бы могли все те, кто бывает здесь и пользуется моими телефонами, существовать в мире любви? Они и дня не прожили бы, если бы телефоны отличались тем самым недостатком, о котором вы говорите.

– Пожалуй, ты прав, – после некоторого раздумья согласился Скофилд, возвращая итальянцу улыбку. И сразу без перехода приступил к делу: – Разреши мне задать тебе один вопрос. Есть такое имя, Скоцци-Паравачини. Тебе лично оно что-нибудь говорит?

– Это одна из известнейших семей в Риме. Много лет назад семьи Скоцци и Паравачини породнились, объединив таким образом деньги и высокие титулы. Ныне жив и здравствует главный представитель этого рода, граф Гильом Скоцци. Он проживает в имении недалеко от Тиволи, но я не думаю, что он часто наведывается туда. А почему вы спросили о нем? Он что, связан с этим делом о предательстве? Верится с трудом…

– Его могли использовать те, кто работает на него.

– Это еще менее вероятно. Весь персонал там подобран так, что сам Борджиа позавидовал бы. Поверьте мне на слово.

– Откуда тебе это известно?

– Да просто потому, что я знаю его. Мы на короткой ноге, несмотря на его титулы. Брэй подался вперед.

– Я хочу встретиться с ним. Но, разумеется, не как Скофилд. Можешь ты устроить это?

– Не исключено. Если он, конечно, в Италии, а я думаю, что он здесь. Я где-то читал уведомление, что его жена завтра ночью устраивает прием на вилле д'Эсте. Это – пышное празднество, и я думаю, что он не пропустит его. Как говорится, весь Рим будет там.

– Ваш Рим, как я понимаю, – заметил Скофилд, – но не мой.

* * *

Брэндон наблюдал за Антонией, пока она, передвигаясь по комнате, наводила порядок, и не заметил, как задумался, вспоминая прошлую жизнь, ту, когда его жена была еще жива.

Вопрос Антонии застал его врасплох:

– Скоро ты уедешь?

– Что? – машинально спросил Брэй, хотя слышал вопрос, продолжая думать о своем.

– Ты смотришь на меня, но я не думаю, что ты меня видишь. Однако все равно, спасибо тебе за эти покупки. – Она махнула рукой в сторону многочисленных коробок, лежавших на полу и стульях. – У меня никогда не было таких праздников на Корсике! Ты помог мне вернуться к жизни, но, честное слово, иногда мне кажется, что я мешаю тебе.

Она повернулась и быстро прошла в спальню, закрыв за собой дверь.

– Тони, мне очень жаль, я не хотел тебя обидеть… В это время раздался стук в дверь, он подошел и, не открывая ее, спросил по-итальянски:

– Да? В чем дело?

– Вам письмо от синьора Криспи, того, что с виа Фраскатти.

Брэй опустил одну руку в карман пиджака, затем поставил цепочку на двери и открыл замок. В коридоре стоял официант, подававший им завтрак. В руке у него был конверт. Скофилд просунул руку и взял послание.

– Спасибо. Одну минутку. – Брэй полез в карман за деньгами.

– Приходите к нам еще, синьор, до свидания. Скофилд запер дверь и вскрыл конверт. К записке были приколоты два билета. Он отложил их в сторону и начал читать:

"Сообщение для графа Скоцци передано автором этой записки. В сообщении говорится, что американец, называющий себя "пастор", представится хозяину на вилле д'Эсте. Граф уведомлен, что гость имеет самые широкие связи в странах ОПЕК и действует в интересах шейхов, владеющих мировыми запасами нефти. Все, что может заинтересовать графа, он имеет возможность выяснить у пастора сам.

Целую ручки прекрасной синьорины.

До свидания. Криспи".

Брэй улыбнулся. Криспи был прав, соединив слово "пастор" с упоминанием о шейхах Персидского залива, так как все, что касалось шейхов, не подлежало никаким открытым обсуждениям.

Он услышал какое-то движение за дверью в спальне, но прошло еще некоторое время, прежде чем Антония открыла ее. Она стояла в дверях в новом шелковом платье.

– Наверное, ты очень любил свою жену, раз так часто вспоминаешь ее.

– Я давно не вспоминал о ней. Я любил ее много лет назад.

– А мне кажется, что совсем недавно. Ты назвал меня Тони… это ее имя?

– Нет.

– Хорошо, значит, я ошиблась.

– Я больше не повторю этого, – просто пообещал он. Она все еще стояла молча, не сводя с него глаз.

– Но почему? Ведь я вижу, что нравлюсь тебе. И если ты любил ее так сильно, то почему не можешь полюбить меня хотя бы немного? Вдруг это поможет нам…

Она подошла и протянула руки к его лицу. Он обнял ее, и их губы встретились.

Прервав поцелуй, Антония освободилась из его объятий и прошептала:

– Возьми меня! Ради Бога, возьми меня! Люби меня хоть чуточку!..

– Я старался предостеречь тебя. Я старался уберечь нас обоих…

Он почувствовал, что душа его расстается с телом, и впереди и над головой все было залито солнечным светом. Правда, поодаль все еще лежала тьма. Она караулила его. И страх. Он остро ощущал это. И все же он решился отдаться солнечному свету хоть на мгновение. И ей…

Глава 21

Великолепие виллы д'Эсте нисколько не потускнело с наступлением темноты. Сад и парк, приведенные в порядок и хорошо освещенные, стали недоступны для непрошеных гостей. Только приглашенные могли насладиться торжеством. Здесь собрались избранные, сливки римского общества. Криспи был прав. Весь цвет Рима явился сюда.

Огромные залы были уставлены банкетными столами, между которыми толпилась или фланировала роскошная публика, сплошь одетая в русские меха, густо усыпанная жемчугами и бриллиантами. Музыку обеспечивали четыре оркестра. Длинношеие красавицы, увешанные золотыми цепями, демонстрировали самые дорогие и изысканные наряды. Элегантные щеголи порхали между дамами. Утонченные господа с длинными сигарами прохаживались, любезно беседуя и стреляя глазами по сторонам.

Как ни странно, Антония выгодно выделялась, привлекая всеобщее внимание. Ее объявили тайной подругой пастора, привезенной с берегов озера Комо. Криспи сработал ловко и попал в яблочко. Почти все были заинтригованы прекрасной незнакомкой, памятуя о том, что на берегах Комо воспитываются отпрыски лучших семей Средиземноморья. Кстати, Антонию представляли как Тони. Она согласилась на это имя благодаря договору, выработанному обеими сторонами в постели, и оба смеялись…

Еще не зная, как выглядит граф Гильом Скоцци, Скофилд понял, что нашел его. Итальянец стоял в обществе двух длинноногих женщин. Он оказался высоким, приятной наружности, с седеющими волосами.

– Как ты отыщешь его? – спросила Антония, поднося к губам бокал с вином.

– Я только что сделал это, – ответил Скофилд, показывая глазами на высокого итальянца.

– Это он? Тот, что справа?

Брэй кивнул.

– Похоже, ты прав. Я видела его фотографии в газетах. Ты собираешься представиться ему?

– Я не уверен, что должен это сделать, хотя могу ошибаться. Он как раз смотрит на меня. Давай подойдем поближе. Я думаю, что наш друг Криспи скорее всего описал ему тебя.

Не прошло и минуты, как они услышали за спиной:

– Господин пастор?

Скофилд и Антония обернулись.

– Прошу прощения? Мы с вами встречались? Мы знакомы? – спросил Скофилд.

– Скоцци. Гильом Скоцци. Нам, похоже, предстоит поближе познакомиться.

– О да, без сомнения, граф. – Скофилд сделал вид, что вспомнил. – Мой приятель Криспи приложил множество усилий, чтобы заочно познакомить нас. Я появился здесь около часа назад, и, разумеется, мне следовало самому разыскать вас. Я приятно удивлен, что вы узнали меня без посторонней помощи.

Скоцци рассмеялся, показав ослепительно белые зубы.

– Криспи хороший малый, но он описал мне не вас, а прекрасную синьорину. Я заметил ее, а затем нашел и вас!

– Да-да. Простите. – Скофилд дотронулся до руки Антонии. – Позвольте мне представить вам моего друга Антонию… с берегов озера Комо.

– О, чудесно, чудесно. Рим непременно должен вас увидеть.

– Благодарю за комплимент, синьор Скоцци, вы очень любезны.

– Почему-то мне не кажется, что прежде мы действительно встречались, не так ли, господин пастор? Прозвучал вопрос, к которому Скофилд был готов.

– Если мы встречались, то, я полагаю, мы вспомним об этом, но скорее всего это могло быть в американском посольстве. Приемы там не столь великолепны, но народу бывает много.

– Да, я думаю, что мы так или иначе вспомним об этом. Но наши разговоры утомляют прекрасную синьорину…

– Ничуть, – ответила Антония. – За последние несколько минут я узнала о своем друге гораздо больше, чем в последние две недели.

– Ничего больше не говорите, – прервал ее граф. Он поднял руку, и из толпы появился красивый молодой человек в строгом костюме. – А вот и Паоло. Он великолепный танцор и часто развлекает моих дам или супругу.

Паоло поклонился, следя глазами за графом, и предложил руку Антонии. Она прошла вперед и вскоре закружилась в танце, поглядывая в сторону Скоцци и Скофилда.

– До свидания, – бросила она, проплывая мимо них, смеясь и глазами желая Скофилду удачной охоты.

– Вы сделали прекрасный выбор, господин пастор. Купили ее прямо в Комо?..

Брэй молча посмотрел на итальянца. Тот говорил именно то, что думал, в его словах не было никакого подтекста.

– Если быть откровенным, то я даже не совсем уверен в том, что она когда-нибудь бывала там, – ответил он, точно рассчитав, что двойная ложь всегда наиболее убедительна. – На самом деле приятель из Эр-Рияда дал мне телефон, по которому я позвонил. Она встретила меня в Ницце, а об остальном я предпочел не спрашивать ее.

– Будьте добры, узнайте о ее расписании. Вдруг она найдет время позвонить мне. И чем скорее, тем лучше. Она может разыскать меня через контору Паравачини в Турине.

– Турин?

– Да, это филиал управления нашими заводами на севере.

– А я, признаюсь, не знал этого.

– Не знали? Странно. А тот предмет, на который намекал наш общий знакомый, разве он не касается промышленных и финансовых вопросов?

– Могу заверить вас, что касается самым непосредственным образом. Но нам необходимо где-нибудь уединиться, дабы беседовать в спокойной обстановке. У меня для вас сообщение от клиента, точнее, из района Персидского залива. Вот почему я нахожусь здесь в столь поздний час.

Взгляд графа как-то сразу померк.

– Я, конечно, вел дела с разными людьми из этого региона, но мне хотелось бы знать имя. Признаюсь, вы заинтриговали меня. Хотя, в конце концов, во время прогулки мы успеем все выяснить. – Граф двинулся вперед.

Скофилд движением руки остановил его.

– Я думаю, что будет не совсем правильно, если все заметят, что мы покидаем этот зал вместе. Скажите мне, где вас искать, и я присоединюсь к вам через двадцать минут.

– В таком случае жду вас у фонтана Ипполито. Вы знаете, где это?

– Я найду. Итак, через двадцать минут…

* * *

– Зачем понадобилось уходить так далеко? – полюбопытствовал Брэй, как только высокая фигура графа появилась в полосе света, бившего с дальней веранды. – Я всего лишь хотел видеть вас одного, но не рассчитывал, что для этого придется идти почти до самого Рима.

– Когда я услышал, что вы приехали из района залива, это вызвало у меня самые разные ассоциации, и я решил, что будет лучше, если место нашей беседы окажется более уединенным. Почему вы хотели, чтобы мы вышли из зала порознь, спрошу и я в свою очередь? Какие дела требуют такой конфиденциальности? И не забывайте, господин пастор, что Скоцци-Паравачини имеют бизнес не только в Европе, но и в Америке. Таким образом, мы наблюдаем за обоими рынками, но что касается арабского мира, здесь мы, признаюсь, знаем мало. Арабские капиталы, как правило, сомнительного происхождения.

– То, что я собираюсь сообщить вам, не имеет никакого отношения к семье Скоцци-Паравачини. Мое сообщение касается лишь той части фамилии, которая исчерпывается именем Скоцци.

– Я хотел бы, господин пастор, чтобы вы выразились более конкретно.

– Вы ведь сын графа Альберто Скоцци, не так ли?

– Это многим хорошо известно. Но мне хотелось бы знать, кто поведал об этом лично вам.

– Давайте договоримся так. Идентификацию личности моего информатора мы оставим до следующей встречи, а сейчас обрисуем в общих чертах суть дела, его характер и регион.

– Продолжайте, – почти потребовал граф.

– Предположим, что есть некий шейх, живущий в районе Персидского залива. Его дядя король, по нашим понятиям – человек из другого века, то есть очень старый, но его слово по-прежнему является для всех законом. Он растратил свою казну на сомнительные предприятия, и теперь его племянник обращается в организацию через сына Альберто Скоцци, названного в честь корсиканского падре тоже Гильомом… Здесь, собственно, и кончается послание, которое я уполномочен вам передать, а далее я уже буду говорить от себя.

– Кто вы? – спросил итальянец. Глаза его расширились. – Кто вас послал?

– Сначала дайте мне закончить, – быстро проговорил Брэй. – Шейх хочет убрать своего дядю, и, говоря откровенно, если бы мне посчастливилось привезти ему ответ, я тоже стал бы в несколько раз богаче. Вы, конечно, можете назвать свою цену, но я опережу вас и назову обещанную в качестве вознаграждения сумму. Она составляет пятьдесят миллионов долларов.

Это сработало.

Граф стоял молча, потрясенный, а Скофилд тем временем продолжал:

– Сумма, полагаю, вполне подходящая, и ответ можно было бы дать сразу. Но дело в том, что старика охраняют и днем и ночью. В конце концов племянник имеет в виду банальное самоубийство… Понимаете? Растраты и все такое…

– Хватит! – прошептал Скоцци. – Кто вы, господин пастор? Означает ли что-нибудь это слово "пастор"? Имя? Сан? Может быть, вы первосвященник, посланный проверить меня? Вы говорите о вещах, которые похоронены в далеком прошлом. Как вы посмели?

– Я говорю всего-навсего о пятидесяти миллионах долларов. И не напоминайте ни мне, ни моему клиенту о каких-то давно забытых вещах. Его отец был похоронен с горлом, перерезанным от уха до уха людьми, которых прислал Орден. Покопайтесь в своих архивах, если они у вас имеются. Там вы сумеете найти упоминание об этом деле. Мой клиент хочет получить свое и готов заплатить ровно в пятьдесят раз больше, чем заплатил его дядя за смерть его отца. – Брэй с минуту помолчал и продолжил: – Ровно за половину этой суммы я предлагал ему устроить либо революцию, либо гражданскую войну. Но его интересует лишь то, что делаете вы. И мне кажется, я знаю почему. Он кое-что рассказал мне о своих впечатлениях, но я не знаю, должно ли это войти в текст его послания к вам. Он сказал, например, что путь Матарезе – единственно правильный, и "они должны убедиться в том, что я верю в них", так он сказал. Мне кажется, он хочет сделать вам какое-то предложение…

– Какое право вы имеете говорить со мной таким образом? Я не понимаю, о чем идет речь.

– В самом деле? В таком случае мы ошиблись и вышли не на того человека. Мы продолжим поиски, и я найду нужного нам. У нас есть пароль, и нам известен отзыв…

– Какой пароль? О чем вы?

– Перро ностро… – Скофилд понизил голос, не сводя глаз со Скоцци.

Губы графа непроизвольно были готовы закончить фразу, которая уводила на семьдесят лет назад, к зеленым холмам Порто-Веккьо.

Но последнее слово не прозвучало. Вместо этого Скоцци вновь зашептал, слова его были едва слышны. Страх перекосил лицо итальянца, ему трудно было двигать губами.

– Бог мой! Вы не можете… Откуда вы пришли? Что вы обо всем этом знаете?

– Я знаю достаточно, чтобы найти тех людей, которые мне нужны. Хотя бы одного из них. Ну как? Мы не договорились? Я должен получить ответ.

И тут Скофилд понял, что одна из причин нерешительного поведения и странной реакции графа заключается в том, что граф скорее всего ничего не решает сам и должен получить консультацию тех, кто имеет право решать. Возможно, прямо здесь и сейчас, у кого-то на вилле.

Граф крикнул что-то невнятное по-итальянски, и тут же рядом со Скофилдом появился высокий широкоплечий человек в смокинге. Он выхватил оружие и направил его на Брэя.

– Сейчас очень непростые времена, господин пастор! Кругом много террористов. Поэтому приходится принимать самые разные меры предосторожности.

Возник подходящий момент, чтобы еще раз попробовать воздействовать на него словом.

– Я понимаю, ваши познания о терроризме достаточно обширны, ведь у вас в Италии есть "Красные бригады". Кстати, кто отдает им приказы? Случайно, не корсиканские пастухи?

Было такое впечатление, что графа ударили невидимым молотом. Он согнулся почти пополам и торопливо пошел к дому, на ходу крикнув охраннику:

– Оставайся с ним!

Скофилд повернулся к человеку и произнес:

– Я не знаю, что с ним произошло! Во всяком случае, вы могли видеть, что с моей стороны не было никаких действий, выходящих за рамки приличия! Я предложил вашему боссу определенную сумму денег от человека, который находится в затруднительном положении. Бог мой, да ведь я всего лишь посредник!

Тот выслушал признание молча, с холодным видом но явный страх и растерянность, прозвучавшие в голосе американца, несколько успокоили его.

– Вы разрешите мне закурить? Вид оружия всегда угнетает меня.

– Курите, – проговорил телохранитель, и это были его последние слова. Как только итальянец упал ничком, Брэй вырвал пистолет из его руки и опустил тяжелую рукоятку на его голову. Затем он оттащил упавшего подальше в сумрак деревьев.

Нельзя было терять ни секунды. Гильом Скоцци определенно поспешил на связь с кем-то из членов сообщества. Это служило единственным объяснением тому, как поспешно граф ретировался. Значит, где-то здесь на вилле он сообщит обо всем конкретному человеку – или нескольким – о происшедшем в этой ночи.

Брэй побежал по аллее, стараясь держаться под деревьями, затем перешел на быстрый шаг. Куда, к кому побежал Скоцци?

Оружие телохранителя Скофилд прихватил с собой. Теперь оно находилось в кармане брюк. Свой автоматический пистолет он заранее пристроил на груди, под смокингом. Пройдя через распахивающиеся двери, он оказался среди танцующей толпы в огромном помещении. Оно примыкало к террасе, от которой появился граф, спеша к фонтану Ипполито. Скорее всего Скоцци и вернулся этим путем. Но куда он пошел дальше? Отсюда можно было двигаться в двух направлениях… Дело решил простой случай. Растанцевавшаяся пара едва не влетела в дверь справа, но двое мужчин решительно остановили танцоров, и после некоторого замешательства инцидент был исчерпан. Брэй неожиданно для себя получил ответ на свой вопрос: раз туда не пускают, значит, ему туда и надо. Он стал медленно продвигаться к этой двери, извиняясь перед танцующими. Двое охранников тем временем куда-то исчезли. Приблизившись, он осторожно приоткрыл дверь. В глубине виднелась узкая винтовая лестница из каменных плит. На верхних ступеньках были слышны удаляющиеся шаги.

Кроме шагов был слышен и разговор, который проходил очень бурно. Брэй поднялся на несколько ступеней, чтобы расслышать голоса. Один голос принадлежал Скоцци, а второй, суровый и громкий, Брэй, конечно, никогда не слыхал.

Вжавшись в стену и держа руку на оружии, Брэй рискнул подняться выше. После второго витка показалась дверь, но взволнованные голоса доносились не оттуда. На третьем витке была еще одна дверь, за которой как паз в этот момент граф перешел на крик:

– Он говорил о "бригадах" и. Боже мой, о пастухе! О корсиканцах! Он знает все! Матерь Божья, он знает все!

– Тихо! Он только проверяет и блефует, он не может знать точно! Нам сказали, что он способен решиться на это! Старик сообщил о нем некоторые факты. Это больше, чем мы могли вообразить.

– Да, но я могу быть разорен! Уничтожен!

– Вы? – жестко переспросил другой человек. – А при чем тут вы? Вы ничто! Вы пустое место, Гильом! Вы делаете только то, что вам скажут. Запомните это! Итак, вы ушли и оставили его без ответа.

Повисла пауза.

– Я оставил охранника, так что гость под надзором.

– Вы оставили его там под охраной? Вы в своем уме? Хотя вполне возможно, вы действительно дурак. Ведь пришелец – не тот, за кого себя выдает!

– Да нет, уверяю вас. Он типичный янки. Его английский абсолютно американский. Он называет себя пастором, я уже говорил вам об этом. Это может быть и американская фамилия, если писать с большой буквы…

Снова пауза, но более напряженная.

– Вы всегда были очень слабым звеном в наших делах, Гильом, и мы знаем это. Но в данный момент ваша глупость переходит все границы. Вы делаете проблему из таких вещей, в которых у нас полная ясность! Этот человек – Василий Талейников! Он раздавит вашего телохранителя как клопа. Мы не можем терпеть такие промахи с вашей стороны, Гильом.

Стало очень тихо, затем прозвучал хлопок – приглушенный выстрел, и Гильом Скоцци, как догадался Брэй, слился с мировым Хаосом.

– Уберите его! – приказал таинственный исполнитель воли Матарезе. – Его должны найти утром, машину обнаружат на дне ущелья. И отправляйтесь за этим пастором, этим неуловимым Талейниковым! Даже не пытайтесь взять его живым, он должен быть уничтожен. Найдите его. И девушку в белом. Убейте их обоих!

Скофилд почти сполз по лестнице. Последние слова он едва расслышал, будучи уже у нижней двери. Внезапно его охватило желание броситься наверх и стрелять без остановки, столкнуться лицом к лицу с человеком, который продолжал отдавать распоряжения:

– …Скоцци. Отправляйтесь в Турин и прикажите им отправить сообщения "орлам" и "кошке". Похороны должны быть абсолютно…

Теперь времени на раздумья уже не оставалось. Он должен найти Антонию и бежать. Они оба должны исчезнуть. Он резко распахнул дверь и вернулся в зал к танцующим. В помещении теперь был приглушенный свет, мерцание от зеркальных шаров под потолком, вспыхивающих в такт огоньков цветомузыки. Отойдя к стене, он встал за спинку кресла, опершись на нее руками, изображая человека, перегрузившегося спиртным. Глаза его следили за дверью, скрывавшей лестницу. Вот она распахнулась, и показался первый из убийц. Второй следовал по пятам. Первый отправился в сторону фонтана, а второй задержался в зале и прошел к арке в стене, обойдя по периметру все пространство для танцующих.

Скофилд вышел из-за кресла и начал продвигаться вперед, выделывая па и шатаясь – этакий подвыпивший одинокий танцор. Но он был не одинок. В танцующей толпе оказалось еще несколько таких же "любителей выпить". Ему удалось приблизиться к такому человеку. Он резко завернул ему руку, выворачивая плечо. Попавшийся Скофилду "танцор" оказал было сопротивление, рванувшись, но ствол пистолета уперся ему в грудь, и бедняга понял, что не сладил с Брэем. А Брэй тем временем с такой силой ухватил его за ребро, что тот даже вскрикнул от боли.

Крик его, заглушенный общим шумом и громкими звуками музыки в зале, остался без внимания.

Скофилд, подталкивая пленника, продвинул его к ряду стульев у стены и с силой усадил на ближайший. Он держал итальянца за горло, левой рукой продолжая прижимать оружие к его груди. Чтобы никто не заметил этой сцены, Брэй наклонился над сидевшим на стуле, закрыв его собой от находившихся в зале, и прошептал ему на ухо:

– Человек наверху… кто он? Говори быстро или твой собственный пистолет продырявит тебя! Выстрела никто не услышит! Кто он?

– Нет! – Сидевший пытался вырваться, но Брэй надавил коленом ему в пах, а пальцами на горло.

– Я спрашиваю тебя в последний раз! Кто он?

Еле слышный шепот сорвался с губ:

– Паравачини.

Брэй надавил на горло так, что пленник потерял сознание. Скофилд уложил его на стулья и оставил "отдохнуть": еще один подвыпивший римлянин утомился от веселья.

Он прошел через арку во вторую комнату, где тоже царил приятный полумрак. Он увидел Антонию в углу в компании Паоло и еще двух молодых людей. Его первой мыслью было – ей необходимо чем-то прикрыть свое белое платье.

Он быстро подошел к ним, заранее зная, что сделает. Нельзя было медлить. Хаос, паника, всеобщее безумие – вот что спасет их. Значит, чем истеричнее сейчас окажется атмосфера, тем будет лучше для них с Антонией. Тело вот-вот найдут, поднимется паника, и тогда он выкрикнет нужное слово, которое сведет с ума всех гостей. Пока же он коснулся руки Паоло, не сводя при этом глаз с Антонии, предупреждая ее взглядом, чтобы она оставалась спокойной.

– Вы Паоло, не так ли? – спросил Скофилд.

– Да, синьор.

– Граф хочет видеть вас. У него какое-то срочное дело.

– Да, конечно, сэр. Я готов. Где он?

– Пройдите в арку и сверните налево, затем мимо ряда стульев к двери. За ней есть лестница…

Молодой итальянец тут же умчался, а Брэй, извинившись перед собеседниками Антонии, быстро увел ее под арку, которая выходила в танцевальный зал.

– Что случилось? – спросила она.

– Нам надо уходить, – ответил он. – Здесь на стульях много чужого верхнего платья. Быстро выбери что-нибудь темное, чтобы полностью укрыть себя. Самое темное и большое. Поспеши, у нас нет времени.

Антония мгновенно нашла темную накидку, и Брэй подхватив свою спутницу под руку, ринулся к распахивающимся дверям.

– Здесь уже можно надеть это, – распорядился Скофилд, набрасывая накидку ей на плечи. – Идем! Мы должны обогнуть террасу справа и вернуться в холл, но уже со стороны автостоянки.

За их спиной раздались крики. Кричали и мужчины и женщины, а через минуту поднялся абсолютно невообразимый переполох. Во всех направлениях побежали полупьяные гости, налетая друг на друга. Началась паника, но то здесь, то там звучало одно и то же слово:

– Террористы!

Брэй понял, что мертвое тело обнаружили. Наши беглецы уже успели выбраться в сад. На их пути возникла стена. Времени было в обрез, но как преодолеть преграду? Вдруг, на счастье, Брэй заметил небольшой каменный выступ на стене. Взобравшись на него, он помог Антонии, а затем подсадил ее наверх, подставляя плечо, чтобы она смогла перелезть через стену Итак, Антония была за стеной! Брэй обернулся и увидел, что их заметили. Он выстрелил несколько раз в слабо освещенную аллею, где показались трое вооруженных мужчин. Один из них упал, выронив пистолет, другой схватился за плечо, третий продолжал бежать. Брэй выстрелил еще дважды, прежде чем преследователь свалился на землю.

Выстрелы лишь усилили хаос и панику. Брэй легко перебросил свое тело через стену и догнал Антонию. Через заросли кустарника они бросились к стоянке. Многочисленные машины гостей поджидали своих хозяев. Водители стояли почти у каждой машины, всем видом давая понять, что готовы защитить металлическую собственность от охваченной паникой толпы. Водители были обеспокоены – они слышали выстрелы и крики.

Один из них, однако, не обращал внимания на суматоху. Он спокойно стоял у лимузина, развлекаясь происходящим и прислушиваясь к воплям и возгласам Брэй подошел к нему и обратился с вопросом:

– Это машина графа Скоцци?

– Нет, синьор. Отойдите, пожалуйста.

– Очень жаль, – растерянно произнес Скофилд, отступая назад и пытаясь продемонстрировать шоферу свое замешательство. Затем неожиданно сделал резкий выпад вперед и ударил шофера по голове пистолетом. Тот осел и свалился.

– Залезай! – скомандовал Брэй Антонии. – Запри двери и тихо лежи на полу, пока мы не выберемся отсюда.

Прошло около пятнадцати минут, прежде чем им удалось вырваться на шоссе к Риму. Они мчались на бешеной скорости, пока не появился удобный поворот направо. Там они съехали с дороги, и Скофилд остановил машину. Посидев с минуту неподвижно, он медленно достал из кармана новую пачку сигарет и предложил одну Антонии.

– Что произошло? – спросила она, приходя в себя. – Вообще-то я не курю, но сейчас не откажусь. Так что произошло?

Скофилд прикурил сразу две сигареты, одну подал Антонии, затянулся и, рассказывая дальше историю со Скоцци, сообщил о том таинственном, что услышал на лестнице, а также о том, как ему удалось установить личность говорившего.

– В общем, теперь все более-менее ясно. Осталось лишь кое-что додумать. Здешний руководитель – Паравачини. Интересно, что они приняли меня за Талейникова. Их предупредили о нем. Но они ничего не знают про меня: мое имя ни разу не упоминалось. И даже тот факт, что Скоцци говорил им об "американце", не навел их на мысль обо мне.

– Почему они знали лишь о возможном появлении русского?

– Скорее всего потому, что в Москве и Вашингтоне знают, что Талейникову известно о Матарезе, но при этом он охотится за мной. И Москва и Вашингтон упустили нас, мы проскочили расставленные ловушки и капканы, а они просчитались. Тогда они решили, что мы с Русским непременно пойдем на открытый контакт… – Скофилд замолчал на мгновение. Он задумался. А может, они уже знали, что контакт состоялся?

Единственный человек, которому это было известно, – Роберт Уинтроп, и, если бы он остался в живых, его умение хранить тайны оказалось бы для Брэя под вопросом. Обе разведки допускали возможность прямого контакта, но на деле никто не видел их с Василием вдвоем.

– Предположение о наших связях будет оставаться в силе до тех пор, пока… – И тут Скофилда осенило. – Они считают, что меня нет в живых, – пояснил он, вновь возвращаясь к разговору с Антонией. – Это единственное объяснение. Кто-то сказал им, что я мертв.

– Кто мог сообщить им, что ты мертв?

– Хотел бы я знать… Ведь Матарезе имеют свои собственные каналы связи с советскими и американскими секретными службами, причем связь устанавливают они, а не наоборот. Я ни секунды в этом не сомневаюсь. Кто осмелился пустить такой слух? Ведь это опасно. Он же не сумеет предъявить могилу с трупом. А ящик без жмурика – сомнительная затея.

Его мысли лихорадочно вертелись вокруг обрывков услышанных на лестнице фраз. И тут Скофилд вдруг вспомнил слова: "Похороны должны быть абсолютно правдоподобны" и "передайте "орлам" и "кошке".

– О чем ты задумался? – спросила Тони.

– А этот Паравачини, он что, управляет заводами в Турине?

– Когда-то так и будет. И не только в Турине, но и в Риме, Милане, Париже, Нью-Йорке. Да повсюду! Он женился на дочери Скоцци и начал потихоньку прибирать все к рукам. А в газетах пишут, что всем заправляет граф Скоцци.

– Это выгодно Паравачини. Но это неправда, а Скоцци со временем оказался связан по рукам и ногам.

– Так значит, граф Скоцци не причастен к Матарезе?

– И да и нет. То есть он-то как раз очень даже причастен, ибо он и графиня – имею в виду старую графиню, его мать, – по праву и по крови принадлежали к Матарезе, к тому же были обладателями несметных богатств. И все это они преподнесли на блюдечке этому Паравачини вместе с супругой голубых кровей, то есть своей дочерью и внучкой, если говорить опять-таки о старой графине. – Скофилд и пояснял и рассуждал одновременно. – Тут мы подошли вплотную к следующему вопросу: зачем Паравачини Матарезе? Иными словами, зачем ему хаос? Такие люди, как он, не выносят политической и экономической нестабильности. Им подавай надежные полицейские режимы, при которых процветает сытая посредственность. Они сторонники авторитарной власти, способной обеспечить им покой и гарантировать защиту от "Красных бригад" или мафии.

При этом такому человеку все равно, какой недемократической тактикой будет обеспечен желанный порядок и какой ценой покупается такая стабильность.

Благополучие всех паравачини мира зиждется на законе и порядке. А Матарезе выступают против всего этого. Они хотят парализовать правительства, они кормят и разводят террористов, снабжают их средствами, гарантируют заработки. Это не для паравачини.

– Но ведь ты сказал, что наш Паравачини один из них, что он является Матарезе.

– Да, он причастен к Матарезе. Этого-то я никак и не пойму, то есть его целей, или, говоря по-другому, причины его принадлежности к Матарезе.

– Ну и где ты собираешься доискиваться этих причин?

– Не здесь и тем более ни секундой дольше. Я попросил доктора оказать нам любезность: забрать наши вещи из гостиницы. А мы попробуем выбраться из Рима.

– Мы?! Но ведь ты сказал, что поедешь один.

– Сегодня произошли события, внесшие перемены в мои планы, прекрасная синьорина. А посему прекрасной синьорине нельзя оставаться теперь в Риме.

– Так значит, я могу ехать с тобой! Скофилд взял ее руку в свою.

– До Парижа… – сказал он неуверенно. Он, конечно, уже не сомневался в Антонии, но не представлял пока, как ему удастся организовать связи в столице Франции. Потому он заколебался, говоря о Париже.

– Ты побудешь там, – продолжал Брэй. – А я пока изобрету что-нибудь, отработаю связь и подыщу для тебя новое место пребывания.

– Ну и куда же мы отправимся?

– В Лондон. Теперь мы все знаем о Паравачини. Следующая наша цель – Лондон!

– Почему туда?..

– Паравачини приказал людям в Турине выйти на контакт с "орлами" и "кошкой". Увязав это со словами, сказанными твоей бабушкой, мы легко догадаемся, что имеется в виду. Орлы – это наши с Талейниковым страны…

– Нелогично, – перебила его Антония. – Россия – это медведь.

– А это смотря по обстоятельствам. Большевистская Россия – медведь. А царская – орел. Третий гость, посетивший виллу Матарезе в апреле 1911 года, был из России: Ворошин. Князь Андрей Ворошин. Из Петербурга, теперешнего Ленинграда. Талейников находится на пути туда.

– Что такое "кошка"? – спросила Антония. – Тигр, что ли?

– Это британский лев. Вторым гостем был сэр Джон Уоверли. Его потомок Дэвид Уоверли. В настоящее время он является секретарем по иностранным делам.

– Высокое положение!

– Да, очень высокое и очень заметное, и Уоверли вроде тоже не имеет смысла связываться с Матарезе. Ему это еще более ни к чему в сравнении с человеком из Вашингтона, персоной, которую прочат в Белый дом в следующем году. И то, что я не вижу смысла им всем вожжаться с Матарезе, бесит меня. Что мы там найдем за пазухами "орлов" и "кошки"? Но если начнем копать, придется зарываться все глубже… А все концы теперь там. Паравачини ясно дал понять это, когда говорил о похоронах. Он имел в виду, что необходимо оборвать все старые связи, похоронить любые прежние контакты. Значит, есть новые?

– Лондон – очень опасное место в таком случае, и ты рискуешь, – обеспокоилась Антония.

– Не более, чем Талейников. Ты помнишь, что для Матарезе я уже мертв? Значит, нам надо немедленно связаться с Талейниковым, ибо теперь больше всех рискует он. Он в Хельсинки. Надо его предупредить.

– О чем?

– О том, что любой, кто начнет рыскать по Ленинграду в поисках фактов из прошлого, касающихся семьи Ворошиных, рискует головой. – Брэй включил зажигание. – Дикость какая-то! Гоняемся за наследниками или думаем, что гоняемся. И все лишь потому, что у нас есть имена. Но где-то существует Некто, и без него все эти наследники ничего не значат.

– Кто это?

– Пастушок. По сути, он единственный, кого следует искать, но я понятия не имею, как это делать.

Глава 22

Был вечер. Талейников бродил по Хельсинки и набрел на здание американского посольства. Он тут же вспомнил Скофилда. По существу, он не забывал его, думал о нем каждую свободную минуту, когда бывал не занят. Он просыпался с мыслями о Скофилде и, отходя ко сну, все размышлял об американце и его посланиях.

Все пришедшие от коллеги сообщения были на первый взгляд ни о чем, тем более не содержали ничего подозрительного. Однако новая информация, полученная Талейниковым после расшифровки, потрясла его. Она была против ожиданий подробной и свидетельствовала о том, что Скофилд значительно преуспел в поисках.

Талейников выстроил сюжет с итальянским графом: Скоцци – первое имя в списке гостей виллы Матарезе – был убит теми, кто на деле контролировал всю его деятельность. Догадка Скофилда о том, что так называемые "наследники" становились во главе организации не по праву прямого родства и преемства, а благодаря отбору "людей со стороны", оказалась верной. Она хорошо сочеталась с тем, что подметил Алексей Крупский, говоря о перерыве и спаде активности Матарезе, а затем об изменении характера работы: в первую очередь, об исчезновении платных клиентов.

Скофилд дал знать Талейникову, что теперь Матарезе точно известно, кто приглашает на прием, и об интересе к ним русского разведчика. В связи с этим путешествие в Ленинград становится гораздо опаснее, чем, скажем, на день раньше: в Ленинграде уже поджидали того, кто кинется наводить справки о князе Ворошине.

Но, подумал Талейников, это не может относиться к человеку, с которым ему вот-вот предстояло встретиться и который должен доставить его к советской границе.

А Скофилд в это время мчал с Антонией в Париж. Судьба девушки была решена, так как она выдержала все испытания, прошла проверку и заслужила одобрение американца. Ей выпало жить и работать связной. Талейников понимал, что Скофилд не прост. Он подстраховался и, помимо Антонии, у него есть еще один связной – хозяин отеля "Тэвэстиан" в Хельсинки.

Итак, Талейников ехал в Россию. Городок Вайниккала стоял на северо-западном берегу озера, за которым начиналась территория Советского Союза. Вдоль юго-восточного берега курсировали русские пограничники с собаками, которых частенько спускали, но не по причине угрозы пересечения границы врагом, а просто поразмяться. Зимой границу почти не рисковали переходить – ветры были лютые, лед просматривался, а летом толпы туристов из Таллина и Риги, не говоря уже о самом Ленинграде, попадали на финскую территорию. Финны, однако, далеко не обожали русских. Им не могли простить вторжение и войну 1939 года. Финн, довезший Василия до Вайниккалы, на прощание сказал:

– Если когда-нибудь кто-нибудь из ваших парней из Вашингтона надумает проучить этих большевистских сук, вспомните о нас. Ибо мы ничего не забываем.

Василий не потерял чувства юмора и потому мгновенно ответил так:

– Тебе стоит быть поосмотрительнее с такими высказываниями, откуда ты знаешь, что я, будучи американцем, не работаю на советскую разведку?

Финн возразил:

– Мы следили за вами и знаем, что вы засланы одним из лучших там, в Вашингтоне. Он работал с нами в ходе некоторых балтийских операций. Передайте ему наши добрые пожелания. Там все готово для встречи с вами. Из Выборга вас отвезут в Зеленогорск.

– Что?! – Талейников никого не просил об этом. Напротив, он хотел остаться абсолютно один, как только ступит из Вайниккалы на советскую землю. – Что это за дополнительная услуга? Я не обращался с такой просьбой к вашей стороне и не платил за это.

– Да мы думали, это самый лучший способ. И, главное, быстро. Пройдете километра два по дороге, найдете машину. Скажете тому, кто будет внутри, ну, водителю то есть, что у вас дорожные затруднения. Говорите с ним по-русски. Если ваш русский одобрят, я имею в виду – похвалят, а затем вдруг начнут заводить часы, то знайте: это ваша машина и ваш рейс.

– Я, честно говоря, считаю, что все это не нужно. Ради нашего же с вами благополучия. Я сам устроюсь на русской территории.

– Какие бы возможности у вас там ни были, а это все же надежнее. Ведь будет рассвет, а дороги просматриваются… Да вам нечего беспокоиться. Там в машине вас будет ждать человек, который уже долгие годы работает на Вашингтон. Он заместитель начальника управления КГБ по Выборгу.

Талейников улыбнулся, словно благодаря финна. За то, что всего лишь одной фразой тот решал проблему, давно беспокоившую русского разведчика. Так вот кто обеспечивает коридор! Ну что ж. Говорят же, что красть у вора безопасно. Тем безопаснее, если перебежчик ставит под удар предателя. "Заброшенный американец" Талейников воспользуется услугами предателя-кагэбэшника и получит прекрасный компромат, который и послужит гарантией удачи перехода, то есть в данном случае – его возвращения на родину.

– Хорошие вы ребята, просто замечательные, – сказал он финну на прощание. – Надеюсь, еще будем проворачивать дела вместе.

– А почему бы и нет? Соседство с оккупантами – такая уж география. А у нас с ними счеты, ждем, чтобы расквитаться.

– До сих пор? После стольких лет? – не удержался Василий.

– Такое не забывается. Вам везет, вы никогда не жили, имея за спиной дикого медведя, непредсказуемого хищника у себя на заднем дворе. Попробуйте – это впечатляет. Вы разве не слыхали? Вот отчего мы так много пьем.

Василий увидел машину на голубом снегу под холодным сияющим зимним солнцем. Однако его это солнце согревало, как ребенка колыбель. Он был дома!

Подойдя сзади к машине, он обошел корпус и пригнулся, заглядывая в салон через переднее стекло. Знакомое лицо глядело на него. При виде этого лица он мгновенно вспомнил фамилию человека, а затем и множество эпизодов и фактов, связанных с ним. Василий знал его еще по Риге. Петр Малеткин, родом из Гродно, служил когда-то фотографом в управлении КГБ Риги. Исполнительный был такой, тихий и неприметный. Не дослужился до больших чинов, и, поскольку был безынициативен, отправили его из Риги в Выборг.

Завидев Талейникова, Малеткин не просто опешил. Он очумел. Причем от счастья. Вот теперь он станет значительной персоной! Уж конечно Петр узнал человека, о котором на протяжении последних дней были предупреждены все пункты и посты, все службы КГБ, армии, пограничники, агенты и так далее. Малеткин сдаст аса, самого Талейникова! Подойдя сбоку к дверце, Василий просунул дуло своего "бурана" в приоткрытое окно и сказал:

– Доброе утро, товарищ Малеткин. Вы ведь Малеткин, не так ли?

– Мой Бог! Это вы?!

– Не расстраивайтесь. Нынче у нас появилось кое-что общее, верно? Почему бы вам не отдать мне ключи?

– Что-о?! – Малеткин теперь оторопел и напугался.

– Пусть ключи будут у меня. Ну пожалуйста. Я верну их вам, когда сяду в машину, – сказал Василий, целясь в Малеткина. – А ты нервничаешь, приятель. Помни! Нервные люди совершают необдуманные действия. А мне так не хочется, чтобы ты уехал без меня. Так что давай ключи!

– Вот, – прошептал Малеткин, протягивая ключи.

– Спасибо, товарищ! Ведь мы товарищи, не так ли? Мы товарищи по несчастью – оба пропали. И ни у одного из нас нет преимуществ перед другим. – Василий уверенно уселся в машину. – Поехали, полковник Малеткин! Вы ведь теперь полковник, не так ли? Ну, право, нет причин для такого нерадушия! Докладывайте, я хочу знать все новости.

– Похоже, я так и не получу полковника, – отвечал Малеткин. – Звания у нас неохотно присваивают. Везение – штука переменчивая.

– Стыдно! Ай, как стыдно, что мы недооценили вас. Что ж, мы определенно ошибались. Смотрите-ка, что вы умудрились совершить у нас под носом. Вы должны поделиться со мной, как вам это удалось. В Ленинграде расскажете.

– В Ленинграде?

– Всего-то час езды от Зеленогорска. Это ведь не так уж много. Надеюсь, заместитель начальника КГБ по городу найдет веские причины, чтобы объяснить позже свой вояж? Да я сам помогу вам. Я на таких делах собаку съел.

Малеткин осунулся.

– Я должен быть в Выборге завтра утром, у меня служебное совещание.

– Препоручите, Малеткин! Многим нравится, когда им препоручают свою ответственность начальники. Это означает, что вы по достоинству оценили своего подчиненного.

– Мне самому препоручили, – сознался Малеткин.

– Значит, вы поняли, что я вам посоветовал? Кстати, где вы держите свои вклады? Норвегия? Швеция? Нью-Йорк?.. Конечно, не в Финляндии – это было бы глупо.

– В Атланте. Владелец банка – араб.

– Верно мыслите. – Талейников отдал Малеткину ключи, словно вручил награду за правильный образ мыслей. – Давай, поехали!..

В Ленинграде, проехав Аничков мост, Талейников приказал:

– Остановись у следующего перекрестка, приятель, и подожди меня. Если тот, кто мне нужен, отсутствует, то я сразу вернусь. Если же этот человек дома, то я выйду примерно через час. И запомни, что у тебя только два пути: или ты едешь на Лиговку[3] и сдаешь меня, что в конечном счете закончится и твоим уходом… из жизни, или ты будешь ждать меня и сделаешь все, как я скажу. Взамен ты получишь от меня имя того, кто в вашем управлении сотрудничает с Западом и фактически руководит тобой. Иными словами, ты получишь хороший крючок, на котором сможешь держать этого человека. – Сказав это, Василий ступил из машины на ленинградский тротуар.

…Талейников любил этот город, хотя помнил, что он построен на крови миллионов и в жертву его благоденствию принесены жизни многих лучших людей – цвета нации. Времени на воспоминания не было, но настроение располагало к тишине. Говорить не хотелось. Правда, до того, как въехали в город, Талейников успел кое на что открыть глаза своему водителю. Они говорили об истории Ленинграда, и выяснилось, что Малеткин не знаток прошлого.

– Когда въедем в центр города, я покажу тебе одно интересное место, точнее квартал. Не памятник старины, не произведение искусства, а ряд домов, так называемых доходных домов в прошлом и одновременно дешевых гостиниц с пансионом. Там и поныне дешевые апартаменты, но тайные, для избранных. Со всеми удобствами за государственный счет. Туда съезжаются со всей страны на закрытые совещания руководители самых разных звеньев из различных отраслей и служб народного хозяйства и государственного управления. Я тоже был на таком "слете", нечто вроде учебы. Я тогда служил в Риге. Именно там в один прекрасный день я и услышал о тебе впервые.

– Меня выявили?! – ужаснулся Малеткин.

– Да нет же! Не боись! Я отвел от тебя все подозрения, защитил тебя. И вместе с тобой других из Выборга…

– Другие в Выборге? – Малеткин вновь был сражен и чуть не потерял управление на скользкой дороге.

– Держи себя в руках! Авария гарантирует нам обоим прямое попадание в казематы Лубянки! Но Малеткин не мог успокоиться:

– Выборг! Да знаешь ли ты, что говоришь? В управлении КГБ по Выборгу есть помимо меня кто-то другой?

– Точно! Информаторы из одного гнезда никогда не подозревают о существовании друг друга. Это наилучший способ добавить самые разнообразные сведения. Но если один узнает про другого… он обретает все лучшее на небе и земле. Верно? В твоем случае завоевания и приобретения станут неисчислимы.

– Кто он? – Малеткин не мог ждать.

– Позже, приятель. Ты присоединишься ко мне во всех моих начинаниях, а перед моим исчезновением я посвящу тебя в эту тайну и назову его имя.

– Согласен, – сказал Малеткин.

На том и порешили. Василий приобрел помощника и шестерку на время. Сидя рядом с Малеткиным, Талейников остро ощущал брезгливость и презрение. Теперь Малеткин пойдет на все, лишь бы получить фамилию вышестоящего офицера, такого же предателя, как и он сам, и будет носом землю рыть, чтобы обрести возможность манипулировать своим скомпрометированным начальником…

Талейников блефовал. У него не было иного выхода, ибо, едва увидев Малеткина, Василий сразу понял, что капитан выдаст его органам. Поэтому ничего другого не оставалось, кроме лжи. Он назовет ему фамилию, но человек, которого он предложит Малеткину, не имеет никакого отношения к таким делам, и первая же попытка шантажа со стороны Малеткина обернется для предателя посещением отдельной камеры на Лубянке. С точки зрения профессионала, каким и был Талейников, этот вариант был гораздо предпочтительнее того, при котором предателя убрали бы со временем сами американцы, пристрелили бы где-нибудь в окрестностях города Вайниккала.

– Зачем мне выдавать тебя? – заверил Василия Малеткин. – Я буду ждать здесь, сколько надо.

Талейников стал подниматься по ступенькам четырехэтажного дома, где Зося Кроневская имела отдельную квартиру, согласно распоряжению КГБ выделенную ей около пяти лет назад. Василий не видел хозяйку с тех пор, как уехал из Севастополя. Правда, было одно исключение: четырнадцать месяцев назад они провели вместе выходные после недельного совещания сотрудников КГБ в Москве. За ту неделю они были вместе всего одну ночь, и эта ночь стала последней по обоюдно принятому решению не сходиться впредь в интересах дела. У Талейникова было много завистников, а Зося, несмотря на абсолютную чистоту и лояльность, числилась неблагонадежной. Было бы худо, если бы их имена связали вместе. Зося лишилась бы работы, этот роман ей не простили бы. А она и без того угнетена неурядицами в семье. Когда это выяснилось, встал вопрос о ее пребывании в ленинградском управлении. Но она была чрезвычайно способным математиком, и ее не так-то легко было заменить. До КГБ она защитила докторскую и занималась исследованиями в области программирования, что и послужило основанием для направления ее в отдел вычислительной техники ленинградского управления. Но однажды кое-какие ее расчеты подвели под риск работу людей в Вене, и Зосю вызвали на допрос. Расчеты ее содержали неточности, которые, как ей объяснили, могли быть восприняты как намерение "подорвать интересы государства". На деле все сводилось к вариантам компьютерных программ, что являлось обычным делом в работе со средствами вычислительной техники. Правда, неточности эти послужили поводом для следственных органов. Причина недоверия к Зосе лежала в другой плоскости. Ее брат, офицер ВВС, по непонятным причинам покончил с собой.

Когда ее вызывали в КГБ для допросов по поводу смерти брата, Талейников присутствовал в комнате. Его заинтересовала тихая, робкая женщина, академический ученый. Она отвечала не торопясь, очень разумно и бесстрашно. С готовностью признала, что обожала своего брата и убита его уходом из жизни. Она подчеркнула, что ничего необычного в жизни и поведении брата не замечала, несмотря на то, что его исключили из партии. Она не сохранила переписку с ним, ибо никогда не хранит писем, как она сказала.

Талейников чутьем дошел, что она лгала. Но ложь ее была продиктована не интересами выживания, не стремлением скрыть измену или предательство. И когда Зосю оставили в покое, он опять самовольно прилетел в Ленинград из предместий Риги, где служил тогда, еще до Севастополя. Он стал вести дознание самостоятельно и обнаружил, что Зося встречается в Петродворце с американским агентом, наезжавшим в Ленинград из Хельсинки. Она не хотела этих встреч. Они были навязаны ей. Точнее, ее принудили.

Однажды он проследил ее до квартиры и застал врасплох, оказавшись свидетелем ее контакта. Инстинкт подсказал ему, что официальное разоблачение ничего не даст. Лишь ухудшит положение Зоей и спугнет американца. А между тем деятельность женщины оказалась очень далека от предательства.

– То, что я делала, это незначительные, совершенно безвредные для наших людей услуги! – со слезами объяснила она. – Это не идет ни в какое сравнение с тем, что они хотели от меня! Но они получали доказательства моего сотрудничества с ними. И они должны были со временем прекратить свои угрозы!

Американец показал ей кипу фотографий интимного свойства, на которых были ее брат и другие высокопоставленные военные чиновники, да и гражданские лица, участвовавшие в переговорах в Вене. Содержание фотографий не оставляло сомнений, что, если они будут опубликованы в мировой прессе, масштабы дискредитации руководителей различных областей и рангов окажутся колоссальными и удар для Союза будет весьма ощутимым.

– На что же вы рассчитывали, пойдя на это? – спросил он.

– Я надеялась измотать их, чтобы они отстали бы от меня. Ведь они держали меня на крючке, не зная точно моих возможностей. Они видели лишь результат: да, неточности в компьютере были, но минимальные. Они отстанут…

– Есть лучший путь, чтобы распутать этот клубок, – предложил Талейников. – Я полагаю, вы должны предоставить это мне. В Вашингтоне есть человек, который воевал в Юго-Восточной Азии, генерал Энтони Блэкборн. Неистовый Энтони.

Василий вернулся в Ригу и отправил по своим каналам сразу несколько шифровок в Лондон. Информация в Вашингтоне была получена в течение нескольких часов: если американские спецслужбы не уберутся из поля зрения советского агента и не прекратят шантаж советской служащей, их будет ждать сюрприз в виде фото аналогичного содержания, компрометирующих одного из высокопоставленных чинов американской армии.

С тех пор никто из Хельсинки уже не беспокоил Зосю Кроневскую, однако их встречи с Талейниковым продолжались. Они стали любовниками.

Обо всем этом вспомнил Василий, поднимаясь по лестнице на второй этаж.

Когда же его перевели из Риги в Севастополь, их отношения вроде не изменились, но встречались они с той поры крайне редко, и вот теперь он гадал, обрадуется ли она, что скажет, какие чувства испытает.

Он взглянул на часы. Было начало первого, и Зося, если режим ее работы не изменился, должна уже быть дома после ночного дежурства. Обычно она приходила в девять, с полчаса читала газеты и засыпала. Другое дело, что она могла оказаться не одна. Этот вариант меньше всего устраивал его, так как наличие любовника вынудило бы Василия исчезнуть как можно скорее из города, дабы не привлекать к себе внимания. Но даже в этом случае он рассчитывал на ее помощь, так как человека, который был ему нужен в городе, он не мог достать напрямую. А Зося, если согласится, могла бы помочь ему.

Он постучал. Через секунду послышались шаги, и он догадался, что она не спала. Дверь открылась, и Зося Кроневская явилась перед ним полностью одетая, словно и не переодевалась после работы. Однако наряд ее выглядел весьма необычно для времени года: на ней было яркой расцветки легкое летнее платье! Светлые волосы, свободно спадавшие по плечам, обрамляли лицо, выражавшее странную напряженность. Зеленоватые глаза неподвижно смотрели на Василия, Зося не мигнула, как будто ничего не произошло и его внезапное появление после многих лет отсутствия нисколько ее не удивляет. Вот, мол, пришел хороший знакомый, с которым она только недавно рассталась.

– Как хорошо, что ты зашел, – произнесла она неестественно ровным голосом.

Она пыталась что-то сообщить ему! Значит, в квартире кто-то есть и поджидает его.

– Очень рад видеть тебя снова, – проговорил Талейников, пытаясь заглянуть в пространство между дверью и стеной. Он заметил в прихожей одежду постороннего человека и тотчас выхватил оружие. Кивком он приказал Зосе отклониться влево. Она поняла сразу. Тогда, еще раз кивнув, он велел ей отклониться вправо. Она повиновалась.

– Я случайно оказался в вашем районе и решил зайти на всякий случай. – Он кивнул в третий раз, и она снова отклонилась влево. Внезапно он резко саданул плечом в правую часть двери и навалился, вдавливая незнакомца, стоявшего за дверью, в стену. Вырубив на секунду Зосиного гостя, он ворвался внутрь и снова ударил дверь плечом, а затем закрыл ее. Выхватив оружие у сползавшего по стене человека, он въехал ему коленом в лицо. Человек растянулся на полу.

– Ты понял! – закричала Зося, прижимаясь к стене. – Я так боялась, что тб! не поймешь.

– Да, сейчас очень подходящее время, чтобы носить летнее платье.

– Я так и думала, что ты заметишь мой дурацкий наряд. Многие бы не обратили внимания, а ты должен был…

– Я доставил тебе массу хлопот, – сказал он, обнимая ее за плечи. – Очень жаль. Но я скоро уйду. Тебе нужно порвать на себе одежду и устроить беспорядок в квартире, изобразить целое сражение. Ты должна будешь сказать, что пыталась задержать меня. Но я-де убежал в квартиру этажом выше и…

– Василий, послушай меня. Этот человек не из КГБ. Талейников бросился к лежащему на полу. Тот делал слабые попытки подняться. Василий снова ударил незнакомца. Он утихомирился, но, похоже, оставался в сознании.

– Ты уверена в этом?

– Да, абсолютно. Когда он упомянул твое имя, то я сделала вид, что взбешена: мол, как он смеет склонять меня к доносу! Я заявила, что собираюсь позвонить своему начальнику, но он запретил мне, сказав, что все, что им нужно, они получат от меня.

– А ты действительно собиралась позвонить?

– Не знаю. Это зависело от того, что сказал бы этот человек. Правда, то, что у нас говорят о тебе, не укладывается ни в какие рамки, и я не верю, что ты совершил все эти ужасные вещи.

– Да конечно нет. Но ты должна обезопасить себя.

– Я надеялась, что до этого все-таки не дойдет.

– Спасибо тебе, старый дружочек! – Василий был тронут.

Послышался шум, лежавший завозился, скрючился в неестественной позе. Талейников быстро обернулся к человеку на полу и опустился на колени.

Но он опоздал!

Тот успел принять дозу цианистого калия. Горьковатый запах миндаля разлился по комнате. Мертвый лежал, подтянув колени к животу. По виду он был англичанин. Глаза его, голубоватые, холодные, остались широко раскрытыми, а на лице застыло выражение полного удовлетворения.

Матарезе ушел от них.

Глава 23

– Мы должны во всем разобраться, начав сначала, – убеждал ее Талейников, глядя на обнаженный труп.

Они раздели его, и Зося, сидя в кресле, методично изучала каждый сантиметр одежды англичанина, вертя в руках детали его туалета.

– Повтори мне еще раз все, что он сказал. Не пропускай ничего!

– Но я ничего не пропустила. Он был не особенно разговорчив.

– Ты, как-никак, математик. Мы должны вписать недостающие номера. С суммами все ясно.

– С суммами?

– Да, суммы… – повторил Василий, переворачивая труп. – Он охотился за мной, но был готов покончить с собой, если его ловушка не сработает. Отсюда вытекают два вывода: во-первых, он не мог пойти на риск и остаться живым, потому что знал, какой располагает информацией; во-вторых, он не рассчитывал ни на какую помощь.

– Начать с того – почему он думал, что ты придешь сюда?

– Не "приду", а "могу прийти". Я уверен, что где-то в Москве есть материалы, а в них зафиксированы факты наших частых встреч. Люди, которые за мной охотятся, несомненно имеют доступ к этим материалам. Но они могут накрыть только тех, к кому я могу явиться именно в Ленинграде. Они не желают запрашивать по официальным каналам, например, связаться с управлением на Литовском проспекте… Но они знают, что если мои начальники и наши агенты услышат обо мне, то поднимут тревогу, и шум дойдет аж до Сибири. А они не заинтересованы в этом и хотят все сделать сами. Поэтому они будут прослеживать мои контакты с теми, кто не разуверился во мне. Ты одна из них.

– А другие? Есть кто-нибудь еще в Ленинграде, кто верит тебе?

– Да, это всего три или четыре человека. Один еврей из университета, мой старый приятель, с которым я пью водку и спорю ночи напролет; за ним точно следят. Есть еще философ, теоретик, он же политэкономист и марксист, который тем не менее предпочитает дома читать Адама Смита. Ну, может быть, еще кто-то… Теперь я понимаю, что никогда не беспокоился об участи тех, с кем встречался.

– Да, ты не продумал это дело… не очень-то продумал, я хочу сказать.

– Я знаю, но в моей прежней работе были свои преимущества. Я всегда мог объяснить, зачем я встречаюсь с тем или иным человеком. Интересно, насколько они прикрыты?

– Я не совсем понимаю, что это значит.

– Есть один человек, до которого мне необходимо добраться. Им придется покопаться в моем прошлом довольно основательно, чтобы выявить эту связь. – Василий замолчал, еще раз взглянув на труп. – Так что он все-таки сказал, если вспомнить поточнее? "Мы получим все, что нам надо от вас"? – Василий смотрел на сильную женщину с умным лицом, которую он так давно знал.

– Да, приблизительно так. При этом он вырвал телефон у меня из рук и отставил его подальше.

– А ты убедила его, что собираешься звонить по ленинградскому номеру?

– По-моему, я была убедительна… Я поняла, что он – англичанин. Не думаю, чтобы он позволил мне позвонить. Однако он не отрицал, что он из КГБ. Но вряд ли это так.

– А позже, когда ты переодевалась? Он не возражал?

– Напротив. Он был уверен, что ты придешь сюда и что я должна приготовиться.

– Какие точно были его слова? Ты говорила, что он смеялся и болтал что-то по поводу того, что все женщины одинаковы…

– Ну да. Обычные пошлости.

– Все не тривиально в этой ситуации, поэтому попытайся вспомнить.

– Я уже сказала тебе, что сразу поняла: он англичанин. Язык наш, но построение фраз английское. Он сказал, что приятно провел время, прогуливаясь по набережной. И фразу одну я вспомнила: "не было таких зрелищ на набережной". Я говорила тебе, что он настоял, чтобы я переодевалась прямо перед ним? Так вот эту фразу он сказал по поводу моего стриптиза.

– Набережная… Эрмитаж, Малахитовый зал… Там есть одна женщина, – нахмурившись, проговорил Талейников.

– Мой любовник изменял мне? – спросила Зося шутливо.

– Значит, они успевают везде. – Он словно не слышал ее вопроса. – Ну вот и еще один недостающий штрих. – Я частенько изменял тебе. Но не с этой женщиной. Она – неперековавшаяся монархистка и просто восхитительна. И ей тоже около семидесяти, как и нашему режиму. Я распивал с ней чаи.

– Как трогательно!

– Я наслаждался ее обществом. Она была прекрасным реставратором, главным образом для меня самого, а также в областях искусства, в которых я плохо разбирался. Она реставрировала не только предметы искусства, но и мои мозги. И именно она восстановила для меня картины из истории страны. Кому понадобилось завести на нее досье?.. Так что еще он говорил?

– Ничего памятного. Все в тот же момент, когда я была в нижнем белье, он отпустил дурацкое замечание, что женщины-математики имеют некоторые преимущества перед исследователями и библиотекарями: мы изучаем цифры, а они…

Талейников вскочил на ноги.

– Вот оно! Еще одно недостающее звено. Неужели они нашли и его?

– О ком ты говоришь?

– Наш англичанин либо не мог удержаться от пошлых каламбуров, либо он проверял тебя. Набережная – это Эрмитаж, ученые – этой мой знакомый марксист, а что касается библиотекарей – то это про библиотеку Салтыкова-Щедрина. Именно там работает человек, до которого я хочу добраться.

– Кто он?

Василий подошел к Зосе. Он стоял перед ней так близко, но лицо его осветилось воспоминаниями.

– Сейчас это уже старый человек. Когда-то очень давно он взялся наставлять неопытного студента и открыл ему глаза на вещи, о которых тот не имел ни малейшего представления. Я тогда все поражался, как это три четверти населения земного шара игнорируют или отвергают революционное учение. Никак не мог взять в толк. Мне казалось, они не просвещены светом марксизма. Так писали в наших учебниках. А они ничего этого не читали. Почему? Мне все хотелось понять, как думают наши враги.

– И этот старик объяснил тебе?

– Он показал мне. Он дал мне возможность отыскать эти ответы самому. Я знал английский и французский, хорошо понимал испанский. Он открыл передо мной двери, буквально распахнул стальные двери, за которыми хранились горы книг, запрещенных к выдаче. И вместе с этими книгами дал мне свободу. Я проводил недели и месяцы, пытаясь понять все, что хотел. Это там родился "великий Талейников", который научился видеть вещи так, как видят их наши враги, научился думать как они. Это был краеугольный камень, заложенный в основание тех успехов и побед, которых я добился позже. Мой старый друг помог мне в этом.

– И теперь ты должен добраться до него?

– Да. Он всю жизнь прожил здесь, в Петербурге – Петрограде – Ленинграде. Он видел все, что происходило, и уцелел, сохранив это в своей памяти. Если кто-то и сумеет помочь мне, так только он.

– А что ты ищешь? Мне кажется, я имею право знать.

– Конечно имеешь, но ты тут же должна забыть это имя. Во всяком случае, никогда не упоминай его. Мне нужны сведения о семье Ворошиных.

– Семья из Ленинграда?

– Да.

Зося покачала головой.

– Иногда я думаю, что "великий Талейников" просто большой дурак! Я могу ввести это имя в компьютер и получить ответ, если он там есть, конечно! Всего одна минута!

– И эта минута будет последней в твоей жизни. Этот человек, что лежит сейчас на полу, имеет сообщников повсюду! – Он опять подошел к трупу и, нагнувшись, стал рассматривать его. – И кроме того, ты ничего не найдешь с помощью компьютера. С тех пор прошло много лет, слишком много событий произошло у нас, слишком много перемен, чтобы что-то сохранилось. Но даже если в банках данных наших машин что-то и было об этой семье, то, уверяю тебя, теперь там этого нет. И нет никакого намека, что семья Ворошиных тоже была втянута.

– Втянута? – переспросила она. – Куда? Он вновь замолчал, переворачивая тело к свету. Ему показалось, что промелькнуло какое-то цветное пятно. Да-да, вот здесь, у левой груди. Небольшое, едва заметное кольцо бледно-голубого цвета. В первый момент его можно было принять за пигментное пятно, какой-то след, допустим от удара, то есть синяк или что-то в этом роде. Но вглядевшись, Василий понял, что это не пятно, а окружность, круг, скорее кольцо – своеобразная татуировка. Старик Крупский тоже упоминал о наличии метки в виде голубого круга на груди у солдат Матарезе.

– Вот оно! – Талейников пальцами перебирал редкий волосяной покров на груди англичанина. – Подойди. Ты спросила, куда втянута?

Зося поднялась с кресла и подошла к трупу.

– Что, это? Метка?

– Перро ностро чиркуло, – медленно произнес Талейников. – Втянута в то, что возникло гораздо раньше, чем появился на свет наш англичанин. Такое надо заслужить.

– Я ничего не понимаю.

– Поймешь, когда я все расскажу тебе, а я хочу рассказать тебе все, что знаю сам. Я не уверен, что поступаю правильно, но у меня сейчас нет другого выхода. Они запросто могут разделаться со мной, и если это случится, то ты должна будешь добраться до одного человека. Я объясню, как это сделать. Опишешь ему этот знак и место его расположения. Это должно будет помочь ему.

Она молча смотрела на голубой знак, потом перевела взгляд на Талейникова.

– Кто "они"?

– Они появились под именем Матарезе… Он рассказал ей все, а когда закончил, она долго сидела молча, потрясенная. Затем она постаралась собраться с мыслями. Больше всего удивил ее немыслимый во всех отношениях альянс Талейникова и Скофилда. Она подошла к окну и, глядя в него, заговорила:

– Я понимаю, что ты уже тысячу раз задавал себе этот вопрос, но теперь я задаю его тебе: разве была такая необходимость идти на контакт со Скофилдом?

– Да, – просто ответил он.

– Потому что Москва не захотела слушать тебя?

– Москва отдала приказ о моем уничтожении. В Вашингтоне отдан аналогичный приказ относительно Скофилда.

– Да, но ты сказал, что ни Москва, ни Вашингтон ничего не знают о Матарезе? И тем не менее вам обоим расставили ловушки, пытаясь удержать вас в стороне от событий. Я не могу этого понять.

– Официальная Москва и официальный Вашингтон действительно ничего не подозревают о существовании Матарезе. Однако кто-то попытался перейти нам дорогу. Ведь мы готовы были выступить с соответствующими заявлениями перед правительствами, объединив все то, что каждый из нас знает. Но нас обоих обвинили в измене, и был отдан приказ о нашем уничтожении. Матарезе заправляют этими делами, используя спецслужбы обеих стран. Они представлены и в Москве, и в Вашингтоне, но они невидимы.

– Не совсем так, Василий, – возразила Зося. – Помнишь, люди, с которыми ты говорил в Москве…

– То были перепуганные старые люди, – прервал ее Талейников. – Заезженные боевые лошади. Импотенты.

– А тот человек, с которым говорил Скофилд?.. Уинтроп? Что с ним?

– Я не сомневаюсь, что он уже мертв. Зося отошла от окна и остановилась перед Василием.

– Что ты собираешься делать? Ведь вас загнали в угол.

Василий покачал головой.

– Напротив, у нас уже есть некоторые успехи. Первое имя в списке – Скоцци – оказалось верным. Теперь у нас есть мертвый англичанин. Без документов, без каких-либо признаков того, кто он и откуда пришел. Но эта метка на его груди сказала нам больше, чем полный набор фальшивых документов, будь они у него при себе. Этот человек – частица их армии, а его присутствие здесь наводит на мысль о том, что есть и другой, который следит за стариком, работающим в архиве библиотеки Салтыкова-Щедрина. Матарезе пребывают в Ленинграде, чтобы защитить Ворошиных и скрыть правду. А мы с каждым шагом подбираемся к ней все ближе.

– Ну, предположим, что вы найдете ее. К кому вы пойдете с этим? Вы не в состоянии защитить самих себя, ибо не знаете, кто они.

– Но мы знаем, кто не относится к ним, а этого уже достаточно. Мы можем начать с премьера и президента.

– Вы не сможете добраться до них.

– Мы приблизимся, если у нас будут доказательства. Беовулф Агата – Медведица Агата, то есть Скофилд – был прав, когда говорил, что нам нужны неопровержимые доказательства. Можешь ли ты помочь нам? Помочь мне?

Она молча смотрела ему в глаза.

– Василий Васильевич, моя жизнь шла так однообразно, а тут ты вернулся…

– Я просто не знал, куда мне еще пойти. Я не мог пойти прямо к старику. Мне очень жаль, что я потревожил тебя, Зося.

– Не переживай. Я уже теряла тебя. И конечно, я помогу тебе. Я ведь еще не сказала… я собираюсь подать документы на конкурс, чтобы перевестись в наше ташкентское управление. Но это между прочим…

– Однако это ведь не основание для того, чтобы помогать мне.

– Нет, не основание. Но то, что ты рассказал мне, пугает меня.

* * *

Малеткин нервно прохаживался подле машины – час, назначенный Талейниковым, давно прошел. Талейников наблюдал за ним из окна второго этажа.

– Он не уверен, то есть не помнит, в какой именно дом я прошел, – пояснил Василий. – А что, ваши подвалы по-прежнему существуют? По ним можно еще пройти, как раньше, переходя из одного в другой?

– Да, во всяком случае так было, когда я последний раз была там.

– Тогда я спущусь вниз, пройду подвалами и выйду на улицу из другого подъезда. Мне нужно предупредить Малеткина, что моя встреча затягивается еще на полчаса. Это даст нам дополнительное время. А ты пока наряжай англичанина. Сумеешь?

Зося оказалась права: в подвалах ничего не изменилось. Они соединялись один с другим, и можно было пройти под всем домом, а при необходимости выйти через любой подъезд или через подъезд соседнего дома. Талейников вышел на улицу за четыре дома от того здания, где была квартира Зоей, и быстро направился к Малеткину.

– А я думал, ты придешь с другой стороны, вот отсюда! – Предатель кивнул на ряд подъездов слева.

– Ты не больно наблюдателен, приятель. В этих домах я никого не знаю. А спустился я специально, чтобы предупредить тебя, что мне необходимо еще полчаса, чтобы закончить свои дела.

– Но ты не задержишься потом еще дольше?

– Нет-нет. Жди меня и лучше всего сядь в машину, а то заметно, что ты нервничаешь.

– Просто потому, что мне нужно сходить в туалет.

– Надо тренироваться, дорогой, – посоветовал ему Талейников и заспешил назад, к дому.

Спустя двадцать минут они с Зосей согласовали все детали. План действий по обеспечению связи со стариком из библиотеки имени Салтыкова-Щедрина подразумевал активное участие Зоей. Она должна будет сказать этому старику, что студент, который много лет назад занимался с ним, а затем сделал карьеру в крупном госучреждении и в 1954 году давал показания по его делу, хочет встретиться с ним без свидетелей. Этот студент, а точнее его друг, не хочет показываться на людях, поскольку испытывает определенные трудности и нуждается в помощи.

Старик, конечно, разволнуется, и его волнение непременно заметят посторонние. Зося должна спокойно проинструктировать его относительно самой встречи. Ему предстояло выйти из двери с юго-восточной стороны здания библиотеки в десять минут шестого. На улицах в это время будет уже темно, а снегопад сегодня, похоже, не ожидается. Старик должен пройти несколько кварталов в сторону, а затем вернуться, и если по пути с ним не будет установлен контакт, то ему надо будет возвратиться в библиотеку и ждать. Уверенный в полной безопасности, его старинный друг постарается навестить его прямо там, в библиотеке. Но никаких гарантий, что будет именно так, естественно, нет.

– А что ты будешь делать после разговора со стариком? – спросила Зося.

– Это зависит от того, что он мне скажет, или от того, что я узнаю от человека, который следит за ним.

– Но я еще увижу тебя?

– Это может плохо кончиться для тебя. К тому же вечером тебе на дежурство…

– Я могу пойти на работу чуть пораньше и вернуться уже к полуночи, а что касается опасности, то позволь мне роскошь – не обращать внимания на это.

– Ты поступаешь очень неосмотрительно: на работе могут поинтересоваться, почему ты уходишь раньше.

– Ну, на худой конец я могу что-то придумать.

– Сама по себе идея великолепна, – улыбнулся он. – Я буду очень осторожен и пройду к тебе через подвалы.

– А что ты собираешься делать с этим? – Она кивнула на мертвого человека.

– Оставим его в одном из самых дальних подвалов, который покажется наиболее подходящим. У тебя есть водка?

– Ты что, хочешь выпить?

– Нет, это он хочет. – Василий кивнул на мертвеца. – Еще один душевнобольной, покончивший жизнь самоубийством. Мне понадобится также бритва.

* * *

Петр Малеткин стоял с Василием в тени арки недалеко от юго-восточной стены библиотеки.

– Ты говоришь, что этот старик один из наших? – спросил Малеткин.

– Выбирай местоимения правильно. Кого это "ваших"? Старик – из КГБ, а человек, который пойдет за ним по следу, – наш, то есть их. Следовательно, мы должны перехватить нашего друга, прежде чем он попадет в ловушку. Ибо он – один из самых высокопрофессиональных сотрудников нашей разведки. Его имя мало кому известно даже в самом КГБ. Назовем его "американский информатор". Ради всех святых, никогда не упоминай о нем.

– Я о нем никогда не слыхал, – сказал Малеткин. – А что, американцы думают, что он их?

– Да. Он шпион. И докладывает прямо в Москву по собственному личному каналу.

– Невероятно, – пробормотал предатель. – Старый человек… Немыслимо.

– Мои бывшие сотрудники отнюдь не дураки, – заметил Талейников, проверяя часы. – И твои нынешние – тоже. Забудь, что ты когда-то слышал фамилию "Миковский".

– Это его фамилия?

– Даже мне лучше было бы не произносить ее, – соврал Талейников. – А вот и он!

Старик в темном пальто и меховой шапке вышел из библиотеки и направился по улице, тяжело дыша – ветер хлестал в лицо, сбивая дыхание. Сначала он постоял на ступенях, глядя по сторонам, словно решая, какой улицей пойти, а значит, какую арку предпочесть. Бледный, веснушчатый, с короткой седой бородкой, он неуверенно спустился по мраморной лестнице и, оказавшись во дворе, двинулся в ближайшую арку справа.

Талейников следил глазами за своим любимым учителем и одновременно пытался отыскать того, кто двинулся за стариком. В разношерстной толпе прохожих не было никого подозрительного. Люди шли поодиночке, по двое, группами, но явного топтуна Талейников не обнаружил.

Неужели он ошибся? Значит, эти люди не вышли на старика библиотекаря. А это в корне меняет дело. Он продолжал наблюдать за человеком с седой бородкой – тот шел неспешной походкой, но не потому что прогуливался, просто двигаться в его годы было уже явно нелегко. Но тут Талейников заметил одинокую женщину, и понял, что не ошибся. Как просто и умно! Ведь он видел эту женщину в коричневом пальто, когда она выходила из библиотеки, но решил, что это обычная служащая или читательница, которая засиделась в библиотеке, забыв о времени, а потом, наверное, резко вскочила, словно вспомнила о неотложных делах! Уж конечно никто не обратил на нее внимания в библиотеке. Ведь все так правдоподобно, к тому же женщина вызывает меньше подозрений. Ага, значит, среди солдат Матарезе имеются и женщины. Интересно, какое у нее задание? Просто отслеживать? В КГБ и других разведках работали женщины, но лишь единицам из них поручалась ликвидация. Среди агентов ЦРУ и

Госдепартамента довольно значительный процент составляют женщины, в обязанности которых, как правило, не входит применение силовых методов. По-видимому, женщина, следившая за стариком, должна была лишь держать в курсе своих начальников о местопребывании объекта.

– Вон та женщина, – сказал Василий Малеткину, махнув рукой в сторону дамы в коричневом пальто и шапочке с козырьком. – Она направляется на связь с нашим объектом, а мы должны предупредить ее.

– Женщина? – Малеткин был потрясен.

– Да, приятель. Ты не хуже меня знаешь, что они способны выполнять много разных дел, которые нам были бы не под силу. Нам надо действовать очень осторожно и перехватить ее вовремя и на расстоянии от нашего объекта, но как можно тише, чтобы старик не догадался, что это имеет отношение к нему.

Тем временем старик прошел мимо еще нескольких зданий и посмотрел на часы. Видимо, встреча с его молодым другом состоится все же не на улице. Он немедленно развернулся и пошел в обратном направлении. Несколько раз он останавливался, тяжело дыша, пропускал транспорт, так как переходил улицу два раза, не зная, на какой стороне его может настигнуть бывший ученик. Старик все посматривал на часы, похоже, он начал нервничать.

Талейников тем временем соображал, как поступить с женщиной в коричневом пальто. Она наверняка изучила его фотографии и сразу узнает его, если они столкнутся в толпе. Что она станет делать в этом случае? Попытается оторваться и доложить? Или сообразит, что о ней известно и ее схватят тут же? Тогда она непременно попытается уйти из жизни. Чтобы этого не случилось, надо отвлечь ее, задержать каким-то необычным образом, может даже чем-то ошарашить. Для этой цели он решил использовать Малеткина.

– Слушай меня внимательно: когда я дам сигнал, ты сделаешь точно как я скажу, – начал Василий, держа предателя за локоть. – Вылетишь ей наперерез и выкрикнешь слова, которые я скажу тебе. Я подоспею к вам, когда она остановится.

Старый библиотечный работник возвращался после рабочего дня к себе на место службы, а за ним шла женщина со страшным заданием. Талейников и Малеткин ждали момента, когда она окажется одна, не в группе прохожих, да еще на значительном расстоянии от старика. Талейникову показалось, что удары его сердца слышит даже Малеткин.

От перекрестка до библиотеки шли две тропинки, одна – более темная, обсаженная деревьями, вторая – параллельно ей. Старик сошел на освещенную дорожку, женщина устремилась в аллею, прибавив ходу.

– Давай! – скомандовал Василий Малеткину, и оба бросились наперерез преследовательнице.

Малеткин впереди, Василий поодаль. На крик "Стойте, подождите минутку! Остановитесь! Чиркуло! Ностро чиркуло!" женщина обернулась и замерла.

– Кто вы? – Вопрос был задан холодно и резко.

– Все отменяется! У меня есть новости от пастуха!

– Что?! – Она была просто сражена.

Воспользовавшись замешательством, Василий налетел на нее сзади, схватил за руки у локтей, понимая при этом, что держать лучше за запястья, особенно ту, что была в кармане пальто и наверняка сжимала оружие.

Он резко ударил ее плечом и подтолкнул в сторону трансформаторной будки. Ему удалось вжать ее спиной в кирпичную стену, но когда он собрался обезоружить ее, держась к ней как можно ближе, лицо в лицо, она неожиданно, изловчившись, укусила его в шею, да так, что от резкой боли он ослабил руки и в ту же секунду понял, что проиграл. Он даже не успел сообразить, как эта дамочка умудрилась защищаться: раздался очень громкий выстрел, затем эхо, и женщина медленно сползла по стене на снег.

– Боже мой! Она убила себя! Нам надо бежать! Люди могли услышать выстрел! – засуетился испуганный Малеткин.

В аллее пока не было прохожих. Талейников сообразил, как поступить.

– Успокойся! – скомандовал он. – Если кто-то подойдет, покажи свое служебное удостоверение. Объясни, что это государственное дело и никого не допускай к ней. Мне нужно тридцать секунд.

Первым делом Василий достал из кармана платок и приложил к ране на шее, стараясь остановить кровь. Она лилась за ворот, словно его укусила какая-то огромная собака. Тем не менее, он опустился на колени и правой рукой расстегнул на лежащей пальто, рванул окровавленную блузку и впился глазами в грудь своей жертвы. Освещение было скверное, ему пришлось воспользоваться зажигалкой. Пламя дрожало на ветру и гасло. Он спешил.

– Ради Бога, поторопись! – в панике зашептал Малеткин, стоя в нескольких шагах от него. – Сюда идут люди!

Талейников не ответил, продолжая исследовать тело.

Наконец под левой грудью он обнаружил зубчатую окружность голубого цвета, татуировку. Но он уже знал, что это не простая метка. То был знак принадлежности к необычной армии, к таинственному кругу избранных людей.

Кольцо Матарезе.

Глава 24

Они оставили мертвую и пошли очень быстро, почти бегом, удаляясь из аллеи. Им надо было смешаться с толпой. Малеткин был в панике. Василий правой рукой придерживал его на ходу за локоть, крепко и уверенно ведя в нужном направлении. Человек из выборгского КГБ все еще был нужен Талейникову, так как ему необходимо было отправить сообщение, которое не попало бы под контроль КГБ. У Василия практически не оставалось времени для составления шифровки Скофилду. Через несколько минут старик Миковский будет уже на своем рабочем месте и может сказать что-то лишнее посторонним, объясняя свое возвращение на работу.

– Давай зайдем, – сказал Василий, продолжая прижимать платок к ране на шее. – Всего пара минут… Выпьем чего-нибудь, придем в себя.

– Да, это было бы неплохо. Бог мой, я не могу успокоиться. Она убила себя! Кто она была? – Малеткин тараторил без остановки.

– Она была человеком, который сделал ошибку. Теперь ты не сделай еще одну.

Кафе было переполнено. Они заняли места за столом рядом с двумя пожилыми женщинами. Те не обратили на них никакого внимания.

– Сунься к администратору и попроси что-нибудь для перевязки. Скажи, что твой приятель выпил лишнего и немного поранился.

Малеткин пытался возразить, но Василии настаивал:

– Это ведь очень просто. В таких местах подобное случается часто.

Когда предатель ушел, Талейников перевернул платок чистой стороной к шее и на лежащей перед ним салфетке начал составлять шифровку для Беовулфа Агаты.

Он продолжал писать плотные ряды цифр, когда вернулся Малеткин с бинтом и пластырем. Принесли выпивку – Малеткин заказал три порции. Василий продолжал писать.

Спустя восемь минут он закончил, свернул салфетку пополам, быстро, но крупно и разборчиво переписал цифры и протянул шифровку Малеткину.

– Это сообщение нужно отправить в Хельсинки. Адрес здесь сверху: название отеля и имя адресата. Я хочу, чтобы оно пошло по белой линии, которая используется для коммерческих сообщений, и чтобы перехват был исключен.

Глаза помощника округлились.

– Как ты это представляешь себе? Я не могу этого сделать.

– Тем же способом, каким ты передаешь информацию нашим друзьям в Вашингтоне. Ведь ты же знаешь расписание перехватов, мы все защищаемся от самих себя. В этом мы преуспели.

– Но эта связь идет через Стокгольм, мы избегаем Хельсинки! – Малеткин нервничал.

Он приучился соблюдать осторожность. От выпитой водки его лицо раскраснелось. Он осмелел и продолжал настаивать на том, что не может воспользоваться другой линией. Захмелев, он даже не заметил, что выдал себя, проболтавшись о шведском канале. Но Василия не устраивал Стокгольм. Это означало, что сообщение станет доступно американцам. Был еще один вариант, и Василий решился предложить его предателю.

– Как часто ты бываешь здесь, на Литовском проспекте, на служебных совещаниях?

– Не часто. За весь прошлый год я был здесь всего три или четыре раза.

– Тогда ты вполне можешь заглянуть туда сейчас, – сказал Василий.

– Туда?! Ты что, потерял голову?

– Это ты потеряешь свою, если не сделаешь так, как я говорю. Не переживай, приятель. Твоя должность дает тебе преимущества, и надо уметь ими пользоваться. Скажешь, что должен отправить срочное сообщение человеку из Выборга в Хельсинки по белой линии, без контроля. Кстати, не забудь принести мне копию шифровки.

– А если они запросят Выборг?

– Кто из дежурных офицеров связи сунет нос в это дело? Ведь ты заместитель начальника управления и лично присутствуешь на передаче.

Малеткин нахмурился.

– Но вопрос может возникнуть позже. Потребуют объяснений…

Василий улыбнулся и, придав голосу загадочности, будто намекая, произнес:

– Поверь мне на слово, парень, когда ты вернешься в Выборг, для тебя не будет уже ничего невозможного. Ты сможешь отдать любой приказ кому потребуется.

Предатель засмеялся.

– А где я смогу передать тебе контрольную копию? Где мы встретимся и когда?

Талейников перевязал шею, затем ответил:

– Переночуешь в "Европейской". Знаешь такую гостиницу на улице Бродского? Я разыщу тебя там.

– Но они ведь потребуют предъявить документы.

– Непременно сделай это! Служащему КГБ, без сомнения, предоставят лучший номер… и лучшую женщину, если захочешь, конечно.

– Но и то и другое требует денег.

– Ну, это уж моя забота, – весело сказал Талейников.

* * *

Когда Василий прошел через мраморный вестибюль в западное крыло, где находились служебные помещения, волнующий трепет охватил его. Нагрянули воспоминания тех лет, когда он подолгу засиживался в этих стенах, стараясь проникнуть в тот мир, о котором имел очень смутное представление. Он не преувеличивал, когда сказал Зосе, что именно здесь он получил свою самую главную подготовку, ту, что не могла сравниться со всеми премудростями, которым он обучался в Москве и Новгороде.

Ему не терпелось узнать, поможет ли теперь старая школа розыска и насколько оперативен окажется его старый учитель. Если семья Ворошиных связана с новым поколением Матарезе, то никаких данных о ней в секретных источниках не может быть. Это Василий знал точно. Может, что-нибудь есть здесь? Дореволюционные и послереволюционные архивы библиотеки имени Салтыкова-Щедрина богатейшие, может быть, лучшие в России. Ворошины были не обычным семейством – свидетелями колоссального катаклизма в истории страны, не участниками, конечно, но пострадавшими от социальных перемен, возвестивших начало нового мира и потрясших до основания благополучие представителей старого. Да, архивы изобильные, надо уметь в них ориентироваться, потребуется время и мастерство. Предстоит поискать нужные сведения!

Он свернул налево по коридору, по обе стороны которого тянулись застекленные двери. Последняя оказалась освещена. Это и был кабинет Миковского, принадлежавший архивариусу вот уже более четверти века.

Василий медленно подошел к двери и постучал. На фоне освещенной стеклянной филенки показалась темная фигура, дверь приоткрылась, и на пороге появился Ян Миковский. Его лицо все еще было красным от холодного ветра, глаза за очками в тонкой оправе смотрели вопросительно и с испугом. Он быстро отступил, дав Василию пройти в комнату, и плотно закрыл дверь.

– Василий Васильевич! – Тихий голос старика, почти шепот, оборвался. Старый учитель протянул руки, желая заключить своего молодого друга в объятия. – Никогда не думал, что увижу вас снова. – Он отступил назад и замолчал. Похоже, он все еще не оправился от вечерней прогулки.

– Не нужно беспокоиться, все идет хорошо, – проговорил Талейников.

– Но почему таким образом? К чему вся эта секретность? Эти перебежки с места на место? Как мне понимать вас? Ведь из всех людей в Советском Союзе вы… Когда вы были в Риге, то никогда не заезжали ко мне, хотя это было почти рядом, но я слышал от других, что вы достигли больших успехов, высокого положения и авторитета.

– То, что мы не встречались в те дни, оказалось к лучшему. Я ведь говорил вам об этом по телефону.

– Я никогда не мог понять этого!

Чертова предосторожность, подумал Василий. Он знал, что в те времена ученый сильно пил, глубоко переживая смерть жены. И если бы начальник управления КГБ по Риге в тот период встретился с ним, то окружающие могли неадекватно расценить их контакт.

– Но теперь это уже не важно, – заметил Миковский. – То время было очень тяжелым для меня, как вы, наверное, знаете. Но иногда случается, что людей приходится предоставлять самим себе: они должны побыть в одиночестве, даже без старых друзей. А теперь совсем другое дело! Что с вами случилось?

– Это очень длинная история, и я постараюсь рассказать вам все, что могу. Я должен рассказать, потому что нуждаюсь в вашей помощи. – Василий огляделся. На углу стола он заметил плитку и старый чайник. Наверное, это были все те же плитка и чайник. – Ваш чай по-прежнему самый лучший в Ленинграде?.. В таком случае, может, заварим чайку?

Прошло добрых полчаса, пока Талейников рассказывал, а его старый приятель, сидя в кресле, слушал. При первом упоминании имени князя Андрея Ворошина старик никак не прокомментировал услышанное, хотя было заметно, что ему есть что сказать. Когда рассказ был закончен, архивариус заговорил:

– После революции имение Ворошиных было конфисковано, хотя и при Романовых этот род подвергался всяческим гонениям. Николай и его брат Михаил обвиняли Ворошиных в том, что те якобы разграбили весь север России и в свою пользу "контролировали" морские перевозки. И, разумеется, после революции князь был приговорен к уничтожению уже большевиками. Надеждой Ворошиных был Керенский, но она рухнула с падением Зимнего дворца.

– А что случилось с Ворошиным?

– Он, как я уже сказал, был приговорен новой властью к расстрелу. Его имя встречалось в расстрельных списках. Но если мне не изменяет память, ему удалось бежать. По-моему, я натыкался на его фамилию в перечне тех, кто исчез.

– А почему вы запомнили это? Ведь многие были приговорены к расстрелу и многим удавалось бежать. Почему именно на Ворошиных остановилось ваше внимание?

– Их невозможно забыть по многим причинам. Ведь не каждый день русский царь называл своих дворян мздоимцами и ворами и пытался так или иначе уничтожить их. Отец и дед князя занимались торговлей рабами, были связаны с Китаем и Африкой и соответственно с американским Югом. У них были большие капиталы в Имперском банке, они великолепно и с пользой для себя манипулировали огромными суммами и преуспели в разорении многих семейств. Говорят, что когда Николай II тайно удалял Андрея Ворошина от двора, то якобы сказал ему: "Если в один трагический день Россия и станет добычей каких-нибудь вселенских маньяков, то это случится только благодаря таким людям, как ты. Это вы помогаете им держать нас за горло". Разговор этот состоялся за несколько лет до революции.

– Вы сказали "тайно удалял его". Почему тайно?

– В то время не было принято демонстрировать разногласия в среде аристократов. Николай понимал, к чему это может привести.

– У Ворошина были сыновья?

– Я не знаю, но могу предположить, что – так или иначе – да. У него было много женщин.

– А что стало с собственной семьей?

– Опять-таки в документах ничего конкретного мне не попадалось, но можно догадаться, что они погибли. Как вам самому известно, трибуналы были не особенно разборчивы в отношении женщин и детей. Члены семей, конечно, могли покидать Россию. Не все в ЧК брали на себя смелость мочить руки в их крови, поэтому кое-кому из дворян было разрешено уехать. Но, я думаю, не Ворошиным.

– Но мне хотелось бы это знать более определенно.

– Я понимаю, что вам хотелось бы проследить связь между семьей Ворошиных и этой новой армией Матарезе. Но мне все-таки кажется, что они все погибли, включая и самого князя, так как за все те годы, пока существовало белое движение, нигде не всплыло на свет имя Ворошиных, а ведь князь был не из тех людей, что тихо сидели бы на месте. Очаги сопротивления возникали повсеместно и во множестве, враги революции нуждались в огромных суммах. Заграница субсидировала контрреволюционеров. Ворошина всюду приняли бы с распростертыми объятьями, и о его вкладе в белое дело стало бы тотчас известно. Нет, Василий, скорее всего он погиб.

Талейников слушал старого ученого, стараясь найти противоречия или логические несоответствия в его рассказе. Он подошел к столу и налил себе еще чаю.

– Если только он не потребовал, чтобы его имя нигде не упоминалось, то есть сам пожелал остаться анонимным участником белого движения… – заметил Василий. – Его капиталы могли быть тайно переведены в другую страну, например, в Рим, Геную. Тогда, конечно, никакой связи с белым движением здесь нет…

Миковский подался вперед, оживившись.

– Вы же сказали, что Матарезе обеспечивают найм на убийства определенных людей. То есть, другими словами, белое движение могло быть и ни при чем. Ибо уничтожать надлежало тех, чья смерть воспринималась бы в контексте мести самого Гильома де Матарезе, да? Тогда Ворошин с его личной местью ни при чем. Наоборот, он не прошел бы мимо возможности пристроить свои капиталы вместо того, чтобы отдать их на благо какой-нибудь политической организации. Он был прагматик.

Василий замер, потрясенный. Его осенила догадка.

– Вы только что сказали, что он был очень практичным человеком, не так ли? И не стал бы финансировать кого-то, кто не вкладывал бы деньги в дело, в оборот? Значит, он обязательно нашел бы способ связаться с теми, за кем будущее, нашел бы, во что вложить богатство, чтобы обратить это все в прибыль?

– Не исключено, – согласился Миковский. – Я шел по неверному пути, предположив, что он удрал после революции. Я искал в другой плоскости, пытаясь увязать деятельность Ворошина с белым делом. Но ведь он мог покинуть Россию еще до революции, спасаясь от царского гнева, а не от наказания большевиков. Возможно, он переменил имя… Хотя все же имя его было в списках подлежавших расстрелу.

– Но ведь вы сами не очень уверены, что встречали его фамилию позже, то есть среди тех, над кем приговор был приведен в исполнение. Значит, хотели расстрелять, поскольку из дворян, но не обнаружили его. Может, в таком случае он был уже далеко за пределами России? А теперь вернемся в наше время. Зачем, по-вашему, я здесь?

– Архивы периода революции? – догадался Миковский.

Талейников кивнул:

– Я должен их просмотреть.

– Легко пожелать, да сложно осуществить. На запрос о вторжении в архивы требуется разрешение Москвы.

– Помните, вы когда-то рассказывали мне, что в архивах времен революции и гражданской войны полно самых разных сведений и материалов? Чуть ли не репортажей с места событий. Что ученые предложили свидетелям фиксировать все происходящее, даже обыденные мелочи, так как понимали уникальность исторического момента… Так вот, я должен видеть эти архивы, эти записи из глубины времен. Какова процедура получения разрешения?

– Это делается через министерство культуры в Москве. Они дают разрешение, и из ленинградского отделения министерства присылают человека с ключом от нижних комнат, то есть от подвальных хранилищ. Здесь в библиотеке у нас ключа нет.

Василий помолчал.

– А этот человек с ключом, он что, тоже архивариус?

– Нет. Он просто человек с ключом.

– И как часто делаются запросы и даются такие разрешения?

Миковский нахмурился.

– Не очень. Раз, ну, может, два в месяц.

– Когда был последний случай?

– Где-то три недели назад. Историк из Жданова проводил какие-то доследования.

– А где он работал с бумагами? Где читал?

– Для этого есть специальная комната. Из нее ничего нельзя выносить…

Талейников поднял руку, прерывая учителя:

– Кое-что вынесли! Случайно, но вынесли. А потом вернули это вам, чтобы ни у кого не было никаких неприятностей. И теперь эти бумаги нужно срочно положить на место. Поэтому ваш звонок в ленинградское отделение будет более чем уместен.

* * *

Человек появился спустя двадцать одну минуту, его лицо пылало от холодного ветра.

– Ночной дежурный сказал мне, что это очень срочное и важное дело, – сказал он, открывая портфель и доставая ключ.

– К тому же весьма неординарное. Это почти криминал. У нас всегда был порядок в этих делах, – проговорил Миковский, вставая из-за стола. – Но раз вы здесь, мы имеем возможность уладить этот инцидент без лишнего шума. – Старик достал из стола большой конверт. – Мы, наверное, уже можем идти вниз?

– Это как раз тот материал? – спросил посыльный.

– Да, – спокойно ответил Миковский, ничего не подозревая.

– Какой материал? – Талейников почти кричал. Человек выдал себя. Однако он мгновенно понял это, швырнул ключ в портфель, и его рука потянулась к поясу. Василий среагировал быстрее: он рванулся вперед, схватил "посыльного" за руку, выворачивая ее вверх и назад. Человек лег на пол, повинуясь приказу.

– Лежать! Ты ляпнул кое-что лишнее! – прокричал Василий. – Никакой дежурный не будет сообщать простому посыльному содержание обычного дела! Перро ностро чиркуло! На сей раз обойдемся без всяких ампул! И без оружия. Наконец-то я поймал тебя, солдат! Во имя своего корсиканского бога ты скажешь мне все, что я хочу знать!

Человек что-то пробормотал по-немецки, его губы растянулись, языком он проделал какую-то манипуляцию во рту. Ампула, находившаяся где-то в полости рта, треснула – последний вздох, резкие судороги… и все было кончено.

– Позвоните в министерство! – сказал Василий потрясенному ученому. – Скажите дежурному, что разложить все бумаги на места будет сложным занятием и потребуется несколько часов на восстановление порядка.

– Я не понимаю… Ничего!

– Дело в том, что они прослушивают телефон отделения министерства культуры. Этот человек перехватил настоящего посыльного с ключом. Он просто бросил бы этот ключ здесь, но сначала убил бы нас обоих. – Василий расстегнул пальто на трупе и, подняв рубашку, заголил грудь покончившего с собой. Голубая зубчатая окружность была четко видна на его груди. Опять оно, это кольцо! Принадлежность к кругу Матарезе!

* * *

Старый ученый достал с верхней полки металлического стеллажа две папки и протянул их Талейникову. Объемистые семнадцатый и восемнадцатый тома предстояло просмотреть на предмет упоминания фамилии Ворошина. Управиться надо было как можно скорее.

– Задача намного упростилась бы, если бы это были московские архивы, – заметил Миковский. – Там есть общее описание, тематическое индексирование плюс указатель к каждой папке.

Спустя минут двенадцать он уверенно произнес:

– Это здесь.

– Что?

– Все криминальные моменты из жизни князя Ворошина.

– О его расстреле?

– Не совсем. О его жизни, о жизни его предков, точнее отца и деда, и перечень преступлений, а также последствий их деятельности.

– Дайте мне посмотреть.

Да, там действительно было записано многое, что касалось жизни этой семьи. И отец и дед князя представали с пожелтевших страниц далеко не агнцами, особенно отец, повинный в разорении многих и отличавшийся безнравственностью и железной хваткой. Отпрыска своего он отправил на юг Европы, в надежде обеспечить ему хорошее образование.

– Молодой князь провел около пяти лет в довольстве и комфорте, – сказал Миковский.

– Где? – почти выкрикнул Талейников.

– Что где? Вы о чем?

– Куда именно его послали учиться? Миковский перевернул страницу.

– В Крефельд. Университет города Крефельда. К северо-западу от Дюссельдорфа, если я не ошибаюсь.

– Тот негодяй, что завладел ключом, тоже говорил по-немецки! – обрадовался Василий. – Так значит, это в Германии…

– Что именно?

– Новый облик и содержание Ворошина сформировались в Германии. Читаем дальше.

Они листали пожелтевшие страницы, исписанные твердым, разборчивым почерком. Князь провел три года в Крефельде и два года в Дюссельдорфе, где установил тесные связи с крупными немецкими промышленниками.

– Думаю, – заметил Талейников, – что его следы должны привести нас в Эссен. Мне пришло это в голову в связи с именами людей, которые поддерживали отношения с князем: Густав фон Болен-Гольбах, Фридрих Шотт и Вильгельм Габернихт – представители военной промышленности Германии. Эти связи навели нашего Ворошина на мысль о том, куда выгоднее всего вложить средства. Война в Европе, освоение или разработка новых видов вооружения. Он мог стать совладельцем таких промышленных компаний.

– Думаете, заводы Круппа?

– Или Верахтена, соперника Круппа. Ворошин мог изменить фамилию. Ведь в тот период была полная неразбериха: война да еще революция в России. Исчезнуть из виду было легко, а знакомства в Германии давали ему хороший шанс осуществить свой замысел…

– А вот здесь сказано о его уничтожении, – прервал Василия Миковский, продолжая листать страницы. – Так что, боюсь, ваша теория не выдерживает критики.

Талейников углубился в текст. Материалы, изложенные на пяти страницах, содержали подробное описание пожара в имении князя Андрея Ворошина. Далее шла констатация смерти его жены, двух сыновей, обеих невесток и дочери. Все вместе погибли после полудня 21 октября 1917 года в пылавшей усадьбе на берегу реки Славянки. Подробно описывалась стрельба из винтовок и пулеметов по людям, находившимся в комнатах большого дома, а затем и пожар, после которого ничего не осталось, кроме обгоревших руин особняка.

Это описание вызвало у Василия воспоминания о зеленых холмах Порто-Веккьо и развалинах виллы Матарезе. Там тоже все закончилось грандиозным пожаром.

– Я должен возразить, – обратился он к Миковскому. – Это было не уничтожение по приговору революционного суда, то есть хочу сказать, что никакого уничтожения не было вообще.

– Я понимаю, – согласился Миковский, – революционного трибунала не было, не было и суда или какой-либо аналогичной процедуры, но хочу вас уверить, результат тот же.

– Но здесь нет никаких результатов, нет очевидцев и нет доказательств смерти! Одни только мастерски описанные сцены пожара и обгоревшие руины. Этот материал – просто-напросто фальшивка.

– Василий Васильевич! Ведь это все-таки архивы, здесь каждый документ выверен учеными… в свое время…

– Значит, кого-то из этих ученых купили. Я допускаю, что громадное имение было сожжено дотла, но этим не должно ограничиваться. Описание обстоятельств, – Талейников перевернул несколько страниц назад, – невероятно подробное: фигуры с пулеметами, лупившими по окнам, вооруженные люди на крышах, убегающая прислуга, взрывы, начавшиеся с кухни… все это какая-то ерунда. Масса деталей, чтобы отвлечь внимание от основного. Отсутствует главное, а именно: кто, когда, по приказу номер какому проводил экзекуцию? А может, все вообще сочинено, чтобы убедить нас, что все погибли и ничего не осталось.

– Согласен, – произнес Миковский, на минуту подавленный описанием деталей и вообразивший зверства красных.

– На деле это сплошная липа. Во всех материалах, которые мы только что просмотрели, при описании демонстраций или штурма вокзалов, захвата имений всегда присутствуют такие фразы, как "эту колонну возглавлял товарищ такой-то", "подавление вражеского сопротивления проводил отряд под командованием, например, товарища Бланка". Как вы сами говорили недавно, эти материалы составлялись с обязательным указанием фактов и имен, записывалось буквально все – для будущего подтверждения или опровержения. Хорошо. Давайте прочтем еще раз. – Василий пролистал страницы. – Здесь есть ненужные подробности, отмечена даже температура воздуха, цвет неба, одежда людей, но нигде нет упоминаний о том, кто проводил операцию и кто руководил этой акцией. Упоминается только фамилия Ворошиных, других фамилий нет.

Ученый водил пальцем по строкам, глаза его бежали по тексту, а рот приоткрылся от удивления.

– Да, вы правы. Чрезмерное количество мелких деталей камуфлирует отсутствие основной специфической информации.

– Так делается всегда в подобных случаях, – медленно произнес Талейников. – "Уничтожение" семьи Ворошиных – чистая мистификация с поджогом усадьбы или просто вымысел на бумаге. В действительности этого никогда не было.

Глава 25

– Ваш молодой человек повел себя очень странно, – будто бы возмущаясь, начал Миковский, когда его соединили с ночным дежурным по ленинградскому отделению министерства культуры. – Я хочу прояснить ситуацию. Человек с ключом должен был оставаться в архиве до тех пор, пока все документы не будут разложены на свои места. Что же я обнаружил в итоге? Он ушел, а ключ подбросил мне под дверь кабинета! Это выходит за всякие рамки. Я думаю, вам следует прислать кого-нибудь, чтобы забрали ключ. – И он быстро повесил трубку, опасаясь вопросов дежурного. Затем с облегчением глянул на Талейникова.

– Театр одного актера! Станиславский одобрил бы вашу игру. И к тому же мы прикрылись. Вы прикрыты. Помните и твердите себе только одно: тело этого негодяя без документов будет найдено на задворках. Вы же ничего не знаете, никогда его не видели, вы потрясены и испуганы.

– Но в министерстве культуры его узнают!

– Никогда! Ибо они его не посылали. У министерства культуры будут свои проблемы: ключ к ним вернется, но они лишились курьера. Кстати, если телефон наш еще прослушивают, то мы выиграли время.

– Для чего? – удивился Миковский.

– Мы нашли Эссен. Мне не надо теперь колесить по всему миру, я поеду прямиком туда, я уверен, что следы Ворошина должны быть там.

– Но у вас ведь лишь предположения. Вы гоняетесь за призраками более чем пятидесятилетней давности, Василий. – Миковский покачал головой. – Хотя все доказательства, которые вы мне представили, вполне убедительны. Англичанин, поджидавший вас в чьей-то квартире, женщина, преследовавшая меня, молодой человек с ключом, появившийся здесь, – все это звенья одной цепи, все они… все эти примеры, конечно, наводят на мысль о Матарезе.

– Ну! Мы-то уверены, что да. Они изучили мое досье и выслали сразу нескольких, чтобы разделаться со мной, полагая, что если не один, так другой сумеет от меня избавиться.

– А где они находят, из кого набирают этих своих солдат? – прервал Василия старый учитель. – Где найти таких убежденных, и мужчин и женщин, способных с готовностью расстаться с жизнью?

– В ответе на ваш вопрос лежит истина, которую нелегко принять. Принцип вербовки уходит корнями в века… Был такой мусульманский шейх Хасан ас-Сабах. Он первый начал "ковать кадры" политических убийц с целью упрочения собственной власти. Их называли фидаи.

Миковский резко поставил стакан на стол.

– Я знаком с теорией, которую вы излагаете. Но она гипотетична! Фидаи, то есть убийцы Сабаха, защищали свою веру. Они были стоики, фаустиане. Они работали над собой, тренировали душу, разум и тело, презрев все радости земные ради удовольствий и благ грядущей жизни, пусть даже в преисподней. Эти порывы в наше время не пользуются спросом.

– В наше время? – Василий был готов спорить всерьез. – Да теперь как раз самые подходящие времена! Миром правит алчность. За блага земные, за благополучие люди готовы на все и продадут ближнего. Девять из десяти – наследники Фауста. Этого-то Карл Маркс как раз и не понял, я думаю.

– Он все понимал, абсолютно все. И если даже у Маркса и было нечто подобное, критиковать Маркса надо совсем за другое.

Талейников улыбнулся.

– Звучит опасно и напоминает апологию марксизма.

– А как вы относитесь к утверждению, что управление людьми слишком сложная штука, чтобы предоставить это самим людям?

– Монархистские убеждения. Я их не приемлю. Так мог высказаться царь.

– Так нет же, не царь. Они принадлежат американцу Томасу Джефферсону. Обе наши державы прошли через революцию в поисках путей обновления. Слова и решения наделены практическим смыслом.

– Ваша эрудиция не повлияет на мои убеждения. Я многое видел, много пережил…

– Я ни на что не собираюсь влиять и менее всего хочу, чтобы изменились ваши убеждения и способность видеть окружающее. Но не исключено, что мы оба сейчас находимся в процессе пересмотра собственных взглядов и делаем выбор.

– Выбор чего? Миковский поправил очки.

– Мы всегда стоим перед выбором: Бог или дьявол. И вряд ли я сделаю этот выбор при жизни… Как вы доберетесь до Эссена?

– Очень просто. Я рассчитывал вернуться через Хельсинки.

– Это будет очень сложно?

– Нет. У меня есть человек из Выборга, который должен мне помочь.

– Когда вы уезжаете?

– Завтра утром.

– Я рад бы пригласить вас к себе, чтобы мы смогли скоротать эту ночь вместе, но, видимо…

– Нет, спасибо. Это может быть очень опасно для вас.

– А я рассчитывал, что мой звонок в министерство культуры обезопасил меня…

– Сюда может нагрянуть милиция в связи с инцидентом. Помните одно: о теле, которое будет найдено без документов, вы ничего не знаете.

– Ну что же, Василий Васильевич, обнимите меня. Вы должны идти, и я больше вас не увижу. Я думаю, вы найдете ответ, который ищете.

– Спасибо. Я сожалею лишь, что подверг вас такому риску. Но я не мог иначе.

– Не жалейте. Вы умнее и взрослее меня в некоторых вещах. Вы правы.

Талейников молча пожал руку старику, которого видел в последний раз.

* * *

– Капитан Малеткин? – спросил Василий, хотя не сомневался, что нерешительный голос на другом конце провода принадлежит предателю из Выборга.

– Где ты?

– Я в телефонной будке, здесь, неподалеку. У тебя есть что-нибудь для меня?

– Да.

– Очень хорошо. У меня тоже есть кое-что для тебя.

– Я рад, – ответил тот. – Когда мы встречаемся?

– Сейчас. Выходи через главный вход, поверни направо и двигайся вперед, я перехвачу тебя. Последовала пауза.

– Сейчас почти полночь.

– Я рад, что твои часы так точны. Что, швейцарские? Небось, недешевы?

– Да при чем тут часы?.. У меня здесь женщина…

– Скажи, чтобы подождала. Прикажи ей, капитан! Ты же офицер КГБ.

Через семь минут Малеткин выскочил на тротуар перед главным входом в гостиницу. Василий понаблюдал за ним с минуту и оценил обстановку вокруг. Ничего подозрительного он не заметил.

Малеткин медленно пошел по улице. Прохожих в этот час было мало, только редкие парочки или группы солдат, возвращавшихся после увольнения в казармы. Талейников выжидал, наблюдая за улицей, высматривая того, кто не вписался бы в мирную картину городской ночи.

Но такого персонажа не было. Тогда Василий выскользнул из двери подъезда и через шесть секунд нагнал Малеткина, напевая "Янки дудл денди".

– Вот твое сообщение! – заторопился предатель, протягивая Василию копию шифровки. – Это единственный контрольный экземпляр. А теперь скажи мне, кто является агентом в Выборге.

– Ты хочешь сказать, вторым агентом, не так ли?

Талейников достал зажигалку и при свете мигавшего пламени просмотрел копию своего шифрованного сообщения в Хельсинки. Все в порядке, решил он.

– Ты получишь от меня это имя через несколько часов.

– А мне надо сейчас! Мне кажется, что кто-то постоянно проверяет Выборг. Я хочу обезопасить себя, ты обещал мне это! Утром я отсюда немедленно исчезаю, но перед этим я должен проверить…

– Мы исчезаем вместе, – прервал его Василии. – Скорее всего на рассвете.

– Нет!

– Да, мой дорогой! Ты должен будешь выполнить этот последний наряд вне очереди.

– Я не хочу иметь с тобой никаких дел. Твоя фотография печатается в каждом бюллетене КГБ. Две из них я только что видел в главном управлении. Меня аж пот прошиб!

– Я не хочу сейчас обсуждать это. Ты – запомни это – должен отвезти меня назад к озеру и обеспечить мне контакт с финнами. Мои дела в Ленинграде закончены.

– Почему опять я? Ведь я и так сделал предостаточно!

– Потому что, если ты не сделаешь это, я могу не вспомнить имя того, кто так необходим тебе в Выборге. – Талейников потрепал предателя по щеке. – Возвращайся к своей женщине, товарищ, и постарайся хорошо провести оставшееся время, но не задерживайся. Я хочу, чтобы ты вышел из гостиницы в половине четвертого.

– В половине четвертого?

– Да. Подъезжай на машине к Аничкову мосту не позднее четырех утра. Постарайся проехать по мосту два раза – в обе стороны. Я встречу тебя либо на той, либо на другой стороне.

– Но, ты забываешь про милицию. Они останавливают все подозрительные машины, а автомобиль, который будет разъезжать взад-вперед по мосту в четыре утра, вызовет у них явный интерес.

– Верно. Я как раз хочу знать, будут ли они там.

– Но если, предположим, они меня остановят!

– Сколько раз я должен напоминать тебе, что ты сотрудник КГБ? Ты находишься здесь по служебным делам, по весьма секретным делам… – С этими словами Талейников пошел прочь вдоль улицы, но внезапно вернулся. – Я хотел напомнить, что если у тебя вдруг появится желание пристрелить меня и выдать этот случай за мою попытку к бегству при задержании, то тебя ждет очень неприятный сюрприз. Ты не успеешь получить за меня никакой награды, так как с тех пор, как мы находимся в Ленинграде, за каждым нашим шагом ведется наблюдение. И кроме того, у тебя не будет фамилии того, кто, как и ты, работает на американцев.

– Уверяю тебя, такая мысль никогда не приходила мне в голову!

– Тогда до утра, приятель, – подвел итоги Талейников. Вот уж поистине круглый дурак, добавил он про себя.

Некоторое время спустя он подошел к ряду домов, соединенных общим подвальным помещением. В одном из этих домов жила Зося. Он нашел ее окна и убедился, что она дома, – свет горел во всей квартире.

Он пошел подвалами. Пройдя половину подземных коридоров, он заглянул в тот отсек, где оставил мертвого англичанина, влив ему в рот изрядное количество водки и подрезав вены на запястьях. Подсвечивая себе зажигалкой, он открыл дверь и заглянул внутрь. Мерцающий свет пламени осветил цементный пол и стены. Помещение оказалось пустым. Никаких следов присутствия англичанина не было заметно, исчезли даже пятна крови на полу, все было тщательно убрано.

Некоторое время он стоял неподвижно, пытаясь собраться с мыслями и освободиться от накатившего приступа ужаса. Случилось что-то крайне ужасное, чего он и предположить не мог. Он что-то сделал не так! Он катастрофически ошибся в своих расчетах.

В то же время он все еще был уверен в том, что солдаты Матарезе никогда не возвращаются к месту преступления. Ведь при этом возникала очень большая вероятность ловушки, и они не могли, не должны были рисковать подобным образом! И все же они сделали это, значит, игра стоила свеч. Что же он наделал?

Зося!

Василий оставил дверь приоткрытой и поспешил по узким переходам, стараясь производить как можно меньше шума и держа оружие наготове.

Когда он добрался до нужного подъезда, то услышал легкий женский смех, а минуту спустя до него донесся и смех мужчины.

Он осторожно вышел с черного хода на лестничную площадку и сделал несколько шагов по ступеням вверх вслед за поднимавшейся молодой парой. Они направились к двери, расположенной на том же этаже, что и квартира, которую занимала Зося. Он тут же сообразил как поступить, и заговорил, стараясь сохранять на лице глуповатую улыбку.

– Не окажете ли вы, молодые люди, любезность пожилому человеку? Я боюсь, что выпил немного лишнего.

Они обернулись, продолжая улыбаться чему-то своему.

– А в чем трудности? – спросил мужчина.

– Главная моя трудность сосредоточена вот здесь, где проживает моя приятельница, – пробормотал он, указывая рукой на дверь. – Я должен был встретить ее после спектакля в Кировском. Но мне пришлось задержаться, знаете, встреча со старым армейским приятелем, и теперь она, видимо, зла на меня как черт. Пожалуйста, постучите ей в дверь. Я боюсь, что если она услышит мой голос, то вообще не откроет. – Василий улыбнулся еще раз, хотя ему было не до веселья.

– Это нам сделать нетрудно, – ответила девушка.

– Почему бы нет? – добавил молодой человек и направился к двери в квартиру Зоей. Талейников подошел с другой стороны и встал прижавшись к стене, не вынимая правой руки из кармана. Раздался стук.

Внутри квартиры была тишина. Мужчина посмотрел на Василия, он кивнул, чтобы тот постучал еще раз. Опять стук и снова тишина.

– Может быть, она все еще ждет вас у Кировского? – заметила девушка.

– А возможно, что и она, – предположил, улыбаясь, молодой человек, – встретила своего старого приятеля, с которым ей неплохо. И теперь они вдвоем не желают, чтобы вы помешали им.

Василий попытался улыбнуться в ответ, но не смог, ибо в отличие от собеседников знал, что может ожидать его за этой закрытой дверью.

– Я попробую подождать здесь, – сказал он в ответ. – Благодарю вас.

Молодой человек, видимо, решил, что пошутил неудачно.

– Извините, – пробормотал он, удаляясь под руку со своей спутницей.

– Удачи вам, – несколько не к месту произнесла девушка, и они направились к себе.

Василий подождал, пока не услышал, что дверь закрылась за ними, а затем, вынув оружие из кармана, взялся за ручку двери. Он очень боялся, что дверь окажется незаперта.

Так оно и было. Его беспокойство возросло. Он резко распахнул дверь, вошел внутрь и быстро закрыл ее. То, что он увидел, болью отдалось где-то глубоко внутри, но он уже знал, что еще большая боль нахлынет минутой позже. В квартире был полный разгром. Видимо, побывавшие здесь хотели создать видимость борьбы, но все выглядело фальшиво. Здесь не было борьбы, было нечто другое: происходил допрос с пристрастием, пытки и затем – изнасилование.

Дверь в спальню была распахнута. Он подошел ближе, понимая, что ему не следует этого делать… Лицо ее было разбито, зубы сломаны, глаза заплыли. Кровь залила шею и стекала на ковер.

Он отвернулся, ощутив внезапную слабость и безразличие. Много лет назад он уже испытал нечто подобное, после чего хотел лишь одного – убивать.

Внезапно он понял, догадался, что она сделала для него, и у него пресеклось дыхание. Ее не просто убили как человека, не выдавшего его тайну. Она не сообщила, где он был все это время, послала их в другом направлении… Так вот через что ей пришлось пройти!

Он опоздал. Он пришел слишком поздно.

О Боже! А Ян Миковский?

Если еще один из солдат Матарезе появился в квартире Зоей Кроневской, то другой несомненно был послан, чтобы разыскать старика.

Он бросился к телефону. Теперь его уже не интересовало, прослушивалась линия или нет. То, что ему необходимо было узнать, требовало всего нескольких секунд, а за это время почти невозможно установить, откуда звонят.

Он торопливо набрал номер Миковского. Трубку сняли быстро… слишком быстро для старого человека.

– Да? – Голос был приглушенный, невнятный. – Да? – вновь повторил мужской голос, явно не принадлежавший старику.

– Я сотрудник доктора Миковского. Мне необходимо срочно поговорить с ним. Я знаю, что он неважно себя чувствует. Ему не требуется медицинская помощь? Если нужно, то мы можем прислать доктора.

– Нет. Кто хочет говорить с ним?

– Это его сосед по кабинету, Рудаков. Скажите ему, что я нашел книгу, которую он искал… Нет, лучше позвольте мне самому сказать это.

Последовала пауза.

– Да? – Теперь это был уже Миковский. Они разрешили ему говорить!

– С вами все в порядке? Эти люди – ваши друзья?

– Бегите, Василий! Уходите! Они…

На линии раздался характерный грохот. Талейников держал трубку, молча глядя на нее. Острая боль снова пронзила его: в этом городе он любил двоих людей и фактически убил их обоих.

Но нет! Это же неправда! Их убили Матарезе, и теперь ему не остается ничего иного, как убивать в ответ…

* * *

Он вошел в телефонную будку на Невском проспекте и набрал нужный номер "Европейской". Времени не оставалось, он должен был как можно скорее оказаться в Вайниккале, а затем в Хельсинки. Оттуда в Париж, где он попытается разыскать девушку с Корсики и передать через нее новое сообщение Скофилду. Он отправится в Эссен, чтобы найти там разгадку тайны, касающейся семьи Ворошиных. Теперь у него появился личный интерес в этой войне: ни один солдат этой элитной армии, этого тайного ордена не выйдет отныне живым из его рук.

– Да-да. В чем дело? – раздалось в трубке. Скорость речи и голос не оставляли сомнений – у телефона был предатель из Выборга.

– Немедленно собирайся и выходи! – приказал Василий. – Поезжай прямо на Московский вокзал. Я буду ждать тебя на стоянке перед центральным входом.

– Сейчас? Но ведь еще только два часа ночи! Ты же сказал, в четыре…

– Забудь то, что я сказал, и делай так, как я говорю сейчас. Ты связался с финнами?

– Да это очень просто! Один телефонный звонок… – засуетился Малеткин.

– Так ты связался или нет? – перебил его Василий.

– Сию минуту сделаю!

– Через пятнадцать минут будь на вокзале! – Василий повесил трубку.

* * *

Путь на север они проделали молча. Когда проезжали Выборг, Василий узнал тропу, по которой совсем недавно пробирался к машине Малеткина от замерзшего лесного озера. Вот-вот будет поворот, там он в первый раз сел в автомобиль этого негодяя. Сколько событий произошло с того момента, как много Талейников успел узнать!

Усталость навалилась, его клонило в сон – сказывалась бессонная ночь. Он мечтал об отдыхе в Хельсинки, о передышке. Необходимо было собраться с силами перед дальней дорогой в Германию.

Но до этого он обязан закончить все дела здесь, в России, и сделать то, что он должен был, ради той же России.

– Через минуту мы подъедем к месту нашей первой встречи, – предупредил Малеткин, напряженно всматриваясь в дорогу. – Тебя встретят финны. Иди прямо, до полыньи у того берега озера. У них все готово, они тебя ждут. Ну, теперь я имею право узнать то, что ты мне обещал? Кто второй?

– Мне не нужно даже называть его фамилию, достаточно лишь сообщить звание. Это тот самый человек, который каждый день отдает тебе приказы по службе, твой непосредственный начальник, то есть начальник управления КГБ по Выборгу.

– Что?! Быть этого не может! Он тиран и фанатик!

– А что может быть лучше подобного прикрытия? Постарайся не откладывая встретиться с ним… без свидетелей. Я думаю, ты знаешь, как с ним говорить.

– Да, – подхватил Малеткин. Его глаза горели. – Уж я найду что сказать… – Он затормозил. – А вот и тропа.

– А вот твое оружие, – безразличным тоном проговорил Талейников, протягивая предателю его пистолет, предварительно разряженный.

– О?! Да-да, спасибо. – Малеткин уже почти не слушал Василия, занятый собственными мыслями.

– До свидания, – сказал Талейников, выходя из машины и закрывая дверцу.

Уже вслед ему раздался голос Малеткина, донесшийся через опущенное стекло:

– Это невероятно. Благодарю…

– Пожалуйста. К твоим услугам…

Стекло поехало вверх, мотор загудел, и машина быстро понеслась вперед: Малеткин не собирался терять время и ехать в Выборг.

Он спешил к своему концу.

Василий двинулся по заснеженной тропе, выводившей его на Хельсинки, а оттуда в Эссен. Он лихо насвистывал старый мотивчик "Янки дудл денди".

Глава 26

Приятной наружности, но несколько небрежно одетый господин поправил футляр виолончели, который придерживал коленями, и поблагодарил стюардессу финской авиакомпании за стакан крепчайшего чая. Если бы кто-нибудь из находившихся на борту пассажиров пожелал определить его возраст, то решил, что виолончелисту где-то между пятьюдесятью пятью и шестьюдесятью, а возможно и чуть больше.

Однако Василию не пришлось прибегать к особым ухищрениям для получения нужного эффекта. Он плохо выглядел из-за пережитого, за последние сутки седина отметила его шевелюру. За многие годы Талейников научился, тренируя мышцы лица и тела, придавать своему облику нужный возраст. Он не жаловал косметику, а на сей раз и вовсе обошелся без вспомогательных средств.

Эссен… Он бывал в "черной жемчужине" Рура дважды. Промышленный шпионаж, в котором была заинтересована Москва, не оставлял особых возможностей для оперативника, все данные по региону содержались в строгой секретности и были почти недоступны. Поэтому за Василием не осталось следов в Эссене, не было и ходов, отработанных агентурной сетью. Зато и Матарезе будет нелегко напасть на его след в Эссене, выйти на каких-то знакомых Василия. А значит, не будет засад и ловушек. Ведь здесь не ждали его ни Миковский, ни Зося…

Итак, Эссен. Откуда же начать?

Старый ученый был прав: Василий ищет доказательства более чем полувековой давности, гонится за призраками тех времен, когда весь мир был повергнут в хаос. Подлинные документы давным-давно упрятаны подальше, а может быть, и уничтожены. Если какие-то и есть, то понадобятся недели, а то и месяцы напряженной работы, чтобы проследить за движением капиталов, перемещением лиц, их метаморфозами.

Судебные архивы Эссена очень объемны, богаты и охватывают достаточно большой отрезок времени, но как пройтись по ним с максимальным успехом? Как отыскать следы того единственного русского, который попал сюда более пятидесяти лет назад, но все еще нужен для решения современных проблем?

И все же неплохой вариант у Василия был. Когда-то он знавал одного юриста, работавшего в те годы в патентном бюро. Генрих Кассель знал уйму всего и оказывал определенные услуги в сфере промышленного шпионажа. О, если только этот человек жив! Для Талейникова он просто клад, ибо на протяжении тридцати пяти лет, находясь на легальной работе, он обслуживал самых разных, в том числе солидных клиентов – воротил промышленного бизнеса. Кассель был смелым и беспристрастным человеком, незаменимым работником. Он не боялся ввязываться в бой, иногда даже не в пользу своих работодателей, но ни один из них не взял бы на свою совесть увольнение неудобного правдолюбца. Профессионализм превыше всего.

В КГБ знали такого специалиста. Его хотели использовать на благо Москвы, и Василию поручили вербовку. Ему понадобилось меньше часа, чтобы убедиться, насколько абсурдны замыслы КГБ.

– Вы в своем уме? – воскликнул в ответ на предложение Василия Генрих Кассель. – Я как раз делаю все, чтобы держать ваших подонков подальше от нужной им информации!

Они надрались тогда до положения риз, встретив холодный рассвет в одном из парков Эссена, и заключили пакт, скрепив меж собой союз двух выпивох. По этому пакту юрист обязался не докладывать боннским властям о наскоках Москвы, а советский разведчик пообещал доложить своим, что Кассель – провокатор, подсадная утка с приличным денежным содержанием от американцев. Оба расстались в дружеском расположении чувств.

Благодаря тому, что Кассель, судя по всему, смолчал, а Василий "отмазал" его, теперь можно было обратиться к Генриху без особого риска. Не факт, что немец согласится помочь, но наверняка не откажет в совете, научит, с чего начать.

О, если он только жив, этот старый выпивоха! Ведь прошло двенадцать лет, и могло произойти что угодно. Болезнь, несчастный случай… Только бы разыскать Касселя! Ведь времени в обрез.

Предстояло сделать и еще одно дело: купить оружие. Василий не стал рисковать, провозя свой "буран". Служба безопасности теперь свирепствует, шанс на вывоз пистолета равен нулю.

Надо спешить. Корсиканская чума не только не побеждена, она свирепствует, унося все новые и новые жертвы. Инфицированы многие, зараза распространяется как цепная реакция. Отпускаются колоссальные суммы, засылается все возрастающее количество убежденных бойцов – преданнейших солдат Матарезе, готовых без колебаний отдать жизнь за дело… за какое дело? Каковы все-таки их цели? Чего хотят достичь адепты безумной философии Гильома де Матарезе? Заказные убийства, терроризм, похищение с последующим шантажом и вымогательством, насилие, паника и хаос – то есть все то, что, казалось бы, вовсе не на руку процветающим дельцам, промышленникам и финансовым магнатам. Но они почему-то идут на финансирование и поддержку этих акций, в результате которых может быть в конечном счете парализована их же собственная деятельность. Странное, необъяснимое противоречие… Зачем?..

Самолет пошел на посадку.

Вот он – Эссен. Так кем же ты стал, Андрей Ворошин?

– Я не могу поверить этому! – воскликнул Генрих Кассель, заслышав голос Талейникова по телефону.

Василий мгновенно уловил в тоне немца прежнее расположение и искренность.

– Каждый раз, проходя мимо нашего парка, я вспоминаю события двенадцатилетней давности и не могу удержаться от улыбки, – продолжал обрадованный Генрих. – Моя супруга ревнует меня к прошлому, полагая, что парк когда-то был местом моих встреч с хорошенькой девочкой.

– Надеюсь, вы разъяснили ей причину своего веселья, назвали предмет нежных воспоминаний?

– Да, я рассказал ей, как однажды чуть не стал агентом международного шпионажа. Но она до сих пор уверена, что я предаюсь воспоминаниям о былой любви!

– Так приходите в парк как можно скорее. У меня срочное дело, ничего общего не имеющее с моими прошлыми занятиями!

– Вы уверены, что "завязали"? Не к лицу мне, одному из виднейших адвокатов Эссена, водиться с русскими. Времена нынче тревожные. Ходят слухи, что наши соседи на Востоке опять планируют свои отвратительные делишки, а Москва финансирует нашу "пятую колонну".

Василий помолчал в трубку, а затем произнес со значением:

– Я безработный.

– Неужели?! Как интересно! В таком случае встретимся в парке. Сейчас почти двенадцать. Давайте на старом месте… ну, скажем, в час? Там у цветника. Хотя цветов в это время года я вам не обещаю.

* * *

Василий сидел на скамейке и смотрел на сверкавшее на солнце зеркало замерзшего озера. Было уже пятнадцать минут второго, когда он заметил одинокую фигуру, направлявшуюся в его сторону. Машинально он сунул руку в карман пальто, нащупал пистолет, купленный на "черном" рынке.

Адвокат постарел и мало чем походил на того энергичного мужчину, с которым Василий встречался по заданию Москвы. Он посолиднел и в своем просторном черном пальто с меховым воротником напоминал бургомистра. Только глаза были все такие же живые и внимательные.

– Прошу прощения, мой дорогой старый знакомый, – проговорил немец, пожимая Василию руку. – В последнюю минуту у меня вышла непредвиденная задержка по поводу одного американского контракта.

– Вы неплохо выглядите, Генрих! – заметил Талейников вместо приветствия. Он польстил немцу, ибо время не пошло тому на пользу: лицо обрюзгло, кожа стала красноватая и дряблая. Слишком много пива пролилось в эту благословенную глотку. Но Генрих смотрелся очень респектабельно, вполне солидно, только в глазах плясали озорные искорки.

– Спасибо за комплимент. Не то чтобы я имел что-то против вашей компании. Но я благоразумный человек и удивляюсь, как я опять согласился на встречу с вами. Скажите, что привело вас сюда вновь через столько лет? Вы сообщили, что не служите по своей старой специальности. Так что же вас интересует в таком случае?

– Мне нужен совет.

– У вас здесь легальная работа? Непостижимо! Только не говорите мне, что убежденный коммунист может иметь частные вложения в промышленность Рура. Каковы же ваши проблемы?

– Только проблема времени: у меня его очень мало. А я должен проследить перемещение капитала одного человека, а возможно и целой семьи из Ленинграда, которая – я в этом убежден – переехала в Германию, точнее в Эссен, около шестидесяти или даже семидесяти лет назад. Я предполагаю, что вложения были сделаны в местную промышленность, причем незаконно и втайне.

Кассель нахмурился.

– Мой дорогой, вы несносны. Я не силен в цифрах и датах, но если не ошибаюсь, вас интересует период где-то между 1910 и 1920 годами?

– Да, именно так. То были неспокойные годы.

– И после стольких бурь и потрясений, мировых революций и войн, гитлеровской экспансии и послевоенных событий, вы хотите найти его?

– Я ожидал от вас подобной реакции.

– Ну а что другое я мог сказать? – рассмеялся Кассель. – А как звали этого человека?

– Для вашей же безопасности я пока не буду называть вам его фамилию.

– А как же в таком случае я сумею помочь вам?

– Расскажите мне, где бы вы начали поиски, если бы оказались на моем месте?

– В России.

– Я уже проделал это. Мне удалось просмотреть архивы революционных лет в Ленинграде.

– И вы, разумеется, ничего не нашли?

– Напротив. Я нашел настолько подробное описание ликвидации всего семейства, что все приведенные детали процедуры уничтожения вместе взятые просто вопиют о явной мистификации.

– Как же было описано это убийство? Без указаний имен исполнителей, лишь в общих чертах?

– Именно так. Усадьбу атаковала непонятная вооруженная группа. Целый день была стрельба, а под конец все погибли в огне и взрывах. Причем члены семейства подорвали себя, а особняк, как водится, сгорел в результате взрыва. Никакие фамилии не упомянуты – ни исполнителей, ни свидетелей. Зато характер разрушений и следы пожара зафиксированы подробнейшим образом. Описан чуть ли не каждый сантиметр пострадавшей площади.

Адвокат снова нахмурился.

– Так вы говорите, что почти каждый сантиметр имения был подробно описан?

– Да, это действительно так.

– Но зачем?

– Наверное, чтобы придать правдоподобие фальшивому изложению происшедшего, точнее непроисшедшего.

– Но я не об этом. Мне кажется, – причем с ваших же слов, – что этот псевдоотчет составлен не кем иным, как членами этой семьи. Я поясню свою мысль. Если у человека есть какая-то любимая, дорогая для него вещь, то когда он теряет ее или расстается с ней навсегда, его преследуют воспоминания. Вполне возможно, что именно память об этой усадьбе и заставила автора так подробно описать происходившие события, даже если они и были, как вы говорите, мистификацией. Но я хочу задать вам еще один вопрос, затрагивающий другую сторону дела. Вы сказали, что работаете над этой проблемой неофициально, так сказать, не будучи облеченным ответственностью по прежнему месту службы. Как я могу поверить вам? Какие доказательства вы можете представить на сей счет?

Талейников глубоко вздохнул.

– Я могу только дать вам слово бывшего офицера КГБ, двенадцать лет назад подменившего досье на одного человека, судьба которого могла бы сложиться совсем по-другому, и тем самым давшего ему возможность спокойно проживать у себя дома. Но я пойду дальше этого напоминания. Если у вас есть связи с Бонном, то вы сможете узнать через определенных лиц, связанных с секретными службами, о моем теперешнем положении. Москва фактически приговорила меня к смерти.

– Наверное, вы бы не сказали этого, если бы это было неправдой. Адвокату, каждый день занимающемуся международными делами, не так уж и трудно проверить подобный факт. Но ведь вы были убежденным коммунистом…

– Я и сейчас остаюсь им.

– Тогда это чудовищная ошибка! Я имею в виду то, что происходит вокруг вас.

– Это спланированная акция, – уточнил Василий.

– Значит, ваши интересы объясняются отнюдь не очередной операцией Москвы, продиктованной заботами Советов?

– Нет. Это делается в интересах Вашингтона и Москвы, вот все, что я могу сказать. Теперь, когда я совершенно серьезно ответил на ваш вопрос, ответьте, пожалуйста, на мой. Как вы считаете, есть возможность найти нужные мне доказательства среди актов о покупке этой семьей земли где-то в Германии?

Адвокат скривил губы, затем проговорил со вздохом:

– Назовите мне фамилию. Может быть, тогда я сумею помочь вам.

– Каким образом?

– Все записи о земельной собственности хранятся в государственном архиве. До меня доходили слухи, что несколько больших имений в Реклингхаузене и Штадтвальде были приобретены русскими много десятилетий назад.

– Но ведь они могли оформить покупки не на свои фамилии… Да я почти уверен в этом.

– Скорее всего так. Но природа человека такова, что он выбирает себе имение в соответствии с устоявшимся укладом жизни, своими вкусами и привычками. Видите ли, мелочи выдают…

– Почему бы мне самому не поискать эти факты? Если такие записи существуют, то скажите мне, где их искать.

– Для вас это будет непосильная задача, так как только адвокат, имеющий право на самостоятельное ведение дел, может получить допуск на исследования такого рода. Назовите мне имя.

– Знание этого имени подвергает опасности каждого, кто услышит его, – предупредил Талейников.

– О-о, да что может случиться в наше время? – Кассель рассмеялся. – Подумаешь! Покупка земли, состоявшаяся почти семьдесят лет назад…

– Я верю, что существует связь между этой покупкой земли и экстремистскими актами, акциями насилия и террора, с которыми мы сталкиваемся ныне почти каждый день.

Адвокат на секунду потерял дар речи.

– Террористические акты… – Он снова замолчал. – Всего час назад по телефону я говорил, что Москва финансирует "пятую колонну" в нашей стране. Как только мы встретились, я сказал об этом и вам. Ваше молчание по этому поводу прозвучало как согласие со мной. Вы не прокомментировали сказанное мною. Значит, вы предполагаете…

– Скорее я не соглашаюсь ни с чем, – прервал его Василий. – У вас большие возможности. Добудьте мне письмо, дозволяющее поиск, и помогите добраться до записей о собственности на землю.

Немец покачал головой.

– Поймите, что я не могу сделать этого. К тому же вы не знаете, где и как следует искать. Но вы можете сопровождать меня.

– Вы хотите сделать это сами? Почему?

– Я не люблю насилие, всякое насилие над человеком. Я еще помню все достижения в этой области во времена Третьего рейха. Поэтому-то я и хочу сделать все сам, чтобы внести свой вклад в борьбу с насилием, а вы можете помогать мне при этом, если хотите. А теперь назовите мне имя.

Талейников долго молча смотрел на Генриха, словно боясь увидеть и на этом лице знак приближающейся смерти.

– Ворошин, – наконец решился он.

* * *

Выдающегося адвоката Генриха Касселя хорошо знали в архиве Эссена – дежурный чиновник, несмотря на занятость, немедленно проводил гостя в канцелярию и распорядился, чтобы для господина Касселя были сделаны любые копии, которые он потребует.

Когда Талейников и Кассель прошли помещение, где, забранные металлическими сетками, хранились ящики с документами, немец объяснил Талейникову порядок расположения архивов:

– Все расписано по датам – год, месяц, день – в соответствии с моментом записи акта о покупке. Будьте внимательны, очень внимательны! Когда, по-вашему, самое раннее, могла быть зафиксирована покупка Ворошиным имения в районе Эссена?

– По моим соображениям, это могло произойти после пожара в его усадьбе, когда он сумел нелегально перебраться через границу. Но не исключено, что и ранее, то есть где-то между концом мая – началом июня 1911 года… если только он готовил тылы заранее, памятуя об отношении монарха к его слишком независимому семейству. Но я еще раз предупреждаю вас: покупка эта наверняка была оформлена на другое имя или на подставное лицо.

– Практика показывает, что человек в чужой стране не часто выбирает себе имя бездумно, как говорится, по случаю. Когда есть большая семья, фамилия должна быть выбрана очень тщательно. Она должна подходить для всех членов семьи, подтверждая происхождение каждого. Но войти в сообщество себе подобных под новым именем очень нелегко. Нувориши вызывают ненужное любопытство. Скорее всего, Ворошин загодя готовил себе новую биографию, под нее подбирал и имя. Кроме того, вряд ли он сам осуществлял покупку. Это могло быть сделано от лица адвоката в ситуации, когда отсутствует владелец. Или через инвестиционные банки, а то и через смешанные компании. Поменяв имя и придумав биографию, он мог умалчивать о своих реальных доходах и размерах собственности, ведь его могли бы вычислить по описанию его состояния. Он мог также стремиться скрыть свои деньги. Для этого существуют разные способы, но не о том речь. Покупки с размахом обычно норовили делать тайно, не привлекая внимания не только к своей персоне, но и прежде всего к размерам своего состояния. Будем искать сделки, заключенные необычным способом, то есть те процедуры, когда имени покупателя нет, но его можно вычислить. – Кассель помолчал, глядя на шкафы и полки. – Пойдемте. Мы начнем с мая 1911 года. Если здесь есть такого рода материал, то найти его будет нетрудно.

Подобных имений было не более тридцати – сорока в районе Рура и около десяти – пятнадцати в районе Реклингхаузена – Штадтвальда.

Талейникова охватило то же самое чувство, которое он испытал, когда вел поиски вместе с Яном Миковским в ленинградском архиве. Проникновение в тайны прошлого сопровождалось ощущением таинственности происходящего. Но в случае с Миковским, когда поиск велся нелегально, это ощущение было особенно острым.

– Вот здесь. Посмотрите повнимательнее, мой международный шпион. Вот участок, купленный банком Дуйсбурга для младших членов семьи из города Ремшайд.

– А какова фамилия этих покупателей, точнее новых владельцев?

– Это не имеет прямого отношения к делу. Нам нужно найти другое, а именно: кто въехал в проданное имение год или около того спустя после покупки. Вот какое имя нас должно интересовать в подобном случае.

– Вы думаете, что это может быть Ворошин?

– Не торопитесь. Я лишь привел пример. Подобных случаев масса. – Кассель вдруг рассмеялся, напав на какую-то занимательную, по его мнению, запись. – Вот, взгляните, – жестом пригласил он Василия, – здесь тоже содержится кое-что интересное. – Один из двоюродных братьев Круппа перевел собственность в Реклингхаузене некоей даме из Дюссельдорфа – "в знак уважения и благодарности за многолетнюю службу".

– Такое действительно возможно?

– Конечно нет. Семья никогда бы этого не допустила. Перед нами явно еще один из способов хорошо пристроить собственный капитал, не раскрывая своего имени. Эта женщина в Дюссельдорфе вряд ли даже подозревает о подобной сделке…

Они просматривали описания сделок, содержание всевозможных купчих год за годом: 1911, 1912, 1913, 1914… 1915.

20 августа 1915 года. В документе указаны фамилия и имя. Они абсолютно ничего не значили для Генриха Касселя, но очень многое говорили Талейникову:

Фридрих Шотт! Мысленно Василий перенесся к другому документу, который читал почти за две тысячи километров отсюда, в архивах города Ленинграда. Там, где подробно описывались преступления семьи Ворошиных, были сведения об отпрыске князя – Андрее. Среди прочих имен его приятелей – участников совместных веселых похождений – тоже встречался Фридрих Шотт.

– Подождите минутку! – Василий опустил ладонь на раскрытые страницы. – О каком городе идет речь?

– О Штадтвальде. Но в этом деле нет ничего необычного. Перед нами абсолютно законная, взаимовыгодная сделка.

– Возможно, слишком законная, слишком чистая. Точно так же, как и с расправой над семьей Ворошиных, описание которой изобилует ненужными деталями и подробностями, лишь бы усилить правдоподобие истории.

– Ради Бога, о чем это вы?..

– Что вам известно о человеке по имени Фридрих Шотт?

Адвокат скорчил гримасу. Пытаясь вспомнить все, что слышал в связи с этим именем, он тем не менее ощутил легкое раздражение: по его мнению, к предмету их поисков моменты биографии и характеристика Шотта не имели никакого отношения.

– Он работал на Круппа. Как я предполагаю, занимал достаточно высокое положение. Неприятности начались у него после Первой мировой войны. Я теперь очень плохо помню все обстоятельства, но там было что-то связанное с заключением в тюрьму.

– Здесь я могу вам помочь, – сказал Талейников. – Фридриха Шотта обвиняли в вывозе капиталов из Германии. Его убили в первую же ночь тюремного заключения в 1919 году. А вот было ли продано его имение, я не знаю.

– Я тоже не знаю, но мы можем попытаться найти какие-либо записи на сей счет, если просмотрим сделки за 1919 год. Мы постараемся сделать это завтра.

– Давайте займемся этим сейчас! Пожалуйста… Кассель тяжело вздохнул, но поднялся и вышел. Через некоторое время он вернулся с толстой папкой в руках.

– Когда поиск прерывается, и мы скачем от одного к другому, теряется последовательность при просмотре документов, – пробурчал он, положив папку перед Василием.

– Мы теряем последовательность в поисках, но можем выиграть во времени, – заметил Василий.

Прошло около получаса, прежде чем Кассель выудил из папки нужный документ.

– Боюсь, мы попусту теряем время, – сообщил он.

– Почему?

– Имение Шотта приобрела семья по фамилии Верахтен 12 ноября 1919 года.

– Заводы Верахтена? Это был конкурент Круппа?

– Ну, не тогда… Может быть, они стали конкурентами позже, но тогда этого не было. Верахтены перебрались в Эссен из Мюнхена где-то в начале столетия, в 1906 – 1907 годах. Это общеизвестный факт… В итоге вы получили свое прописное "В", но это не Ворошин.

Мозг Василия лихорадочно заработал, вновь и вновь перелопачивая одному лишь ему известные факты. Гиль-ом де Матарезе собрал представителей некогда могущественных семейств, потерявших до этой встречи свое богатство и влияние, разорившихся и ослабленных. Согласно утверждению Миковского, династия Романовых долгие годы вела непримиримую борьбу против Ворошиных, обвиняя их в расхищении национальных богатств, а потому – в пособничестве революции. Это стало вдруг так очевидно! Падроне собрал мужчин из разорившихся семейств, среди прочих был и Андрей Ворошин. Значит, идея эмиграции родилась у него именно там, и именно тогда было решено вывезти с собой из России все, что только возможно!

– Заглавная буква "В", вот что мы нашли, – быстро проговорил Талейников, стараясь не упустить собственную мысль. – Их стратегия предполагала вывоз золота и серебра из Санкт-Петербурга еще задолго до революции. – Василий прикоснулся к листку бумаги, лежавшему на столе перед адвокатом. – Вы сами только что подсказали мне это, Генрих. Ворошин должен был разработать легенду для себя и своей семьи, причем очень тщательно и аккуратно. Так что же он сделал? Он начал подготовку к побегу и вывозу средств на пять или шесть лет раньше, чем я предполагал. Я уверен, что если найти документы, касающиеся прошлого Верахтенов, то из них мы узнаем, что вначале герр Верахтен появился в Эссене, причем один, и покрутился там, прежде чем окончательно устроиться на новом месте в Мюнхене. К этому же периоду относится история о деньгах, перекочевавших через австрийские банки. Все просто да и времена вполне подходящие! А уж затем появилась деталь биографии, они, мол, из Мюнхена. Внезапно адвокат нахмурился.

– Его жена, – тихо произнес он.

– Что с его женой?

– Она родом не из Мюнхена, а из Венгрии. Здесь говорится, что она из состоятельной семьи в Дебрецене и ее немецкий был не всегда правильным.

– Другими словами, она скорее всего из Петербурга и не очень способна к языкам. А кстати, как зовут Верахтена?

– Ансель Верахтен, – ответил адвокат, не сводя глаз с Талейникова. – Ансель.

– Андреи! – воскликнул Талейников. – Это действительно невероятно: люди не выбирают псевдонимы и не меняют имен просто так, без ассоциаций или звуковых подобий!

Ансель Верахтен – знакомьтесь: князь Андрей Ворошин!

Глава 27

Было около восьми вечера, когда Талейников и Кассель вышли на улицу. Похолодало, но после шести часов изнурительной работы холодный воздух приятно освежал их. Они побрели через Гильденплац, усталые и потрясенные.

– Казалось бы, ничто не может удивить немца из Рура, – задумчиво проговорил адвокат, – в конце концов, Рур – это северный Цюрих, но то, что я сегодня узнал, просто невероятно! И ведь это только одна незначительная деталь, малая часть большой загадки. Надеюсь, вы когда-нибудь расскажете мне остальное.

– В один прекрасный день я, может быть, смогу это сделать.

– Вы выражаетесь как-то загадочно. Что вы имеете в виду?

– Если я еще буду жив к тому времени. – Он взглянул на Касселя. – Расскажите мне все, что вам известно о семье Верахтен.

– Ну, прямо скажем, очень немногое. Его жена умерла где-то в середине тридцатых годов, если мне не изменяет память. Один из сыновей и невестка погибли при бомбежке во время войны. Сам Ансель умер где-то в шестидесятых годах.

– А кто-нибудь остался из членов семьи?

– Вальтер Верахтен, его жена и их дочь, которая так и не вышла замуж. Именно она, Одиль, и управляет всеми делами, связанными с компанией. Вальтер и его жена теперь уже в преклонном возрасте, им обоим под семьдесят.

– Где они живут?

– Они по-прежнему живут в Штадтвальде, но уже не в старом имении, а в доме неподалеку. Кроме того, Одиль имеет отдельный дом на Верденштрассе. Она, безусловно, женщина до мозга костей, но, знаете, как выражаются, женщина в мужской шляпе. Очень самостоятельна и вершит большие дела. Хотя Вальтер не принимает деятельного участия в делах компании, он все еще остается там влиятельным лицом – с ним все считаются. Но заправляет всем она – обстоятельства вынуждают ее быть жесткой.

– Вы знаете Вальтера лично?

– Однажды мы были представлены друг другу, вот, собственно, и все знакомство.

– Ну и что вы о нем думаете?

– Да ничего. Невелика птица, хотя амбициозен, властолюбив, а способностей средних.

– Однако "Верахтен веркс" процветает!

– Да знаю я, знаю! Но я хочу сказать, что, на мой взгляд, дела бы пошли куда успешнее без него. "Верахтен" могла бы завоевать Европу. Это, конечно, мое субъективное мнение, но я скорее всего ошибаюсь, так как мне он не нравится.

Может, и не ошибаетесь, подумал Василий. И хотя мнение предвзятое, не исключено, что Верахтен – посредственность. Матарезе делают странный выбор. Им нужны лишь исполнители, Василий понял это.

– Я хотел бы встретиться с ним, желательно наедине. Вам приходилось бывать в его доме?

– Один раз, несколько лет тому назад, – ответил Кассель. – Юристы, работавшие на Верахтена, пригласили меня и моих коллег для консультации по вопросам патентования. Но мне не довелось встретиться с его дочерью. Она была в это время в Эссене. Однако телефонный разговор, который состоялся между нами и касался положения дел компании "Верахтен", оставил у меня ужасное впечатление об Одили. Дело в том, что мне понадобилась подпись Вальтера – без нее никак нельзя было решить проблему, между прочим, – и я вынудил его подписать документы. Од иль. вернувшись из Эссена, позвонила мне и кричала, что мне никогда уже больше не оказывать услуги "Верахтен", меня-де не позовут теперь. Я попытался дать ей понять, что мы оказывали услугу компании отнюдь не по собственной инициативе – нас попросили об одолжении. Мы не напрашивались обслуживать их.

– Почему вы не любите работать на компании? – поинтересовался Талейников.

– Не люблю я их. Дух их мне не нравится, алчность. Верное впечатление приличного, порядочного человека, подумал Василий. Значит. Генрих чует дух Матарезе. хотя ничего не знает о них.

– У меня к вам еще одна, последняя просьба, – сказал он адвокату, – никому никогда ни слова о нашей встрече и поисках… И опишите мне, пожалуйста, расположение дома Верахтенов, а также внутреннюю планировку… то, что запомнили, разумеется.

* * *

От угла кирпичной стены, окружавшей дом, и до высоких металлических ворот было немногим меньше пятисот метров. Василий определил это по спидометру взятого напрокат "мерседеса". Высокие глухие ворота были заперты, и не вызывало сомнений, что они на сигнализации.

Василий доехал до поворота стены. Кругом был лес, скрывавший особняк и прилегающую территорию, и Талейникову удалось найти подходящее место, где можно было спрятать машину. Он выключил двигатель, вышел и направился к стене.

Если бы он мог перелезть через нее без всяких осложнений, то уж сумел бы попасть в дом. У стены рос высокий дуб, взобравшись на который Василий приступил к исследованию верхней части стены. Наконец он установил, как устроена сигнализационная система: опасные участки шли через равные промежутки, и довольно густо, чтобы гарантировать высокую надежность.

Он хорошо был знаком с подобными системами и знал их уязвимые места. Сидя на дереве и ухватившись за толстую ветку, он попытался дотянуться другой рукой до одной из пластиковых трубок, в которой находились провода. Чтобы система не сработала, он решил с помощью зажигалки оплавить концы трубки, приварив ее таким образом к проводам. Это позволило бы ему перебраться через стену. Сидеть на дереве было неудобно, он приноравливался довольно долго, стараясь найти нужную позу. Вся операция заняла значительно больше времени, чем он предполагал.

Спрыгнув в парк, он некоторое время прислушивался. Сквозь деревья были видны огни большого дома. Ни охраны, ни собак он не обнаружил. Наверное, хозяева полностью полагаются на сигнализацию, решил Василий. Но он ошибся. Направляясь к дому, он неожиданно заметил темную фигуру в форме и с оружием в руках.

Василий не сводил глаз с охранника. Интуиция подсказала ему, что человек прошел службу в армии. Сам по себе этот факт не создавал Талейникову дополнительных проблем, дело было несколько в ином. Он мог бы легко миновать этот пост или, на худой конец, справиться с охранником, но гарантии того, что он не встретит там следующего охранника, разумеется, не было. Человек без шляпы, в черном свитере и черных брюках обязательно привлечет внимание любого, кто выйдет в этот момент из дома. Значит, нужна форма местного охранника. В этом случае, правда, тоже возможны недоразумения. Судьба часового, допустим, решена, но участь самого Василия остается непредсказуемой. К тому же Василий не хотел его убивать. Оставалось одно: выждать и улучить момент, когда можно будет неожиданно напасть на охранника, оглушить, отобрать оружие и форму.

Дождавшись подходящего момента, Василий сделал прыжок и схватил человека сзади за горло. Он уложил охранника на землю и легким ударом по голове заставил успокоиться на время. Затем раздел, взял его оружие и преобразился в спецслужащего имения Верахтенов. Еще раз ударив охранника по голове, он оттащил его в ближайшие кусты и неторопливо направился по боковой дорожке к дому.

Когда он увидел женщину в одежде прислуги, выносившую большие бумажные пакеты из задней двери, решение его созрело мгновенно.

– Извините, но наш капитан приказал мне передать сообщение для господина Верахтена.

– Кто вы, черт возьми? – грубовато спросила женщина.

– Я новенький. Помогите мне.

– А-а, вы новый охранник?! Меня зовут Хельга. Что им надо? Где это сообщение, я могу отнести его старику.

– Мне бы тоже было удобнее так поступить, но я должен сделать это сам.

– С вами, коммандос, никогда не договоришься! Сущие гориллы! Но лично вы смотритесь гораздо лучше, чем все остальные… Этот старый дурак, наш хозяин, наверняка теперь в своей часовне.

– Где?..

– Идемте со мной, я покажу, как пройти. Вы хорошо выглядите и достаточно любезны, и я могу впустить вас в дом. Проходите прямо сюда.

Хельга провела его по коридору до двери в большую гостиную, где по стенам были развешаны картины итальянских мастеров. Из этой комнаты несколько дверей вели в другие помещения. Она распахнула ту, что левее, и вывела Талейникова к следующей узкой двери из резного красного дерева, резьба была богатая – все на библейские сюжеты. Когда Хельга распахнула и эту дверь, никаких сомнений у Василия уже не оставалось: они оказались в русской церкви, но только домашней.

– Придется немного подождать, пока священник закончит службу. Вообще-то, начальник коммандос имеет право входить сюда в любое время, но поскольку вы не начальник, то нарушать службу нельзя. Впрочем, поступайте как знаете. Я не собираюсь учить вас, что вам делать. – И она удалилась, а он остался в дверях.

Василий подошел ближе и вслушался. Внутри шла служба на русском языке. Он не знал, как ему поступить.

Наконец решение было принято. Он тихонько вошел, и в полумраке глаз его отметил множество горящих свечей подле темных икон, священника в облачении и, наконец, того, кто скорее всего и был Вальтером Верахтеном, одним из наследников Гильома де Матарезе. Вальтер Верахтен, седой старик с редкими волосами, стоял на коленях перед алтарем. Священник в этот момент возвысил голос, приближаясь к концу сугубой ектеньи, и поднял глаза на вошедшего. Верахтен обернулся, и его сухое тело задрожало мелкой дрожью от негодования.

– Как вы посмели прервать службу? – Он почти кричал. – Кто позволил вам войти сюда?

– Одно историческое лицо из Петрограда, некто Ворошин, – ответил Талейников по-русски. – Мой ответ не хуже, чем любой другой, не так ли?

Верахтен припал к ступеням алтаря и заскреб каменную плиту скрюченными пальцами. Затем поднес руки к лицу, прикрыл глаза. Священник опустился на колени и подхватил старика. Обняв его за плечи, он выкрикнул:

– Кто вы? По какому праву?..

– Только не надо о правах. Не вам говорить мне о них… Меня воротит. Паразит!

Священник поднялся во весь рост.

– Однажды я был призван и вот я служу! И подобно предстоящим Господу, я ничего не прошу и ничего не получаю.

– Так значит, вы все-таки пришли, – медленно проговорил Верахтен, оторвав ладони от лица. – Они всегда говорили мне, что вы придете. "Мне отмщение, и Аз воздам", сказал Господь, но вы, люди, не принимаете это. Вы отняли у людей Бога, ничего не оставив взамен. Я не стану выяснять с вами, кто прав. Я не буду делать подобное на этой земле. Бери мою жизнь, большевистское отродье, но прошу только об одном: отпусти этого священника. Он не Ворошин.

– Зато вы – Ворошин!

– Это мой крест. – Голос Верахтена окреп. – И наша тайна. И этот крест, и эту тайну я пронес с честью, и Господь сподобил меня к этому.

– Один твердит о правах, другой о Боге! – прервал старика Талейников. – Лицемеры! Перро ностро чиркуло!

– Я слышу тебя, но не понимаю, – прошептал старик.

– Корсика! Порто-Веккьо! Гильом де Матарезе! Верахтен вопросительно взглянул на священника.

– Неужели я так стар, святой отец? О чем говорит этот человек?

– Объяснитесь, пожалуйста, – заговорил священник. – Кто вы и что вам нужно? Что означают эти слова?

– Он знает!

– Что я, по-вашему, знаю? – Верахтен подался вперед. – Ворошины пролили много крови, и я признаю эту вину. Но я не могу принять то, чего не знаю.

– Пастушок… – проговорил Талейников, – чей голос жестче ледяного ветра. Что может сказать вам больше? Пастушок!

– Господь мой пастырь…

– Прекрати это, набожный лжец! Святоша! Священник не выдержал:

– Это вы должны прекратить, кто бы вы ни были. Оставьте в покое человека, который всю жизнь расплачивается за чужие грехи. Он с детства мечтал оставаться как дитя Божие. Но ему не позволили. И он стал человеком с Богом в душе.

– Он – один из Матарезе!

– Я не знаю, что это значит. Я только знаю, что представляет из себя этот человек и сколько он жертвует на церковь. И единственное, о чем он просит, это быть свидетелями его помощи тысячам отверженных, голодных и обездоленных, – продолжал защищать старика священник.

– Вы просто дурак! Деньги, которые он жертвует, получены Матарезе ценой жизни и смерти людей! Это деньги Матарезе! Они оплачены смертью.

– Они покупают надежду! Это вы – лжец, а не он. – Священник указал на Верахтена.

В этот момент дверь распахнулась. Василий резко повернулся. В дверном проеме, широко расставив ноги, с оружием в руках, стоял человек в темном костюме.

– Не двигаться! – прозвучало по-немецки. Мужчина вошел. Следом за ним появились две женщины. Одна из них, высокая и худая, с правильными чертами красивого лица, очень белокожая, была одета в голубое вечернее платье из тонкого бархата. Палантин из дорогого меха наброшен на плечи. Вторая – в простеньком пальто из серого сукна – отличалась болезненным видом, отечная, с узкими, глубоко посаженными глазами. Василий столкнулся с ней всего час назад, во время посещения архива с Генрихом Касселем. Именно ей было поручено сделать копии документов для известного немецкого адвоката.

– Это тот самый человек, – подтвердила она.

– Благодарю вас, – быстро проговорила Одиль Верахтен. – Вы можете идти, мой шофер отвезет вас обратно в город.

– Благодарю вас, мадам. Большое спасибо.

– Всегда рада вас видеть. Шофер ждет в холле. Доброй ночи.

– Доброй ночи, мадам. – Женщина вышла.

– Одиль! – закричал старик Верахтен, поднимаясь на ноги. – Этот человек ворвался сюда…

– Мне очень жаль, папа, – прервала его дочь. – Ведь никогда ничего подобного ты не слышал, уверена. И лучше бы тебе не слышать…

С этими словами женщина кивнула человеку, сопровождавшему ее. Тот направил пистолет левее и выстрелил. Старик упал. Человек выстрелил еще раз – следующим упал священник. Ему снесло часть черепа.

Наступила тишина.

– Это одно из самых жестоких деяний, которые мне когда-либо приходилось наблюдать, – заметил Талейников.

– В устах Василия Васильевича Талейникова это заявление звучит как похвала, – проговорила госпожа Верахтен, выходя вперед. – Неужели вы могли поверить, что этот выживающий из ума человек способен быть частью нас?

– Я мог ошибиться только в человеке, но не в имени. Ворошины – это часть Матарезе.

– Более правильно будет сказать – Верахтены. Мы не рождаемся наследниками. Нас выбирают, вы должны это знать. – Она сделала жест в сторону мертвого отца. – Он никогда не был частью нас. Когда его брат погиб во время войны, Ансель выбрал меня! – Она внимательно смотрела на Василия. – Хотелось бы знать, что вам удалось выяснить в Ленинграде.

– Вам действительно этого хочется?

– Имя, – быстро ответила за Василия женщина. – Вам удалось узнать имя из недавнего прошлого, имя, промелькнувшее в сумбурные времена, – Ворошин. Ну и что это дает вам? Ведь нет прямых возможностей связать Ворошина с Верахтенами, и любые обвинения Верахтены отведут в два счета.

– Но вы не можете знать о доказательствах, которыми я располагаю.

– Мы знаем достаточно, не так ли? – При этом она взглянула на своего вооруженною провожатого.

– Да, мы знаем предостаточно, – подтвердил тот. – Правда, я потерял вас в Ленинграде, но зато не обошел вниманием вашу подругу. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду?

– Вы? – Талейников рванулся вперед, но человек тут же поднял оружие.

Василий чувствовал, что выдержка начинает изменять ему. Боль, душевная и физическая, захлестнула его. О Зося! Моя Зося! Василию понадобилось огромное напряжение, чтобы продолжать контролировать ситуацию. Такой, как этот, убьет не мешкая, – ему это в радость, подумал Василий.

Он внимательно посмотрел в глаза Одили и заговорил очень медленно, стараясь отчетливо произносить слова:

– Перро… ностро… чиркуло!

На лице Одили неожиданно появилась улыбка.

– Все это в прошлом и годится лишь для наивных людей, которые сами не знают, что говорят. Все ваши знания – о прошлом. Нам бы следовало догадаться, что вы усвоите именно это.

– Вы действительно так считаете? Вы думаете, они понятия не имеют о том, что произносят?

– Да, именно так.

Теперь или никогда. Мысль эта буквально пронзила его мозг. Талейников сделал непроизвольный шаг навстречу женщине – тут же оружие охранника оказалось в непосредственной близости от лица Василия.

– Тогда почему они говорят о пастушке? Он сделал еще один шаг. Убийца напротив шумно задышал, словно дикое разъяренное животное, готовое к броску. Пальцы сжимали рукоятку пистолета, оттягивая спуск.

– Остановись! – закричала женщина, но опоздала. Выстрел раздался, однако Василий пригнулся. Одиль Верахтен выбросила вперед руку, пытаясь жестом предупредить уже прозвучавший выстрел. Охранник сморгнул. Талейников резко выпрямился, впился глазами в ствол пистолета. Мозг дал команду телу. Василий крепко уцепился за пистолет противника, пальцы его словно тиски сжали еще теплый ствол. Охранник не опустил свой пистолет. Выворачивая оружие вместе с державшей его рукой, Василий нанес сокрушительный удар в грудь стрелявшему, а затем резко рванул в сторону и вверх его руку. Убийца застонал и рухнул на пол.

Бросив быстрый взгляд на Одиль, Василий успел заметить, что в руке ее тоже появился пистолет, которым она до того не пыталась воспользоваться, будучи уверенной в исходе встречи. Талейников вывернул руку и ей, и оружие упало на ступени алтаря. Опередив потянувшуюся за пистолетом руку и схватив ее за запястье, Василий другой рукой сжал женщине горло.

– Теперь не будет никаких промахов. Никаких ампул во рту!

– Вас убьют! – прошипела Одиль.

– Возможно. Но вы отправитесь вместе со мной, а этого вам очень не хочется, насколько я понимаю. Вы ведь не относитесь к разряду солдат, вы не такая, как они. Избранные не расстаются с собственной жизнью.

– Я одна из тех, кто мог бы спасти вам жизнь. – Она сделала неловкое движение, стараясь вырваться. – Пастух… Где он? Как вы узнали?

– Я вижу, вам все-таки нужна информация. Очень хорошо! То же самое необходимо и мне. – Талейников ослабил хватку. Он оказался прав: избранники не собирались отправляться на тот свет по собственной инициативе.

– Вы должны сказать мне! – снова прошептала она. – Вы же понимаете, что вам не удастся так просто выбраться отсюда. Не будьте дураком, позаботьтесь о своей жизни! Что вам известно о пастухе? – Она перешла на визг.

– Что предлагается мне взамен?

– А что вы хотите?

– Чего добиваются, чего хотят Матарезе? Женщина помолчала секунду.

– Порядка.

– Путем создания хаоса?

– Да! А что пастух? Во имя Господа, скажите мне!

– Я скажу это тогда, когда мы выберемся отсюда.

– Нет! Я хочу услышать это сейчас!

– Неужели вы думаете, что я буду торговаться? Сейчас мы выйдем отсюда. Вашего телохранителя мы оставим здесь. Я не собираюсь убивать его. Он должен сам знать, что ему делать. Именно поэтому я не убил его. Когда он покончит с собой, мы будем уже далеко отсюда.

– Нет!

– Тогда вы умрете, – просто сказал Василий. – А я – как вошел, так и выйду отсюда.

– Я уже отдала приказ! Никто не покинет это место.

– Кто это собирается покидать? Охранник в форме, возвращающийся на свой пост? Коммандос не тронут его, а Матарезе здесь нет. Эти ваши охранники всего лишь обычные люди, нанятые для защиты состоятельных лиц. – Он направил оружие в ее сторону. – Итак, ваш выбор? Причем должен заметить, что для меня он не имеет решающего значения.

Она рванулась. Он опять ухватил ее за шею сзади, развернул ее голову к себе лицом и приблизил ствол к ее лбу.

Она беззвучно кивнула в знак согласия.

– Мы можем поговорить в машине моего отца, – с трудом выдавила она.

* * *

Он устроился рядом с ней на переднем сиденье лимузина, принадлежавшего Вальтеру Верахтену. Формы на нем уже не было, и издали сквозь стекло он вполне мог сойти за "нового жеребца в конюшне Одили Верахтен". Она сидела за рулем, а он, обняв ее за плечи одной рукой, другой сжимал оружие, направленное в бок своей новоиспеченной подружке. Она прекрасно понимала, что Василий шутить не будет, а посему оба миновали охрану без всяких осложнений.

Машина, выехав из ворот, резко взяла влево. Василий вырвал руль у Одили и яростно развернул машину вправо – тормозя, колеса завизжали.

– Что вы делаете? – воскликнула она.

– Всего лишь стараюсь избежать заранее назначенных вами встреч.

Испуг отразился в ее глазах, ибо на дороге в Эссен ее ждал автомобиль. В третий раз в своей жизни Одиль испугалась.

Они свернули на проселочную дорогу. Через некоторое время в нескольких метрах он увидел развилку. Одиль инстинктивно начала поворачивать вправо, но Талейников вновь не дал ей сделать это.

– Вы погубите нас! – закричала она.

– В таком случае пошли! – скомандовал он. Впереди простирались поля, и он сказал:

– Теперь мы находимся на открытом месте. Остановите машину.

– Что?

Он прижал дуло пистолета к ее виску:

– Останавливайте машину и выходите! Одиль нехотя подчинилась. Василий выдернул ключи и положил их к себе в карман.

Они вышли из машины и направились от дороги в поля к видневшейся невдалеке ферме. Стояла холодная ночь, и фермеры Штадтвальда сладко спали. Нигде ни огонька, зато луна светила вовсю.

– Что вы собираетесь делать? – в нетерпении спросила она.

– Хочу узнать, обладаете ли вы такой же смелостью, что и ваши солдаты, – просто ответил он.

– Послушайте, Талейников. Не имеет никакого значения, что вы собираетесь проделать со мной. Вы уже ничего не сможете изменить, даже если убьете меня. Мы пойдем очень далеко, ибо мир нуждается в нас.

– Разве этот мир нуждается в убийцах?

– Чтобы спастись от убийц. Вы говорили о пастухе. Только он знает истинный ход событий. У вас есть сомнения? Присоединяйтесь к нам, идемте вместе с нами.

– Ну, допустим, я соглашусь. Но я должен знать куда вы идете.

– Мы сможем договориться?

– Опять-таки я допускаю…

– Где вы услышали о пастухе? Василий покачал головой.

– Мне очень жаль, но в данной ситуации вам первой отвечать. Кто такие Матарезе? Что из себя представляют, чем занимаются?

– Вот вам первый ответ, – сказала она, рванув ворот. Пуговицы разлетелись в разные стороны. И ее грудь обнажилась. – Вот то, что вы уже видели однажды, насколько нам известно.

В лунном свете он различил контур голубоватого зубчатого кольца на груди представительницы женской половины рода Ворошиных. Но ее кольцо было значительно больших размеров. Знак Матарезе.

– Могила среди холмов Корсики, – задумчиво проговорил он. – Перро ностро чиркуло!

– Он может стать вашим, – начала Одиль, приближаясь к нему. – Многие любили меня, припадая в обожании к этому знаку отличия. Вы лучший из всех, Талейников. Присоединяйтесь к лучшим. Позвольте мне ввести вас в наш круг.

– Но не так давно вы говорили, что у меня нет выбора. А также обещали кое-что сообщить мне, чтобы я пошел за вами. Так что же это?

– Американец мертв! Вы остались один.

– Что?

– Скофилд убит.

– Где?

– В Вашингтоне…

Звук ревущего мотора заглушил ее слова. Свет фар прорезал темноту, и на дорогу выехал из леса автомобиль. Он подъехал к тому месту, где Талейников и Одиль оставили лимузин старика Верахтена. Фары погасли, но Талейников успел разглядеть трех вооруженных людей, выходивших из машины. Все трое напоминали обычных бандитов, у двоих в руках были ружья.

– Они выследили меня! – воскликнула Одиль. – Ваш ответ, Талейников! У вас действительно нет выбора, вы же видите, не так ли? Дайте мне пистолет. Только мой приказ может спасти вам жизнь. Без него вы мертвы!

Василий огляделся по сторонам. Поля вокруг переходили в пастбища, тянувшиеся далеко к горизонту. Скофилд убит? В Вашингтоне? Но ведь он направлялся в Англию. Что заставило его вернуться в Вашингтон? Но Одиль не лжет. Она, конечно, сказала правду, ибо хотела заполучить Талейникова, оставшегося один на один с миром. Сбежать? Можно. Но он не уверен, что это было бы правильно. Матарезе могли бы очень хорошо использовать его.

Так неужели это выход? Единственно возможный выход?

– Я жду вашего ответа! – Одиль стояла неподвижно, протянув руку за его пистолетом.

– Прежде чем я дам вам ответ, скажите только, когда был убит Скофилд? При каких обстоятельствах?

– Он был убит недели две назад при перестрелке в одном из парков Вашингтона.

А вот это уже ложь! Рассчитанная, обдуманная ложь! Она врала ему, но она не знала этого, так как ее дезинформировали. Не означает ли это, что среди Матарезе появился предатель? Значит, внутри организации раскол? Если так, то он непременно должен добраться до этого человека. Василий повертел пистолет в руках и протянул его Одили.

– В таком случае мне некуда деваться. Я вынужден принять ваше предложение. А теперь отдавайте свой приказ.

Она повернулась в сторону дороги и прокричала:

– Эй, люди! Убирайте свое оружие! Нет необходимости стрелять!

На мгновение возник луч света от карманного фонаря, и Талейников увидел то, чего не видела она. Инстинктивно он уже знал то, что ей было неизвестно. Луч был направлен четвертым человеком и высветил именно ее. Хотя Василий стоял в секторе обстрела, пули просвистели в ночной тьме не по его адресу. Они предназначались Одили Верахтен. Она упала на землю, в то время как Василий успел нырнуть влево. Она рухнула и поползла, крича от боли. Пули рыли землю вокруг нее. Кто-то другой своим приказом отменил команду Одили Верахтен. Василий бегом сумел добраться до ближайших деревьев. Там он выпрямился и рванул прочь от того места, где только что стоял живой член Ордена Матарезе, отдавший приказ, но не имевший права отдавать его.

Василий мчался что было мочи, в полной темноте, зная при этом, что скоро остановится, и вернется, и убьет человека, направляющегося к своему лимузину. Но уже в другой темноте. А пока он бежал и бежал.

* * *

Пожилой музыкант сидел в последнем ряду салона, придерживая коленями футляр виолончели. Несколько рассеянно он поблагодарил стюардессу за чашку крепкого чая: его мысли были далеко отсюда.

Через час он будет в Париже, разыщет девушку с Корсики и напрямую свяжется со Скофилдом. Именно сейчас им необходимо действовать сообща. События разворачивались чрезвычайно быстро. Было решено, что Василий присоединится к Беовулфу в Англии.

С двумя именами из списка гостей Гильома де Матарезе все было ясно.

Скоцци. Убит.

Ворошин-Верахтен. Убит.

Если говорить точнее, оба принесены в жертву.

Поскольку в расход были пущены прямые наследники, то есть потомки, этот факт означал только одно: оба не являлись действительными наследниками корсиканского падроне. Они были скорее засланными и таскали каштаны из огня для других, более сильных, более способных последователей корсиканского призрака.

Нужны ли убийцы в современном мире?

Чтобы спасти мир от убийц! Так говорила Одиль Верахтен о целях и задачах Матарезе.

В этом была вся загадка.

Дэвид Уоверли, секретарь по иностранным делам, Англия.

Джошуа Эпплетон IV, сенатор, американец.

Являются ли они разменными монетами в этой игре, как двое других, или у них какие-то иные роли? Имеют ли соответствующий знак на груди? И был ли таковой у Скоцци? А если и был, то что он означал? Принадлежность к избранному кругу, как считала Одиль Верахтен, или что-то иное? По крайней мере, для Василия знак этот во всех случаях предвещал смерть.

Беовулф сейчас размышляет над всем этим в Англии. Тот самый Скофилд, о котором кто-то среди Матарезе пустил слух, что он убит в Вашингтоне, в парке. Кто этот человек и почему имеет хождение эта деза? Это наводит на мысль, что кто-то хочет уберечь Скофилда от убийц Матарезе. Но почему?

Вы говорили о пастухе. Только он знает. Неужели вам это не очевидно?

Пастух. Пастушок.

Еще одна загадка и, возможно, главная.

Талейников поставил чашку на выдвижной столик и локтем случайно задел бизнесмена из Эссена, спавшего в соседнем кресле. Василий убрал руку, чтобы вновь не побеспокоить соседа, и в этот момент взгляд его упал на газету, что была зажата в руке заснувшего немца.

Фотография на первой странице смотрела прямо на Василия. У него на секунду перехватило дыхание и похолодело в груди.

Симпатичное улыбающееся лицо Генриха Касселя. Крупная надпись сверху проясняла ситуацию: "Смерть адвоката".

По мере того, как Василий читал заметку под фотографией, он чувствовал, как внутри поднимается и растет тупая безысходная боль.

"Генрих Кассель, один из наиболее известных адвокатов Эссена, был найден мертвым в своем автомобиле на полпути к конторе вчера вечером. Официальные власти называют это убийство жестоким и необычным. У жертвы перерезано горло, имеются многочисленные рваные раны на лице, голове и теле. Под разорванной одеждой, обнажившей грудь, обнаружено странное изображение: кольцо густого голубого цвета. Когда около полуночи было найдено тело, краска оставалась еще сырой".

Перро ностро чиркуло.

Василий закрыл глаза. Это он приговорил Касселя к смерти, связав жизнь немецкого адвоката с именем Ворошина. Приговор был подписан, когда Василий по настоянию Генриха назвал ему имя русского князя.

Часть третья

Глава 28

– Скофилд?! – Лицо говорившего стало пепельно-серым. Человек, потрясенный, не мог прийти в себя.

Брэй бросился бежать, продираясь в сутолоке лондонского метро к выходу на Чаринг-Кросс. Это должно было случиться. Рано или поздно, но должно. Нельзя спрятать физиономию под полями шляпы от глаз специально тренированных людей. В конце концов с одним из них пришлось столкнуться, и он был узнан. Опознавший его не сдержал возгласа, но тотчас, не задав ни одного вопроса, поспешил на Гросвенор-сквер к американскому посольству, где работал, оставаясь при этом ветераном ЦРУ.

Скофилд немного знал этого человека. Он несколько раз обедал с ним в "Женеве", участвовал в двух-трех совещаниях, на которых подчеркивалась важность работы отдела консульских операций, не в пример ЦРУ. Этот человек выступал за главенство Управления во всех специальных акциях. Скофилд не раз сталкивался с ним в споре.

Черт возьми! В течение нескольких минут оперативная сеть ЦРУ и Госдепартамента, раскинутая в Лондоне, будет поставлена в известность о том, что Беовулф Агата находится в Англии. А через несколько часов будут подняты платные агенты по всей стране, и он окажется под неусыпным наблюдением многочисленной армии мужчин и женщин, главной задачей которых станет его обнаружение и поимка. Возможно, к этой охоте подключатся и англичане, если их пригласят, хотя это не совсем прилично для руководства ЦРУ и Госдепартамента. Впрочем, англичан вряд ли вовлекут, так как те люди в Вашингтоне, что хотят видеть Брэндона Скофилда только мертвым, желают, чтобы его смерть настала мгновенно, и мысли не допускают о каком-либо дополнительном расследовании. А это противоречит стилю работы английских спецслужб. Так что сотрудничество англичан маловероятно, и потому английских агентов можно не опасаться.

С учетом этих обстоятельств Брэй решил все же воспользоваться своим давним знакомством и выйти на одного из специалистов МИ-6, с которым был когда-то связан по совместным операциям Госдепартамента и МИ-6 в Европе.

Роджер Сеймондс – так звали этого человека – возможно, и не знает, что Скофилд внесен в список лиц, подлежащих ликвидации. Хорошо бы, это было так.

Несколько лет назад Скофилд оказал этому человеку услугу, лежавшую за пределами их профессиональных обязанностей. Случилось так, что Роджер проиграл две тысячи фунтов из казенных денег, что, разумеется, не позволило бы ему оставаться на службе в английской разведке, если бы факт растраты был обнаружен. Скофилд внес эту сумму из своих личных сбережений. С тех пор он никогда не обращался к должнику, но теперь счел возможным востребовать положенное.

Что касается самого Роджера, то деньги не были отданы отнюдь не по причине его нечистоплотности. Просто с того времени Скофилд ни разу больше не пересекался с Сеймондсом. Характер их деятельности не предполагал, что оба обменяются адресами или дадут знать о возможном местопребывании в будущем.

Теперь пришла пора напомнить о долге и потребовать услугу за услугу. В том, что Роджер не откажет ему, Скофилд не сомневался. Но у него не было никакой уверенности, что предложенный им вариант оплаты представляет посильную задачу для должника. И даже если Сеймондс узнает, что Скофилд включен Вашингтоном в списки намеченных к устранению, это мало изменит ситуацию. Долги в сторону, англичанин слишком ответственно относился к своей службе, и совесть его была чиста. Его нельзя шантажировать ни заявлением о том, что он якобы состоит на службе у американцев, ни тем, что ему будто бы оплатили заказное убийство. Брэй рассчитывал, что Сеймондс поможет ему устроить конспиративную встречу с секретарем по иностранным делам Дэвидом Уоверли. С такой просьбой он и собирался обратиться к англичанину.

Миновав Чаринг-Кросс, Брэй влился в людской поток, тянувшийся в сторону Стрэнда, и только на Трафальгарской площади взглянул на часы. Было пятнадцать минут седьмого, по Лондону, или пятнадцать минут восьмого – по Парижу. Через полчаса он должен позвонить Тони на рю де Бак. Ближайший телефонный узел находился всего в двух кварталах, и теперь можно было не торопиться. У него оставалось время зайти в магазин и купить новое пальто и шляпу. Человек из ЦРУ наверняка дал точное описание внешности Скофилда, включая его одежду. Скофилд все еще был в ветровке и рыбацкой шляпе, в которых прилетел с Корсики.

Переодевшись, он пошел в южном направлении, но прибавил шагу, стараясь выбирать менее оживленные места.

Оплатив заказ, он прошел в одну из кабин, закрыл за собой дверь и снова взглянул на часы. Было без десяти семь, и Тони уже ждала у телефона. Время связи, разумеется, было условлено, и если он почему-либо не дозванивался, то делал это в другие намеченные часы. Тони терпеливо ждала, требуя лишь одного: чтобы Брэй звонил каждый день. Брэй не возражал. Он вернулся к жизни, обретя то, на что уже не рассчитывал. Он снова мог любить и замирал при звуках ее голоса, терял голову от ее прикосновений. Он обрел Антонию Граве в наиболее жестокий период своей жизни. И жизнь его наконец-то за многие годы обрела смысл.

Теперь он хотел жить, проживать жизнь бок о бок с ней и состариться с ней рядом. Все стало так просто и в то же время значительно. Прежде он никогда не думал о том, что постареет. Теперь он помнил об этом, знал, что это случится.

Если, конечно, Матарезе позволят…

Матарезе. Международная власть какого-то непонятного типа. Ее лидеры – безликие вожди, которые пытаются достичь… чего?

Хаоса? Но зачем?

Скофилд неожиданно для себя вдумался в первоначальный смысл этого слова. Период существования бесформенных тел, нечто аморфное в бесконечном пространстве, то, что было до акта Творения, до того, как в мир пришел порядок, как сам мир был приведен в порядок. До сотворения мира…

Когда линия между Лондоном и Парижем ожила, он услышал знакомый голос:

– Василий здесь. Он появился днем. Он ранен. – Это было первое, что сообщила Антония.

– Насколько серьезно?

– Он ранен в шею…

Последовала короткая пауза. Видимо, телефонную трубку перехватили или передавали кому-то.

– Ему бы следовало поспать, – говоря о себе в насмешливом тоне, включился в разговор Талейников. – Но у меня есть для тебя несколько важных сообщений.

– Что-нибудь о Ворошине?

– Представь себе, что князь в своих дурацких притязаниях остался верен заглавной букве "В", и все их семейство превратилось в Верахтенов из Эссена. Ансель Верахтен – это князь Андрей Ворошин.

– Заводы Верахтена? Это их собственность?

– Да, как видишь.

– Бог мой! Кто бы мог подумать.

– С ними все не так просто. Очень долго рассказывать в деталях, но вкратце могу сообщить, что дело князя наследовала его внучка. Однако теперь ее уже нет в живых. Она убита по приказу Матарезе.

– Так же, как был убит Скоцци, – добавил Скофилд.

– Именно, – согласился русский. – Эти люди служили приводными колесами, а приказы отдавали другие. Очень интересно понаблюдать за тем, что будет теперь с компаниями Верахтенов. Ведь сейчас у них не осталось реальных владельцев. Очень важно знать, кто станет хозяином этих заводов. Нам бы не пропустить этот момент. Важно понять, кто осуществляет руководство…

– Мы пришли к одинаковым заключениям. Матарезе действуют через широкую, разветвленную сеть.

– Но где она кончается, я не могу понять.

– Хаос… в хаосе, – тихо сказал Скофилд.

– Что? Я не понял… – Василий ждал, что Брэй повторит реплику.

– Ничего, это я так. Ты сообщил, что хочешь предупредить меня.

– Да. Они изучили наши досье под микроскопом. Похоже, они имеют подробное представление обо всех наших связях и контактах. О друзьях – не только нынешних, – об учителях, о тех, кого мы любим, любили… Будь осторожен!

– Они не могут знать того, что не попало в наши досье. И не могут раскрыть всех и каждого.

– Не рассчитывай на это. Ты получил мое сообщение о нательных отметках. Солдаты тайной армии все как один имеют на груди соответствующий знак.

– Да, но в это с трудом веришь. Чтобы целая армия убийц идентифицировала себя?!

– На самом деле это именно так и есть, – продолжал Талейников. – Но кое-что я до сих пор не могу объяснить. Все они кончают жизнь самоубийством и никогда не даются живыми в руки противника. Похоже, они не так уж многочисленны, как нам пытаются представить это их лидеры. То есть существует некоторое количество элитных бойцов, засылаемых в нужные точки, и их не следует отождествлять со всей массой наемных убийц. Эти избранные – нечто вроде бойцов Хасана ас-Сабаха. Фидаи… Знаешь о фидаизме? Религиозное мировоззрение, которое утверждает примат веры над разумом. Так вот они – нечто подобное. Правда, у меня есть небольшая теория на этот счет, когда встретимся, обсудим.

– И когда это будет?

– Мы увидимся завтра ночью или, в крайнем случае, утром послезавтра. Я попробую организовать частный рейс – у меня есть опыт – и рассчитываю быть в Лондоне около часа ночи, самое позднее – часа в три. Я знаю, где ты остановился, – девушка объяснила мне. – Василий имел в виду Антонию.

– Талейников!

– Да.

– Ее зовут Антония.

– Да, я знаю это.

– Передай ей трубку.

– Да, конечно. Вот и она.

Брэй вспомнил номер телефона Роджера Сеймондса и в половине восьмого сделал первую попытку дозвониться из телефонной будки на Пиккадилли-Серкос. Приятный женский голос сообщил ему, что мистер Сеймондс скоро вернется с работы, так как он уже в пути.

– Он может появиться в любой момент. Могу я что-либо передать ему? Кто его спрашивает?

– Мое имя мало что скажет ему. Я попробую перезвонить несколько позже.

– У него великолепная память. Вы уверены, что вам не следует назвать ваше имя?

– Уверен, благодарю. – Брэй повесил трубку. Он был раздражен.

Выйдя из будки, он направился к Сент-Джеймс-стрит. У входа в Грин-парк ему попалась еще одна кабина. Прошло не больше десяти минут со времени первого звонка. Но Брэй все же набрал номер.

– Ваш супруг не появился? – поинтересовался он.

– Он только что звонил из паба с Оулд-Черч-стрит и сообщил, что неожиданные обстоятельства задерживают его, – ответил все тот же женский голос. – Он так возмущался. Похоже, ему выпал сегодня ужасный день.

Он повесил трубку. Пришлось воспользоваться еще одним телефоном. Этот номер принадлежал лондонской МИ-6, и Брэю не пришлось напрягать память, чтобы вспомнить. Он всегда был в памяти. Когда трубку сняли, он быстро проговорил:

– Мистера Сеймондса, пожалуйста. Очень срочно.

– Одну минутку, сэр.

Итак, Роджер Сеймондс не был на пути к дому и не звонил из паба. Домашние игры? Семейные уловки?

– Сеймондс у телефона, – послышался хорошо знакомый голос.

– Ваша жена только что сказала мне, что вы уже на пути к дому, но застряли в пивной. Это лучшее, что вы смогли придумать?

– Что я?.. Кто это говорит?

– Старый приятель.

– Не такой уж, как я полагаю, и старый. У меня нет жены, и все мои старые и новые знакомые и друзья знают об этом.

Брэй оторопел, но через секунду заговорил очень настойчиво:

– Быстро давайте мне "чистый" номер или любой, где установлен шифратор. Быстро!

– Кто вы?

– Две тысячи фунтов!

Роджеру понадобилась секунда, чтобы понять, о чем идет речь. Он назвал номер, повторил его и добавил:

– Магазин. Двадцатипятиэтажное здание.

Раздался щелчок, и линия отключилась. Брэй знал, что означает "двадцатипятиэтажное здание". Он должен был позвонить дважды с перерывом в минуту и занимать номер не дольше двенадцати минут.

Он вышел из будки и огляделся, ища поблизости другую. Та, из которой он только что звонил, будет поставлена под наблюдение в течение нескольких минут. На Оксфорд-стрит он повернул направо и помчался до Вардоур-стрит. Там зашагал медленнее, еще раз повернул направо и смешался с толпой.

Прошло девять с половиной минут. На углу Шафтсбери-авеню показалась телефонная будка. Молодой человек в костюме цвета электрик, усиленно жестикулируя, что-то кричал в телефонную трубку.

Скофилд взглянул на часы – одиннадцать минут.

Он не успевал. Тогда, достав купюру в пять фунтов, он приложил ее к стеклу кабины. Человек обернулся и жестом показал нечто неприличное.

Брэй открыл дверь, схватил человека за плечо цвета электрик и сдавил так, что тот завыл. Затем Брэй вытащил наглеца из кабины, въехал ему ногой ниже пояса и швырнул в него пять фунтов. Бумажка спланировала бедняге на макушку. Он схватил ее и дал деру.

Одиннадцать минут тридцать секунд.

Скофилд несколько раз вздохнул поглубже, стараясь успокоиться. Двенадцать минут. Он набрал номер.

– Не ходите домой, – выпалил Брэй, как только Сеймондс снял трубку.

– А вам не следует оставаться в Лондоне! – услышал он в ответ. – Гросвенор-сквер поставила всех на ноги в поисках вас.

– Вы знаете об этом? Вашингтон призвал вас?

– Едва ли они сделают это. На ваш счет не было сказано ни единого слова. Вы подлежите выводу из игры и не можете быть предметом разговора. Мы проверили это несколько недель назад, когда получили первые сведения.

– Откуда?

– Наш информатор в Союзе. Внутри КГБ. Они ведь тоже охотятся за вами. Впрочем, они всегда этим занимались.

– А что сказал Вашингтон в ответ на ваш запрос?

– Там валяли дурака. Вроде не имеют понятия о вашем местонахождении. Им очень не хочется клеить официальную марку на конверт с чепухой. Вы в чем-то провинились? Тут много говорят разного…

– Как вы узнали, что объявлена облава?

– Да бросьте! Мы же работаем. У нас есть кое-кто на Гросвенор-сквер, вполне преданные нам люди…

Брэй был потрясен.

– Роджер, почему вы все это говорите мне? Я не могу поверить, что вас вынуждает сделать это сумма в две тысячи фунтов.

– Эта невостребованная сумма поджидает вас в банке Челси с того самого дня, накануне которого вы выкупили меня.

– Тогда почему же все-таки?

Сеймондс прочистил горло – истинный англичанин, скрывающий подступившие эмоции.

– Я не знаю и не уверен, что хочу знать, что вы там натворили и с кем поссорились. И я понятия не имею, надо ли мне знать, насколько ваши убеждения безупречны, но я с ума сошел, услыхав от нашего информатора номер один в Вашингтоне, что они подписываются под советской уткой. Как я сказал, это не просто чепуха. Это звучит очень обидно.

– Вы о чем? Какая утка? Ложная информация? Насадка? Наживка?

– Утка о том, что вы объединились с Серпентом.

– Серпент?

– Да, так мы называем Василия Талейникова. Это имя, я уверен, вы помните. Я повторяю: не знаю, в чем ваши проблемы, но точно знаю, что это ложь, махровая ложь. Я понял это, как только услышал. Кое-кто из нас помнит Восточный Берлин. И я был здесь, когда вы вернулись из Праги. – Сеймондс снова прочистил горло. – Как они смеют, подонки?! После всего, что было…

Скофилд тяжело вздохнул:

– Сеймондс, не ходите домой.

– Да, вы уже сказали об этом. Вы сказали, что кто-то по моему домашнему телефону представился моей супругой?

– Возможно, что не в вашем доме, а где-то поблизости, откуда они подсоединяются к вашему телефону. Подключение чистое, ни гула, ни фона. Наверное, аппаратура хорошая…

– Мой телефон прослушивается? Они следят за мной здесь, в Лондоне?

– Скорее всего, они просто прикрывают вас, а охотятся за мной. Они знают, что когда-то мы были друзьями, и надеются, что я попытаюсь связаться с вами.

– Черт возьми, эти посольские получат болт. Мы почистим золотые перышки их долбаного орденка. Они зашли слишком далеко.

– Это не американцы…

– Не… Брэй, о чем вы говорите, ради всех святых?..

– Это как раз то, почему я звоню. Нам необходимо поговорить, но условия для этого очень неподходящие. Придется прокладывать очень сложный маршрут к месту встречи. Две сети агентурных служб охотятся за мной, и по крайней мере одна из них держит и вас под лупой. Эти люди далеко не дураки.

– Ну, это мы еще посмотрим! – Сеймондс хмыкнул. Он был и взбешен и раззадорен. – Где вы находитесь?

– Район Сохо, на углу Вардоур и Шафтсбери.

– Хорошо. Отправляйтесь сейчас к Тоттенхэм-Корт-роуд. Через двадцать минут серая малолитражка подъедет за вами с Оксфорд-стрит. Водитель будет черный – парень из Западной Индии. Он связной. Садитесь к нему в машину и можете ни о чем не беспокоиться. Там стоит самый мощный двигатель последней модели.

– Спасибо, Роджер.

– Да не за что. Но не ждите, что я примчусь с двумя тысячами в кармане. Банки уже закрыты, вы же знаете.

* * *

Скофилд уселся на переднее сиденье малолитражки. Водитель пристально посмотрел на него, видимо вспоминая фотографию. Брэй сдвинул шляпу на затылок.

– Благодарю вас, – сказал водитель. Его рука медленно покинула карман пальто и легла на руль. Двигатель взревел, они понеслись по Тоттенхэм-Корт-роуд.

– Меня зовут Исраэль, по-другому Израиль, а вы – Брэндон Скофилд, как я понимаю.

– Исраэль? – с удивлением переспросил Брэй. – Значит, "Божий герой"?

– Именно так, сэр. – Водитель улыбнулся. – Я не думаю, что мои родители сочувствовали гонимой нации, когда давали мне это имя. Но то, что они читали Библию, это точно. Исраэль Ислес.

– Хорошее имя.

– Моя жена считает, что они прогадали. Назови они меня Исмаилом, никогда не забыли бы меня, да и Господь меня не оставил бы.

– "Мое имя – Исмаил"… – Брэй рассмеялся. – Да, это впечатляет. Получается: мое имя – "Бог слышит", то есть "меня слышит Бог".

– Мы изучали некоторые ваши ходы в процессе подготовки. Я недавно обучался… А теперь я везу человека, которого мы все стремились превзойти. Вы – наш эталон.

– Это очень лестно. Я уверен, вы превзойдете, если захотите. Когда доживете до моего возраста, надеюсь, вы решите, что жизнь стоит того.

Машина мчалась на юг от Лондона по Брайтонскому шоссе, и Скофилд размышлял о том, что он должен рассказать Сеймондсу. Исраэль Ислес понял, что его пассажир – очень усталый и занятой человек. А потому не лез больше с разговорами. И Скофилд был благодарен ему за молчание. Он должен был принять очень непростое решение, и вне зависимости от того, каким оно будет, ему предстоял довольно большой риск.

Итак, что же он расскажет Роджеру? Всю правду или часть правды? Пока что Скофилд наверняка знал лишь одно: он начнет с того, что решение о его уничтожении исходит не непосредственно и не только от Вашингтона. Скофилд решил сообщить об этом прежде всего потому, что Сеймондс, не зная этого, грешит на ребят из американского посольства, думая, что это они подключаются к его телефону.

Но при этом сказать Сеймондсу хотя бы часть правды означает вовлечь его в игру, втянуть в историю, а Сеймондс ведь такой, что не смолчит. Он пойдет к другим, а те, в свою очередь, поднимут на ноги своих начальников. Однако сейчас не время говорить о создании широкой, активной, хорошо законспирированной сети, к тому же строиться она будет из агентов или сотрудников все тех же контрразведок, ибо вдвоем с Талейниковым и только из новых лиц такую сеть им сейчас не создать. Возможно, когда-нибудь в будущем, но не сейчас. Да по правде говоря, у них обоих было слишком мало доказательств, ничего очевидного, все, что они знали, очень легко оспаривать, отрицать, и представители невидимых тайных властных структур немедленно обвинят их обоих в безумии и предательстве.

И то сказать, все, что Скофилд и Талейников узнали и поняли, выглядит очень противоречиво: зачем бы это руководителям крупнейших промышленных корпораций, чье процветание зиждется на стабильности в экономике, финансировать тех, кто добивается хаоса?

– Через несколько минут мы достигнем нашего первого перевалочного пункта. – Голос водителя донесся до Скофилда словно издалека.

– До первого пункта? – переспросил Брэй.

– Именно. Мы достигнем цели в два приема, точнее сказать, доберемся до нужного места, разбив нашу поездку на два этапа. Эту тачку мы оставим, она вернется в Лондон, и за рулем в ней будет сидеть черный, а пассажир подсядет белый – как у нас с вами. Мы же пересядем в другую машину, совсем другую, иной марки. Второй этап гонок займет у нас четверть часа. А мистер Сеймондс подскочит позже, ведь ему предстоит сменить четыре средства передвижения.

– Я понял, – сказал Брэй.

Исраэль Ислес, сам того не ведая, подсказал Брэю решение: если встретиться с Сеймондсом можно будет не сразу, то и информацию он будет получать частями. Кое-что Брэй ему скажет, но никак не увяжет свой рассказ с именем Дэвида Уоверли. Однако необходимо, но, разумеется, сугубо конфиденциально, довести до сведения Уоверли тот факт, что какие-то лица манипулируют колоссальными капиталами, но тайно. Что-нибудь намекнуть насчет нелегального вывоза: мол, Скофилд случайно столкнулся с фактом и сейчас находится в процессе отслеживания. И при встрече хорошо бы добавить, что, хотя всякая тайная, незаконная экономическая деятельность контролируется контрразведкой, на сей раз их якобы не подключили в отместку: пусть в другой раз не подменяют собой ФБР и ЦРУ, не путают свои функции.

Так он и скажет Сеймондсу, а тот – Уоверли, решил Скофилд. А еще скажет, что в Вашингтоне есть люди, которых не устраивает его, Скофилда, осведомленность в этих делах, а посему они решили дискредитировать его, пока он не успел найти доказательства и публично выступить с обвинениями. А если понадобится, то и убить. Такое объяснение Сеймондс поймет. Он-то прекрасно знает, что из-за денег убивают, кому, как не офицеру-разведчику, знать это?

Исраэль прижался к обочине и остановился. Через тридцать секунд появился другой автомобиль, класса "бентли". Водитель и Брэй оставили малолитражку и забрались в подъехавшую машину. Пересадка происходила молча, быстро. В результате в каждом автомобиле оказался черный водитель. Оба поехали в разные стороны, увозя белых пассажиров.

– Можно задать вам один вопрос? – нерешительно начал Исраэль.

– Конечно.

– Я прошел солидную подготовку, но мне никогда не приходилось убивать человека. Иногда я думаю об этом, и это очень беспокоит меня. Каково это, убивать? На что это похоже?

Скофилд смотрел в окно и ответил не сразу. Исраэль ждал, а он думал: это так, словно проходишь через дверь туда, где ты никогда прежде не бывал. Надеюсь, тебе не придется оказаться за этой дверью, ибо за ней тысяча глаз, вопрошающих, взывающих к тебе. Реже злых, чаще испуганных, молящих. Но куда чаще в них стоит удивление: почему? Почему меня и сейчас?

Вслух же он сказал только:

– Да ничего там такого особенного… Вы никогда не убьете человека, если в этом не будет крайней необходимости, или у вас не будет другого выхода, или если вы не будете уверены, что, убивая, вы спасаете гораздо больше других жизней. Это единственное, что дает вам право на убийство. Лучше выкиньте это из головы, оставьте это где-нибудь за запертой дверью вашего мозга.

– Да, мне кажется, я понял, о чем идет речь. Только при необходимости.

– Вот именно. Только по необходимости, – подтвердил Брэй, а про себя подумал: до поры до времени, до того момента, когда ты станешь еще старше и дверь эта будет открываться все чаще и чаще и в конце концов останется открытой, и ты сам окажешься там внутри с широко распахнутыми глазами.

Они въехали в пустынный парк на окраине Шедфорда, служивший местом для редких пикников и прогулок в праздники и уик-энды.

Их уже ждала машина, но Сеймондса в ней не было. Он должен был прибыть с минуты на минуту, а пока на месте встречи дежурили два человека, прибывшие заранее, чтобы разведать обстановку.

– Привет, Брэндон. – Невысокий плотный мужчина в мешковатом пальто выступил вперед, протягивая Скофилду руку.

– Привет, как ваши дела? – Скофилд не помнил имени этого человека, но хорошо помнил его лицо. Он был одним из лучших в английской разведке, и Госдепартамент часто приглашал его для совместных операций – разумеется, с разрешения англичан. Это касалось контроля за важными дипломатическими переговорами такого, скажем, масштаба, как совместная встреча Москва – Париж – Куба.

Впечатляюще, подумал Брэй, Сеймондс подключил лучших из своей обоймы.

– Лет восемь – десять прошло, не так ли?

– Никак не меньше, – согласился Скофилд. – Как вы все это время?

– По-прежнему здесь. Мне еще далеко до пенсии, а я – прямо не дождусь.

– Пока наслаждайтесь…

Англичанин помолчал и начал как-то нерешительно:

– Я так и не видал вас после Восточного Берлина. Не то чтоб мы были на короткой ноге, но вы понимаете, что я имею в виду. Приношу вам свои запоздалые соболезнования.

– Спасибо. Это было так давно… – отозвался Скофилд. – Теперь все в прошлом.

– Не такое уж это и прошлое. Не так давно мой информатор в Москве сообщил нам эти сплетни относительно вас и Серпента. Медведица Агата и Змея! Как только эти свиньи в Вашингтоне смогли проглотить такое пойло?

– Тут все не так просто…

Показались огни приближающейся машины, а затем послышался звук мотора. Лондонское такси въезжало в зону отдыха. Вместо таксиста за рулем оказался Роджер Сеймондс.

Брэй молча наблюдал, как средних лет офицер английской спецслужбы выходит из машины. Внешне он очень мало изменился со времени их знакомства, пожалуй, чуть посолиднел, но все та же непослушная шевелюра, тот же рассеянный вид, за которым скрывался блестящий ум, потрясающие способности оперативно мыслить. Такого не проведешь и не обманешь, даже если вместе с ложью подпустить долю правды.

– Брэй, здравствуйте. Как поживаете? – заговорил Сеймондс, протягивая руку. – Только не вздумайте отвечать, оставьте на потом. Ну и поезд очка! Морока с этими авто. Обещаю на будущее: я стану бдительнее, осторожнее в телефонных переговорах… – Он огляделся, кивнул своим людям и, заметив дыру в заборе, окружавшем площадку для игр, весело предложил: – Давайте покачаемся! Если вы хороший парень, я подтолкну вас разок-другой.

Англичанин молча выслушал рассказ сидящего на качелях Брэя о тайных перемещениях капиталов и о людях, заинтересованных в этой информации. Наступила его очередь высказаться:

– Я пообещал дать вам толчок для полета, но вы не заслуживаете его. Вы не молодец!

– Почему же? – полюбопытствовал Брэй.

– Недоговариваете.

– Понимаю, – согласился Брэй. – Вам не ясно, почему я прошу не упоминать мое имя в разговоре с Уоверли?

– Да нет. С этим все в порядке. Видимо, потому что он каждый день в контакте с Вашингтоном. Однако неофициальная беседа с отставным офицером американских спецслужб его не отпугнет, ему плевать, что в министерстве иностранных дел узнают об этом. Я в том смысле, что мог бы сказать ему о вас, поскольку мы обычно не врем друг другу. Я беру это на себя, если нужно.

– Тогда что вас беспокоит?

– Те, кто идут за вами по следу. Не парни с Гросвенор-сквер, а те, другие… Вы не больно искренни. Говорите, что русским можно доверять, но не сказали насколько. Не называете источник их информации.

– Что вы имеете в виду?

– Мы вытащили ваше досье и отобрали имена троих, хорошо вам известных. Мы позвонили каждому и сказали, что звоним от вас, приглашаем их прийти в определенное место. Все три телефонных звонка прослушивались. За этими троими следят.

– Ну и что вас удивляет? Я же вам об этом и толкую.

– А то, что один из этих людей известен только нам. Никаким другим спецслужбам, понимаете?

– И кто же он?

– Греймис.

– Никогда о таком не слыхал.

– Вы встречались с ним только один раз в Праге. Его кодовое имя Барсук.

– КГБ? – удивился Скофилд. – Он перешел на нашу сторону в семьдесят втором году. Я сдал его вашим. Нам он был ни к чему, но не стоило и терять его.

– Это было известно только мне! Вы ничего не сказали своим, признаться, мы проверяли это.

– В таком случае утечка информации где-то у вас.

– Это невозможно, – категорически заявил Сеймондс. – Ручаюсь по крайней мере за ту часть сведений, которые вы только что дали.

– Почему вы так уверены?

– Вы сказали, что натолкнулись на эти факты с перемещением денег совсем недавно. Давайте отведем на это несколько месяцев, а? Отпустим от щедрот и скажем не "недавно", а "несколько месяцев назад".

– Ну, пусть так.

– И начиная с того момента те, кто хотят, чтобы вы молчали, ополчились на вас, так? Брэй кивнул.

– Теперь соображайте! – продолжал Сеймондс. – С того момента, как я занял свой кабинет, ваше досье находится только в моем распоряжении, то есть вот уже два с половиной года оно у меня. Его можно взять только по получении двух подписей, одна из которых – моя. Но его никто не брал, и во всей Англии нет ни у кого больше сведений о том, что сдача Греймиса-Барсука связана с вашим именем.

– Что вы пытаетесь внушить мне?

– А то, что информация об этом может находиться еще только в одном месте.

– Выкладывайте: где?

– В Москве.

– Это лишь означает, что Москва в курсе двойной игры Барсука. Он продолжает работать и на них.

– Вполне возможно. Как и некоторые из тех, кого вы перекупили, Барсук – пьяница. Нам не больно-то он нужен, но мы не можем сдать его обратно. Он не просто пьяница, он хронический алкоголик с многолетним стажем. Его взяли на работу в КГБ за прежние заслуги. Он был когда-то неплохим солдатом. Мы подозреваем, что он засветился довольно давно. Но он никому не был нужен, пока вы не натолкнулись на него. Так кто стоит за вами?

– Похоже, я не очень удружил вам, сдав Барсука, – уклончиво заметил Брэй, не глядя в глаза Сеймондсу.

– Вы не знали об этом. Не знал и я. Кто эти люди, Брэй?

– Это те, у кого есть контакты с Москвой. Очевидно, так. Мы тоже так работаем.

– Тогда я вынужден задать вам один вопрос, тот самый, который был неуместен еще несколько часов назад. Это правда… то, что болтают в Вашингтоне? Вы работаете с Серпентом?

Скофилд посмотрел на англичанина.

– Да, – сказал он просто.

Сеймондс произнес спокойно и отчетливо:

– Мне кажется, я мог бы убить вас за это… Ради Бога, скажите мне – почему?

– Если этот вопрос подразумевает либо мою смерть, либо мой полный ответ, то по всему выходит, что у меня нет выбора, не так ли?

– Есть еще промежуточный вариант: я забираю вас и сдаю в американское посольство.

– Не делайте этого, Роджер. И не просите, чтобы я рассказал еще что-то именно сейчас. Позже, возможно, но не сейчас.

– А почему я должен согласиться с этим?

– Просто потому, что вы меня знаете. Я не могу назвать какие-либо другие причины, чтобы вы согласились.

Сеймондс отвернулся. Несколько минут оба молчали. Наконец англичанин посмотрел на Брэя:

– Как все просто: вы меня знаете! А знаю ли я вас?

– Я бы не пытался связаться с вами, если бы не был уверен в этом. Я не прошу незнакомых людей рисковать своей жизнью ради меня. И я еще раз прошу вас: не ходите домой. Вы уже отмечены, так же, как и я… Если вам удастся скрыться, то все будет хорошо, но если они обнаружат, что вы встречались со мной, вам не жить.

– В данный момент я нахожусь на экстренном совещании в Адмиралтействе. Соответствующие телефонные звонки поступили мне в кабинет и на квартиру. Мне сообщили, что мое присутствие на этом совещании необходимо.

– Очень хорошо. Именно этого я и ждал от вас.

– Черт бы вас побрал, Скофилд! У вас всегда был этот дар. Вы давите на людей до тех пор, пока они не сдадутся. Да, я знаю вас! И я кое-что сделаю для вас, раз вы просите! Но не потому, что вы стали героем мелодрамы. Меня это не впечатляет! Зато кое-что действует на меня неотразимо. Я уже сказал, что готов убить вас за то, что вы связались с Талейниковым. Я думал, что способен сделать это, но я подозреваю, вы каждый раз понемногу убиваете себя сами, когда видите его рядом. И этого для меня вполне достаточно.

Глава 29

Брэй спустился по лестнице и вышел из частной гостиницы на Найтсбридж. Солнце сияло вовсю. Он остановился у киоска, купил "Таймс" и направился в небольшой ресторанчик. Там он устроился за столиком напротив входной двери и отметил про себя, что рядом на стене висит телефон. Было еще только четверть десятого, и до звонка Роджеру Сеймондсу оставался целый час. Он должен был выйти на связь ровно в 10.15 по номеру, который обещали не прослушивать.

Заказав завтрак изъяснявшейся на кокни официантке, он развернул газету и нашел то, что искал. Сообщение дали прямо на первой странице в верхнем левом углу:

СМЕРТЬ НАСЛЕДНИЦЫ ВЕРАХТЕНОВ

Эссен. Одиль Верахтен, дочь Вальтера Верахтена и внучка Анселя Верахтена, основателя компании "Верахтен веркс", была найдена мертвой в своем доме на Верденштрассе минувшей ночью. Смерть, которую констатировал домашний врач семьи Верахтен, наступила в результате сердечной недостаточности. Около десяти лет Одиль Верахтен управляла делами широко разветвленной сети компаний под руководством отца, в последнее время отошедшего от дел. Родители покойной проживают в уединении в своем имении в Штадтвальде и оказались не в состоянии как-либо прокомментировать случившееся. Похороны состоятся в узком семейном кругу, захоронение будет произведено на частных землях в пределах семейной резиденции. О судьбе компании будет объявлено в ближайшее время, но решение по этому вопросу остается не за Вальтером Верахтеном, который, как сообщалось, серьезно болен. Одиль Верахтен была прекрасным украшением чопорных светских салонов и гостиных города. Подвижная и энергичная, она смолоду посвятила себя деятельности, находясь в окружении склонных к самолюбованию, неприступных дельцов Эссена. Никто не сомневался в ее способностях управлять делами…

* * *

Скофилд быстро просмотрел подробности личной жизни наследницы огромного состояния, которые смаковала газета, изображая развращенную своевольную самку, пользовавшуюся приемами великосветской шлюхи. Корреспонденту, по-видимому, нравились преувеличения. Далее шла еще одна заметка:

СМЕРТЬ ВЕРАХТЕН ЗАТРАГИВАЕТ ИНТЕРЕСЫ "ТРАНСКОММЬЮНИКЕЙШНЗ"

Нью-Йорк. Как удалось выяснить, Уолл-Стрит была удивлена, когда группа консультантов "Транскоммьюникейшнз инкорпорейтед" вылетела в Эссен, Западная Германия, для участия в переговорах с представителями компании "Верахтен веркс". Внезапная смерть Одили Верахтен, сорока семи лет, и фактическое отстранение от дел ее отца Вальтера Верахтена, семидесяти шести лет, повлекли за собой ситуацию, при которой огромная компания остается практически без авторитетного руководства. Потрясение вызвало сообщение, полученное в хорошо информированных кругах и касающееся доли участия "Транскоммьюникейшнз" в капиталах "Верахтен веркс". Вложения американского капитала в немецкие торговые и промышленные сферы обычно не сопровождаются пристальным вниманием в лабиринтах власти Эссена, но отнюдь не тогда, когда становится известным" что количество акций превышает двадцать процентов. Ходят настойчивые слухи, что реальные инвестиции "Транскоммьюникейшнз" составляют по меньшей мере пятьдесят процентов от общего капитала, что, как заявили в штаб-квартире конгломерата, находящейся в Бостоне, не соответствует действительности.

* * *

На какой-то момент Брэй оторопел, среагировав на "штаб-квартиру в Бостоне". Мало того, в заметке содержалась дополнительная информация, заставившая мозг Скофилда лихорадочно заработать. Джошуа Эпплетон IV – сенатор от штата Массачусетс, происходил из семьи Эпплетон, наиболее влиятельной в политическом и финансовом плане, к тому же входившей в окружение Кеннеди. Не означает ли это возможную связь семейства Эпплетон с транснациональными корпорациями – легальную или завуалированную – и в частности с "Транскоммьюникейшнз"? Это следует выяснить, подумал Скофилд. Итак, он выудил две детали из газетного сообщения и получил пищу для размышлений. Но ход его мыслей прервал телефонный звонок. Трубку сняла все та же официантка, которая говорила на кокни. Скофилд взглянул на часы – стрелки показывали 10.08. Через семь минут ему надо связаться с Сеймондсом. Хорошо бы разговор официантки не затянулся по времени, не превысил семи минут. Брэй уставился на губы официантки. Та буркнула что-то в трубку, а затем крикнула в зал:

– Мистера Б.Хагата к телефону.

Никто из посетителей не пошевелился. И тут до Брэя дошло: Б.Хагат – это Б.Агата!

Беовулф Агата, Медведица Агата, то есть Скофилд. Но что это? Неужели Сеймондс решился продемонстрировать свои возможности сверхчеловека? Или он дает понять Брэю, как быстро, оперативно и безупречно работает английская служба безопасности? Выходит, Сеймондса нельзя оставлять одного. Бог мой, ну и дурак, рассердился Скофилд.

И все же он поднялся, прихватив портфельчик, и не спеша подошел к телефону.

– Доброе утро, Беовулф! – послышался мужской голос. Дикция была примерно-показательная, словно у выпускника "Баллиол-колледж". – Полагаем, вы уже отдохнули после своего излишне утомительного путешествия от Рима до Лондона?

– С кем я говорю?

– Мое имя не имеет никакого значения, так как ничего не скажет вам. Наша задача состоит в том, чтобы добиться взаимопонимания. Мы нашли вас, мы и впредь будем делать это без особого труда, но это так утомительно скучно, куда лучше было бы обеим заинтересованным сторонам сесть за стол переговоров и спокойно обсудить наши разногласия. Возможно, вы обнаружите, что они не так уж велики.

– Я не слишком комфортно себя чувствую рядом с людьми, которые намерены убить меня.

– Я позволю себе внести поправку. Кое-кто, конечно, стремится уничтожить вас, зато другие пытаются вас спасти.

– Зачем бы это им? Чтобы устроить мне сеанс химической терапии и выяснить, что я узнал и что сделал?

– То, что вы узнали, ничего не значит, а сделать вы уже ничего не сможете. Вам прекрасно известно, что сделают с вами ваши люди, если вы попадетесь им в лапы. Не будет ни судебного разбирательства, ни публичных слушаний. Вы слишком опасны для очень многих, и поскольку официальное клеймо предателя на вас уже поставлено, а вы еще и напортачили, а затем скрылись за границу, то вы будете уничтожены при первом удобном случае. Неужели вас ничему не научил инцидент на Небраска-авеню?.. Ну а мы можем уничтожить вас, как только вы выйдете из этого ресторана, а то и несколько раньше, в самом ресторане.

Брэй обвел взглядом сидящих вокруг, вглядываясь в лица людей за столиками, стараясь угадать, кто экзекутор, поймать его взгляд, брошенный из-за развернутой газеты или поверх поднятой чашки кофе. Кандидатов было не много, и он не знал, сколько их точно. И уж конечно в толпе на улице его поджидают невидимые пока убийцы. Итак, он в ловушке! Часы показывали 10.11, и через четыре минуты он должен позвонить Сеймондсу. Но он знал, что на сей раз имеет дело с профессионалами и не может просто повесить трубку, а затем попытаться набрать нужный ему номер. Если в зале есть наблюдатели, то они не дадут ему сделать это. Брэю оставалось лишь тянуть время в расчете на то, что кто-то из экзекуторов выдаст себя, раздраженный слишком долгим разговором по телефону. Как можно дольше тянуть, оставаясь на телефоне и внимательно следя за каждым посетителем.

– Вы хотите встретиться со мной, я же хочу иметь гарантии, что смогу выйти отсюда живым.

– У вас они есть!

– Одних слов недостаточно. Опишите одного из ваших людей внутри ресторана.

– Давайте сделаем так, Беовулф. Мы вполне сумеем, задержав вас там, сообщить в американское посольство, и, прежде чем вы успеете глазом моргнуть, они возьмут вас. Даже если вам удастся прорваться и уйти от них, мы возьмем вас на втором круге.

Часы показывали 10.12. До связи с Сеймондсом оставалось три минуты.

– В таком случае я делаю вывод, что вы не слишком жаждете встречи со мной. – Сказав это, Скофилд рассчитывал, что, идя ва-банк, он напугает собеседника. Он не сомневался, что говоривший выполняет роль посредника, простого связника. Кто-то стоящий над ним хочет, чтобы Брэндон Скофилд достался ему живым, а не мертвым.

– Я еще раз повторяю, что для всех нас будет лучше…

– Дайте мне вашего человека в зале! – прервал говорившего Брэй. – В противном случае можете звонить в посольство, черт бы его побрал! Я оставляю за собой шанс. Итак, я жду!

– Ну хорошо, – поспешно проговорили на том конце линии. – Там есть человек с сильно запавшими щеками. Он одет в серое пальто…

– Я вижу его.

Брэй отметил про себя, что между ним и экзекутором пять столиков.

– Когда вы выйдете из ресторана, он встанет и отправится за вами. Он и есть ваша гарантия.

10.13. Теперь оставалось две минуты.

– А какие гарантии у него? Как я могу узнать, что вы не уберете его вместе со мной?

– Да выходите же, Скофилд…

– Я рад слышать, что у вас есть для меня и другое имя. А как вас зовут?

– Я же сказал: это несущественно.

– Несущественного не бывает. Мне бы хотелось знать ваше имя.

– Смит. Вас устроит?..

10.14. У Скофилда теперь одна минута. Пора начинать.

– Я подумаю о вашем предложении, и кроме того, мне хотелось бы закончить свой завтрак. – Резко повесив трубку, он переложил кейс в правую руку и быстро направился к человеку, сидевшему за пять столиков от него.

При его приближении человек забеспокоился и медленно полез в карман пальто.

– Не нужно волноваться, – проговорил Скофилд, дотрагиваясь до его руки. – Нападение отменяется. Мне ведено сообщить вам, что вы должны вывести меня отсюда. Но сначала мне нужно позвонить по телефону. Тот, с кем я только что говорил, дал мне номер. Надеюсь, я запомнил его.

Человек со впалыми щеками не шелохнулся и не произнес ни слова. Скофилд вернулся к телефону.

10.14 и 51 секунда. Девять секунд на все про все! Он наморщил лоб, делая вид, что вспоминает номер, затем снял трубку и начал вращать диск. Спустя три секунды после 10.15 он услышал, что электронные приборы подключились к линии, гарантируя чистоту. Он опустил монету.

– Нам придется говорить очень быстро, – начал Брэй, когда Сеймондс снял трубку. – Они выследили меня, у меня проблема.

– Где вы находитесь? Мы поможем. Скофилд объяснил.

– Просто пришлите две машины с сиренами, обычную полицию. Скажите им, что в зале ирландские террористы. Это все, что мне нужно.

– Я записал… Они уже в пути.

– А что насчет Уоверли?

– Завтра ночью. В его доме на Белгравиа-сквер. Я, разумеется, буду вас сопровождать.

– Только завтра? А раньше нельзя?

– Куда же еще раньше? Бог ты мой! Послушайте, единственное, почему он согласился на встречу, это то, что я организовал ему послание из Адмиралтейства. С той самой мифической конференции, на которую был приглашен прошлой ночью.

Брэй хотел прервать Сеймондса, но тот не дал ему заговорить.

– Кстати, вы оказались правы: была сделана проверка, там ли я нахожусь.

– У вас было надежное прикрытие?

– Позвонившему сказали, что совещание нельзя прервать и для меня оставят сообщение, которое я получу по окончании совещания.

– Вы позвонили туда, откуда вам звонили?

– Да, конечно. По телефонной сети Адмиралтейства спустя час десять минут после того, как мы с вами расстались. Для этого мне пришлось разбудить одного беднягу из Кенсингтона.

– Значит, вас могли видеть, когда вы выходили из здания Адмиралтейства. Очень хорошо. Вы не упоминали мое имя в беседе с Уоверли?

– Я использовал одно имя, но не ваше. До тех пор, пока вы не достигнете соглашения, полагаю, у меня будет много хлопот.

Простой и очевидный факт внезапно поразил Брэя: Роджеру Сеймондсу удалось организовать встречу с Уоверли – раз; Матарезе устроили ему, Скофилду, ловушку в ресторане – два; Уоверли согласился на встречу через тридцать шесть часов – три! Значит, никакой связи между предстоящим интервью с Уоверли и человеком, известным как Беовулф Агата, Матарезе не уловили.

– Роджер, а в котором часу завтра вечером?

– В восьмом. Но сначала я должен позвонить ему. Я подъеду за вами около семи. Есть какие-нибудь соображения о том, где вы будете находиться завтра в это время?

Скофилд словно не услышал вопроса. Вместо ответа он сказал:

– Я позвоню вам по этому же телефону завтра в четыре тридцать. Это удобно?

– Вроде да. Если меня не будет, оставьте адресок, по которому я разыщу вас.

– Вы принесете фотографии всех тех, кто шел за вами по следу?

– К двенадцати часам они будут у меня на столе.

– Хорошо. И еще одна просьба. Найдите очень убедительный предлог, благодаря которому вы объясните Уоверли, что не сможете доставить меня на Белгравиа-сквер завтра вечером.

– Что?!

– Именно это вы должны будете сказать Уоверли, когда позвоните ему непосредственно перед нашей встречей. Вы объясните ему, что таковы условия безопасности и что вы лично вернетесь с ним вместе в свой рабочий кабинет.

– Ко мне? Везти его сюда?

– Нет, вы привезете его в отель "Коннаф". В половине пятого я сообщу вам по телефону номер комнаты. Если вас не будет на месте, я оставлю для вас информацию. Вычтите двадцать два из числа, которое я сообщу вам.

– Послушайте, Брэндон, вы просите слишком много!

– Об этом вы не можете судить. Может быть, я прошу об этом, чтобы спасти ему жизнь, а заодно и вам.

Неподалеку на улице послышались звуки сирен лондонских полицейских машин. Через несколько секунд они будут у ресторана.

– Ваша помощь подоспела, – быстро проговорил Брэндон. – Благодарю. – Он повесил трубку и вернулся к столику, где поджидал его мужчина в сером

пальто.

– С кем вы разговаривали? – спросил человек с явным американским акцентом.

Сирены раздавались уже совсем близко.

– Он не назвал своего имени, но выдал необходимые инструкции. Мы должны убираться как можно скорее.

– Почему?

– Что-то произошло. Полиция обнаружила оружие в одной из ваших машин. Этого оказалось достаточно для прибытия полицейского наряда. Ведь в этом районе наблюдается повышенная активность ИРА. Пойдемте!

Человек поднялся из-за стола, едва заметно кивнув вправо. Взглянув по направлению его кивка, Брэй заметил, как женщина средних лет медленно поднялась и, подхватив сумку, заняла позицию у выхода.

Брэй не торопясь пошел к кассе, медленно пересчитал деньги, глядя в окно и стараясь все время держать в поле зрения происходящее на улице. Две полицейские машины почти одновременно затормозили у тротуара. Тотчас собрались любопытные прохожие, но толпа мгновенно рассеялась, как только люди заметили, что полицейские в касках. Страх прогнал любопытных.

Брэй занял исходную позицию у стеклянной входной двери. Как только первый полицейский потянулся к наружной ручке двери, Брэй, зажав портфель под мышкой, схватил за плечи тех, кто за ним следил. Еще одно усилие, и его провожатые лежали на полу. Брэй закричал:

– Проверьте, нет ли у них оружия! Я слышал, что они собирались подложить бомбу в Скотч-Хаус!

Пока полицейские разбирались с парой предполагаемых террористов и в воздухе мелькали попеременно то руки, то ноги, Брэй, буквально перекувырнувшись, рванулся влево к выходу и выкатился на улицу. Вскочив на ноги, он ринулся за угол и не останавливаясь промчался чуть ли не три квартала. Глянув в витрину магазина и убедившись, что его никто не преследует, он сбавил темп и через несколько минут смешался с толпой прохожих. В потоке покупателей он, пройдя меж колоннами роскошного портала, влился в "Харродс". В магазине он мгновенно сориентировался и направился к невозмутимому служащему: ему вновь был нужен телефон. На этот раз он собирался позвонить в Париж, чтобы застать Талейникова в квартире на рю де Бак, прежде чем тот выйдет из дома, уезжая в Англию. Сделать это было необходимо, ибо теперь Скофилд уже не мог вернуться на Найтсбридж, опасаясь Матарезе.

– Идите к южному входу, там на стене автоматы, – посоветовал служащий в ответ на вопрос Брэя.

Утро не раннее, подумал Брэй, дозвониться будет не сложно. Так и оказалось.

– Я выезжаю через несколько минут, – сказал Талейников, услыхав голос Скофилда.

– Слава Богу, что я застал тебя. Что с тобой происходит?

– Ничего. А почему ты спрашиваешь?

– Твой голос звучит немного странно. А где Антония? Почему не она ответила на звонок?

– Она отправилась в магазин, должна вот-вот вернуться. А голос мой звучит странно потому, что я не хотел снимать трубку. Мне не нравится этот телефон. – Теперь русский говорил совершенно нормально. С естественными интонациями. – А что произошло с тобой? Почему ты звонишь вне расписания?

– Расскажу, когда ты приедешь, сейчас главное – забудь про отель на Найтсбридж.

– А где ты будешь?

Скофилд уже готов был сообщить про отель "Коннаф", когда Талейников опередил его.

– Я передумал. В Лондоне меня можно будет найти на Тауэр-централ. Ты припоминаешь, что это?

Тауэр-централ? Брэй многие годы не слышал этого сочетания слов, но он вспомнил: кодовое название места на набережной Виктории, где у КГБ была явка, раскрытая американцами в конце шестидесятых годов. Под этим названием подразумевалась база лодок и катеров, курсировавших по Темзе и обслуживающих туристов.

– Я вспомнил, где это, – ответил пораженный Брэй. – Я буду там.

– Ну я пошел…

– Подожди минутку, – остановил его Скофилд. – Скажи Антонии, что я скоро перезвоню.

Некоторое время на линии стояла тишина, потом вновь раздался голос Талейникова:

– Вообще-то она сказала, что зайдет в Лувр, тут ведь рядом. Так что она может задержаться. Я доберусь до аэропорта приблизительно через час. Тебе не о чем, я повторяю, не о чем беспокоиться.

Раздался щелчок, и телефон разъединился – русский положил трубку.

Последние слова, произнесенные Талейниковым по телефону, оглушили Скофилда словно раскат грома.

Подобно молнии в мозгу сверкнуло: "Тебе не о чем – я повторяю – не о чем беспокоиться".

Брэя осенило, что причина для беспокойства есть, и заключается она как раз в Антонии Граве.

Три не связанных друг с другом сообщения, услышанные им по телефону, должны были навести его на мысль. Скофилд попытался понять, почему русский связал воедино информацию про Лувр, про то, что он доберется до аэропорта за час, и подчеркнул, что Скофилду нечего беспокоиться.

Лувр находился на другом берегу Сены, но действительно недалеко. Аэропорт же был уж никак не в часе езды от места, где остановились Антония и Талейников. Почему он так сказал?

Внезапно Брэй нашел ускользающую нить, и почувствовал, будто его обдали холодной водой. Скорее всего Талейников обнаружил нечто необычное в обстановке на рю де Бак, что-то насторожило его. Может быть, знакомое лицо в уличной толпе, или автомобиль, подозрительно долго стоявший напротив их жилья, или любой инцидент, случившийся неподалеку. Наверное, русский решил переправить Антонию на другую квартиру, расположенную за рекой, и, очевидно, на это ему понадобится час или около того. Значит, русский будет оставаться в Париже еще с час. Вот что означали его слова о том, что не надо беспокоиться. Он говорил странные вещи, но он ведь очень осторожен. А телефон могли прослушивать, и он не сказал поэтому ничего разоблачающего их с Антонией. Впрочем, так ли это? Правильно ли Брэй его понял?

…А может, русский убил ее? Ведь убил же он тогда его жену?! Может, ему спокойнее, когда никакой связной не существует? Ведь русский первым предложил убрать Антонию, эту девочку с холмов Порто-Веккьо, эту последнюю нежданную любовь Скофилда. Неужели он способен на это?

Да нет же! Теперь совсем не та ситуация. Зачем ему убивать ее, если он не собирается поймать и сдать Беовулфа? Ведь конец Беовулфа означал бы и конец его самого. Талейников не нужен КГБ даже с американцем. И охоту за Матарезе русский не мог прекратить. Не мог он и убить без необходимости. Профессионалы так не поступают. Тем более теперь, когда последствия будут страшные. Но, с другой стороны, что такое необходимость, как не убежденность человека, что надо поступить так, а не иначе?..

* * *

Отель "Коннаф" отличался не только превосходной кухней, но и высоким уровнем обслуживания. Получить там комнату не так-то легко, необходимо было заказывать ее заранее.

Фешенебельный отель на Карлос-плейс представлял собой один из оставшихся бастионов империи, являясь символом могущества, роскоши и основательной жизни прежних времен. Несмотря на дороговизну, он привлекал солидностью, комфортом и респектабельностью; его постояльцы сразу начинали чувствовать свою значимость в этом мире. Желающих поселиться было хоть отбавляй, номера не пустовали.

Скофилд знал это, знал и то, что в таком отеле он почти неуязвим, малодосягаем, что местоположение его удобно и надежно. Посему некогда он предпринял усилия, чтобы войти в контакт, а затем и подружиться с директором финансовой группы, то есть с фактическим владельцем отеля. Все театры имеют места и ложи для "своих", во всех ресторанах существуют столики, на которых всегда стоит табличка "заказано" на случай внезапного появления постоянных солидных клиентов, и все отели резервируют номера для подобных целей. Брэй добился того, чтобы за ним оставили комнату и он мог рассчитывать на нее в любое время.

– Номер шестьсот двадцать шестой за вами, – сообщил администратор, как только Брэй представился по телефону. – Можете сразу подняться туда на лифте. Все к вашим услугам, регистрационный бланк заполните в номере.

Все складывалось удачно, и оставалось решить лишь один вопрос. Вернуться в прежнюю гостиницу за вещами он не мог, и вся его одежда и мелочи оставались там. Ему предстояло обзавестись новым гардеробом, включая пальто, шляпу и все необходимое. Бумаги и документы были у него с собой в портфеле. Но о чем приходилось сожалеть, так это о множестве самых разных инструментов и приспособлений, нужных для работы. Разумеется, он постарается приобрести и эти предметы, а там жизнь покажется веселей. И он направился назад в "Харродс". На покупки ушло около часа, что было прекрасно: по крайней мере, все это время он не думал о том, что же произошло в Париже.

Около полуночи Брэй вышел из номера, спустился на служебном лифте в фойе и вышел через запасной выход на улицу. Спустя минуту он уже сидел в такси, водителю было ведено доставить пассажира к мосту Ватерлоо. Откинувшись на заднем сиденье с сигаретой в зубах, Скофилд размышлял о том, как воспринял Талейников перемену места встречи, как отреагировал за недостаточностью объяснений на внезапное и нелогичное решение Брэя сменить гостиницу. Да, он ничего еще не знает, разумеется, и новая тактика может насторожить его. Но вроде бы не должна, если он доверяет Скофилду. Сказал же ему Талейников в одном из разговоров по телефону: "Я тебе не враг!" Ну уж не друг, это точно. А еще точнее было бы сказать: "Не я твой враг!" Враг – это Матарезе. И вот она, абсурдность жизни: благодаря Матарезе он нашел Антонию Граве, обрел любовь.

Что же произошло?

Он постарался не думать об этом. Так или иначе, он вот-вот все узнает.

Они подъехали к мосту Ватерлоо. Скофилд расплатился, злясь на самого себя: его руки дрожали. Выйдя на набережную, он остановился у высокого каменного парапета Темзы, наблюдая за огромной баржей "Каледония". Постояв некоторое время, он направился в сторону отеля "Савой", избрав аллейку для прогулок. Он шел не спеша, вглядываясь в одинокие фигуры прохожих. Но таковых было мало. Люди все больше шли парами, по трое, а то и небольшими группками. Они гуляли, несмотря на поздний час. С аллейки Скофилд свернул в сквер, продолжая искать глазами русского. Его нигде не было видно. Может, на машине подъедет, подумал он, начиная волноваться. Было без пяти час. Что я дергаюсь, подумал Брэй, ведь русский сказал, что может появиться и к трем утра. Однако мысли о Париже, о Тони не давали ему покоя.

Вспыхнула чья-то зажигалка, пламя держалось секунду, затем погасло, но тут же вспыхнуло вновь, словно кто-то собирался прикурить еще одну сигарету или не сумел зажечь первую. Всполох пламени Брэй засек боковым зрением, теперь же взглянул в направлении огонька, развернувшись и не скрывая любопытства. У решетчатых ворот пирса, закрытых на цепь, рядом со входом на стоянку туристических судов Скофилд увидел Талейникова и едва удержался, чтобы не побежать. Он шел за ним, пока не догнал, и убедился в отсутствии слежки. Талейников, несомненно, видел его, но тоже соблюдал осторожность, да еще прикрылся провожатой – неизвестной блондинкой. Пора бы от нее избавиться, подумал Брэй, и жестом дал понять Талейникову, пусть, мол, убирается. Но русский продолжал одной рукой обнимать женщину за талию. Что делает этот русский? Нашел время для развлечений с проститутками!

Проститутки? Проститутка, сопровождающая курьера… О Бог мой!

От возбуждения Скофилд чуть не угодил под проезжавшую машину. Всем его вниманием теперь завладела женщина, что шла рядом с Талейниковым. И внезапно он понял, а поняв, сразу узнал: выкрашенная в блондинку Антония неуверенной походкой шла рядом с русским, почти повиснув на нем.

Талейников обнимал ее на самом деле просто для того, чтобы девушка держалась на ногах.

Антония была скорее мертвой, чем живой.

Глава 30

– У нее было сильное отравление, – сообщил Талейников сразу же.

– Какого черта ты притащил ее в Лондон? – раздраженно спросил Брэй. – В Париже сотни мест, а по всей Франции еще больше, где она была бы в безопасности! Ты знаешь это не хуже меня!

– Если бы я был уверен в полной безопасности этих мест, то уж наверное оставил бы ее там, – холодно возразил Василий. – Не думай, что я не учел всего.

Тут только Брэй понял, в чем дело, и сразу осекся, потому что чуть не задохнулся от приступа эмоций. Его захлестнула бесконечная благодарность. Значит, с ней что-то случилось, и она доставила массу хлопот. Талейников легко мог убить ее, но разумеется, теперь совсем по иным причинам, чем другую женщину тогда, в Восточном Берлине.

– Ей нужен врач?

– Я думаю, что прямой необходимости нет. Время должно сделать свое дело.

– Чем ее отравили?

– Скополамин, по-моему.

– Когда это случилось?

– Вчера рано утром.

– Вчера?.. То есть восемнадцать часов назад? – Но времени для объяснений уже не было. – У тебя машина?

– Нет.

– Тогда надо поймать такси.

По лицу Скофилда можно было видеть, что он ищет слова благодарности, но он промолчал.

– Нам нужно многое обсудить, давай поспешим. – Талейников покрепче подхватил Антонию, и все трое двинулись в поисках такси.

* * *

Антония наконец заснула, и мужчины чуть успокоились: сон поможет ей восстановить силы. До того, как удалось ее уложить, она выдала несколько приступов истерики, впадая в невероятное возбуждение, почти агрессию, а затем стихая. Слезы душили ее, да она и не сдерживала их.

– Так что же все-таки произошло? – спросил Брэй, усевшись наконец в кресле и налив себе виски.

– Утром, я имею в виду вчера утром, – начал Талейников, – они сказали, что ты погиб.

– Ну и какая здесь связь?

– Именно благодаря этому мне удалось заполучить ее назад. – Он оторвал взгляд от своих рук и взглянул на Скофилда. – Ведь мало есть такого, чего бы я не знал про человека по прозвищу Медведица Агата.

– Не понимаю.

– Короче говоря, я по телефону выдал им себя за тебя. При этом мне пришлось ответить на ряд контрольных вопросов, чтобы они могли убедиться, что с ними говорит тот, кто им нужен. Вопросы оказались не очень сложными, я сумел соответствовать. В итоге я предложил им себя – то есть тебя – вместо девушки, и они согласились.

– Начни, пожалуйста, сначала.

– Мне кажется, я понял, в чем дело. Матарезе, или, скорее всего, какая-то часть из них, хотят заполучить тебя живым. Вот почему кое-кому в пределах организации было сообщено, что тебя уже нет, и охота продолжается только за русским. Мне кажется, я понял это. – Талейников отпил глоток.

– Но что конкретно случилось с Антонией?

– Они выследили ее. Не спрашивай меня как, я не знаю. Возможно, все началось еще в Риме или даже в Хельсинки, я не могу утверждать.

– Что потом?

– Вчера рано утром, за четыре или пять часов до твоего звонка, она отправилась в булочную, которая совсем рядом, буквально в соседнем доме. Прошел час, но она не возвращалась. Я стоял перед выбором: либо отправиться на поиски, не зная, откуда и как их начинать, куда идти в первую очередь; либо ждать, пока кто-нибудь не придет к ней в квартиру. Теперь ты видишь – у них не было выбора, как я и предполагал. Телефон звонил несколько раз, но я не снимал трубку, рассчитывая на то, что чем дольше я не беру ее, тем быстрее произойдет наша встреча: они ведь не пришли бы в пустую комнату.

– Но ты ведь ответил на мой звонок?

– Да, но ты позвонил значительно позже, когда сделка уже состоялась.

– Каким образом?

– В итоге у меня была встреча по очереди с двумя мужчинами. Это был поистине тяжелый момент в моей жизни: мне стоило огромных усилий не убить их обоих, особенно одного, того, у которого на груди была эта дьявольская метка. Я обнаружил ее, когда сорвал с него одежду. Это была пара, которая убивала в Ленинграде и Эссене. Позднее ты поймешь, в чем тут дело. Этот вопрос мы должны обсудить.

– Ну, продолжай.

Скофилд потянулся за бутылкой.

– Когда пришел первый, я без особого труда успокоил его, по крайней мере, на час или около того. В этот момент зазвонил телефон. Это должен был быть второй. Я подошел к телефону и ответил, стараясь говорить как можно более "по-американски", то есть с явно выраженным американским акцентом. Во всяком случае, я старался изобразить американца, как мог. Можешь себе представить ужас человека, на глазах у которого раскололось небо над Парижем? Вот так истерично и вел себя звонивший по телефону. Он буквально визжал, объясняя, что определенная ошибка была допущена в американском посольстве в Лондоне, в результате чего распространили ложную информацию. Мне кажется, такое "предательство", спланированное специально, он разыграл, чтобы сделать предложение о перемирии. Он даже сказал, что в Лондоне находится какой-то обманщик, дезинформатор.

– Но ведь такая реакция была вызвана тем, что ты представился моим именем?

– Скажем так, я ответил утвердительно, когда он спросил, не Скофилд ли я. Я не мог противостоять такому соблазну, к тому же я уже слышал почти сорок восемь часов назад, что ты убит. – Русский помолчал, потом добавил: – Двумя неделями раньше, в Вашингтоне.

Скофилд нахмурился.

– Но человек, который говорил с тобой по телефону, знал, что на самом деле я жив, так же как об этом знают те, кто находится здесь, в Лондоне. Тогда выходит, что ты поступил верно. Только некоторым из Матарезе было сообщено, что я мертв.

– Это говорит тебе о чем-нибудь?

– То же самое, что и тебе. Они хотят получить всю информацию, и сравнить различные варианты.

– Вот именно. Выглядит все очень просто. Если, например, кто-то из организации больше не нужен, ему говорят, что дело сделано. Так и с тобой: все, мол, уже улажено. Таким образом достигается нужный эффект. Для определенного числа людей тебя больше нет, им не надо продолжать за тобой охоту.

– Но почему? Ведь меня до сих пор преследуют, строят ловушки!

– На этот вопрос может быть два ответа, как мне кажется, – ответил русский. – Как и любая другая террористическая организация, Матарезе имеют свои недостатки организационного и тактического характера, выражающиеся прежде всего в управлении многочисленными отрядами рядовых исполнителей. Убийц-фанатиков очень трудно остановить, и если ты понадобился кому-то из руководства, то самый простой способ для того, чтобы они прекратили преследовать тебя, это сказать, что тебя больше нет. Только так можно остановить осуществление запланированного убийства.

– Это твой первый ответ. Каков будет второй? Почему, с какой целью кто-то хочет сохранить мне жизнь? Ведь, как я понимаю, теперь за мной охотятся именно эти люди.

– Чтобы сделать из тебя наследника Матарезе, а если не совсем наследника, то во всяком случае нечто очень близкое к этому.

– Что?!

– Подумай над этим. Поразмысли, какая польза была бы от тебя для такой организации.

Брэй молча уставился на бывшего офицера КГБ.

– Не больше, чем от тебя.

– Ты ошибаешься, гораздо больше! Об этом можно судить хотя бы уже по тому, что попыток примирения со стороны Москвы не было предпринято, в то время как Вашингтон проявил в этом смысле удивительную откровенность. Вообще говоря, я ожидал этого. Ты очень многое можешь сделать для этих людей, а потому был бы огромным приобретением для них.

– Я могу допустить то, о чем ты говоришь.

– Прежде чем Одиль Верахтен убили, она успела сделать мне предложение, на которое явно не имела права. Этим людям не нужен русский. Они хотят заполучить только тебя, и если они не смогут этого сделать, то будут вынуждены убить тебя, но тем не менее пока кто-то хочет предоставить именно тебе право выбора.

– Давай все же вернемся к Парижу. Как тебе удалось заполучить ее обратно?

– Это было не очень трудно. Человек, который разговаривал со мной по телефону, был очень напуган. Возможно, он боялся потерять свое место или того, что будет убит. Я спросил, что, по его мнению, должно случиться с солдатом, имеющим небольшой специфический знак на груди, то есть с тем, кто сейчас находится рядом со мной. Уже этот вопрос сам по себе послужил поводом для продолжения нашей беседы. Я сделал ему несколько предложений, и в итоге мы сошлись на том, что обмен девушки на солдата с клеймом вполне устроит обе стороны. К тому же "Беовулф" якобы устал блуждать в темноте и хочет наконец прислушаться к предложениям его преследователей. По-моему, все было проделано достаточно гладко, и твоя профессиональная честь не задета, так как условия обмена выглядели вполне обоснованными с точки зрения профессионала. Ведь он хочет получить определенные гарантии, идя на компромисс, то есть девушку должны освободить. Ведь теперь мои действия соответствуют твоей знаменитой настойчивости!

– Выглядит весьма правдоподобно, – заметил Скофилд. – А как ты сумел продемонстрировать другие стороны моей личности? Ведь тебе пришлось отвечать на вопросы относительно моих родителей и тому подобное?

– Ну, здесь не было ничего особенно сложного. Один из вопросов касался факта и географии совершенного тобой четвертого по счету убийства.

– Да, это было в Лиссабоне, – задумчиво произнес Брэй. – Ты должен был знать это… Ну а то, что было потом, очень легко представить. Для этого, как я полагаю, не требуется особой фантазии. Была целая серия телефонных звонков – исключением явился лишь мой звонок из Лондона, – и с каждым из них ты получал новые инструкции по поводу намеченного обмена. Местом обмена скорее всего была выбрана автомобильная трасса с односторонним движением. Предполагалось наличие одной машины, в которой находились Антония и водитель, а на всю операцию отводилось от одной до полутора минут.

Русский утвердительно кивнул.

– В девять часов на Елисейских полях, недалеко от Триумфальной арки. Автомобиль с девушкой я захватил, а водителя и солдата связал и выбросил на перекрестке. Теперь Париж уже далеко позади.

Брэй опустил стакан на стол и подошел к окну, выходившему на площадь.

– В начале разговора ты сказал, что у тебя была альтернатива: или сразу отправиться на ее розыски, или ждать на рю де Бак. Но мне кажется, у тебя была еще третья возможность. Однако почему-то ты не воспользовался ею… Ты ведь мог уехать из Парижа, не дожидаясь никаких звонков.

Талейников закрыл глаза.

– Это как раз то, чего я не мог сделать. Я понял это еще тогда, на Корсике, когда впервые увидел, как ты смотрел на нее. Я еще тогда подумал, какое это безумие, как несвоевременно… – Он замолчал, подбирая слова.

– Безрассудно? – спросил Брэй.

– Да. Именно безрассудно… – Василий поднял стакан и допил содержимое одним глотком. – В Восточном Берлине и после него было достаточно жертв, чтобы суметь остановить себя теперь. Их список исчерпан… А теперь вернемся к нашим делам. Как я понимаю, ты уже видел газеты?

– Ты имеешь в виду людей из "Транскоммьюникейшнз", их участие в делах "Верахтен веркс"?

– Здесь просматривается совпадение. Надеюсь, ты обратил внимание на местонахождение их штаб-квартиры? Бостон, штат Массачусетс. Полагаю, этот город хорошо знаком тебе.

– Это больше, чем простое совпадение. Этот город – неотъемлемая часть, почти вотчина Джошуа Эпплетона, аристократа и конгрессмена, чей дед был одним из приглашенных на виллу Матарезе. Было бы интересно узнать, есть ли хоть какая-нибудь связь между ним и фирмой.

– Ты сомневаешься в этом?

– В этом деле я предпочитаю сомневаться всегда и во всем, – медленно проговорил Скофилд. – Возможно, теперь, когда мы сведем воедино множество фактов, о которых ты мне расскажешь, я буду думать по-другому. Давай еще раз. Начнем с того момента, как мы покинули Корсику.

Талейников кивнул.

– Сначала был Рим. Поэтому рассказывай ты. Расскажи мне о Скоцци.

Брэй рассказал о своем первом контакте с Матарезе, а также о том, что Антония была втянута в преступный мир "Красных бригад".

– Поэтому она и скрывалась на Корсике? – перебил его Василий. – Она хотела удрать от них?

– Да. Все то, что она рассказала нам об источниках финансирования "Красных бригад", наводит на мысль, что они существуют при поддержке Матарезе…

Потом Скофилд рассказал об убийстве Гильома Скоцци, осуществленном по приказу человека, носившего фамилию Паравачини.

– Это был первый случай, когда я услышал о своей собственной смерти. Они упорно принимали меня за тебя, полагая, что я уже мертв и на них вышел ты… А теперь расскажи мне о Ленинграде. Что произошло там?

Перед тем как начать рассказ, Талейников глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Ему было очень тяжело вспоминать о цепи трагических событий, участником, а может быть, виновником которых ему пришлось стать.

– Эти люди убивали и в Ленинграде и в Эссене. Это чудовища, настоящие фидаи двадцатого века, наследники Хасана ас-Сабаха, которым вера затмевает рассудок.

Он рассказывал неторопливо, внешне спокойно, останавливаясь лишь иногда, чтобы подлить виски в стакан, без чего выдержки для страшного повествования могло бы и не хватить. Скофилд оставался безмолвным. Ему нечего было сказать. Русский закончил свой рассказ ночным приключением в Штадтвальде и смертью Одили Верахтен.

– Князь Андрей Ворошин превратился в Анселя Верахтена, основателя германской компании "Верахтен веркс", второй после Круппа ведущей промышленной компании Европы. Для участия в делах компании и для осуществления деятельности Матарезе была выбрана его внучка.

А семьи Скоцци и Паравачини породнились благодаря браку по расчету. Но граф не ожидал, что из-под него выбьют стул, то есть, я хочу сказать, его убрали, чтобы занять его кресло. Теперь всем заправляет Паравачини.

– Давай вспомним о "Транскоммьюникейшнз", реальных владельцах "Верахтен веркс", – вклинился Талейников. – И Паравачини, и тот, кто представляет "Транском", являются частью Матарезе. Но не их голоса решающие. Так чем мы располагаем в итоге? – заключил Талейников.

– Мы подбираемся как раз к тому, о чем говорил тебе еще в Москве старик Крупский. Люди Ордена Матарезе управляют не всеми структурами этой организации. К тому же есть кто-то имеющий самый большой пакет акций, то есть самую большую власть. Остальные существуют и действуют лишь до тех пор, пока приносят пользу. Другими словами, Скоцци и Ворошин были нужны в определенный момент, ибо внесли капиталы и что-то знали, чем-то обладали. Их убрали, как только они перестали быть полезны.

– Для чего полезны? Вот главный вопрос! В чем их цель? – Талейников резко поставил пустой стакан на стол. – Чего хотят Матарезе? Они насаждают панику в государственных структурах, они убивают своих соратников. Но почему? Если они вложили все свои капиталы в дело под названием разрушение, то я не могу понять, как и в каком виде они получат конечную прибыль. Это вне здравого смысла!

Скофилд вдруг вскочил и бросился в соседнюю комнату. Антония спала, одеяло сбилось, девушка лежала в неестественной позе, но она не просыпалась, и крик, который услышал Скофилд, Антония издала во сне. Он укрыл ее и вернулся к Талейникову.

– Меня все время преследует слово "хаос", – проговорил Скофилд. – Всеобщий беспорядок, тотальная неразбериха. Столкновение тел в пространстве. То, что было до акта Творения.

– Ты о чем? – спросил Василий.

– Я не уверен, что знаю. Меня просто преследует это слово "хаос", не знаю почему.

– Да, мы не знаем многого. У нас четыре фамилии, две из них уже не имеют значения: эти люди мертвы. Мы обнаружили существование мощных конгломератов, которые не только контролируют промышленность, но и содержат, а может и контролируют деятельность различных террористических организаций. Скажем, итальянцы платят "Красным бригадам", немцы финансируют фашистов. Кто его знает, кого содержит "Транском", может быть, всего двоих-троих, то есть избранных профессионалов – убийц по найму? Мы нашли Матарезе, но не видим их. И неизвестно, какую цену мы заплатим за эти знания. Безумие? А может, кое-что похуже?

– Вот именно похуже. Нас убьют. Могли бы убить…

– Твои слова звучат как пророчество. Мне они не нравятся.

– Мне тоже не нравятся. Но предположим, что мы бы не только обнаружили их, но и захватили одного из них.

– Заложника?

– Да. Именно заложника.

– Но это уж точно безумие!

– Почему же? Ведь захватил же ты госпожу Верахтен.

– Захватил! Ночь, поля, автомобиль. Я выбрался из их поместья с ее помощью. Но у меня и в мыслях не было брать ее в заложницы, и я не собирался перебросить ее в Эссен и включить в какую-либо операцию.

– "Красные бригады" захватили Альдо Моро почти в восьми кварталах от штаб-квартиры римской полиции и продержали его там, но я, в общем-то, не об этом.

Талейников подался вперед.

– Уоверли?

– Да, – коротко ответил Брэй.

– Но как? Вся американская сеть в Лондоне поднята на ноги, Матарезе преследуют тебя по пятам. Что ты задумал? Прорваться в Министерство иностранных дел Англии и добиться приглашения на чай?

– Уоверли будет доставлен сюда, в эту комнату, сегодня около восьми вечера. Талейников присвистнул.

– Можно спросить, как ты это организовал? Брэй рассказал ему о Сеймондсе.

– Он взялся поспособствовать этому, так как полагает, что сам факт нашего сотрудничества с тобой является достаточным основанием, чтобы прорываться на беседу к Уоверли.

– У них для меня есть кодовое имя. Надеюсь, он сказал тебе об этом?

– Да. Серпент.

– Предположительно я должен быть восхищен, но на самом деле этот ярлык меня не вдохновляет. Безобразное прозвище. Кстати, знает ли Сеймондс, что эта встреча – нечто большее, чем дружеская посиделка? И есть ли у него какие-нибудь мысли на тот счет, что ты видишь в Уоверли не только секретаря по иностранным делам?

– Нет, напротив. Когда он запротестовал, отказываясь везти Уоверли сюда, я убедил его, что эта встреча может спасти сенатору жизнь.

– Хорошо. Они приедут одни?

– Да. Я поставил такое условие. Номер в первоклассном отеле "Коннаф". У Роджера нет причин подозревать что-то. И кроме того, встреча Уоверли и человека из МИ-6 не должна вызвать у Матарезе какие-либо ассоциации с моей персоной.

– Ты уверен в этом? Мне кажется, что это самая слабая часть всей операции. Они ведь уже обнаружили, что ты в Лондоне, и им хорошо известно, что ты знаешь фамилии тех четверых людей, которые были приглашены на Корсику. И если Уоверли, являясь преемником кого-то из этого корсиканского клана, при этом встречается с офицером английской секретной службы, который был другом американца, известного под именем Беовулф, то вывод напрашивается сам собой. Если мне ясно, то почему это должно остаться незамеченным для Матарезе?

– По самой простой причине. Они не могут знать, были ли у меня контакты с Сеймондсом в Лондоне. Роджер отличный профессионал, и все его передвижения надежно прикрыты. Заметая следы, я добрался до него с двумя пересадками, а он – как бы не с четырьмя. Какое бы то ни было преследование со стороны Матарезе просто исключено.

– Эмоционально и неубедительно.

– Это лучший тактический ход, который я могу предпринять в Лондоне. За исключением одной последней оговорки.

– Что ты имеешь в виду?

– На самом деле никакой встречи не произойдет. Они даже не доберутся до этой комнаты.

– Встречи не будет? Но тогда какой же смысл был в их приглашении сюда?

– Мы должны захватить Уоверли еще внизу, прежде чем Сеймондс поймет, что здесь происходит на самом деле. Роджер поведет машину. Когда они подъедут к отелю, он войдет не через главный вход, а воспользуется одним из боковых.

На всякий случай, а я уверен, что так может случиться, если Уоверли будут сопровождать, ты останешься внизу на улице. Если заметишь сопровождение, в твою задачу входит нейтрализовать лишних участников операции. Я в это время буду у самого входа, где и встречу Роджера. Думаю, мне удастся справиться с ним и затолкать ему в глотку успокоительные таблетки, после чего он проспит несколько часов.

– Но этого недостаточно, – заметил Талейников, стараясь говорить тише. – Тебе придется убить его. На такую жертву следует пойти. Черчилль понимал это в случае с Ковентри и "ультра". А наш случай почти аналогичный. Британская секретная служба одна из крупнейших спецслужб в Европе, известная своим мастерством обнаружения и вылавливания. Нам же предстоит вывезти Уоверли из страны, и если ценой жизни одного человека мы сможем купить дополнительное время, то мы должны пойти на этот шаг.

Брэй внимательно посмотрел на Василия.

– Ты предлагаешь черт знает что!

– Но ты знаешь, что я прав.

Наступила тишина. Неожиданно Скофилд швырнул свой стакан через всю комнату. Осколки разлетелись вдоль стены.

– Черт бы побрал все это!

Талейников подался вперед, его правая рука находилась под пальто.

– Что это значит?

– Ты прав, и я знаю это. Но ведь он доверяет мне, а я должен его убить. Пройдет несколько дней, прежде чем англичане узнают, с чего им следует начинать расследование. Ни МИ-6, ни министерство иностранных дел абсолютно ничего не знают про "Коннаф".

Русский оставался невозмутим.

– Нам необходимо время. Я не вижу никакого другого пути.

– Если он есть, то я надеюсь, что Бог укажет его мне. – Брэй покачал головой. – Мне до смерти надоели все эти "необходимости". – Он взглянул на дверь спальни.

– Все остальное – уже только детали, – продолжил Талейников. – Я буду в машине прямо около входа. Как только я закончу свою работу, если таковая для меня найдется, я пройду внутрь и помогу тебе. Ведь труп необходимо будет забрать вместе с Уоверли и пристроить где-нибудь по дороге.

– У мертвых нет имен, – медленно проговорил Скофилд. Он встал и снова подошел к окну. – Тебе не кажется, что чем ближе мы подходим к ним, тем больше становимся на них похожи?

– Мне кажется, – ответил русский, – что твоя стратегия не заключает в себе ничего необычного. Мы не просто получаем в свои руки преемника Матарезе, мы обязаны его заполучить. Да и какого преемника! Секретаря по иностранным делам Англии! Понимаешь ли ты, что это значит? Мы должны представить его мировой общественности, и все будут слушать его. Уж его-то слова должны быть услышаны! Заставить мир услышать их – вот наша задача!

Из спальни донеслись звуки невнятного тревожного бормотания, перемежавшиеся слабыми вскриками.

– Это будет продолжаться до утра, – проговорил русский. – При таком количестве наркотиков мы имеем еще не самый худший исход.

– Да, я знаю, – ответил Скофилд, прислушиваясь.

– Ну, я пошел. – Русский поднялся, поправляя пальто. – Я позвоню тебе в девять или десять утра, а днем, возможно, заеду. Мы должны будем согласовать детали, условиться о сигналах и тому подобных вещах.

– Хорошо. Это мы сделаем. Куда же ты идешь? Ты можешь остаться здесь, если хочешь.

– Думаю, что нет. Как и в Париже, здесь есть десятки подходящих мест. Я знаю их так же, как и ты. Кроме того, я должен изучить улицы, подыскать машину. Ведь нельзя же без подготовки, без рекогносцировки браться за работу на новом месте.

– Нет, конечно нет. Необходима подготовка.

– Тогда спокойной ночи. Береги ее.

– Буду стараться.

Русский вышел было из комнаты в холл, но в этот момент Скофилд заговорил снова:

– Талейников!

– Да?

– Я сожалею о том, что произошло в Ленинграде.

– Да… да… Спасибо.

Входная дверь закрылась, и Скофилд остался один на один с той, которая стала его судьбой, – Антонией. Она с трудом приходила в себя после стольких испытаний.

Еще не наступило наше время, глядя на спавшую Антонию, думал Скофилд. Можешь ты это понять, девочка?

Тони на мгновение очнулась, словно Брэй высказал мысли вслух и разбудил ее. Она приоткрыла глаза, зрачки блуждали, но через секунду зрение ее сфокусировалось – она узнала Брэя.

Она прошептала его имя.

– Ты поправишься, ты скоро поправишься, они не ранили тебя. Боль, которую ты чувствуешь, причиняет не рана, не побои. Это от химических препаратов. Скоро все пройдет, поверь!

– Ты вернулся…

– Да!

– Не уходи снова… пожалуйста, только не без меня…

– Я не оставлю тебя.

Глаза ее вдруг расширились, рот исказила гримаса, обнажились белые зубы. Она напоминала раненое животное, упавшее на снег… Внезапно душераздирающий вопль вырвался из ее груди, и она вновь потеряла сознание.

Завтра, моя любовь, моя единственная любовь. Завтра приходит с солнечным светом, мы это знаем. И тогда боль пройдет, обещаю тебе. И обещаю тебе кое-что еще, моя несчастная любовь, запоздалая, последняя любовь моей жизни. Завтра, нет, сегодня, сегодня ночью… я доставлю сюда этого негодяя, и кошмар кончится. Талейников прав: мы изничтожим его, сломаем ему хребет. Он изведает такое, чего никто не испытал. И мир услышит нас! Когда это произойдет, моя любовь, моя обожаемая возлюбленная, и ты и я будем свободны. Мы уедем отсюда, туда, где ночь не приносит кошмары, но сулит сон, дает не смерть, не страхи, не злобу мрака. И мы будем свободны, потому что Беовулф Агата исчезнет, испарится, ибо он сделал не так уж много хорошего…

Но одно действительно благое дело он должен сделать сегодня!

Антония пришла в чувство спустя несколько часов. За это время Брэй успел подготовиться к вечерней встрече, подобрав даже одежду потемнее. Талейников, не сговариваясь с ним, оделся почти так же: свитер, бриджи, высокие ботинки на шнурках, – все темных тонов. Оба знали, какая экипировка надежна и удобна.

Русский появился вновь и теперь сидел в соседней комнате за столом, изучая автомобильный атлас. Его интересовал кратчайший путь до небольшого частного аэродрома к югу от Хэдди.

– Здесь идут густые лесные массивы, – заметил русский, – вполне подходящее место, чтобы припрятать наш багаж. "Груз" можем и с вертолета сбросить.

– Время Сеймондса! Он должен вот-вот позвонить, – взглянув на часы, сообщил Брэй. – Когда он позвонит, Тони спустится вниз и оплатит счет мистера Эдмонто-на. Мистер Эдмонтон – это я. Она вернется сюда вместе с посыльным, который заберет наши вещи и спустит их на лифте к автомобилю, взятому напрокат опять-таки на имя мистера Эдмонтона, а потом поедет по направлению к Колчестеру. Там Антония будет ждать нас в ресторане "Боннерс" до половины двенадцатого. Если обнаружатся какие-то отступления от нашего плана или она понадобится нам, мы сможем дозвониться до нее без особого труда. Если же она не получит от нас известий, то отправится в Нейлэнд, в отель "Двойная корона", где для нее будет заказана комната на имя Викери. Есть еще вопросы?

В этот момент зазвонил телефон. Все трое одновременно взглянули на аппарат, понимая, что с этим звонком пришло их время. Брэй поспешил к столу и, лишь дождавшись второго звонка, снял трубку.

Он ожидал услышать что угодно, любые инструкции, приветствия либо откровенную информацию о том, что может произойти, но то, что он услышал, уши его отказывались воспринимать. Сеймондс кричал, как безумный, одолеваемый кошмарами.

– Они все мертвы! Это настоящая резня! Уоверли, его жена, дети, трое слуг… мертвы. Что вы сделали, черт возьми?

– Бог мой! – простонал Скофилд, стараясь не потерять рассудок и подбирая необходимые слова. – Роджер, слушайте меня. Именно это я пытался предотвратить! – Он прикрыл трубку рукой, ища взглядом Талейникова. – Уоверли убит, убиты все, кто был в его доме.

– Как? Каким образом?! Метод! – прокричал русский. – Есть ли какие-либо знаки на теле убитых? Какое оружие? Узнай это все быстро!

Брэй покачал головой.

– Это мы узнаем позже. – Он достал микрофон и приготовился продолжать, но Сеймондс был невменяем:

– Это ужасно! Боже мой, это самая страшная картина, которую мне приходилось видеть. Их всех перерезали… как животных!

– Роджер! Возьмите себя в руки! И внимательно слушайте меня. Этот случай является доказательством того, о чем я вам говорил. Уоверли, видимо, был посвящен в некоторые обстоятельства одного дела… И, как следует из случившегося, знал очень много. Поэтому его и убрали. Поверьте мне, я действительно не мог связаться с ним в то время, чтобы предупредить.

– Вы… не могли? Но… но почему, ради Бога, вы не могли… не могли сказать… мне о такой страшной возможности?! Ведь он был министром иностранных дел Англии! Это катастрофа! – Сеймондс осекся. Затем заговорил снова, и теперь чувствовалось, что профессионал взял в нем верх. – Я хочу, чтобы вы явились в мой кабинет, и как можно быстрее. Считайте, что с этой минуты вы находитесь под арестом с санкции английского правительства.

– Я не могу этого сделать, и не просите меня об этом.

– Я не прошу, Скофилд! Я передаю вам прямое указание высших официальных инстанций Англии. Вы не сможете покинуть этот отель! Как только вы доберетесь до лифта, все выходы будут перекрыты вооруженными людьми из спецподразделений МИ-6.

– Ну, хорошо, хорошо. Я приеду в МИ-6, – солгал в ответ Брэй.

– Вы поедете только в сопровождении. Оставайтесь пока в своем номере.

– Забудьте об этом номере, Роджер, – продолжал Брэй, стараясь подбирать слова, которые не вызвали бы раздражения у его собеседника. Брэй хотел добиться перелома в их разговоре. – Я должен увидеться с вами, но только в другом месте.

– Я думаю, вы не расслышали то, что я сказал!

– Можете делать что угодно, можете поставить вооруженных людей на каждом этаже и даже возле каждой двери. Делайте все, что считаете нужным, но я должен увидеть вас здесь. Сейчас я выйду из своей комнаты и спущусь в бар, где буду поджидать вас в самой темной кабине, какую только найду. Разыщите меня там.

– Я повторяю…

– Повторяйте все, что хотите, но если вы не приедете сюда и не выслушаете меня, будут и другие убийства. Вот что это означает, Роджер! Убийства! Они не закончатся на секретаре по иностранным делам, или государственном секретаре, или… президенте, или премьер-министре.

– О… Боже мой! – прошептал Сеймондс.

– Это то, о чем я не мог сказать вам прошлой ночью. И что вы старались нащупать, слушая мой рассказ тогда на игровой площадке. Но я не мог сказать вам об этом, потому что тогда это попало бы в официальные рапорты и отчеты. Случившееся теперь должно многое прояснить. Приезжайте сюда, Роджер. – Брэй прикрыл глаза и сдержал вздох. – Это должно решиться сейчас. Да или нет, Роджер.

– Я буду через десять минут, – сказал Сеймондс. В его голосе чувствовался надлом.

Скофилд положил трубку и взглянул сначала на Антонию, потом на Талейникова.

– Он едет сюда.

– Но он заберет тебя с собой! – воскликнул русский.

– Я так не думаю. Он достаточно хорошо знает меня, чтобы рассчитывать на то, что я изменю свое решение. И если я сказал, что не поеду на официальный допрос в МИ-6, то я не поеду. – Брэй прошелся по комнате, подхватил плащ и дорожную сумку. – Я уверен только в одном. Он встретит меня внизу и, возможно, даст мне шанс. Если мы договоримся, я вернусь в течение часа. Если же нет… я убью его. – Скофилд открыл сумку и достал охотничий нож с длинным узким лезвием. На нем еще оставалась торговая этикетка и ценник. Он взглянул на Тони и увидел по ее глазам, что она все поняла. Поняла необходимость этого шага, и его, Скофилда, отвращение при мысли о нем.

Сеймондс сидел напротив Брэя. Кругом шла обычная ночная жизнь – фешенебельный бар одного из шикарных отелей Лондона был почти полон.

Они разговаривали вот уже сорок минут. Скофилд, как и планировал, рассказал ему только часть правды, именно ту, которая была необходима для воссоздания реальной картины сложившейся ситуации, и теперь приступил к изложению заключительной части сообщения. По глазам Сеймондса было видно, как тяжело ему принять решение. Брэй же не думал ни о чем, только о ноже у себя за поясом.

– К сожалению, нам неизвестно, сколько людей из разных правительств участвует в этом бизнесе, но нам известно, что финансирование осуществляется через крупные фирмы и транснациональные корпорации, – говорил Скофилд. – Резня, случившаяся сегодня, поразительно напоминает то, что произошло с генералом Энтони Блэкборном в Нью-Йорке и с ученым-физиком Юревичем в России. Мы имеем сведения о том, что спецслужбы в Вашингтоне, Москве и Бонне были соответствующим образом введены в заблуждение по поводу происшедшего, у нас есть даже имена, но нет доказательств. Мы, как нам кажется, сможем их получить, но сейчас мы ими не располагаем. Если вы отдадите меня в руки властям, мы никогда их не получим. Что же касается досье, заведенного на меня в последнее время, то это пока лежит за пределами моей откровенности. Я не могу рассказать вам, что на самом деле это все означает. Но знаю, что буду уничтожен при первой же подвернувшейся возможности людьми, которые не посвящены в закулисные интриги, но которые готовы убрать меня по ложному обвинению. Результат, конечно, никак не повлияет на развитие событий… Мне нужно время, Роджер.

– Что вы можете оставить мне взамен?

– А что еще вам нужно сверх того, что я рассказал?

– Имена, связи. Все, о которых вы говорите.

– Но они не имеют теперь никакого значения. Вся трудность состоит в том, что если эти имена попадут в сообщения или доклады, даже в узком кругу, то те, кто с этим делом связаны, уйдут в еще более глубокое подполье, отрезая отходные пути, сея кругом хаос, террор. Одна за другой последуют акции по уничтожению свидетелей… В итоге вы тоже погибнете.

– Но я настаиваю на этом, это мои условия. Имена, связи – или вы не выйдете отсюда. Брэй уставился на него.

– Вы хотите остановить меня, Роджер? Вот здесь? Сию минуту? И вы сможете это сделать?

– Возможно, что и нет. Но вон те двое вполне смогут. – Сеймондс кивнул влево.

Скофилд скосил глаза. На значительном расстоянии от них в центральной кабине напротив сидела пара британских агентов, один из которых был тот рыжеволосый коренастый мужчина, с которым Скофилд разговаривал прошлой ночью. Теперь в его взгляде была только неприязнь и напряженное ожидание.

– Вы прибыли с прикрытием, – заметил Брэй.

– А вы подумали, что нет? Они вооружены и проинструктированы. А теперь, пожалуйста, имена. – Сеймондс вынул ручку и блокнот и положил их перед Брэем. – Не пишите какой-нибудь ерунды, прошу вас, будьте благоразумным. Если вы и русский будете убиты, то не останется никого. Я не могу сравниться с вами в талантах, но и я кое-что умею.

– Сколько времени вы мне даете?

– Только неделю. И ни дня больше.

Скофилд взял ручку, открыл блокнот и начал писать.

"4 апреля 1911 года. Порто-Веккьо, Корсика. Скоцци;

Ворошин;

Уоверли;

Эпплетон.

В настоящее время:

Гильом Скоцци – убит;

Одиль Верахтен – убита;

Дэвид Уоверли – убит;

Джошуа Эпплетон – ?

Скоцци-Паравачини. Милан.

"Верахтен веркс" (Ворошин). Эссен.

"Транскоммьюникейшнз". Бостон".

Под именами людей и названиями компаний он после недолгих раздумий написал только одно слово: "МАТАРЕЗЕ".

Брэй вышел из лифта, задумавшись: с этого дня счет времени шел уже не на дни, а на часы, и нужно было спешить. Предстояло так много всего выяснить, так много разыскать, и так мало времени отводилось на это.

Они рассчитывали завершить операцию в Лондоне похищением Дэвида Уоверли. Но им следовало бы лучше знать своих противников. Наследники, как опять оказалось, становятся разменной картой в игре не на жизнь, а на смерть.

Трое убиты, и, следовательно, три имени можно вычеркнуть из списка гостей Гильома де Матарезе. Однако оставалось еще одно. Оно принадлежало известному политику из Бостона, человеку, чья популярность вот-вот позволит ему одержать победу на предстоящих президентских выборах. Он был одним из возможных будущих президентов США. Почти вся Америка считала, что. это как раз тот человек, который всем нужен и который, по мнению большинства, должен укрепить единство страны.

И хотя в своих речах Джошуа Эпплетон никогда не выдвигал подобных лозунгов, большинство американцев были убеждены, что только ему под силу сделать это.

Но что означает и для чего нужно это новое единение? Для кого? Эти вопросы как-то настораживали, если вдуматься. Не является ли именно он тем самым наследником? Может ли он оказаться тем человеком, которого некогда выбрал Совет, выбрал пастушок и которому предстояло завершить то, что другие не могли сделать?

Скофилду и Талейникову необходимо подобраться к Эпплетону поближе. Об этом подумал Брэй, когда, завернув за угол, направлялся к дверям своего номера. Но они должны будут сделать это с того фланга, где Эпплетон не ожидает вторжения, если он вообще ожидает его с какой-либо стороны. Им не следует показываться в Вашингтоне, где шансы встретиться с людьми из ФБР, Госдепартамента и ЦРУ в десятки раз выше, чем в любом другом месте. Нет никакой необходимости подвергаться атаке с нескольких сторон. Поэтому, напротив, они поедут в Бостон, поближе к конгломерату под названием "Транскоммьюникейшнз". Каким-то образом они должны разыскать там единственного человека с голубым знаком на груди, имеющего отношение или к заводам Скоцци-Паравачини, или Верахтена. И, по их мнению, этот человек должен будет пойти на контакт, чтобы сообщить об угрозе Джошуа Эпплетону IV. Они должны будут захватить его, и тогда, скорее всего, секрет Матарезе станет достоянием гласности, поскольку слушать Эпплетона будут вынуждены все представители государственных структур. Другого пути у них не было. И не было больше никого, кроме сенатора Джошуа Эпплетона IV, чья связь с корсиканским кланом была для них почти очевидна. Если им удастся…

Скофилд схватился за оружие в плечевой кобуре: дверь его номера, находящегося в десяти метрах от конца коридора, была распахнута. Для этого могла быть единственная причина: вторжение посетителей.

Он остановился на секунду, стараясь восстановить внутреннее равновесие, а затем поспешил к двери, держась вдоль стены. Прыжком ворвавшись в комнату с оружием наготове, собирался уже стрелять. Но комната была пуста: только тишина и непривычная пустота. Слишком непривычная. Карта, лежавшая незадолго до этого на столе, исчезла, вымытые стаканы стояли на блестящем металлическом подносе, пепельница очищена от окурков и тоже вымыта. Не было никаких признаков того, что в комнате совсем недавно находились жильцы.

На полу у стола стояла его дорожная сумка, поверх нее плащ, рядом кейс. Вещи были уложены так, что было очевидно: единственный постоялец этой комнаты собирается уезжать, и багаж ожидает мальчика-посыльного.

Двое других бесследно исчезли. Исчезла Антония. Исчез Талейников.

Дверь в спальню была распахнута, кровать убрана, кругом полный порядок. И никаких признаков жизни.

Внезапно его глаза отметили одну деталь, там же на полу. Это было нечто, что никак не вписывалось в общий замысел заново написанной картины: небольшое красное пятно, еще влажное, поблескивавшее на светлом полу. Тогда он взглянул вверх. Небольшой кусок стекла был выбит у бокового оконного переплета.

Дикий вопль разорвал тишину комнаты. Это было единственное, что помогло выйти из состояния стресса.

Тони!

Стекло разлетелось вдребезги. Свист пули он услышал в тот момент, когда падал под стену, укрывшую его от снайперов.

Последовавший за этим телефонный звонок лишь подтвердил безумие всего происходящего! Скофилд буквально дополз до аппарата, стараясь не попасть под пули. Протянув руку, он наконец поставил аппарат рядом с собой на пол и поднял трубку.

– Мы всегда можем отыскать вас, Беовулф, – произнес голос на другом конце линии. – Я уже говорил вам об этом несколько раньше. – Очень правильный английский язык напомнил Брэю, что он уже слышал этого человека.

– Что вы с ней сделали? – прокричал Брэй. – Где она?

– Да, именно так мы и представляли себе вашу реакцию. Немного странно слышать это от вас, не так ли? Вы даже не спросили про Серпента.

– Прекратите болтать! Сначала ответьте мне на вопрос!

– Я и намереваюсь это сделать! Вы совершили серьезную ошибку, что очень странно при вашем профессионализме. Единственное, что нам оставалось, это следить за вашим другом Сеймондсом. Затем последовала проверка регистрационных карточек отеля, и, учитывая сроки, мы установили номер вашей комнаты.

– Что вы сделали с ней?.. С ними?

– Русский ранен, но вполне может выжить. По крайней мере до той поры, пока нам это потребуется.

– Девушка?!

– Она уже на пути в аэропорт, как, впрочем, и русский.

– Куда вы увозите ее?

– Нам кажется, что вы знаете. Это то самое название, которое вы оставили последним, прежде чем написали имя корсиканца. В город, который находится в штате Массачусетс.

– О Боже мой… А Сеймондс?

– Мертв. Мы забрали его записную книжку. Она была в его автомобиле. Для всех официальных государственных служб он просто исчезнет. В свете его последних передвижений он, может быть, даже окажется связан с террористами, устроившими нападение на дом секретаря по иностранным делам.

– Вы… ублюдки!

– Нет. Всего лишь профессионалы. И я думаю, вы должны оценить это. Если вы хотите вернуть девушку, то должны следовать нашим указаниям. Вы уже поняли, что есть один человек, который хочет встретиться с вами.

– Кто?

– Не будьте болваном, – коротко бросил безликий собеседник.

– В Бостоне?

– Я боюсь, что мы не сможем помочь вам добраться туда, но мы безмерно заинтересованы в вашем приезде. Когда доберетесь до Бостона, зарегистрируйтесь в отеле "Риц Карлтон" под именем… Викери. Да-да! Это очень неплохое имя, звучит вполне благопристойно.

– Итак, Бостон, – произнес Брэй, подводя итог этого странного разговора.

Вновь раздался треск стекла, и еще один оконный переплет разлетелся на куски.

– Этот последний выстрел, – произнес голос по телефону, – свидетельство наших лучших намерений. Мы могли бы прикончить вас первым.

Глава 31

Он добрался до побережья Франции тем же самым способом, каким покинул ее четыре дня назад в ночной темноте, отплыв на небольшом самоходном баркасе. Путешествие в Париж было теперь сложным делом, и для экономии времени ему понадобилась посторонняя помощь. Помощь отставного жандарма, с которым судьба свела их еще когда Брэй разрабатывал серию стратегических операций в контакте с НАТО. При содействии этого человека он добрался до аэропорта Орли уже к рассвету. Девятичасовой утренний рейс канадской компании Брэй выбрал не сам. Оказалось, что для него забронировано место на имя мистера Эдмонтона. Пункт посадки – Монреаль. Как только самолет оторвался от земли, мысли Брэя вновь вернулись к происшедшему в Лондоне, в особенности к Антонии.

Было ясно, что они станут использовать ее в качестве приманки, пока ловушка не захлопнется. Значит, с этого момента надежда на то, что она останется в живых, очень мала. Не намного дольше они дадут жить и Талейникову, во всяком случае только до тех пор, пока любыми способами не узнают все, что известно русскому о корсиканской чуме и ее призраках.

Всякий раз после попытки проанализировать сложившуюся ситуацию Скофилд приходил к одному и тому же выводу: ключевой фигурой, приводившей в движение колеса этого скрытого от глаз механизма, является конгрессмен Джошуа Эпплетон. Возможно ли вообще такое предположение? Мог ли этот человек оказаться настолько талантливым актером, что ему удавалось так долго и столько раз обманывать окружающих людей на разных уровнях? Конечно, при наличии денег и связей до некоторой степени возможно создать и поддерживать определенное впечатление о своей личности. Но тут Брэй в своих рассуждениях заходил в тупик. Многие факты из биографии этого конгрессмена были хорошо известны, их широко публиковали, так что любые фальшивки могли быть легко опровергнуты. Морской офицер, участник корейской войны, награжденный за храбрость боевыми наградами, он прославился еще и тем, что во всех труднейших ситуациях до последней возможности сражался за каждого солдата, оказавшегося в окружении или плену. Может быть, он был не самым лучшим офицером, но самым лучшим человеком он был несомненно. Выводя своих людей из окружения, он был дважды ранен.

После войны, вернувшись домой, он выдержал новое испытание, не менее жестокое, чем сама война. Его автомобиль потерпел тяжелейшую аварию, и сам Эпплетон был доставлен в главную больницу штата. Как только начали вывешивать бюллетени о состоянии его здоровья, – а прогноз был угрожающим, – со всей страны к больнице стали съезжаться люди самых разных возрастов и профессий. Здесь были механики, водители автобусов, клерки, фермеры. Все они были прежде всего солдатами, которыми командовал "кэп Джош".

Почти два дня и две ночи приехавшие не покидали территорию больницы, и только когда бюллетени возвестили о том, что кризис миновал, люди стали возвращаться к своим делам.

И поэтому у Брэя просто в голове не укладывалось, как мог боевой капитан, столь часто рисковавший собственной жизнью ради других, оказаться замешанным в дела Матарезе. И какое конкретно он имеет отношение к корсиканскому призраку?

Однако сомнения Скофилда на сей раз рассеивались с катастрофической быстротой.

В Орли он купил "Геральд трибюн", чтобы просмотреть последние новости и проверить, есть ли уже сообщения о событиях на Белгравиа-сквер. Новостей об убийстве секретаря по иностранным делам все еще не поступало. Но зато было кое-что другое. Он нашел это на второй странице. Это было еще одно сообщение, затрагивавшее финансовые и деловые связи "Транскоммьюникейшнз" и "Верахтен веркс". В нем приводили список директоров-распорядителей из бостонской штаб-квартиры. Третьим в списке стояло имя конгрессмена из Массачусетса.

Джошуа Эпплетон был, похоже, не только преемником Матарезе. Он был единственным прямым потомком одного из тех людей, чьи имена стояли в списке приглашенных в Порто-Веккьо почти семьдесят лет назад. И это давало ему право стать действительным их наследником.

Когда самолет приземлится, закончится одна половина пути Брэя и начнется вторая. В итоге он либо будет жить, либо погибнет. Но если ему не удастся отыскать Тони и русского, то ему незачем жить. Он не сможет жить без них и без собственной тени, тени Беовулфа Агаты, то обгоняющей его, то остающейся сзади, на крутых изгибах вечной дороги жизни.

Итак, Бостон.

"Есть некто, кто хотел бы встретиться с вами".

Кто? И зачем? Почему именно с ним?

Талейников оказался прав. Все сигналы поступали из Вашингтона.

* * *

В Портленде Скофилд по водительским правам и кредитной карточке, на которых стояло имя владельца, никогда ранее им не использовавшееся, нанял машину. Оставалось совсем немного времени, но он прибудет в Бостон, и совсем не тем путем, на котором его поджидают Матарезе. Он не собирался преодолеть почти полмира, чтобы, появившись в Бостоне, зарегистрироваться в отеле "Риц Карлтон" под именем Викери, причем только для того, чтобы сидеть и ждать, каким будет их следующий ход. Человек, которого вогнали в панику, так бы и поступил, но только в том случае, если он при этом не оставил мысли бороться за свое будущее. В противном случае он постарается при первой же возможности изменить свою стратегию, а такую возможность он попытается создать сам.

Скофилд уже был в Бостоне, в этом бастионе врагов, но они все еще не знали, что он прибыл сюда. В отель "Риц" он отправит одну за другой две телеграммы с интервалом в день или два. В одной из них будет заказ для мистера Б. А. Викери, а в другой – сообщение о точной дате его приезда. Он попытается убедить своих преследователей, что он все еще в Канаде. Но у них, конечно, не будет полной уверенности в этом. Они могут подозревать, но только подозревать – бездоказательно, – что он использовал подставное лицо для отправки телеграмм. Он действительно так и сделал. Он встретился в аэропорту с человеком, который был когда-то связан с движением сепаратистов, и оставил ему два заполненных бланка, а также небольшую сумму денег вместе с инструкциями, когда именно и в какой последовательности следует отправить нужные телеграммы. Если Матарезе позвонят в Монреаль и потребуют бланки отправленных телеграмм, они обнаружат, что текст написан его собственной рукой.

Теперь у него оставались три дня и одна ночь для того, чтобы поработать на вражеской территории, изучить все касающееся "Транскоммьюникейшнз" и ее иерархической структуры и нащупать необходимую брешь в их монолитной обороне, достаточно большую, которая вынудила бы Джошуа Эпплетона IV появиться в Бостоне, на сей раз, разумеется, против своей воли. При этом конгрессмен как минимум впадет в панику.

Так много дел и так мало времени. Обычная история!

После выработки плана подготовительных мероприятий мысли Скофилда сконцентрировались в основном вокруг одного вопроса: кого он знает в Бостоне или Кембридже из тех, кто мог бы оказать ему необходимую помощь в проведении расследований по поводу конгломерата под названием "Транскоммьюникейшнз"?

В конце концов, такое имя всплыло у него в памяти. Он развернул машину и, не снижая скорости, двинул вперед по дороге, но теперь она уже вела его в Кембридж.

Его охватили воспоминания более чем двадцатилетней давности. Ему показалось очень странным, что два студента, один в Кембридже, другой в Ленинграде, оба с определенными способностями к иностранным языкам, были вовлечены в водоворот таких событий, которых и представить себе не могли.

Жив ли еще Талейников? Или он уже мертв? А может, умирает где-то здесь, в Бостоне?

Тони точно жива. Они оставят ее в живых – пока.

Но он старался отогнать эти мысли и сосредоточиться на цели своего визита в Кембридж.

Миновав мост Лонгфелло, он выехал на широкую и относительно спокойную улицу, шедшую к центральной площади. Всюду сновали люди, преимущественно студенты, особенно много их было у газетных стендов. Одна из таких витрин, с надписью "Мировая пресса", привлекла его внимание. Он опустил стекло и сквозь падавшие капли дождя увидел, что весь стенд пестреет заголовками, передающими в разных интерпретациях только одно сообщение.

"Уоверли! Дэвид Уоверли! Секретарь по иностранным делам! Министр иностранных дел Англии!"

Выйдя из машины, Брэй пробрался сквозь толпу к киоску и выбрал из всего изобилия газет две. Он не стал возвращаться к автомобилю, а направился вдоль тротуара к немецкому ресторанчику, который помнил еще со студенческих времен. Он прошел в бар и заказал виски. Когда стакан был наполнен, он развернул первую газету "Бостон глоб". Разделавшись с ней, он перешел к "Лос-Анджелес таймс". То, что он прочитал в первой газете, представляло собой лишь перепечатку официальной версии и не вызвало у него особого интереса. Уайтхолл сообщал, что Дэвид Уоверли, его жена, дети и слуги пали жертвой террористов, скорее всего из палестинских отрядов сопротивления. Полной уверенности, однако, не было, так как ни одна группа из ООП не взяла на себя ответственность за это преступление.

Ни в одной из газет, однако, он не нашел упоминания имени Роджера Сеймондса. Значит, по целому ряду причин, подумал Брэй, это имя пока не будет упомянуто по крайней мере еще некоторое время. На этом мысли его были прерваны, так как в дымном освещении бара он прочитал во второй газете самое главное, то, что пропустил: последнее сообщение из Лондона.

Лондон. 3 марта. В дополнение к сообщению о факте убийства Дэвида Уоверли полиция буквально в последние часы сделала следующее заявление: после выстрела в голову он получил еще один выстрел в грудь, в результате чего вся левая часть ее была разворочена. Медицинские эксперты, сильно озадаченные этим фактом, сошлись во мнении с экспертами по баллистике, что ранение такого типа, возможно, было произведено из короткоствольного охотничьего ружья типа "обрез", используемого чаще в районах Средиземноморья. Энциклопедия от тридцать четвертого года классифицирует подобное оружие как ружье типа "лупо", что по-итальянски означает "волк".

Возможно, медицинские эксперты и недоумевали по поводу такого случая, но у Брэя вопрос, касавшийся метода убийства, никаких сомнений не вызвал. Если секретарь по иностранным делам Англии тоже имел на груди метку в виде голубого зубчатого кольца, то все должно было произойти именно таким образом. В этой детали содержалось и напоминание для него самого: пусть знает, насколько широко распространилась корсиканская чума с ее призраками-экзекуторами.

Он допил виски, положил деньги на стойку рядом с двумя газетами и огляделся в поисках телефона. Человек, которому он собирался позвонить, – доктор экономики Теодор Гольдман, – был деканом Гарвардской школы бизнеса и кроме того часто приглашался в качестве эксперта в государственные учреждения.

Если кто-либо и мог пролить свет на деятельность и структуру конгломерата под названием "Транскоммьюникейшнз", то это был Теодор Гольдман.

Брэй не был знаком с ним лично, но примерно год назад он встретился с его сыном в Гааге при обстоятельствах, которые могли закончиться очень печально для молодого пилота американских ВВС.

Арон Гольдман, будучи сильно пьян, оказался в компании людей, про связи которых с КГБ Брэю было очень хорошо известно. Их интересовала любая возможность шантажа специалистов, так или иначе связанных с НАТО, и сын известного американского экономиста был для них превосходным материалом.

Вот тогда-то некто из секретной службы стащил зло-частного пилота со сцены, где ему уготовили не слишком привлекательную роль. Брэй велел ему убираться на базу. После нескольких чашек крепчайшего кофе Арон был уже способен на выражение чувств благодарности.

– Если у вас есть дети, которые собираются в Гарвард, дайте мне знать, где бы вы ни были. Я обязательно поговорю со своим отцом, клянусь вам. Как ваше имя, черт возьми?!

– Это не имеет значения, – махнул рукой Скофилд. – Только уходите отсюда как можно скорее.

– Как?..

– Уходите отсюда…

…На стене Брэй увидел телефон и, подхватив свой багаж, направился к нему.

Глава 32

Через десять минут он уже звонил у дверей дома на Брэттл-стрит, где жил Теодор Гольдман. Дверь открылась, и на пороге он увидел стройную женщину средних лет с приятным лицом и выразительными глазами.

– Миссис Гольдман?

– Да?

– Я только что звонил вашему мужу…

– О да, конечно, я понимаю, – тотчас перебила его женщина. – Очень хорошо. Ради Бога, скорее входите, не стойте под дождем! Льет, как во время Всемирного потопа. Проходите, проходите! Меня зовут Энн Гольдман.

Она приняла у Скофилда шляпу и пальто, свой плоский портфель-чемоданчик он оставил в руках.

– Мне, право, не очень удобно нарушать ваш покой.

– Не валяйте дурака. Арон рассказал нам все о той почти трагической для него ночи в… Гааге. Вызнаете, я все никак не могу вообразить себе, где находится этот город и каков он. С чего это городу называться таким именем?.. – Она провела его к двойным дверям, наподобие тех, что бывают в старых английских домах. – Тео в гостиной, говорит по телефону и одновременно мешает коктейли! Он ненавидит телефон и обожает свой вечерний коктейль…

Теодор Гольдман был не намного выше своей жены, но казался массивным и выглядел значительно солиднее, чем был на самом деле. Он был очень умен, но не кичился этим, в силу врожденного чувства юмора.

Они заняли три кожаных кресла напротив камина. Дождь барабанил по окнам, а в комнате было сухо и тепло.

Тему непутевого сына проскочили довольно быстро, но Брэй успел заметить, что парень – отличный пилот.

– Ох, если бы это было так. Пьяница, во всяком случае, он никудышный. Ну-с, что мы можем сделать для нашего спасителя? – начал Гольдман, разливая напитки.

– Для начала я попросил бы вас никому не говорить о моем посещении.

– Это очень зловещее начало, мистер Викери. Я не вполне уверен, что одобряю тактику Вашингтона в этой вашей области деятельности.

– Я больше не представляю никаких правительственных служб. Откровенно говоря, это правительство не одобряет моей тактики. Полагаю, в Вашингтоне, и особенно в министерстве юстиции, не будут в восторге, если информация, которой я с некоторых пор располагаю, станет известна широким кругам общественности. Мне же кажется, что она должна быть обнародована.

Гольдман, официальный поборник справедливости, был заинтригован.

– Как мило, – заметил он.

– Честно говоря, я просто использовал ситуацию, в которой оказался ваш сын, чтобы иметь затем возможность обратиться к вам. Этот поступок не назовешь красивым, но зато это правда.

– Я преклоняюсь перед правдой. А зачем вам понадобилось видеть меня?

– Тут есть одна компания, в Бостоне, точнее ее головка, то есть штаб-квартира руководства. Конгломерат, находящийся у них в подчинении, так называемая "Транскоммьюникейшнз".

– Совершенно верно, – быстро отреагировал Гольдман. – Белокаменная невеста Бостона. Королева Конгресс-стрит.

– Я не совсем понимаю вас, – сказал Брэй.

– Это башня "Транском", – пояснила миссис Гольдман. – Здание из белого камня высотой в тридцать или сорок этажей, словно перепоясанное голубыми лентами по уровню каждого этажа. Такой эффект создают широкие окна голубого стекла.

– Железная башня с тысячами глаз, постоянно глядящих на тебя сверху, – добавил Гольдман. – В зависимости от угла падения солнечного луча одни глаза кажутся вам открытыми, другие закрытыми, в то время как некоторые просто моргают.

– Моргают? Закрываются?

– Глаза, – очень выразительно произнесла Энн, закрывая и открывая свои собственные. – Эти "глаза" на самом деле представляют собой огромные окна в форме больших голубых кругов и тянутся рядами вдоль каждого этажа.

У Скофилда перехватило дыхание: перро ностро чиркуло.

– Это должно выглядеть очень странно, – как можно спокойнее произнес он.

– Да, но на самом деле впечатляет, – заметил Гольдман. – И хотя, на мой вкус, излишне экстравагантно, тем не менее пуританская белизна здания хорошо смотрится среди "закопченных" гранитных глыб, образующих каменные джунгли финансового района города. Здание пробивает эти джунгли как луч света.

Интересно, подумал Брэй. Какое точное сравнение: бело-голубое здание – это порядок и целеустремленность, а каменные серые джунгли – хаос. Свет, пронизывающий хаос!

– Так что вас интересует, что вы хотите знать о "Транском"?

– Все, что вы можете сообщить мне о ней.

– Все?.. Я не уверен, что знаю достаточно. Ну… это классический пример мощного многонационального конгломерата, точнее корпорации, необычайно разветвленной и прекрасно управляемой.

– На днях я прочел в газетах, что многие в финансовых кругах были ошеломлены новостью: корпорация имеет приличные вложения в собственность компании "Верахтен". – Брэй старался направить рассказ Гольдмана в нужное русло.

– Да-да, – закивал тот. – Многих удивило, но меня – нет. Конечно, "Транском" владеет значительной долей в "Верахтен веркс". И я не колеблясь назову еще четыре-пять стран, где помещаются значительные доли капитала "Транском", к удивлению тех же самых финансовых кругов. Философия таких корпораций, таких конгломератов в том и состоит, чтобы покупать как можно больше и дальше, расширяя рынки. Все идет прямо по Мальтусу. Скупают, пожирают, помогают выжить при этом, так как вбирают в себя. Вот чем занимаются многонациональные корпорации, и "Транском" – одна из преуспевающих в этом смысле.

Брэй наблюдал за собеседником, пока тот говорил. Гольдман был прирожденным преподавателем, своим энтузиазмом он увлекал слушателей.

– Я вас понял, – вступил Брэй. – Но мне не ясно одно ваше положение. Вы сказали, что можете назвать еще четыре-пять стран, где "Транском" имеет большие вложения. Как вы сумеете сделать это?

– Ну, это в состоянии сделать не только я, но и почти любой. Для этого надо не так уж много: привычка к чтению и воображение. Законы, мистер Викери. Законы страны – контрагента.

– Законы?

– Да, именно законы. Ведь это единственный механизм, которым нельзя пренебрегать, ибо он защищает интересы покупателя и продавца, а в международных финансовых отношениях они имеют значение прямо-таки действующих армий. Каждый конгломерат или менее крупная компания, засылая свои войска, должны придерживаться законов той страны, где они в данный момент разворачивают свою экспансию. И эти же самые законы гарантируют тайну вкладов, обеспечивают конфиденциальность сделок. А коли так, то приходится искать посредников, то есть тех, кто представляет, защищает или умело обходит эти законы. Официально и легально причем! Бостонский адвокат, практикующий в сфере торговых прилавков Массачусетса, представляет не слишком большую ценность при проведении торговых и финансовых операций в Гонконге. Или в Эссене.

– Куда вы клоните? – поинтересовался Брэй.

– У меня немало исследований, а значит, конкретных примеров. Я люблю эти игры, этот занимательный поиск. На семинарских занятиях я учу своих коллег составлять картотеки операций, контрагентов, сумм, размеров инвестиций.

– А что по этому поводу вы можете сказать относительно "Транском"? – вновь задал вопрос Скофилд. – На нее у вас тоже есть картотека?

– О, конечно. Именно это я и имел в виду, когда говорил о других странах.

– И какие же это страны?

Гольдман поднялся с кресла и подошел к камину, собираясь с мыслями.

– Давайте начнем с заводов Верахтена. Например, известно, что финансовые отчеты "Транском" включают сведения о выплатах некоторых сумм адвокатской конторе "Гемейнхофф-Сэлэнджер" в Эссене. А эта контора в свою очередь имеет тесные связи с руководством заводов Верахтена, так что отношения между агентами в данном случае вполне очевидны.

– А что относительно других стран?

– Давайте посмотрим.

Гольдман достал из ящика письменного стола несколько карточек.

– Вот сразу итоги, чтобы не утомлять вас всей последовательностью выводов. Япония, Киото, фирма "Айкава – Онмура"… что-то в этом роде. В Европе, помимо известной нам "Верахтен", – в ряде стран от Нидерландов до Португалии. Все они входят в круг интересов "Транском". Вот, к примеру, адвокатская контора в Амстердаме… – Гольдман на минуту замолчал, потом продолжил: – Кстати, "Нидерландз текстайл" – это всего лишь "зонтик", то есть прикрытие для определенных компаний в Лиссабоне… Ну вот, чтобы быть более точным, это будет связь не с Лиссабоном, а с Турином. А это уже Италия.

– Турин? – Брэй подался вперед.

– Да, Турин.

– А кто может интересовать их там?

– Давайте посмотрим. Здесь указана адвокатская контора "Палладино ла Тона", что означает связь только с одной компанией, или компаниями, – Скоцци-Паравачини.

– Так это, значит, на самом деле гигантский картель? – спросил Брэй как можно более равнодушным голосом.

– Бог мой, да конечно же! Когда вы проведете все эти связи, то увидите, какая соткалась паутина. Я еще не упоминал Англию, Южную Африку, Испанию. Этот белокаменный дворец на Конгресс-стрит на самом деле представляет мировую федерацию. И вся эта идея родилась в голове одного человека, Николаса Гвидероне.

– Похоже, вы одобряете это все? – Брэй был потрясен.

– Да нет же. Я не люблю, когда вся экономическая мощь концентрируется в одних руках, но согласитесь, впечатляет! Этот Гвидероне – прямо Карнеги или Рокфеллер наших дней.

– Да, я слышал о нем.

– Больше! Он куда больше Рокфеллера, Карнеги, кого там еще… Все современные деловые люди, даже крупнейшие их представители из Детройта и с Уолл-Стрит, ничто по сравнению с Николасом Гвидероне. Он последний из исчезающих гигантов, подлинный монарх индустрии и финансов. Ведь он сотрудничает со всем миром, в том числе и с Москвой.

– С Москвой?

– Да, представьте себе. Здесь нет ничего удивительного. Он потратил много сил на то, чтобы наконец заработал промышленный и финансовый канал Восток – Запад. Ему сейчас около восьмидесяти лет, но ума и энергии у него по-прежнему в избытке.

– А сам он из Бостона?

– Да, и это удивительная история. Он пришел в эту страну еще ребенком. Ребенок-иммигрант десяти или двенадцати лет, без матери, с едва образованным отцом, сошедший с океанского корабля.

Скофилд невольно сжал ручки кресла. Он почувствовал, как все у него напряглось внутри, и сделал над собой усилие, чтобы не выдать своего состояния.

– А откуда пришел этот корабль?

– Из Италии, – ответил Гольдман, отпив глоток. – Откуда-то с юга. Возможно, из Сицилии или соседних островов.

Брэй уже боялся задавать вопросы, но надо было обрести ясность.

– А не слыхали вы, не приходилось Николасу Гвидероне встречаться с членами семьи Эпплетон? Гольдман взглянул на гостя поверх стакана.

– Я могу заверить вас в этом. Но кроме меня об этом знают почти все в Бостоне. Семья Гвидероне работала на Эпплетонов еще во времена, когда был жив их дед. Именно старый Эпплетон дал мальчику образование. Это было не просто: в те дни было такое нашествие ирландцев! Итальянцам пришлось туго, ведь очень трудно конкурировать с ними.

– А дед? Это был Джошуа Эпплетон II, не так ли? – очень тихо спросил Брэй.

– Да.

– И он сделал все… для этого ребенка, для этого Николо.

– Чертовски много забот возложил на себя старикан, разве не так? А ведь в тот период он потерпел жестокий финансовый крах. Семейство буквально клало зубы на полку. И это продолжалось бы еще Бог знает сколько, но старый Джошуа словно увидел некий таинственный знак на белой стене.

– Что вы хотите сказать?

– Гвидероне впоследствии все ему отыграл. Приемышу удалось возвратить несколько сотен тысяч долларов, и прежде, чем старик сошел в могилу, его дела пошли в гору, а положение с финансами укрепилось почти во всех международных банках. И все это благодаря итальянскому мальчишке, которому он когда-то дал приют в своем доме.

– Боже мой!..

– Да! А я вам что говорю?! Это очень поучительная история, и я советую вам ознакомиться со всем этим, почитать…

– Особенно интересно, если вы знаете, где надо искать и зачем.

– Я не совсем понял, что вы сказали?

– Гвидероне… – задумчиво произнес Скофилд. – Гвидероне. Это ведь от итальянского "гвида", что означает присматривать, сопровождать, водить.

– Или "пастух", "пастырь", – добавил Гольдман. Брэй пригнул голову, его глаза округлились. Он набычившись, исподлобья смотрел на адвоката.

– Что вы сказали?

Гольдман был озадачен видом гостя.

– Это сказал не я, это он сам сказал. Месяцев семь-восемь назад, выступая в ООН.

– В ООН?!

– Да. Гвидероне был приглашен туда, чтобы выступить на Генеральной ассамблее. Причем приглашение было сделано единодушно. А разве вы не слышали об этом? Выступление передавалось по всему миру. Оно также было передано на итальянском и французском языках.

– Мне не довелось слышать его. А о чем, собственно, он докладывал, выступая перед Ассамблеей?

– Пиренейская проблема. Да в общем, он много чего сказал. И о своем имени, и о том, что пастух ведет свои стада на хорошие пастбища, оберегая каждую овцу, чтобы не сорвалась с уступа и не полетела в пропасть. Он – за интернациональные связи, основанные на реальных экономических нуждах. Он считает, что совместные усилия породят новую мораль и нравственность, продиктованную нуждами человечества. С философской точки зрения это звучало странновато, но речь его произвела настолько сильное впечатление на слушателей, что он был избран полноправным членом экономического совета ООН. И это не просто почетное звание! Он настолько богат и влиятелен, что многие правительства просто не могут с ним не считаться.

– Вы сами слышали его выступление?

– Конечно, – рассмеялся адвокат. – Мы все слышали. Да еще видели по телевизору. Если вы пропустили этот момент, то вас следует исключить из списков насельников земного шара. – Гольдман очень развеселился.

– Какое впечатление произвел на вас его голос? Гольдман взглянул на жену.

– Да ведь он очень старый человек. Все еще энергичный, но тем не менее старый. Как бы ты могла его описать, дорогая?

– Так же, как и ты, – ответила она. – Старый человек, с жестким взглядом, привыкший, что все очень внимательно прислушиваются и повинуются ему. Мне запомнилась одна деталь, но это и правда скорее относится к его голосу. Голос высокий, пронзительный, может быть чуть задыхающийся, но говорил он очень отчетливо, прекрасно выговаривая каждое слово, и очень точно по смыслу. Вы не упустили бы ничего из его речи.

Скофилд сидел неподвижно, закрыв глаза, и думал о слепой женщине с корсиканских холмов Порто-Веккьо, слушавшей однажды этот голос по радио. Голос, что жестче ветра.

Он нашел пастушка!

Глава 33

Он нашел его!

Тони, я нашел его! Только будь жива! Не поддавайся. Они не умертвят твое тело. Они постараются лишить тебя рассудка. Не позволяй им сделать это. Они будут преследовать твои мысли, пытаясь думать как ты. Они постараются переделать тебя, лишить тебя индивидуальности, твоей сущности, того, что составляет твое "я". Ведь у них нет выбора, моя дорогая. Заложника следует запрограммировать, особенно после того, как ловушка захлопнулась. Профессионалы знают это. Они прибегнут к любым крайностям. Найди нечто – опору, стержень внутри себя, сделай это ради меня. Любовь моя, я найду, я придумаю что-нибудь. Пастушок! Это оружие! И я найду, как употребить его. Мне только нужно время. Будь жива, не уходи! Береги разум!

Талейников, враг мой! Я не могу больше отдаваться ненависти. Если ты при смерти или мертв, то я ничем не могу помочь, но вспомни там, что я один, и вернись ко мне! Если же ты жив, продолжай дышать! Я ничего не обещаю. Надежды нет. Ее действительно нет, но мы обрели то, чего не было у нас прежде. У нас есть он. Мы знаем, кто такой пастушок. Сеть опутала мир, "Верахтен", "Скоцци-Паравачини", "Транскоммьюникейшнз" и многие другие – тысячи нитей тянутся в руку пастушка. А белая башня тысячами глаз взирает на город… Но что-то все же у нас есть. Я знаю, я чувствую! В центре этой паутины, опутавшей мир, есть еще мы. Мы, которые столько вреда причинили этому миру. За все долгие годы. Мы развили инстинкты. Разве нет? И мое чутье настолько сильно, что способно вывести меня. Нужно только время. Дыши! Дыши… мой друг!

Я не могу позволить себе думать о них, выброшу их из головы! Они помешают, они вмешаются, образуют преграду. Их не существует. И ее нет, я потерял ее. Мы уже не состаримся бок о бок. И нет надежды…

А теперь – вперед! Во имя всего святого – вперед!

* * *

Ему оставалось лишь как можно быстрее покинуть Гольдманов, поблагодарив и одновременно озадачив их своим внезапным уходом. Он поспешно задал на прощание еще несколько вопросов, касающихся семьи Эпплетон, вопросов, на которые любой в Бостоне мог легко ему ответить. Получив необходимую информацию, он понял, что оставаться дольше бессмысленно, и снова вышел в дождь, продолжая думать о Николо Гвидероне. Его мысли вертелись вокруг какого-то потерянного фрагмента мозаичной картины, сложившейся в воображении. Этот фрагмент, как подсказывал ему инстинкт, был самым важным ключом, более важным, чем сам пастушок. Была какая-то зыбкость, обман, фальшь в образе великого финансиста, но Скофилд не мог ухватить конец исчезающей нити. Что это? Как уловить ту фальшивую ноту, которая прозвучала в отгремевшем оркестре?

Но кое-что он все же знал, и это помогало больше, чем инстинкт. Он знал достаточно, чтобы привести в паническое состояние конгрессмена Джошуа Эпплетона IV. Он мог бы позвонить ему в Вашингтон и рассказать историю, которая началась почти семьдесят лет назад, 4 апреля 1911 года, на зеленых холмах Порто-Веккьо. Нашелся бы этот преуспевающий конгрессмен, сумел бы что-нибудь ответить ему? Может быть, он прольет свет на организацию под названием Матарезе, которая обозначила свою деятельность в первой четверти века – в Сараево.

Однако действуя таким образом, можно ввергнуть в панику весь Белый дом, а при этом возникнут неизбежные ошибки, последуют опрометчивые поступки. Их начнет совершать тот, кто сейчас на марше к Белому дому.

Да и панику смогут контролировать Матарезе, они будут защищать сенатора, ибо президентское кресло – слишком дорогое завоевание, чтобы терять его.

Но присмотримся к этому человеку повнимательнее. Неужели он обрел такое славное боевое прошлое, пройдя через фронты корейской войны? За кого же гибли люди, кому достались боевые награды? Если ему, то чем расположил он к себе своих солдат? Уж не деньги ли делали свое дело? Те деньги, что щедро подкидывали ему Матарезе на создание легенды, героического образа? Итак, рассмотрим Джошуа Эпплетона IV.

Гольдман ввел Брэя в курс дел семьи Эпплетон и сообщил всю информации о сегодняшнем дне. Официальной резиденцией Эпплетонов считался дом в Конкорде, где его семья проводила только летние месяцы. Отец конгрессмена умер несколько лет назад, и Николо Гвидероне, отдав дань уважения его сыну, выкупил у его овдовевшей матушки Эпплетон-Хаус за цену, во много раз превышающую рыночную. Теперь мать конгрессмена проживала в полном достатке в Бикен-Хилле, в особняке из красного кирпича.

Что же представляет из себя его мать? Гольдман отметил, что на седьмом десятке мадам все еще была хороша. Не согласится ли она побеседовать, подумал Скофилд. Матери знают очень многое, гораздо больше, чем известно остальным, они бывают очень красноречивы, но чаще не тем, что сообщают, а тем, о чем умалчивают. По внезапно прерванной фразе, взгляду, по тому, как они вдруг резко меняют тему разговора, можно сделать очень существенные выводы. И Брэй решился.

Было уже начало десятого, когда Брэй отправился навестить мать Джошуа Эпплетона IV. Ее дом вполне могли охранять, но охрана эта, по его мнению, не должна быть очень большой: один-два человека в автомобиле, припаркованном напротив, может быть, несколько слуг в доме. Если охрана есть снаружи, то его легко выследят, и Матарезе станет известно, что он в Бостоне.

Рисковать все же не хотелось. Но мать конгрессмена могла дать дополнительную информацию, обмолвиться, упомянуть имя. Это перевешивало риск.

Путь от Честнат-стрит до Луисбург-сквер Брэй проделал очень осторожно, пробираясь затемненными улицами, держась подальше от освещенных витрин и окон домов. На площади, которую он рассматривал из укромного места в бинокль, никого не было видно.

Он убрал бинокль в портфель и медленно двинулся к особняку, стоявшему в парке за железным забором. Ночной ветер был холодным, и его порывы вызывали у Брэя дрожь. Возможно, сказывалось и нервное напряжение. Но отступать Брэю не хотелось. Матарезе ждали его прибытия в Бостон, следя за отелем "Риц Карлтон". Стало быть, ему необходимо появиться в "Риц Карлтоне", уже имея козыри на руках, что позволило бы ему выставить свои условия взамен на Эпплетона. Разумеется, сейчас он совсем не жаждал, чтобы Матарезе установили его присутствие в Бостоне, пока он не готов к встрече с ними.

Он поднялся по ступеням из белого камня и позвонил.

Дверь открыла сиделка, и он мгновенно понял, что она узнала его. Это было ясно по непроизвольному движению губ, быстрому косому взгляду, преувеличенной вежливости. Ей показали фотографию. А охрана, конечно, была внутри дома.

– Можно мне повидать миссис Эпплетон?

– Боюсь, что она удалилась к себе. – И сиделка попыталась закрыть дверь, но Брэй успел вставить в проем левую ногу. Надавив плечом на тяжелую филенку, он удерживал дверь открытой, продолжая разговор:

– А я боюсь, что вам хорошо известно, кто я такой.

На мгновение сиделка замешкалась, но Брэй был уже в неосвещенной прихожей.

Женщина сунула руку в карман униформы. Брэй резко вывернул ей руку, а затем потянул вверх. Она вскрикнула. Но она нужна была ему живой, и поэтому он стал медленно выворачивать ее кисть, пока она не опустилась на пол и не потеряла сознание.

Он вынул у нее из кармана короткоствольный пистолет и прислушался, ловя посторонние звуки в снова притихшем доме. Если есть кто-то кроме сиделки, то они наверняка слыхали, как она вскрикнула.

Прежде чем отправиться в недра дома на поиски миссис Эпплетон, Брэй огляделся. Заметив телефон, он снял трубку. Аппарат был отключен. Возможно, миссис и вправду уже отдыхает. Что ж! Он должен прежде выяснить еще кое-что. Он подошел к сиделке и, развернув ее тело к свету, пробивавшемуся из холла, расстегнул на груди у женщины форменную одежду. Ему не пришлось долго искать то, что он рассчитывал увидеть. Она была там, эта метка: небольшое кольцо голубого цвета в области левой груди, как раз такая, как описал Талейников.

Похоже на бледное родимое пятно. Но эта отметина давалась не с рождения и означала принадлежность к определенному кругу. Вот оно, кольцо Матарезе!

Неожиданно откуда-то сверху послышалось жужжание. Брэй склонился над сиделкой, держа оружие наготове. Боковым зрением в проеме двери, ведущей в гостиную на площадке первого марша лестницы, он заметил сидящую фигуру. Миссис Эпплетон спустилась из своих покоев в гостиную в резном автоматическом кресле на колесиках. На ней была темно-серая накидка с высоким воротником, лицо ничего не выражало, хрупкие руки тряслись.

– Так обращаются, молодой человек, со старой сукой, когда хотят посадить ее на цепь, или с волчицей, чтобы загнать ее за флажки, но если у вас – сексуальные притязания, то я должна поинтересоваться вашим вкусом.

Миссис Джошуа Эпплетон III была пьяна. При одном лишь взгляде на нее легко было догадаться, что пьет она уже много лет.

– Моя единственная цель, миссис Эпплетон, – увидеть вас. Эта женщина пыталась помешать мне, и вот ее оружие. Я офицер специальных служб, работающий на правительство США, и готов предъявить вам свои документы. То, что я сделал, обычная мера по изъятию оружия. В любой подобной ситуации я поступил бы точно так же.

Скофилд перенес сиделку в гостиную, тщательно завязал ей руки и, сделав из ее разорванных колготок подобие бинта, обмотал рот, а концы связал сзади на шее, затем закрыл дверь в прихожую и вернулся к миссис Эпплетон, которая теперь священнодействовала в баре. Брэй обратил внимание на необычной формы старинные стаканы и графины, что стояли на столиках в разных местах просторного помещения. Стекло было таким толстым, что при падении стаканы не разбивались, а хрустальных графинов оказалось столько, что при желании новую порцию напитка можно было получить с любого места, почти не передвигаясь по комнате.

Странная терапия для такого заболевания, подумал Брэй.

– Боюсь, что, если ваша сиделка очнется, мне придется преподать ей урок о том, как не следует размахивать руками. Она несколько неуклюже заботится о вас, миссис Эпплетон.

– Очень похвально, молодой человек! – Старая дама подняла свой стакан и осторожно уселась в передвижное кресло. – Но раз уж она вышла из игры, то не будете ли вы так любезны сказать мне, от чего она все-таки меня охраняет? И зачем вы хотели повидать меня?

– Могу ли я присесть?

– Вне всякого сомнения! Будьте как дома. Брэй поймал ее блуждающий взгляд.

– Как я уже упоминал, я офицер, выполняющий определенное поручение Госдепартамента. Несколько дней назад мы получили сообщение о том, что ваш сын – через его отца – принадлежит к одной из европейских организаций, известной своими многолетними преступлениями международного масштаба.

– Чем? Известной чем? – Она расхохоталась. – А вы и в самом деле презабавный человек.

– Прошу простить, но здесь нет ничего забавного.

– О чем вы толкуете?

Скофилд описал ей группу людей, кое в чем напоминающих Матарезе. При этом он внимательно наблюдал за ней, надеясь, что она как-то среагирует.

Он был не очень-то уверен, что слова его доходят до ее сознания. И попытался воздействовать на ее материнские чувства.

– Информация об этом была передана из Европы под грифом чрезвычайной секретности. Насколько мне известно, в Вашингтоне только я один имел возможность ознакомиться с содержанием этого документа и решил, что прежде всего должен разобраться сам, а уж затем принимать решения. Мне кажется, что это очень серьезный вопрос. Для всей страны будет лучше, если ничто не коснется реноме конгрессмена.

– Молодой человек, – перебила его миссис Эпплетон, – ничто не может затронуть авторитет моего сына.

Вам это известно? Он будет избран большинством голосов и станет президентом Соединенных Штатов. Его хотят избрать все! И все так говорят.

– Наверное, я недостаточно ясно выразился, миссис Эпплетон. Этот доклад из Европы носит угрожающий характер, и я вынужден собрать некоторую информацию. Например, перед тем как ваш сын возглавил кабинет, насколько глубоко он вникал в дела своего отца? Часто ли он посещал Европу вместе с вашим супругом? Кто составляет его ближайшее окружение в Бостоне? Все это чрезвычайно важно знать. Мне необходимо получить сведения о людях, которых знали только вы, о тех, кто прежде приходил навещать его в Эпплетон-Холл.

– Эпплетон-Холл… Вверх по дороге на Эпплетон-Хилл! – неожиданно вставила старая дама, напев странный мотивчик. – С лучшим видом на Бостон… и так будет века. Я знаю, это не больно здорово, но говорят, он сам подобрал это на клавикордах, наш Джошуа I, да-да, и сам написал слова. Это было более ста лет назад. А затем и Джошуа тоже.

– Миссис Эпплетон?! После того как ваш сын вернулся с войны в Корее…

– Мы никогда не говорили об этой войне! – Она почти кричала, взгляд ее стал враждебным, но через секунду вновь затуманился. – Конечно, когда мой сын станет президентом, они не смогут вертеть мной, как им вздумается. Меня сохраняют для специфических случаев. – Она замолчала и рассмеялась. – После очень специфической подготовки у врача. – Она опять замолчала и поднесла указательный палец к губам. – Видите ли, молодой человек, трезвость – не главное мое достоинство.

Скофилд наблюдал за ней очень внимательно и был опечален тем, что видел. Под маской опустошенности можно было разглядеть другое лицо, с некогда живыми и ясными глазами.

– Мне очень жаль. Я думаю, что очень больно сознавать подобные вещи.

– Нет, напротив, – капризно воскликнула она. Теперь настала ее очередь изучать его. – Вы думаете, что вы умны?

– Я никогда не задумывался об этом, – ответил он. – Но у меня есть чутье. Как давно вы… больны, миссис Эпплетон?

– С тех пор, как я пытаюсь помнить. А это уже достаточно долго… уверяю вас.

Брэй снова взглянул на хрустальные графины.

– А конгрессмен навещал вас в последнее время?

– А почему вы спрашиваете? – Казалось, вопрос ее удивил.

А может, она была начеку?

– Просто так, без всякой цели, – стараясь сохранять равнодушный тон, ответил он. Ему не хотелось тревожить ее сейчас. Он еще не был уверен, но ему почему-то казалось, что с ней что-то происходит. – Я сказал сиделке, когда она открыла дверь, что конгрессмен послал меня сюда и что он сам должен быть здесь с минуты на минуту.

– Хорошо же вы придумали! – воскликнула она, и триумф послышался в старческом голосе хронической алкоголички. – Нет ничего удивительного, что она пыталась остановить вас!

– Вот из-за этого? – спросил Брэй, указывая на графины. – Кругом бутылки, очевидно, вы пьете каждый день. Может, ваш сын стал бы возражать.

– Не будьте таким дураком! Она пыталась остановить вас, потому что вы лгали ей и она не поверила вам!

– Лгал?

– Конечно! Мой сын – конгрессмен, и мы встречаемся только в особых случаях, только после специального курса лечения, когда я выхожу вместе с ним к его обожаемой публике, которая должна лицезреть его обожаемую мать. Мой сын никогда не бывал в этом доме и никогда не собрался бы приехать сюда. Последний случай, когда мы были с ним вдвоем, имел место почти восемь лет назад. Даже на похоронах его отца, хотя мы и стояли рядом, мы едва разговаривали.

– Могу я знать почему?

– Вы не можете! Но я могу сказать, что это не имеет никакого отношения к тем вещам, о которых вы тут говорили.

– А почему вы никогда не говорили о Корее, как вы признались?

– Не нужно настаивать, молодой человек! – Она поднесла стакан к губам. Ее рука тряслась, и бренди капало на ковер. Потом она уронила стакан.

– Черт возьми! – Скофилд поднялся с кресла.

– Оставьте его! Не поднимайте! – произнесла она тоном приказа.

– Но я все же подниму его, – сказал он, становясь перед ней на колени.

– Ну хорошо, поднимите. И подайте мне другой, если вы так любезны.

– Непременно. – Он пересек комнату, отойдя к другому столику, и налил ей бренди в новый стакан. – Вы сказали, что не любите говорить о войне в Корее…

– Да, я так сказала, – прервала она его. – Я никогда не обсуждаю эту тему.

– Вам можно позавидовать. Я в том смысле, что вы можете поступать так, как говорите. Обычно это удается не многим. – Он стоял перед ней, и его тень падала ей на лицо. Ложь продолжалась. – Например, я так не могу. Я тоже был там, так же, как и ваш сын.

Женщина сделала несколько глотков, почти не останавливаясь, с жадностью, как это бывает у алкоголиков, когда им вдруг кажется, что в горло почти ничего не пролилось. Бренди начало заволакивать ей мозги.

– Войны уничтожают нечто большее, чем тела, оставшиеся на поле брани. Случаются ужасные вещи. А с вами случались ужасные вещи, молодой человек?

– Со мной они тоже случались.

– Они делали вам эти ужасные вещи?

– Какие, миссис Эпплетон?

– Вас душат, бьют, хоронят заживо, в ваши ноздри забивается земля, грязь, вам трудно дышать… Умирание… медленное. Вы умираете в сознании. – Женщина описала пытки северокорейских лагерей.

– Нет, такое со мной никогда не случалось.

– А с ним случилось. Доктора говорили мне. И это его изменило. Он внутренне изменился. Но мы не должны говорить об этом.

– О чем? – Брэй не понимал, что она имеет в виду. – Вы про конгрессмена?

– Тс-с-сс! – Старая женщина быстро допила оставшееся в стакане бренди. – Мы никогда, никогда не должны говорить об этом!

– Я понимаю, – произнес Брэй, хотя ничего не понимал.

Джошуа Эпплетон IV никогда не был в лагерях. Он избежал лагерей, избежал плена, спасаясь сотни раз!

– Но я не заметил в нем больших перемен с тех пор. Он просто стал старше. Конечно, я не так уж близко знал его двадцать лет назад, но для меня он один из самых великолепных людей, которых я когда-либо встречал.

– Внутри! Это все там, внутри! – Женщина резко прошептала, почти шипя. – У него… маска! А люди так обожают его. – Неожиданно слезы полились из ее затуманенных глаз, а вместе с потоком слез хлынули и слова, вырвавшиеся из самых глубин памятливой души. – Он был таким прекрасным мальчиком, таким прекрасным молодым человеком. Не было такого, как мой Джош, мой любимый мальчик. Он был так добр!.. Пока они не проделали над ним эти ужасные вещи. – Она рыдала. – Я была так несчастна! Я – его мать – не могла этого понять! Я хочу вернуть моего Джошуа! Я так хочу вернуть его!

Брэй опустился перед ней на колени и взял из ее рук пустой стакан.

– Что вы имеете в виду, когда говорите "вернуть"?

– Я не могу понять! Он стал так холоден, так далек от меня. Они отняли у него всю его доброту и жизнерадостность! В нем не было ярости! Он вышел из госпиталя… он так страдал там, перенес такую боль, а я не сумела понять. Он смотрел на меня, но в его взгляде не было радости, не было любви. И внутри у него ничего не было!

– Госпиталь? Это тот случай, вскоре после войны?

– Он так страдал… и я так много пила… так много. С каждой неделей, что он был на этой проклятой войне, я пила все больше и больше. Я не могла вынести этого! Он составлял все, что у меня было. Мой муж… Одно название… Но мы оба были виноваты, я полагаю. Он презирал меня. А я так любила моего мальчика. – Она потянулась за стаканом.

Брэй пододвинул его и налил. Она взглянула на него сквозь слезы, и глаза ее наполнились печалью. Она сознавала, что являет собой.

– Благодарю вас, вы так любезны, – тихо проговорила она.

– Не за что, – ответил он, ощущая беспомощность.

– Между прочим, – прошептала она, – он все еще со мной, хотя сам того не знает. Никто не знает об этом!

– Как мне вас понимать?

– Когда я переехала сюда из Эпплетон-Холла, я перевезла все из его комнаты сюда, на Луисбург-сквер, и сделала точно так, как там было. Вы должны понять, он никогда не возвращался сюда за эти годы, за исключением одного только раза ночью, чтобы забрать кое-какие вещи. Поэтому я нашла здесь подходящую комнату и сделала из нее его комнату. Она всегда будет его, но он никогда об этом не узнает.

Брэй поднялся с колен.

– Миссис Эпплетон, могу ли я посмотреть ее? Пожалуйста, можно мне взглянуть?

– О, я не думаю, что это будет правильно, – ответила она. – Это очень личное. Это его комната, и только мне он разрешает входить туда. Он все еще живет там, мой Джошуа.

– Я должен увидеть эту комнату, миссис Эпплетон. Где она? – Инстинкт вел его.

– Зачем вам видеть ее?

– Я могу помочь вам. Я могу помочь вашему сыну. Я уверен в этом.

Она украдкой взглянула на него, пытаясь понять.

– Вы добрый человек, не так ли? И вы не так молоды, как я думала. У вас есть морщины, а на висках седина. У вас сильный рот. Кто-нибудь говорил вам об этом?

– Нет. Кажется, нет. Но пожалуйста, миссис, я должен посмотреть эту комнату! Разрешите мне ее увидеть.

– Мне очень приятно, что вы упрашиваете меня. Люди очень редко просят меня о чем-либо. Они только приказывают мне. Ну что ж. Помогите мне подняться, мы отправляемся наверх. Конечно, вы должны понимать, что нам придется постучать для начала. Если он скажет, что вам не следует входить, вы должны остаться за дверью.

Скофилд проводил ее через комнату и подъемному креслу, а сам пошел на второй этаж. На площадке ему пришлось поддерживать ее под руку.

– Сюда, – сказала она, указав в темный коридор. – Последняя дверь направо.

Они добрались до нужной двери и на минуту остановились.

Старая женщина постучала.

– Мы узнаем через минуту, – сказала она, склонив солову, словно прислушиваясь к тому, что происходит за закрытой дверью. – Все в порядке, – улыбнулась она. – Он сказал, что вы можете войти, но вы ничего не должны там трогать. У него все разложено так, как он привык.

Она открыла дверь и повернула выключатель на стене. Сразу зажглись три лампы в разных местах, но освещение оставалось тусклым, длинные тени разбежались по стенам и потолку.

Комната выглядела как обычная комната молодого человека. Знамена и флажки над кроватью, призы и кубки на полках – награды за участие в соревнованиях по бегу, лыжам, гребле, теннису. В комнате поддерживался порядок, ее берегли, словно покои наследного принца средневековья. На небольшом столе стоял микроскоп и лежала открытая энциклопедия "Британия". Многие строки были подчеркнуты, и на полях остались карандашные записи и рисунки. На тумбочке лежали Дос Пассос и Кестлер, а рядом листок с поздравлением, адресованным владельцу комнаты в день именин. Там был следующий текст: "Удовольствия и обязанности плавания в глубоких водах. Джошуа Эпплетон старший. Академия в Дувре. Март 1945 года".

Под кроватью стояли три пары обуви: кеды, домашние тапочки и форменные туфли.

Брэй вглядывался, щурясь от мерцающего света. Он словно оказался в могиле живого человека. Впечатление было чудовищное: предметы, вещи из прошлого этого человека продолжали жить, а самого владельца не было в этом мире.

Скофилд взглянул на старую женщину. Она заворожено смотрела на фотографии, развешанные по стене. Брэй сделал шаг вперед и тоже взглянул на снимки.

На них был молодой Джошуа Эпплетон с друзьями, скорее всего одними и теми же – команда яхты лета сорок девятого года. Ниже под снимками четверых членов команды висели еще три фотографии, на каждой из которых Джошуа Эпплетон IV в разных позах был снят рядом с одним из своих друзей, очевидно самым близким.

Скофилд внимательно рассматривал теперь обоих, стараясь сравнить молодых людей между собой.

Они ничем не походили друг на друга, разве что оба отличались атлетическим телосложением, широкими лбами, сильными челюстями. Большие глаза смотрели прямо. Что-то раздражало Скофилда в этих портретах, но он не мог понять что.

Кстати, эти двое смотрелись как-то увереннее, чем остальные члены команды, и были явно лучше и крепче сложены.

– Они выглядят так, будто они – двоюродные братья, – заметил Брэй, указывая на три нижние фотографии.

– Многие годы они вели себя так, словно они и вправду братья, – подала голос старая дама. – В мирное время они были партнерами по играм, на войне оба стали бы солдатами! Так предполагалось, но он оказался трусом, он предал моего сына. Мой милый Джошуа отправился на войну в одиночку, и ему пришлось пережить весь тот ужас. А этот сбежал в Европу, чтобы спастись от слухов. Он прохлаждался во Франции и Швейцарии. Но справедливость была восстановлена. Он умер, оступившись где-то в горах Швейцарии. Насколько мне известно, мой сын никогда больше не упоминал его имени с тех пор.

– С тех пор? Когда это было?

– Двадцать пять лет назад.

– А кто он был?

Она сказала ему.

Скофилд перестал дышать. Он почувствовал, что в комнате совсем нет воздуха – этакий вакуум. Тени бегали по стенам.

Да, он нашел пастушка, но чутье подсказывало ему, что нужно искать что-то еще, тот фрагмент, которого недоставало в его сложенной из кусочков картине. Теперь он обнаружил и этот кусочек мозаики, этот главный недостающий фрагмент головоломки. Теперь ему были нужны только доказательства, ибо правда обещала быть чрезвычайно необычной.

Значит, он в могиле. Но мертвец путешествовал в темноте памяти двадцать пять лет.

Глава 34

Он проводил старую даму в спальню, подал ей последний стакан бренди и вышел, оставив ее сидящей на постели. Она все зудела свой невнятный мотивчик: "Эпплетон-Холл… вверх по дороге на Эпплетон-Хилл".

Ноты, подобранные на клавикордах около века назад, утеряны, и она – такая потерянная, сама не знает почему.

Он вернулся в плохо освещенную комнату, полную видений двадцатипятилетней давности, и подошел к стене с фотографиями. Еще раз посмотрев на них, он снял одну и, вытащив гвоздь, на котором она висела, затер пальцем дырочку в стене – нехитрая уловка, разумеется, лишь отсрочит обнаружение пропажи, и отсутствие экземпляра в коллекции не останется незамеченным. Он выключил свет, прикрыл дверь и спустился в гостиную.

Сторож-сиделка все еще была без сознания. Он оставил и ее, что толку убивать няньку? Затем погасил все лампы, включая и ту, что была над парадной дверью, и бесшумно выскользнул на крыльцо. Торопливо зашагал по улице, свернул направо и вышел на Чарлз-стрит в надежде поймать такси. Ему надо было забрать багаж в кембриджской камере хранения. Вынув фотографию из рамки, он положил ее в конверт и с величайшей осторожностью опустил в карман.

Теперь ему была необходима комната, где он мог посидеть и обдумать сложившуюся ситуацию, набросать на бумаге свои соображения и таким образом взвесить свои возможности, прикинуть, как действовать дальше. Утром он намеревался посетить центральную больницу штата и Бостонскую публичную библиотеку.

* * *

Комната мало чем отличалась от подобных ей убежищ во всех дешевых отелях больших городов: постель продавлена, узкое окно выходит во двор-колодец. Но одно преимущество у таких местечек имеется. Здесь никто никогда не задает вопросов. И у дешевых отелей есть место под солнцем, особенно для тех постояльцев, которые не хотят сливаться с окружающим миром. Одиночество – неотъемлемое право любого человеческого существа, его не проигнорируешь, это право. Наконец Скофилд оказался в безопасности и мог собраться с мыслями, поверяя свои рассуждения бумаге.

К половине пятого утра он заполнил плотным ковром записей семнадцать страниц – факты, соображения, перспективы. Он выписывал слова очень аккуратно, разборчивым почерком – записи должны быть легкочитаемы. Для интерпретаций разного рода места не оставалось: все, что он узнал за последние часы, воспринималось однозначно. Он повалился на продавленную койку и закрыл глаза. Два-три часа сна – вот что ему было нужно теперь. Он словно со стороны услышал свой собственный возбужденный шепот: "Талейников, продержись! Тони, любовь моя, моя дражайшая любовь! Будь жива… храни рассудок!"

* * *

Женщина-дежурная в регистратуре была очень удивлена просьбе Скофилда, но у нее не было формальных причин отказать. Истории болезней и прочая документация не являются сверхсекретными бумагами, и человеку, предъявившему служебное удостоверение, нельзя не пойти навстречу.

– Наш уважаемый конгрессмен хотел бы получить имена врачей и медсестер, которые предоставляли ему свои услуги во время его пребывания здесь в пятьдесят третьем – пятьдесят четвертом годах, так? – Она повторила просьбу Брэя, демонстрируя служебную выучку. – Иными словами, с декабря по март?

– Совершенно верно. Как я уже сказал, в следующем месяце получается что-то вроде юбилея. Прошло двадцать лет с момента "отмены приговора", как он выразился. Между нами говоря, он намерен преподнести каждому небольшой медальон с выгравированными именами и словами его благодарности.

Женщина на секунду замерла.

– Это так похоже на него, не правда ли? Он все помнит. Большинство людей, пройдя через такие страдания, не желают даже вспоминать. Думают, вот я выкарабкался и идите все к черту! И так до следующего раза, не как он! О, он такой заботливый, если вы понимаете, что я хочу сказать.

– Да, я понимаю. Хочу еще раз подчеркнуть конфиденциальный характер моего пребывания здесь. Эта персона не желает, чтобы его жест благодарности был разрекламирован. В настоящий момент, к примеру, вы – единственный человек в Бостоне, который в курсе…

– О, вы можете не беспокоиться. Как говорили в детстве, мой рот будет закрыт на замок.

Она подошла к шкафу, где хранились папки с историями болезней.

– Вот эта папка вам как раз и нужна. – С этими словами она достала с полки пухлый том и положила его на соседний свободный стол. – Запомните, здесь имена хирургов, анастезиологов, консультантов – короче, всех, кто был в штате в тот момент или получал почасовое дежурство. Здесь же перечень медикаментозных средств, описание оборудования, препаратов. Но это, я думаю, вас не заинтересует. Когда закончите, просто оставьте папку на столе.

– Очень хорошо, – похвалил Брэй. – Я положу ее на место, когда закончу, чтобы не беспокоить вас. Еще раз спасибо.

Он листал страницу за страницей, и перед ним вставала картина возвращения к жизни. С медицинской точки зрения Брэй был не в состоянии оценить проделанное, понять смелость эксперимента. Но итог был потрясающим, ведь "скорая" доставила в больницу скорее труп Джошуа Эпплетона. Судороги, конвульсии, беспамятство, тяжелейшие ранения черепа и грудной клетки. Далее шло подробное описание мер и средств по спасению.

Битва врачей за жизнь, невероятные усилия медицинского персонала, и – произошло чудо. Через несколько недель организм сам начал бороться со смертью. На протяжении первого месяца постоянно работали два хирурга и восемь медсестер, сиделок, нянечек. Затем имена хирургов сменились: тех, первых, убрали – пришли новые с командой своих медсестер, менявшихся каждые сорок восемь часов. Скофилд отобрал пятнадцать имен, из них конкретно пять показались ему самыми важными.

Он поставил папку на место и вернулся к регистратурной стойке.

– Скажите, не могли бы вы сделать мне… скорее нашему конгрессмену еще одно одолжение?

– Конечно, если я в состоянии…

– Я выписал имена, но мне необходимы небольшие уточнения. Ведь прошло, ни много ни мало, двадцать пять лет, и кое-кто, наверное, находится нынче в других местах. Мне бы очень не помешало узнать их теперешние адреса.

– Я, видимо, здесь ничем не помогу. Но я могу послать вас наверх, – сказала она, снимая телефонную трубку. – Там есть полная картотека. Они счастливые там, мерзавцы, – используют компьютеры!

– Еще раз считаю своим долгом напомнить вам о строгой конфиденциальности моего визита!

– Да не беспокойтесь вы! Даю слово. Моя подруга здесь всем заправляет!

Негр, служащий компьютерного центра, казалось, был недоволен тем, что его побеспокоили. Будучи студентом, он все свободное время занимался, потел над учебниками.

Он торопливо подобрал ключи и сказал:

– Вообще-то, ничего особенного, что вызвали меня. Просто у меня завтра экзамен, а с этими данными любой школяр сам справится.

– А какой экзамен? – спросил Брэй.

– Третичная передача.

Скофилд недоуменно взглянул на паренька.

– Однажды кто-то употребил это слово при мне, когда я был еще школьником. И я не знал, что значит "третичная".

– Третичная – "третьестепенная"… Вы, наверное, Гарвард закончили? Вот волынка! Я на технологическом.

– Ну, что там у тебя на экране, – спросил Брэй в нетерпении, когда паренек ввел данные о первом хирурге.

– У меня все ясно, а вот у вас – ничего!

– Как это? – оторопел Брэй.

– Доброго доктора не существует. Во всяком случае, в этом заведении.

– Чушь какая-то! Он ведь упомянут в истории болезни Эпплетона.

– Ну, не знаю! У меня на экране: "Нет данных".

– Я кое-что понимаю в таких машинах. Они легко выдают ошибку в программе.

– Да, выдают то, что стерто как ошибка, точнее как ошибочное. "Выдают" в смысле "разоблачают".

– Ну что ж, давай второго!

– Про этого мы хоть знаем, что с ним случилось. Он умер здесь, на третьем этаже. Кровоизлияние в мозг. Не помогла ему его медицина, не доучился.

– Ты о чем это?

– Он умер в тридцать два года. Вот подлость – помереть в тридцать два!

– И с этим тоже нечто неординарное. А дата его смерти?

– Двадцать первое марта 1954 года.

– Эпплетона выписали тридцатого марта, – проговорил Брэй себе под нос. – Ну ладно, идем дальше. Вот имена трех медсестричек.

Компьютер выдал:

"Кэтрин Коннэли. Скончалась 26.3.54.

Элис Бонелли. Скончалась 26.3.54

Джэнет Драмонд. Скончалась 26.3.54".

Студент опустился на стул. Похоже, он был малый с головой.

– Видать, тут эпидемия была у них в том марте. Март – свирепый месяц, а двадцать шестое стало плохим днем для трех молоденьких девочек в белом.

– А причина смерти есть? Диагноз?

– Ничего! Мы можем только сделать вывод, что они не умерли при рождении.

– Но чтобы все три в один день!..

– Вот я и думаю… Стой, надумал! Здесь есть один старый котяра, лет шестьсот тут служит. Следит за подсобкой первого этажа. Подождите, я позвоню ему. Может, он что помнит.

Студент поспешил к телефону и, когда его соединили со службами первого этажа, затараторил:

– Эй, Джимми! Тут один мой приятель у телефона, разыскивает сведения двадцатипятилетней давности, когда ты еще наводил ужас на целомудренных птичек. Как раз трех пташек это и касается. Джимми, ты, случаем, не помнишь, как они тут померли все три в один день в пятьдесят четвертом году?

– Три сразу? О да, я помню. Одна из них Кэтти Коннэли. Они утонули. Они катались на лодке, лодка перевернулась, ну и…

– В марте на лодке? – перехватил трубку Брэй.

– В том-то и штука, сэр. Вы ведь знаете, как бывает. На молоденьких всегда хотят полюбоваться сынки богатых. Их хлебом не корми, дай взглянуть на девчонку без всего. У них там была вечеринка, и кто-то предложил покататься на лодке…

– А кто-нибудь еще утонул?

– Конечно нет. Такого не случается с ними. Я имею в виду, что богатенькие сынки обычно хорошо плавают. Ведь так?

– А где это произошло, не припомните?

– Да, я помню, сэр. На побережье в Маблихед.

– Спасибо, – сказал Скофилд и повесил трубку.

– Что, плохи дела? – спросил студент, увидев выражение лица Скофилда.

– Да. У меня есть еще с десяток имен. Не мог бы ты пробежаться по ним как можно быстрее?

Из восьми медсестер четыре были живы. Одна переехала в Сан-Франциско, адрес неизвестен; другая проживала с дочерью в Далласе. Две оставшиеся находились в психиатрической лечебнице "Приют блудных". Хирург-косметолог скончался восемнадцать месяцев назад в возрасте семидесяти трех лет. Однако еще один хирург – Натаниэл Крауфорд – вышел на пенсию и поселился в Куинси.

– Можно мне воспользоваться этим телефоном? – спросил Брэй паренька. – Я оплачу переговоры.

– За последнее время я ничего не наговорил по этому телефону. Валяйте, будьте как дома. Брэй набрал номер.

– Крауфорд у телефона, – послышалось в трубке. Голос был резкий, но человек явно не собирался хамить.

– Мое имя – Скофилд, сэр. Мы никогда не встречались, и я не врач. Меня интересует один случай из вашей медицинской практики в вашу бытность хирургом в массачусетской центральной больнице. Если не возражаете, поговорим о нем накоротке и скоренько? – О каком пациенте идет речь? У меня их тысячи.

– Конгрессмен Джошуа Эпплетон, с вашего позволения, сэр.

Повисла пауза. Когда Крауфорд заговорил, голос его был не только резок. В нем слышались нотки недовольства.

– Один из тех проклятых случаев, что преследуют тебя до могилы. Ну что ж, я не практикую вот уже два года. Стало быть, что бы вы ни сказали или я ни произнес, это не может повлиять на мою репутацию. Скажем так, я ошибся.

– Ошибка? – Брэй замер.

– Я их часто делал. Двенадцать лет я практиковал как хирург. Мое заключение есть в истории болезни Эпплетона. Будем считать, что рентген подвел, не показал истинной картины, или электронное оборудование выдало не те данные.

О Боже! В медицинском деле Эпплетона не было никакого заключения доктора Крауфорда!

– Вы связываете факт вашего отстранения с этим случаем? То есть считаете ли вы, что вас заменили именно поэтому и Эпплетон получил другого хирурга?

– Отстранили? Да нас вышвырнули под зад коленом по требованию членов семьи. Меня и Томми Белфорда.

– Того самого Белфорда, что пользовал Эпплетона как хирург-косметолог?

– Хирург по пластическим операциям! И добавьте – классный специалист. Томми выворачивал лица наизнанку так, словно он был сам Господь Всемогущий. Он перетрудился, я думаю, когда латал ту голову. Его пациент едва не помер, а Томми сломался.

– Вы имеете в виду его кровоизлияние?

– Да. Хорошо, что под рукой у них как раз в тот момент оказался швейцарец. Он же оперировал и Томми, но было уже поздно.

– Когда вы говорите "швейцарец", вы имеете в виду хирурга, который сменил вас?

– Вы догадливы… Великий герр Доктор из Цюриха. Этот негодяй обращался со мной как с медицинским недоучкой.

– А куда он потом делся, этот герр Доктор?

– Уехал в свою Швейцарию. Никогда не интересовался его дальнейшей судьбой.

– Послушайте, вы сказали, что сделали ошибку. Подвели или снимки, или оборудование. О какой ошибке вы говорите?

– Я-то сам не допускал ошибки в методах лечения. Я ошибся в своих выводах. Видите ли, мы держали его на системе полного жизнеобеспечения. Вот именно, полного. Он был очень плох и без этого оборудования не протянул бы и дня. Он жил как в банке с питательной средой. Биологическое существование, растительная жизнь. И потом из него бы вышел "овощ". Знаете этот термин?

– Да. Значит, вы не видели никаких перспектив на выздоровление?

– Я просто хирург, я не Господь Бог. – Крауфорд понизил голос до хрипоты. – Я считал, что этот Эпплетон не только далек от выздоровления, но что с каждой минутой, на которую мы продлевали его физическое существование, он теряет минуту существования духовного. Вот в чем была моя ошибка.

– Спасибо, что поговорили со мной, – сказал Брэй.

– Я уже сказал, что теперь это ни на что не влияет. Потому я и не возражал. К тому же я провел с ножом в руке многие годы и не часто ошибался.

– Я уверен, что вы не ошибались, сэр. До свидания. – Брэй повесил трубку. Студент читал свой учебник.

– Рентгеновские снимки?.. – задумчиво произнес Брэй.

– Что? – спросил негр. – Что рентгеновские снимки?

Брэй подсел к пареньку. Если ему когда-нибудь и нужен был друг на время, так это сейчас, и он был уверен, что нашел его.

– Насколько хорошо ты знаешь различные службы госпиталя?

– Это огромная территория, сэр.

– Но ты же знал, кому позвонить насчет трех медсестер.

– Я проработал здесь три года. Я осмотрелся.

– Нет ли здесь хранилища с рентгеновскими снимками?

– Хранилища, в смысле архива? То есть снимки двадцатипятилетней давности, к примеру?

– Да.

– Есть. Это не такая уж сложная задача.

– А можешь добыть мне один такой?

Студент поднял брови.

– А вот это уже другая задачка.

– Но я заплачу. Правда.

– "О человек! Не хлеба взалкал я, поверь! Я не краду, не убиваю, и Господь Бог знает, что я не унаследовал".

– То, о чем я попрошу тебя, – самое законное, даже нравственное деяние из всех, о которых я мог бы просить. Я не лжец.

– А если и лжец, то чертовски убедительный. И у вас неприятности. Это я уже понял. Так что же вы хотите?

– Рентгеновский снимок полости рта Эпплетона.

– Его рта? Именно рта?

– В свое время было сделано очень много снимков его головы, и, как я полагаю, среди них должны также быть снимки челюстей. Ведь ему же вставляли зубы. На снимках можно видеть и работу зубного врача. Сможешь ли ты достать их?

Тот кивнул.

– Думаю, да.

– И еще одно. Я понимаю, что это может прозвучать оскорбительно, но тем не менее. Сколько ты получаешь в месяц?

– Я загребаю здесь от восьмидесяти до девяноста долларов в неделю. Это примерно триста пятьдесят в месяц, что совсем неплохо для студента. Кое-кто из здешних служащих имеет меньше.

– Предположим, я предложу тебе десять тысяч долларов, чтобы ты слетал в Вашингтон и привез мне другие снимки. Всего-навсего конверт со снимками.

Негр смотрел на Брэя, как будто тот свалился с луны.

– Десять тысяч долларов? "Предположим"? Да я бы сказал: "А что тут предполагать. Не тяни резину!"

– Прекрати. Так ты согласен?

– А в этом нет ничего незаконного? Это не круто?

– Для тебя будет незаконно и круто, если ты будешь знать больше, чем я сказал тебе.

– А-а, так я просто курьер? Посредник? Лечу в Вашингтон и привожу назад конверт… со снимком?

– Возможно, с двумя или несколькими небольшими снимками. Только и всего.

– А это снимки чего?

– Это снимки челюстей Джошуа Эпплетона.

* * *

Было уже половина второго, когда Брэй добрался до библиотеки на Бойлстон-стрит. Его новый знакомый Амос Лэфолэт готовился к вылету двухчасовым челночным рейсом в Вашингтон и должен был вернуться в Бостон к восьми часам вечера. Скофилд будет встречать его в аэропорту.

Добыть рентгеновские снимки было нетрудно. Любой, кто знаком с бюрократическими ходами в Вашингтоне, мог получить таковые. Для этой цели Брэй сделал два звонка в Вашингтон. Первый – в Комитет по общественным связям конгресса. Звонок в центр зубного протезирования исходил якобы от взволнованного служащего, которому не терпелось узнать имя зубного врача конгрессмена Эпплетона. И имя врача было ему дано.

Второй звонок был адресован этому врачу и содержал просьбу предоставить в Центральное статистическое бюро необходимые снимки по фактам зубного протезирования. Мол, ведется учет работ, проделанных в области зубного протезирования для сенаторов и государственных служащих, и через двадцать четыре часа снимки будут возвращены. Служащие зубопротезного центра пожаловались, что у них нет времени на такие дела, но тем не менее подчинились, пообещав оставить нужные снимки на входе у дежурного. Получив данное обещание, Скофилд направился в библиотеку.

Он поднялся на лифте на второй этаж в зал газетных публикаций. Хранение осуществлялось в виде микрофильмов. Подойдя к дежурному в дальнем конце зала, Скофилд объяснил, что он хотел бы просмотреть:

– Март и апрель 1954-го. Лучше, если это будет "Глобус" или "Экзэминер".

В результате он получил восемь кассет с микрофильмами и устройство для их просмотра. Затем уселся за стол и приступил к просмотру.

Март, 21, 1954.

МОЛОДОЙ ВРАЧ УМИРАЕТ ОТ КРОВОИЗЛИЯНИЯ В МОЗГ

Краткое сообщение он отыскал на шестнадцатой странице. Но не было никаких упоминаний о том, что скончавшийся хирург некогда принимал участие в лечении Джошуа Эпплетона.

Март, 26, 1954.

ТРИ МЕДСЕСТРЫ ПОГИБЛИ ПРИ ТРАГЕДИИ НА МОРЕ

Эта информация занимала нижний левый угол первой страницы, и опять не было никаких упоминаний о Джошуа Эпплетоне. Действительно, странное, но объяснимое умолчание: если все три медсестры катались вместе на лодке ночью, то кто же дежурил у постели больного?

Апрель, 10, 1954.

ЖИТЕЛЬ БОСТОНА ПОГРЕБЕН ПОД СНЕЖНОЙ ЛАВИНОЙ

Наконец он нашел это!

Сообщение, естественно, поместили на первой странице. Оно было выдержано в уважительном и сочувственном тоне. Происшедшая трагедия, а именно гибель молодого человека, видимо, тронула газетчиков, что было заметно даже по шрифту, выбранному для заголовка. Скофилд несколько раз перечитал заметку, чтобы ухватиться за что-то главное. Оно, похоже, заключалось в следующем:

Поскольку погибший молодой человек, ставший жертвой несчастного случая, с большой любовью относился к Альпам, то среди его родственников и друзей было принято решение, что покойного похоронят в Швейцарии, в деревне Кол-дю-Пиллон.

Брэю очень хотелось знать, кто похоронен в том гробу в Кол-дю-Пиллон. Не был ли он пуст?

Он вернулся в отель и собрал вещи. Теперь ему было необходимо кое-что проверить, и он отправился на арендованной машине по дороге в Бруклин. В голове у него все звучал мотивчик, который напевала старая дама во время вечерней встречи с ним в комнате, заставленной стаканами и графинами.

Эпплетон-Холл… на… Эпплетон-Хилл…

Он въехал в ворота усадьбы, внимательно отмечая взглядом каждую мелочь, стремясь ничего не упустить из виду. Особняк уселся на вершине холма прочно, как бастион. Внутренние строения находились за высокой каменной стеной. Их массивные крыши походили на спускавшиеся по склону террасы. Под центральным строением раскинулся обширный парк. Брэй отметил пять гаражей и множество хозяйственных помещений. Все сооружения напоминали бункеры, встроенные в тело храма. Сквозь зарешеченные окна можно было видеть одетых в униформу людей, говоривших по телефону или беседовавших друг с другом.

Брэй медленно поехал вокруг холма.

Это была штаб-квартира Матарезе, дом пастушка…

Приблизительно в половине десятого он отправился в аэропорт. По договоренности с Амосом он должен был ждать его в баре напротив большого газетного киоска. Внутри было довольно слабое освещение и очень дымно, но благодаря этому помещение идеально подходило для такого рода встреч. Отделанные пластиком кабины освещались только слабым мерцанием телевизионных экранов, размещенных вдоль стен.

Сидя в полутемной кабине, Брэй вспомнил о другом похожем месте и другом человеке – Роджере Сеймондсе. Эти мысли мешали ему сейчас, волновали его, и он постарался не думать о неприятном.

Завидев, как студент-негр вошел в бар, Брэй быстро поднялся. Тут и Амос заметил его. В руках он держал конверт, и Брэй сдержал дыхание, чтобы унять волнение в груди.

– Полагаю, все прошло удачно, без сучка без задоринки, да? – с надеждой спросил Брэй.

– Мне пришлось расписаться в получении снимков. У Брэя похолодело внутри. Неужели парень оставил след? Такая мелочь могла испортить все дело. Как он мог не предвидеть этого?

– Ну и что за имя ты использовал?

– Ричард Никсон. Служащая была очень мила и даже поблагодарила меня.

– Ты далеко пойдешь! – Брэй вздохнул с облегчением.

– Я и намереваюсь, – парировал Амос.

– А вот это, надеюсь, поможет тебе. – И Брэй протянул ему конверт, что был намного толще привезенного Амосом из Вашингтона. – И запомни, пожалуйста, – добавил он, пряча конверт со снимками в кейс, – что ты никогда не был в Вашингтоне и никогда не слышал моего имени. Если же когда-нибудь зайдет разговор о моем посещении госпиталя… то ты должен отвечать, что отыскал в компьютере несколько фамилий по просьбе неизвестного человека. Пожалуйста, запомни это!

– Это создает мне дополнительные трудности, – заметил тот.

– Почему? – забеспокоился Скофилд.

– А как я смогу посвятить вам свою первую книгу по программированию? Брэй улыбнулся.

– Ты что-нибудь придумаешь. До свидания, – сказал он, поднимаясь, чтобы покинуть кабинку. – Мне еще предстоит проехать несколько часов, прежде чем удастся немного поспать.

– Желаю успеха, сэр.

– Благодарю тебя, профессор.

* * *

Скофилд стоял в приемной дантиста в домике на Мейн-стрит в Андовере, штат Массачусетс. Врач, разумеется, был предупрежден заранее и помнил о том, что статистическое управление занимается сбором сведений о состоянии зубных дел у американских конгрессменов. Конечно, это был уже не тот врач, что лечил Эпплетона в его юношеские годы, но он был племянником прежнего дантиста и не отказался от навязанного сотрудничества. Ведь он получил официальный запрос.

Брэй применил точный психологический расчет, старый и надежный, как сверло дантиста. Он рассудил так: предположим, двое молодых людей являются близкими друзьями, представители старшего поколения их семей связаны между собой, значит, скорее всего у них должен быть один и тот же зубной врач.

Именно так и оказалось. Оба мальчика, обучаясь в одном и том же колледже, ходили к одному зубному врачу в Андовере.

Врач вышел из-за стеклянной перегородки с двумя небольшими рентгеновскими снимками в руках. Это были снимки ротовой полости двух юношей, сделанные более тридцати лет назад. Очки у врача съехали на нос.

– Вот то, что вам нужно, мистер Викери, – сказал он, протягивая Скофилду снимки. – Черт возьми! Видите, какие примитивные способы лечения применяли в те годы! При такой технологии характерные следы лечения остаются на всю жизнь!

– Благодарю вас, – ответил Скофилд, забирая снимки. – Между прочим… я знаю, что вы невероятно заняты, но я был бы тем более благодарен вам, если бы вы оказали мне еще одну любезность. У меня с собой имеются снимки обоих молодых людей, но сделанные уже гораздо позже. Мне хотелось бы сравнить их с теми, которые вы только что дали мне. Конечно, я могу обратиться еще к кому-нибудь, но если у вас есть хоть одна минутка лишняя, то не попробуете ли взглянуть на них?

– Разумеется, это можно проделать. Для этого не потребуется и минуты. Давайте их мне.

Брэй достал оба конверта. Снимок в одном из них был украден из массачусетской больницы, а другой доставили из Вашингтона. Имена пациентов он заклеил белой непрозрачной лентой. Врач поднес снимки к лампе и некоторое время пристально разглядывал их.

– Пожалуйста, – сказал он, повернувшись к Скофилду и держа теперь в каждой руке по снимку. Скофилд разложил их в разные конверты.

– Благодарю вас, доктор.

– Всегда к вашим услугам.

И он быстро удалился из кабинета. Он всегда спешил.

Брэй сидел в машине и пытался унять болезненный шум в висках. Он открыл конверты, вынул снимки и удалил белые кусочки ленты, скрывавшей подписи. И оказался прав! Недостающие фрагменты мозаичной картины теперь окончательно встали на места, а в руках у Брэя были доказательства.

Человек, заседавший в конгрессе и вне всяких сомнений способный стать очередным президентом Соединенных Штатов, не являлся Джошуа Эпплетоном IV.

Это был Джулиан Гвидероне – сын пастушка.

Глава 35

Скофилд взял направление на Салем. Он гнал машину, ибо теперь не должно быть никаких задержек в пути; все, что ему предстояло сделать, не терпело отлагательств. Он держал на сей раз в руках "ядерную бомбу", поскольку стал обладателем обвинительного акта с подробным описанием сложившейся ситуации и доказательств в виде рентгеновских снимков. Его волновало сейчас лишь одно: как лучше употребить это оружие, чтобы с его помощью не только уничтожить Матарезе, но прежде всего разыскать Антонию и освободить ее. И Талейникова, конечно… если тот еще жив.

Итак, он сделает вид, что загнан в угол, полностью раздавлен и уничтожен, а затем нанесет удар, которого противник не ожидает, усыпленный проявлением его, Скофилда, слабости.

Однако здесь стратегия использования заложника была уже неприменима. Ему не удалось бы хоть как-то приблизиться к Эпплетону, так как этого не допустили бы, по разным, конечно, причинам, и официальный Вашингтон, и пастушок. Следовательно, самое мощное средство – это рентгеновские снимки. Естественно, оригиналы существуют в единственном экземпляре, и различные способы простого копирования могут быть обнаружены с помощью спектрального анализа негатива копий. Беовулф прекрасно понимал это – ведь он был не новичок в подобных делах. Итак, он хотел получить девушку в обмен на снимки.

Матарезе вынуждены будут согласиться на этот обмен: вернут девушку-корсиканку и в придачу офицера советских спецслужб, лишь бы заполучить рентгеновские снимки, которые неопровержимо доказывают, что человек, заседающий в конгрессе и находящийся на полпути к президентскому креслу, не является Джошуа Эпплетоном IV, легендарным героем корейской войны и выдающимся политиком. На самом деле он – тот, кого предположительно похоронили в 1954 году на деревенском кладбище в Кол-дю-Пиллон в Швейцарии.

Он съехал вниз, к берегу залива, не задумываясь о том, что хотел увидеть, пока не нашел то, что инстинктивно искал: небольшой удаленный отель. Здесь он вряд ли встретится с незнакомыми людьми, тем более что туристский сезон еще не начался.

Брей зарегистрировался под первым попавшимся именем и попросил номер.

– Оплата по кредитной карточке, сэр? – спросила дежурная.

– Прошу прощения, мадам, я не совсем понял.

– Вы не указали вид оплаты в карточке регистрации. Если это кредитная карточка, то наша полиция должна проверить ее состоятельность на компьютере.

– О, теперь я понял. Нет-нет, я плачу наличными. – Он протянул деньги. – Я думаю, здесь поблизости есть продуктовый магазинчик?

– Да, сэр, вверх по улице.

– А еще здесь есть какие-нибудь магазины? Мне нужно купить кое-что поосновательнее.

– Через два квартала на запад есть большой торговый центр. Я надеюсь, вы найдете там все, что вам требуется.

И Брэй надеялся на это.

Его номер состоял из большой комнаты и маленького огороженного пространства, где размещались плита и холодильник. Окна комнаты выходили на залив. Он открыл кейс, достал фотографию, снятую со стены в доме миссис Эпплетон, и внимательно вгляделся в нее. Двое молодых людей – высокие, сильные, жизнерадостные, совершенно не похожие друг на друга (разве что комплекцией и уверенностью в себе) – оказались все же достаточно похожи для неизвестного хирурга из Швейцарии, который превратил одного из них в другого. А молодой американский врач был попросту убит как неудобный свидетель. Мать одного из юношей превратили в хроническую алкоголичку. Но кто может знать человека лучше, чем его мать? Поэтому миссис Эпплетон и держали на значительном расстоянии от конгрессмена.

Скофилд вынул свои записи и добавил еще одну страницу к обвинительному акту: "Врачи: Натаниэл Крауфорд и Томас Белфорд. Имя швейцарского хирурга в компьютере не значится. Молодой бостонский хирург по пластическим операциям умирает от кровоизлияния в мозг. Три медсестры погибают во время морской прогулки на лодке. Гроб на кладбище в деревне Кол-дю-Пиллон. Рентгеновские снимки: из Бостона – один, из Вашингтона – один и два снимка из Андовера, штат Массачусетс. Два разных человека слиты в одном лице, и обманщик пытается теперь стать президентом Соединенных Штатов".

Брэй закончил писать и подошел к окну, откуда открывался вид на пока еще неприветливую гладь залива. Он и Талейников проследили путь Матарезе от холмов Корсики до современных транснациональных корпораций, опутавших весь мир, финансирующих терроризм и насилие во многих странах. Они нашли истоки, но не смогли ответить, зачем это нужно.

Действительно: зачем?

Однако решение загадки, проливающее свет на причины, побуждавшие Матарезе идти именно таким путем, могло и подождать. Сейчас куда важнее другое.

Если сын пастушка из окрестностей Порто-Веккьо станет президентом, то Белый дом будет принадлежать Матарезе.

Скофилд вернулся к столу и убрал бумаги в портфель. Он вспомнил, что рядом с торговым центром видел вывеску, которая привлекла его внимание.

КОПИИ С ДЕЛОВЫХ БУМАГ МОГУТ БЫТЬ СДЕЛАНЫ БЫСТРО И КАЧЕСТВЕННО В ВАШЕМ ПРИСУТСТВИИ

Ему необходимо было посетить это место, а затем в течение нескольких часов провести серию телефонных переговоров, которые станут предпоследним этапом его стратегии.

Когда копии с восемнадцати страниц меморандума были сделаны, он оплатил счет и задал управляющему бюро еще один вопрос:

– Скажите, а у вас, случаем, нет установки "Альфа-12", вы никогда не делали копий с ее помощью?

– "Альфа-12"? Эта машина стоит почти сто тысяч долларов. У нас очень хорошо идут дела, но эта игрушка не для контор нашего класса.

– Я надеюсь, что смогу найти таковую в Бостоне.

– Вы можете обратиться там в нотариально-страховую контору на Лафайет-стрит, где занимаются вопросами о наследстве. Я думаю, это единственное место в нашем районе, где может быть такая машина.

Брэй облокотился о прилавок и заговорил с видом клиента, озабоченного своими делами.

– Послушайте. Я путешествую уже почти пять дней, и мне необходимо сегодня к вечеру отправить отчет в центральную контору нашей фирмы. Но для вящего успеха мне предстоит воспользоваться установкой "Альфа-12". Если я доберусь до Бостона сегодня и все же найду эту контору, будет уже около четырех часов, и я не уверен, что они согласятся оказать мне услуги по копированию в такое время. Не могли бы вы как-то помочь мне? – Он выложил на прилавок стодолларовую купюру. – Вы работаете в таких непростых условиях…

– Хорошо, сэр, я сейчас позвоню им, чтобы ваша просьба не была для них неожиданностью.

Было около шести вечера, когда Брэй вернулся в отель на берегу залива. Установка "Альфа-12" выполнила его заказ быстро и именно так, как он хотел. Рядом с нотариальной конторой он обнаружил и магазин, где купил шесть конвертов, упаковочную ленту и весы фирмы "Парк-Шерман", которые позволяли отмерять граммы и унции. На почте он приобрел марки на пятнадцать долларов.

Бутылка виски и бифштекс дополнили и завершили список его покупок. Выложив все привезенное на кровать, он разложил вещи в две кучки в соответствии с их назначением и уселся в кресле у окна, глядя на залив.

Перед тем как начать звонить по телефону, он, собираясь с мыслями, выпил короткими глотками виски. Все должно выполняться в строгой последовательности, и ошибки быть не может, а для этого ему надо освободиться от посторонних мыслей.

Было уже шесть минут седьмого, когда он созрел, чтобы сделать первый звонок. Он решил не использовать на этот раз специальную линию связи через Лиссабон и обойтись обычным международным звонком, ибо его абонентом была та самая француженка, с которой он уже вел телефонные переговоры несколько недель назад. Он выбрал ее опять, потому что она знала, что разговор можно вести не более двадцати секунд. Именно она названивала в отель на Небраска-авеню, доводя до безумия подсадную утку Талейникова.

Он пододвинул кресло поближе к телефону и, прежде чем набрать номер, набросал на листке бумаги план разговора, чтобы уложиться в заданный интервал. Он, правда, не был уверен, что от этого разговора может быть хоть какой-то толк. Роберт Уинтроп исчез более месяца назад, и не было никаких оснований полагать, что ему удалось выжить. Матарезе, видимо, добрались и до него.

Подняв трубку, он набрал номер. Последовали три звонка, прежде чем телефонистка сняла трубку и спросила, к какому номеру в отеле Скофилд желает подключиться. Он сообщил номер, последовала новая серия звонков.

– Да?

– Слушай быстро! Времени у нас в обрез. Ты поняла, кто я?

– Да. Продолжай.

Она всегда моментально узнавала его. Говорил он очень быстро, не сводя глаз с часов на руке.

– Посол Роберт Уинтроп. Джорджтаун. Возьми с собой двух человек из страховой компании, ничего не объясняй им в деталях. Если он будет на месте, попроси его поговорить с тобой без свидетелей. Но говорить тебе на самом деле не придется. Ты должна лишь передать ему записку со словами: "Беовулф хочет установить контакт. Связь должна быть стерильна". Я еще раз перезвоню тебе.

Семнадцать секунд!

Он поспешил повесить трубку: главное, чтобы она была в безопасности. Не хватало еще, чтобы они засекли и ее. Правда, убивать ее они бы не стали.

Теперь подошло время для связи с Лиссабоном. Еще в то время, когда он был в Риме, ему пришла в голову мысль использовать Лиссабон в случае крайней необходимости. Но серию звонков через Лиссабон можно было провести только один раз. Эти звонки окажутся записанными в банки машин и кодировка источника информации будет отправлена в Лэнгли, где при повторной попытке соединиться сработают системы тревоги и линия будет блокирована; Линия через Лиссабон обслуживала тех, кто работал с иностранной агентурой высокого ранга, и обеспечивала этой агентуре немедленную связь с высшим руководством в Вашингтоне. Среди офицеров спецслужб не более двенадцати человек имели кодовые номера для выхода на эту линию. Каждый из них, как правило, был связан с крупным государственным чиновником, работником КГБ или партийного аппарата, которые были агентами американских спецслужб.

Брэй еще раз перечел список из пяти имен и соответствующих должностей. Это были люди, которым он собирался звонить.

Государственный секретарь.

Председатель Совета национальной безопасности.

Директор ЦРУ.

Советник президента по иностранным делам.

Председатель Комитета начальников штабов.

Возможность того, что один или двое из этого списка были союзниками Матарезе, он не исключал, поэтому решил послать свой меморандум не только президенту. И он и Талейников верили, что в один прекрасный день каждый из них сможет получить доступ к президенту и премьеру своих стран и убедить их, предъявив неопровержимые доказательства. Но это была неправда. Их уровня для этого было недостаточно. Лидеров обеих стран охраняли и оберегали от определенной информации, всякая новость подвергалась фильтровке, выверялась, а затем, пройдя обработку, доводилась до сведения глав правительства. Предатели, конечно, скроют информацию, но найдутся же и честные люди. Так решил Брэй, полагая, что кто-нибудь из окружения президента доложит главе государства о Брэндоне Скофилде и его новости.

Он набрал номер далекого оператора. Спустя двадцать минут ему предоставили чистую линию с Вашингтоном. У телефона был государственный секретарь.

– Государственная служба номер один. Назовите ваши кодовые номера… Так, проверено. В чем дело, Лиссабон?

– В течение сорока восьми часов, господин секретарь, вы получите по почте конверт. В его левом верхнем углу будет имя Агата.

– Беовулф Агата?

– Пожалуйста, выслушайте меня, сэр. Вы должны получить этот конверт нераспечатанным. Внутри находится подробный доклад о попытках установить контроль над правительством… о действиях, которые предпринимались и продолжают предприниматься в этих целях.

– Заговор? Объясните подробней. Коммунисты?

– Я так не думаю, сэр.

– Вы должны высказаться яснее, мистер Скофилд! Вас разыскивают. Вы ведь не заинтересованы в том, чтобы из-за вас в Лэнгли началась тревога.

– Вы все найдете в моем докладе, сэр. Кроме того, там имеются и факты, я повторяю – факты, характеризующие деятельность отдельных конгрессменов на протяжении почти двадцати лет!

– Поясните!

– Пояснения в конверте. Но рекомендаций там нет. Я не могу давать рекомендации. Это ваше дело и… президента. Вы должны сообщить ему о содержимом конверта как можно быстрее.

– Я приказываю вам немедленно явиться ко мне с подробным докладом!

– Я прибуду через сорок восемь часов, если останусь в живых. Если я появлюсь, то мне нужны будут лишь две вещи: защита для меня и убежище для советского офицера, если он останется жив.

– Скофилд, где вы?

Брэй повесил трубку.

Выждав десять минут, он сделал следующий звонок в Лиссабон, и его соединили на этот раз с председателем Совета национальной безопасности.

Было половина первого ночи, когда он закончил переговоры через Лиссабон. Он по-прежнему рассчитывал, что среди тех, с кем он говорил, найдутся честные люди, способные довести его сообщение до президента.

Теперь пришла пора подвести черту. Его жизнедеятельность ограничивалась сорока восемью часами.

Однако он мог позволить себе немного расслабиться. Бутылка виски манила его, когда он делал предыдущие пять звонков. Но он знал, что должен быть оперативен, холоден и расчетлив, а потому не позволил себе пригубить между звонками. Теперь он заслужил добрый глоток. Это будет предупредительный салют перед следующим шагом. Он собирался позвонить конгрессмену Джошуа Эпплетону IV… урожденному Джулиану Гвидероне, сыну пастушка из окрестностей Порто-Веккьо.

Его замысел преследовал разные цели, но главным было желание вынудить этого человека сделать первый шаг в игре.

Он снял трубку и через сорок секунд услышал голос с типично бостонским акцентом, который часто и многим напоминал о молодом президенте, убитом в Далласе.

– Алло, алло?! – Абонента, видимо, разбудили. – Кто это? – произнес он, откашлявшись.

– В швейцарской деревне Кол-дю-Пиллон есть одна могила. Если даже в гробу там и есть чье-то тело, то оно уж никак не принадлежит тому, чье имя выбито на могильном камне.

Последовала тишина, как будто линию внезапно оборвали, а затем раздался крик ужаса.

– Кто?.. – Человек, похоже, был на грани обморока и не мог сформулировать вопрос.

– Нет смысла говорить что-либо, Джулиан…

– Прекратите это! – Крик достиг апогея.

– Ну ладно, обойдемся без имени. Вы знаете, кто я такой, а если нет, значит, пастух держит вас вдали, на расстоянии от важной информации.

– Я не хочу слушать!

– Но вы будете слушать, сэр. Сейчас, я чувствую, этот телефон прирос к вашей руке, он – ее продолжение, вы уже не сможете отбросить трубку от себя. Поэтому слушайте. Одиннадцатого ноября 1943 года вы и ваш ближайший друг ходили к зубному врачу на Мейн-стрит в городке Андовер, штат Массачусетс. В тот день вам обоим сделали рентгеновские снимки. – Скофилд помолчал. – Они у меня, эти снимки, сэр. У меня есть и снимки от вашего постоянного врача в Вашингтоне. И, наконец, у меня есть снимок ваших челюстей из центральной больницы в Бостоне.

На другом конце линии опять раздался дикий крик.

– Слушайте внимательно, – продолжал Брэй. – У вас тем не менее есть шанс. Если девушка еще жива, вы можете им воспользоваться. Если же нет, значит, нет. Что касается русского, то убить его имею право только я. И я думаю, вы знаете почему. То, что я знаю, я знать не жаждал. То, что вы делаете, чем занимаетесь, меня не касается. Того, чего вы добивались, вы уже почти достигли. А люди моего типа просто не хотят работать больше на таких, как вы. Хотя должен признать, что между вами и теми, на кого я работал, практически нет никакой разницы. – И Скофилд замолчал.

Блестящая наживка раскачивалась в воде. Клюнет ли, думал Скофилд.

– Есть люди… они хотят поговорить с вами, – раздался слабый голос.

– Я согласен выслушать их, но только после того, как девушка будет освобождена, а русский вернется ко мне.

– А рентгеновские снимки?.. – Фраза оборвалась.

– Это предмет обмена.

– Как это понимать?

– Мы будем вести торги. Вы должны понять, сэр, что единственная персона, которая интересует меня с некоторых пор, это я сам. Девушка и я… мы должны уехать вместе.

– Что?.. – Опять ему было трудно полностью сформулировать вопрос.

– "Я хочу"? Это вы собираетесь спросить? – попытался помочь ему Скофилд. – Доказательств, что она жива, что она все еще способна ходить.

– Я не совсем понимаю.

– Вы можете не знать многое из того, что касается технологии обмена. Мне нужны гарантии, что мне не предложат кота в мешке. И, кроме того, у меня есть мощный бинокль, я должен сам понаблюдать…

– Бинокль?

– Просто скажите вашим людям. Они поймут. Мне нужен номер телефона, в случае если я увижу ваших пленников. В данный момент я нахожусь в Бостоне и позвоню вам утром по этому же номеру.

– Но завтра я могу быть занят в конгрессе…

– Вы пропустите это заседание! – И Брэй повесил трубку.

Первый шаг был сделан. Теперь телефоны между Вашингтоном и Бостоном будут раскалены. Торговля началась. Он взглянул на стопку конвертов, лежавших на столе. В перерывах между звонками он подготовил их к отправке.

За исключением одного. У него пока не было оснований верить в то, что ему придется его использовать. Трагедия – если таковая произошла – обрывала путь для использования документов, положенных в этот незаклеенный конверт. Сейчас он позвонит своей парижской знакомой и узнает, исчез ли из жизни так нужный ему человек. Он набрал номер и стал ждать.

– Брэй, слава Богу! Мы ждем уже несколько часов!

– Мы?

– Посол Уинтроп.

– Он там, у тебя?

– Да, все в порядке!

– Тогда дай мне поговорить с ним!

Скофилд был приятно удивлен и даже обрадован таким поворотом дел. Если Роберт Уинтроп жив, то у него появилась надежда на внушительную победу над Матарезе.

– Брэндон, я слушаю тебя. Боюсь, что я чуть не силой вырвал трубку у твоей приятельницы.

– Что случилось? Я несколько раз пытался дозвониться до вас…

– Я был ранен, мне необходим был врач. Я знавал одного врача в Фредериксбурге, у которого была частная клиника. Ведь не мог же я показаться в Вашингтоне с простреленной рукой. Я не хотел, чтобы твое имя выплыло при расследовании этой истории.

– Боже мой… Я даже не мог предположить этого.

– Где ты сейчас?

– Недалеко от Бостона. Я хотел бы очень многое рассказать вам, но только не по телефону. Все это я изложил на бумаге и положил в конверт вместе с четырьмя рентгеновскими снимками. Я хотел бы, чтобы вы получили этот конверт и ознакомили с его содержимым президента.

– Матарезе?

– Гораздо масштабнее, чем любой из нас может вообразить. У меня есть и доказательства.

– С первым рейсом вылетай в Вашингтон. Я отправлюсь к президенту прямо сейчас, и он предоставит тебе полную защиту и военный эскорт, если будет необходимо.

– Я не могу сделать это, сэр.

– Почему? – Посол был удивлен.

– Здесь есть заложники. Мне нужно время. Они погибнут, если я не выкуплю их.

– Торги? Ты не должен этим заниматься. Предоставь это правительству.

– Но это очень длинный путь, а нажать на спусковой крючок много времени не требуется. Я должен это сделать, так как время не ждет и у меня есть чем торговаться.

– Как много времени у тебя еще осталось?

– Это очень тонкий вопрос. Может быть, сорок, может быть, тридцать часов. Во всяком случае, сорок восемь – это смертельная черта.

– Предоставь все доказательства мне, Брэндон. В одной из бостонских фирм есть адвокат, который, правда, живет в Уолтхэме. Его зовут Бержерон. Найди его телефон в справочнике. У тебя есть машина?

– Да, и я могу быть там через сорок минут.

– Очень хорошо. Я сейчас же позвоню ему, и с первым рейсом все будет в Вашингтоне. Поль Бержерон, запомни.

– Хорошо. Это несложно.

Около двух часов Брэй позвонил в дом Поля Бержерона. Его встретил человек в купальном халате, весьма интеллигентного вида.

– Я поставлен в известность и не спрашиваю ваше имя. Не войдете ли в дом? Я полагаю, с вами можно выпить.

– Спасибо, я вижу, и вы не промах в этом деле. Но у меня много забот и мало времени. Вот конверт, и спасибо еще раз.

– Может, как-нибудь в другой раз?.. Я себя, правда, неважнецки чувствую. Но я дозвонился и заказал билет на рейс 7.55. Уинтроп получит это к десяти утра.

– Благодарю, спокойной ночи.

Скофилд ехал по дороге на Салем, стараясь не пропустить работавший всю ночь супермаркет.

На окраине Мэдфорта он увидел большой ночной магазин и съехал на обочину. Войдя внутрь, он почти сразу нашел то, что было ему нужно, – будильник. Он купил десять штук.

Было десять минут четвертого, когда он вернулся к себе в номер. Вынув будильники из упаковки, он расставил их в ряд на столе и, открыв портфель, достал небольшой кожаный чехол с инструментами. Утром ему предстояло купить провод и батарейки, а покупку взрывчатки он оставил на более позднее время. Заряды определенной мощности он мог и не найти, но убедил себя, что ему достаточно лишь внешнего эффекта.

У него оставалось шесть часов для подготовки к обмену. О сне уже не могло быть и речи.

Глава 36

Около шести полил холодный зимний дождь, из тех, что с краткими перерывами могут продолжаться до бесконечности. Брэй стоял у окна, глядя на океан, и думал о теплых южных морях, где он мог бы побывать, возможно, вместе с Тони… если ему удастся провести свою последнюю операцию по обмену. Он чувствовал в себе уверенность, способность разрушить это здание, построенное на лжи и насилии. Они были лучшими в своем роде… он и этот русский.

Он отвернулся от окна и подошел к столу, собираясь еще немного поработать. Каждый часовой механизм был переделан таким образом, чтобы провода, идущие от батарейки, замыкались в заранее установленное время. При замыкании в специальном устройстве, расположенном в непосредственной близости со взрывчаткой, возникали искры. Временные интервалы, установленные при помощи разных часовых механизмов, составляли пятнадцать минут. Взрывчатку можно будет достать, навестив бригаду взрывников. Он предъявит им соответствующие документы. Сделать эти документы не составляло для него большого труда.

Он уложил будильники в большую коробку, закрыл ее и отнес в машину. Вернувшись в холл отеля, он подошел к дежурному.

– Обстоятельства изменились. Возможно, я скоро уеду. Если вам не трудно, подготовьте счет, я спущусь где-то через полчаса. Цену этих двух газет также включите в него. – С этими словами он взял газеты и быстро поднялся к себе в номер.

Он приготовил кофе и, усевшись в кресло, вооружился газетами и телефонными справочниками Салема. Было почти 8.30. Поль Бержерон должен быть в воздухе уже около тридцати минут. Погода стояла неблагоприятная, и Брэю нужно было убедиться, что Бержерон действительно вылетел.

Восемь часов тридцать семь минут. Пора звонить оборотню по имени Джошуа Эпплетон. Он поднялся и направился к телефону. Но первый звонок он все-таки решил сделать в аэропорт. Позвонив, он услышал то, что хотел.

– 7.55 на Вашингтон? Дайте мне проверить, сэр… Была двенадцатиминутная задержка, но теперь самолет уже в воздухе. Изменений по ходу полета нет.

Итак, Поль Бержерон на пути в Вашингтон, где он должен встретиться с Робертом Уинтропом. А тот должен будет позвонить в Белый дом, после чего ему немедленно предоставят аудиенцию у президента, и тогда последует серия правительственных мер против Матарезе. Конгрессмен будет арестован с помощью секретных служб и под охраной доставлен в Вашингтон, где его подвергнут серии медицинских обследований с целью идентификации с личностью Джулиана Гвидероне. Ложь, торжествующая двадцать пять лет, наконец будет раскрыта. Пастух и его сын окажутся уничтоженными.

Он закурил сигарету, допил кофе и взялся за телефон. Необходимо было полностью сконцентрироваться на проблеме предстоящей торговли и обмена, который должен обернуться убытком для Матарезе.

Голос конгрессмена звучал более спокойно, чем при прошлой беседе.

– Николае Гвидероне хочет вас видеть, – услышал Скофилд.

– Сам пастушок! – несколько непочтительно заметил Брэй. – Но ведь вам известны мои условия. А он в курсе? Он подготовился к встрече?

– Да, – прошептал тот. – Он согласен предоставить вам номер телефона. Но ему не совсем понятно, что вы имеете в виду, говоря о наблюдении.

– Тогда нам больше не о чем говорить. Я кладу трубку.

– Подождите!

– К чему? Ведь я употребил очень простое выражение, я напомнил вам, что у меня есть бинокль. Что еще нужно было сказать? Он отказал мне, как я понял. В таком случае до свидания, сэр.

– Нет! – Дыхание Эпплетона стало прерывистым. – Все будет в порядке! Вам сообщат о месте и времени в тот момент, когда вы позвоните по этому номеру. Вам остается только выслушать и запомнить.

– Я кому-то что-то должен? Я буду принимать их условия? Да вы что?! Вы конченый человек, сэр! Если они хотят принести вас в жертву, это их дело… и ваше, но никак не мое.

– О чем вы говорите, черт возьми? Что не так?

– Это неприемлемо. Мне не нужно сообщать ни о месте, ни о времени. Это я должен сообщить их вам, а вам следует передать им. Безусловно, сэр, я назову вам и место и время, причем прямо сейчас. Между тремя и пятью часами сегодня, в ряду окон на северной стороне Эпплетон-Холла, в той их группе, которая выходит в сторону пруда. Это будет сделано, не так ли?

– Я хочу сообщить вам номер телефона!

– Вы не ответили мне. Пусть окна будут освещены. Она должна быть в одной комнате, русский – в другой. Я хочу видеть, на что они способны, получить представление об их состоянии, убедиться в том, что они ходят, двигаются, разговаривают. Я выражаюсь достаточно ясно?

– Да. Движения… реакции.

– И еще одно, сэр. Скажите вашим людям, чтобы они не беспокоились, не высматривали меня. Я не ношу с собой эти снимки. Они пока будут в другом месте, точнее у тех людей, которые перешлют их туда, куда им сказано, в том случае, если я не вернусь назад с одной известной им автобусной остановки к половине шестого.

– Автобусной остановки?

– Дорога, которая идет вниз под Эпплетон-Холлом, является трассой городских автобусов. Эти автобусы всегда переполнены, а потому движутся медленно, особенно в том месте, где дорога огибает пруд. Если дождь продлится, то скорость машин еще больше снизится. Поэтому у меня будет достаточно времени, чтобы увидеть то, что мне нужно.

– Вы будете встречаться с Гвидероне? – Вопрос был задан уже на грани истерики.

– Если я буду удовлетворен увиденным, – произнес Скофилд жестко. – Я позвоню вам из телефонной будки около половины шестого.

– Но он хочет поговорить с вами прямо сейчас!

– Мистер Викери не будет говорить ни с кем, до тех пор пока его держат на прицеле в отеле "Риц Карлтон". Я думаю, это было ясно с самого начала.

– Он уверен, что вы попытаетесь сделать копии с этих снимков. Он очень беспокоится на этот счет. – Этим негативам по двадцать пять или даже по тридцать с лишним лет. Любая попытка переснять их может быть обнаружена с помощью спектрального анализа. В таком случае – чего ради?.. Я не собираюсь погибать из-за такой глупости.

– Но он настаивает, чтобы вы связались с ним немедленно! Он говорит, что это жизненно важно!

– Все жизненно важно.

– Он передает вам, что вы не правы. Очень-очень не правы!

– Если я буду удовлетворен сегодняшним наблюдением, у него появится шанс доказать мне это несколько позже. А вы получите президентское кресло… Или все-таки он? – Брэй повесил трубку и швырнул сигарету в пепельницу. Как он и предполагал, Эпплетон-Холл был самым подходящим местом, где Матарезе могли держать своих заложников.

Когда он колесил в районе Эпплетон-Хилла, он старался не думать о том, что Тони может находиться там. Но чутье подсказывало ему, что она там, зная это, он был в ту поездку невероятно зорок, стараясь обнаружить ее, но, разумеется, это было напрасно. Особняк имел парк и был окружен лесом, всюду дежурили верные солдаты охраны, подобраться конечно же не представлялось возможным, тем более что наверняка на территории имелись надежные убежища и бункеры на случай опасности.

И все же было очевидно, что Николае Гвидероне боялся. Но особенно – теперь.

Перед тем как покинуть Салем, он сделал последний звонок Роберту Уинтропу. Бывшего посла могли вот-вот вызвать в Белый дом, и Скофилд хотел убедиться в этом, чтобы знать, что первая линия обороны уже приводится в действие. Это был единственный вариант его реальной защиты на сегодняшний день.

– Брэндон? Я не спал всю ночь.

– То же самое относится и ко многим другим людям, сэр. Ваша линия стерильна?

– Еще утром я получил подтверждение от службы электронного контроля. Что происходит? Вы встречались с Бержероном?

– Он будет в Вашингтоне около десяти часов, и у него для вас конверт.

– Я пошлю Стенли встретить его. Я только что разговаривал с президентом, буквально пятнадцать минут назад. Он отложил все свои дела и назначил мне встречу сегодня на два часа дня. Я ожидаю, что это будет долгий разговор, и мне кажется, что он захочет, чтобы при этом присутствовали многие другие.

– Вот потому-то я и звоню вам. Я так и думал. Теперь мне уже известно место, где будет производиться обмен. У вас есть карандаш?

– Да, конечно. Продолжай.

– Это место называется Эпплетон-Холл, в Бруклине.

– Эпплетон? Конгрессмен Эпплетон?

– Вы все поймете, когда получите конверт от Бержерона.

– О Боже мой!

– Это имение над прудом с экзотическим названием "Ямайка". Оно стоит на холме, который называется Эпплетон-Холл. Это место всем хорошо известно. У меня там встреча где-то около одиннадцати тридцати вечера. Самое удобное время для окружения – без пятнадцати двенадцать. Было бы хорошо, если бы все дороги были заранее блокированы на расстоянии в полкилометра во всех направлениях. Внутри есть вооруженная охрана, расставленная через каждые сто шагов. Установите пост командования операцией на земляной дороге напротив входа в усадьбу. Займите это место. Там есть большое белое строение, если не ошибаюсь. Там же и блок телефонов, и коммутатор. Это место надо захватить. Это нервный узел Матарезе.

– Не так быстро, Брэндон, – перебил Уинтроп. – Я пытаюсь записать все это, но мои глаза и руки уже не те, что были когда-то.

– Очень жаль. Я буду говорить медленнее.

– Ну вот. Что дальше?

– Моя стратегия не из книг и не подчиняется никаким правилам. Они могут догадываться о ней, но не сумеют остановить меня. Я бы сказал, что мой смертельный выход придется где-то на двенадцать пятнадцать. В это время я предполагаю выйти к своей машине вместе с заложниками. В нужный момент я зажгу две спички, одну за другой, и ваши люди поймут, что это я. Я скажу их ребятам, что снимки находятся за оградой у – сообщника.

– Сообщник? Снимки?

– Сообщник – миф. Снимки – это как раз то, что они хотят получить.

– Но ты не можешь отдать их!

– Не будет иметь никакого значения, даже если я это сделаю. В конверте, который вы получите от Бержерона, будет всего более чем достаточно.

– Да, конечно. Что еще?

– Когда я зажгу вторую спичку, скажите командиру подразделения, чтобы он подал мне ответный сигнал.

– Ответный?..

– Да, две вспышки спичек.

– О да. Виноват. Что еще?

– Подождать, пока я не проеду ворота. После этого солдаты могут заходить в дом. Скажите им, что они будут прикрыты отвлекающими взрывами.

– Что? Я не совсем понял.

– Они поймут. Теперь мне пора уходить, сэру меня ждет масса дел.

– Брэндон!

– Да, сэр?

– Есть только одно, чего ты не должен делать.

– Что вы имеете в виду, сэр?

– Беспокоиться о защите. Я обещаю тебе. Ты всегда был лучшим во всем.

– Благодарю вас, сэр. Большое спасибо за все. У меня есть только одно желание – стать свободным.

* * *

Дождь барабанил по крыше вагончика, где изнывавшие от скуки рабочие-взрывники пережидали непогоду. В предбаннике было сыро и грязно. Брэй подошел к окошечку на двери, за которой сидел говоривший по телефону охранник. В двух шагах слева за его спиной помещалась стальная дверь. За ней было все, что нужно Брэю. Он сунулся в окошечко, напугав дежурного своим появлением. Не дожидаясь его реакции, Брэй отмычкой отпер дверь и вошел в помещение.

– В чем дело? – рявкнул охранник.

– Да я подожду, пока вы закончите, – спокойно сказал Брэй. Он успел заметить табличку на столе с именем сидящего: "Пателли".

– Мне понадобится время, сэр. Я тут кое-кого обнаружил по телефону…

– Не задерживайтесь, – перебил его Брэй и предъявил служебное удостоверение.

Охранник оторопел, но мгновенно повесил трубку, бросив: "Я перезвоню!"

– В чем дело? Вы из правительства?

– Тут кое-что происходит, но мы полагаем, что вы не в курсе, мистер Пателли. Я из ФБР. Вы получили упаковки взрывчатого вещества, не так ли?

– Смотрите хорошенько, считайте и проверяйте все, сэр.

– Вы не поняли меня. Тут взорвалось два дня назад в Нью-Йорке, может, читали в газетах? Мы считаем, что детонаторы взяты у вас.

– Ах, сучье вымя!

– Почему бы нам не проверить? Они осмотрели склад за стальной дверью. Брэй велел охраннику приготовить упаковку к отправке.

– Мы их возьмем для идентификации и следственного эксперимента. А вы подпишите бланк.

Охранник не выказал восторга, но ему ничего не оставалось делать.

В магазине инструментов и электроприборов Брэй, к удовольствию продавца, не ждавшего покупателей в такую погоду, купил патроны, десять брикетов сухого топлива, десять пластиковых баллонов, моток проволоки и банку черной краски.

Усевшись на заднем сиденье машины, он проделал необходимую работу очень аккуратно и внимательно, заложив в каждый контейнер механизм будильника с проводами и батарейкой, подключенными к запальной части взрывчатки, которую получил на складе у Пателли, выдав себя за агента ФБР.

Когда последний будильник был подключен, а установка времени на каждом механизме тщательно выверена, было без двадцати десять утра. Взрывы начнутся в одиннадцать двадцать шесть.

По дороге к Бруклину он остановился у телефона-автомата в Западном Роксбери, то есть в двух минутах от границы Бруклина. Набрав номер, он выждал, пока соединится, и громко прокричал в микрофон:

– Это санэпидстанция? По дороге на Эпплетон-Холл прорвало канализацию!

– Где это случилось, сэр?

– Между Эпплетон-Холлом и спуском к пруду.

– Мы высылаем ремонтную машину, сэр.

– Пожалуйста, поторопитесь!

* * *

Санитарный фургон вынырнул на поворот к Эпплетон-Холлу. Водитель, выглядывая из кабины, осматривал канализационные люки. Вдруг он увидел, как мужчина в темно-синем плаще машет ему рукой, чтобы он остановился. Может, он мог бы и объехать его, но человек не просто голосовал, а явно пытался остановить именно его, норовя оказаться под колесами машины, поднимая руки, протягивая их вперед. Водитель приоткрыл дверцу и прокричал в дождь:

– В чем дело, черт возьми?

Это были его последние слова. Бедняга с помощью Брэя лишился сознания на некоторое время.

* * *

В Эпплетон-Холле раздался звонок. Дежурный охранник поднял трубку внутреннего телефона и попросил соединить его с внешней линией. Звонили из санэпидстанции Бруклина. Голос диспетчера доложил, что одна из машин находится на дороге к Эпплетон-Холлу и водитель проверяет каждую сотню метров канализационной сети.

– Есть сигналы об прорыве канализации в вашем районе, сэр. Мы проводим обследование канализационной сети и ставим вас об этом в известность.

– Благодарю вас, – сказал охранник и положил трубку.

Теперь Скофилд был одет в черный дождевик с белыми буквами на спине: "Эпидемстанция. Бруклин". Было 3.05. Он медленно вывел ремонтно-санитарный фургон на дорогу к усадьбе, стараясь держаться как можно ближе к обочине и останавливаясь у каждого канализационного люка. Дорога была достаточно длинной, и на ней оказалось до тридцати люков. Около каждого Брэй выходил из машины, неся самые разные инструменты, которые предварительно отыскал в фургоне. У десятого люка он задержался подольше, поднеся еще одно приспособление. Это был выкрашенный в черный цвет пластиковый баллон. Затем он вернулся к машине и тронулся дальше. Баллоны со взрывчаткой постепенно исчезали в канализационных люках.

Приблизительно в 4.20 Брэй закончил "обследование" канализации и двинулся обратно к повороту на главную дорогу. Здесь он остановился, вышел и заглянул в дальний угол фургона, где понемногу приходил в себя водитель.

– Что происходит, черт возьми? – Человек испугался, увидев склонившегося над ним Брэя в черном дождевике.

Брэй сбросил дождевик и сказал:

– Я сделал ошибку, перепутав тебя кое с кем. Но ты можешь убедиться, что в фургоне ничего не пропало, нигде не возникло никакого шума, а главное, нет никаких проблем с канализацией.

– Черт побери!

Брэй вынул из кармана пачку купюр и протянул ее водителю.

– Вот пять сотен долларов. Я думаю, что самое лучшее для тебя забрать их и сообщить на службе, что ты старательно проверил все колодцы в районе Эпплетон-Холла. И больше ты не скажешь ни слова!

– Черт возьми! Пять сотен?..

– У меня нет времени торговаться. Так берешь ты деньги или нет?

Тот выпучил глаза, но, помявшись, взял деньги.

* * *

Теперь уже не имело значения, видели его или нет. Важно было только то, что мог увидеть он сам. На его часах было 5.57. Он остановил свой автомобиль прямо перед центральным входом в. Эпплетон-Холл, опустил стекло и поднял бинокль, стараясь сфокусировать его вопреки дождю.

Первым, кого он увидел, был Талейников. Но это был уже не тот Талейников, которого он запомнил с момента последней встречи в Лондоне. Русский неподвижно стоял за окном, часть головы была скрыта повязкой, что-то выступало под рубашкой – это означало, что и там у него толстые повязки. Весь израненный, подумал Брэй. Стоявший позади Талейникова темноволосый мужчина крепко держал его за плечо.

Иначе он не смог бы стоять. Даже на расстоянии Скофилд почувствовал это. Но он все еще был жив, глаза его смотрели вперед. Вид русского говорил, что пока еще организм действует, но неизвестно, как долго это продлится.

Брэй переместил бинокль вправо, и дыхание его пресеклось, боль в груди усилилась.

Там была она! Стоя во весь рост перед окном, но поодаль, она вертела головой налево и направо. Может быть, глаза ее из глубины комнаты следили за кем-то, кто был ближе к окну. Похоже, что она реагировала на двух говоривших и потому вертела головой, переводя взгляд. И тут он увидел то, что не рассчитывал увидеть. Что это, страх? Или это ужас пополам с ненавистью? Да, скорее всего это ненависть, в ее глазах была ненависть. Значит, они не лишили ее рассудка, подумал Брэй.

Он опустил бинокль, поднял стекло и включил двигатель. Ему предстояло теперь сделать несколько телефонных звонков и закончить приготовления. Когда с этим будет покончено, настанет время мистеру Б. А. Викери появиться в отеле "Риц Карлтон".

Глава 37

– Теперь вы удовлетворены? – Голос конгрессмена был ровным, видно, он все же умел владеть собой.

– Насколько серьезно ранен русский?

– Он потерял много крови и ослабел.

– Я это видел. Он может двигаться?

– Вполне. Во всяком случае, чтобы сесть в машину, если это то, что вы намереваетесь сделать.

– Именно это я и собираюсь сделать. И он и девушка сядут со мной в машину в тот момент, когда я скажу. Я подъеду с ними к воротам, и по моему сигналу мне их откроют. Вот тогда вы и получите снимки, а мы уедем.

– Я думал, вы хотели убить его.

– Я хочу совершить еще кое-что для начала. Он владеет информацией, которая поможет сделать остаток моей жизни вполне приятным, вне зависимости от того, кто кем управляет.

– Я понимаю.

– Я уверен, что понимаете.

– Вы сказали, что собираетесь встретиться с Николасом Гвидероне и выслушать то, что он желает вам сообщить.

– Он знает, когда я должен быть в отеле "Риц". Скажите ему, чтобы он позвонил мне туда. И давайте договоримся заранее, сэр, телефонный звонок и никаких солдат. Я не храню снимки в отеле.

– А где же они будут?

– Это уж мое дело.

Скофилд повесил трубку и вышел из кабины. Следующий звонок он сделал из автомата в центре Бостона. Ему хотелось выяснить состояние дел Роберта Уинтропа, узнать о его реакции на содержание конверта.

– Это Стенли, мистер Скофилд. – Как всегда, шофер Уинтропа говорил немного отрывисто. – Посол еще в Белом доме. Он попросил меня вернуться сюда и дождаться вашего звонка. Он сказал, что все, о чем вы просили, будет выполнено. Он просил также, чтобы я повторил вам время. Одиннадцать тридцать, одиннадцать сорок пять и двенадцать пятнадцать.

– Это все, что мне было нужно. Спасибо, Стенли.

Он вышел из кабины и прошел к киоску, где продавались конверты и бумага. Он выбрал ярко-желтую бумагу и темно-синие конверты.

Вернувшись к машине, он сел на заднее сиденье и на портфеле, послужившем ему столом, написал свое послание крупными отчетливыми буквами на желтой бумаге. Удостоверившись, что все правильно, он достал пять конвертов и на каждом написал адрес одного из пяти могущественных людей государства. Отложив конверты на сиденье рядом, он приготовил шестой конверт и вложил в него еще один желтый листок, а на конверте надписал адрес: "Для полиции Бостона".

Затем он медленно поехал вверх по Ньюбери-стрит, высматривая номер дома, который нашел в телефонной книге. Нужная ему контора размещалась по левой стороне улицы на углу.

Он остановил машину и вошел, направляясь к стойке, за которой круглосуточно принимали корреспонденцию. Худая, но приятной наружности женщина поднялась со стула и подошла к стойке.

– Могу я чем-нибудь вам помочь?

– Надеюсь, что так. Я работаю в отделе полиции Бостона, занимающемся межрегиональными расследованиями.

– Полиция? Бог мой…

– Нет-нет! Ничего такого, о чем вам следовало бы беспокоиться. Мы просто хотим, чтобы этот конверт был доставлен в бостонское отделение сегодня ночью. Можете вы сделать это?

– Конечно.

– Чудесно. Какова оплата этой услуги?

– О, я не думаю, господин офицер, что вам нужно оплачивать это. Мы так или иначе вместе работаем на государство.

– Все это так, но мне ведь все равно понадобится квитанция и ваше имя. Таков порядок сдачи документов к пересылке.

– Тогда вы правы. Наша обычная плата для ночных пересылок составит десять долларов, и я сама доставлю ваш конверт. Я понимаю, насколько важно бороться с преступностью.

– Вы очень любезны, мадам.

– Не стоит благодарности.

…Было двадцать минут десятого, когда он появился в холле отеля "Риц".

– Здесь для вас оставили записку, мистер Викери, – сказал клерк, протягивая ему небольшой конверт.

– Спасибо, – ответил Скофилд, почему-то размышляя о том, какого размера голубое кольцо на груди у этого человека в белом форменном костюме.

В записке был только телефонный номер. Брэй смял листок и бросил его на стол дежурному.

– Что-нибудь не так? – спросил тот. Брэй улыбнулся.

– Скажите этому сукину сыну, что я никогда не общаюсь с номерами, я всегда звоню только если знаю имя.

…Он пропустил три звонка, прежде чем снял трубку.

– Да?

– Вы очень надменный человек, Беовулф. – Голос был высокий, дребезжащий, пронизывающий, словно жестокий ветер. Пастушок – Николас Гвидероне!

– Я оказался прав, – начал Скофилд. – Этот человек внизу в холле не постоянно работает в отеле. А когда он моется, он никак не может смыть маленькое голубое кольцо на своей груди. Где вы находите таких людей, которые не задумываясь глотают цианистый калий и отправляются в небытие?

– Нет ничего проще, чем подобрать таких людей в наших компаниях. Возникает очень много ситуаций, которые позволяют нам сделать это. Со дня сотворения мира находятся люди, готовые пожертвовать собой. Это в их природе. И совсем не обязательно погибать на полях сражений, или в ходе партизанской войны, или занимаясь шпионажем. Я не хотел бы сейчас обсуждать это.

– Это что, последователи Хасана ас-Сабаха? Фидаи Гвидероне?

– Вы, я вижу, очень хорошо изучили заповеди падроне.

– Да, очень подробно.

– Здесь простой практический и одновременно философский подход. В земной жизни эти люди имеют все, что пожелают, а когда они уходят из этой жизни, они знают, что их семья и близкие и даже друзья будут жить в достатке, ни в чем не нуждаясь. Разве это плохой стимул? Среди служащих более чем пятисот компаний компьютеры помогают отобрать достаточное количество мужчин и женщин, желающих заключить подобную сделку. Простое осуществление мечты.

– Ничего себе мечта!

– Почитайте медицинские отчеты. Люди куда чаще умирают от неосуществленных надежд, чем от разрыва сердца. Но это всего лишь одна сторона дела. Могу я прислать за вами машину?

– Не можете!

– Но ведь нет же причин для враждебности.

– Я не враждебен, я всего лишь осторожен. Потому что я трус. Я составил план, график и стараюсь их придерживаться, я буду там ровно в одиннадцать тридцать. Вы будете говорить, я буду слушать. Ровно в двенадцать пятнадцать я выйду вместе с девушкой и русским. Затем последует сигнал, мы сядем в машину и подъедем к главным воротам. И только в этот момент вы получите снимки, а мы уедем. Если же возникнет какая-то неувязка, то снимки исчезнут, чтобы выплыть где-то в другом месте.

– Мы имеем право на их экспертизу, – возразил Гвидероне. – Мы должны убедиться, что это действительно оригиналы. А для этого мы должны иметь время.

Брэй заколебался. Он понял, что Гвидероне не собирается держать ворота открытыми. Следовательно, пока эти тяжелые ворота с электронным управлением будут отпирать, ничто не помешает кому-нибудь открыть огонь по машине.

Помолчав секунду, Брэй сказал:

– Вы можете установить необходимое оборудование в помещении около ворот. Вся экспертиза займет две или три минуты, но все это время ворота должны быть открытыми. Между прочим, я припоминаю, что объяснял вашему сыну…

– Вы имеете в виду конгрессмена Эпплетона, я полагаю?

– Полагайте, раз вам того хочется. Снимки в полном порядке. Я объяснил ему, что не собираюсь помирать за копии.

– Убедительно, но во всех этих приготовлениях я нашел одно очень слабое место. Брэй похолодел. Гвидероне между тем продолжал говорить:

– С одиннадцати тридцати до двенадцати пятнадцати всего-навсего сорок пять минут. Не так уж и много для нашего с вами разговора. Говорить буду я, а вы – слушать.

– Если ваши доводы окажутся убедительными, я разыщу вас утром.

Гвидероне тихо рассмеялся металлическим смехом.

– Да, действительно, это так просто. Логика у вас просто железная, мистер Скофилд.

– Я надеюсь. До половины двенадцатого! – И он повесил трубку.

Наконец он сделал все! Каждое действие порождает противодействие. А затем появляется альтернатива. Обмен был прикрыт со всех сторон.

* * *

Было одиннадцать двадцать девять, когда он проехал через главные ворота Эпплетон-Холла. Подъезжая по боковой дорожке к гаражам, он удивился, увидев большое количество лимузинов, стоящих вдоль нее. Десять или одиннадцать водителей в униформе стояли группами возле машин и мирно беседовали.

Стена, окружавшая огромных размеров особняк, служила больше для эффекта, чем для защиты. Она оказалась не так уж высока, как виделось снизу. Джошуа Эпплетон I воздвиг дорогую игрушку: не то замок, не то бастион, не то поместье с роскошным видом на Бостон. Огни города мерцали в пелене тумана. Дождь прекратился, но влага капельками стояла в прохладном воздухе.

Двое мужчин, высвеченные фарами, поджидали Брэя. Один из них сделал знак остановиться. Брэй вышел из машины и был немедленно обыскан, да так тщательно, что аналогичные меры предосторожности при посещении Белого дома и других государственных учреждений не шли ни в какое сравнение. В сопровождении все той же охраны он был проведен под арку к главному входу. В огромном холле сияло множество люстр с подвесками. Многочисленные лестницы уводили в различные верхние помещения. У Брэя возникло ощущение, что он уже бывал здесь раньше, и он не мог понять, в чем тут дело. Наконец он догадался: особняк был настолько роскошен, что дух захватывало. Немудрено, что Николас Гвидероне выкупил это имение. Архитектура и интерьер напоминали Брэю другой разрушенный дом, который он видел в окрестностях Порто-Веккьо. Он вспомнил также рассказ старухи о былом величии виллы Матарезе.

– Пожалуйста, сюда, – указал охранник, распахивая перед ним дверь. – У вас есть три минуты для разговора с гостями.

Антония рванулась через всю комнату, протягивая к нему руки, и упала в его объятья.

– Мой дорогой! Наконец-то ты пришел за нами!

– Т-с-с, – мягко остановил он ее. – У нас почти нет времени. Немного погодя мы уйдем отсюда и будем свободны. – Он задержал ее в объятьях и почувствовал, что шалеет от счастья.

– Он хочет поговорить с тобой, – прошептала она. – И немедленно.

– Что? – Скофилд повернул голову и посмотрел туда, куда был направлен взгляд Тони. В кресле сидел Талейников. Лицо его было серым, половина щеки и ухо практически снесены. Сквозь бинты на плече и шее сочилась кровь. Он сидел не шевелясь. Брэй взял Антонию за руку и приблизился к русскому. Тот медленно умирал.

– Мы выберемся отсюда, – произнес Скофилд. – Мы доставим тебя в госпиталь, и все будет хорошо! Русский медленно покачал головой.

– Он не может говорить, милый. – Она коснулась рукой правой щеки Василия. – У него больше нет голоса.

– Боже мой. Что они сделали?.. Ничего, через сорок пять минут мы уедем отсюда.

И вновь Талейников покачал головой. Он явно пытался что-то сказать ему.

– Когда его вели сюда вниз, с ним случился припадок. Они тащили его по лестнице, как тушу, а ведь он погибал от боли.

– Они тащили его?

Русский кивнул и с невероятным трудом запустил руку себе под рубашку. Неожиданно он медленно вытащил пистолет и протянул его Брэю.

– Он чувствует себя прекрасно, – прошептал Брэй, улыбнувшись, и опустился на колени, чтобы взять оружие. Затем приподнялся и придвинулся к самому уху Василия. – Ты не можешь доверять этим коммунистическим ублюдкам! Все подготовлено очень тщательно. У нас люди вокруг дома, и кроме того я обеспечил взрывные устройства для поддержки. У меня доказательства их вины. На эти доказательства они и готовы совершить обмен.

Ветеран КГБ еще раз покачал головой. Затем вдруг глаза его расширились, он жестом приказал Скофилду наблюдать за его губами.

– Пожар… Всегда… Пожар.

Брэй перевел на английский то, что прочел по артикуляции русского.

– Ты имеешь в виду огонь? Пожар?

Талейников кивнул, затем попытался воспроизвести другие слова, но кроме какого-то шипения, ничего не выходило. Губы его складывались в: "Зажигание… пожар".

– Ты не понял, – сказал Брэй. – Мы прикрыты. Талейников словно рассердился. Он с трудом поднял руку к губам, приказав слушать его. Жестом показал, словно держит сигарету.

– Сигарету? – спросил Скофилд.

Он кивнул. Брэй вынул из кармана пачку вместе со спичками. Талейников отмахнулся от сигарет и взял только спички.

Дверь открылась, и охранник сообщил:

– Мистер Гвидероне ожидает вас. Эти будут ждать здесь, пока вы закончите разговор.

– Хорошо бы так и было! – Скофилд поднялся на ноги, пряча пистолет под плащ. Он взял Антонию за руку и пошел с ней к двери. – Я скоро вернусь. И никто не сможет нас остановить.

Николас Гвидероне сидел за столом в библиотеке. Он был большеголовый, абсолютно седой, с бледным лицом в старческих веснушках и морщинах. Но глаза сияли, темные и влажные. В нем было что-то от гнома, и на ум невольно приходило прозвище "пастушок".

– Не пересмотрите ли свой график, а может и свои планы, мистер Скофилд? – поинтересовался он высоким, дребезжащим голосом. Было такое впечатление, что он говорит не дыша. Слушать его было тяжко еще и потому, что он не смотрел на собеседника, а сидел уткнувшись в бумаги. – Сорок минут – это ничтожно мало, а мне надо сказать вам очень много.

– Вы сможете сказать мне все это в другой раз. На сегодня расписание остается прежним.

– Понятно! – Теперь он взглянул на Скофилда. – Вы полагаете, мы делаем ужасные вещи?

– Я не знаю, что вы сделали.

– Да конечно же вы знаете. У нас было целых четыре дня, мы не теряли времени, беседуя с русским. Но говорил он лишь под действием определенных препаратов, которые мы давали ему. Оказывается, вы обнаружили мощную сеть компаний, опутавшую мир словно цепями. Вы считаете, что мы финансируем различные террористические формирования. Отчасти вы правы. Сомневаюсь, что есть хоть одна группа фанатиков, которая бы не кормилась из наших рук. Вы до всего додумались, но не поняли, зачем нам это? Истина у вас на кончиках пальцев, но она ускользает от вас.

– У меня?

– Да. Русский проговорился под воздействием препаратов. Это слово принадлежало вам, Скофилд. Это слово – "паралич". Правительства должны быть парализованы, и ничто так не способствует достижению этой цели, как хаос.

– Хаос?!

– Именно хаос! – повторил старик. Его черные глаза светились как прожекторы. – И когда хаос станет повсеместным, когда армия и полиция будут бессильны, когда никакие танки и деньги не в состоянии будут исправить ситуацию, появятся люди разума. Период насилия закончится, и мир сможет вернуться на круги своя.

– Ядерная зима?

– Этого я не говорил. Я имею в виду контроль над миром. У нас есть для этого люди.

– О чем вы толкуете, мистер Гвидероне?

– О правительствах, которые мы заставили перейти к нам с помощью террора и наших агентов, работающих уже во всех странах. Мы контролируем. До двадцати процентов правительств в Германии, Италии и Японии уже под нашим контролем. Во многих странах мы поддерживаем террористические организации. Правительства должны прекратить свою деятельность, ибо в противном случае грядущий век не настанет. Правительства государств планеты, насколько нам известно, уже не являются жизнеспособными механизмами. Они должны быть заменены.

– Но кем? Чем?

Старик понизил голос. Теперь он звучал завораживающе:

– Мы выведем племя правителей-философов. Они не будут заботиться о равноправии цветных или о свободе мысли и вероисповеданий. Их будет волновать лишь продуктивность человеческих существ. И вклад этих существ в дело развития цивилизации.

– О Боже! Вы говорите о сверхчеловеках и наднациональном правительстве!

– Это беспокоит вас?

– Нет, если бы я входил в такое правительство.

– Очень хорошо. – Гвидероне усмехнулся, оскалившись как шакал. – Это совсем другое дело. Среди нас есть такие, кто был уверен, что вы поймете. Вы увидите новое сообщество, вы узрите будущее.

– Если захочу и сделаю этот выбор.

– Ну, на выбор времени не остается. И не всем будет дано выбирать.

– Предположим, кто-то не захочет самовоспроизводиться, или как там вы это называете?

– Значит, он получит меньше наград за меньший вклад.

– А кто будет решать это?

– Квалифицированные объединения, вооруженные по последнему слову науки и техники, вооруженные к тому же знаниями.

– Неплохо было бы с ними познакомиться.

– Ваш сарказм неуместен. Такие объединения уже действуют в мире. Международные компании заняты не только подсчетом денег и прибылей. Система уже работает. Мы доказываем это каждый день. Новое общество будет развиваться в духе соревнования. Правительства не смогут обеспечить это. Всюду возникают ядерные конфликты, а затем и столкновения. Но заметьте себе, что "Крайслер" не идет войной на "Фольксваген". Они действуют по-другому. Всемирный рынок – вот объединяющий механизм. Новый мир нарождается именно благодаря этому. Другого пути нет. Многонациональные корпорации сделают свое дело. Они агрессивны, напористы, высококонкурентны. Но они не прибегают к оружию.

– Хаос! – произнес Брэй, встретившись глазами с Гвидероне. – Коловращение бесформенных масс в пространстве… Разрушение перед установлением порядка. Хаос до акта Творения…

– Да, мистер Скофилд. Период насилия, предшествующий установлению благоденствия. Но правительства не уступят без боя, не сложат с себя ответственность добровольно.

– Так как же?

– В Италии мы контролируем двадцать процентов парламента, в Бонне – двенадцать процентов бундестага, в Японии – тридцать один процент. Могли бы мы добиться этого без "Красных бригад", без Красной Армии или без Баадер-Мейнхоф? Мы внедряемся в механизмы власти. С каждым месяцем, с каждой акцией терроризм все ближе к цели: всеобщее насилие!

– Это совсем не то, что задумал Гильом де Матарезе семьдесят с лишним лет назад.

– Это куда ближе, чем вы думаете. Падроне хотел уничтожить коррупцию в правительствах. Он подсказал нам структуру, методы – сеть наемных убийц для создания политических конфликтов. Он указал нам путь к хаосу. Все, что осталось, должно быть чем-то заменено. И мы нашли замену. Мы спасем мир от него самого. Не может быть грандиознее замысла, чем этот.

– А ваши слова звучат убедительно. Думаю, у нас есть почва для дальнейших бесед.

– Я рад, что вы так думаете, – сказал Гвидероне неожиданно холодно. – Приятно знать, что умеешь убеждать, но куда интереснее наблюдать реакцию лгуна.

– Лгуна?!

– Вы могли бы стать частью системы. – Старик перешел на крик. – После той ночи в парке, там в Вашингтоне, я лично созвал Совет. Я убеждал их: Беовулф Агата может стать неоценимым приобретением для нас. Это русский бесполезен, а не вы! Ваша информация имеет огромное значение. Я лично сделаю вас директором безопасности. По моему указанию за вами охотились в течение нескольких недель, мы хотели сделать вас одним из нас. Но это уже невозможно. Вам нельзя доверять. Говоря коротко, вы ненадежны.

Брэй даже подался вперед на стуле. Старик был маньяком. Глаза маньяка сидели в складках бледной сероватой кожи. Он мог говорить тихо, убедительно, рассуждая логически, но конечная цель его высказываний не соответствовала ходу рассуждений: он делал неадекватные выводы. Этот человек представлял собой бомбу замедленного действия, но мог взорваться и внезапно, разрушив собственные построения. Брэй заявил железным тоном:

– На вашем месте я бы не забывал целей моего пребывания здесь.

– Ваших целей? Вы хотите получить женщину? Вы хотите получить Талейникова? Они ваши! Вы будете вместе, я вас уверяю в этом. Вас увезут отсюда очень далеко, и никто никогда больше о вас не услышит.

– Давайте поладим, Гвидероне. Не делайте дурацких ошибок. У вас есть сын, который скоро может стать следующим президентом США. Это остается в силе до тех пор, пока он работает под Джошуа Эпплетона IV. Но ведь на самом деле он – ваш сын, и у меня есть снимки, которые доказывают это.

– Рентгеновские снимки! – воскликнул Гвидероне. – Вы просто осел! – Старик нажал кнопку у себя на столе. – Приведите его, – сказал он в переговорное устройство. – Приведите нашего самого уважаемого гостя. – "Пастух" развернулся в кресле и сидел теперь вполоборота к Скофилду. Дверь за спиной у Брэя открылась.

Брэй повернулся и окаменел, увидев то, что появилось перед ним. В дверном проеме неподвижно сидел в своем кресле Роберт Уинтроп в сопровождении своего шофера, который служил хозяину вот уже двадцать лет.

Скофилд рванулся было вперед, но шофер направил на него пистолет.

– Много лет назад, – заговорил Гвидероне, – сержант морской пехоты был приговорен к длительному сроку заключения и собирался уже провести значительную часть своей жизни в тюрьме. Мы же подыскали для него более полезное занятие сообразно его способностям. Нам нужно было, чтобы одна важная персона в Вашингтоне, привыкшая к комфорту и постоянному участию, всегда была под присмотром. Мы проделали большую работу.

Брэй взглянул на Уинтропа, потом уставился на Стенли.

– Тебя можно поздравить… сволочь! Что ты сделал с ним? Бил его пистолетом?

– Он не хотел идти, – ответил Стенли ухмыляясь. – Он упал…

Брэй сделал шаг вперед – Стенли прицелился ему в голову.

– Я хочу поговорить с ним, – сказал Брэй, отодвигая рукой оружие и опускаясь на колени.

Стенли вопросительно взглянул на Гвидероне. Брэй видел, что тот согласно кивнул.

– Господин посол!

– Брэндон… – едва послышалось в ответ. Голос Уинтропа был слаб, усталые глаза печальны. – Боюсь, что я уже не помощник тебе. Они сказали президенту, что я болен. Поэтому нет вооруженного отряда за стеной, нет поста связи, нет командира. Никто не ждет, когда ты зажжешь свои спички. Никто не будет блокировать ворота. Я обманул твои надежды.

– А конверт?

– Бержерон думает, что он у меня. Ведь он знал Стенли все эти годы, ты понимаешь? Он вернулся в Бостон, а конверт передал Стенли, который по моей просьбе встречал его в аэропорту. Мне очень жаль, Брэндон, очень-очень жаль. Я слышал о планах Николаев Гвидероне. Ты понимаешь, что они сделали? О Бог мой! Понимаешь ли ты, что они наделали?

– Они еще не сделали этого, – ответил Брэй.

– В следующем январе они получат Белый дом! Вся администрация будет под их контролем.

– Этого не будет!

– Это будет! – закричал Гвидероне. – И мир станет гораздо лучше. Повсюду! Период насилия прекратится, уступив место тысячелетней эре продуктивного спокойствия.

– Тысяча лет?.. – Скофилд поднялся на ноги. – Один маньяк уже говорил это однажды. И это будет ваш собственный тысячелетний рейх?

– Параллели здесь неуместны, ибо масштабы и уровень несопоставимы. – Гвидероне поднялся из-за стола. – В нашем мире каждой нации будет позволено иметь своего лидера, а люди сохранят индивидуальность. Но все правительства будут контролироваться компаниями. Повсеместно! Установится рынок, который свяжет людей всего мира!

– Индивидуальности?! В вашем мире не может быть никаких индивидуальностей! Мы превратимся в номера и символы, заложенные в компьютер! Круги и квадраты. Мы станем просто роботами!

– Но живыми роботами. Действующими.

– Но как? Каким образом? Скажите мне, как это будет сочетаться. Вас больше нет, вы фактор. Вы или "икс", или "игрек", или "зет". И что бы вы ни делали, все идет от привода, который в руках у этих самых контролеров, озабоченных обеспечением продуктивности! Давай, фактор! Или эксперты отберут у тебя твою буханку хлеба… или блестящую новую машину. – Скофилд перевел дух. – Вы не правы, Гвидероне. Вы ошибаетесь. Дайте мне место под солнцем, где я буду ощущать свою индивидуальность.

– Поищи это место на том свете! Ты очень скоро там окажешься.

Брэй ощутил тяжесть оружия, никем не обнаруженного оружия, подаренного ему его бывшим врагом Талейниковым. Ни один посетитель Эпплетон-Холла не мог находиться здесь, не будучи тщательно обыскан. Однако его бывшему врагу удалось обойти это условие! Но прежде чем воспользоваться этим оружием и скорее всего погибнуть, он хотел увидеть лицо Гвидероне, когда тот услышит, что ему скажет Брэй.

– Вы только что сказали, что я лжец, но вы не можете себе представить всех масштабов моей лжи. Вы думаете, что получите рентгеновские снимки, не так ли?

– Мы знаем, что получим их.

– Точно так же их получат другие. Уже получили, если быть точным.

– Неужели?

– Вот именно. Вам доводилось когда-нибудь слышать об установке "Альфа-12"? Это одна из наиболее совершенных копировальных машин. Она производит копии с рентгеновских снимков, но в виде негативов, которые затем могут быть использованы в качестве юридически законных документов. Я сделал эти копии в Андовере и отправил их в Вашингтон! Теперь вы конченый человек!

– Эти разговоры длятся уже достаточно долго, а я из-за них прервал свое совещание.

– Я думаю, что вам лучше выслушать меня.

– А я думаю, что вам лучше всего подойти к этой шторке и приподнять ее. Вы увидите наш зал заседаний, но… правда, те, кто находятся там внутри, не будут вас видеть… Боюсь, что не смогу объяснить вам технологию изготовления подобного стекла, но главное, оно обладает таким качеством. Вам так хотелось выяснить все про Орден Матарезе. И вот теперь вы сможете увидеть сами. Сегодня ночью здесь присутствуют далеко не все, и не все здесь равны друг другу по значимости, но тем не менее это достаточно представительное собрание. Пожалуйста, приподнимите шторку.

Брэй подошел к занавеси и потянул за шнур. Его взору открылась просторная комната, где за большим овальным столом сидело около двенадцати человек. На противоположной стене висела карта мира. Человек с указкой стоял на небольшом возвышении подле карты и что-то объяснял сидящим. На нем была форма генерала американской армии. Это был председатель Комитета начальников штабов.

– Я вижу, вы узнали генерала возле карты. – В голосе слышалась издевка. – Я надеюсь, его присутствие на совещании объяснимо в связи с неожиданной смертью генерала Энтони Блэкборна. Я могу представить вам и остальных, заочно, разумеется. В центре сидит госсекретарь, следующий за ним – советский посол. Напротив посла находится директор ЦРУ. Еще один человек, который мог бы быть для вас интересен, отсутствует. Он не входит в этот синклит, но он звонил в ЦРУ после одного очень странного звонка по связи через Лиссабон… Это советник президента по иностранным делам. Его почта, как правило, просматривается нами, и конверт со снимками без сомнения теперь уже в наших руках. Могу я продолжать? – Гвидероне потянул за шнур, опуская штору.

Скофилд поднял руку, и угол занавеси завернулся, оставляя открытой часть окна. Он продолжал смотреть в комнату, но люди, находящиеся там, уже не интересовали его. Все это бесполезно, решил он. Он смотрел на охранника у небольшой двери рядом с камином. Тот стоял неподвижно. В руках у него был короткоствольный автомат.

Талейников очень хорошо знал о противоречиях в верхних эшелонах власти. Он слышал, что говорили те, кто пытался отнять у него жизнь. Вот он, его последний шанс! Что же это были за слова? "Пожар… Зажигание, пожар!"

Когда начнутся взрывы, может начаться пожар.

Он не совсем понял, что именно имел в виду русский, но зато хорошо знал, что это единственный путь, которым необходимо следовать. Они были лучшими везде, где бы ни появлялись, и один верил другому, равному по опыту и знаниям.

Теперь Скофилду оставалось только следить за собой: никаких лишних движений, которые могут вызвать нежелательную реакцию. Стенли стоял рядом с креслом Уинтропа, не сводя оружия с Брэя. Если бы только суметь как-то извернуться и достать пистолет из-под плаща! Он перевел взгляд ниже, на лицо Уинтропа, – его внимание привлекли глаза бывшего посла. Тот пытался что-то сказать Брэю. Это было в его глазах. Старик переместил взгляд вправо. Вот что это было! Стенли теперь находился рядом с креслом, а не позади него! Незаметными легкими движениями Уинтроп поворачивал свое кресло. Он все время старался следовать за пистолетом в руке Стенли! Его глаза говорили об этом! Они также говорили, чтобы Скофилд продолжал разговор.

Скофилд взглянул на часы. Оставалось шесть минут. Вот-вот разразится серия взрывов. Ему достаточно было трех минут, плюс три минуты на устранение Стенли. Нужно не молчать, говорить!

Брэй повернулся к монстру рядом с собой.

– Вы помните, как убили его? Как спустили курок той ночью на вилле Матарезе?

Гвидероне уставился на Брэя. Через секунду он заговорил:

– Это был незабываемый момент. Это была моя судьба… Значит, эта шлюха с виллы Матарезе жива?

– Теперь уже нет.

– Нет? Этого не было в тех бумагах, которые вы посылали Уинтропу. Ее убили?

– Да, ее убила легенда. Перро ностро чиркуло. Старик кивнул.

– Слова, которые много лет назад значили одно, теперь получили иное содержание.

Уинтроп чуть передвинулся. Его рука уже в двух сантиметрах от оружия Стенли.

– Матарезе решили сделать своей резиденцией Эпплетон-Холл? Они действовали через Джошуа Эпплетона II? – придумал очередной вопрос Брэй, оттягивая время.

– Америка очень развитая страна. По всем соображениям логики она подходила для молодого человека в самом начале его пути. Я думаю, что мы достаточно обсудили все это.

Началось! Уинтроп рванулся из кресла всем телом, его руки ухватились за пистолет в руках Стенли. Уинтроп повис на руках, держась за пистолет и поворачивая его, изо всех сил оттягивая вниз.

Раздался выстрел. Брэй воспользовался суматохой, выхватил свой пистолет, целясь в шофера. Тело Уинтропа дернулось в воздухе и рухнуло на пол. В этот же момент Скофилд только раз нажал на спуск. Этого было достаточно – Стенли упал.

– Не подходите к столу! – прокричал Брэй старику.

– Но ведь вас должны были обыскать! Это невозможно. Где вы взяли?..

– У человека, лучше которого не найти, ибо такого не сыщет ни один ваш компьютер! – гордо ответил Брэй, глядя на мертвого Уинтропа.

– Вам никогда не выйти отсюда! Брэй рванулся вперед, схватил Гвидероне за горло и прижал его лицом к столу.

– Ты будешь делать то, что я тебе скажу, или я вышибу тебе глаза! – Он приставил ствол пистолета к правому виску Гвидероне.

– Не пытайся меня убить! – тоном приказа прошипел новый духовный отец Матарезе. – Ты не понимаешь, как много значит моя жизнь! Моя работа еще не закончена, я не могу умереть, не доведя свое дело до конца!

– Стоит продлить тебе жизнь на секунду, как ты тут же требуешь вторую. Делай, как я скажу! Сейчас я нажму на кнопку, на ту самую, которую ты нажимал совсем недавно, и ты отдашь приказ без дрожи в голосе и внятно, иначе тебе больше никогда не придется говорить. Ты должен будешь сказать: "Пришлите из зала охранника с автоматом". Я думаю, ты сумеешь произнести это правильно? – Он отпустил его и нажал кнопку.

– Пришлите охранника из зала заседаний. Того, который вооружен автоматом.

Скофилд обхватил шею Гвидероне и свободной рукой подтащил старика к шторке. Он откинул ее и сквозь стекло увидел, как мужчина подошел к охраннику и что-то сказал ему. Тот кивнул и направился к выходу.

– Перро ностро чиркуло, – прошептал Брэй. Он согнул руку старика в локте, сжимая ее словно тисками, затем резко рванул с поворотом, сокрушая шейные позвонки. Раздался тяжелый глухой звук, похожий на последний вздох огромного чудовища. Шея была сломана, глаза вывалились из орбит, Гвидероне был мертв.

Скофилд быстро пересек комнату по направлению к двери и прижался спиной к стене слева от дверной коробки. Дверь открылась. Первое, что он увидел, было оружие, следом, секундой позже, показалась фигура человека. Скофилд быстро захлопнул дверь за спиной у вошедшего, и обе его руки сомкнулись на горле охранника.

* * *

Дежурный полицейский смотрел сверху вниз на худую миловидную женщину, продолжая держать в руке синий конверт.

– Все в порядке, мадам. Вы его доставили, а я получил. О'кей.

– Нет, еще не все в порядке, – возразила та. – Мы все, жители Бостона, не можем оставаться в стороне, когда нарушаются наши права. В нашем городе практически не обеспечена никакая защита граждан от преступников, сержант… Витковски, – добавила она, прочитав табличку над столом дежурного. Сержант в этот момент уже вскрыл конверт и теперь просматривал лист желтой бумаги, вынырнувший оттуда. Вдруг резко выпрямился и включил сигнал тревоги. Через секунду комната заполнилась полицейскими, которые на ходу надевали бронежилеты.

– Взять ее! – скомандовал сержант. – Надеть на нее наручники! Заприте ее на оружейном складе. Из служебного кабинета вышел лейтенант.

– Черт возьми, в чем дело, сержант?

– Вы только взгляните на это! Лейтенант принялся читать текст, написанный очень четко и разборчиво.

– О Боже мой!

"Фашистским свиньям Бостона.

Смерть экономической тирании! Смерть Эпплетон-Холлу!

В тот момент, когда вы, свиньи, будете читать это, наши бомбы будут делать свое дело. Наши бригады смертников уже выведены на позиции, и они не выпустят никого из Эпплетон-Холла.

Всемирная армия борцов за освобождение и справедливость".

Лейтенант немедленно начал отдавать приказы:

– Гвидероне имеет в этом месте значительную охрану, но и мы должны добраться туда как можно скорее. Позвоните в Бруклин, пусть все патрульные машины выезжают в тот район. И соедините меня с Главным управлением! Я хочу попросить, чтобы они отправили туда свои лучшие наряды. Допросите эту женщину!

Скофилд протащил тело охранника через всю комнату и пристроил на полу за письменным столом Гвидероне.

Держа в руках автомат, он направился к драпировке. Поднял штору и взглянул на часы. До начала взрывов оставалось пятнадцать секунд. Он проверил оружие – магазин был полон. Он опять взглянул через стекло в зал заседаний. И увидел, что ситуация несколько изменилась. В зале появился конгрессмен! Глаза всех присутствующих были обращены к нему. От него словно исходила магнетическая сила. В конце концов, это можно понять: ведь перед ними будущий президент США, но он – один из них. Он был их частью.

Двенадцать секунд.

В этот момент из переговорного устройства на столе послышалось легкое потрескивание, и возбужденный голос сообщил:

– Мистер Гвидероне, мы должны прервать заседание! Только что мы получили сообщение из Бостона и известие от полиции Бруклина! Есть предположение, что готовится вооруженное нападение на Эпплетон-Холл. Они называют себя Всемирной армией борцов за освобождение и справедливость. Но в наших списках нет такой организации, сэр. Мы немного встревожены. Полиция хочет установить патрулирование в округе.

Две секунды.

Паника началась в зале заседаний. Все повскакивали с мест, кинулись собирать бумаги. Но причина этой паники была в ином: как они объяснят свое собственное присутствие здесь? Кто мог бы решиться на это?

Одна секунда.

Брэй услышал первый взрыв за стенами дома. Он прозвучал на значительном расстоянии, далеко за холмом, но был хорошо слышен. В ответ раздалась стрельба из автоматического оружия. Кто-то стрелял в том районе, где взорвалось. Паника внутри дома нарастала. Наследники Матарезе столпились почему-то на одном месте. Только теперь Скофилд догадался, что они делают. Они бросали бумаги в огонь камина.

Тогда он резко выбил стекло стволом автомата и открыл огонь.

Он очень хорошо знал свои мишени. Спусковой крючок упруго отдает в палец, выплевывая из черного отверстия поток пуль, сокрушающих все на своем пути.

Упал генерал. Указка в его руке показывала теперь на какую-то точку в пространстве. Государственный секретарь накрыл собой стол: Скофилд снес ему половину головы. Директор ЦРУ бросился к двери, таща за собой председателя Совета безопасности. Брэй остановил их обоих, у одного больше не было головы.

Но где же он? Один из всех, кто здесь находился, должен быть найден во что бы то ни стало!

Вот где он!

Конгрессмен согнулся, пристроившись за столом заседаний. Скофилд нажал на спуск. Конгрессмен упал на спину, затем вскочил на ноги. Брэй дал еще одну очередь. Сын пастушка свалился в камин, но пополз обратно, одежда его была охвачена пламенем, глаза заливала кровь, ничего не видя перед собой, он метнулся влево, хватаясь за стену, чтобы удержаться, но уже не смог. Он опять упал. В комнате повсюду плясали языки пламени.

Огонь! Пожар!

После взрывов огонь! Вот о чем говорил Талейников.

Скофилд бросился к двери. Теперь он должен сделать то, что необходимо было сделать с самого начала, с момента его появления здесь. Третий, а затем и четвертый заряды взорвались у подножия холма. Через секунды последуют и другие.

Как только прозвучал пятый взрыв, он распахнул дверь. В коридоре оказались два охранника. Скофилд нажал на спуск. Оба упали.

Он бросился в холл, где находились Тони и Талейников. Дверь оказалась заперта. Ему пришлось несколько раз выстрелить вокруг замка, прежде чем тяжелая дубовая дверь распахнулась.

Талейников стоял на коленях возле дивана в углу комнаты, занимаясь какой-то непомерно тяжелой работой. Тони помогала ему. Оба изо всех сил старались вытащить подушки из дивана. Что они собираются делать? Тони увидела Брэя и закричала:

– Быстрее! Помоги нам!

– Что вы делаете?

– Пожар! – еле слышно прошипел русский. Шесть подушек валялись на полу. Тони поднялась на ноги и разбросала подушки по комнате, оставив в руках одну.

– Сейчас-сейчас… – еле шевеля губами, проговорил Талейников, протягивая ей спички. Она подбежала к одной из подушек и поднесла спичку. Синтетическая обивка мгновенно вспыхнула, появилось пламя. Талейников протянул руку к Скофилду, губами говоря: "Помоги мне… встать!"

Брэй поднял его, и тогда Талейников выхватил у Тони подушку и прижал ее к груди. Они услышали седьмой взрыв по ту сторону Эпплетон-Холла. За ним последовали звуки автоматных очередей, сопровождаемые криками внутри дома.

– Идем! – прокричал Скофилд, пытаясь обхватить русского за пояс. Он взглянул на Тони. Она поджигала уже четвертую подушку. Пламя и дым заполнили комнату. – Идемте! Нам пора уходить! – снова прокричал Брэй.

– Нет! – прошептал Талейников. – Ты! Она! Подведите меня к двери! – Русский, не выпуская из рук подушку, попытался двинуться вперед.

Холл также был полон дыма, но один из охранников заметил их. Он поднял автомат, однако Брэй опередил его, и человек рухнул на пол.

– Слушай меня внимательно! – зашевелил губами Талейников. – Везде пожар! Его обеспечу я. – Он поднял подушку. – Поджигайте! Я устрою самый большой пожар в своей жизни.

– Не будь дураком! – Брэй попытался отобрать у русского подушку, но тот не отпускал ее.

– Не-ет! – Талейников напряженно смотрел на Скофилда, пытаясь что-то объяснить ему. В его глазах была мольба. – Если я останусь жив, я ни о чем не буду жалеть в этой жизни так сильно, как о том, что я не сделал этого. Наверное, ты думал бы так же. Ты бы сделал это для меня. А сейчас я должен сделать это для тебя. – Талейников буквально шипел, выдавливая из себя слова.

Брэй внимательно смотрел на него.

– Мы работали над этим вместе и я горжусь!

– Мы были лучшими везде! – Талейников улыбнулся и коснулся рукой щеки Скофилда. – А теперь, приятель, пора! Я должен сделать это для тебя! Все равно мне уже не жить. – Говорить ему было все труднее.

Брэй кивнул и повернулся к Тони. В ее глазах стояли слезы. Он взял у нее спички и поднес к подушке.

Огонь занялся. Русский завертелся на месте, прижимая огненный шар к груди, а затем заметался по помещению. Он опрокидывал стулья, срывал шторы, сокрушал мебель. Все, к чему он прикасался, превращалось в огонь. Наконец с диким криком он бросился на улицу. Двое охранников, заметив эту странную троицу, вскинули оружие, но прежде чем Скофилд успел с опережением выстрелить, Талейников уже оказался рядом с ними. Он был словно горящий куст и сеял вокруг себя языки пламени. Охранники отскочили в замешательстве.

– Скорей! – прокричал Василий неизвестно откуда взявшимся голосом. – Беги, Беовулф!

Брэй подхватил Антонию под руку, и они побежали к стоянке, огороженной тяжелыми цепями. Во всех окнах дома метались люди с оружием в руках. Талейников оказался прав. Огонь давал надежду на спасение.

Восьмой взрыв застал их на пути к воротам. Машина стояла почти в двадцати метрах от них. Они пробежали вдоль стены. Девятый взрыв разорвал тишину в северо-восточной части холма. Автоматные и винтовочные выстрелы немедленно последовали в том направлении. Неожиданно мощный взрыв разворотил часть передней стены. Люди попадали из окон, кирпичи и осколки стекла полетели во все стороны, в темноту. Он понял, что произошло. Арсенал Матарезе находился в этом доме.

– Бежим! – прокричал он. Они добежали до машины, он резко рванул дверцу, секунда – и Тони была уже внутри.

– Но здесь нет ключей! – закричала она.

– Ключ здесь, – заверил он, вручая ей автомат. Он нагнулся к приборному щитку и извлек ключ. – Пересядь назад! Выставляй автомат в левое окно и нажимай на спуск! Целься выше и стреляй, не останавливаясь, пока я не проеду первый поворот! Сможешь?

– Да, смогу!

Брэй развернулся и поехал вдоль стены. Они достигли поворота на первый пандус – спуск с холма.

– Теперь то же самое по правому борту! – скомандовал он. – Через несколько секунд мы подъедем к дому, где размещается охрана! В доме вооруженные люди! Если они попытаются задержать нас, стреляй точно так же, как и в первый раз.

Там действительно были люди, и они пытались стрелять. Антония полностью опустила стекло и теперь стреляла почти в упор, попадая в окна, в людей, появлявшихся в них. Последний магазин опустел, когда они были уже далеко. Внизу их тоже поджидали люди, вооруженные люди в униформе, но это были не солдаты Матарезе. Брэй несколько раз включил и выключил фары.

Ворота оказались взломаны. Перед беглецами возник человек в униформе черного цвета. Значит, на взрывы и выстрелы подоспели специальные подразделения по борьбе с террористами.

– Остановитесь, – приказал он Брэю. – Кто вы?

– Викери. Я – Викери. У меня была деловая встреча с Николасом Гвидероне. Когда все это началось, я схватил жену и мы спрятались в шкафу. Они проникли в дом, эти люди. Наша машина стояла недалеко, мы выбрались. Мы отъехали от дома, проскочили ворота…

– А теперь спокойно, но быстро, мистер Викери. Что там случилось?

Десятый взрыв раздался с противоположной стороны, но его вспышка оказалась не видна на фоне зарева разгоравшегося пожара. "Пастух" получил свое. Он нашел свою виллу Матарезе точно так же, как и его падроне семьдесят лет назад, а теперь его останки так же будут погребены среди развалин особняка.

– Что там произошло, мистер Викери?

– Они убийцы. Они уничтожили всех, кто был в доме, они попытаются уничтожить и вас, если смогут. Вам не удастся взять их живыми.

– Тогда мы возьмем их мертвыми, – сказал командир отряда. – Поставьте свой автомобиль подальше внизу на дороге, мистер. Там рядом стоят машины "Скорой помощи". Ваши показания мы оформим позже.

– Хорошо, сэр, – просто ответил Скофилд и включил двигатель. У поворота на въезд в Эпплетон-Холл они миновали группу машин с красными крестами и повернули налево в сторону Бостона. Вскоре они уже подъезжали к мосту Лонгфелло, мчась по дороге на Кембридж. На ближайшей станции подземки Брэй забрал свой портфель из камеры хранения.

Теперь они свободны! Серпент погиб на ступенях Эпплетон-Холла, но они были свободны, и эта свобода стала его подарком им обоим. Наступил тот момент, когда Беовулф Агата мог исчезнуть.

Эпилог

Служебные совещания по делу Матарезе в государственных учреждениях проходили оперативно, но тихо. Нигде в стране не было никаких признаков напряженности.

Главы государств обменивались телефонными звонками, и во время их бесед обычные переводчики заменялись специальным персоналом правительственных служб, владевшим несколькими языками.

Единственный вывод, с которым согласились все в процессе переговоров, определил и единственно возможный способ поведения в этот необычный период жизни Земли.

Наступила тишина. Все заинтересованные правительства обошли молчанием случившееся.

Они не были идиотами, эти люди. Они боялись.

В Вашингтоне были тайно проведены приготовления по устранению последствий инцидента в Бруклине. Сенатор Джошуа Эпплетон IV ушел в небытие так же внезапно, как и появился на свет. По официальной версии, он погиб во время автокатастрофы. Состоялись похороны государственного масштаба.

Внезапно стало известно, что самолет компании "Локхид", обслуживающий правительство США, потерпел аварию в горах Колорадо. Пилоты и пассажиры погибли. Всем родственникам погибших были назначены государственные пенсии. На борту этого самолета, оказывается, находились три человека, занимавшие крупные государственные посты. Они якобы совершали инспекцию важных военных объектов. В связи с этим был издан указ президента, запрещающий подобного рода полеты ответственных лиц, ибо потеря трех таких персон оказалась невосполнимой для государства. Так было сказано в некрологе. Что касается госсекретаря, то о его местопребывании долгое время не сообщалось. Точно такие же официальные версии были разработаны и обнародованы относительно других погибших при пожаре Эпплетон-Холла.

Людей, связанных с Матарезе, представителей корсиканской чумы, устраняли везде, уничтожали при малейшей возможности.

* * *

Президент сидел откинувшись на спинку кресла, когда помощник госсекретаря Дэниэл Конгдон вошел в Овальный кабинет.

– Что вы можете сказать, подводя итоги?

– Как мы и ожидали, господин президент, Беовулф Агата выполнил очередную текущую работу.

– Но у меня сложилось впечатление, что вы не очень-то ожидали такого финала?

– Нет, сэр. Он был…

– Скажите-ка мне, Конгдон, – перебил его президент. – Вы действительно пытались его убить?

– Это решение было вынесено в рамках наших служебных правил и порядков, сэр. Мы предполагали, что он может быть опасен для наших людей. Я и сейчас склонен так думать.

– Вы получили гораздо большее. Он действительно оказался опасен. Так вот, я говорю вам, нет, я приказываю вам, Конгдон! Выбросьте эти мысли из головы. Вам ясно?

– Да, господин президент.

– Я надеюсь, что это так. Потому что, если это окажется не так, я поступлю в соответствии с правилами, а теперь я знаю, как это делается.

– Понятно, сэр.

– Хорошо. Так какое решение мы примем?

– После всего этого Скофилд не желает иметь ничего общего с нашей службой.

– Но вы знаете, где он находится?

– Да, сэр. Карибы. Однако мы не знаем, где находятся документы.

– Я думаю, вам не следует переживать по этому поводу. И не нужно их искать. Он гораздо способнее вас, и вам это не удастся. Оставьте его в покое. Если вы этого не сделаете, документы всплывут одновременно в сотне разных мест. Наш народ не должен нести на себе последствия этих событий, по крайней мере в ближайшие годы.

– Я разделяю ваше мнение, господин президент.

– Он хотел свободы, и мы должны предоставить ее ему. Он мог бы отнять у нас миллионы, но ему нужна только лодка, море и полное одиночество.

* * *

Март, 198…

Красавица яхта "Серпент" мягко скользит под теплым бризом по водной глади. На пирс спрыгивает женщина с веревкой в руке и крепит ее вокруг переднего столба на причале. На корме бородатый шкипер, оставив штурвал, проделывает то же самое, наблюдая за тем, как фиксируется корма.

Приятная пара средних лет спускается с яхты на пирс. Они обмениваются словами прощания и благодарности с капитаном.

– Отдых когда-нибудь да заканчивается, – говорит мужчина со вздохом, поддерживая под руку супругу. – Мы вернемся на следующий год, капитан Викери. Ведь вы лучший из всех, кто есть на островах. И еще раз спасибо. Кухня, как всегда, была превосходная.

Пара медленно направляется к доку.

– Я наведу порядок, а ты проверишь, все ли у нас есть. Остается десять дней до приезда той пары из Нового Орлеана.

Прошел час и двадцать минут, когда яхта была загружена и готова к отплытию в обратном направлении.

– Теперь можно и выпить, – сказал Скофилд, беря Тони за руку. Они прошли через нагретую солнцем улицу в кафе, ставшее известным местом фрахтовки яхт и их экипажей.

Тони, поприветствовав друзей, уселась за столик. Она так привыкла к Карибам, что не могла представить себе, где еще можно было бы жить в мире.

Брэй вернулся со стаканами в руках, когда ее внимание привлекла заметка в газете. Газета была недельной давности.

– Дорогой, взгляни сюда, – сказала она, разворачивая перед ним газету и указывая на заметку.

"ТРАНСКОММЬЮНИКЕЙШНЗ"

ВЫИГРЫВАЕТ СУДЕБНУЮ КАМПАНИЮ В БОРЬБЕ ЗА РЕОРГАНИЗАЦИЮ КОНГЛОМЕРАТА

Вашингтон

После нескольких лет разбирательства по делу владения наследством Николаев Гвидероне в федеральных судах намечены пути для реорганизации управления американскими и европейскими компаниями, входящими в конгломерат. Вскоре после трагической гибели Николаев Гвидероне и многих других владельцев компании от рук террористов департамент юстиции приступил к подбору руководителей для "Транском", и естественно, что коллективное руководство конгломератом было возложено на Госдепартамент. Одной из причин такого решения послужила та справедливая мысль, что дальнейшее развитие корпорации необходимо для поддержания престижа США на мировом рынке. Президент направил следующее положение новому совету директоров:

"В течение первых недель моего пребывания в Белом доме мне представляется необходимым оказание поддержки в сфере дальнейшего продвижения американских технологий и ноу-хау по всему миру, что позволит нам наряду с другими странами сделать еще один шаг по созданию и обустройству нового, лучшего мира. Я поздравляю вас!"

Брэй отложил газету, воскликнув:

– Какая прямолинейность! Не правда ли?

* * *

Они легли по ветру в сторону от Бастера, и побережье осталось у них за спиной.

– Куда мы направляемся, милый? – спросила Тони.

– Я не знаю, – ответил он. – Пока просто воспользуемся попутным ветром. Главное сейчас – что мы вместе, ты и я.

– По твоему лицу я вижу: что-то происходит…

– Уже произошло. Весь мир опутан сетью, – ответил он улыбаясь. – Гвидероне был прав: никто не сможет их остановить. Возможно, что так. Им, видимо, придется отвести место под солнцем. И не имеет никакого значения, что я думаю. Главное – что они оставили меня в покое. Это значит, что они все еще боятся.

– Чего?

– Боятся людей. Только людей. Измени угол переднего паруса. Сможешь? Мы просто ползем. А должны двигаться быстро.

– Куда?

– Будь я проклят, если знаю. Но знаю лишь, что хочу туда…

Примечания

1

Здесь и далее местонахождение и названия городов и улиц даются в соответствии с авторским текстом.

2

САВАК – тайная полиция Ирана при шахском режиме (до 1979 г.).

3

Управление КГБ в Ленинграде – на Литейном. Пользуясь случаем, хотим предупредить, что все имена и топонимы, особенно в России, остаются на совести автора. (Примеч. перев.)

Content

Роберт Ладлэм
Круг Матарезе

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть вторая

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Часть третья

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Эпилог

Примечания