Владимир Венгловский

Отведи меня в свой мир

Никакой комнаты за дверью не было. Был берег моря, опускающийся полого навстречу мягким волнам прибоя, было закатное алое небо и солнце, окруженное фиолетовыми с оранжевыми краями облаками.

Кир Булычев. Шум за стеной

По вечерам за окном детской воображение включает волшебный проектор. На шторах проносятся огоньки фар, и раскачивается тень от ветки притаившегося во дворе тополя. Но хитрости старого дерева Антону не страшны.

Сумрак — друг.

Тишина — союзник в одиночестве.

Антон может обойти квартиру даже с закрытыми глазами. Комната — целых четыре шага. Вначале ладонь скользит по пыльной поверхности стола, затем ныряет в пустоту и касается холодного стекла книжного шкафа. Стоит потянуть на себя, как дверца откроется, выпуская на свободу запах старой бумаги. Пальцы пробегают по знакомым переплетам. Антон готов перебирать прочитанные по многу раз книги вновь и вновь, сортируя по размеру, цвету и запаху. Иногда их смысл не интересен, но можно просто читать складывающиеся в слова буквы. Из слов состоят предложения, которые хорошо перечитывать, надолго задерживаясь на каждой странице.

После шкафа рука снова проваливается в воздушную пропасть и притрагивается к стене. Возле двери пальцы чувствуют рисунок, на котором изображена счастливая семья: папа — большой овал с растрепанными волосами и чертежами в руке, мама — овал поменьше с красивой прической-завитушками, и маленький овальчик — автопортрет получился плохо, не узнать, поэтому пришлось пририсовать рядом стрелку с надписью: «Антон». На дверной коробке застыли выполненные маминой рукой отметки его роста — в квартире ничего не изменилось с того времени, когда мама уехала жить в другой город.

Еще шаг, и начинается прохладный коридор, похожий на защищенный крепостной туннель. В углу над электросчетчиком сплел паутину большой паук. Он ждет добычу и едва слышно перебирает лапками. В ловчие сети попадаются любые враждебные мысли и беды.

«Поймаю, поймаю», — думает паук.

Его мысли коротки и просты. У старого выжившего из ума тополя они гораздо сложнее. Главное, не признаваться, что ты слышишь, о чем думают тополь и паук, соседская кошка, подкрадывающаяся к стае голубей, и глупые сизари, всегда успевающие от нее удрать. Тогда взрослые не будут хмуриться и таскать к врачам.

Коридор — пять шагов по направлению к тайне.

Дверь в ванную. Металлическая ручка противно скрипит, когда ее поворачиваешь, нажимая обеими руками. Вот теперь можно открывать глаза, чтобы увидеть темноту и понять, что чуда вновь не произошло. Антону кажется — прокрадись, открой дверь, и попадешь куда-то далеко, туда, где все совсем по-другому. Там не называют молчуном, не приходится ходить к психиатру и отвечать на нудные вопросы, а мама будет рядом.

Снова и снова Антон идет к воображаемой мечте.

Комната, коридор, двери, пустота и покрытая сыростью плитка на стенах.

Стол, шкаф, рисунок, чужие мысли, бьющиеся в паучьих сетях, длинный коридор и пустота, где из вечно протекающего крана капает вода. Кап-кап, кап-кап. Стук капель слышен из комнаты, словно где-то вдалеке зовет бьющееся сердце.

«Ба-бах!» — Звон и грохот разносятся по квартире. Антон втягивает голову в плечи.

— А чтоб тебя! — кричит вернувшийся с работы отец, спотыкаясь о башню, выстроенную в прихожей из пустых заграничных пивных банок.

Банки разлетаются по полу и выкатываются в коридор. Паук над электросчетчиком прячется в щель между стеной и платяным шкафом.

— Опять нагромоздил! — Папа выбегает в коридор. — Ну! Тебе нечего делать, да? Выброшу! Возьму — и выброшу завтра всю дурацкую коллекцию.

Антон знает, что этого не случится — папа добрый, просто иногда ругается.

— Математику сделал?

Антон поворачивается, зажмуривается и идет к ванной. Папа хватается за голову и убегает в свою комнату. Завтра, когда он уйдет на работу, надо будет снова построить башню. Ведь ее так приятно складывать. Банка на банку, раз — два. Главное — выучить уроки, чтобы папа не ругался. Антон не учит, он запоминает, достаточно лишь бросить взгляд на страницу. Это так же легко, как слышать, о чем думают животные. Буквы складываются в слова, слова — в предложения, которые ты произносишь, отвечая на заданный учителем вопрос. Все довольны, кроме психиатра. Но к нему Антона водят не так часто — можно потерпеть.

Папа прикрывает дверь, отгораживаясь от проблем. Паук осторожно выглядывает из убежища. Антон продолжает одинокий путь. Впереди капает вода — стучит далекое сердце. Чуда опять не случается.

Но ведь главное — очень-очень сильно захотеть. И тогда однажды, когда ты откроешь дверь…

* * *

В тот день шел дождь, накрыв город вечерним сумраком. За окном, по которому стекали потоки воды, спал старый тополь. Паук мысленно жаловался на боль в ногах. Антон прошел по коридору, открыл дверь и сразу понял, что все изменилось. Вместо запаха сырости лица коснулся свежий морской бриз. Антон никогда не был на море, но с названием ветра ошибиться не мог. Ветер пах водорослями и песком, пальмами, приключениями и бесконечным пространством, где на горизонте сливаются вода и небо. Сквозь веки светило яркое солнце. Тогда Антон осторожно приоткрыл глаза. А потом сделал шаг, переступая границу мечты.

Далеко-далеко позади рухнула башня из жестяных банок, но Антон не оглянулся. Он закрыл за собой дверь.

* * *

— Антон! Ау! Я дома!

Опять проклятые жестянки! Когда я перестану на них натыкаться? Может, и правда выбросить? Жалко, Антошка расстроится. Я переобулся, оставив на полу мокрые следы, прошел на кухню и поставил на плиту чайник. Странно, где же Антон?

— Анто-о-он!

В прятки играет, что ли? Я заглянул в детскую. Никого. Но я же слышал, как хлопнула дверь в ванную! Сейчас-сейчас… Я прокрался по коридору (доски старые, скрипят, тихо все равно не подойдешь) и распахнул дверь. Пусто. Из крана капает — прокладку надо поменять, никак руки не доходят.

— Выиграл, сдаюсь! Вылезай, где ты прячешься?

Нигде ни звука. Как же так? Я выглянул из окна в детской комнате. Редкие прохожие, раскрыв зонты, прыгали через лужи. Я прошелся по квартире, заглянул под кровать, поискал в платяном шкафу, пошарив между висящими куртками, зачем-то открыл холодильник.

Нет, не может быть. С Антоном ничего не случилось. Он не мог уйти.

Шкаф, кровать, шторы, собранные у края карнизов, снова дурацкий холодильник. Квартира небольшая, где ему прятаться? Я открыл кухонный шкаф, вынул бутылку коньяка и стопку. Посмотрел и сунул обратно. Дождь за окном усилился, превратившись в ливень, громко барабанящий по подоконнику.

Может, пошел к друзьям? У него их сроду не было! Портфель на месте, значит, из школы вернулся. Сандалии стоят в прихожей.

Господи! Знаю! Антон у соседки! Елизавета Ивановна — добрейшей души старушка. Все звала нас на чай, когда еще Марина была, но там своего народу хватает: дочь с мотающимся по загранкомандировкам мужем, внучка… Ночью просыпаешься и слышишь, как за стеной плачет ребенок.

Я выбежал на лестничную площадку, задев пивную банку. Гремя, она выкатилась к лифту. Я поднял ее и позвонил к соседям. Дверь открыла дочка хозяйки (Маша или Наташа, никак не могу запомнить ее имя) в коротком халатике.

— Тише, — шепотом сказала она, глядя на банку в моей руке, — Сашу разбудите.

— Извините, — прошептал я в ответ. — Мой Антон у вас?

В это время из душной глубины квартиры, пропахшей пеленками и молоком, раздался детский плач. Маша или Наташа всплеснула руками, бросила: «Нет» и убежала.

Я вернулся к себе и зачем-то опять заглянул в ванную. Капала вода. В вентиляционном канале шелестел ветер, словно к дому приближалась буря. Если прислушаться, то казалось, что сквозь завывания ветра слышен шум моря. Волны набегали на берег, шебурша по песку галькой и пустыми раковинами. Кричали чайки. Гудел далекий пароход. Но это оказался не пароход, а забытый на огне чайник! Я бросился в кухню и выключил плиту. Потом вернулся в ванную и, не зажигая свет, замер в темноте. Шум моря вернулся. Но теперь к нему добавился детский смех, будто по невидимому берегу, уклоняясь от брызг, бегал мальчишка. Я помотал головой. Не сходи с ума. Только слуховых галлюцинаций не хватало.

Куда Антошка мог уйти в тапочках, закрыв на замок входную дверь? Надо обойти все квартиры. Собраться с духом и обойти, боясь, что Антона нигде не окажется. Я вновь подошел к шкафу и достал коньяк.

— Папа, смотри, что у меня есть!

Бутылка чуть не выпала у меня из рук. Сзади стоял улыбающийся Антошка.

— Это тебе, — сказал он, протягивая на ладони большую закрученную, как бараний рог, пустую раковину.

Я подхватил Антона, прижал к себе, а потом сердито спросил:

— Где ты был?!

Губы Антошки задрожали, того и гляди, заплачет. Раковина упала на пол.

— У нас теперь есть свое море.

— Где?

— Тут. Пойдем, я покажу.

Он вытер глаза, спрыгнул на пол и потащил меня за руку к ванной.

— Здесь, за дверью.

— Открывать? — почему-то шепотом спросил я.

— Не надо, пап, я сам.

Антошка зажмурился, распахнул дверь, шагнул в ванную и исчез. Я стоял и не знал, что делать. Шумел морской ветер. Вдалеке кричали чайки и смеялся мальчишка. Я вошел в сумрак ванной комнаты, но меня ждали лишь сырость, холодный кафель и капель протекающего крана.

Я вернулся в комнату и поднял с пола подарок. Раковина удобно ложилась в ладонь. Когда-то давно, еще до свадьбы, Марина тоже подарила мне ракушку-рапану. Она была приклеена к подставке с надписью «Евпатория» и загримирована под корабль. Торчащие мачты с парусами из маленьких белых половинок раковин мешали поднести рапану к уху и услышать море. Сувенир остался в прошлом вместе с Мариной. Кажется, разбился при переезде.

Марине было трудно с нами жить. Мы требовали внимания, а работа — времени. В конце концов, ее Институт победил в нашей семейной борьбе. Отделение, где работала моя жена, перевели в Ленинград. Потребовался переезд. Свою работу я бросить не мог. Или не захотел. После продолжительного разговора, чинного, без скандалов и битья посуды, Марина уехала сама. Мы решили, что Антону лучше остаться со мной, Марина не сможет уделять ему столько времени. Скучаю ли я? Наверное, нет. Первое время было плохо. Или скорее непривычно. Потом жизнь вернулась в свою колею.

Антон вышел из ванной спустя полчаса. Раскрасневшийся, улыбающийся, он принес с собой запах моря. Я боялся спросить, вспугнув появившуюся улыбку. За ужином, во время которого он уплетал яичницу (единственное блюдо, которое у меня получается готовить правильно, если не забывать вовремя посолить), Антон попытался уснуть прямо за столом. Я поднял его и отнес в кровать.

Ночью сон не приходил. Я лежал и прислушивался к дождю за окном. Когда началась гроза, я поднялся и пошел в ванную. Попытался плотнее закрутить кран. Потом вышел, зажмурился и снова вошел. Полюбовался кафелем (заграничный, хороший, купили через знакомых прямо на складе); швы, некогда белые, давно покрыла плесень. Вышел в прихожую, взял веник и в конце концов выполнил то, что собирался сделать уже несколько дней, — снял паутину над электросчетчиком. Паук успел удрать за шкаф. Я прошел на кухню, достал коньяк и налил себе стопку.

* * *

На следующий день я вернулся с работы раньше, а Антошка привел застенчивого толстощекого мальчишку, представившегося Димой. Он долго топтался в прихожей, пыхтя и снимая обувь. Потом не мог пристроить на тумбочку толстый, под стать владельцу, портфель, который то и дело норовил свалиться на пол.

— Папа, можно я покажу Димке море? — спросил Антошка и, не дожидаясь ответа, потянул мальчишку к ванной комнате.

— Да-да, конечно, — ответил я, глядя им вслед.

Друг. У Антошки. Это что-то новое.

Они вошли в ванную, и их голоса затихли вдали. Я заглянул в открытую дверь и прислушался к темноте. Пошел на кухню, достал пустую бутылку коньяка, хмыкнул, вернулся в комнату и сел на диван. В детский мир взрослым нет прохода. Мне остается только ждать.

Я жду всю жизнь. Ждал, когда появится ребенок. Ждал, когда Марина перестанет вечно ничего не успевать на работе и наша семья, наконец, начнет напоминать то, что умники называют ячейкой общества. Ждал, когда что-то изменится в моем глупом нынешнем существовании.

Я посмотрел на рисунок возле двери, выполненный рукой Антошки. Какой же я на нем все-таки урод. Почти как в жизни. А Марина ничего получилась.

Марина призналась мне в день отъезда. Рассказывала шепотом и боясь смотреть в глаза. Понимаешь, говорила она, это я во всем виновата. То, что Антошка такой. Я была беременна, когда в Институте делали новый проект. Излучение… Оно не мутагенное, в нем не было радиации. Но мышь… Мы же на мышах экспериментировали. У нее родились дети… Мышата… Пятеро через пару дней сдохли, один остался. Он с самого начала держался в стороне от собратьев. Сидел в своем углу. К нему не подходили. Потом он пропал. Наверное, кто-то из лаборантов выпустил. Но никто не признался. В ту ночь, когда он исчез, в лаборатории дежурила только я.

Излучение должно было усилить мозговую деятельность. Но ничего ожидаемого не получилось. Во время эксперимента Марину слегка зацепило излучением. Тогда она еще не знала, что беременна. С тех пор Марину заботила больше работа, чем мы. Что-то там она пыталась доказать, изобрести и исправить нашу жизнь.

В коридоре с грохотом свалился портфель.

— Папа, мы краба нашли! — Антошка вбежал в комнату. — Волнами на берег вынесло! Мы его обратно в воду столкнули.

— Щиплется, — сказал Дима, засовывая палец в рот. — Можно я завтра приду?

— Конечно, — улыбнулся я. — Обязательно приходи.

* * *

— Антошка, — спросил я за ужином, — а меня ты можешь взять к своему морю? Мне тоже хочется посмотреть на вашего краба.

— Пойдем. — Антон ухватил меня за руку и потащил в коридор.

— Ничего не получится, — сказал я. — Мы уже пробовали.

— Закрой глаза.

Я закрыл. Рядом сопел Антошка.

— Слышишь? — тихо спросил он.

— Что?

— Скребется. Это паук. Он снова плетет сеть, чтобы ловить плохие мысли.

— Да, слышу, — сказал я. — Правда, слышу. Он ползает, касаясь лапками стены и, наверное, отчаянно меня ругает.

— Да-да! И просит, чтобы ты больше не рвал его паутину.

Я и не знал, что в нашем коридоре столько шагов! Мы шли, а он все не кончался.

Мне вспомнился день, когда Антошку привезли из роддома. Это был не маленький человек, а большущий сверток из одеял, перевязанный ленточкой. После того, как Антошку распеленали, я прикоснулся двумя пальцами к его крошечной ручонке.

Маринка не знала, что так получится. Никто не знал. Она замкнулась и ушла в работу. Может быть, это я виноват. Мне не надо было ее одну отпускать, я должен был сохранить семью. Для Марины ее Институт важнее, он дает ей надежду. А я и в Ленинграде работу найду.

Сын вел меня за руку по темной бесконечности, заполненной шорохами, мыслями и теплотой его ладони. Затем раздался скрежет дверной ручки.

— Осторожнее, папа, переступай. Я напридумал здесь дверь к морю. Когда-нибудь она окрепнет и станет доступной для всех. А сейчас открой глаза.

Я открыл. Передо мной было море. Берег, покрытый мягким песком. Волны, накатывающиеся зеленой стеной. Высокие пальмы. И белые птицы, кричащие в вышине.

Мы бегали друг за другом мокрые от соленых брызг. Мы собирали ракушки и пугали сердитых крабов. Мы лежали на песке, рассматривая небо, на котором, кроме большого солнца, светило еще одно, маленькое, словно в небесах тоже гуляли отец с сыном.

— Спасибо, — сказал Антон.

— За что?

— Ты смог прийти со мной. И услышал паука.

— Не за что, — сказал я.

— Знаешь, старый тополь во дворе тоже разговаривает.

— Когда-нибудь ты поможешь мне его услышать, — улыбнулся я. — Пошли домой?

— Ты хочешь позвонить маме?

— Откуда ты знаешь? — удивился я.

— Догадался. А еще ты ей скажешь, что мы сможем к ней приехать. Ты не волнуйся, я для тебя другую дверь открою, там, в новом доме.

Почему-то я был уверен, что у Антона это получится. Я растрепал пятерней его мокрые волосы.

— Ой, папа, идем быстрее, — забеспокоился Антошка. — Мне кажется, сейчас мама должна позвонить.

Где-то вдалеке, в нашей квартире, совсем в другом мире, раздался трезвон телефона. И мы побежали домой.

Content

Владимир Венгловский
Отведи меня в свой мир