Сергей Зверев

Прирожденные аферисты

© Рясной И., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Глава 1

– Он был настоящий коммунист… И у меня перехватило дыхание, когда я поняла, что Василия Ивановича больше нет с нами. Что черные воды навсегда сомкнулись над ним… Он… Он… Он был как отец. Он был учитель…

Статная худощавая женщина с величавой осанкой вытащила из кармана пиджака военного покроя белоснежный платок, промокнула выступившие слезы. Всхлипнула. Но тут же взяла себя в руки. Гордо выпрямилась. И ее глаза сверкнули неистово и пламенно.

– Скажи мне отдать за него все самое дорогое, даже жизнь, – отдала бы не задумываясь. Но ничего не изменишь. Поэтому всё, что мы можем, – это быть достойными наших героев. Ударно трудиться. Крепить оборону. И знать: наш станок, наш рабочий инструмент – это оружие в борьбе! В нашей общей борьбе за светлое будущее! За коммунизм!

Завороженные искренностью речи и правильными словами собравшиеся в зале помолчали несколько секунд. А потом послышались громовые аплодисменты. Сидящие в президиуме парторг ткацкой фабрики и директор хлопали с не меньшим энтузиазмом, чем рабочие и инженеры.

В прошлом году на экраны страны вышел потрясший всех советских людей звуковой фильм «Чапаев». Не только дети, но и взрослые ходили на сеансы десятки раз. Артисты, игравшие главные роли, тут же сделались кумирами миллионов. Фильм быстро растащили на цитаты, ставшие народными. Советским людям наглядно напомнили о горячих битвах Гражданской войны, когда, не щадя жизни, приходилось защищать новую жизнь. О том, что самой своей жизнью первая в мире страна освобожденного труда обязана таким героям, как Чапаев, образ которого был блестяще воплощен в фильме Борисом Бабочкиным.

И нужно ли говорить, какие чувства вызвало у работников Леденевской ткацкой фабрики известие, что в город прибыла та самая оставшаяся в живых Анка-пулеметчица, которую в картине сыграла Варвара Мясникова. И что 29 сентября 1935 года встреча с ней состоится в фабричном клубе.

Конечно, никого зазывать не пришлось. Свободных мест не было – все проходы были заставлены принесенными из заводуправления стульями. Кому не досталось мест, стояли вдоль стен, толпились в дверях. И все слушали как завороженные.

Анка-пулеметчица не подвела. Ярко, красочно она доносила до собравшихся эпизоды великих битв, свои впечатления от встреч с легендарными героями. Рассказывала о своей нелегкой судьбе простой крестьянской девушки, которую ветры перемен бросили в самое горнило истории. О долге перед партией и Родиной. И получалось у нее все не казенно, а душевно и искренне. Так что некоторые женщины-ткачихи аж прослезились.

Когда она закончила свой героический рассказ, ее завалили цветами.

– Спасибо, дорогие мои товарищи! Чувствую себя оперной дивой, – пошутила Анка, принимая букеты собранных с любовью в окрестностях цветов.

После окончания выступления ее обступили восторженные люди. Задавали вопросы. Даже протягивали открытки с портретами артистов фильма и просили автограф.

– Все, нашей гостье пора отдохнуть, – прервал затянувшееся общение с народом директор фабрики. – Пройдемте, Анна Ивановна, у нас уже накрыт ужин…

И Анка в сопровождении директора и парторга прошла за трибуну. Оттуда вела дверь в узкий коридорчик.

– Позвольте выразить свое восхищение, – произнес несколько старорежимно, но искренне парторг. – Как же хорошо, что вы приехали к нам. Времена ныне нелегкие. Индустриализация требует напряжения всех сил. И сейчас трудящимся как никогда раньше нужны герои, которым хочется подражать. Особенно такие очаровательные, как вы.

– Что я? Лишь девчонка, которой повезло стоять в боях рядом с титанами революции, – вздохнула Анка. И глаза ее опять увлажнились.

– Стол накрыт. Потом в гостиницу, там вам выделили самый лучший номер, – расписывал дальнейшую программу парторг, когда они с черного хода спускались по занесенным осенними листьями ступеням клуба.

На ступенях Анка на миг замерла, увидев молодого веснушчатого парня в пиджаке с комсомольским значком, галифе, начищенных хромовых сапогах и клетчатой кепке. Под мышкой он держал кожаную папку. Глаза паренька смотрели на нее внимательно, с иронией – так обычно родители смотрят на расшалившихся детей.

Анка, не слушая парторга, на деревянных ногах спустилась по ступенькам. Она молилась Богу, чтобы вывезла ее нелегкая.

Не вывезла. Молодой человек целеустремленно направился к ней и очень вежливо произнес:

– Здравствуйте, Мария Илизаровна. А я с Ленинграда все за вами гоняюсь. Вот и встретились.

– Вы обознались, – высокомерно, с прорезавшимися барскими интонациями бросила женщина.

– Да что вы? – широко улыбнулся парень.

Парторг попытался оттеснить его.

– Сержант госбезопасности Никифоров, – посуровел парень, продемонстрировав удостоверение оперативного уполномоченного НКВД.

Парторг при виде удостоверения сразу сдулся, но, еще не до конца осознав происходящее, сказал:

– Вы все же что-то напутали. Это Анна Ивановна, героиня Гражданской войны, соратница самого Чапаева.

– Героиня – это да. Но только другой пьесы. – Улыбка сержанта стала еще шире. – Что же вы одна работаете? А куда Петьку подевали?

Женщина презрительно скривила губы.

– Ну что же, пошли. И без глупостей, – сержант махнул рукой.

Подкатил дребезжащий «Форд» с брезентовым верхом.

– Домчим с ветерком, – приглашая в машину и все так же приветливо продолжая улыбаться, произнес чекист.

Эту ночь Мария Илизаровна Перпедюлина-Савойская провела в одиночной камере в местной милиции. А потом отбыла в город Ленинград, на свидание со следователем и целым сейфом уголовных дел, где она фигурировала в качестве подозреваемой.

Муж задержанной, Тудор Савойский, в это время в подмосковном колхозе выдавая себя за племянника наркома земледелия Михаила Чернова, думал, как лучше растрясти колхозную кассу под видом организации закупки необходимой сельхозтехники и потребительских товаров. Чтобы рассеять подозрения тех, кто сомневался в его высоком происхождении и возможностях, он демонстрировал трость с надписью «Слава ВКПБ», которую, с его слов, подарил ему лично всесоюзный староста Михаил Иванович Калинин.

На допросе Мария Илизаровна Перпедюлина-Савойская таиться не стала и поведала как о своих, так и о мужниных проделках. Аргумент у чекистов против нее лично был настолько весомый, что ему трудно что-то противопоставить – очень уж ее дело тянуло на дискредитацию советской власти, а это смертельно опасно. В двадцатые годы ей приходилось изображать дочку члена Политбюро ЦК Бухарина, она попалась и отделалась легким испугом. Но сейчас времена были куда более суровые.

Мужа ее вскоре тоже взяли. А сама мошенница в камере строчила чистосердечные признания, делая упор на то, что корысть не была ее основным мотивом. Просто она хотела донести до трудящихся все величие подвигов наших людей в Гражданскую войну. Напомнить о народных героях, пусть и таким способом.

Спасло ее то, что все слушатели, которые присутствовали на ее гастролях по заводам и фабрикам, городам и весям, говорили о положительном идеологическом эффекте – очень уж задорно и красиво агитировала она за советскую власть.

На суде мошенница делала упор на то, что у нее ребенок семи лет от роду и что она, навсегда покончив с преступным промыслом, сделает все, чтобы из сына получился достойный гражданин СССР.

К мошенникам и мелким ворам тогда отношение у Фемиды было снисходительное, поэтому Мария Илизаровна получила всего два года лишения свободы, которые без особого напряжения провела на одной из строек народного хозяйства. Освободилась досрочно за хорошее поведение.

Мужу дали четыре года, и он затерялся где-то на гулаговских просторах. Вроде был жив и искупал трудом свою вину.

А Мария Илизаровна после отсидки уехала в Днепропетровскую область, где в ветхом домике доживала свой век ее тетка, бывшая госпожа-надзирательница Смольного института благородных девиц.

Имея за плечами женскую гимназию, Мария Илизаровна устроилась работать в библиотеку. Она частично сдержала данное советскому суду слово и закончила с громкими гастролями. Но от старых привычек полностью избавиться не смогла и втихаря подрабатывала то торговлей поддельными золотыми изделиями, то мелким обманом обывателей. Работала осторожно, боялась попасться и получить срок по всей строгости, но деньги и хорошая еда в доме не переводились.

В одиночку ей приходилось растить сына – Лилиана, смышленого бойкого мальчишку с хитрыми-прехитрыми глазенками. Учился он хорошо, был смекалист – истинный сын своих родителей.

Однажды Лилиану вручили деньги на покупку школьных принадлежностей, которые собирали всем классом, – пионерское задание ему такое дали сдуру. А что – мальчик бойкий, искренний и такой симпатичный. Деньги он зажал, заявив, что их отобрали бандиты с железными фиксами. При этом так красочно и убедительно все расписал, что ему поверили не только учителя, но и милиционеры, приложившие немало усилий, чтобы найти выродков, обидевших пионера.

Мария Илизаровна, только глянув в честные глаза сынули, сразу все поняла и, с нескрываемым интересом рассматривая его, заключила:

– Да, сын, с голоду тебе умереть не грозит.

Было Лилиану Савойскому тогда от роду одиннадцать годков.

Глава 2

Давид Айратян лежал в кустах, боясь дышать. Сердце ухало в его груди, и казалось, что его дыхание и сердечный стук разносятся по всем горам.

Руки вспотели. На лбу тоже выступил пот, хотя майское утро 1969 года выдалось прохладным. Он крепко сжимал охотничье ружье. Еще недавно оно казалось ему грозным оружием, которым, как крупнокалиберной пушкой, он разнесет врага на мелкие кусочки. Сейчас же, видя перед собой пространства гор, деревья, извивающуюся узкую тропинку, парящих в вышине орлов, он со своей двустволкой ощущал себя маленьким и беспомощным. И это его сильно удручало. Еще недавно он думал, что является львом. А на деле оказался зайцем.

Больше всего ему хотелось сейчас отползти отсюда и незаметно, неслышно двинуть домой. Но это невозможно. Потому что тогда ему придется бежать из дома – ведь такого позора он не выдержит.

Давид перевел дыхание, перекрестился, едва слышно прошептал себе под нос старую армянскую охранительную молитву. И сразу полегчало. Нервозность немножко отступила. И он крепче сжал ружье. Никакая это не игрушка. Если попадет картечью – мало не покажется.

Он осторожно переполз чуть в сторону, чтобы лучше видеть тропинку. Где-то там, метрах в ста впереди, замаскировался Баграм. Уж он-то наверняка ничего не боится. Ему сорок лет, и он повидал немало. Он сделает все дело, а на Давида опять будет смотреть как на несмышленого мальчишку.

Давид горестно вздохнул. Мысли о неурядицах и постоянно задеваемом болезненном самолюбии притупили его внимание, и он едва не прошляпил нужный момент.

Он вздрогнул, когда различил справа от себя движение. Пригнулся, будто желая кротом ввинтиться в землю да там и переждать момент. И замер, опять боясь лишний раз вздохнуть.

По тропинке шел человек.

Сапоги, телогрейка, кепка – смотрелся он обычно. Высокий, с рюкзаком за спиной. Сперва Давид подумал – а вдруг не он. Но, присмотревшись, по хромоте, которую не могли скрыть осторожные плавные кошачьи движения человека, понял – это Ибрагим по кличке Лесничий.

Сглотнув комок в горле, Давид ощутил, как мерзкий холодок пополз по позвоночнику. О сверхъестественном чутье Лесничего, его нечеловеческой ловкости и меткости ходили легенды. И Давиду мерещилось, что его уже увидели. И сейчас произойдет что-то страшное. Ружье опять казалось игрушечным, стреляющим не картечью, а бумажными шариками.

«Как же грохочет сердце, – подумал Давид. – Лесничий сейчас меня обнаружит!»

Но Ибрагим продолжал беззаботно шагать по тропинке. Его ладонь лежала на висевшем на плече автомате с круглым диском – это был старенький надежный ППШ времен войны.

Ибрагим приближался. Шел по-хозяйски, неторопливо. И даже насвистывал под нос бравурный мотивчик, похоже, немецкий – его бывших хозяев. Он был уже в возрасте, но походка легкая, силы этому человеку не занимать. И он не ощущал опасности. Значит, разговоры о его колдовском чутье не более чем слухи.

Неожиданно что-то неуловимо изменилось в походке человека. Внешне картинка та же, но Давид готов был поклясться, что теперь это только игра.

Черт, неужели он все же почувствовал их!..

Нет, все-таки показалось. Лесничий продолжал свой путь как ни в чем не бывало и вскоре должен был подставиться под выстрел ждущего его в засаде Баграма.

Мгновение – и Лесничий оборачивается. Припав на колено, уже вскидывает свой ППШ.

Две короткие очереди по кустам. В ответ – крик.

Это в кустах заорал благим матом Баграм. Его достали пули!

– Выходи! – по-русски прокричал Лесничий, укрывшись за пирамидой камней, сваленных здесь кем-то в незапамятные времена. – Тогда, может, не убью дурака!

Давид переместился чуть в сторону. И спрятался за валуном в половину его роста.

Из кустов послышался стон. И Лесничий, выглянув из укрытия, дал еще одну короткую очередь.

Не было сомнений, что он добьет Баграма.

Что делать? – спрашивал себя Давид. Лежать, забыв честь и достоинство? Позволить убить своего родного дядю? Это нехорошо! Но еще хуже лезть под пули. Лесничий почти пропал из его поля зрения. Если стрелять в него, нужно проползти метра два. Проще спрятаться – и будь что будет!

Ох, как же трудно делать что-то, когда делать не хочется. Но внезапно на Давида снизошло отрезвление. Он ясно осознал, что сейчас решается простой вопрос – мужчина он или овца?

И нехотя, будто прыгая в холодную горную речку, он пополз вперед.

Лесничий услышал его. И, резко обернувшись, послал очередь.

Пули смертельно пропели совсем рядом с Давидом. Или, может, пронзили его, но он не заметил? И жизнь сейчас уходит из него?

Нет, вроде цел. Пора решаться!

И Давид сделал самый отчаянный поступок в своей жизни. Он резко поднялся. Встал во весь рост. И тут же выстрелил в маячившую у камня фигуру. Прямо из двух стволов!

У него был один шанс. Перезарядить ружье ему не позволят.

Давид не верил в этот шанс. Он приготовился умереть. Умереть как мужчина.

Но умер Лесничий. Картечь настигла его. Он уткнулся лицом в землю, продолжая сжимать автомат.

Давид упал на землю. Пролежал минуты три-четыре, еще не веря в спасение. Было тихо. Только билось сердце, да где-то в кустах стонал Баграм.

Осторожно перезарядив ружье, Давид приподнялся и, согнувшись, направился вперед. Он держал на мушке уже не дергающееся тело Лесничего, под которым растеклась лужа крови. Неужели все? Вот так просто: нажатие на спуск – и проклятого Ибрагима не стало? Разве могло это случиться так просто? Разве мог это сделать он, Давид?

Он приблизился к телу и понял – Лесничий и правда мертв. Окончательно и бесповоротно. Картечь разворотила ему бок и шею. С такими ранами не живут.

Перекривившись от отвращения, Давид нагнулся над телом. Вырвал из цепких мертвых пальцев автомат и гордо повесил на плечо. А потом закричал:

– Баграм, ты жив?

– Ой, Давидик. Помоги! Он достал меня!

– Я убил его!

– Вижу. Иначе он убил бы тебя! Помоги!

Баграм лежал в кустах. Одна пуля процарапала ему кожу на голове. Другая пробила навылет плечо.

– Кость не перебита, – выдавил стонущий Баграм. – Но хорошего мало. Кровью истеку.

Неумело оказав первую помощь своему дяде, Давид помог ему подняться и опереться о свое плечо. Баграм обладал борцовской комплекцией и был очень тяжел. Они побрели прочь, даже не попытавшись сокрыть мертвое тело. Это же Лесничий, гроза окрестностей, головная боль всей милиции и КГБ. Кому нужно разбираться в его смерти? Жил, как безродный пес, и умер так же…

До дома Айратяны добрались только ночью. Первое в жизни убийство нисколько не взволновало Давида. Раскаяния он не ощущал. Гордости тоже. Было немножко стыдно за свой страх, но тоже как-то блекло. Чувства выгорели. Возможно, они вернутся завтра, так что завтра и будем думать. А сегодня им владела только страшная усталость.

Давид провалился в тяжелый сон.

На следующий день был семейный совет. Давида усадили на почетном месте на террасе каменного двухэтажного дома, являвшегося родовым гнездом семьи Айратянов.

Баграм, весь перевязанный – голова, плечо, ослабевший, все же нашел в себе силы выйти на совет. И без утайки рассказал, как все было.

Сидящий во главе стола дедушка Варуджан, высокий, все еще могучий, которому всегда принадлежало первое и последнее слово, торжественно возвестил:

– Вчера был важный день. Мы сняли груз с нашей совести. Мы убили бешеного зверя. И выполнили свой долг.

Мужчины кивнули.

Десять лет семья пытались посчитаться с проклятым Ибрагимом. Но он был неуловим. Это был настоящий абрек, из тех, о которых так любят на Кавказе слагать легенды, но при ближайшем рассмотрении оказывающихся дикими зверьми. Лесничий поганил своими нечестивыми деяниями Кавказские горы двадцать семь лет. Поговаривают, во время войны он прислуживал немецким диверсантам. Когда фашистов погнали в шею, он с несколькими своими соратниками бандитствовал в Грузии, где нажил немало кровников. Оставшись один, переполз в Армению. Грабил. Убивал. Поговаривали, что он имел родственников и знакомых среди милиции и властей, делал для них грязную работу – это Кавказ, тут все сложно, и годы советской власти не смогли полностью сменить традиционный уклад. Десять лет назад он убил Вартана и Нану Айратянов. По-подлому, за какие-то жалкие вещи и деньги. И семья посчитала, что у нее неоплаченный долг.

Все эти годы Айратяны искали его. Пару раз он был почти в их руках, но ушел. И вот им шепнули знающие люди, где он может появиться. Организовал засаду Баграм – главный боец семьи, бесстрашный, обученный владеть оружием. Взять он мог на дело священной мести любого, но взял Давида, сказав:

– Ему уже двадцать один год. Пришла пора доказать, что он мужчина.

Этот выбор родственники не особо одобрили, но спорить не стали. И так получилось, что именно Давид нанес решающий удар.

– Ты стал мужчиной. Настоящим, – заключил дедушка Варуджан. – И тебе пора уже заняться делом.

Давид в радостном ожидании посмотрел на сурового старейшину их семьи. Сейчас тот скажет что-то важное и судьбоносное.

– Баграм будет лечиться… А твой дядя Ашот, – кивнул дедушка в сторону пузатенького, лет сорока кавказца с пышными усами, компенсирующими отсутствие волос на блестящей лысине, – должен ехать в Россию по нашим делам. Ты будешь его сопровождать. И учиться вести его дела. Отныне это и твое дело.

Сердце у Давида екнуло. И забилось радостно.

Лучшей награды он не ждал. Ведь цех по производству товаров для отдыха – это их семейное предприятие. Это настоящие деньги. Это высокое положение.

– Спасибо, – взволнованно произнес Давид. – Я не подведу…

Глава 3

Из динамиков радиоприемника, висящего на стене кабинета, послышался бодрый голос диктора:

«Говорит «Маяк». Московское время 12 часов 30 минут. Сегодня 16 мая 1969 года. Передаем последние новости.

Советская межпланетная станция «Венера-5» достигла второй планеты от Солнца и вошла в ее атмосферу. Бортовая аппаратура отработала в штатном режиме…

Президент США Никсон выступил с предложением одновременного вывода с территории Южного Вьетнама американских войск, войск союзников и вооруженных формирований Северного Вьетнама…»

Старший инспектор Московского уголовного розыска Владимир Маслов посмотрел на циферблат своих наручных часов и подвел время. Часы «Восток» отставали на минуту-другую в сутки. Купил он их, польстившись на современный вид и светящиеся в темноте стрелки. А вот старая «Ракета», приобретенная в 1961 году после полета Гагарина, которую он отдал недавно своему племяннику, шла идеально – можно сказать, как часы.

В дверь постучали. Зашел конвоир в синей милицейской форме, которую в ближайшее время в соответствии с вышедшим позавчера приказом министра внутренних дел СССР заменят на темно-серую.

– Товарищ майор, следственно-арестованный Аптекман доставлен, – отчеканил конвоир.

– Заводите, – кивнул Маслов.

В комнату ввели подследственного.

– Моисей Абрамович, – старший инспектор указал гостю на стул, – вы представить не можете всей грандиозности моего счастья от нашей неожиданной встречи.

– Ой, Владимир Валерьевич, – склонил голову Аптекман и чинно уселся на стул. – Если ваша радость хотя бы наполовину такого же масштаба, как моя, тогда это действительно нечто особенное. Знаете, как трудно сейчас найти понимающего человека. Я ценю наши милые беседы.

Старый матерый мошенник Моисей Аптекман по кличке Хинин (это такое жутко горькое лекарство против малярии) родом был из Одессы – жемчужины у моря. Маслов тоже считал себя одесситом – лучшие детские годы провел там, сроднился с прекрасным городом, впитав его специфический юмор и говорок. Так что тридцатидвухлетний, рослый, похожий на бурого медведя старший инспектор и убеленный благородными сединами, профессорской внешности, всегда гладко выбритый семидесятилетний вор действительно получали удовольствие от этих разговоров.

Маслов приготовил чай, выложил бутерброды. У них сложился ритуал общения – сначала чай и беседа за жизнь, а потом уже низкие материи, описываемые статьями Уголовного кодекса.

– Вы еще молоды, Владимир. А я помню такие времена, когда воры носили фраки. – Аптекман отхлебнул чай, и глаза его ностальгически затуманились.

– Вы что, с детства занимались экспроприацией денежных излишков?

– А чем еще заняться сыну бедного одесского сапожника, когда вокруг столько человеческой глупости? О, вы еще не знаете, какие я знавал времена! Каким человеком я был!

– Каким?

– Я был и героем-аэронавтом. И внуком Дзержинского.

– Это как же?

– У нас всегда бумажка была важнее человека. И я умел делать эти бумажки. Вы не поверите, какие я давал гастроли. Как в провинции меня носили на руках благодарные зрители. Читали «Золотой теленок»? Очень реалистичное произведение. Про нас. Профессиональных артистов самодеятельной сцены.

– Это когда такое было?

– Двадцатые и тридцатые годы. Они прошли на творческом подъеме, Владимир Валерьевич. Какие были постановки! Какие типажи!

Маслов обожал подобные разговоры с такими вот осколками прошлого, как Аптекман. Мир поворачивался другими гранями. И история страны выглядела совершенно по-иному, гораздо более объемно.

– Мне кажется несправедливым, что советские люди строили предприятия, возводили плотины, воевали, а вы в это время им морочили голову и обирали, – заметил Маслов.

– Я тоже строил, уважаемый Владимир. Беломорканал – это не только любимые мной папиросы. Это мой пот и кровь. Зэка Аптекман даже грамоту от начальника строительства получил.

Мошенник улыбнулся, с умилением вспоминая старые добрые времена.

– Заболтались мы с вами, Моисей Абрамович, – с сожалением произнес Маслов. – Хотя это и очень интересно, но служба. Тут еще эпизодики подоспели.

– Да что вы такое знаете, чего я вам еще не рассказал? – изумился Аптекман.

В последние годы старый мошенник подрабатывал инспектором в различных торговых организациях. Правда, сами инспектирующие органы были не в курсе его героических трудовых усилий. Но те, кого он инспектировал, свято верили в его полномочия. Он изготавливал командировочные удостоверения, копии приказов, вполне профессионально копался в бухгалтерских документах, умело выискивая нарушения и даже хищения, – работай он на государство, цены бы ему не было. Потребкооперация, управления торговли, снабженческие конторки принимали его с распростертыми объятиями. Поили, кормили, как дорогого гостя. А когда он жаловался, что у него вытащили в трамвае кошелек, ему давали взаймы столько, чтобы ни в чем себе не отказывать. Иногда он брал дефицитные товары. А когда уезжал, товарищи на местах с облегчением восклицали: «Вот паразит. Ну и ворюги же наверху. Сталина на них нет». В девяноста процентах случаев никто и не думал писать заявления. Но были и сознательные граждане, которых бесил факт обмана. Тогда возбуждались уголовные дела.

– Поднакопилось малость старых грешков. – Маслов положил руку на объемную бумажную папку.

– Так говорите, и мы обсудим, нужны ли они мне, – посмотрел с интересом на это вместилище компромата старый мошенник.

– Вам не все равно? У вас эпизодов уже и так под три десятка.

– У меня принцип – беру только свое. А моим оно становится в случае стопроцентной доказанности в рамках уголовно-процессуального законодательства.

– Похвально, – согласился Маслов. – Вот, Левогорный райпотребсоюз. Вы взяли товара на сто двадцать рублей. Постоянно посещали рестораны за счет потерпевших. И еще заняли сто рублей.

– Ну что за люди?! Сами вор на воре, а ста рублей пожалели!

– Так вы признаете этот факт?

– Не надо торопиться, молодой человек. Пусть меня сначала опознают, найдите подтверждения – и тогда мы договоримся.

– Хорошо. А вот Озерское управление торговли.

– Ох, и эти негодяи здесь?

– Там вы имели неосторожность сфотографироваться на память.

– Да, тут не отвертишься, – закивал Аптекман. – Заверните этот эпизод, я таки его беру…

Через некоторое время он попросил передышки.

– Голова разболелась, – вздохнул старый мошенник, снимая очки. – Ревизоры. Дефицит. Скудность духа все это. И за такие низменные материи веду беседу я! Человек, который служил у Чапаева!

– Как это? – не понял Маслов.

– Ну не смотрите на меня так, как будто хотите подарить смирительную рубашку на именины. Просто в тридцать пятом и тридцать шестом годах я гастролировал под маской Петьки.

– Это который из анекдотов?

– Это который из великого фильма «Чапаев».

– И Анка была? – усмехнулся Маслов.

– А как же… Ох, какая это была Анка. Красавица. Умница. А как зажигала публику!

– И вам верили?

– Конечно. Нам невозможно было не поверить… Ох, молодость. Какая женщина! – Он причмокнул и добавил с некоторой грустью по утраченным возможностям: – Я ее, наверное, даже любил. Но у нас были строгие правила. Я не дотронулся до нее даже пальцем, хотя были поводы и пикантные обстоятельства. Были…

– Почему упустили свой шанс?

– Я порядочный человек, – укоризненно произнес Аптекман. – А она была замужем и уже носила двойную фамилию.

– Какую, если не секрет? – заинтересовался Маслов.

– Только пообещайте, что не будете смеяться.

– Клянусь на Уголовном кодексе.

– Перпедюлина-Савойская.

Маслов все-таки хмыкнул, но тут же придал лицу серьезное выражение. А мошенник продолжил воспоминания:

– Она была старомодных взглядов, свойственных провинциальному дворянству. Сразу после революции в нашей стране процветала некоторая моральная распущенность. В Петрограде проходили демонстрации обнаженных людей с плакатами «Долой стыд». Пропагандировалась свободная любовь между комсомольцами. Троцкисты на полном серьезе говорили об обобществлении жен. Но мы были людьми старого воспитания. Она была из дворян. И с мужем венчалась в церкви. Так что я не мог посягнуть на ее невинную красоту.

– Муж тоже артист?

– Еще какой! Он давал такие представления, которые и не снились нам, простым смертным. Мастер. Только жалко, рано ушел. Лагеря сгубили.

– Неудивительно. С такими-то талантами.

– Кстати, у них был сын. Тоже очень способный мальчик. Взял фамилию отца – Савойский. Не слышали?

– Пока нет.

– Еще услышите, – с уверенностью человека, повидавшего жизнь, произнес Аптекман.

Глава 4

Целый год Давид после демобилизации никуда не выезжал из родного района. Поэтому теперь он полной грудью дышал воздухом свободы. Перед ним раскинулся огромный мир.

Они с дядей Ашотом добрались до красавицы Москвы. Оттуда отправились в сияющий золотыми куполами Ярославль, который ему очень понравился провинциальной невозмутимостью и неброской красотой. Даже мощные краснокирпичные здания ярославского комбината технических тканей «Красный Перекоп», отражавшиеся в водах реки Которосль, приводили его в восторг – в них было что-то величественное.

А вот на самом комбинате ждало сплошное разочарование. Выяснилось, что их заявку никто удовлетворить не спешит. Им требовалась дефицитная плотная синтетическая ткань для изготовления сумок. А ее как раз на всех и не хватало.

Дядя Ашот бился как рыба об лед, бегая по инстанциям в заводоуправлении.

– Важное для нашей страны производство встанет, – долдонил он настойчиво и эмоционально. – Надо поднимать национальные окраины. А вы как-то слишком легкомысленно к этому относитесь!

– Все производства важные. У нас есть первоочередные заказчики, – отвечали ему твердо и без лишних эмоций.

Так получилось, что в заводоуправлении сменились люди, и к новым ответственным сотрудникам Ашот пока не имел никакого доступа. Со старыми вопросы решались взаимовыгодно. С новыми, даст бог, все тоже наладится. Но это будет в будущем. А пока возник глухой тупик.

У Давида от этих неурядиц сильно испортилось настроение. И сказочная поездка была уже не в радость. Надо же так случиться – первое его серьезное задание провалено.

И тут появился спаситель. К Ашоту в коридоре заводоуправления подошел вальяжный мужчина, чем-то похожий на народного артиста РСФСР Павла Кадочникова. И благосклонно выслушал армянина.

– Совсем не думают о трудящихся! – бушевал Ашот. – С чем нам работать?!

– Какой артикул ткани нужен? – спросил мужчина.

Ашот, покосившись на незнакомца, не надеясь ни на что, назвал артикул.

– Есть небольшая партия, – кивнул мужчина. – На девятьсот рублей. Одна заковырка – платить нужно наличными. Но накладные и документы я вам предоставлю.

Ашот повеселел. Наличные у него были. И такой путь устраивал его куда больше. Будь его воля, вообще бы все скупал за наличный расчет, прикрываясь фиктивными документами. Все равно большинство продукции их цеха было левой, и за нее, в свою очередь, тоже платили наличными деньгами.

В тот же день рядом с забором комбината с одного грузовичка на другой был перекинут товар, и Ашот немного успокоился. Хоть что-то есть. Гораздо лучше, чем ничего.

– Маловато? – сочувственно осведомился спаситель, представившийся Павлом Николаевичем.

– Конечно, маловато. Может, еще есть? – заискивающе спросил Ашот.

– У меня ничего нет, – покачал головой Павел Николаевич. – Но я знаю людей, которые могут вам помочь.

– Так пускай помогут!

– Есть возможность провести поставку, но опять за наличные. Товар обойдется где-то в семь тысяч. Это строго по официальным расценкам.

– А сверху? – приподнял ладонь Ашот.

– Ну что вы? – возмутился Павел Николаевич. – Тут же не частная лавочка.

– Конечно, Павел-джан. Конечно, – с пониманием закивал Ашот. Если ему предлагают такую сделку, да еще с наличными, но при этом не берут сверху, это означает одно – продукция левая.

– Завтра в двенадцать приходите на комбинат. Я вас сведу с нужным человеком. Деньги приносите с собой. И транспорт должен быть наготове.

Деньги армяне получили с аккредитива в тот же день. С транспортом договорились. И в двенадцать были на проходной комбината.

А дальше все было как в тумане. Павел Николаевич познакомил армян с невысоким рыжеволосым молодым человеком. Тот был быстрый, ушлый, сыпал специфическими терминами, в общем, относился к категории типичных снабженцев – Ашот таких за свою жизнь насмотрелся немало. Началась беготня по инстанциям. Рыжий заходил в кабинеты. Оттуда выходил с подписанными бумагами, давал подержать папку Ашоту или Давиду. И исчезал в следующем кабинете. Выходил оттуда уже с новыми бумагами и накладными.

Через час такой беготни Рыжий вздохнул:

– Ну и трудное это дело!

– Мы отблагодарим, – заверил Ашот.

Рыжий подозрительно посмотрел на него и сухо произнес:

– Вот это ни к чему.

Наконец папка документов распухла. И предстоял последний бросок…

Возле финансового отдела толпился народ. Рыжий отвел армян в сторону:

– Все резолюции есть. Накладные подписаны. Машину подгоняйте к складским помещениям.

– Иди, – кивнул Ашот Давиду.

Тот отправился давать указания водителю.

– Последний удар – деньги надо внести, – сказал Рыжий. – Они у вас с собой?

– Конечно.

– Семь тысяч двести пятьдесят рублей двадцать копеек.

Они отошли к лестнице, где никого не было. Ашот протянул пачку, где было девять триста. Мол, сдачи не надо. Но Рыжий отсчитал сдачу до копейки.

– Только я с вами пойду, – сказал Ашот.

– Туда посторонних не пускают, – развел руками Рыжий.

– Без обид, дорогой. Однако такие деньги.

– Так. Вот вам документы на товар. – Рыжий протянул папку, а потом написал на подоконнике собственноручную расписку. – Вот расписка на деньги. Вот мой паспорт, если не верите.

– Да верю я вам, верю, – воскликнул Ашот, но паспорт взял, да еще пролистнул его, убедившись, что в нем фотография именно Рыжего.

– Подождите минут пятнадцать, пока в бухгалтерии все оформлю. – С этими словами Рыжий толкнул дверь кабинета.

Через пятнадцать минут он не появился. Не было его и через полчаса. Через сорок минут возник Давид:

– Машина давно ждет.

– Я тоже жду! – нервно воскликнул Ашот.

Потом они зашли в финансовый отдел, помещение которого оказалось проходным.

Ашот сразу все понял. И сказал:

– Кажется, нас обманули, племянник.

– Как же так? – удивился Давид.

– Мы нарвались на жуликов.

Перелистывая папку с документами, которую оставил мошенник, Ашот наткнулся на вложенную туда записку и со злостью витиевато выругался по-армянски. На листе аккуратно печатными буквами с ошибками было выведено:

«Пращайте ышаки горные. За науку вы заплатили».

Глава 5

Стучали колеса. Проносились за окнами вагона «СВ» сонные полустанки, трехоконные деревянные домишки, бесконечные леса и поля. Поезд ехал в украинские земли.

В двухместном комфортабельном купе отдыхали двое. В бархатном халате, покуривая трубку, сидел, поцеживая крымский коньяк, вальяжный мужчина – тот самый Павел Николаевич, продавший армянам ткань. В узких кругах его именовали Королем. Напротив него скучал давешний рыжий лжесотрудник ткацкой фабрики.

В солидном кожаном портфеле с золотыми застежками лежало несколько тысяч рублей. Пассажиры спального вагона возвращались домой с добычей.

– Все-таки удивляюсь я тебе, Король, – сказал рыжий прохвост – по паспорту Игнатий Сивухин, а по кличке Сивуха. – Как это ты умеешь ко всем подлезть, всех расположить. Хоть бы научил.

– Этому не научишь. Это свыше дано, – важно объявил Король.

– Свыше? Нет ничего свыше. Сплошной материализм.

– Это для кого как.

– Не хочешь помочь корешу в повышении образования.

– Сивуха, если бы мог – помог. Ты пойми – твоя роль всегда будет вторая. Без обид.

Сивуха зло посмотрел на него.

– Но вторая роль при мне – это как вторая роль в Большом театре, – попытался успокоить подельника Король. – Ими и народные артисты не брезгуют. Так?

Сивуха поморщился и проглотил зеленую таблетку, запив холодным чаем без сахара. Его мучила язва, поэтому он не пил и не курил, зато постоянно глотал таблетки. Надеялся когда-нибудь излечиться, ходил по врачам и был страшно мнителен.

– Или забыл, как я подобрал тебя в поезде? – напирал Король.

– Не забыл, – буркнул Сивуха.

Король нашел своего ближайшего помощника, когда по очередному жульническому делу ехал в Куйбышев. Сивуха зашел в купе, надев железнодорожный китель, – собирать по рублю перед отъездом за белье. Жизнь его как раз дала трещину и довела до мелкого жульничества в поездах. Если быстро сработать, можно за раз собрать рублей тридцать. А потом на другой вокзал. И так день за днем. Однажды Сивуха попался, и ему пришлось сигать через открытое окно. Его всегда спасало, что он очень шустрый и быстро бегал.

В тот знаменательный день Король его раскусил практически мгновенно. И спросил, захлопнув на защелку дверь купе:

– Будем милицию звать?

– Гражданин, если не хотите платить, останетесь без белья, – хорохорился Сивуха.

– Гражданином ты следователя будешь называть. Годика три тебе дадут по доброте.

Сивуха понял, что влетел. Очень уж уверен и проницателен был несостоявшийся потерпевший – так ведут себя номенклатурные работники или сотрудники прокуратуры. А тут и поезд тронулся.

– Поговорим? – спросил Король.

– У меня билета нет, – грустно произнес Сивуха.

– Я договорюсь.

И Король договорился. А потом в лоб спросил:

– Не надоело по мелочам кусочничать?

– А что, есть варианты? – теперь уже заинтересованно полюбопытствовал Сивуха.

– Варианты всегда есть.

Их сотрудничество оказалось чрезвычайно плодотворным. Сивуха обладал массой специфических умений, которые по отсутствию воображения не мог никуда приспособить. У Короля с воображением все обстояло самым наилучшим образом…

Они только что обтяпали хорошее дельце. Теперь заскочат на день домой. А потом их ждала столица. И Король чувствовал себя конкистадором. Нет, скорее, Батыем – Москва заплатит ему дань.

– А здорово мы этих селян развели, – запив таблетки, Сивуха расслабился и повеселел, будто смерть, стоявшая над ним и уже занесшая косу, отступила.

– Да, это было исполнено изящно, – согласился Король.

– Слушай, все-таки не понимаю, ну как можно до такой степени баранами быть.

– Все мы иногда бываем баранами.

– Нет, они непроходимые бараны – и это приговор им по жизни, который обжалованию не подлежит.

– Это ты зря, – покачал головой Король. – В чем-то они могут быть умнее нас.

– Коз им пасти! – Сивуха возбудился. – Бараны, они и есть бараны. И я им записку оставил. Объяснил, кто они есть.

– Какую записку? – изумленно уставился на напарника Король.

– Поздравил с потерей денег и написал, что они бараны.

– Зачем?

– А чтобы помнили.

Король не мигая смотрел на подельника, будто желая прожечь взглядом наподобие лазера, созданного советскими физиками Басовым и Прохоровым. Потом спросил:

– Ты что сделал?

– А что? Оставил о себе память.

– Запомни, Сивуха. Это тебе не по карманам шарить. Мы серьезные люди. И никогда, послушай, никогда нельзя задевать человеческое достоинство тех, кого мы уговариваем поделиться деньгами.

– Это еще почему? Мы умные, а они дураки. Не грех напомнить об этом, – не сдавался Сивуха.

– Мы должны проявлять уважение к нашим зрителям и кормильцам… Если еще раз позволишь такое – будешь побираться по поездам. Я понятно свою мысль довел?

– Понятно, – обиженно произнес Сивуха.

– И заметь, я даже не оскорбил тебя, хотя мог бы, имея явное физическое и моральное превосходство. Наматывай на ус.

Сивуха вытащил из кармана и проглотил еще одну таблетку. На этот раз успокоительную. И подумал: а ведь правда, сморозил ерунду. И главное – зачем? Ответа на это найти не мог. Он часто совершал спонтанные поступки и потом задавался вопросом: а на хрена мне все это было надо?

Глава 6

За столом на семейном совете собрались мужчины. Сосредоточенные и не лезущие в разговор женщины сновали за спинами, разнося еду и вино. Собирать гостей за пустым столом не принято. Но кувшины с вином гости пока не трогали. Разговор шел серьезный, и не дело, если он скатится в праздное застолье.

Председательствовал, как всегда, дедушка Варуджан. Притом занимал он это место не только по возрасту, но и по праву мудрого, решительного и жесткого человека. О его судьбе можно было снимать приключенческие фильмы. В молодости он состоял в партии эсеров и занимался экспроприациями имущества экспроприаторов – проще говоря, грабежами для пополнения партийной кассы. Потом примкнул к дашнакам – партии крайних националистов, и в 1918 году поучаствовал с ними в создании свободной Республики Армения. Повоевал с турками. Разочаровался в соратниках и переметнулся на сторону большевиков, которые в 1920 году установили власть в Армении и включили ее в состав Закавказской республики. После этого Варуджан занимал должности в советских органах. Но постепенно его потянуло к старым друзьям дашнакам, он заговорил о независимой Армении. Это ему припомнили в 1938 году, и он отправился на долгие пятнадцать лет в лагеря. Оттуда вышел не сломленным, но обозлившимся. И железной рукой многие годы держал в руках семью Айрутян, обеспечивая ее процветание. Сегодня должность зампредисполкома их. Начальника районного ОБХСС – их. Цех по производству летних платьев и курортной мишуры – тоже их, а это все деньги. Благосостояние. Новые дома, личные автомашины. И, главное, уважение окружающих.

В свои семьдесят пять лет Варуджан не утратил физической стати и ясности рассудка. Иронично прищурившись, он смотрел на убивавшегося Ашота.

– Деньги, какие деньги пропали! – причитал тот.

– Деньги, деньги, – поморщился Варуджан. – Ты все время о деньгах.

– Но деньги – это…

– Мусор твои деньги! – хлопнул дедушка Варуджан широкой ладонью по столу. – За деньги умирают только низкие люди. Ты не понял, что случилось?

– Нас обокрали, – завопил Ашот. – Столько денег. Ая-яй… По миру пустил, волк хищный! За такие деньги две машины купить можно! Дом построить каменный!

– Замолчи, Ашот. Все гораздо хуже. Пойми, нас обманули. Нас, армян! Обманули какие-то безродные хорьки!

Действительно, это был стыд и позор. Ведь обмануть армянина – это надо постараться. Недаром говорят: когда армянин родился, еврей заплакал.

– Они не просто нас обманули. Они нас оскорбили. – Варуджан продемонстрировал ерническую записку и процитировал: – «Ишаки горные…» Если кто не понимает – это про нас.

Заметив мелькнувшую улыбку на устах одного из родственников, Варуджан повысил голос:

– Это про тебя, Ашот. И про тебя, Давид. И про меня!

Повисла драматическая пауза. Дед умел держать паузы – чтобы все почувствовали важность момента.

– Мы исправим это, – прервал он молчание. – Мы найдем их!

Он обвел глазами собравшихся. Никто не рисковал подать голос, когда он говорил таким жестким тоном.

– Баграм, – посмотрел Варуджан на своего сына.

– Да, отец, – привстал тот.

– Ты сделаешь это. Ты воин, а они, – слегка презрительно кивнул Варуджан в сторону остальных, – они торговцы. Их огорчает, что они не могут купить автомобиль. А ты имеешь понятия о чести семьи.

Баграм безропотно кивнул. Плечо его было перевязано – след той перестрелки в горах, но рана уже зарубцевалась. Мощный, здоровый организм человека, выросшего в идеальных экологических условиях, кандидата в мастера спорта по классической борьбе, быстро преодолел последствия ранения. И Баграма можно было выпускать на тропу войны.

– С тобой поедет Давид, – продолжил Варуджан.

Парнишка поднял глаза на деда. Его уши были красными – от стыда. Ему казалось, что все считают его главным виновным в происшедшем. Ему хотелось искупить свою вину. И вот теперь дедушка предоставляет ему такую возможность.

– Ты доказал, что способен на поступок, убив проклятого Лесничего, – изрек Варуджан. – И ты знаешь тех негодяев в лицо.

– Да, дедушка, я сделаю все, – закивал Давид.

– Баграм, Давид. Родные мои. Вы найдете этих грязных паршивцев. И возьмете у них наши деньги. И еще столько же за причиненные обиды и понесенные расходы.

– Хорошо, – кивнул Баграм.

– И вы накажете их.

– Что с ними сделать?

– Сделайте так, чтобы они надолго запомнили нас. А если увидите, что они упорствуют и не раскаиваются…

Он выдержал снова паузу. Потом вновь хлопнул ладонью по столу:

– Убейте их!

Давид удовлетворенно кивнул. Он с радостью выпустит кишки этим жуликам за свой позор и обиду.

– Мы все сделаем, отец, – кротко произнес Баграм. – Только как искать их в такой большой стране?

– Они воры, – сказал старый Варуджан. – А воры общаются друг с другом. Я помогу вам…

Глава 7

«15 июня в столице СССР открылось Московское совещание коммунистических и рабочих партий, на которое прибыли представители 75 стран. С приветственной речью выступил Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев…

Президентом Франции на прошедших выборах избран лидер правой партии голлистов Жорж Помпиду…»

От чтения газеты Маслова оторвал звонок дежурного по МУРу.

– Маслов, давай в восемнадцатое отделение. Там по твоей линии серьезное преступление. Дежурная машина у главного входа.

– Уже лечу.

Вскоре от старомодного, с балкончиками и колоннами, большого здания ГУВД Мосгорисполкома на Петровке, 38, отчалил скромный зеленый «Москвич-408» без мигалок и надписей, обозначающих принадлежность к милиции. Инспекторы уголовного розыска форму надевают только на строевые смотры. Их настоящие фамилии не найти в городских телефонных справочниках и газетных статьях. И машина в угрозыске тоже должна быть неприметная. Сыску реклама не нужна – он любит тишину и незаметность.

«Москвич», разбрызгивая лужи от недавно прошедшего дождя, свернул на Садовое кольцо, промчался мимо строящегося здания Театра кукол.

Муровский водитель Прохор, разменявший в прошлом году пятый десяток, виртуозно лавировал между автобусами, обгонял «двадцать первые» «Волги»-такси с шашечками и зелеными огоньками, грузовики, старомодные роскошные «ЗИМы». Обошел троллейбус «Б», кружащийся, как заколдованный, по старинному Садовому кольцу, сменивший на этом посту в тридцатых годах трамвай, который в свое время вытеснил с этого же вечного маршрута конку.

– Машин все больше, – посетовал Прохор. – Ездить все труднее.

– Ну, до Нью-Йорка нам еще далеко, – возразил Маслов.

По телевизору он не раз видел, что творится на Западе. Вставшие намертво в пробках автомобили. Дым, гарь. Задыхающиеся люди, покупающие в автоматах кислород. Не хотелось, чтобы когда-нибудь Москва стала такой.

– Частников все больше. – Прохор произнес слово «частник» презрительно. – Это пока еще «Москвичи» да «Волги». А представь, что будет, когда завод «Фиата» в Тольятти запустят. Обещают уже в будущем году – на три годика раньше срока. Тогда вообще не повернешься.

– А сам бы не хотел «Фиат»? – спросил Маслов.

– Да ты что! Баранка – это работа. Чтобы еще и выходные из-за нее не вылезать! Да и баловство это буржуйское.

– Тут ты прав, – согласился Маслов.

Он тоже считал личный транспорт в городе обузой, притом очень дорогой. Зато любил мотоциклы и все, что с ними связано. И хотя сейчас он имел возможность напрячься и поднакопить на красную «Яву», но в городе не разъездишься, а дачи у него не будет никогда.

Мысли о машинах у Маслова были вовсе не праздными. Тот самый пресловутый частный автотранспорт как раз и был причиной этого выезда.

Шуршание шин сопровождал шелест эфира в милицейской рации и переговоры дежурного по городу:

– Улица Вилюйская, семейный скандал. Тридцать восьмой, разберитесь…

– Дмитриевского, около пивного бара конфликт, возможно, драка…

Обычный криминальный фон большого города, без излишних жестокостей – все же не Чикаго. Мелкие кражи. Бытовые конфликты. Хулиганство. На криминальные происшествия тут же выдвигаются патрульные машины, группы из отделений милиции и РУВД. На наиболее серьезные, такие как убийства, разбои, едет опергруппа с Петровки – слава богу, это бывает не часто.

«Москвич» оставил позади старый кинотеатр «Форум», свернул на Сретенку, потом на улочку, носящую странное название Последний переулок, и затормозил около восемнадцатого отделения милиции. Рядом со зданием стояли синий «ГАЗ-51», использовавшийся для перевозки задержанных, а также «Волга» с громкоговорителями на крыше и надписью на боку «Госавтоинспекция».

– Ждать тебя, Володя? – спросил Прохор.

– Двигай в главк. – Маслов распахнул дверцу.

– А то могу подождать. Вдруг по горячим следам работа будет.

– Тогда местные подсобят. А тебя дежурный заждался.

– Ну, хозяин барин. Мое дело предложить, – несколько разочарованно произнес водитель.

Ему надоело скучать в Управлении – душа жаждала деятельности. По практике он знал, что с Масловым скучно не бывает. Старший инспектор везучий – нередко выезды с ним заканчиваются задержаниями преступников, а это процесс азартный и вдохновляющий, преисполняешься ощущения собственной нужности стране.

Но Маслов чувствовал – никаких задержаний сегодня не предвидится. Мошенники – это не какие-то воры-форточники или пьяные хулиганы. Редко их удается взять сразу после совершения преступления. Работа с этой публикой часто затягивается на месяцы. До работы в этом отделе он даже предположить не мог, насколько это специфический контингент и как он отличается от его любимых разбойников и грабителей.

Старший инспектор прошел в здание. За стеклом скучал дежурный, на скамейке сидела парочка доставленных, имевших вид опойный и виноватый.

Поднявшись на второй этаж, Маслов, постучав, вошел в кабинет заместителя по розыску, располагавшийся напротив дверей начальника отделения.

– Петрович, – он похлопал по плечу коренастого седого хозяина кабинета, – вижу, заскучал ты тут без меня. Вот потерпевших мне и подогнал.

– И не говори, – кивнул Петрович. – Экземпляры – первый сорт.

– Что там такое?

– Это надо видеть! – Петрович поднял трубку внутреннего телефона и через дежурного пригласил в кабинет посетителей…

Маслову как-то не представилась за всю жизнь возможность привыкнуть к тому, чтобы ему низко кланялись, сложив руки на груди. И он не знал, чем ответить, поэтому только кивнул:

– Садитесь, товарищи.

Товарищами были два узбека. Один – лет под пятьдесят, в набитом ватой и шитом золотом халате и тюбетейке. На его круглом лице застыла почтительная улыбка, а рыжая борода была жиденькая и несерьезная. Он напоминал Будду с индийских картинок. Второй – худощавый, поджарый, лет тридцати, тоже в тюбетейке. Но вместо халата на нем был светло-серый костюм с университетским значком и узкий галстук.

– Вот, потерпевшие, – кивнул на них Петрович. – Уважаемые Отабек и Худайберди Юсуповы из Сырдарьинской области.

– Оттуда, – закивал рыжебородый Отабек. – Родина моя. Советский Узбекистан.

Молодой узбек закивал ему в такт.

– Чем могу помочь? – спросил Маслов.

– Можешь. Очень можешь. – Рыжебородый кивнул на Петровича. – Товарищ начальник сказал, что большой начальник приедет. Что ты приедешь. Помоги. Нехорошие люди нас в Москве встретили. Ох, нехорошие. Украли все.

– Что и каким образом украли? – спросил Маслов, имевший со слов дежурного по МУРу лишь общее представление о происшествии.

– Машину «Волга», – произнес молодой узбек без акцента, ровным уверенным голосом, который выдавал в нем учителя или преподавателя вуза, привыкшего общаться с аудиторией.

– «Волга», «Волга», – с готовностью закивал, как китайский болванчик, рыжебородый. – Два «Волга».

– Две «Волги»? – удивился Маслов.

– Две, – подтвердил молодой узбек…

Глава 8

Баграм любил хорошо, со вкусом поесть. Правда, вагон-ресторан вряд ли мог удовлетворить его гастрономические запросы. Что такое овощной суп и пережаренный бифштекс с яйцом против любимых долмы, мантов и бозбаша? Но он был крупным мужчиной, а большому кораблю – большая цистерна топлива. Поэтому пришлось заказать все съедобное – и в двойном размере. Еще он взял три стакана томатного сока и графинчик коньяка «КВ». Сок был нормальный, хотя и немножко разбавленный. А коньяк неважный. Уж никак не пять звезд, как уверяло меню.

Баграм скривился:

– Из какой бутылки наливаете?

– Из соответствующей, – емко пояснила официантка.

– Это не тот коньяк.

– Никто не жаловался. Что дают, тем и торгуем, – нахохлилась официантка.

– Э, плохо торгуете. Себя не уважаете, – осуждающе произнес Баграм и поднялся с места.

Несмотря на свое недовольство, расплатился он с вечным «сдачи не надо». Этот жест возвышал его над обслугой. И отказать он себе в этом не мог.

Давид идти в ресторан категорически отказался, объявив, что ему хватит домашних лепешек. Зря, молодой еще, питаться должен хорошо, чтобы однажды стать таким же солидным и крупным, как его дядя.

Баграм удовлетворенно похлопал себя по выступающему животу.

Он неторопливо направился по вагонам. Когда поезд качало, опирался о стены. Протискивался с извинениями через стоящих в коридорах людей. Насквозь прошел переполненные плацкартные вагоны. Потом жесткие купейные. А вот и их мягкий вагон – с бархатом, зеркалом, плафоном на потолке и светильниками у каждой полки. Баграм не скупился на билеты. Они едут на важное дело и имеют право на комфорт.

Уже на подходе к купе, в котором они с племянником ехали вдвоем, он услышал галдеж. А когда открыл дверь, то оторопел. В купе набилась целая компания: неопрятный пузан в майке и спортивных брюках, небритый ловкач с хитрыми глазами и долговязый, с сальными длинными волосами, парень. Смех, шлепки карт по столу.

– Пацан, тебе опять везет, – безрадостно произнес ловкач.

– Я просто играть умею! – важно изрек Давид.

– Присаживайся, компанию составишь, – пригласил пузан.

– Что? – выпятил губу Баграм, ощущая, как в груди все начинает клокотать. – Вы кто?

– Соседи твои, – пояснил ловкач. – Культурно проводим время. Не будешь играть, так не мешай.

– Мне везет, – прокомментировал Давид.

– Везет?! – заорал Баграм и гаркнул гостям: – А ну пошли отсюда, жулики!

– Ты чего раздухарился? – спросил ловкач. – Ты за базаром следи.

– Вы все жульё! Пошли вон!

– Не. – Ловкач, видимо, был старшим в компании и решил задавать тон. – Так не годится. Он сделал нас, как младенцев, ему карта пёрла. Нужно нам дать возможность отыграться. Так что сядь и не отсвечивай. У нас с пацаном свои дела. А ты газетку почитай.

– Газетку. – Еще немного, и у Баграма, как у быка, глаза затянет красная пелена, и тогда его ничего не остановит.

Поэтому он мысленно сосчитал до пяти. Глубоко вздохнул. И потянулся за фибровым чемоданом.

Игроки на него уже не обращали внимания. А напрасно.

Он открыл чемодан. Вытащил оттуда здоровенный нож. Ни один эксперт не признал бы его холодным оружием – этот инструмент для резки мяса продавался в хозяйственных магазинах и скобяных лавках. Но вид у него был угрожающий.

– Не люблю обманщиков, – зловеще произнес Баграм, глядя на незваных гостей и будто примеряясь, кто упитаннее и кого первого пустить на мясозаготовку. – Сейчас резать тебя буду.

– Ты что, сбрендил?! – отодвинулся от него долговязый. – Чего, на кичу решил заехать, баклан дешевый?

– Я сказал – пошли вон.

Ловкач сгреб карты, и всю троицу как ветром сдуло.

Баграм сел на кровать, положил на столик нож, поймав на себе затравленный и испуганный взгляд племянника.

– Как тебе не стыдно? – вздохнул Баграм. – Ты взрослый. Ты мужчина! И пустил в дом обманщиков!

– Почему ты так решил? – Уши Давида покраснели.

– Потому что я знаю! Надо родных слушать, ума набираться! Это шулеры. Они в поездах дурачков обманывают.

– Но ведь я же выиграл! Десять рублей! – Давид пододвинул в сторону дяди мятые купюры и мелочь.

– А проиграл бы сто! Тебя заманивали! Как рыбу на крючок. Десятью рублями купили!

Давид покраснел еще гуще. Ему было стыдно.

– Да задержись я, ты бы им и деньги, и ботинки отдал, да еще бы и шнурки погладил. Потому что мальчишка!

– Извини, – понурился Давид.

– О деле надо думать, – буркнул Баграм. – А не о том, как еще раз деньги обманщикам отдать.

Сам Баграм о деле думал постоянно. Но пока с трудом представлял, как будут вестись поиски. И советы дедушки Варуджана, дельные и ясные, по большому счету тоже не обнадеживали. Ну как можно кого-то найти на одной шестой части суши, с населением в двести миллионов человек, в тундрах, пустынях, тайге, городах. Страна эта – целая Вселенная, бесконечная и величественная. А затерявшиеся жулики – всего лишь букашки-короеды в огромном лесу.

Реально у них имелось несколько отправных пунктов для поиска. Паспорт, оставленный в залог, на имя некоего Рощина А.В., жителя Кривого Рога. Ерванд Аджоян, их родственник, начальник районного ОБХСС, послал телеграмму в тамошнюю милицию, и ему ответили, что Рощин год назад этот паспорт потерял, о чем имеется соответствующее заявление. Так что здесь ничего не найдешь. Оставался еще ярославский комбинат «Красный Перекоп»…

Следующим утром поезд прибыл в Ярославль.

В заводоуправлении «Красного Перекопа» Айратяны переговорили с сотрудниками, при этом выдумав более-менее правдоподобную версию своего интереса. Баграм умел втираться в доверие. Он выставил бутылку коньяка из прихваченного на все случаи запаса. И люди вспомнили, что выписывали человеку, очень похожему на рыжего негодяя, товар по накладной. Заказчиком значилась Берёзовская швейная фабрика – это в Брестской области. Баграм был уверен, что все документы поддельные. Говорить об этом он не стал, но у сотрудника отдела сбыта было такое лицо, что нетрудно догадаться – он все понял. И теперь будет осторожненько наводить справки – получила ли Берёзовская швейная фабрика ярославскую ткань… Брестская область. Это Белорусская ССР. Ну что же, направление задано.

– Поехали дальше, племянник, – сказал Баграм, когда они вышли за ворота комбината.

Глава 9

– Наш деды плохо жили, – сказал Отабек Юсупов виновато, будто извиняясь перед «большим начальником» Масловым. – На бая работали от зари до зари. За лепешку и воду. При советской власти хорошо живем. А хотим еще лучше, потому что честно и много работаем. Вот и приехали в Москву.

В республиках часто воспринимали Москву как некую сокровищницу. Действительно, в последние годы уровень жизни в СССР рос не по дням, а по часам. Страна оживала после безумных экспериментов необразованного волюнтариста Никиты Хрущева. Наполнялись прилавки. Теперь уже никто не вспоминал о том, что еще недавно Союз стоял на пороге голодных бунтов, как в Новочеркасске. Но все равно был дефицит. Потому сказочно звучали для иногородних слова – Московский ГУМ, ЦУМ, «Детский мир». Даже анекдот антисоветский ходил: китайцы Москву захватили, их генерал смотрит на карту – та вся желтая, значит, город взят. И вдруг видит красные точки неподавленного сопротивления. «Что это?» – спрашивает он своего помощника. «Это ГУМ, ЦУМ и «Детский мир». Там до сих пор гости из Советских республик оборону держат».

Так что время от времени наиболее достойных представителей семейств снаряжали и отправляли в Москву за добычей, загрузив деньгами и длинными списками того, что необходимо достать.

В тот раз от семьи Юсуповых в Москву отправился Отабек – уважаемый всеми бригадир и орденоносец. В сопровождение ему был придан его двоюродный племянник – серьезный и образованный Худайберди, окончивший Ташкентский педагогический институт. По общему мнению, эти двое могли своротить горы и распотрошить потаенные сокровищницы столицы.

Они удачно сняли номер в гостинице «Золотой колос» около ВДНХ. Первые два дня наслаждались красотами столицы. Их душа пела, когда они шагали по брусчатке Красной площади. Когда любовались ажурными строениями ВДНХ, катались на пароходике по Москве-реке. Столица им не просто нравилась. Она вызывала детский восторг. Это был светлый город с приветливыми советскими людьми. Их удивляли женщины в париках и серебристых брючных костюмах, увешанные фотоаппаратами иностранные туристы в ярких рубашках. Радовали глаз красивые молоденькие москвички в ситцевых платьях. И Юсуповы расслабились. Но вскоре убедились, что в жизни слишком сильно расслабляться нельзя.

Следующие дни ознаменовались богатой добычей. Они купили компактный магнитофон «Яуза», импортные туфли, отрезы ярких тканей. Постепенно номер в гостинице наполнялся, и вставал вопрос – а как все это везти? Но это не важно. Главное – добыть как можно больше вещей.

От администратора гостиницы Юсуповы узнали, что в Москве на Бакунинской улице открылся новый магазин, где представлены образцы автомобильной промышленности СССР.

Автомобиль! Что там отрезы и магнитофоны! Вот если вернуться домой на своих колесах! Конечно, машину можно достать и в Узбекистане. Но там давали их или по знакомству, или передовикам, или в порядке растягивающейся на годы очереди. Спрос настолько опережал предложение, что вокруг автотранспорта в республике велись целые битвы. Но ведь Москва – это даже не Ташкент. Это сокровищница «Тысячи и одной ночи». И где, как не здесь, мечты должны сбываться?

Они добрались до магазина на Бакунинской. Полюбовались вожделенными образцами – сияющими никелем «Москвичами-412» со старыми круглыми и новыми шестиугольными фарами, восхитились королевой салона – белой «двадцать первой» «Волгой». У Худайберди аж сперло дыхание, а у Отабека глаза увлажнились, как при виде породистого скакуна.

– Ой, – произнес Отабек со скорбью. – Почему она не моя?

– Давайте все узнаем, уважаемый Отабек-ака, – произнес учитель.

Вскоре выяснилось, что с машинами в Москве дело обстояло точно так же, как и не в Москве. Те же самые очереди на годы с отмечаниями раз в неделю. Те же разнарядки для передовиков производства. В общем, перспектив законно решить этот вопрос не было никаких.

Тогда узбеки осторожно взялись за активную разведку. Отабек заговорщически прошептал счастливчику, очередь которого на «Москвич-408»уже подходила:

– Продай очередь.

– Да что вы! – изумленно воззрился на него невысокий полноватый мужчина, похожий на успешного научного сотрудника. – Я столько в очереди стою. А вы – продай!

– Триста рублей дам.

– Не надо! – нервно откликнулся мужчина, мысли его были далеко, он, видимо, мечтал, чтобы время текло быстрее и чтобы настал тот миг, когда он выедет со стоянки магазина на новом синем «Москвиче».

– Пятьсот дам.

– Оставьте меня в покое! – воскликнул мужчина и растворился в толпе.

Еще пара таких заходов успеха не имела. И гости столицы совсем приуныли.

– Ладно, хоть туфли итальянские купили, – произнес расстроенный Отабек, который грезил машинами.

– Да, – кивнул учитель. – Пойдем.

– Давай еще посмотрим.

Глядели они на счастливчиков-покупателей с грустью. И тут Отабека тронули за рукав халата.

– Что, завидно? – спросил интеллигентного вида невысокий худощавый мужчина в массивных очках.

– Зависть – недостойное чувство, – строго возразил Худайберди.

– Завидую, – неожиданно признался Отабек. – Конечно, завидую.

– Хочется такого белого рысака? – Интеллигент кивнул на «Волгу». – Новенького, полного сил. Чтобы только асфальт под колесами шуршал. И ветер в лицо.

– Хочется, – мечтательно подтвердил Отабек.

– Но не можется, – вставил свое слово учитель.

– Вижу, хорошие вы люди, – произнес интеллигент. – Как бы вам помочь?

– А вы в силах? – заинтересовался Худайберди.

– Вы какую машину хотите? «Москвич»? «Запорожец»?

– «Волгу»! – отчаянно рубанул ладонью воздух Отабек.

– Ну, – протянул интеллигент. – В общем-то, не скажу, что это невозможно.

– Две «Волги»! – продолжил Отабек лихую кавалерийскую атаку.

Интеллигент засмеялся:

– А не много?

– Семья большая. Две «Волги» в самый раз.

Интеллигент задумчиво поцокал языком. Потом сказал:

– С кондачка такие вопросы не решаются. Есть один вариант… Но…

– Мы доплатим, – закивал Отабек. – Сколько скажешь!

– Сколько сможем, – поправил старшего учитель.

Нежданный благодетель опасливо огляделся и произнес:

– Тише, пожалуйста. И у стен бывают уши.

Отабек снова согласно закивал.

– Машины из лимитов Госплана, – продолжил интеллигент.

– О, Госплан, – с уважением протянул Отабек, которого много лет пугали планами заготовок хлопка и всевышним божеством по имени Госплан, спускающим их из самой Москвы.

– Вы же понимаете, там все немного по-другому. – «Благодетель» посмотрел на часы. – У меня там знакомый, высокий начальник. Он эти вопросы решает. Сегодня уже вряд ли что получится. Давайте завтра подъезжайте к Госплану – это в центре, любой милиционер скажет, как пройти. В двенадцать я вас жду… Если что, меня Виктором Степановичем звать.

– Я Отабек, – представился бригадир. – А это Худайберди.

– Знакомство состоялось. Надеюсь, что оно будет обоюдовыгодным.

– О да, будет, будет, – закивал Отабек…

Без четверти двенадцать Юсуповы стояли на гранитных ступенях Госплана, около входа, поражающего солидной массивностью дверей, чинным достоинством людей, которые входили и выходили. Сразу было видно, что здесь все очень серьезно.

Напротив Госплана возвышалась роскошная гостиница «Москва», на весь главный фасад которой краснел транспарант с портретами Маркса, Энгельса и Ленина и шел лозунг: «Да здравствует марксизм-ленинизм». Около гостиницы останавливались такси и черные «Волги».

– Очень важным надо быть, чтобы там жить, – кивнул на гостиницу Отабек. – Нас не пустят.

– Может, когда-нибудь пустят, – возразил учитель, у которого были большие карьерные планы на дальнейшую жизнь.

В двенадцать «благодетель» не появился. Узбеки отошли от главного входа и сиротливо ждали на углу.

– Обманул? – спросил учитель.

– Такой серьезный товарищ, – покачал головой бригадир. – Не верю…

Запыхавшийся Виктор Степанович появился в четверть первого.

– Дела государственные, будь они неладны, – виновато произнес он. – Но не страшно. Адеис Александрович все равно задерживается.

– Что, сегодня не получится? – разочарованно произнес учитель.

– Почему? Просто придется минут двадцать подождать.

Они простояли двадцать минут, ведя легкую беседу – какие красоты в Узбекистане, как готовить настоящий узбекский плов.

– Вон, – неожиданно показал Виктор Степанович на остановившуюся прямо перед входом в Госплан черную, полированную, как концертный рояль, «Волгу».

Узбеки с интересом посмотрели на нее, ожидая появления таинственного начальника. И тот с лихвой оправдал все ожидания. Водитель распахнул заднюю дверцу, и из салона степенно вылез Большой Человек. Бригадир Отабек разбирался в Больших Людях. Осанка, снисходительные манеры, движения начальника – все говорило о том, что он привык приказывать и наказывать. Весу добавляли прекрасно пошитый серый костюм из дорогого сукна и роскошная шляпа.

– Ай-яй, – в восхищении поцокал языком Отабек.

– Минутку. – Виктор Степанович бегом устремился к начальнику и настиг его уже около входа, подобострастно согнулся.

Начальник выслушал его, посмотрел в сторону узбеков, ждавших с замиранием сердца вердикта – а вдруг сейчас скажет: «Что пришли? Идите вон». Но он благосклонно кивнул, и Виктор Степанович махнул рукой.

Узбеки робко приблизились.

Начальник немного снисходительно посмотрел на них и протянул холеную руку, никогда не знавшую тяжелой физической работы.

– Меня зовут Адеис Александрович. Волею судьбы тружусь в этом заведении, – небрежно кивнул он в сторону дверей Госплана. – Виктор Степанович доложил о ваших трудностях.

Узбеки по очереди пожали начальственную длань и теперь в ожидании опасливо смотрели на него.

– Что же, не вижу повода, чтобы не помочь трудящимся людям, – изрек Адеис Александрович.

– Ой, помоги. Мы в долгу не останемся, – закивал бригадир.

– Сложности есть определенные. – Адеис Александрович посмотрел на циферблат своих массивных золотых часов. – Дел много… Знаете, нечего тут маячить. Пойдемте в здание, там в спокойной обстановке обсудим все детали.

– Нас пустят? – забеспокоился Отабек.

Начальник только усмехнулся в ответ.

Виктор Степанович отбыл по своим делам. Остальные направились ко входу.

На дверях Адеис Александрович протянул швейцару шляпу и небрежно произнес:

– Это со мной.

Швейцар поклонился. Узбеки были приятно удивлены. Отабек гордо приосанился – как же приятно идти в сопровождении Большого Человека! Они проследовали на третий этаж по широкой парадной лестнице с ковром.

Высокие потолки, массивные деревянные двери, мягкие ковровые дорожки – все исполнено в лучших советских традициях. В пустых коридорах было тихо. Изредка сновали люди с папками под мышкой.

Около ниши с окном, откуда открывался вид на проспект Маркса, Адеис Александрович предложил:

– Давайте здесь переговорим. В приемной у меня народ, секретарша. А беседа у нас деликатная.

– Конечно, – закивал бригадир.

– Излагайте вашу просьбу. Только покороче. Время, знаете ли, не ждет…

Выслушав нижайшую просьбу об автомобилизации узбекской глубинки, начальник задумчиво почесал подбородок.

– Сложно, конечно. Но…

Узбеки с надеждой смотрели на него.

Тут из коридора появился невысокий человек, рыжий, в двубортном костюме и строгом галстуке. Радостно улыбнувшись, он направился к начальнику:

– Адеис Александрович, обыскался вас. Срочный документ на подпись заместителю председателя Госплана. Ваша виза нужна. Антипов и Голиков уже расписались.

Рыжий протянул красную кожаную папку с тиснением «К докладу».

– Вы что, не видите, я с людьми разговариваю, – недовольно бросил Адеис Александрович. – Оставьте у секретарши в приемной. Я ознакомлюсь. После обеда получите.

– Спасибо большое, – закивал рыжий и поспешно удалился.

– Ни минуты покоя, – выразил недовольство начальник. – Вот что. У нас образовался фонд для премирования отличившихся сотрудников сельского хозяйства. На наше усмотрение… На моё, – добавил он веско.

– Так посмотри, как надо, уважаемый, – вкрадчиво предложил бригадир.

– Ну…

– Семьсот рублей, – произнес Отабек.

Видя, что сумма не слишком обрадовала, он тут же добавил:

– Тысяча.

– Ладно, уговорили. Давайте паспорта для оформления, – махнул рукой начальник.

Бригадир на миг задумался – как оставить паспорт незнакомому человеку? Он знал, как хитры бывают обманщики, которые зарятся на чужое добро. Но паспорт – это же не деньги, зачем он кому нужен? Да и посмотреть на этого человека – у него служебная машина, кабинет в Госплане. Ему документы на подпись носят. Нет, так не обманывают.

Отабек решительно протянул паспорта.

– Завтра в то же время, – сказал начальник. – На том же месте.

Дальше были сплошные нервы. По аккредитиву узбеки получили в сберкассе деньги. Озирались, опасаясь воров и грабителей. Да, Москва спокойный город. Но ведь всякое бывает. А тут денег на две «Волги» – почти четырнадцать тысяч рублей. Да еще тысяча сверху. Огромное богатство.

На следующий день будущие автовладельцы были на месте за десять минут до назначенного времени. На этот раз Адеис Александрович появился вовремя. Он вышел из дверей Госплана и выглядел куда более благожелательно. Узбекам он улыбнулся, как старым друзьям.

Он провел гостей мимо того же швейцара, который уважительно поклонился. Поднялись на тот же третий этаж, на то же место.

– Все решено, подписано. – Начальник продемонстрировал папку с документами. – Осталось только внести деньги, получить накладную и с ней ехать на стоянку на юг Москвы, забирать машины. Права есть?

– Конечно, есть, – закивал бригадир, который не один год отработал водителем в совхозе, а учитель служил в армии в автомобильных войсках.

– Значит, поедете домой на своих машинах.

Они проследовали на четвертый этаж и остановились перед кабинетом с вывеской «Бухгалтерия. Время работы с 9.30 до 17.30. Обеденный перерыв с 13.00. до 14.00.»

– Давайте я внесу деньги, после чего отдам вам документы, – предложил начальник. – Годится?

– Сами внесем, – сказал Отабек, почуявший что-то неладное. Его чувства были обострены оттого, что на руках такая сумма. – Зачем вас утруждать?

– Вас кассирша не знает. Будет много вопросов… Ну что вы боитесь? Я похож на мошенника?

– Зачем так говорить, уважаемый? Конечно, не похож… Но деньги сами хотим отдать.

Отабек готов был сквозь землю провалиться от стыда, что обижает хорошего человека. Но вручать просто так целое состояние…

– Ох, вы создаете некоторые трудности. Хотя я понимаю ваши опасения. Деньги немалые… Вот что, возьмите мой паспорт в залог. – Начальник вытащил из кармана пиджака паспорт.

– Извините, уважаемый, – произнес, поклонившись, бригадир, но паспорт взял и протянул его учителю.

Адеис Александрович нырнул в бухгалтерию. А для узбеков потянулись минуты ожидания. В душе их кипела смесь чувств – тут и предвкушение вожделенного мига, когда мотор в своей машине заурчит и рука повернет рычаг скорости. И вместе с тем опасение – вдруг не получится. И еще страх за деньги… А потом и нарастающая паника, когда прошло сорок минут, а начальник все не появлялся. За это время в кабинет зашло и вышло уже полтора десятка человек.

– Что он там делает? – спросил учитель.

– Давай еще подождем, – примирительно сказал Отабек.

– Да сколько можно ждать?!

Худайберди толкнул дверь и зашел в просторный кабинет, где за деревянными счётами сидели три бухгалтерши и у стойки ждали два посетителя. Но начальника среди них не было.

– Уважаемая, – обратился к бухгалтерше зашедший следом за учителем Отабек. – Тут мужчина такой заходил, платить должен был. Высокий, в сером костюме.

– Какой мужчина? – недоуменно посмотрела на посетителя пожилая бухгалтерша.

– Вот, – бригадир продемонстрировал паспорт. – Где он?

– Да, зашел такой и ушел сразу. Даже ничего не спросил.

– Как ушел? Куда?

– Туда. – Женщина указала на вторую дверь.

Учитель подошел к двери, толкнул ее. За ней был выход в другой коридор…

– Шакал он, а не начальник! – воскликнул бригадир, завершив свой печальный рассказ. – Зарезать бы его за такое, как барана!

– Ну, резать у нас наказуемо, даже преступников, – произнес Маслов успокаивающим тоном. – А вот ответить по всей строгости закона они должны.

– Ты их найдешь, уважаемый?

– Сделаю все, чтобы найти… Но вы нам должны помочь.

– Конечно, поможем!

– Для начала поедем на Петровку, посмотрим журналы. Может, узнаете этого начальника.

– Какие журналы? – удивился Отабек. – Он что, киноартист великий?

– Наши журналы. Там артисты другого жанра…

Глава 10

Баграм под стук вагонных колес радостно насвистывал новую песенку ансамбля «Поющие гитары» и время от времени даже напевал:

Синий-синий иней лег на провода.

В небе темно-синем синяя звезда, о-о…

– Радуешься, что на след напали? – спросил Давид.

Его воодушевило, что им удалось вполне удачно показать себя сыщиками – пусть до успеха еще далеко, но начало положено. И как звучит – напали на след. Прямо как в кино!

Баграм посмотрел на племянника и усмехнулся:

– Как тебе понравилось, что эти жулики еще и комбинат «Красный Перекоп» обокрали?

– Негодяи, да, – закивал Давид. – Настоящие негодяи.

– Я не об этом… Видел, как лицо того типа в отделе сбыта вытянулось?

– Ну. – Давид еще не понимал причину энтузиазма своего дяди.

– Их же тоже обманули, как последних дураков.

– Обманули.

– Ты не понимаешь? То мы, Айратяны, были главными дураками. И тут видим не меньших дураков. А это, знаешь ли, уже совсем другое дело.

– Ну да, – вынужден был согласиться Давид.

– Тонкость тут есть. Психология это, племянник.

– Нужная наука.

– Учиться тебе надо, чтобы все знать. – Баграм налил в стакан, вставленный в подстаканник, пиво, купленное на остановке в вокзальном ларьке. Утром он прикупил также пяток свежих пирожков у перронных торговок. Пирожки были – объедение.

– Я с дядей Ашотом работать буду, – заявил Давид. – Там учиться необязательно.

– Будешь сумки шить до седых волос и продавать их, как я? А потом мошенников искать. А не лучше, как академик Амбарцумян, звезды изучать? Или, как академик Аганбегян, экономику продвигать? Образование – это сила, племянник. Знания нужны. Диплом нужен.

– Наверное, да, – нехотя произнес Давид. Ему не нравилось учиться. Зато нравилось лазить по горам, искать обидчиков. У него был нерастраченный боевой дух.

– Я в свое время много упустил. Теперь жалею, невежественным дураком перед всем миром выгляжу… Ладно, Давид. Нам главное – успеть в Брест прежде, чем начнется шум вокруг того товара с Ярославля. Милиция подключится, а от нее нам надо держаться подальше…

– Я вот что не понимаю, – заявил Давид. – Ну, нас они обокрали – так мы, считай, частники-индивидуалисты.

– И сами всего боимся, – со смешком добавил Баграм. – Вот и надеются, что мы шум не поднимем.

– Хитрые, – кивнул Давид и покраснел, вспомнив, что после того, как их надули, они от избытка чувств отправились с Ашотом в отдел милиции, подняли там шум и только в последний момент сообразили, что в их делах правоохранительные органы не помощник. Хорошо, сообразили уйти оттуда до того, как с них взяли объяснение и паспортные данные. Об этой глупости они родственникам рассказывать постеснялись.

– Только с нами они ошиблись, – изрек Баграм. – Мы сами вопрос этот закроем.

– Но ведь они государство обманули. Государство! – выдал Давид с оттенком торжественности и опасливого уважения.

– А что государство?

– Если мы их везде ищем, то государство уж точно в покое не оставит. У государства армия, милиция. Сила!

– Ой, Давид. Сколько же тебе еще предстоит узнать, пока доживешь до моих седин. Думаешь, государство все видит? Да у него порой воровать легче, чем у последнего растяпы.

– Это ты неправильно говоришь, – возмутился Давид.

– Помнишь Оганеса из Еревана, племянника бабушки Лусине?

– Он к нам приезжал год назад. У него «Москвич-408» красный.

– Оганес после войны в Молдавии строителем работал. В войсковой части. Настоящая строительная войсковая часть. Караул под ружьем. Пулеметы в оружейке. Все по уставу. И командир – такой плечистый полковник, орел, очень строгий. Во время войны сам мародеров и нарушителей дисциплины расстреливал. Оганес по восемнадцать часов надрывался, план давал. Хотя платили хорошо. А однажды один работник, которого с облигациями обманули, жалобу написал в Министерство обороны. И через несколько дней государственная безопасность с прокуратурой приехали. И всех арестовали.

– За что? – удивился Давид.

– Оказалось, часть поддельная была.

– Как это, воинская часть – и поддельная?

– Прокуратура установила, что этот командир строительное образование еще до войны получил, с ГУЛАГом каналы рыл, там все ходы-выходы узнал. В первые дни войны он, старший лейтенант, вместе с шофером своим из части сбежал. Собрал вокруг себя таких же дезертиров, которым по законам военного времени расстрел положен. Они по поддельным документам строительный батальон создали по обслуживанию тылов. И так разумно всё обтяпали, что тыловое командование было уверено – часть настоящая. Они туда подбирали отставших от своих полков солдат, даже с военкоматов им пополнение присылали.

– И никто не заподозрил ничего?

– Война, неразбериха. Так они до Берлина дошли. Оттуда целый состав с трофейными машинами и тракторами привезли. До середины пятидесятых годов и доработали. Договора заключали, дороги строили, план выполняли. Полковник перед пионерами выступал, за трибуной в обкоме стоял. И случайно все вспылю. А ты – государство. Смешно!

– Что с полковником стало?

– Как что? Расстреляли.

– Вот видишь. Все-таки расстреляли.

– А скольких не расстреляли? Сколько контор работает, а мы и не подозреваем, что они негосударственные?

– Много?

– Не знаю. Одну знаю точно.

– Правда?

– Да, Давид. Это мы. По бумагам – государственный цех. А по факту – сплошная частная лавка.

– Но это же семейное дело, – обиделся вдруг Давид. – Мы своими руками все делаем. И на нас никто внимания не обращает.

– Не обращают. Пока прокурор и начальник ОБХСС родственники и свою долю от нашего дела имеют.

– Ну, правильно. Мы же в Армении. У нас все справедливо, – угрюмо произнес Давид.

– А завтра назначат какого-нибудь азербайджанца прокурором. Который нам никак не родственник. И объявит: «А цех подложный!» И придут к нам. Скажут тебе: «Работал там? Так собирайся в тюрьму». И как тогда?

– Тюрьма – нет. Не пойду… В горы уйду, – уверенно произнес Давид.

– И будешь там двадцать лет лазить?

– Буду.

– И будет тебя государство там двадцать лет искать. И где тогда его всесилие?

– Да. – Давид получил много пищи для размышлений. – Но ведь этого не будет.

– Пока родственник прокурор – не будет…

В Брест поезд прибыл рано утром. Айратяны сдали свои объемные чемоданы в камеру хранения. С собой Баграм прихватил только рюкзачок защитного цвета с «пропуском» – тремя бутылками пятизвездочного армянского коньяка. Запасы божественного напитка таяли, пополнить их будет нелегко, но ничего не поделаешь.

Они узнали, как добраться до города Берёзы, где располагалась швейная фабрика. На автовокзале сели в старенький, но просторный и уютный междугородний автобус «ЗИС-127», проехали на нем сто километров с большим комфортом.

Город, рассеченный рекой Ясельда, был невелик, уютен, в основном частной одноэтажной застройки. Но в зелени садов белели острова пятиэтажек. Золотились церковные купола. Зловеще чернели развалины древнего картезианского монастыря.

На местном автобусе путешественники доехали до швейной фабрики. И Баграм с бутылками коньяка наперевес пошел на штурм этой крепости.

Годы разъездов по складам, фабрикам, выбивания материалов и мелкого взяточничества не пропали даром. Баграм моментально нашел общий язык с заводскими. И вскоре Айратяны сидели в просторном, метров семидесяти квадратных, кабинете заводоуправления, где работали снабженцы и отдел сбыта.

Баграм слезливо, с чувством и обидой, изложил историю, как их обокрал жулик, представившийся работником Берёзовской швейной фабрики. И продемонстрировал его паспорт.

Пузатый, огромный, с курчавой бородой начальник отдела снабжения внимательно изучил фотографию на паспорте и заключил:

– Нет, у нас таких сотрудников не было.

– Он такой рыжий.

– Не было рыжих.

Подошли женщины-сотрудницы. Тоже отрицательно покачали головами:

– Не видела.

– Не знаю…

– Э-э, жалко, – вздохнул Баграм. – Он ведь и вас обокрал.

– Это каким образом? – насторожился начальник отдела снабжения.

– По вашим накладным товар получил. На три тысячи рублей.

Бородач аж запыхтел, как паровоз. Лицо его пошло красными пятнами.

Из закутка в углу вылез и подошел к столу невзрачный дистрофичный счетовод. На его лице выступали красные прожилки, пальцы слегка тряслись – судя по всему, этот человек крепко дружил с зеленым змием. Он тоже посмотрел на паспорт и нарочито бодро закачал головой:

– Не было такого у нас. Я бы запомнил такую вражью морду. Точно не было.

– Тебе откуда знать, Трофим? – недовольно покосился на него начальник отдела.

– А чего, у меня глаз нет? – возмутился Трофим, потом вернулся на свое место, уселся на скрипучий венский стул и с деланым равнодушием защелкал счётами.

– Спасибо, мы пошли. – Баграм встал.

– Если мы можем еще помочь… – произнес бородатый начсбыта.

– Да нет. Спасибо, дорогой. Мы сами.

Когда вышли с фабрики, Давид спросил:

– А дальше что?

– Дальше все хорошо. Молодцы мы, что сюда приехали.

– Молодцы? О чем ты говоришь? – удивленно посмотрел на дядю Давид.

– Помнишь того пьяницу, который все восклицал, что никого не видел?

– Помню.

– Так он всё видел. У него на лице написано.

– Да? – с сомнением протянул Давид.

– Да, – заверил Баграм.

Пусть он не оканчивал институтов и не знал высшей математики, но зато отлично разбирался в людях, чувствовал фальшь. Если бы тогда в Ярославль с Ашотом поехал он, а не Давид, то ничего бы не случилось. Потому что он видел жуликов насквозь. Но научить этому искусству никого не мог – это или дано, или не дано. Вон из Давида вырастет со временем хороший воин и опора семье. Может быть, он, способный и смышленый, получит высшее образование. Но дара проницательности ему не видать. А это опасно – ведь можно обмануться в людях, а последствия такого обмана могут сломать жизнь тебе и твоей родне.

– Но он же ничего нам не сказал, – возразил Давид.

– Плохо спрашивали. – Баграм посмотрел на часы. – Рабочий день у них через два часа заканчивается. Успеем пообедать.

– А потом?

– Потом вернемся. За этим самым Трофимом.

– А как…

– Э-э, что ты все вопросы задаёшь? Если бы ты в горах, когда в нас Лесничий стрелял, вопросы задавал, где бы мы сейчас были?

– Убил бы он нас.

– Вот и сейчас мы как в горах. А тот пьяница – если отказывает нам в помощи, значит, он нам не друг. Он нам враг. И поступать с ним будем, как с врагом.

Давида пробрал озноб. А потом загорелось предвкушение горячего дельца. В конце концов, они же не хаш приехали сюда кушать!

Глава 11

Узбеки уже третий час рассматривали альбомы с физиономиями профессиональных мошенников, а также контингента, способного на совершение подобных преступлений.

В МВД хватает всяких картотек, учетов преступников по судимостям, отпечаткам пальцев, кличкам, воровским специальностям. Но для оперативника самым удобным является альбом, где распределенные по воровским специальностям жулики и бандиты присутствуют в виде фотографий в фас и профиль, снабженных краткими анкетными данными, воровскими кличками, перечнем попранных ими статей Уголовного кодекса. Этими пухлыми альбомами завалены шкафы в линейных отделах МУРа.

– Не этот, – бригадир цокал языком. – Этот худой какой-то. А тот важный был, лицо гладкое. Настоящий бай, чтоб его разорвало!

В конечном итоге Отабек отодвинул от себя последний альбом и объявил:

– Никого из тех троих здесь нет. Плохой альбом. Неполный.

– О как! – Маслов усмехнулся беззлобно. – Это вы мошенников таких нашли, которых даже в альбоме нет.

– Да, глупец я, глупец. – Бригадир дернул себя за бороденку, как старик Хоттабыч из одноименного фильма. – Как я домой вернусь? Без денег, без всего…

– Ну, не последние, наверное. Еще на пару машин наберется?

Узбек кинул на старшего инспектора обиженный взор:

– Зачем так говорить? Все честным трудом заработано. Хлопок этими руками убираю. Много хлопка.

Маслов был не мальчиком, знал, что Восток – дело тонкое. Много там пережитков прошлого. Секретарь райкома у них как очень большой бай. Председатель совхоза – большой бай. Бригадир – тоже бай. И деньги там гуляют по каким-то неизвестным науке траекториям, как неоткрытые кометы. Но об этом пусть болит голова у узбекских коллег.

– Вы сейчас возвращайтесь обратно в отделение милиции, – подытожил Маслов. – Там оформите все, как надо для возбуждения уголовного дела. А завтра в девять часов у меня. Поедем в Госплан.

Увидев, как напряглись потерпевшие, он усмехнулся:

– Не бойтесь. Все равно с вас больше взять нечего.

– Ой, позор на мою голову. – Стеная, бригадир вышел из кабинета. За ним устремился учитель.

На следующий день Маслов с потерпевшими отправился в Госплан, предварительно созвонившись с ответственными товарищами. Там узбеки на месте в присутствии понятых показали окно, у которого договаривались о покупке машин, и бухгалтерию, через помещение которой просквозил мошенник с деньгами. Появилась уверенность – потерпевшие не врут, не выдумывают, действительно их обобрали именно в этом месте. В Госплане СССР! Да, на рынках, в магазинах и на улицах жульничали время от времени. Но чтобы в таком учреждении! Его работники смотрели на сотрудников милиции, проводящих следственные мероприятия, с изумлением на грани шока. Что-то было в происшедшем святотатственное. Все равно как воровать пожертвования в церкви в Пасху.

Пожилая бухгалтерша подтвердила, что в день совершения преступления действительно заходил статный мужчина:

– Спросил: почему Никанорову из третьего отдела премию не начислили? Я сказала, что в списке такого нет. Он извинился и ушел. А потом узбеки ворвались. Один в шитом халате. Все спрашивали: где он? А я знаю, что ли? Никогда у нас ничего такого не было! Мы же Госплан!

Если бы пропускная система была как двадцать лет назад, когда двери охраняли милиция и чекисты, ничего такого не случилось бы. Но в мирные времена, когда в стране тишина и покой, в государственных учреждениях вооруженных бойцов заменяют вахтеры. Хотя пропускную систему никто не отменял.

Шестидесятилетний вахтер Прокопов, два раза пропускавший посторонних в здание, был выходной и дома за обеденным столом баловался перцовочкой. Оперативники доставили его на Сретенку в Последний переулок, в кабинет, оккупированный Масловым.

– Как же вы, Никита Родионович, врага в охраняемое учреждение пустили? – спросил старший инспектор МУРа.

– Какого врага? – не понял седой, морщинистый вахтер.

– Жулика. Превратили Госплан в притон.

– Да что вы! – Вахтер воззрился на Маслова изумленно, пальцы потянулись, чтобы перекреститься, но он вовремя вспомнил, где находится, и сжал кулак. – Чтобы я! Да никогда!

– Четырнадцатого и пятнадцатого июня вы пропустили на объект гражданина в шляпе и двух узбеков. Было такое?

Вахтер понурил плечи и кивнул:

– Было.

– И как вы объясните это?

Вахтер пожал плечами.

– Что молчите? – давил Маслов. – Это соучастием пахнет. Без соответствующих документов пропустить мошенника в режимное здание. А он, воспользовавшись этим, похитил пятнадцать тысяч рублей.

– Сколько?!

– Пятнадцать тысяч.

Тут Никита Родионович все же не выдержал и перекрестился. И всхлипнул:

– А мне десять рублей кинул.

– Вы за десятку без пропуска пустили?

– Да был у этого брандахлыста пропуск! – возмутился вахтер. – Я что, малец, службы не знаю?! Был!

– Точно?

– Как положено. С фотографией!

– А узбеки?

– У того гада красная полоса в пропуске была – это значит, до трех человек, минуя бюро пропусков, провести с собой право имеет.

– Бардачные у вас порядки!

– Не я их выдумал!

– А за что десятку дали?

– Этот брандахлыст подошел. Сказал, что важных людей приведет, передовиков труда. Покрасоваться ему перед ними надо. И дал десятку. Значит, чтобы я, как в старые времена, раскланялся и шляпу его принял. Буржуй недобитый!

– А вы?

– А десятка лишняя?

– Его фамилия, имя?

– Да не помню я!

– Сколько раз его видели?

– Ну, раза три.

– Значит, он в Госплане не работает. Откуда тогда у него пропуск?

– А это не моего ума дело…

Итак, пропуск был. Черная «Волга» была. Где «большой начальник» их взял? Хотя с «Волгой» – это легко объяснимо. Маслов знал, что высокие руководители, просиживая штаны на совещаниях, обычно отпускают своих водителей на все четыре стороны. А те в последнее время взяли за правило подрабатывать извозом граждан, отчаявшихся поймать такси. Да, такси в городе не хватает по причине их доступности – десять копеек километр. Вот и извлекают водители разных шишек нетрудовые доходы. Мелочь, в общем-то, но с таких мелочей и начинается разложение. Милиция это явление полностью пресечь не в силах – каждую машину не проверишь. Так что жулик, скорее всего, договорился с таким шофером… Ну, и что это дает следствию? Все черные «Волги» проверить нереально, а ни одной цифры из номерного знака узбеки не запомнили.

А вот по поводу пропусков кое-что удалось выяснить. Неделю назад у сотрудника Госплана, возвращавшегося в автобусе после работы домой, вытащили портмоне с деньгами и пропуском. По этому поводу он обратился в милицию, но преступников не нашли. Ему выписали новый пропуск.

В деле был паспорт, который мошенник отдал в залог потерпевшим, – на имя жителя Запорожской области. Маслов послал в Запорожье телеграмму. Ответ пришел быстро – паспорт значился среди утерянных. Эта дорожка тоже уперлась в тупик.

Маслов был уверен, что жулики не местные. Паспорт иногородний. В альбомах их нет, хотя там присутствуют практически все квалифицированные московские аферисты. И старший инспектор не мог припомнить за последнее время такие масштабные постановки – так мошенники называют свои представления, когда несколько человек разыгрывают спектакли, дабы заморочить голову жертвам. Сто процентов, здесь трудились гастролеры. И они вполне могли отметиться в других регионах. Время от времени приходят телетайпограммы со всего СССР о схожих фактах.

Маслов направил по регионам и в МВД СССР запросы по аналогичным преступлениям.

Через два дня его вызвал к себе в кабинет начальник отдела и приказал:

– Готовь обзорную справку по узбекам. Собирай материалы. Завтра тебя ждут в Управлении розыска МВД Союза.

– Что им надо? – опасливо спросил Маслов.

– Заинтересовал их этот висяк.

– К кому идти?

– К Поливанову.

– К Виктору Семеновичу, – обрадовался Маслов, услышав фамилию своего бывшего начальника, в прошлом году переселившегося из МУРа в кресло начальника имущественного отдела УУР МВД СССР. Это был человек, авторитет которого был для старшего инспектора непререкаемым. – Это хорошо. С ним горы свернем.

– Только не подхвати горную болезнь, – хмыкнул начальник отдела. – В министерстве не только возможности большие, но и ответственность неслабая.

– Где наша не пропадала!

Глава 12

С избранной позиции глазастый Давид отлично видел проходную. Завершился рабочий день, и народ валил валом. Через забор с территории фабрики перебросили мешок, ушлый мужичонка тут же деловито подобрал его и неторопливо скрылся в кустах.

– Ты смотри, что творят! – возмутился Давид.

– Э-э, ты туда не смотри. Там не наше дело. Ты туда смотри, – ткнул его под ребра локтем дядя – он не мог похвастаться таким орлиным зрением и в последнее время иногда вынимал из кармана очки, которых стеснялся.

Давид едва не пропустил нужного им человека. В толпе работяг Трофим проскользнул незамеченным. Но потом открылся взору, когда, отойдя к забору, начал методично обшаривать свои карманы, извлекая мелочь и чуть ли не пробуя каждую монету на зуб. Вид при этом имел невеселый.

Выудив из нагрудного кармана желтой байковой рубашки еще пару монет, счетовод повеселел и бодрой походкой направился к автобусной остановке.

– Смотри, чтобы он нас не заметил, – напутствовал Баграм.

– Нам с ним все равно в автобус лезть, – заметил Давид.

– Тогда не смотри на него. Мол, мы ни при чем.

– Я тучка, я вовсе не медведь, – процитировал Давид вышедший недавно на экраны и сразу полюбившийся всем мультфильм «Вини Пух».

– Какой медведь? – не понял Баграм.

– Из мультфильма.

– Э-э. Ты не расслабляйся. Смотри внимательнее…

На их счастье, пьянчуга Трофим был углублен в себя и не смотрел по сторонам. Автобуса он ждать не стал, а проследовал мимо многолюдной остановки и двинулся дальше, в сторону пятиэтажных новостроек. Похоже, он жил где-то неподалеку.

Давид ощущал себя контрразведчиком из приключенческого фильма. На миг ему показалось, что он преследует иностранного шпиона, который должен отравить водохранилище. Но тут же ему подумалось, что вовсе он не чекист, а ведет себя больше как бандит. Бандит? Да нет. Отважный горец, который не прощает обид. И эта мысль его еще больше воодушевила.

Трофим свернул к дощатому покосившемуся сараю с вывеской «Пиво», перед которым стояли высокие столы для употребления пенного напитка стоя – «чтобы больше влезло». Толпились там и телогреечные завсегдатаи, и гордые портфеленосцы, и задумчивые очкарики. Стоял галдеж, как на птичьем базаре.

Трофим здесь был своим в доску. Он пожимал руки, хлопал приятелей по плечам и спинам. Встал в очередь и по мере ее продвижения долго отсчитывал медяки. Потом объяснялся с продавщицей – похоже, денег не хватало. Но все-таки получил две кружки пива и поставил их на самый крайний столик. Жадно осушил сразу целую кружку. Вытащив из кармана широких брюк завернутую в фольгу рыбу, отщипнул кусочек и стал меланхолично пережевывать. Попутно от щедрот плеснул какому-то доходяге в пустую кружку немножко пива.

Разглядывая все эти бытовые сценки издалека, со стороны лесополосы, идущей вдоль берега реки, Баграм раздумывал, удастся ли его задумка. Счетовод все время на людях. А для разговора с ним свидетели не нужны.

Наконец пьянчуга закончил со второй кружкой, перевернул ее, потряс, проверяя, нет ли там еще капельки, с сожалением поставил на столик. Распрощался с братвой и направился дальше.

К радости Баграма, путь счетовода лежал к мосту – на той стороне реки раскинулись частные кирпичные и деревянные домики.

Дорожка завиляла между деревьями и кустами. И, что отрадно, в этом месте сейчас было совершенно безлюдно.

– За ним! – азартно воскликнул Баграм, подталкивая племянника.

Трофима они настигли перед самым мостом. И там не было никого, кто мог бы помешать доброй беседе.

– Э, Трофим, постой! – крикнул Баграм. – Поговорить надо.

Счетовод оглянулся. Увидев армян, немного присел, будто получил удар по голове. А потом припустил прочь со всех ног.

Но куда закоренелому пьянице соревноваться в беге с выносливым, стремительным, выросшим в горах Давидом? Тот настиг его, в прыжке сбил с ног и навалился на спину:

– Ты бегать будешь, баран, да? Ты говорить не хочешь, да?

– Отпусти! – захныкал счетовод.

Подбежал отставший Баграм. И армяне оттащили пленного в сторону – в кусты на берегу реки, подальше от посторонних глаз.

– Денег нет. Все пропито. Зря бежали, – выдал скороговорку Трофим.

– Э-э, я за твоей мелочью бежал? – удивился Баграм. – Ты правда так считаешь?

– Не знаю, зачем я вам понадобился, – поморщился Трофим, и по нему было видно, что прекрасно он все понимает и валяет дурака.

– Рассказывай, как ты жулику помогал, – потребовал Баграм.

– Я? Жулику? Да вы с ума сошли, граждане? – Счетовод возмутился так искренне, что ему хотелось верить.

Но Баграм никогда никому на слово не верил. А касательно этого типа – вообще наверняка знал, что тот причастен к мошенничеству.

– Не помогал? – критически посмотрел на него Баграм.

– Конечно, нет. – Первоначальный испуг у Трофима постепенно сменялся воодушевлением. – Люди могут упрекнуть меня в чем угодно, но только не в презрении вопросов чести.

Когда-то счетовод был интеллигентным человеком, и от старых времен у него осталась способность витиевато строить фразы.

Давид озадаченно посмотрел на алкоголика, а Баграм с пониманием усмехнулся:

– Вот сейчас мы тебе твою честь и вскроем, посмотрим, чего она стоит.

С этими словами он извлек из рюкзака разделочный нож. Трофим, увидев его, икнул и отстранился, но сзади его подпирала стройная стальная фигура Давида.

– Вы что? Вы же советские люди! Вы правда думаете, что безнаказанно меня зарежете? – Слова хлынули из Трофима, как вода из прорвавшегося крана.

– А мне все равно. – Баграм легонько кольнул счетовода в худой впалый живот. – Мне сказали вора найти. Я найду. А что тебя нельзя резать – мне не говорили.

Баграм надавил лезвием чуть сильнее.

Трофим затараторил:

– Ладно, ладно. Все скажу… Только на опохмелку подкинь!

– Что?! – изумился Баграм такому нахальству перед лицом неминуемой смерти.

– На опохмелку. Пятерик… Нет, лучше червончик. Без горючего мне жизнь не в жизнь, и меня лучше сразу убить.

Переварив услышанное, Баграм протянул пятерку со словами:

– Подавись, собака. Больше не стоишь. Теперь рассказывай.

– Ну да, приезжал он! – Трофим радостно сунул пятерку в карман – она означала грядущую опохмелку и тридцать три алкогольных удовольствия.

– Тот, с фотографии?

– Он! В пивнухе познакомились. Он ко мне подошел. Втерся, паразит, в доверие. Попросил бланки нашей фабрики, образцы, еще всякую мелочь.

– Сколько заплатил?

– Три бутылки водки и пятьдесят рублей на закусь.

– Э-э, гнилой ты человек, – произнес Баграм с презрением. – Ты не только в государственный, ты и в наш карман залез!

– В ваш – это когда?

– Не помог бы ты ему, не встретились бы мы с ним!

– Это опосредованное действие, не носящее характер прямой причинной связи, – выдал алкоголик.

– Ты еще ругаться будешь? – сжал Баграм нож.

– Нет, конечно! – замахал руками Трофим.

– А как того негодяя зовут? Откуда он?

– Иван Ивановичем назвался. А мог бы и Хоттаб Амировичем – все равно врал. Откуда сам – не сказал. Но, я думаю, с Запорожской области.

– Почему?

– Бутылки дал, завернутые в газету «Запорожская правда» за 11 мая.

– Как ты запомнил?

– А я все помню и вижу. Я вообще умный, но пьющий, чем все пользуются.

Больше ничего важного у счетовода узнать не удалось. И Баграм сказал ему:

– Иди. И больше так не делай.

– Иди и больше не греши, – прошептал себе под нос Трофим, удаляясь прочь.

Глава 13

МВД СССР располагалось в старом светло-желтом здании с белыми колоннами, выходившем на улицу Огарева в самом центре Москвы. Маслов прибыл туда за двадцать минут до совещания. Неразговорчивый капитан милиции в форме встретил его у входа с пропуском и проводил на пятый этаж.

Министерские коридоры были широкие, с высоченными потолками. А вот кабинеты подкачали – полковник Поливанов ютился в клетушке.

Они обнялись.

– Сколько тебя не видел, Володя, – покачал головой Поливанов, худощавый, спортивный, – легенда московского сыска.

– Текучка заела, – развел руками Маслов. – Преступник не дремлет, а только и думает о том, как уничтожить все мое свободное время.

– Опять вместе поработаем.

– Это мы с удовольствием. Грузить, копать – тут мы незаменимы.

– Грузить пока рано. Слишком мало знаем. А вот покопать придется… Кстати, не перерос еще МУР? К нам не хочешь? Можно ведь рассмотреть вариант. Не сразу, но на перспективу.

– Не перерос. Костюмчик в самый раз по мне, – сказал Маслов, немножко подумав. – У вас за весь СССР думать надо. Да еще бумаги писать. Проверять нижестоящие подразделения. А я псина охотничья – мне «фас» сказали, я и побежал. Для умствований не создан.

– Да, бумаги, проверки, указания – это есть. Даже больше чем надо. Но и практикой балуемся. Вот, за эту серию мошенничеств взялись. И зарплата у нас повыше.

– А на кого я Москву брошу? Любимый город, который при мне может спать спокойно.

– Как был трепачом, так и остался, – улыбнулся Поливанов.

– Язык у опера – самая натруженная мышца.

Они повспоминали старых знакомых, поностальгировали по отгремевшим битвам. А вспомнить было что. И под пулями ходили, и в перестрелке серийного убийцу ликвидировали. Много чего натворили в свое время.

Поливанов посмотрел на часы:

– Одиннадцать. Пора.

Тут же в дверь постучали.

– Разрешите? – На пороге возник баскетбольного роста парень лет тридцати в серебристом модном костюме.

– Заходи, – кивнул Поливанов.

Вслед за «баскетболистом» зашел широкоплечий, черноволосый, с проседью, подполковник на вид лет сорока – сорока пяти с неприветливым лицом, напоминающим морду английского бульдога. Он был одет в серую форму нового образца. Щит и меч в красных петлицах свидетельствовали о том, что он является сотрудником следствия. Орденской колодки не было – видимо, нечем похвастаться.

Поливанов сказал:

– Ну вот, ядро группы в сборе. Знакомьтесь, товарищи.

«Баскетболист» оказался капитаном Крикуновым, главным аналитиком отдела по имущественным преступлениям. Он протянул руку и, искренне улыбнувшись, представился:

– Андрей.

– Владимир. – Маслов пожал его сухую крепкую руку, и какая-то искра взаимопонимания пробежала – интуитивно понял, что с этим парнем они сработаются.

– Борис Калистратович Верзилин, – в свою очередь, произнес подполковник. – Старший следователь следственного управления.

– Владимир, – сказал Маслов.

– А по отчеству?

– Да можно просто Володя.

– Есть субординация, – строго произнес следователь. – И я хочу, чтобы в совместной работе мы ее придерживались неукоснительно.

«Сухой отпетый педант», – подумал Маслов и сказал:

– Владимир Валерьевич.

Следователь удовлетворенно кивнул, а Поливанов улыбнулся немножко сочувствующе – мол, вот такой кадр, ничего не поделаешь.

Ладно, педант и педант. Маслов всяких чудаков видел. Главное, чтобы дело свое знал. А тут проблем быть не должно – в следственное управление Министерства берут настоящих зубров, которые привыкли вести многоэпизодные дела и руководить следственными группами из десятков человек. А если дело идет, то Маслов сработается с кем угодно, хоть с чертом рогатым. Хотя, конечно, пивка с таким не выпьешь и за жизнь не поболтаешь.

– Товарищи, – официальным тоном произнес Поливанов, открывая рабочее совещание, – хочу напомнить, по какому поводу мы здесь собрались. В результате анализа оперативной обстановки по линии мошенничеств нами было установлено, что на территории страны третий год безнаказанно орудует хорошо организованная группа мошенников. Используя поддельные паспорта и документы, она занимается хищениями личного и государственного имущества. Общий ущерб, причиненный преступниками, по самым скромным прикидкам составляет более двухсот тысяч рублей.

– Вот это герои! – восхитился Маслов и заработал неодобрительный взгляд следователя, похоже, не слишком понимающего юмор и иронию.

– Герои, – кивнул Поливанов. – Только не нашего времени. У нас в таких масштабах воровать не положено.

Дальше он сжато изложил боевой путь мошенников, который впечатлял.

Сначала жулики специализировались на получении на предприятиях товара по поддельным накладным. Известно было два эпизода – они похитили швейную продукцию и обувь. Но основная масса преступлений – обман автолюбителей. При этом фигурировали по описаниям те же три человека, которые разыграли представление перед наивными узбеками. Это вальяжный красавец, похоже, предводитель, его назвали условно Барином. Молодой парень с огненными волосами – Рыжик. И интеллигентного вида очкарик – Доцент.

Использовали мошенники для встреч с потерпевшими официальные учреждения. Побывали они и в областных управлениях сельского хозяйства, и в управлении торговли. И везде одна схема – исчезали с деньгами в кассе. При этом не стеснялись оставлять в залог паспорта.

– У меня в деле этих паспортов семь штук, – пояснил следователь. – И все на разные имена.

География была обширна. Киев, Кишинев, Свердловск, Волгоград. Обещали «Запорожцы», «Москвичи», реже «Волги». Такой куш – деньги сразу за две «Волги» – они сорвали впервые. Но Москва – самый большой город СССР. Тут и масштабы мошенничества другие.

– Наследили они сильно, – проинформировал следователь. – Оставили свои фотографии в паспортах. Две собственноручные расписки на получение денег. И еще накладные.

– Значит, зацепок много, – отметил Маслов.

– Уточняю: не много, но есть. Если бы их было достаточно, я бы сейчас допрашивал обвиняемых в следственном изоляторе, – отчеканил следователь.

«Все-таки невозможно занудный тип», – подумал в очередной раз Маслов.

– Приказом министра создана следственно-оперативная группа, в которую, помимо здесь присутствующих, входят сотрудники уголовного розыска и следствия из регионов, где совершены преступления, – объявил Поливанов. – Но мозговой центр – здесь. Мы определяем направление расследования, а также организуем основные мероприятия. На нас лежит и весь груз ответственности.

Он налил из стакана воды, сделал пару глотков и продолжил:

– Откровенно сказать, товарищи, их последнее дело переполнило чашу терпения. Устраивать гастроли в Госплане – в сердце нашего экономического организма. А завтра они что, в Кремле будут деньги вымогать? Или в здании ЦК партии?

Маслов едва сдержал улыбку. Ему представилась абсурдная картина, как жулик барственно бросает шляпу и перчатки сотруднику Девятого управления КГБ, охраняющему здание ЦК на Старой площади, чинно здоровается с кем-нибудь из членов Политбюро и объявляет очередным таджикам или грузинам: «Могу вам продать пять «Волг». Вон касса».

– Нам настоятельно рекомендовано пресечь это безобразие и дискредитацию органов власти. За результат отвечаем головой, – закончил Поливанов.

– А, ну да, головы те, кто наверху, снимать любят. Если бы они и своими головами думали иногда, – как-то нервозно произнес следователь.

– Я не нагнетаю, – сказал Поливанов. – Но мне передали именно так.

– Им не следователи и оперативники нужны, а чудотворцы, – не успокаивался Верзилин. – Конечно, мы сделаем все, что положено в рамках закона для раскрытия преступлений. Конечно, приложим все усилия. Но только не надо ждать от нас чудес.

– Борис Калистратович, ну что ты все ворчишь и ворчишь? – примирительно произнес Поливанов. – Вытянем мы это дело. Как вытягивали сотни других. Потому что мы – народная милиция. И чудеса нам порой тоже по плечу…

Глава 14

Баграму было пятнадцать лет, когда в марте в горах он столкнулся с волчьей стаей. Тощие, пережившие голодную зиму, устремленные на добычу звери окружили его. Они стояли, пялились желтыми глазами, и парнишка знал, что если они сейчас бросятся, то ружье не спасет. Вожак оскалил зубы, и человек дрожащими руками прицелился ему в лоб. Они будто проверяли друг друга на прочность. А потом вожак отпрыгнул в сторону, и вся стая исчезла в снегах. Так близко Баграм никогда не видел собственную смерть.

Сейчас у него было схожее ощущение. И те, кто окружили его и Давида, очень походили на тех волков. И вожак у них свой был. Только если те твари были на четырех лапах, то эти на двух ногах. Баграм стоял с племянником спина к спине и ждал, когда они бросятся…

Как они оказались в такой ситуации? Все очень просто. Разговор с пьянчугой-счетоводом убедил Айратянов, что первоначальные их догадки подтверждаются. Все сходится на Украине. Поддельные паспорта мошенников с Украины. Газеты с Украины.

Одно только плохо – очень уж большая эта самая Украина.

Давиду посчастливилось побывать в тех благодатных краях проездом. Он прошел обучение в учебке на связиста и ехал воинским эшелоном в сторону Молдавии. Украина запомнилась жарой, пылью. И гостеприимными смеющимися женщинами в вышиванках, которые протягивали солдатикам хлеб, сало, абрикосы, яблоки. Ему там понравилось. И вот теперь предстояло совершить туда новое путешествие.

Опять стучали колеса вагонов. Опять пролетали за окном полустанки. И Давид ловил себя на мысли, что ему хочется вечно так ехать и смотреть в окно. И совершенно не хочется искать мошенников, выбивать деньги, наказывать. Он тут же укорил себя мысленно за слабость. Поэтому приосанился и произнес:

– Мы найдем этих подлецов.

Баграм с долей иронии посмотрел на племянника – его жесткий взгляд, казалось, пронзал насквозь и высвечивал самые потаенные уголки души.

– Э-э, что ты так воодушевился? – спросил он.

– Я решил, что не вернусь домой, пока не найду их. Потому что мне доверили.

– Давид, если бы все в жизни было, как хочется каждому человеку, то земля лопнула бы от наших противоречивых желаний.

– Это как?

– Тебе хочется их найти. Им этого не хочется. Победит желание того, кто умней. Или удачливее.

– Мы будем умнее.

– Уверен?.. Никогда не обещай того, что, может быть, не сможешь исполнить.

– Зачем клясться в том, что заведомо выполнимо? Клянутся, когда есть риск краха.

– Давид, запомни, ты армянин. Мы люди горячие, но расчетливые. Так что рассчитывай все. Даже если мы не исполним поручение, то покаемся. И нас простят. Потому что Варуджан тоже армянин. И он знает, когда стоит пытаться прыгнуть выше головы. А когда надо и повременить.

– Мы на верном пути, – уверенно произнес Давид. – И те люди, к которым мы едем, нам помогут.

– С чего ты взял? – На Баграма нашло какое-то критиканство. Такие настроения с возрастом посещали его все чаще.

– Потому что так сказал дедушка Варуджан.

– Когда-то ты поймешь, что дедушка тоже не всесилен…

Дверца купе распахнулась, и на пороге возник толстый украинец в белой расшитой сорочке. Его пшеничные усы обвисли вниз.

– У вас вильно? – радостно спросил он.

– Заходите, – кивнул Баграм.

– Це по билету наши места. Марусь, заходь сюды.

Полная, под стать мужу, женщина в цветастом платье начала затаскивать в купе свертки, чемоданы и корзины.

– Не стесним? – спросила она.

Баграм, который от присутствия этих объемных людей и груды вещей почувствовал себя карандашом, зажатым в узком школьном пенале вместе с другими карандашами, только и ответил:

– Ничего, потеснимся.

– В тесноте, да не в обиде, – захохотал усатый. – Горилку будете, хлопцы? Не-е, у нас не отказываются.

На столике появились литровая бутылка с горилкой, сало, помидоры и домашние пирожки. Из коробки украинка извлекла четыре упакованные в бумагу хрустальные рюмки.

– За знакомство! – поднял украинец рюмку.

И понеслась карусель. «Выпей еще. Не обижай. Еще по одной…»

В семь утра Айратяны, покачиваясь от недосыпа и горилки, вылезли на станции Черкассы.

– Ой, не могу, тошнит, – заскулил Давид. – Кто придумал, что мы его перепьем?

– Э, я придумал, – признался Баграм.

– И где твоя армянская расчетливость была, о которой ты мне вчера говорил?

– Я же сказал, что мы не только расчетливые, но и горячие.

Они посмотрели расписание электричек до Верхних Порогов. Как обычно, сбросили чемоданы в камеру хранения, оставив только рюкзак со всем необходимым.

В девять утра открылся привокзальный ресторан, и они съели там по яичнице-глазунье. Аппетита не было. Зато пришлись кстати несколько стаканов крепкого чая. Постепенно похмелье проходило.

Уже утром было душновато. День обещал выдаться жарким.

Нужная электричка планировалась в двенадцать тридцать. Поэтому Айратяны отправились в кинотеатр недалеко от вокзала – новый, стеклянный, с большим залом. Несмотря на то что обычно утром идут детские киношки, на десятичасовом сеансе показывали взрослый фильм «Бриллиантовая рука». Он вышел в прокат две недели назад, но очереди в кинотеатры схлынут не скоро по причине его фантастической популярности. Вот и сейчас, несмотря на утреннее время, у касс толпился народ.

Давид любил кино, знал всех артистов. Ему нравилось проваливаться в мир грез, куда более привлекательный, чем окружающая действительность. На «Бриллиантовую руку», о которой он читал в «Советском экране», хотел сходить еще до отъезда. Но не сложилось. Зато теперь смог насладиться бесшабашными приключениями контрабандистов и незадачливого Семена Семеновича Горбункова в исполнении Юрия Никулина.

Выйдя из кинотеатра, Давид еще долго находился под впечатлением. Фильм потряс его невероятным зарядом юмора, света и беззаботности. И не слишком хотелось возвращаться на грешную землю. Некоторые фразы сразу врезались в сознание. Давид представил, как они найдут мошенника и будет самое время изречь: «Буду бить аккуратно, но сильно».

Электричка шла полтора часа. Айратяны вышли на станции захолустного городка, где прибывающих встречали мотоциклы с колясками, пара «Москвичей», обшарпанный «газик» и две подводы, запряженные смиренными лошадками.

Автобуса пришлось ждать еще два часа. Путешественники поели в рабочей столовой, где сытный обед на двоих обошелся в семьдесят копеек.

Дребезжащий, древний, дьявольски дымящий автобус «ЗИС-154», в котором едва теплилась жизнь, остановился на Привокзальной площади. Народу в него набилось больше, чем он мог вместить, но, на удивление, влезли все. При этом армянам пришлось выслушать много чего об их рюкзаке, который одним жмет, другим мешает, – создавалось впечатление, что дверь закрыться не может из-за этого несчастного рюкзака. Рюкзак вызывал всеобщее неудовольствие, хотя на корзины, свертки и мешки никто внимания не обращал – оно же свое, родное, привычное…

Постепенно давка спадала. После очередной остановки Айратяны уселись на мягкие дерматиновые сиденья. И смогли полюбоваться бесконечными садами, полями, идущими вдоль дорог абрикосовыми деревьями, выглядывающими из зелени садов белоснежными мазанками. Все здесь было аккуратненько и чистенько. Ползали по полям трактора. Лошадь тащила подводу с водяной цистерной. Деревенская идиллия.

До поселка городского типа Гаврилов Ям автобус добрался в седьмом часу.

Баграм сверился с запиской и обратился к повязанной платками худенькой старушке, торгующей семечками рядом с автобусной станцией:

– Как до улицы Дзержинского добраться?

– Да вон, через реку, – махнула рукой старушка. – Там двухэтажные дома. И забор глухой – тюрьма раньше была.

– А сейчас?

– А сейчас поселок правобережный. Только не ходили бы вы туда.

– Почему? – удивился Баграм.

– Так там дурни такие живут. Ну сил ни у кого на них нет. Половина каторжников осело с той самой тюрьмы, в механическом цеху работают. Если за решеткой не сидел, того там и за человека не считают.

– Э-э, надо нам туда, бабушка, – вздохнул Баграм.

– Ой, всем всё надо и надо. – Старушка махнула досадливо рукой…

Пропустив предостережение мимо ушей, Айратяны двинулись в путь. Перешли мост, ловя на себе напряженные испытующие взгляды встречных прохожих. Прошли мимо заброшенных корпусов бывшей исправительно-трудовой колонии, где с забора никто не удосужился снять колючку, да и вышки остались. Давида пробрала дрожь, когда он представил, что его могут запереть на такой территории и держать с такой вышки под прицелом. Лучше умереть, наверное.

Позади остались корпуса механического цеха. Открылась небольшая площадь, окруженная желтыми двухэтажными домами с покатыми крышами. Там был продовольственный магазин и пивной ларек, сейчас закрытый. Было достаточно оживленно. В продмаг стояла очередь. То тут, то там на корточках сидели обильно татуированные аборигены.

Остановившись около стенда с местной газетой, Айратяны напряженно огляделись. Они ловили на себе недобрые взгляды.

– Пошли отсюда, – негромко произнес Баграм.

Перехватив поудобнее лямку рюкзака, он шагнул на проезжую часть. Идея разузнать дорогу у местных людей его не радовала.

Когда армяне свернули с площади на улицу Рабочая, состоявшую из однотипных деревянных двухэтажных бараков, то заметили преследование.

Они встали спиной к спине. Их окружили пятеро туземцев.

– Э, тормози, Кавказ, – процедил сгорбленный широкоплечий поджарый дылда в клетчатой рубахе с короткими рукавами, узких полосатых брюках и сдвинутой на нос белой матерчатой фуражке – такие недавно вошли в моду.

Он был не мальчик – лет под сорок. И не переставал улыбаться, демонстрируя золотую фиксу. А глаза злые, оценивающие, очень напомнили Баграму глаза того самого матерого вожака волчьей стаи.

– Куда почапали? – спросил фиксатый. – Чего у нас забыли?

– Нравится нам у вас. – Баграм прищурился. Он знал, что ни в коем случае нельзя сдавать назад. Покажи стае слабость – вмиг разорвут.

– А нам чужие не нравятся, – сообщил фиксатый.

– Э-э, дорогой, одному одно нравится. Другому другое. Что я могу с этим поделать, – развел руками Баграм.

– Мешочек положь на землю. Ты ведь таможню не прошел.

– А здесь граница, да?

– Граница, – кивнул фиксатый. – И мы ее стережем. Как Карацупа с собакой.

– Как-то ты не так говоришь. Какие границы внутри СССР? Не прав ты.

– Хва базарить! – Фиксатый засунул руку за пазуху.

Баграм оценил, что у трех аборигенов руки в карманах. А там – у кого кастет, у кого финка. Опасные ребята твердо решили показать чужакам их место. Скорее всего, только показать. Ну не режут же они всех приезжих. Все-таки здесь не дикие края – давно бы власти всех по тюрьмам снова отправили. Но стая должна хотя бы продемонстрировать, что защищает свою территорию. А мужчина-армянин не должен показать страх. И если волки решатся напасть – так им же хуже.

– Хорошо. – Баграм положил рюкзак на землю. Развязал его. И извлек свой мясоразделочный тесак.

– У, бля, – с уважением присвистнул кто-то из толпы.

– Ну, это ты зря, орел горный. – Глаза фиксатого стали похожи на щелочки. – Не поможет тебе твой меч-кладенец. И не таких видели…

Баграм напрягся. Сейчас был момент, когда решается все. И он произнес примирительно:

– Слушайте, люди. У нас гостей по-другому принимают. Стол накрывают. Мы вас уважаем. По своим делам приехали. Лишних забот не доставим.

Фиксатый продолжал буравить его взглядом. Оценив телосложение и пластику движений пришельцев, он уже понял – в случае драки легкой победы не будет. Ну, в итоге забьют поселковые пришельцев колами или нож воткнут в спину. Но это мокруха, за нее не похвалят. Да и на тот свет кавказцы парочку человек с собой прихватят. Но и отступать нельзя – авторитет тяжело нарабатывается, а потерять его две секунды. Надо искать выход из положения.

– И к кому приехали, гости дорогие? – с насмешкой произнес он.

– На улицу Дзержинского, – пояснил Баграм миролюбиво.

– К кому, а не куда!

– К Варнаку.

Фиксатый задумчиво посмотрел на кавказца и произнес:

– Пошли, провожу. Но если что не так, то… То у нас найдется местечко, где вас закопать…

Глава 15

«МИД СССР вручил МИД КНР ноту протеста по поводу нарушения Китаем советской границы в районе Тасты Казахской ССР, – произнес диктор. – Китайская сторона продолжает политику нагнетания напряженности».

Маслов скривился, как от зубной боли. Он служил пограничником и представлял, что такое защита государственной границы. Цепь провокаций со стороны КНР все не прекращалась. После прихода к власти Хрущева китайские коммунисты записали СССР в ренегаты и фактически порвали с бывшими лучшими друзьями всякие отношения. В середине шестидесятых годов китайцы стали предъявлять территориальные претензии и объявили, что СССР встал на путь социалистического империализма.

В этом году 1 марта китайские войска вторглись на приграничный остров Даманский в Хабаровском крае. Получив отпор, откатились. Было официальное жесткое заявление Советского правительства. В прессе проскальзывало, что бои были серьезные, появились статьи о героизме пограничников, но подробности военного противостояния не раскрывались. А Маслов от своего приятеля – майора-пограничника – знал, что у наших военных были жестокие боестолкновения с китайцами с применением бронетехники и артиллерии. Точку поставили массированные удары советских систем залпового огня «Град», перемоловшие передовые китайские части. В результате погибло более пятидесяти советских военнослужащих и от тысячи до трех тысяч китайцев.

Однако китайцы никак не угомонятся, и на границе звучат автоматные очереди. Два коммунистических государства зависли на грани войны. И было понятно, что, если на Советский Союз попрет многочисленная фанатичная китайская орда, это вполне может кончиться применением ядерного оружия. Между тем и США не дремали. Завязнув во Вьетнаме, американская военщина почти в открытую разрабатывала планы ядерной атаки на СССР. То ли янки на самом деле свихнулись, то ли давили на нервы – было непонятно. Но факт остается фактом. СССР 1969 года жил в ощущении полной внутренней стабильности и вместе с тем стоял перед перспективой большой войны…

Подполковник Верзилин выключил радио и жестом пригласил Маслова и Крикунова присаживаться на обитые черной кожей стулья.

Большую часть небольшого кабинета старшего следователя СУ МВД СССР занимал огромный старомодный двухтумбовый резной стол, покрытый зеленым сукном, – наследие хозяйственной службы НКВД.

В кабинете был идеальный порядок. На подоконнике фикус в аккуратном горшке. Шторки белые, выстиранные и выглаженные. На стенах ничего лишнего – только портрет Генерального секретаря ЦК КПСС Л.И. Брежнева при всех геройских звездах и регалиях, а на противоположной стене портрет Дзержинского, выковавшего карательный меч революции. Недаром злые языки расшифровывали МВД как «Малограмотные внуки Дзержинского».

На столе тоже все было на своих местах – отточенные карандаши и ручки в стаканчике, канцелярские принадлежности в коробочках. Весь вид кабинета подчеркивал, что его хозяин педант и аккуратист.

Сейчас скучную гармонию портило то, что стол был завален материалами. Большую его часть занимал ватман, разрисованный цветными квадратиками с мелким текстом, от которых тянулись стрелки. Все было исполнено настолько филигранно, что эту картину хоть выставляй на выставке достижений криминалистического хозяйства, если таковая появится.

Ватман являлся не чем иным, как полотном, изображавшим преступную деятельность фигурантов оперативно-поискового дела «Автомобилисты».

Верзилин, Маслов и Крикунов собрались здесь, чтобы выработать внятную линию расследования и определить приоритеты. Первоначально был проделан большой объем работы. Свидетели допрошены, ориентировки направлены, поступающая из регионов информация проанализирована, высокий старомодный сейф в углу забит аккуратно подшитыми и пронумерованными материалами уголовного дела. Но толку никакого пока не было. Значит, надо среди разных тропинок высмотреть одну, которая приведет к цели. Это очень важно, чтобы не тратить впустую силы и не ходить кругами.

У сотрудников была уверенность, что преступники не остановятся на достигнутом. Они будут воровать дальше. Так что каждый день пребывания их на свободе множит количество эпизодов.

– Вот, товарищи, – следователь держался все так же сухо, строго и официально, но при обсуждении демонстрировал цепкость и гибкость ума, – расписки, которые оставили преступники. Первая написана Барином.

– Отличник писал. Может, даже с высшим образованием, – ознакомившись с документом, оценил Маслов каллиграфический почерк и грамотность текста.

– Вот расписка Рыжика, – протянул Верзилин другой лист.

Маслов прочитал текст. Что-то подсчитал в уме. И заключил:

– На одном листе одиннадцать ошибок. Образованием фигурант не блещет.

– Три класса церковно-приходской, – поддакнул Крикунов.

– Он слишком молод для церковно-приходской школы, – возразил Верзилин, незнакомый со словом «ирония». – В лучшем случае закончил семилетку.

– Может, графологам отдать? – предложил Крикунов. – Они исследования проводят по связи характера и почерка.

– Обязательно отдадим, – кивнул Верзилин. – Только все это шарлатанство и оккультизм. Я уже проводил такие исследования. И получал расплывчатые комментарии: автор обладает сильными волевыми качествами, противопоставляет себя коллективу и стремится к созданию семьи. Кому это нужно? Какое значение имеет для поиска?

– Да, всё горе от ума. И от науки, – хмыкнул Маслов.

– Наука бывает разная, – строго произнес Верзилин и выложил из сейфа еще одну папку. – Следующий наш вещдок. Фальшивые накладные.

Накладных скопилось много. На липовые машины. На получение товара со склада. Все отпечатаны на типографских бланках.

– Что интересно, оформлены они с соблюдением всех правил, – пояснил Верзилин. – Те, которые на получение товара, вообще выполнены безукоризненно.

– То есть исполнитель знает толк в бумазюльках этих? – спросил Маслов.

– Не в бумазюльках. В официальный документах, – поправил следователь.

– В официальных бумазюльках, – не выдержал и поддел Маслов.

Ему бросилось в глаза, что все бланки были отпечатаны в киевской типографии.

– Киев, – кивнул он. – Интересно, как они попали к мошенникам?

– Это предстоит выяснить, – произнес Верзилин.

Маслов изучил печати на документах. Они были смазаны. На одной четко читался «Крив».

– Что за Крив? – спросил он. – Кривда? Кривой Рог?

– Дождемся заключения экспертов…

Во время обсуждения, выслушивая все стороны, Верзилин пододвигал к себе машинку и со скоростью пианиста колошматил по упругим клавишам настоящего «Ундервуда № 5». Этой черной, с круглыми клавишами и старомодным дизайном пишущей машинке исполнилось полсотни лет. И она была все еще надежна тем самым довоенным немецким качеством.

План следователь составлял не как это обычно принято, когда указывают только формальные мероприятия и срок исполнения. Его план был своеобразным произведением следственного искусства. Из материалов уголовного дела он тщательно выписывал все мало-мальски значимые факты, впечатывал их в план, потом шла строчка «версии», потом «необходимые мероприятия», потом – «срок и исполнители». И не на две странички, а на все тридцать-сорок. Зато там не было упущено ничего.

– Так, идем дальше. Главные вещественные доказательства. – Верзилин извлек из сейфа и положил перед оперативниками следующую папку, красную, завязанную тесемками. В ней лежали паспорта. – Это они оставляли потерпевшим в залог.

– Они что, не понимали, что больше их не получат? – спросил Маслов.

– Понимали, – сказал Крикунов. – Но иначе им бы деньги никто не дал.

– И оставили в руках следствия свои фотки, – сказал Маслов.

– Не думаю, что им так этого хотелось, – сказал Верзилин.

– Ну да, – кивнул Маслов, открывая паспорт – фотография там была, на ней угадывались черты лица, но как-то все нерезко, мутно. – А вообще их фото? Или посторонних лиц?

– Их, – заверил Верзилин. – Они не могли рисковать тем, что потерпевший откроет паспорт и увидит другое лицо.

Маслов взял следующий паспорт – там фотография держалась на честном слове – почти отвалилась.

– Это они специально так наклеивали, чтобы при передаче отковырнуть, – предположил он.

– Похоже на то, – согласился Крикунов.

Следующим вещдоком был пропуск в Сельхозуправление Свердловской области. В нем на фотографии глаза были выколоты чем-то острым.

– Это Рыжик, – сказал Крикунов. – Когда передавал пропуск, успел изуродовать свою фотокарточку.

– На экспертизу паспорта отдавали? – спросил Маслов.

– Часть отдавали, – кивнул Верзилин. – По трем заключения я уже получил. В одном переклеена фотография. В двух – полностью изменены данные.

– Точно, – кивнул Маслов. – По госплановскому эпизоду меня с самого начало удивило имя в паспорте – Адеис. Я в музей этнографии звонил. Мне там сказали, что такого имени в природе не существует.

– Юмористы, – хмыкнул Крикунов. – Клуб веселых и находчивых.

– Надо отметить, что в ряде регионов с самого начала расследование велось халатно, – произнес с недовольством Верзилин. – Протоколы составлены поверхностно. Половина необходимых мероприятий не проведена и даже не запланирована. Так что приходится устранять недочеты.

– Халтура на производстве, – улыбнулся Маслов.

– Вот именно, – согласился Верзилин. – Эта халтура нас и губит. На производстве. В следствии. Кто-то халтурит. А кто-то устраняет последствия этой халтуры… По паспортам я направил дополнительные запросы, чтобы провели проверки. Но уже сегодня ясно, что все они числятся утерянными или похищенными. В основном в Киевской, Запорожской и Днепропетровской областях.

– И бланки оттуда, – поддакнул Крикунов. – И сами «автомобилисты», судя по всему, тоже оттуда.

– Зачем им оставлять такой след? – спросил Маслов.

– Потому что они не верят, что мы сведем преступления со всего Союза воедино, – уверенно произнес Крикунов, который вычислил эту серию, анализируя сообщения о мошеннических действиях и обратив внимание на однотипность способа исполнения и примет преступников.

– Итак, мои предложения. Я готовлю указания членам нашей группы на местах по устранению недостатков и проведению мероприятий. – Верзилин положил ладонь на распухший план, и стало понятно, что следователи и оперативники на ближайшее время распрощаются с выходными и вечерами в кругу семьи. – Но главное направление удара, которое позволит захватить инициативу, – это Украина. Они там. И мы их там найдем.

– Я так понял, мне собираться в командировку? – спросил Маслов.

– И лучше в ближайшие дни…

Когда оперативники вышли от следователя, Маслов спросил:

– Слушай, а Верзилин в армии офицером не служил?

– С чего ты взял? – поинтересовался Крикунов.

– Да очень строгий. И формулировки чеканные – направление удара, боевая задача. В милиции такие в редкость.

– В точку попал. Он был начальником штаба полка в авиации или в ПВО. Попал под хрущевское сокращение. Стал следователем. И в гору пошел. Такого въедливого и настырного следака больше нет. Ему плевать на чины и звания. Прет вперед танком, как считает нужным.

– И начальство ни во что не ставит, – поддакнул Маслов, припомнив, что следователь говорил о руководителях различных уровней.

– Он фанатик работы. И сдохнет, но не поступится принципами. За это его ценят и многое прощают.

– Да. Прощать, я думаю, ему есть что, – улыбнулся Маслов, имевший возможность оценить стиль общения следователя…

Глава 16

Варнак насмешливо оглядел прибывших и спросил:

– Кто такие?

– Да вот, Варнак, говорят, к тебе, – сказал фиксатый.

Варнак, пожилой, коренастый, с длинным лошадиным морщинистым лицом, встал, прошелся, подошел к стоящим в центре просторной комнаты армянам и полюбопытствовал:

– Вы откуда такие лихие взялись?

– Из Армении приехали, – ответил Баграм. – К вам, Варнак-джан, нас послали. Сказали, вы человек уважаемый. Помочь можете.

– И кто же послал?

– Главный в нашей семье.

– Как зовут?

– Варуджан.

– Варуджан… Что-то не припомню такого.

– Он вас хорошо помнит.

– А я не помню. Бывает такое?

– Бывает. – Баграм внимательно посмотрел на хозяина дома, пытаясь понять, что за комедию тот ломает.

– Тут помню, тут не помню – как в телевизоре говорят…

– Он с вами в Норильлаге был.

– Норильский исправительно-трудовой лагерь, – размеренно произнес Варнак. – Лагерь помню. Варуджана не помню.

– Что, зря съездили? – спросил Баграм.

Варнак усмехнулся и не ответил.

Фиксатый как бы невзначай приблизился к топору, прислоненному к бревенчатой стене деревенского дома.

– Варуджан говорил: Варнак человек честный, справедливый, по правде живет, – произнес разочарованно Баграм.

– Спасибо на добром слове. Только что оно мне? – Варнак уселся за длинный дощатый стол, на котором стояла тарелка с нарезанным хлебом.

Баграм сделал шаг к столу и сунул руку в нагрудный карман рубашки.

Фиксатый подался вперед, рука потянулась к топору, но хозяин дома жестом остановил его и спросил:

– Что еще сказать хочешь, горец?

Баграм вытащил из кармана пятак – кургузый, спиленный с одной стороны елочкой, и положил со стуком на стол:

– Вот!

Варнак взял пятак, подбросил его. Поймал в воздухе.

– Орел. К добру, – усмехнулся он. – Ну что стоите? Присаживайтесь, гости дорогие. Рассказывайте, что вас привело в наши края. Что старому дашнаку от меня понадобилось?

Напряжение сразу улетучилось. Фиксатого удивила быстрая перемена в настроении пахана. Он пожал плечами и вышел. А после него появились женщины, принесли еду и неизменную в этих краях горилку.

Пятак был своеобразным пропуском. Увидев его, Варнак убедился, что перед ним действительно родственники его сокамерника Варуджана. Того самого, который встал за него с заточкой наперевес против «польских воров» – раскольников, пытавшихся взять в лагере верх. Тогда они отбились. И в следующий раз тоже отбились. Много чего вместе пережили. И при расставании дал Варнак другу этот пятак как свидетельство обязательств и дружбы до гроба.

Варнак не видел старого дашнака лет пятнадцать, если не больше. Но это ничего не значило. Время вообще сложная штука. Оно безжалостно вымывает целые пласты из памяти. Но некоторые воспоминания впаяны так крепко, что кажется, будто все было вчера. Старые клятвы и общие дела с годами порой не только не тускнеют, но роднят все больше.

– Только для вас. Берег как зеницу ока. – Баграм извлек из рюкзака бутылку редкого марочного коньяка, которую лично для него передал Варуджан.

– Вот спасибо. – Варнак спрятал бутылку в буфет. – Ценю.

За трапезой армяне поведали свое горе.

– Шалый вас отведет переночевать, – махнул Варнак в сторону фиксатого. – А завтра с людьми покумекаем, чем вам помочь.

Айратяны переночевали в деревянном деревенском доме на окраине поселка. Хозяйка, приветливая улыбчивая старушка, утром покормила их картошкой с салом и зеленью. От денег отказалась категорически:

– Да что вы, голубчики? Одна я. Моих-то всех война да тюрьма забрали. Мне, старой, люди в радость. А деньги – на что они мне?

Пришел Шалый и, даже не пытаясь скрыть свое неудовольствие, произнес:

– Собирайтесь. Бугры ждут…

У Варнака сегодня все было строго. Чем-то действо напоминало профсоюзное собрание – ни выпивки, ни закуски, только графин с водой на столе. Кроме хозяина дома, собралось еще двое. Друг друга они именовали по кличкам. Армянам вскоре стало ясно, что мощного, с окладистой бородой, похожего на старовера мужчину, разменявшего шестой десяток, кличут Малютой. А худой, чахоточного вида субъект со сморщенным, как печеное яблоко, лицом и злыми глазами именуется Гуцулом.

Баграм еще раз рассказал о своих бедах. Малюта засмеялся, оценив работу неизвестных мошенников:

– Экие затейники завелись. Прям настоящие аристократы.

«Аристократами» у воров назывались мошенники самого высокого полета.

– Давно такого не было, – кивнул Варнак.

– Да, теперь не старые времена, – с сожалением произнес Гуцул.

– Вы, милые люди, конечно, сильно пострадали. Мое вам сочувствие и сожаление, – продолжил Малюта, смотря на армян с хитрым деревенским прищуром. – Только не понимаю – мы-то как тут? Почему мы должны ворам мешать воровать? Они в своем праве.

– Это да, – согласился Варнак, и у армян сразу упало настроение – если они не получат сейчас помощь, тогда вообще непонятно, что дальше делать.

Варнак помолчал немного и веско добавил:

– Но Варуджан просит. И ему надо помочь.

– Помочь, – поцокал языком Малюта. – Помочь, конечно, надо. Ведь как поглядеть. Мы же мазурикам тем работать не мешаем. А что сведем их с терпилами – так это личное дело, как они все порешают. Мы-то и ни при чем, так ведь?

– Так, – кивнул Варнак, довольный тем, что его товарищ так все иезуитски вывернул и теперь никто не упрекнет в нарушении воровских традиций.

– Слышал я, что большие артисты работают, – подал голос Гуцул. – Гастролируют уже третий год. То ли из Запорожья они, то ли с Полтавы. С бродягами не общаются, сами по себе.

– И благо воровское не пополняют, – нахмурился Варнак.

– Считают, что ничего нам не должны, – криво улыбнулся Гуцул. – Но и мы им, значит, ничего не должны.

– Как их искать будем? – спросил Варнак.

– Я так понял, они по волчьим паспортам и бумагам все творят, – сказал Гуцул. – Значит, на них чернушкин хороший работает.

Баграм не встревал в разговор, только важно кивал. Он с трудом улавливал, о чем идет речь. Кажется, благо воровское – это воровская касса взаимопомощи. Волчьи паспорта – поддельные документы. А чернушкины – судя по всему, поддельщики документов.

– А паспорта левые они у карманных дел мастеров, по ходу, покупают, – предположил Гуцул и закашлялся. Потом продолжил: – Я слышал, в Запорожье щипачи раньше паспорта выбрасывали, а сейчас берегут. Продают каким-то фартовым.

– И как найти этих фартовых? – спросил Варнак.

– Со щипачами надо говорить, – подытожил Гуцул.

– У тебя в Кривом Роге вроде кто-то из карманников близкий был?

– Француз, – кивнул Гуцул. – Он там у них как бы центровой.

– Вот его и спросим, – объявил Варнак.

– Его еще уговорить надо, чтобы он нам своих людей сдал, – возразил Гуцул.

Варнак призадумался. А потом произнес голосом, не терпящим возражений:

– Маляву ты, Гуцул, Французу напишешь. А ты, Шалый, проводишь наших гостей до места. И дальше им поможешь. До тех пор, пока они не посчитают дело сделанным.

– Варнак, да я же…

– Шалый, слово сказано.

– Хорошо, – недовольно произнес фиксатый.

Но Варнак уже не смотрел в его сторону, потеряв к нему всякий интерес.

А Шалый ожег пахана взором – озлобленным, с долей презрения. И с каким-то нехорошим расчетом.

Баграм его взгляд поймал. Так смотрят, когда хотят кого-то подсидеть – что на работе, что в банде. Судя по всему, Шалый готовится поставить вопрос о первенстве. Но Баграм, конечно, о своих наблюдениях никому не скажет – он не сошел с ума, чтобы лезть в чужие дела. Да и Варнак, если не дурак, сам все заметит и примет меры. А если дурак или ослаб, тогда уступит дорогу молодым и хватким. Такая борьба всегда бывает в стаях, если они не связаны священными семейными узами. В семье все по-другому и старшинство не оспаривается. Поэтому Баграм был рад, что являлся частью семьи, а не стаи…

Глава 17

Мария Илизаровна много чего умела делать в жизни. Могла работать посудомойкой, могла крутить хвосты коровам в коровнике, могла класть шпалы. Бурная молодость на воле и в тюрьме приучила ее трудиться руками. Но это не значило, что такая деятельность была ей по душе. Она предпочитала наманикюренные ногти и терпеть не могла, когда под них забивается грязь и навоз. Поэтому сейчас делала все, чтобы не утруждать себя работой.

Благодаря заботливому сыну она имела возможность нанимать соседку для уборки дома, мытья посуды и прочих мелких дел. За вполне умеренную плату другая соседка готовила вкусные блюда.

Так и должно быть. Ведь Мария Илизаровна была из хорошей дворянской семьи Санкт-Петербургской губернии. Родственники ее были всегда достойными гражданскими и военными чинами. И она отлично помнила об этом, старясь соответствовать им и манерами, и образом жизни.

Мать и сын сидели в просторной комнате с камином на первом этаже двухэтажного дома. Съезжать из городской роскошной квартиры в это богом забытое место казалось Марии Илизаровне тогда, много лет назад, наказанием немного лучшим, чем тюрьма. Но она прижилась. И сейчас ценила и свежий воздух, и фруктовые сады, и наивных соседей, которым так легко морочить голову. Раньше здесь была деревянная халупа. Три года назад на ее месте вознеслось просторное каменное строение. Пришлось сыну немало походить по инстанциям, чтобы получить разрешение на него. Получил. Он всегда все получал, чего хотел. И даже больше.

Изящными пальцами держа чашку из тонкого китайского фарфора, она сделала небольшой глоток чая. Блаженно прижмурилась – чай сын достал настоящий английский, а не то сено, что называется «грузинским чаем», за который чаеводы получают от государства Героев Социалистического Труда, а от потребителей – заслуженные проклятия.

Король осушил свою чашку в три глотка, и Мария Илизаровна осуждающе посмотрела на него – чай так не пьют.

Она раскаивалась, что в свое время не смогла в полном объеме привить ему изысканные манеры, чтобы он выглядел истинным представителем дворянского сословия. Хотя, надо отметить, результат и так получился недурственным – в движениях, повадках, речи Лилиана просматривался аристократизм, который никогда не будет доступен пролетариату, как саранча сожравшему чудесную страну с ее балами, выездами, дворянскими собраниями. Однако она не сумела привить ему ненависти к Совдепии – он слишком долго находился под воздействием учителей и сверстников. Но главное она сделала – внушила ему чувство превосходства над серой массой. Сын с детства знал, что все существуют для него, а не он для всех. Она выбила из него проклятый дух рабского коллективизма.

Но и он сам оказался способным учеником. Даже чересчур способным…

Она сделала еще один глоток, поставила чашку на блюдце, взяла на кончик серебряной ложки немного вишневого варенья, отведала его и блаженно закатила глаза. В этом вкусе было что-то от ее далекого гимназического детства.

– Ты доволен поездкой, Лилиан? – внимательно посмотрела она на сына.

Она знала, что все прошло нормально. После каждого удачного дела сын по традиции отсылал ей закодированные телеграммы. Так что она была в курсе его успехов. Но опять-таки по традиции он всегда лично рассказывал ей, как все прошло. Это было далеко не бесполезное занятие. Она лучше, чем кто бы то ни было, могла указать на огрехи, дать нужный совет на будущее.

– Давно так не наваривались, – самодовольно произнес Король.

– Сколько раз просить тебя не пользоваться в моем присутствии низким языком, – постучала ложкой о чашку Мария Илизаровна.

– Извини, мама.

– Вспомни о своем отце. Даже в самые худшие времена он выражался утонченно и никогда не дружил с низким языком.

– Я помню, мама.

Отца он в детстве видел нечасто. Но запомнил его хорошо. Получил в наследство от него статную внешность, смуглую цыганскую кожу, а также быстрый гибкий ум. И еще кличку. Смотрящий по камере, услышав его отчество «Тудорович», вспомнил что-то из далекой школьной программы: «Тюдоры вроде короли какие-то были в Германии или Турции. Так что быть тебе Королем». Повезло, мог бы стать каким-нибудь Авоськой. А Король – это уже статус.

– Да, деньги не будут лишними. – Мария Илизаровна вспомнила приятно толстые пачки денег, которые сын выложил по прибытии из «командировки».

– Не перестаю поражаться человеческой доверчивости, – сказал Король. – Ни одного сбоя. Нам поверили все. Не усомнились. Не проверили.

– Артистический талант и тонкий расчет творят чудеса, – заметила Мария Илизаровна.

– Чудеса в решете, – задумчиво произнес Король.

Ему иногда казалось, что в работе он больше любит не шальные деньги, а тот момент, когда люди становятся беспомощными перед ним и идут на заклание, не уставая благодарить за это. Он ощущал себя колдуном. В этом процессе было что-то завораживающее. Поэтому он не просто получал средства на сладкую жизнь. Он зависел от своих гастролей, как зависели известные ему морфинисты от доли смертельного зелья.

– А как зарекомендовал себя тот приятный мужчина? – спросила Мария Илизаровна.

– Примат? – уточнил Король.

– Лилиан, не будь пошляком!

– Но это же его кличка, честно заработанная.

Речь шла о Спиридоне Мартышкине, которого в соответствии с фамилией, понятное дело, окрестили Приматом. Видимо, в камере, где он сидел, кто-то тоже имел образование не ниже семи классов.

– Он Спиридон Иванович, – с легкой улыбкой произнесла Мария Илизаровна. – И мне кажется тонкой натурой.

– Это да, – кивнул Король с усмешкой.

– Во всяком случае, никто не усомнился в том, что он доцент и кандидат наук.

Она нашла Мартышкина, отчаявшегося, в депрессии, пару лет назад в Днепропетровске. И приспособила его к семейной афере с абитуриентами киевских вузов. Тогда он отработал на пять баллов. И продолжил сотрудничать уже с Лилианом. Был он человеком с высшим образованием, владеющимпером и словом, начитанным, и старая мошенница в нем души не чаяла.

– Делает успехи, – сказал Король. – Убедительно играет. И людей знает. Во всяком случае, клиентов у автомагазина он влёт заарканил.

– Я же говорила, что он со способностями. А ты не верил… А этот твой рыжий нахал?

– Сивуха?

– Он Игнатий!

– Нормально отыграл. Особенно на ткацком комбинате.

– И ничего не сморозил? – с сомнением спросила Мария Илизаровна. – Не поверю.

Король замялся. Мать, заметив его замешательство, потребовала:

– Говори!

– Да ничего особенного. Все эти его шуточки.

– Я тебя слушаю, Лилиан. Внимательно слушаю, – надавила она.

– Яйца выеденного все не стоит. Пошутил. Армянам в папку сунул записочку. Зря, конечно.

– Что за записка?

– Ну, ишаками их тупыми обозвал.

Мария Илизаровна кинула на сына напряженный взгляд.

– От этого Игнатия постоянно проблемы, – произнесла она холодно. – Не в первый раз он позволяет себе лишнего.

– Я знаю.

– Он и дальше будет создавать проблемы. Зачем тебе это?

– Мама, я все знаю. Он дурной и необузданный. Но…

– Какие могут быть «но»?

– Он незаменим, мама. Незаменим.

– В чем?

– В том, что артиста можно найти. А специалиста по стольким специальностям – вряд ли.

– Может, ты и прав, – кивнула она. – Только он танцует на лезвии бритвы. Игра в карты. Дурной характер. И эти армяне…

– А что? Отработали и забыли.

– А они забудут? Эти люди ничего не прощают. Особенно задетого человеческого достоинства.

– Вряд ли они нас найдут.

– Земля не такая большая, сын. И зря ты с ними связался. Сколько я тебе говорила, что нужно выбирать «доноров», от которых не будет проблем. – «Донорами» она называла потерпевших, с которых сцеживали не кровь, а деньги, хотя многие предпочли бы потерять пару литров крови.

– Ну что ты и себя, и меня накручиваешь?! – возмутился Король. – Не увидим мы больше никогда этих армян. Никогда!

– Надеюсь. Очень надеюсь…

Глава 18

– Наш полет проходит на высоте восемь тысяч метров. Температура в салоне плюс восемнадцать градусов, за бортом – минус сорок восемь, – уведомила стюардесса.

«Ту-154» резал небесную синь. Облака внизу были пушистые. Казалось, можно провести по ним ладонью и ощутить их бархатистую мягкость.

Маслов любил летать. С детства обожал смотреть на взлетающие самолеты и уходящие корабли. И до сих пор в нем была жива романтика, что, с одной стороны, вроде бы неуместно для его суровой профессии. А с другой, если разобраться, то без романтики с ее стремлением сделать мир немножко лучше работа в уголовном розыске вообще невозможна. Эта служба по большому счету – война. А в мирное время воевать можно, только когда у тебя есть благородная цель. Бюрократы, равнодушные люди, жесткие прагматики в розыске уживаются с трудом.

Он долго смотрел в иллюминатор. Ему вдруг привиделось, что самолет летит сквозь чужую атмосферу над незнакомой планетой, которая еще не открывалась никому.

Встряхнув головой и отгоняя фантазии, он взял у стюардессы стакан лимонада. И погрузился в только что вышедший в свет роман братьев Стругацких «Обитаемый остров», который просто вымолил у знакомой продавщицы «Дома книги» на Калининском проспекте…

В аэропорту Борисполь Маслова прямо у трапа встречал сотрудник уголовного розыска МВД Украины. Выделил он москвича в толпе безошибочно и, когда тот ступил на бетон полосы, подошел и представился:

– Майор Павлюченков. Егор.

– Владимир Маслов. – Москвич пожал ему руку.

Украинского майора вполне можно было принять за блатного. Немножко сгорбленный, с вызывающе выступающей вперед нижней губой и кривой циничной улыбкой – его любая воровская малина признала бы своим. Сотрудники розыска делились на две категории – тех, кому удается внешне сохранять строгость, неприступность и быть самим воплощением закона. И тех, кто становится похожим на своих подопечных, перенимая их язык и манеры.

На стоянке перед аэропортом ждала черная «Волга».

– Сперва в гостиницу, – сказал Павлюченков. – Отдохнешь. Завтра и приступим.

– На том свете отдохнем. Давай в контору. А гостиница никуда не убежит. Тем более вещей у меня немного. – Маслов похлопал по своей спортивной красной сумке с надписью «СССР», которую ему презентовали его приятели – футболисты московского «Спартака», и она в поездках заменяла чемодан.

Когда «Волга» тронулась, Павлюченков произнес:

– Твои жулики у нас в республике пять эпизодов залепили. Терпилы в моем кабинете в голос выли.

– Могу себе представить… Что вы узнали по паспортам?

– Опросили бывших владельцев. История до скуки банальна. Люди ехали в переполненном транспорте. Когда вышли, обнаружили – нет кошелька и паспорта.

– Владельцы паспортов точно не при делах?

– Да при каких делах? Один – кандидат наук в институте Патона. Другая – секретарша в облсовете, член партии, добросовестный работник и все такое.

По дороге Маслов подробно объяснил, почему решили, что все крутится вокруг Украины и некоторых ее областей.

– Считаешь, этот Змей Горыныч многоголовый на наших черноземах вырос? – хмыкнул Павлюченков.

– На вашем сале и абрикосах.

– Я в розыске пятнадцать лет. Но таких виртуозов у нас не припомню. Наши все меньше по мелочам кусочничают. А тут такие обороты. Эти ребята себя уважают.

– Это да, – согласился Маслов. – Смотри, у них бланки накладных из киевской типографии. Может, доступ имели?

– А сейчас узнаем. – Павлюченков велел водителю: – Леша, притормози возле того магазина.

«Волга» остановилась около магазина «Канцелярские принадлежности».

– Пошли. – Павлюченков распахнул дверцу.

В магазине двое пацанят изучали линейки и тетради. Продавщицы, девчонка лет восемнадцати и упитанная блондинка за тридцать, откровенно скучали.

– Привет, красавицы! – обворожительно заулыбался Павлюченков. – Продайте мне чернильное перо. И я напишу на руке ваше имя, чтобы не забыть его никогда.

Маслов одобрительно посмотрел на майора – за словом в карман не лезет, да еще и знает простую истину, что наглость – второе счастье.

– Фи, – прыснула молоденькая продавщица, но тут же собралась и строго спросила: – Вам что, товарищ?

– Только смотреть на вас, не отводя глаз.

– За представлениями – в цирк. Там ныне фокусник Игорь Кио гастролирует. Вам понравится.

– Ох уж эти гастролеры, – хмыкнул Павлюченков. – Как мне не хочется приземлять полет нашего прекрасного общения грубой прозой жизни. Но скажите честно, как на духу, – у вас бланки накладных есть?

Продавщица опять прыснула, потом сказала:

– Да сколько угодно. Берите, сколько унесете.

Вскоре перед оперативниками лежали образцы бланков киевской типографии.

– Часто покупают? – спросил Маслов.

– Не часто, – сказала продавщица. – Но помногу. Конторы централизованно обеспечиваются, но иногда им не хватает.

– Картина понятная, – кивнул Маслов и тут же решил: «А вдруг получится» – и вытащил из кармана увеличенные фотографии с паспортов фигурантов. – А такие люди у вас бланки не покупали?

Игривое настроение у продавщиц как ветром сдуло.

– Милиция, что ли? – спросила полненькая.

– Ну а где же еще такие смешные водятся? – хмыкнул Павлюченков, демонстрируя удостоверение.

Девушки внимательно посмотрели на фотографии. Молоденькая пожала плечами:

– Изображение мутное. Да и много кто у нас бывает. Так и не припомним. Ты как, Катя?

– Да я вообще лиц не запоминаю, – пожала плечами блондинка. – Может, и были.

– Ну, извините, красавицы. Как только враг будет побит, мы вернемся к вам с победой, – напоследок сказал Павлюченков.

Уж насколько Маслов любил чесать языком, но украинский разыскник, кажется, задался целью превзойти его по всем статьям.

– Давай для очистки совести в саму типографию заглянем, – предложил Павлюченко. – Она тут в трех кварталах.

Типография располагалась в кирпичном здании довоенной постройки. Директор прервал совещание, чтобы поговорить с представителями власти. Посмотрел на фотокопию квитанции и подтвердил:

– Наша продукция.

– Где продается? – спросил Маслов.

– По всей Украине. В любом магазине. Ведь без печати это не документ, а так, бумажка.

Когда машина отъезжала от типографии, Маслов подытожил:

– Ну, об этом можно забыть. Но в моем сундучке еще много забавных идей.

– Так вынимай, заценим, – улыбнулся Павлюченков.

В здании МВД Украины Павлюченков провел москвича в просторный кабинет с двумя столами.

– Это мой стол. Это твой стол. Это наш телефон. А это шкафчик с чаем, кипятильником и сахаром. Там же печенье, так что в любом случае с голоду не помрем. Продержимся до прихода продуктового обоза, если война начнется.

– Це дело, – кивнул Маслов. Действительно, печенье, конфеты и прочие продукты местной пищевой промышленности в изобилии ждали своей участи на полках шкафчика.

– Теперь вернемся к нашим баранам. – Павлюченков извлек из сейфа толстую папку с грифом «секретно», на обложке которой было выведено печатными буквами: «Дубликат оперативно-поискового дела «Автомобилисты».

– Смотри, какая загогулина получается, – сказал Маслов. – Краденые паспорта в основном из Запорожья. И из Кривого Рога.

– Кривой Рог – это Днепропетровская область. От Запорожья две сотни километров, – пояснил Павлюченков.

Маслов извлек из своей сумки кожаную папку. Вытащил из нее карту Украины, где были отмечены места совершения преступлений. И продолжил:

– Итак, по республике пять эпизодов. В разных областях. А в Запорожье и на Днепропетровщине ни одного.

– Тоже факт. Хотя в Запорожье крупнейший на Украине автомобильный магазин.

– Именно. Что это значит?

– Что они где живут, там не работают, – сделал вывод Павлюченков. – Как цыгане.

– Получается, они где-то в Запорожье или Кривом Роге затаились.

– И выползают, чтобы ужалить в очередной раз и спрятаться.

– Давно ничего не выдавали. Уже пора, – хмыкнул Маслов.

Зазвонил телефон. Павлюченков взял трубку:

– Да, я самый. Чем хочешь обрадовать?.. Да?.. Ох ты… Ой, спасибо, дорогой. Что бы мы без тебя делали? И тебя поздравляю с новым висяком.

Он повесил трубку и задумчиво посмотрел куда-то в стену.

– Что там? – вывел его из прострации Маслов.

– Это, москвич, у нас получается типа занятие такое практическое – как накаркать новую беду за две минуты.

– Ох, не расчесывайте мне нервы. Что, опять обули кого?

– Звонил дежурный по розыску. В Харькове еще один новенький «Москвич» не нашел своего покупателя.

– Во мне везет! – хмыкнул Маслов.

– Едем туда, Володя. Посмотрим на месте.

Глава 19

Небольшой дощатый павильончик с корявой зеленой надписью на деревянном щите «Изготовление ключей. Металлоремонт» расположился на тихой улице недалеко от вокзала в Кривом Роге.

За стойкой скучал пожилой лысый мужчина с обильными татуировками на кистях рук. С ним о чем-то перешептывался чахоточный доходяга, тоже весь татуированный. Атлетически сложенный парень обрабатывал в углу напильником зажатую в тисках железяку.

«Интересно, – подумал Давид, глядя на работников этого учреждения. – Кто к таким пойдет ключи от квартиры делать? Без последнего имущества останешься».

На гостей все дружно посмотрели с опаской и недоброжелательностью.

Чахоточный доходяга необычайно ловко проскользнул на улицу между новыми посетителями, одарив их предварительно колким взглядом.

Шалый подошел к стойке, встал перед пожилым мастером и, обнажив в улыбке золотые фиксы, протянул:

– Ключи делаем?

– Для своей квартиры или для чужой? – насмешливо посмотрел на гостя мастер.

– Для своей у меня и так есть. Для чужой, конечно, – еще шире улыбнулся Шалый. – Француз, тебе привет от Гуцула.

Он вытащил из кармана матерчатой, со многими карманами жилетки пачку «Казбека». Вынул папиросу, раздавил ее в жестких узловатых пальцах, извлек из нее свернутую в тонкий жгутик бумажку. И протянул Французу:

– Почитай маляву.

Француз развернул листок, нацепил на нос сильные очки. Шепча под нос, прочитал. И кивнул в сторону комнатушки, дверь в которую была рядом с токарным столом:

– Проходи, гость дорогой. Поговорим.

– Вы здесь подождите, – кивнул армянам Шалый и отправился вслед за мастером.

В комнате с трудом умещалось два венских стула, тумбочка с керосинкой и мятым алюминиевым электрическим чайником.

– Ну, поведай, бродячая душа, что за кручина тебя ко мне привела, – потребовал Француз.

Шалый кивнул в сторону открытой двери, где работник продолжал пилить болванку.

– Не обращай внимания, – успокоил Француз. – Это мой племянник. Без меня он не то что рот не раскроет – лишний вздох не сделает… Что за детей гор ты сюда привел?

– Из-за них, фраеров гнутых, дельце образовалось, – с раздражением произнес Шалый. – Мне оно ни уму ни сердцу. Повесили их на мою шею.

– Значит, шея у тебя крепкая. Доверяют. Гуцул абы кого не пошлет.

– Слушай, значит, какая тут тряхомудия. – Шалый сжато объяснил проблему.

Француз слушал внимательно, не перебивая. Только время от времени постукивал по колену негнущимися пальцами.

Пальцы ему переломали десять лет назад. Он тогда работал по карманам на колхозном рынке. Что на него нашло – обычно осторожный и расчетливый, он соблазнился свертком денег, которые крестьяне наторговали за несколько удачных дней. Рискнул. Тут его за руку и схватили. И он на своей шкуре испытал, что такое кровожадная толпа. Спас его тогда милиционер, которому пришлось стрелять в воздух, чтобы разогнать взбешенных селян. Француз слышал от старых бродяг, что в царские времена к конокрадам, ворам и карманникам народ относился проще – кто попадался, тех били оглоблями до испускания духа. И смотрели власти на все это сквозь пальцы. Но у советской власти есть такая черта – ей везде нужен порядок.

После того как в тот день каблуком сапога раздавили его чувствительные, музыкальные пальцы, исполнявшие целые мелодии на струнах чужих карманов, он не смог работать по воровской специальности. А память о том ощущении ужаса и беспомощности до сих пор накатывала на него удушливой волной.

Завязав не по своей воле с карманными кражами, Француз вспомнил слесарное ремесло и обустроился в этом пункте металлоремонта. Сейчас он проводил здесь сутки напролет, вместе с племянником изготавливая ключи, запаивая протекающие чайники, ремонтируя керосинки и утюги. Но все это было прикрытие. На самом деле он не отходил от старой жизни. Только теперь руководил карманниками города, распределял их по маршрутам, брал свою долю с добычи – на благо воровское, то есть на общак, чтобы «греть зоны», оказывать материальную поддержку ворам.

Так что молодые и не слишком молодые люди, часто захаживавшие в «Металлоремонт», были не кем иным, как профессиональными карманниками…

– Не слышал я о таких мошенниках, – сказал Француз, выслушав Шалого. – Слухи доходили, что кидалово по машинам пошло. Но кто, что – я без понятия.

– Неуловимые какие-то, – поморщился Шалый. – Ни нам, ни ментам в руки не даются.

– Так ты думаешь, что эти мазурики паспорта у моих щипачей покупают?

– А что им мешает?

– Я моим дуракам всегда говорю – не связывайтесь с документами никогда. И с вещами тоже. Деньги, они все одинаковые, их не опознаешь, а паспорт если чужой найдут – сразу срок. Поэтому ксивы сразу в урну или в кусты. Но свой ум не приставишь.

Француз подумал. Сжал с трудом и разжал пальцы на изуродованной правой руке. И выдал:

– А знаешь, был у меня один клоун. Писака – сумки в транспорте и магазинах резал. Шебутной такой. Всегда на рожон лез. Я ему от ворот поворот дал – сказал, что здесь он работать не будет. Он у пацанов паспорта скупал. По червончику или по двадцатке за штуку. А это порой больше, чем те на кармане брали.

– Что за черт такой? – спросил Шалый.

– Это не твоя забота, а моя… Приходи завтра, скажу, что узнаю.

Когда незваные гости ушли, Француз повернулся к племяннику:

– Давай в Нахаловку. Там Чуме и Васюте скажи, чтобы дули сюда быстро…

Вскоре в «Металлоремонте» появились самые надежные приближенные Француза, похожие друг на друга, как братья, и вполне способные служить иллюстрацией теории Ломброзо – низкие лбы, маленькие глазки, выступающие надбровные дуги, крепкие длинные руки.

– Лепилу на Моховую к девяти вечера приведите, – велел Француз. – Скажите – я зову. Разговор будет. Сам не пойдет – за шкирман тащите.

– Пойдет, – заверил Чума. – Куда денется…

В девять часов Француз пришел на Моховую, в почти выселенный барак, комнаты которого иногда использовались карманниками под малину. Лепила был уже там.

Тщедушный, лет сорока, с вечным вызовом в глазах, вор был нагловат, трусоват, крученый и хитрый. Прозвище он получил за то, что использовал в работе исключительно скальпель. Вот и прозвали его сначала Врачом, а потом Лепилой.

Француз посмотрел на сидящего на табуретке карманника сверху вниз.

– Я спрашиваю. Ты мне отвечаешь как на духу. Соврешь – отсюда на своих двоих не выйдешь. И руки твои не лучше моих будут. – Главарь карманников кивнул на лежащий на столе молоток. – Знаешь, с каким треском пальцы ломаются? Работать никогда не сможешь.

– Чего это ты так круто закручиваешь? – удивился Лепила.

– А с тобой, овцой мутной, иначе нельзя. Всех обманешь, всех продашь и перепродашь.

– Это ты предъявляешь мне что-то?

– Нет. Просто говорю. Но если что не так, то найду что предъявить. Или ты не согласен?

– Да согласен я со всем, Француз. Я тебя уважаю. И пугать меня не надо, я тебе и так помогу, чем смогу.

Француз похвалил себя за то, что сразу взял нужный тон. Если бы он по-дружески попросил все сказать, то Лепила начал бы извиваться и врать.

– Ты для чего паспорта скупал?

– Ну уж не для себя, – помявшись секунду, произнес Лепила. – Они мне не нужны. Я своими пальчиками на хлеб зарабатываю.

– Тогда для кого?

– Да есть один.

– Кто?! – гаркнул Француз так, что Лепила съежился, но продолжил хорохориться:

– А тебе зачем, Француз? Я работаю. Он работает. Все в своем праве.

– Он мне нужен. Тебе этого недостаточно? – Француз выразительно погладил молоток. Потом взял его за ручку и с грохотом ударил им о крышку стола, так что отлетела щепа. – Говори!

Лепила аж подпрыгнул. Перевел дух. И выдал:

– Сивуха это.

– Как зовут, фамилия, где живет?

– Зовут Игнат. Живет, кажется, в Киеве или в окрестностях. Фамилию не знаю. Знаю, что он одно время тоже по карманам работал. Лет пять назад познакомились. А недавно встретились в Запорожье. Он у меня паспорта попросил.

– Как выглядит?

– Рыжий. Невысокий. Морда наглючая.

– Как с ним встречались?

– Он или в парке в Запорожье в шахматы режется на деньги. Или на улице Жукова в пельменной отирается, где оставляет мне сообщения через официантку Глашку. Типа: «Привези пару листов бумаги. Буду ждать тогда-то».

– Что еще о нем знаешь?

– В карты любит играть. На катраны его как магнитом тянет.

– Сколько он тебе платит?

– Да немного. По два червончика за ксиву.

– Ладно заливать-то, Лепила, – уже беззлобно, одержав победу и узнав, что хотел, сказал Француз. – Ты моим пацанам по двадцатке платил.

– Ну, полтинник, – нехотя признался Лепила.

– А для чего этому Сивухе паспорта?

– Понятно, для дел жульманских. Разводит кого-то. Судя по всему, на хорошие бабки.

– Так ты просил бы больше полтинничка.

– Сивуха сказал, что тогда ему легче самому карманы пылесосить.

– Эх, дурачок ты, Лепила. Кто ж с такими делами связывается? Да еще за полтинник.

– А что особенного?

– А то. Завтра жульман твой попадется, когда по этому паспорту тысяч на сто государственного имущества попытается украсть. Его прокурор спросит: «Где ж ты паспортину взял?» А он и ответит: «Так есть такой кореш у меня, Лепилой зовут. Я его попросил, чтобы государство ограбить, паспорт принести. Он и принес…» Вот тебе и соучастие. А там годков пятнадцать, не меньше.

– Да ладно гнать, – опасливо посмотрел на пахана Лепила.

– А то еще и хлеще расклад. Атомный завод кто-нибудь сфотографирует. Попадется. Спросят его: «Откуда паспорт?» А он: «Лепила дал. Сказал, что ради Америки готов всем, чем угодно, помочь». А тут уж пятнадцатью годами не отделаешься. Здесь и лоб зеленкой могут намазать.

– Ну чего ты страху напускаешь? – заерзал на табуретке Лепила. – Я о таком и не слышал!

– О том, что американские шпионы паспорта скупают? Об этом даже по телевизору говорят, деревня ты.

Лепила совсем потерялся и уставился куда-то в пол. Потом поднял глаза на Француза:

– Ну, так чего? Все, что ли?

– Все, – кивнул Француз.

– Ну, я пошел?

– Иди.

– Иду. – Лепила упорхнул, озадаченный и испуганный. В таком разрезе, как представил Француз, его деятельность никогда ему не виделась. Соучастие, надо же! Понапишут законов, хрен в них разобраться простому вору!

А Француз подумал, что завтра расскажет все гостям. И умоет руки. Просьбу выполнил – и хватит. Дальше дел иметь с ними не хотелось. По виду эти армяне простые, но что-то есть недоброе, опасное в них. Одному богу известно, на что способны эти необузданные дети гор. А его поле деятельности – чужой карман. И в более серьезные дела лезть он не намеревался…

Глава 20

От громогласных причитаний нового потерпевшего у Маслова разболелась голова.

На сей раз судьба свела мошенников у автомобильного магазина с ярким представителем еврейского народа из Бердичева, в Российской империи входившего в черту оседлости. Черта оседлости щедро поставляла миру самых разных деятелей – отсюда вышли основатели Голливуда, сегодня держащие в руках американскую «фабрику грез». Там родились многие известные революционеры и чекисты. Были и художники, и ученые. Там же появился на свет и Лев Застенкер.

Все было при нем – и нос с горбинкой, и курчавые пейсы. И характерные для его народа обильные причитания о собственной нелегкой судьбе.

Оперативные сотрудники застали его в одиночестве в тесном кабинете следователя в Харьковском областном управлении внутренних дел. Завидев новых зрителей, он с готовностью исправного телевизора начал транслировать программу избранных жалоб на жизнь:

– Что я детям голодным скажу? Что я жене скажу? Что я всем скажу? Что Лева Застенкер дурак?

– Нет, товарищ, – покачал головой Маслов. – Скажите, что Лева Застенкер умный. Только нашелся-таки кто-то еще более умный.

Еврей с интересом посмотрел на муровца. И даже просветлел ликом:

– Молодой человек! А у вас в милиции, оказывается, встречаются вполне разумные люди. Поздравляю, вас хорошо воспитали.

– Были учителя, – кивнул Маслов. – А жуликов мы ваших найдем.

– И деньги вернете?

– Как получится. Может, и вернем.

– А можно не возвращать деньги? – спросил еврей.

– Это почему?

– Лучше верните их мне машиной.

– Во как! – изумился Павлюченков. – Гениальная мысль!

– Ну так как? – с надеждой посмотрел на сотрудников угрозыска Застенкер.

– Вы в милиции, а не в обществе «Автомотолюбитель», – напомнил Маслов.

– Ах да, я все забываю. И мне горько, что в тяжелый час милиция меня не защитила. Но это не ваша вина. Просто так получилось. – Мировая скорбь вернулась к потерпевшему. – Что я скажу детям? Что я скажу жене?..

Добиться от потерпевшего внятной картины происшедшего удалось с большим трудом. Его речь постоянно скатывалась то на стенания, то на проклятия в адрес извергов, поставивших на грань голодной смерти семейство скромного фотографа из Бердичева.

– Так вы будете говорить или мне забыть вас навсегда? – не выдержал Маслов.

После этого потерпевший почесал озадаченно макушку и дал внятные показания.

Схема действий «автомобилистов» не претерпела изменений. Они нашли человека, отчаявшегося приобрести «Москвич-412». А дальше было уже сыгранное не раз театральное представление с неожиданным благодетелем, суровым начальником, черной «Волгой». Только Госплана в Харькове не было. Его заменило Управление потребкооперации, которому якобы выделили для реализации отличившимся работникам одиннадцать «Москвичей». В залог потерпевшему жулики оставили паспорт, который теперь лежал перед Масловым.

На кабинет рухнула тишина – это громкоголосого потерпевшего попросили на время удалиться.

Маслов открыл паспорт, пролистнул его и заключил:

– Что и требовалось доказать. Опять Кривой Рог.

– Следы подчисток есть? – поинтересовался Павлюченков.

– Не видно. Подождем, что научно-технический отдел скажет. Скорее всего, паспорт тоже похищенный.

– Сто процентов.

– Чувствую, путь наш лежит в Запорожье.

– Только предлагаю сперва еще в одно место заглянуть. Смотри, Володь. Откуда у «автомобилистов» столько паспортов?

– Судя по тому, как украли пропуск у сотрудника Госплана, в шайке может быть профессиональный карманник.

– Работа по карману нервная и опасная. А когда десятки тысяч гребешь, так рисковать не каждый станет.

– Значит, покупают, – кивнул Маслов. Ему эта идея тоже приходила в голову.

– Следовательно, наши жулики крутятся в среде карманников. В Кривом Роге у меня среди этой публики кое-какие оперативные позиции имеются. Так что едем туда, – предложил Павлюченков. – И зададим одному человеку несколько вопросов.

– Главное, чтобы у него были ответы.

– Даже если и нет, он их найдет. Он из тех, кто всегда все находят, если их припереть…

Глава 21

Щедрое украинское солнце сегодня жарило немилосердно. Но на лавочках под сенью деревьев в городском парке было очень даже неплохо.

В западной части лесистого парка, в стороне от каруселей, мороженщиков и автоматов с газированной водой, располагался шахматный клуб. Там стояли столы, за которыми игроки азартно колотили фигурами по доскам, как костяшками домино. В основном играли пенсионеры в соломенных и матерчатых белых шляпах, в легких рубашках и косоворотках.

Давид, любивший шахматы, засмотрелся на позицию на доске. Усатый дед, похожий на Тараса Бульбу, победно стукнул конем и объявил своему партнеру – пожилому мужчине в тельняшке:

– Мат!

Играли здесь на деньги – по рублю за партию. Эдакий интеллигентский вид азартных игр.

Получив свой рубль, дед обратил свой взор на парнишку:

– Что, хлопец, сыграть хочешь?

– Времени нет, – покачал головой Давид.

– А чего тогда смотреть без толку?

– Знакомого ищу. Игнатием зовут. Рыжий такой.

– Тю-ю. Продул он мне две партии. И больше я его не видел.

– А когда? – обрадовался Давид удаче.

– Три недели назад.

– Я ему одну вещь должен вернуть. Где он живет?

– Ну, ты забавный, хлопец. Откуда мне знать?

– А фамилия его как?

– А оно мне нужно? Может, сыграешь? – Дед осмотрелся – желающих с ним играть не было. Видимо, он превосходил всех по классу и тщетно высматривал жертв.

Давид подумал: интересно, а какой был бы фурор, если сюда за доску посадить дальнего родственника из Баку шестилетнего Гарика Каспарова. Он в своем возрасте всех обыгрывает, родители говорят: мастером будет, а то и гроссмейстером.

– Нет, спасибо, – отказался Давид. – А он не сказал, когда будет?

– Да я кто, родственник ему? Когда три рубля лишних будет, тогда и придет, чтобы мне их продуть, – ехидно засмеялся дед.

Давид направился к своим спутникам и доложил:

– Был он здесь. Три недели назад. Никто тут не знает, как его найти.

– Молодец, племянник, – сказал Баграм. – Умеешь к людям ключик подобрать.

– А толку? – пожал плечами Шалый. – Не фортануло нам здесь. Пошли в пельменную.

Искомая «Пельменная № 3» располагалась на другом конце города. Баграм поймал такси.

За окном машины проносились купающиеся в зелени улицы Запорожья. Такси выехало на длинный, казавшийся нескончаемым проспект Ленина.

– На десять километров проспект тянется, – гордо возвестил таксист, как будто сам его построил. – Самый длинный в Европе!

Таксист трещал без умолку о том, что гостям города нужно посмотреть в обязательном порядке: ДнепроГЭС, набережную Днепра, Кафедральный собор. И непременно большой запорожский дуб, под которым казаки писали письмо турецкому султану.

Наконец, «ГАЗ-21» остановился около длинного желтого дома, на первом этаже которого располагалась искомая пельменная.

– Один рубль, – благосклонно округлил таксист девяносто пять копеек.

Баграм накинул ему еще два гривенника.

В узком длинном помещении пельменной толкались завсегдатаи. В заведении наливали водку в розлив, поэтому контингент подобрался соответствующий. В углу трое мужчин, по виду типичных колхозников, уговаривали поллитровку, запивая яблочным соком. Между столами бродил местный алкаш с пустым стаканом, выцыганивая хотя бы грамм «живой воды». Группа студентов уминала пельмени с чаем.

Путешественники приземлились за столик. И вскоре стали свидетелями душераздирающего зрелища. Двое работяг под пельмешки разлили по полстакана водочки и с вожделением готовились пригубить.

– Налейте, люди добрые, – возник возле них потрепанный ханыга.

– Бог подаст, – кинул небрежно один из работяг, не замечая, что ханыга осторожненько подбирается к нему. И прошляпил момент отчаянной атаки.

Ханыга схватил со стола стакан водки. Опрокинул содержимое в себя. Застыл на миг. По его лицу прокатилась блаженство. А потом он объявил:

– А теперь бейте меня!

Немая сцена. А потом долгий витиеватый мат и пинок по мягкому месту.

– Повезло, – прокомментировал Шалый. – У нас бы так по батареям отходили, что кровью бы харкал.

– Э-э, до чего водка доводит, – покачал головой Баграм. – Ладно, давай поедим, а потом за расспросы примемся.

– Ты музыку заказываешь, – кивнул Шалый.

– И блюда тоже, – хмыкнул Баграм.

Шалого армяне кормили за свой счет. Это было справедливо, учитывая, что работал он забесплатно.

– Пельмени возьмем? – спросил Баграм, поднимаясь, чтобы пристроиться в очередь на раздачу, а потом в буфет – здесь было самообслуживание.

– Тогда и остограммиться надо, – заметил Шалый. – Иначе пельмени не в радость.

Пельмени оказались немножко разваренными, но вполне приличными. Оглядевшись, нет ли еще какого-нибудь смертника, готового ринуться в последний и решительный бой за стакан водки, Давид разлил содержимое графинчика по рюмкам – себе по традиции отмерил меньше.

– Ну, чтобы нам фарт шел и век не видеть мусоров и нары, – поднял рюмку Шалый.

Давид из этой фразы осознал только, что речь идет о воровском счастье. Выпил. И подумал, что ему начинает нравиться подобная судьба, бесшабашный веселый кураж. И он уже понимал лихих людей, прожигающих так жизнь.

– Уходят наши времена, – неожиданно вздохнул Шалый, и его глаза затуманились. – Мало бродяг настоящих осталось. Вон Варнак, Малюта… Наш поселок, там братва конкретная и правильная, другие не выживают. Мы еще понятий придерживаемся. Ну, малолетки еще, у кого молоко на губах не обсохло, они за воровскую идею горой – но для них это игра. И всё…

– Людям покоя хочется, – сказал Баграм.

– В корень зришь, Кавказ, – кивнул Шалый. – Люди слишком хорошо стали жить. От страданий отвыкли. А доля воровская – это не только фарт, рестораны. Не только девочки и прикуривание от сторублевок. Это страдания.

– Правильно говоришь, – согласился Баграм. – Опасное это дело.

– Опасное. Вот тут все записано, – постучал Шалый себя пальцем по лбу. – Как вертухаи с вологодского конвоя прикладами охаживают на этапе и ты зубы выплевываешь, а потом в лазарете отлеживаешься, не зная, сдохнешь или нет. И как тебя на ножи ставят отщепенцы. И как на зоне в новом штрафном изоляторе хозяин сам ломом дыры в стенах пробивает, чтобы в мороз нам бодрее сидеть было. А потом вору, на бунт народ подбивавшему, приказывает руки к воротам прибить, как Христу.

– Тяжелая у вас жизнь, – сочувственно произнес Давид. – А зачем это все?

– Вот, молодежь, – кивнул Баграму Шалый. – А потому что мы хищники. В этом наша природа. И сами глотку перегрызем. И готовы, чтобы нам ее грызли. А эти все травоядные – наша добыча, – обвел он рукой вокруг себя. И замолчал. Угрюмо доел свои пельмени. Запил томатным соком.

– Поели? – не слишком ласково осведомилась официантка, подойдя к ним с подносом. – Посуду забирать?

Шалый с интересом посмотрел на нее:

– Ты Глаша?

– Ну и что? Среди родственников своих тебя такого не помню.

– Я Сивуху ищу, – произнес Шалый. – Где он?

– Да понятия не имею! – пожала плечами Глаша. – Как тебя зовут?

– Шалый.

– Никто мне, Шалый, про тебя не говорил. Поэтому давай посуду.

Шалый привстал и взял ее за локоть:

– Ты чего пасть, шмара, не по делу раззявила?

– Гражданин, я сейчас милицию позову!

– Что? – удивился Шалый и негромко произнес: – А я тебе морду попишу бритвой, когда с работы пойдешь. Поняла?

Женщина испуганно посмотрела на него. В его тоне что-то было такое, что она не стала, как всегда в таких ситуациях, кричать и скандалить.

– Где Сивуха? – прохрипел Шалый.

– Да не было его неделю. И когда появится – не знаю!

– И про Лепилу не спрашивал?

– Не спрашивал. Вас Лепила прислал?

– Он, родимый.

– Ну, так я передам. Когда Игнатий появится…

Глафира упорхнула.

– Э, где его теперь искать? – вздохнул Баграм.

– Найдем, – заверил Шалый. – Он у нас игрок…

Айратяны устроились в гостинице «Октябрь» почти в центре города, недалеко от Музыкально-драматического театра имени Щорса. Свободных мест, конечно, не было. Но Баграм, поколесивший немало по стране и знавший, как обращаться с гостиничным персоналом, понимающе переглянулся с администраторшей. Сунул в паспорт десятку. И армяне получили скромный двухместный номер с удобствами в конце коридора.

Шалый отправился на какие-то свои малины, к корешам, и сказал, чтобы его ждали с известиями.

Прошло три дня. Вынужденное бездействие армянам не нравилось. Они пару раз захаживали в рестораны. Гуляли по городу. Посмотрели в кинотеатре «Комсомолец», расположенном в сталинском доме с колоннами, слезливую индийскую мелодраму «Поэма в камне» с танцами, песнями и любовью. Давид расчувствовался до слез, Баграм плевался и давал циничные комментарии.

В кинотеатре Баграм попытался познакомиться с девушками, предложил продолжить беседу в ресторане, был отвергнут с презрением.

– Они гордые, – уважительно произнес Давид. Он слышал, что в Москве можно при желании найти женщину за деньги, хотя это и не особенно укладывалось у него в голове. Но здесь люди были патриархальные, и никакие деньги не помогут…

Шалый заявился в гостиницу в семь вечера. Он с трудом прорвался через швейцара. Выглядел осунувшимся, от него разило перегаром – видимо, время провел бурно. Но голос его был бодр и оптимистичен.

– В городе ваш Сивуха, – сообщил он.

– Где? – чуть не подпрыгнул на стуле Баграм.

– Не спеши, Кавказ. Сегодня вечером катран будет в одном местечке. Этот шнырь туда придет.

– И что?

– А дальше твое дело. Я тебе его нашел. Можешь кишки ему выпустить. Можешь деньги на молоко дать.

– Покажешь, где?

– Конечно, покажу…

Глава 22

«В США продолжаются летные испытания дальнемагистрального двухпалубного самолета «Боинг-747», совершившего первый полет в феврале этого года. Вмещающий более четырехсот пассажиров авиалайнер, по расчетам производителя, должен принять на себя основную нагрузку в авиаперевозках из Европы в США…

Латинская Америка. В преддверии футбольного матча между командами Сальвадора и Гондураса в Сан-Сальвадоре вспыхнули массовые беспорядки. В ответ на это в Гондурасе началось стихийное преследование сальвадорцев…»

Павлюченков нажал на клавишу и выключил стоящий перед ним на столике купе приемник, который перед этим он извлек из своего чемодана:

– Будем внимать тишине и пустоте.

– Да вы, батенька, йог, – хмыкнул Маслов.

Поезд тронулся. Отъехала назад платформа харьковского вокзала. Уже рассветало – пять утра. В Кривом Роге поезд будет около двух дня. Неплохо было, конечно, поспать, но сна ни в одном глазу.

Проводница собрала билеты и деньги за белье. Постели были уже аккуратно застелены.

– Вспомню молодость. Пообщаюсь с карманниками, – сказал Павлюченков.

– Работал по этой линии? – полюбопытствовал Маслов.

– Еще как. Шесть лет – в Днепропетровске и в Киеве. Эту шушеру как облупленную знаю. Занятная публика, я тебе скажу.

– Мне тоже пришлось по ним поработать.

– Я когда начинал, считал, что карманники – это низшая воровская каста. Самые никчемные люди, которых всерьез никто не воспринимает.

– Аналогично, – кивнул Маслов.

– А все с точностью до наоборот. Оказалось, что именно карманники и есть наиболее уважаемые воры.

– Это точно, – усмехнулся Маслов.

Он только пришел в МУР, грезил захватами бандитов, крупными делами, а его на «карманку» определили. По молодости и недомыслию у него было снисходительное отношение к этим воришкам – мол, мелочь по карманам тырят, дно преступного мира.

Он отлично помнил первое задержание. Взяли в ГУМе двоих воришек, одному шестнадцать лет, второму – под сорок. Заполняя протокол на старшего, Маслов задавал стандартные вопросы: фамилия, год рождения, образование.

– Образование высшее, – заявил вор.

– И что закончили? – скептически посмотрел Маслов на него и даже намека не разглядел на то, что у этого человека за плечами больше трех классов церковно-приходской школы.

– Институт имени Воровского, – улыбнулся, обнажив золотые зубы, карманник. – Факультет карманной тяги…

В скором времени Маслов убедился, что если на высшее образование воровские карманные премудрости не тянут – в этих «университетах» нет системности и научной базы, то к искусству эту деятельность отнести можно.

Вспоминались кадры из старого фильма «Приключения Оливера Твиста» – там старый вор обучал детей красть носовые платки на чучеле, увешанном колокольчиками. И не дай бог что зазвенит. Действительно, неосторожное движение может стоить карманнику свободы, а то и здоровья или даже жизни. Поэтому навыки оттачиваются годами.

Карманные кражи появились ровно в то самое время, когда изобрели карманы и кошельки. С той поры это наиболее устойчивый вид преступной деятельности. Нет ни одной страны, ни одного социально-экономического уклада, где изжили бы эту заразу. Карманникам выжигали клейма, отрубали руки, их сажали в выгребные ямы. В местах, по которым ехал сейчас поезд, в Запорожской Сечи, было одно наказание за кражу – смерть. И все без толку. Во многих странах публичные казни карманников, собиравшие толпы любопытных, пользовались особой популярностью у воров, срезавших кошельки. У Маслова иногда возникали мысли, что и при коммунизме, когда не будет денег и у всех все будет, обязательно найдется кто-нибудь, кто залезет в чужой карман. Что-то заложено такое в природе человека, что делает этот процесс волнительным и важным.

Уже работая с этими людьми, Маслов постигал, насколько это многогранное явление. Имеется множество способов краж, и профессиональные карманники обычно специализируются на каком-то одном, достигая в нем совершенства. Маслов задерживал однажды в метро старого ворюгу. Тот пошел в полный отказ. А потом выяснилось, что у него одиннадцать судимостей, все за кражу правой рукой из правого кармана, и ни разу ни в чем не признался, хотя всегда получал срок.

Есть среди карманников обнималы, которые в транспорте обнимают человека, якобы перепутав со старым знакомым, и вытаскивают кошелек. Есть съемщики, специализирующиеся на съеме с рук дорогих часов – наиболее продвинутые снимают с целым ремешком, другие его режут маникюрными ножницами или бритвами. Ширмачи – они, прикрываясь газетами, пакетами, подлезают к жертве и делают черное дело. Марвихеры, раньше работавшие в высшем свете, а сегодня промышляющие в театрах, дорогих ресторанах и гостиницах. Но основных категорий карманников две – это щипачи и писаки. Щипачи выдергивают кошельки. Писаки разрезают сумки с помощью «мойки» – куска бритвы или «писки» – заточенной до бритвенной остроты монеты.

В Москве карманников была всегда тьма-тьмущая, и Маслов с его ребятами из специальной группы не скучал. Карманнику нужно столпотворение, где люди прижимаются друг к другу, приходят в тесное соприкосновение, в чем многолюдная столица недостатка не испытывает. Кстати, по замашкам на карманников очень похожи «утюги» – извращенцы, получающие удовольствие, прижимаясь к особам противоположного пола. Их тоже приходилось неоднократно задерживать, а потом отпускать, щедро одарив матюгами, – ведь закона против них нет.

Поскольку действуют карманники чаще в группах, то за века своего промысла они наработали способы не только использовать толпу, но и создавать ее. Это называется «делать понты» – затевать какой-нибудь скандал или представление, которое соберет ротозеев. Маслов однажды сам видел, как колотили такие понты цыгане около колхозного рынка. Это было феерическое зрелище. У них был известный ворюга-карлик по кличке Коротышка Аденауэр. Использовали его подельники всегда очень изобретательно – то в форточку кинут, то в бидон из-под сметаны засунут, чтобы он со склада ночью товар выкинул. А для создания понтов его клали в детскую коляску, где он лежал, курил и матерился. Люди до того обалдевали, что и не замечали, как их карманы пустели.

Маслов читал закрытую статью одного криминалиста, который утверждал, что в среднем профессиональный карманник попадается на восьмисотой краже!

Помнится, старые оперативники показывали ему издалека уникума, которого прозвали Вольфом Мессингом, считая, что у того присутствует телепатический дар. Лет тридцать ровно через день он в час пик выходил на промысел на троллейбусные маршруты. И не попался ни разу! Стоило оперативнику, неважно как замаскированному, зайти в троллейбус, как он выходил на следующей остановке и шел домой, к семье и внукам.

Размах этого преступного промысла невозможно оценить, поскольку в большинстве случаев потерпевшие предпочитают в милицию не обращаться, считая, что деньги все равно не вернут, зато затаскают по инстанциям. И эта позиция не лишена оснований.

Работа оперативника по карманникам требовала ряда специфических навыков. Но было два базовых момента – застукать с поличным и не дать сбросить добычу. Бросил вор кошелек на пол – пиши пропало. Скажет – мало ли кто чего уронил, я не в ответе. Поэтому опера брали карманника с двух сторон за руки так крепко, чтобы тот лишнего движения не сделал, и в таком виде тащили в местное отделение – тут стальные руки Маслова приходились очень кстати. Эту композицию прозвали «скульптурная группа». Действительно, карманник и два держащих его за руки инспектора розыска напоминали героическую античную скульптуру.

Карманники не вызывали такой злости, как разбойники, грабители. Шуршали тихо по карманам, крали по мелочам, никого не убивали, если не считать их внутренних разборок, когда вполне могли за крысятничество замочить подельника, утаившего часть выручки. Но все равно они опозорили себя гнусными деяниями – в войну воровали хлебные карточки, иногда обрекая людей на голодную смерть. Да и вели себя порой агрессивно. В Ростове Маслов был в командировке – там свидетеля, давшего показания на карманника, через месяц полоснули бритвой по лицу со словами: «Это наши с ментами дела. Третьему там не место».

В Москве одно время между угрозыском и карманниками велись своеобразные боевые действия. В толкучке воры вполне могли ткнуть оперативника в спину шилом. Первый шрам у Маслова от руки преступника прочерчен на спине – подарок от щипача. Оперативники приноровились класть за ремень сзади книгу. И Маслов тоже стал засовывать за пояс книжку с твердой обложкой, которая сейчас стоит в книжном шкафу и хранит на себе следы подлых ударов. Оперативники в долгу не оставались и наказывали за такое жестко. Хотя по большей части относились к ворам лояльно, рукоприкладством излишне не увлекались. Чаще противостояние было своеобразной азартной игрой, когда интересно, чья возьмет.

В воровском мире карманники всегда были в авторитете и являлись его ядром. К налетчикам, убийцам, бандитам у профессиональных воров отношение настороженное, их редко пускают на верх иерархии. Вор должен воровать, а не стрелять. Другое дело карманник.

Советские исправительно-трудовые учреждения были для карманников катастрофой. Эти люди жили за счет чутких пальцев, делали упражнения, чтобы не терять их чувствительность, – кстати, оттуда пошло выражение «гнуть пальцы», значившее сперва не изображать крутизну, а лишь демонстрировать принадлежность к касте карманников. И вот этих «пианистов» бросали на грубую физическую работу. Поэтому именно они часто уходили в «отрицалово» – то есть выступали против тюремных правил, отказывались работать, затевали смуту. Гулаговское начальство в ответ платило им звонкой монетой – карманников прессовали, ломали им пальцы, чтобы неповадно было лазить по кошелькам. Одно время оперативники уголовного розыска тоже этим баловались – калечили пальцы особенно гнусным рецидивистам, но Маслов этого уже не застал…

В шестидесятые годы воровская идея начала затухать, воры в законе, блатная феня, понятия – все это постепенно уходило в прошлое. Преступный мир терял сплоченность, разваливаясь на отдельных индивидуумов, склонных к антиобщественной жизни. Дольше всех держались карманники. Они продолжали работать группами. Были у них авторитеты, отвечавшие за обучение молодежи, пополнение общака, выделение маршрутов, чтобы в одном автобусе не толкалось несколько групп. К такому авторитету оперативники сейчас и направлялись.

Сон все не шел. Проводница принесла чай в подстаканнике.

– Уверен, что твой человек поможет? – спросил Маслов. – Ты его три года не видел.

– Поможет, – заверил Павлюченков. – Он мне жизнью обязан.

– Как это?

– Я его из серьезных воровских разборок вытащил. Его на перо хотели посадить. И он знает, чем мне обязан.

– Благодарность – понятие эфемерное.

– Еще он знает, что я его закопать могу в три секунды. Поэтому никуда не денется… Может, давай спать?

Но поспать долго не удалось. В Запорожье в купе зашли две девчонки в цветастых платьях – как оказалось, студентки Запорожского сельскохозяйственного института, едущие на практику до станции Чертомлык. Павлюченков помог им пристроить чемоданчики. И девчонки уселись чинно, как на экзаменах, напротив оперативников – строгие и неприступные.

– Девчата, а вы слышали, как заяц устроился председателем колхоза работать? – спросил Павлюченков.

– Нет, – недоуменно посмотрела на него особо строгая брюнетка.

– Ну так слушайте…

В общем, следующие часы – это были сплошные анекдоты, житейские истории, взрывы смеха, шуточки, иногда фривольные, и нескончаемое балагурство. Павлюченков был в ударе, и Маслову невольно пришлось включаться в этот балаган, толкая замшелые одесские истории. При этом Павлюченков объявил, что они такие веселые, потому что журналисты-фельетонисты. Он сам спецкор «Крокодила» в Киеве, а Маслов – заместитель главного редактора «Мурзилки» из самой Москвы. Всё было принято за чистую монету.

На станции Чертомлык мужчины вытащили девушкам чемоданы на перрон. Распрощались. При этом Павлюченкова брюнетка даже чмокнула целомудренно в щечку.

Когда поезд тронулся, Маслов с облегчением вздохнул:

– Уф, ну и выдали мы концерт по заявкам.

– Да. – Павлюченков с оттенком грусти посмотрел на половину тетрадного листка, где аккуратным женским почерком были выведены адреса, имена и телефоны девушек. Положил в пепельницу и поджег зажигалкой.

Огонь быстро съел листок, так что едва не разлетелись искры, которые Павлюченков притушил, капнув из стакана чаем, и вздохнул:

– Двое детей и ревнивая, но любимая жена. Так что студенткам не хватит места в моем пламенном сердце.

– Зато языком от души помололи, – хмыкнул Маслов.

– Это да. – Павлюченков посмотрел на часы. – Скоро уже будем.

Он взял полотенце и отправился чистить зубы и умываться…

Кривой Рог встретил жарой и пылью. Вещи они оставили в камере хранения – некрасиво вести разговор, заявившись с чемоданами и сумками.

– Еще бы вспомнить, как нужное место найти, – задумался Павлюченков, стоя на Вокзальной улице.

– Сусанин, – поморщился Маслов.

– Я не Сусанин. Я только учусь… Нам направо, к улице Савельева…

Через десять минут они вышли на узенькую улочку из старых домов, где стоял дощатый павильон с надписью: «Изготовление ключей. Металлоремонт».

– Здесь и обитает Француз, – проинформировал Павлюченков.

В павильоне посетителей не было. Молодой парень со скрежетом пилил на станке металлическую заготовку. За стойкой, сидя на стуле, почитывал газету «Известия» пожилой мужчина.

– Привет честному народу, – воскликнул Павлюченков прямо на пороге.

Француз поднял на него глаза. Лицо его удивленно вытянулось, и радости в нем не читалось. Зато присутствовала плохо скрываемая досада.

– Здоров, коль не шутишь, – буркнул он, поднимаясь со стула и протягивая руку.

– Не рад мне? – вздохнул Павлюченков. – А я о тебе вспоминал все годы. Благо вспомнить есть чего.

Француз скривился.

– Поговорим? – спросил киевлянин.

– А это кто? – кивнул Француз на Маслова.

– А это наш человек. Надежный.

– Погуляй, – велел Француз своему племяннику. – Сходи домой, обед принеси.

Парень кивнул и покинул помещение.

– Не буду ходить вокруг да около, – сразу взял быка за рога Павлюченков. – По стране идет серия мошенничеств. По волчьим паспортам, которые все отсюда. Кому твои гаврики продавали паспорта?

– Так разве с ходу скажешь? Я же за спиной у каждого щипача не стою.

– Француз, вот только не надо вынуждать меня угрожать и унижать. Я это умею.

Француз задумался. Потом кивнул:

– Был такой шустрый парень. Сивухой кличут. Не местный, откуда-то из Ворошиловграда. Он покупал.

– Как выглядит?

– Невысокий, рыжий… – Француз слово за слово выдал все, что знал о Сивухе.

Маслов записывал его откровения в блокнот.

– Ну, бывай. – Напоследок Павлюченков похлопал главного карманника по плечу. – Спасибо за содействие.

– А, – только махнул рукой Француз.

Оперативники вышли из павильона. Им предстояло добраться до местного УВД. Там отметить командировочные удостоверения. Созвониться с Москвой и Киевом. И двигать дальше, в Запорожье.

– Ты заметил, что он юлил? – спросил Маслов.

– Он всегда такой, – хмыкнул киевлянин. – Не обращай внимания.

– Как-то быстро он все вспомнил. И показалось мне, что он еще что-то знает.

– Вряд ли, – возразил Павлюченков. – От меня он ничего утаивать бы не стал.

– Тебе виднее, – кивнул Маслов.

Но осадочек у него на душе все-таки остался…

Глава 23

Давид с детства охотился на самую разную дичь. В том числе и на волков. Вот и то, чем он занимался сейчас, напоминало ему охоту. Только не на зверя, а на человека.

Армяне третий час сидели в засаде. Расположились на пригорке, откуда открывался вид на поселок. Совсем рядом переливались огни большого города. Новые районы Запорожья наступали на окрестности и вскоре неминуемо поглотят их. Ну а пока здесь были невзрачные деревянные дома в окружении садов и лесопосадок. Тишина – только собаки брешут да проедет редкая ночная машина. И еще невнятные возгласы иногда доносились из находящегося под наблюдением дома.

Дом был просторный. Во дворе стоял мотоцикл «Урал». За домом шли ряды плодовых деревьев. Ухоженный участок освещала болтающаяся под порывами ветра лампочка на столбе. Она давала возможность различить людей, иногда появляющихся на пороге, чтобы покурить. Вся надежда была на Давида, что он с его зоркими глазами разглядит рыжего мошенника.

Показывая издалека нужный дом, Шалый заверил:

– Человек сказал, что Сивуха будет на катране обязательно. Только вы не светитесь. Там собираются люди ушлые, не вам чета. И у них ухи на макухе.

Катран – это такое местечко, где собираются уважаемые люди поиграть в карты на деньги. Когда-то, до революции, это были клубы и рестораны, но советская власть загнала азартных игроков в подвалы, бани, заброшенные цеха, избы, а то и в леса – бывало, игра шла на расставленных на лесных полянах столах.

Когда еще не стемнело, было отлично видно, как на катран прибывают люди – кто на такси, кто на мотоцикле с коляской, а кто и пешком от автобуса. Народу набилось немало.

Как стемнело, армяне выбрали позицию в одичавшем вишневом саду за жесткой изгородью кустарника. И теперь терпеливо ждали.

Был первый час ночи. Висела полная луна с четкими очертаниями лунных морей. Идиллия и тишина. Но Давида природные красоты и ласковое тепло этого вечера волновали мало. Нервы его были натянуты, как канаты. И в голове крутилось – засада, охота…

План был простой – высмотреть Сивуху, когда он будет выходить. А дальше по обстановке. Лучше, конечно, проследить за ним, узнать, где его логово. Потом, как в кино, продолжать слежку и вызнать, где живут его соучастники. А дальше? Дальше видно будет. В одном Давид был уверен наверняка – тогда мошенники ответят за все обиды…

Время шло. И настроение у Давида менялось. То его колотил нервный озноб, то находило веселое воодушевление. То он жаждал боя, то страшился его. То хотелось, чтобы немедленно появился тот проклятый жулик. То вдруг казалось – лучше бы его никогда не найти и ничего не делать. Все это происходило от тягостности ожидания, когда начинают лезть в голову ненужные мысли, и воля слабеет…

Хлопнула дверь дома, и Давид едва не подскочил. Сердце екнуло и заколотилось.

Из дома вышел человек.

Давид напряг все свое зрение. И едва не закричал ликующе во весь голос, но вовремя прикусил язык, ткнул локтем Баграма и прошептал:

– Это рыжий негодяй. Я уверен.

Баграм кивнул и осторожно двинулся вперед.

Они старались передвигаться бесшумно, держа дистанцию, чтобы не насторожить Сивуху, но и не упустить его. Но тот даже не оглядывался. Он был весь в своих мыслях и переживаниях. Что-то бормотал под нос, а иногда во весь голос восклицал:

– Суки!.. Фуфлыжники!.. Каталы, мать их!

Он прошел мимо садов, заборов домов. Дальше дорога огибала пруд и выходила на шоссе. Там можно поймать попутную машину до города. Этого допустить было нельзя, потому что тогда преследователи его потеряют. У них самих машины не было. Баграм хотел хорошо заплатить какому-нибудь таксисту, чтобы тот ждал их как раз на такой случай. Но это опасно – лишние свидетели. Да и Шалый заверил, что игра продлится до утра, а там уже автобусы будут ходить.

Сивуха дошел до трассы. И встал на дороге. Мимо него пронесся грузовик, не остановившийся от взмаха руки.

– Сука! – послал ему вслед заряд ненависти рыжий жулик и стал ждать следующую машину.

«Все, нужно действовать», – решил Баграм и направился к Сивухе.

Пролетела мимо легковая машина, даже не притормозив. Мало любителей останавливаться по взмаху руки незнакомого человека темной ночью на темной трассе.

Когда жертву и преследователей разделяло метров пять, Сивуха, почуяв неладное, резко обернулся. И уставился на темные силуэты, от которых исходила явная угроза.

– Сивуха, – окликнул его Баграм как можно более беззаботно. – Брат, поговорить надо. Надолго не займу.

По напряженному виду жулика было видно, что он готов в любой момент дать стрекача. И тогда гоняйся за ним по полям да буеракам.

– Ты кто? – спросил он.

– Баграм. Дельце одно есть.

Сивуха отступил на шаг. И тут Баграм неожиданно легко для его массивной фигуры рванулся вперед.

Сивуха отпрянул. Но ничего не успел. Мощный удар кулаком в лоб сшиб его с ног и на несколько секунд погасил сознание.

– Попался, змей ядовитый, – удовлетворенно прошептал Баграм, прижимая его коленом к земле и зажимая ладонью рот. Пленник не должен заорать и переполошить всю округу.

Давид стоял рядом, не зная, чем помочь дяде.

– Давай, – кивнул ему Баграм.

Давид извлек из тряпичной сумки мясницкий нож и продемонстрировал его пришедшему в сознание пленнику.

– Видишь нож? – спросил Баграм. – Мы им тебе голову отрежем, если бежать захочешь. Идешь тихо, ровно. Поговорим – отпустим.

– Вы кто? На хрена все это? – сипло спросил Сивуха.

– Все узнаешь.

С другой стороны трассы шли один за другим пруды и лесопосадки. Там, под сенью деревьев на берегу, Айратяны учинили допрос пленного.

Мошенник сидел на корточках съежившись, будто от холода. Баграм навис над ним, задавая вопросы. А чуть поодаль в стороне стоял Давид, гордый, что ему доверили тесак, – так, наверное, радовались рыцари после посвящения, получив меч.

– Расскажи, как ты наши деньги украл, – потребовал Баграм.

– Что? Деньги? Ваши? – удивился Сивуха. – Я ничего не краду. Иногда в карты играю. Вот и весь грех. Вы ошиблись.

– Ошиблись, да? Я тебя помню, вонючий хорек! – взорвался Давид, подавшись вперед.

Баграм вытащил небольшой металлический фонарик, щелкнул кнопкой и осветил лицо Давида:

– Узнаешь?

– А, тот щенок, которому мы в Ярославле ткань продали.

– Не продали! – возмутился Давид. – Деньги взяли, подлый обманщик!

– Ну, взяли. С тканью не получилось. Бывает, – развел руками Сивуха. – Извиняйте.

– Рассказывай, с кем грабил, – потребовал Баграм. – Все говори. Если жить хочешь.

– Хочу, – кивнул Сивуха. – Еще как хочу.

Он оценил обстановку. Надо же так попасться! И ведь не смыться, как обычно…

Сивуха с детства очень хорошо бегал. У него были легкие ноги, и, возможно, он достиг бы больших спортивных успехов, кабы пошел по этой стезе. Но ему больше нравились чужие карманы, чем рекорды. Оно и неудивительно, когда ты из послевоенного голодного детдомовского поколения. Твоя жизнь – это фиксы, кепочки, блатная романтика. И первый срок по малолетке за карманную кражу. В колонии он закончил школу, с трудом натянув тройку по русскому языку и получив заслуженные пятерки по химии и математике. Освободившись, пристроился помощником снабженца на товарную базу. Там начались для него настоящие университеты. За годы работы со своим начальником он узнал, что такое документация, печати, подписи. Приобрел специфические навыки – такие, как подделка накладных. Начальник был знатным мошенником и добросовестно готовил себе смену. А Сивуха хватал все на лету.

Однажды все пошло прахом. Снабженца взял ОБХСС. Сивухе следователь прокуратуры хотел тоже вменить статью, но передумал – доказательств не хватило.

После этого Сивуха вернулся к старому ремеслу – карманным кражам. Попался, сел во второй раз. На лесоповале заработал язву и хронический бронхит – хорошо, что не туберкулез. И возненавидел физическую работу. Поклялся, что никогда по своей воле не будет ей заниматься. Его руки созданы не для этого.

После отсидки пристроился в бригаду катал. Работали они в поездах, обыгрывая в карты незадачливых пассажиров. Однажды их чуть не убили, но Сивуха убежал. Потом опять лазил по карманам – огрубевшие пальцы стали подводить, и его ловили. Он убегал. В какой-то миг понял, что не хватает выдержки и душевных сил, чтобы дальше шарить по карманам с риском ареста или избиения. Ему перестало фартить. Его опять ловили за руку, и он опять убегал. Он стал бояться. По идее, с таким настроем ему пора было завязывать с кражами, но он не мог представить, как это – работать на государство, получать копейки и не играть на деньги в карты.

Тогда он решил переквалифицироваться на мелкие мошенничества. Собирал деньги на помощь жертвам американской агрессии против Вьетнама, взносы с пенсионеров для получения нового пособия. Опять попадался и убегал. Все время ходил по грани. И докатился до сбора денег за белье в поездах. Где и был взят в оборот Королём.

Король быстро понял, какое сокровище ему попалось. Он видел разностороннего невостребованного специалиста, который может лазить по карманам, подделывать документы, знает, как получать товар, выписывать накладные и еще тысячу премудростей снабженца. И при этом понятия не имеет, как свои таланты применить на практике. Началось их плодотворное сотрудничество. Они обманывали предприятия, получая по фальшивым документам товар. Обманывали покупателей, желающих купить товар. Потом занялись «торговлей» машинами.

Заслуги Сивухи перед шайкой были огромны. Это именно он, побывав еще в бытность помощником снабженца в Госплане и обладая феноменальной зрительной памятью, предложил Королю провести там аферу со «сквозняком» – когда заходишь с деньгами в одну дверь и выходишь в другую, о которой потерпевший не знает. И под авторитет этого учреждения они взяли очень хороший куш. Это Сивуха покупал и подделывал паспорта. Это он, перебарывая былые страхи, вытягивал из карманов пропуска в различные учреждения и переделывал их.

Король честно делил добытое по трудовому вкладу. А Сивуха честно проигрывал значительную часть немалой добычи в карты. Хотя того, что оставалось, хватало на небедную жизнь с избытком.

Сивуха был доволен новой жизнью. Но по опыту знал, что однажды придется снова убегать. Вот это время пришло. Только бежать он не мог. Его взяли в стальные клещи.

– Ты мне все расскажешь, – заявил Баграм. – И посидишь под замком, пока мы проверим. Если врешь, мы тебя будем пытать, как в гестапо. А потом убьем. Мы это сделаем, потому что ты нас сильно обидел.

– Ишаками назвал, хорек! – шагнул к пленному Давид, в груди которого продолжал клокотать вулкан, который и не думал униматься – вот-вот взорвется наподобие Везувия и погребет все под слоем магмы и пепла.

– Итак, кто с тобой был? – продолжил Баграм.

– Король, – буркнул Сивуха.

– Как зовут Короля?

– Лилиан. Фамилию не знаю. Мы как-то по фамилиям не очень.

– Где живет?

– Город Шаталовск. Это здесь, в Запорожской области.

– Можешь показать его дом?

– Могу…

Баграм задал еще несколько вопросов. Сивуха отвечал на них четко и полно.

– А теперь скажи, куда наши деньги дел? – спросил Баграм.

– Нет денег! – воскликнул Сивуха.

– А где они?

– Лилиан немного давал. Да и те я в карты проиграл. До копейки, – не моргнув глазом соврал Сивуха.

– Лжешь же, – усмехнулся Баграм. – Отдашь свою долю. В двойном размере.

– Почему в двойном?!

– За обиду.

– С Лилиана спросите!

– И с него спросим. Не бойся.

Баграм отступил, посмотрел на пленника и рассмеялся. К нему вернулось хорошее расположение духа. Они все сделали. Они нашли обидчиков. И те все вернут. Да еще с прибавкой!

Сивуха покосился на армян. Те немножко расслабились, давая ему шанс. И в нем включились инстинкты зайца. А заяц в критических ситуациях бежит.

Сивуха пискнул и перекатился под ноги Баграма. Армянин, не ожидавший такой прыти, упал. А мошенник бросился со всех ног в темноту.

Он был свободен.

Он был уверен, что его никому не догнать…

Давид видел, как пленный, опрокинув дядю, бросился бежать. И тут в голове будто граната взорвалась – такая волна ярости накрыла его.

Он тоже бегал очень хорошо!

Они промчались по берегу пруда. Перепрыгнули через кусты. Давид едва не сломал ногу о выступающую из земли бетонную плиту. Но удержался на ногах и только быстрее рванул вперед.

Дистанция не сокращалась, но и не увеличивалась – охотника и дичь разделяло каких-то пять метров.

Давид не думал, что делает. За него думал хищник, проснувшийся в нем. Подхватив деревянную палку, валявшуюся на земле, преследователь метнул ее вслед беглецу.

Палка ударила по ногам. Сивуха споткнулся и, пролетев вперед, пропахал лицом землю. Встал на четвереньки. Попробовал подняться. И тут сзади налетел Давид.

– На, хорек! – заорал он.

И воткнул нож во что-то мягкое.

Сивуха завизжал.

Этот крик ударил по ушам Давида. Ему захотелось заткнуть эту глотку. И, примерившись, он воткнул еще раз нож в спину. И еще раз.

А затем уселся рядом с телом.

Волна ярости схлынула. И осталось непонимание – что же он сейчас сотворил.

И тут он осознал – назад содеянного уже не повернуть. Встал, пошатываясь. Оглянулся на подоспевшего дядю.

– Ты его убил? – как-то спокойно, без эмоций, спросил Баграм.

– Да.

– Нехорошо получилось… Давай сбросим тело в пруд…

Глава 24

Начальник уголовного розыска Запорожской области Андрей Туранов был приземистым мужчиной с седым бобриком жестких волос. Вид он имел простецкий – казалось, его только оторвали от токарного станка и отправили заседать в президиуме, нацепив рубашку и галстук, чтобы не стыдно было. В прошлом году ему стукнуло пятьдесят, о чем говорил поздравительный адрес любящих коллег в рамке на стене. На входе в УВД на доске почета висел его портрет в подполковничьей милицейской форме и при всех регалиях – двух орденах Славы и ордене Отечественной войны. Значит, повоевал, еще будучи совсем молодым, отважно и честно, – такие ордена зазря не дают. С его круглым конопатым лицом явно контрастировали цепкие ироничные глаза.

Павлюченков знал его давно, так что встретились они как старые друзья, похлопали друг друга по плечам, после чего перешли к делу.

Туранов выслушал внимательно гостей и кивнул:

– Помню ориентировки по этим мошенникам. Мы паспорта похищенные проверяли. Вы уверены, что эти артисты-куплетисты из наших краёв?

– Скорее всего, – сказал Павлюченков. – Или они имеют сюда притяжение.

– Выходит, мы их прошляпили, – развел руками Туранов. – И как, министерство за недосмотр карать будет?

– Кровью искупите, – хмыкнул Павлюченков. – Но этих ребят надо найти.

– Будем искать. Что у вас есть на них?

– Много чего. – Павлюченков открыл кожаную папку и начал раскладывать на столе фотографии с паспортов, описания, схемы.

Гости изложили начальнику розыска диспозицию, выдвинули свои соображения. Вскоре все увлеклись, предлагая оперативные комбинации, просчитывая ходы. Занятие это затягивает, как шахматная игра.

– Надо их на свет божий вытянуть, – предложил Павлюченков. – Через агентуру мульку запустить, что…

Договорить ему не дал звонок аппарата внутренней связи.

– Туранов у аппарата, – по-старомодному объявил начальник розыска. – Да, слушаю… Где?.. Когда?.. Группу направили? Выезжают?.. Понял. Дежурную машину к главному входу, я выхожу.

Он раздраженно кинул трубку на аппарат и произнес:

– Примета такая есть: приехали из министерства – жди вскоре ЧП.

– А что случилось? – спросил Маслов.

– Убийство. Без лиц.

– Это не мы, – не удержался Павлюченков.

– Шуткуешь все, Райкин ты наш милицейский, – поморщился начальник угрозыска. – А нам раскрывать… Так что с вашими мошенниками придется повременить.

Нераскрытое убийство означало, что все управление будет стоять на ушах и на командировочных, пусть даже из Москвы и Киева, станут смотреть как на помеху. Какое там мошенничество, когда людей режут ножами?

Туранов поднялся из-за стола, взял толстый блокнот и сказал Павлюченкову:

– У Пасько в кабинете подождите. Заодно у него узнаете все, что вам надо.

И тут Маслова подтолкнула вперед мягкая лапа его интуиции.

– А что за убийство? – поинтересовался он.

– Поселок Лубянино около города. Там испокон веков всякий сброд селился. Рядом с ним из пруда выловили труп со множественными ножевыми. Местные его как своего не опознали.

– Может, сами и укокошили?

– Быстрые вы, москвичи. Труп нашли только что. И явки с повинной на нем не было.

– Это осложняет дело, – хмыкнул Маслов. – Мы с вами.

– Решили в нагрузку убийство еще взять висяковое? – невесело улыбнулся Туранов.

– Москва правильно мыслит, – встрял Павлюченков. – Я как представитель министерства обязан выехать…

Внизу ждала новенькая синяя «двадцать четвертая» «Волга» с надписью «Милиция» – этих машин в СССР было выпущено пока только две сотни штук, и одна каким-то непостижимым путем оказалась в Запорожском УВД в качестве разъездной машины дежурной части. Когда садились в нее, со двора, подвывая сиреной, вырулил «рафик» с оперативной группой – следователем прокуратуры, оперативником, экспертом-криминалистом и кинологом с собакой. По дороге они возьмут судебного медика – и будет полный комплект.

Маслов с интересом расположился в салоне новой «Волги» и пощупал мягкие матерчатые сиденья. Машина сорвалась с места.

– Не было печали, – сокрушался Туранов. – Не поверите – уже два месяца по всей области ни одного убийства. Только тяжкие телесные были. И одно изнасилование, да и то по пьяному делу в овине – заявительница быстро заяву забрала. Затишье такое, душа радовалась. Лишь мелкие воры и грабители досаждали. И вот, пожалуйста.

– Все дело в зебрах, – авторитетно объявил Павлюченков.

– Ты что, Олегыч, какие зебры?

– Жизнь полосата, как зебра. Белая полоса – нет убийств. Черная полоса – неопознанный жмур, да еще назойливые приезжие из министерства с их мошенниками.

– Ну ты, Олегыч, в жизни толк знаешь, – хмыкнул начальник розыска.

– У верблюда два горба, потому что жизнь борьба…

Машина выехала за город. Место происшествия увидели издалека. Справа от шоссе стоял патрульный «Москвич» с мигалкой. Рядом застыл недавно виденный дежурный «рафик», как-то умудрившийся прилично обогнать «ГАЗ-24». Толпился народ – милицейское оцепление, зеваки. Около пруда суетился следователь, сопровождаемый понятыми, как турецкий паша янычарами. Криминалист фотографировал окрестности. Судмедэксперт задумчиво рассматривал труп.

«Волга» остановилась за «рафиком».

Туранова постовые знали в лицо, поэтому сразу пропустили на место происшествия, четко откозыряв.

Сотрудники угрозыска подошли к трупу, уткнувшемуся лицом в землю. На нем были светло-бежевые брюки и белая нейлоновая рубашка. На ногах одна сандалия, вторая затерялась где-то в пруду. Рыжие волосы спутанные и мокрые, но ему уже не сушить их и не причесываться перед зеркалом. Он теперь полностью в ведении патологоанатомов и судебных медиков. Ему теперь все равно…

Маслов не любил таких зрелищ. Его всегда шокировало, что настает момент, когда из тела уходит жизнь. И от человека, который еще недавно говорил, шутил, надеялся, остается на этом свете только оболочка. Что-то в этом вечном вращении жизни и смерти было неправильное.

– Время наступления смерти? – спросил Туранов долговязого седого судебного медика в соломенной шляпе и с саквояжем, полным всяких нужных вещей.

– Сейчас точно не скажу, – отозвался тот. – На глазок – менее суток.

– Причина смерти? Множественные ножевые?

– Похоже, да. Сейчас осматривать буду.

Подошел следователь. Присел на колено, заполняя новомодной шариковой ручкой протокол осмотра места происшествия, под который подложил бумажную папку.

– Итак, приступаем. – Судебный медик надел резиновые перчатки и перевернул тело.

У Маслова екнуло сердце. И он произнес, не веря своим глазам:

– А ведь это наш человек.

– В каком смысле? – обернулся к нему Туранов.

– Это один из наших аферистов…

Глава 25

Мать и сын уютно устроились в плетеных креслах на террасе. Шуршали кроны деревьев. Пересвистывались птицы. Щелкали цикады. Сельская пастораль.

Было жарко. На низком столике стоял сифон, представлявший собой стеклянный сосуд в форме снаряда, стянутый металлической сеткой, – чтобы не взорвался. В него заливалась вода или сок, потом вкручивался патрон с газом, и получайте газировку на любой вкус. Нажимаешь на рычажок, и она бьет из носика под напором в стакан. Или в хрустальный бокал, как тот, который сейчас держала Мария Илизаровна.

– Как вы съездили в Харьков? – спросила она.

– Прошло все складно, – ответил Лилиан. – Не поверишь – клиент оказался классическим евреем. Все плакался и старался выгадать каждую копейку, когда ему намекнули, что услуга денег стоит.

– Выгадал?

– Самую малость. Мы стойко стояли на своем – триста рублей сверху.

– Правильно, – похвалила Мария Илизаровна. – Иначе он насторожился бы. А видя, что вы отчаянно торгуетесь, поверил в искренность ваших намерений.

– И где хваленая еврейская хитрость?

– Сынок, как говорил твой отец, любой человек хоть раз в жизни примерил на себя костюм обманутого простофили. И национальность, профессия тут не играют никакой роли.

Король протянул к сифону свой бокал, и хрусталь чуть не разлетелся от напора газировки с малиновым сиропом.

– Глаза у него жалостливые были, – вздохнул Лилиан. – Мне иногда кажется, что мы поступаем с людьми слишком жестко.

– Что? – Мария Илизаровна, как копьем, пронзила его презрительным и холодным взором.

От такого взгляда у сына сразу все леденело внутри, ему хотелось извиняться и каяться. Но сейчас он выдержал его.

– Тебе, – размеренно, будто вбивая гвозди, произнесла Мария Илизаровна. – Жалко. Этот. Плебс?

– Ну… – Король сам не понимал, зачем затеял этот разговор. Какое-то дурное предчувствие последние дни точило его, как жук-короед. С детства он не сомневался в своем праве разводить людей и забирать их имущество. А тут что-то кольнуло.

– Ты мое мнение знаешь, – сказала она. – Нам нет причин стесняться брать у совдеповского государства и его жалкого плебса то, что нам необходимо. Они грабители. Они захватили нашу страну. Наше имущество. Мы просто возвращаем свое. И тут двух мнений быть не может.

– Ты, как всегда, права.

– С таким настроем нельзя работать, сын. Тебе нужно отдохнуть. Ты и так слишком много сделал за последний год.

– В Крым, – мечтательно произнес Король. – Или на Кавказ. Пить вино и греться на солнце.

– Правильно… Но ты не договорил, как там все прошло.

– Опять Сивуха отколол номер.

– Что?

– Не выдержал и ввернул тому самому еврею что-то едкое про черту оседлости.

– Ему нравится обижать людей… Сын, тебе придется расстаться с ним. Он непредсказуем и опасен.

– Я тебе уже говорил – без него мы бы и трети не заработали.

– Мое дело предупредить…

В комнате зазвонил телефон. В поселке телефоны были редкостью. На улице всего в двух домах – у них и у директора райпищеторга. Лилиан выбил его установку всеми правдами и неправдами. Он всегда выбивал все, что нужно. И от соседей он сумел легко и непринужденно отделаться. Те сперва все норовили позвонить «родственнику, который беспокоится», «мастеру, которому надо сказать, что сегодня не буду». И получали ответ: «Вон, телефон-автомат недалеко, две копейки – и говорите сколько хотите». Да и вообще Король сумел себя здесь поставить. Соседи считали его большим начальником или знатным куркулем, говорили с ним уважительно. Даже местные алкоголики не выпрашивали у него рубль взаймы. Хотя им он с барского плеча иногда и подкидывал копеечку-другую.

– Кто это такой настойчивый? – произнес Король, подойдя к ярко-красному телефону «ВЭФ», стоявшему на тумбочке рядом с диваном.

Ему этот звонок не понравился. Не ждал он сегодня ни от кого звонков. Дурные предчувствия вновь нахлынули. Слишком удачно у них все шло. Должен быть какой-то обрыв в этой полосе везения. И тогда брякнешься так, что костей не соберешь… Тьфу, ну и мысли!

Король решительно взял трубку и резко произнес:

– Алё, говорите!

– Король, это Спиридон, – послышался сдавленный голос Мартышкина.

– Что у тебя?

– Я с Сивухой должен был сегодня встретиться… Ну…

– Что ну?!

– Не пришел он на встречу…

– В чем трагедия?

– Он вчера на катран собирался. Деньги спустить.

– Вот же сученыш. – Пока мама не слышала, Король мог не стесняться в выражениях. – Говорили ему, чтобы среди блатных не светился, черт рыжий!

– Ну и все.

– Что все?

– С людьми я говорил… Пришили Сивуху.

– Что?! – завопил Король. – На катране?!

– Нет. Рядом. Сегодня труп нашли. Там весь уголовный розыск и прокуратура.

– Кто его?

– Нашлись добрые люди, – нервно хмыкнул Мартышкин.

– Вот же… – Король хотел витиевато выругаться, но сдержался. – Вот что, Примат. Давай двигай оттуда! Чтобы через час тебя в городе не было.

– Куда? К тебе?

– Ты совсем сдурел? К себе! Сиди тихо, как мышка. Пойди, пенсию получи. С ветеранами доминошку забей.

Мартышкин был инвалидом, поэтому получал пенсию, что давало ему преимущество – ни один участковый не предъявит нарушение статьи о тунеядстве. Сам Король был вынужден выкручиваться разными способами. И у него это получалось – где он только не числился, плюнув на зарплату и заботясь только о трудовой книжке. Реально трудиться на какой-либо общественно полезной работе он был просто не способен.

Король вернулся на террасу и устало рухнул в плетеное кресло. Накатил себе еще газировки и осушил бокал одним залпом.

– Что случилось, сын? – спросила Мария Илизаровна.

– Сивуху порезали. Насмерть. Кто – неизвестно.

Мария Илизаровна выпрямилась, сразу как-то собралась. От былой дачной расслабленности не осталось и следа.

– Я тебе говорила, – процедила она.

– Ну да, говорила.

– Наше счастье, если его пришили за фуфлыжничество или передергивание карт.

– Очень может быть.

– А если кто из ваших терпил очухался и на мокруху пошел? – Она сверкнула глазами.

Весь лоск потомственной дворянки слетел в один миг. Она и не замечала, как щедро сыпала блатными выражениями – не стесняясь и без запинки. И глаза стали злые, решительные. Теперь это была отчаянная и опасная Машка Пулеметчица – та самая, которую помнили несколько поколений жуликов.

– Вот что, Лилиан. Тебе когти надо рвать. Притом в темпе.

– Куда?

– Сивуха ведь не знал точно, где Примат живет?

– Даже фамилии его не знал.

– Вот и езжай к Мартышкину. Там отлежишься до лучших времен.

– Мне еще в Запорожье надо. Кое-какие дела там.

– Только будь осторожен… Очень осторожен.

– Не первый день живу.

– Я тебе отсемафорю, если все нормально будет.

– А ты? Если Сивуха наколол тебя? – заволновался Король.

– Не бойся. Я отобьюсь, – заверила Мария Илизаровна…

Глава 26

Баграм не стал ругаться, упрекать своего племянника. Когда они с трудом добрались до гостиницы и смогли перевести дух, он только и сказал ему устало:

– Запомни. Сначала думай – потом делай. Иначе долго не проживешь.

– Запомнил, – кивнул Давид и как-то по-детски добавил: – Я больше не буду.

– Будешь не будешь – жизнь покажет. Главное, чтобы ты делал то, что надо, а не то, что хочется…

В голове у Давида было пусто. Бурных эмоций не было, а те, которые присутствовали, – все какие-то блеклые, ненастоящие. Ни сожаления, ни страха – только их оттенки. Возникали в сознании картинки – этот самый рыжий жулик, его побег, нож в руке, легкий треск, с которым лезвие входит в тело. Будто смотришь кинофильм и это тебя лично не касается.

Когда Давид застрелил Лесничего, переживания накатили на второй день, в сознании раз за разом прокручивалась схватка в горах. Были и страх, и какое-то сожаление, хотя негодяй его не заслуживал, и гордость. А теперь никаких особых чувств не предвиделось. Это что, значит, он привыкает к такой работе? Говорят, некоторым начинает нравиться убивать людей. Давиду не нравилось. Ему было все равно. И это его бесчувствие даже пугало.

Он повалился на кровать и сразу заснул. Проснулся через три часа. Вспомнил все разом. Состояние его нисколько не изменилось. И угрызений совести не почувствовал.

Баграм сидел за узким столом и пил чай, задумчиво смотря в окно на улицу, где рабочие заносили дверные рамы в строящееся напротив гостиницы трехэтажное здание.

– Ты так и не поспал? – спросил Давид.

– Э-э, сон и аппетит совсем пропали.

– Нам что, теперь о том хорьке жалеть?

– У нас теперь ни мошенника, ни его денег.

– Но мы же отомстили. Дедушка Варуджан будет доволен.

– Давид, ты наивный не по годам. Чем доволен? Что мы убили человека вместо того, чтобы наказать его деньгами? Или тем, что мы упустили их главного и теперь не знаем, где его искать?

После того как Сивуха испустил дух, Баграм не побрезговал и обшарил его карманы. Нашел там паспорт на имя Игнатия Самуиловича Сивухина, прописанного в Ворошиловграде. Было еще несколько пачек таблеток и двести рублей. Купюры он тоже взял – деньги лишними не бывают. Но ни записок, ни каких-то бумажек, блокнотов – ничего, что могло бы навести на его соучастников, в карманах не было и в помине. Вернувшись в гостиницу, Баграм переписал данные из паспорта, а затем с ожесточением изорвал его на мелкие кусочки, которые сжег в раковине. А обложку методично изрезал ножницами и утопил в унитазе.

– Этот Сивухин сказал, что его начальник в Запорожской области живет, – произнес Давид. – В каком-то Шаталовске.

– Как там его искать? Ходить от двора ко двору? – Баграм сунул кипятильник в чашку и воткнул вилку в розетку, хотя это и запрещалось гостиничными правилами. За последний час он уже выпил две чашки чая – крепкого и черного, как его жизнь.

– А Шалый? – спросил Давид.

– Ты думаешь, ему захочется помогать убийцам? Это уже совершенно другой оборот, чем просто искать должников. Скорее всего, мы его больше не увидим.

– А Варнак?

– Да и Варнак вряд ли поможет. Они свое дело сделали – нашли. И теперь наши заботы – это только наши. И больше ничьи.

– Тогда поедем. И будем обходить дом за домом.

– Э-э, – махнул рукой Баграм.

Он вымотался. Когда идешь по следу – усталости не замечаешь. Но стоит остановиться, и она всей тяжестью ложится на плечи. Да и возраст – все-таки сорок лет не двадцать. Уже не мальчишка. Да, он матерый, неглупый, с жизненным опытом, но энергия уже не та. И все чаще задумываешься – а зачем все это надо?

Баграм попытался отринуть дурные мысли и сказал:

– Ты прав, Давид. Будем искать. Пока не знаю как, но мы найдем его…

Они решили завтра выписаться из гостиницы и выдвигаться в Шаталовск – дотуда около ста километров. Что они там будут делать – пока непонятно. Определятся на месте.

В седьмом часу вечера в номер бесцеремонно постучали.

– Милиция? – прошептал Давид, у которого все оборвалось внутри.

«Неужели милиция уже знает все? – метались в его голове шальные мысли. – Откуда? Да они всегда все прознают, их на это учат! И что теперь? Номер на третьем этаже. Если сигануть вниз, есть небольшой шанс не переломать ноги и уцелеть».

– Открывай, Кавказ! – послышался знакомый голос.

Баграм, тоже растерявшийся, выдохнул с облегчением и повернул ключ.

В комнату зашел Шалый и плюхнулся прямо на застеленную койку.

– Вы что, замочили Сивуху? – с каким-то новым интересом глядя на армян, спросил он.

– Так вышло, – развел виновато руками Баграм. – Мы не хотели.

– Он вам что-нибудь сказал?

– Почти ничего.

– Ну, вы конкретно фраернулись. Еле нашли мы его, и вот он ни бабок не вернул, ни пахана не наколол. Так? – Шалый своими словами изложил то, о чем только что говорили сами армяне.

– Э, кое-что он сказал, – возразил Баграм. – Его начальник из Шаталовска.

– В Шаталовске две сотни тысяч жителей. А адресочек хаты не сказал? Фамилию?

– Сказал только, что Лилианом зовут.

– Что за имя такое? Лилиан, – покачал головой Шалый. – А это не погоняло?

– Имя, – заверил Баграм.

– Имя редкое. Уже что-то.

– Кличут Королем.

– Знатное погоняло. Такое просто так не дают.

– Больше ничего не сказал… Не успел…

– Ну вы кадры. Даже не поговорили – сразу на перо поставили. Небось молодой постарался. – Шалый внимательно посмотрел на Давида, и тот под этим тяжелым взглядом непроизвольно сгорбился.

– Так я и знал, – хмыкнул Шалый. – Любите вы, Кавказ, мокрухи. Хлебом не корми, дай кого-нибудь по горлышку полоснуть.

– Я же говорю – так вышло! – уже с раздражением повторил Баграм.

– Ну, вышло и вышло. Сейчас надо думать, как этого Короля в колоде найти.

– Ты с нами? – удивился Баграм.

– Мне паханы определили конкретно – с вами, пока всех не найдете. Так что будем дальше мутить.

– Нам что делать?

– Все, что могли, вы уже сделали. – Шалый глумливо засмеялся, обнажив золотую фиксу. – Сидите в гостинице. Книжки читайте. В кино сходите. Теперь я за вас поработаю…

– Каким образом? – поинтересовался Баграм.

– Везде бродяги честные есть. В любом городе помощь окажут. Так было. Так есть. И так будет, – рубанул, как отрезал, Шалый…

Глава 27

– Вот эти сгодятся, – ткнул Маслов в пару фотографий из числа тех, которые, как карты, разложил перед ним на столе начальник Запорожского уголовного розыска Туранов.

Сидящий рядом Павлюченков согласился:

– Для опознания в самый раз.

Судебные медики привели тело в порядок и сфотографировали жертву так, что та была как живая.

– Дерзайте, – кивнул Туранов.

Из-за природного скептицизма ему не особо верилось, что убитый – это тот самый жулик, в поисках которого с ног сбились его коллеги. Мало ли рыжих? А по имеющейся изуродованной фотографии с пропуска идентифицировать трудно. Ну, есть схожие черты. Но не более того.

По фототелеграфу фотографии срочно были направлены в Москву. Там следователь Верзилин предъявил их одному из потерпевших, как положено, в числе похожих изображений. И потерпевший при понятых однозначно опознал в погибшем того плута, который отобрал его трудовые накопления.

Получив по этому поводу срочную телеграмму, Туранов вызвал к себе командировочных и сообщил:

– Ты глянь. Правы вы оказались.

– Есть такое дело, – кивнул Павлюченков.

Теперь была стопроцентная уверенность, что один из жуликов мертв. Теперь еще установить бы его личность.

Труп дактилоскопировали, дактокарту направили в информационно-вычислительные центры МВД Украины и МВД СССР. Там их обработают – выведут дактоформулу, которая поможет отыскать среди миллионов карт ранее судимых и попадавших в поле зрения правоохранительных органов того, чьи мертвые пальчики откатаны бездушными судебными медиками. Работа эта кропотливая, приходится ее исполнять вручную. Маслов мечтал, что когда-нибудь изобретут умные машины для нее. Но пока ею в информцентрах и научно-технических отделах занимаются молоденькие девочки, закончившие школы милиции и вносящие свою незаметную, но важную лепту в борьбу с уголовной преступностью…

– Мне кажется, – сказал Маслов Туранову, – что убийство в Лубянино и наше дело связаны.

– Бабушка надвое сказала, – возразил Туранов.

– Все равно надо добивать эту версию, – согласился со своим московским коллегой Павлюченков.

– Да кто ж против? – Туранов посмотрел на часы. – Поехали. У меня как раз выезд в райотдел запланирован. Вот и будем на месте разбираться.

Они с комфортом расположились в черной «двадцать первой» «Волге». В салоне работал радиоприемник, выдавая последние новости. В мире было какое-то затишье перед большими событиями.

«Тринадцать тысяч туристических маршрутов разработано в порядке выполнения майского Постановления ЦК КПСС, Совета Министров СССР и ВЦСПС «О мерах по дальнейшему развитию туризма и экскурсий в стране». Миллионы советских людей проводят свой отдых с рюкзаками за плечами, в санаториях и туристических автобусах, которые уносят их по просторам родной страны, а также за ее рубежи. Туризм становится не только формой отдыха, но и важным средством повышения культурного уровня и идейно-политического воспитания населения…

Правительство Гондураса заявило правительству Сальвадора официальный протест против оскорбительных действий сальвадорских болельщиков во время недавнего отборочного матча чемпионата мира…»

В райотделе царил ажиотаж. Сотрудники толком не спали, не ели. Все: паспортистки, участковые, инспектора угрозыска, руководство отдела – работали на раскрытие. Убийство в районе – это еще та головная боль. И начальник РОВД, пока его не раскроют, будет вроде врага народа для собственного руководства и местных партийных органов. Как это так, советская милиция допустила убийство советского человека, да еще и раскрывать не спешит? Поэтому выходные, отпуска, обеденные перерывы – все это пережитки прошлого. Того самого спокойного прошлого, когда на территории еще не было неопознанного трупа.

Начальник областного розыска и его гости проследовали сначала к руководителю отдела – испуганному служаке глубоко пенсионного возраста, проклинавшего бандитов, не дающих ему спокойно работать и бросающих трупы где ни попадя. Потом отправились к начальнику местного розыска – молодому, энергичному, образованному, из нового поколения сотрудников, которых так любят пропагандировать в кинофильмах.

– Очень тяжелый контингент в этом поселке, – пожаловался начальник районного розыска. – Здесь бандеровское гнездо всегда было. Да еще уголовники закрепились. Милицию и власть ненавидят. Живут своей жизнью.

– И как вы такое допускаете? – спросил Павлюченков.

– А что делать? Дома им пожечь?

Начальник районного розыска коротко доложил о результатах. Удалось выяснить, что в доме старого уголовника Георгия Куркуленко, в блатном миру Куркуля, всю ночь было какое-то движение – то ли пьянка, то ли воровская сходка, то ли все вместе.

Куркуль в ответ на эти обвинения только мрачно буркнул:

– Никого не было. Наговаривают.

Следователь прокуратуры от избытка чувств кинул его в камеру на трое суток. Но Куркуль молчал, как партизан, которых в свое время в Лубянино не очень жаловали, в отличие от немецких полицаев.

Теперь в отдел таскали местную братву, а также уголовников, имеющих притяжение к этим местам. Все камеры в райотделе забиты. Пока убийство не раскрыто, местным уголовникам и шпане покоя не видать. Кому достанется пятнадцать суток, кому мера пресечения за старые делишки. Каждая уголовная морда должна понять – людей убивать нельзя, а если такое произошло, то дешевле будет сдать мокрушника. Вот поэтому блатные мокрух и не любят.

– Вот. – Начальник районного розыска протянул Туранову, оккупировавшему кресло хозяина кабинета, длинный список задержанных.

Тот ознакомился и хмыкнул:

– Сильченко, погоняло Саша Форточник. Этот как здесь очутился?

– Из города к Куркулю приезжал. Мы его до кучи и прихватили. Сейчас в камере сидит – думаем, на пятнадцать суток его. Личность очень уж интересная. Пять судимостей.

– Интересная, – кивнул Туранов. – Вот что, давай-ка его сюда. Мы с ним с глазу на глаз поговорим.

– Будет сделано. – Начальник районного розыска кивнул с пониманием – ему не надо было объяснять, в чем дело, – и вышел из кабинета.

– Это мой кролик, – пояснил Туранов. – Только что-то совсем от рук отбился.

«Кроликами» оперативники ласково называли агентов. Агенты – это уши, глаза, а порой и руки оперативных служб. Всё остальное – следы, анализ улик, хитроумные версии – конечно, имеет место быть. Но агент – это возможность получать информацию непосредственно из преступной среды. «За стукачом топор гуляет» – недаром была такая присказка в воровской среде. Боялись их уголовники пуще огня, потому что из-за них тайны перестают быть тайнами.

Работа с агентурой детально и разумно была регламентирована еще в Российской империи. В тогдашних инструкциях было расписано все, включая даже поздравления агентам с днем рождения. Те правила до сих пор являются классикой. Пришедшие на смену царским сатрапам большевики, знавшие тюрьмы и каторги не понаслышке, на своей шкуре испытали всю эффективность агентурно-оперативной работы. Поэтому ЧК, а затем и ее младший брат уголовный розыск взяли на вооружение этот мощный инструмент, включив все лучшее из прошлого и привнеся ряд новаций. Так что теперь в МВД есть все, что пожелаешь, – агенты, доверенные лица, резиденты, содержатели явочных помещений. Они составляли агентурную сеть. На то она и сеть, чтобы перекрывать всю реку и не давать проскользнуть даже мелкой рыбешке. Конечно, бывает, через нее проникали даже большие акулы, но все равно именно агентурная сеть позволяла держать под контролем криминал, добиваться девяноста процентов раскрываемости. В этой сети огромное количество ячеек. И одной такой малюсенькой ячейкой был Саша Форточник – видавший виды уголовник с вдавленной грудью, низким лбом, татуированный с ног до головы.

Его завели в кабинет. Увидев Туранова, он сглотнул комок в горле и расплылся в фальшивой улыбке:

– Андрей Викентьевич, здравствуйте. Как рад вас видеть! Как здоровьице?

– Ты о своем здоровье лучше позаботься, – жестко произнес Туранов. – Скоро оно тебе понадобится.

– Почему это?

– Рядом с тобой людей мочат, а ты ни ухом ни рылом.

– Ну, я же не могу все видеть.

– Да? – удивился Туранов. – А я все никак не могу забыть, как вы со Скелетом аккумуляторный завод обнесли. Статья 89 – кража госимущества. Там до скольких годков?

– А кто крал? – испуганно посмотрел Форточник на начальника областного уголовного розыска. – Я, что ли?

– Ну не я же. Давай поспорим, что тебе это докажу.

– Ну… Я…

– Все, терпение мое иссякло. Ты со мной работаешь или дурака включаешь?

Агент задумался.

– Все, ты выбрал. – Туранов потянулся к телефонной трубке. – Сейчас следователь с конвоем за тобой приедет.

Агентуру нужно держать в тонусе, время от времени задерживать, создавать проблемы, которые потом самому же и решать. Иначе она отбивается от рук. Это как дрессировка – тигр скачет через обруч, но инстинкты у него остаются звериными, и он будет не прочь при случае тебя загрызть. Идеальный агент – единомышленник, но такие встречаются редко. Также тот агент хорош, кто заинтересован в результате сотрудничества по тем или иным причинам или просто испытывает удовольствие кого-то заложить. Те же, кто вынужденно работает с оперативником, нуждаются в постоянном подбадривании. Они должны бояться сотрудника розыска гораздо больше, чем своих корешей. Вот и сейчас – похоже, Саша Форточник стал пренебрегать своими обязанностями, подзабыл о написанной собственноручно подписке «обязуюсь сотрудничать с органами внутренних дел и сообщать ставшие известными сведения о готовящихся или совершенных преступлениях». И нуждался в срочном стимулировании.

– Ну ладно, ладно, – замахал руками Форточник. – На улице Достоевского в поселке катран был.

– У тебя катран под носом. И трупы валяются. А ты молчишь, – укоризненно произнес Туранов.

– Ну… Был я там.

– Кто это? – Начальник розыска положил перед Форточником фото убитого.

– Сивуха.

– Кто его из вашей хивы грохнул?

– Никто. Зуб даю. Он проиграл почти четыреста рублей. Психанул, обозвал всех шулерами. Его обосновать попросили, он сдулся. Дверью хлопнул. И ушел. Никто за ним не прилипал. Не до него было. Игра в самом разгаре.

– Что ты о нем знаешь?

– Погоняло Сивуха. Зовут Игнатий. Фамилия, кажется, Сивухин.

– Кто по масти?

– По карманам раньше ударял. Сам вроде из Ворошиловграда.

– Гастролер, значит. А ты ни гу-гу.

– Ну…

– Чем он в последнее время занимался?

– Жульничал… По пьяни разоткровенничался однажды. Сказал, что они артисты.

– Какие такие артисты?

– Пахан у него артист. И мамаша у него козырная. Тоже актриса. Анку-пулеметчицу играла.

– Где играла? – не понял Туранов.

– Не знаю. В кино, наверное. Но играла…

Глава 28

На берегу речки расслаблялся с удочкой мирного вида пенсионер в закатанных по колено парусиновых брюках и полосатой ситцевой рубашке навыпуск. Голову его прикрывала от кусачего летнего солнца соломенная шляпа с широкими полями. Скуластое, чисто выбритое лицо выражало умиротворение и полную гармонию с природой. Рядом с ним стояло ведро, где плавала пара рыбешек. Около ведра сидел толстый полосатый кот, требовательно смотревший то на мужчину, то на его удочку и ждавший улова с гораздо большим нетерпением, чем сам рыбак. Идиллическая картина так и просилась на холст под названием «На рыбалке». Немного портили мирное впечатление обильные наколки на руках мужчины, по большей части скрытые длинными рукавами.

– Клюет? – участливо спросил Шалый, подходя к рыбаку.

– Да что-то не особенно, – покачал тот головой.

– Чего так?

– Наверное, к перемене погоды. Рыба ее чувствует и на дно прячется. Что, тоже порыбачить охота, Шалый? – Рыбак внимательно посмотрел на подошедшего.

– Нет, Тарас. У меня другая рыбалка. Варнак просил помочь по старой дружбе.

– Просил – значит, помогу. Чем смогу. Наше ведь дело теперь стариковское – пенсия.

Пенсию Тарас зарабатывал на лесоповалах и великих стройках социализма, под конвоем, – там он провел значительную часть сознательной жизни. Считалось, что теперь он не у дел, спокойно отдыхает на старости лет и никуда не лезет. Это мнение было глубоко ошибочным. Старый вор знал обо всем, что происходит в преступном мире в Шаталовске и далеко за его пределами. По старой памяти блатные приходили к нему советоваться, решать споры. По его весомому слову наказывали или миловали, а то, бывало, и ставили на ножи. Хотя в последнее время он подобрел, размяк и стал больше думать о душе.

– Значит, ищешь Лилиана по кличке Король, – подытожил Тарас рассказ гостя.

– Еще как ищу, – кивнул Шалый.

– Оп-па. – Задергался поплавок, и Тарас с довольной улыбкой принялся вытягивать небольшую рыбешку, подсекать ее. Кот сорвался с места и закрутился кругами.

Сняв рыбку с крючка, Тарас бросил ее полосатому вымогателю, и тот с довольным урчанием потащил добычу подальше от посторонних глаз.

– Мелочь все больше, – посетовал Тарас. – А вот неделю назад я такую тут щуку взял.

– А нашу щуку поможешь взять? – спросил Шалый.

– Есть одна мыслишка, – кивнул рыбак. – Тут земляки дело имели с одним, как сейчас говорят, гнусным расхитителем социалистической собственности. Его на пять тысяч рублей прокинули в Полтаве. Поскольку он ворюга первостатейный, деньги у него не последние забрали, и он готов был про них позабыть. И тут встречает жулика на улице родного города. Оказывается, тот здесь живет. Ну, расхититель блатных подтянул, чтобы деньги стребовать.

– За барыгу подписались, – с неудовольствием произнес Шалый.

– Осуждаешь? – насмешливо посмотрел на него Тарас.

– Кто я такой, чтобы осуждать? Просто как-то это… – Шалый прищелкнул пальцами.

– Вот ты молодой еще, Шалый. А уже такой зашоренный. Не чуешь ты пульса времени. Пойми, эти домушники, чердачники, карманники – пережитки прошлого. Все это катило, когда нищета была. Тогда булку украл, трусы семейные с веревки снял – и уже счастлив. А сейчас сила у них, у барыг и спекулянтских морд. Они бумажками фуфловыми пошелестят и за день столько возьмут, сколько вору-домушнику за пятилетку не наколотить. Но все они хоть и при галстуках, а порой и при служебных машинах, а все-таки по сути своей воры. А значит, и нам не грех с ними дела иметь. Не первый год это идет. Вон, Грузию возьми. Там воры в законе самые богатые, потому что разводящими у цеховиков служат, когда те между собой договориться не могут. И общак исправно пополняют, и себя не обижают, и вес набирают… Поговаривают, готовится большой всесоюзный сходняк. Воры хотят обязать цеховиков десятину платить, за что будут прикрывать и обеспечивать разбирательства в случае кидняка.

– То есть вы тут тоже решили идти в ногу со временем?

– Знаешь, я прикинул кукиш к носу, с людьми поговорил. Это наше будущее. А у чердачников будущего нет.

– Как знаешь. Твоя голова умная, я не берусь судить.

– Ну а сам-то тоже по барыжьим делам приехал.

– Там не деньги. Там долг чести.

– Честь, ха… Ну, отвлеклись мы. В общем, узнала братва, где этот мазурик живет. Вытащили его на разговор. А тот непрост оказался. И так складно начал отбрехиваться. Мол, эти деньги у него честно украденные. И вообще, почему бродяги за барыгу подписываются? Парень подкованный.

– Чем закончилось?

– Он сказал: чтобы никому не обидно – половину отдаю. Вторую половину, считай, барыга за учебу заплатил, чтобы впредь быть умнее.

– По понятиям этот жульман мог ничего не отдать.

– Но отдал.

– То есть он в твоих краях живет. И не заносит на благо воровское?

– Он сказал, что ему есть кому в общак занести и братву за колючкой поддержать. Мы ему поверили.

– Почему?

– Потому что такими вещами не шутят.

– Наколку на его адресочек дашь?

– Дам, – кивнул Тарас. – Только время нужно. Им Леша Ширмач занимался. Мне его сначала самого найти надо.

– Когда ответ дашь?

– Подойди через три дня, в то же время. Глядишь, дельце и образуется…

В назначенное время Шалый снова был на берегу. Погода и правда сменилась, похолодало, иногда накрапывал мелкий дождь. Но это не мешало заядлому рыбаку сидеть с удочкой. А коту – ждать своей доли, благо улов был неплох.

– На, Шалый. – Тарас вытащил из кармана сложенный лист бумаги с адресом. – Еще помощь нужна?

– Нет.

– Тогда привет Варнаку и всей честной братве передавай.

– Спасибо тебе и твоим людям за все. Жив буду – сочтемся. Отблагодарим как можем.

– Ловлю на слове…

Вечером Шалый приехал в гостиницу «Октябрь», где в номере скучали Айратяны, и положил на стол бумажку:

– Вот адресочек вашего жульмана.

– Спасибо. – Баграм просветлел лицом. – Как ты так ловко?

– Помогли. Я же говорил, люди везде есть.

– Э-э, Шалый, что бы мы без тебя делали, – расчувствовался Баграм.

– Ничего бы не сделали, – хмыкнул Шалый и добавил: – Все, отбываю на волю. Срок мой с вами вышел.

– Вот, – Баграм извлек из кармана пачку десятирублевок. – Возьми на дорогу. Тебе еще ехать.

Шалый взял деньги. Пересчитал. И сообщил:

– Триста двадцать.

– Могу еще дать, – поспешно произнес Баграм.

– Нет. – Шалый положил деньги на стол. – Оставь себе.

– Почему? – не понял Баграм.

– Потому что бывает все или на деньгах, или на отношениях. Варнак решил, что на отношениях. Так что денег не возьму.

– Ну тогда просто спасибо.

– Всегда пожалуйста. Дальше вы уже сами.

Дверь за ним захлопнулась.

– Ай, молодец. Хороший человек оказался, – восхитился Давид, глядя на закрывшуюся дверь.

– Хорошо, что он на нашей стороне, – усмехнулся Баграм. – Упаси бог от таких врагов.

– Как мы теперь поступим?

– Тянуть не будем. Едем завтра в Шаталовск.

– А дальше? – напряженно спросил Давид.

– Э-э, дальше как получится. Может статься, что порадуем нашего Варуджана трупом еще одного врага, – с угрозой произнес Баграм, твердо решивший поставить в ближайшее время точку в этом деле. Чего бы это ни стоило…

Глава 29

Оперативники вместе с патрульными и участковыми отправились собирать по всему Запорожью участников злополучного катрана. Кого-то из игроков ждет камера, кому-то сгоряча в райотделе помнут бока – несладко придется всем. Не может быть иначе, когда после карточной игры остаются трупы.

Маслов, Павлюченков и Туранов в кабинете последнего обсуждали ситуацию.

– Все-таки вашего Сивуху кто-то из игроков пришил. За гнилой базар, который он там устроил, – сказал начальник областного уголовного розыска. – Или на деньги позарились, которых у того полные карманы были… Ох, не люблю я эти дела в стиле Агаты Кристи – ограниченный круг лиц, закрытая комната. Оно в кино хорошо. А в жизни все иначе – агент дал информацию, мы бандита раскололи, и дело в суд. Это и есть милицейская работа, а не всякие там умствования.

– Кстати, Саша Форточник говорил, что за Сивухой никто не выходил, – произнес Маслов. – Может он врать?

– Не может, – покачал головой Туранов. – Форточник если начал говорить, то скажет все, без утайки. Знает, что бывает, когда недоговаривают.

– Значит, Сивуху убили не игроки.

– Может, просто Форточник не заметил. Или случайно вашего клиента замочили. Поселочек тот еще. Столкнулся он ночью на улице с кем-нибудь, языком зацепился, а там слово за слово – и перо в бок.

– Все может быть, – согласился Маслов. – Но мне другой вариант больше нравится. Некто сидел в засаде около катрана и ждал Сивуху.

– А почему около катрана? – спросил Туранов. – Почему не в городе?

– Потому что знал, что аферист будет на катране. А городского адреса не знал.

– И кто это мог быть?

– Какие-то старые счеты, – предположил Павлюченков. – Скорее всего, кто-то из обманутых.

Туранов задумался.

– В принципе версия годная. Список потерпевших у нас есть. Бросим шифротелеграммы, чтобы у каждого алиби проверили. – В голове начальника розыска уже складывался план действий по отработке этой версии.

– Это могли быть люди, которые не заявляли о мошенничестве, – высказал идею Маслов. – Правопослушные граждане к кому идут со своей бедой? В милицию. А прохвосты обращаются за помощью к ворам.

– Тогда агентуру надо поднапрячь, – заявил Туранов. – Ведь кто-то слил, что Сивуха на катране будет. Значит, этот «кто-то» им интересовался. И я это узнаю.

– Хорошо бы, – кивнул Маслов. – Но есть еще одна сторона. Мы ни на шаг не приблизились к предводителю шайки.

– Сейчас точно данные Сивухи установим, – успокоил Туранов. – Тут сразу все и попрет. И связи. И контакты. И с кем сидел. И что говорил. Думаю, тут ваш Барин и нарисуется…

Маслов сообщил Верзилину об их успехах. И тот развил бурную деятельность. В считаные часы установил личность Сивухи. Им оказался Игнатий Сивухин, тридцати трех годков от роду, дважды судимый, проживавший в Ворошиловграде. По оперативным учетам проходил как лицо, склонное к карманным кражам. В свое время был подручным одного снабженца – расхитителя социалистической собственности, которого лет десять назад посадили за растрату.

– Теперь понятно, откуда они так хозяйственную документацию знают, – сказал Маслов, знакомясь с секретными шифротелеграммами, которые приходили в УВД Запорожского облисполкома.

– Еще имеются данные, что Сивуха документы умеет рисовать, – добавил Павлюченков.

– Выходит, шайка у них была полностью на самообеспечении. Сами воровали документы. Сами их выправляли.

– А зачем Сивуха покупал паспорта?

– Чтобы лишний раз не рисковать…

Верзилин, понявший, что дело входит в горячую стадию и все будет решаться на Украине, направил в УВД официальную телефонограмму, что завтра утром самолетом прибудет в Запорожье.

Его встретили на взлетном поле, со всем уважением, как сотрудника центрального аппарата МВД СССР. Лично замначальника УВД жал руку, заверяя, что лучший номер в гостинице готов, культурная программа составлена.

Но следователь строго объявил: сперва работа, а уж потом все остальное, поэтому вперед, в управление.

– У вас все в Москве такие быстрые? – спросил Павлюченков, расположившись в служебном «Москвиче», следующем за черной «Волгой», в которой разместились замначальника УВД и следователь из МВД Союза. – Что ты, что он: «На фиг ваши гостиницы и обеды. Нам водки не надо – работу давай».

– Время не ждет, – сказал Маслов. – Роман был такой у Джека Лондона.

– Знаем. Начитанны.

– Оно и правда не ждет.

– Да. Жизнь коротка, а столько еще не выпито и не съедено.

– И столько жулья не изловлено…

В управлении Верзилин заперся в отведенном ему просторном кабинете и часа три изучал предоставленные документы. Потом вызывал Павлюченкова и Маслова.

– С материалами я ознакомился, – в привычном стиле сухого официоза изрек он. – Хочу выслушать ваши соображения. И обсудить стратегию и тактику дальнейших действий. Самый насущный вопрос – как искать соучастников гражданина Сивухина. Не исключено, что они проживают в Запорожье. И наша задача – использовать все возможности милицейских служб для их розыска.

– Используем, – заверил Павлюченков.

Работа закипела с новой силой. Перелопачивались картотеки, спецучеты, паспортные столы. Запорожские оперативники давали задания агентуре. Каждый участковый и патрульный был ознакомлен с портретами и описаниями мошенников. На разводах, летучках руководители не уставали напоминать: говорите с населением, поднимайте все связи, эти люди должны быть где-то здесь. Но пока вся эта бурная деятельность была впустую.

– А давайте портреты в газете поместим, – предложил Павлюченков на очередном совещании в кабинете Туранова. – Разыскиваются мошенники, совершившие тяжкие преступления.

– Сам знаешь, что скажут партийные органы, – возразил Маслов. – Мы не капиталистический Запад, у нас портреты жуликов в газетах не публикуют. Нечего народ будоражить.

– А что, Егор Олегович где-то прав, – неожиданно поддержал Верзилин представителя МВД Украины. – Наша задача не заботиться о настроении населения, а найти преступников. Слишком озабочены партийные товарищи убеждением народа в том, что у нас нет никаких проблем.

В голосе Верзилина прорвалась злость. Похоже, у него какие-то счеты с власть имущими – такие отповеди были уже не в первый раз.

– И тут совершенно не место политике, – продолжил следователь, делая отметку карандашом в плане мероприятий. – Я попробую этот вопрос решить.

План мероприятий все распухал. И на каждом совещании к нему добавлялся добрый десяток пунктов.

– Мошенники могли не только поездами пользоваться, но и самолетами, – предположил Туранов. – На рейсы паспортная регистрация. Вряд ли они по поддельным паспортам летали. Отыскать хотя бы пару полетов Сивухина, тогда можно сверить списки пассажиров. Если найдем пересечения – вот они, соучастники.

– Годится, – кивнул Верзилин, делая отметку о поручении в линейные отделы внутренних дел на воздушном транспорте. Единой системы учета авиабилетов в стране не было, так что придется перекапывать списки и квитанции вручную, а это огромный объем работы.

– Еще нужно активнее проверять гостиницы, – сказал Маслов. – И частный сектор…

Планов было громадье. Только как их выполнить? Тут нужна дивизия сотрудников, а ресурсы ограниченны. Необходимо было выбирать направление главного удара, как в армии, и на нем сосредотачиваться.

Во время совещания Маслов что-то пытался вспомнить. У него было ощущение, что он упустил нечто важное, не придал ему значения. Такое у него случается нередко. И это очень хорошо, что подсознание не проскальзывает мимо существенных моментов, а заставляет задержаться, вернуться назад.

– Вот же черт, – прошептал Маслов, хлопнув себя ладонью по лбу. И начал лихорадочно листать блокнот.

Верзилин посмотрел на него с неодобрением, но ничего не сказал, а вернулся к обсуждению текущих вопросов.

В сознании Маслова всплыло два разговора. «У Сивухиного пахана мать Анку-пулеметчицу играла», – сказал Саша Форточник. И сидящий в Москве старый жулик Аптекман, ностальгировавший о славном воровском прошлом, тоже вспоминал Анку-пулеметчицу. Как ее звали? Маслов имел привычку записывать все интересное, что узнавал из разговоров. Казалось бы, самая ненужная информация однажды может стать самой необходимой. Даже если не для работы пригодится, то для книги или диссертации, если однажды он решит их написать.

Он нашел нужную запись и прервал коллег:

– Не слышали о такой Перпедюлиной-Савойской?

– Это типа анекдот? – полюбопытствовал Павлюченков.

– Это известная мошенница еще с НЭПа. Зарабатывала тем, что представлялась соратницей Чапаева Анкой-пулеметчицей. А нам человек нашептал, что у «Барина» мамаша Анку-пулеметчицу играла.

– Где играла? – не понял Верзилин.

– Ну не в кино же. Мошенническая постановка тридцатых годов.

– Интересно, – следователь на лету ухватил идею. – А это ход…

Глава 30

Как хорошо быть генералом,

Как хорошо быть генералом,

Лучшей работы я вам, сеньоры, не назову.

Буду я точно генералом,

Стану я точно генералом,

Если капрала,

Если капрала переживу! —

молодой певец Эдуард Хиль исполнял по телевизору популярную песню. В десять вечера начался концерт советской эстрады. Мария Илизаровна смотрела его, расположившись в уютном кресле в столовой на втором этаже.

Советскую эстраду она не любила – всё это забавы низших классов. То ли дело русский романс. Но ей нравилось смотреть на экран. Почти ежедневно в десять вечера начиналось цветное телевещание.

Она никак не могла привыкнуть к тому, что можно сидеть дома в кресле и наслаждаться цветными движущимися картинками. Это создавало какой-то праздник жизни.

В СССР цвет пришел на телевидение два года назад. И сын, считавший, что у него должно быть все самое лучшее из вещей, недавно за бешеные деньги купил первую в стране массовую модель цветного телевизора «Рубин-401».

Мария Илизаровна нередко задумывалась над тем, как быстро меняется мир. Еще недавно тарелка детекторного приемника и громкоговорители на столбах были вершиной технического прогресса. По городам ездили извозчики. Люди не знали, что такое электричество. Немного прошло лет с тех пор, как появились телевизоры с крошечными экранами – их смотрели через глицериновые лупы, иначе ничего не было видно, но и это считалось каким-то колдовством. И вот, пожалуйста, – цветное изображение и чистый звук.

«Приглашаем на сцену несравненную Майю Кристалинскую!» – радостно объявил телеведущий.

И тут Мария Илизаровна услышала посторонние звуки.

Сердце тревожно сжалось. Она осторожно поднялась с кресла. Подошла к окну. На улице было темно. Но можно было различить силуэты двух людей, ловко перемахнувших через забор.

Мария Илизаровна глубоко вздохнула, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Конечно, можно тешить себя надеждами, что это просто воришки забрались в сад и возьмут несколько яблок или лопату. Но у нее возникла абсолютная уверенность – это те, от кого бежал сын. Кто недавно отправил на тот свет Сивуху и вот-вот отправит ее туда же!

Что делать? Добраться до ружья, которое внизу в специальном железном ящике, устроить перестрелку и положить обоих? Это хорошо для кино. Хотя ей пришлось повидать в жизни всякого и, может быть, в молодости так бы и сделала, но сейчас она всего лишь слабая пожилая женщина, привыкшая работать головой, а не руками. Вряд ли у нее хватит духу выдержать бой против двоих головорезов. И никакой эффект внезапности не поможет… Или поможет? Нет, это не для нее – и так уже руки трясутся, как будто в них отбойный молоток. Поднять крик? Позвонить в милицию? Это смешно – только милиции здесь не хватало! Да и бесполезно – спугнет душегубов сегодня, они придут завтра. Бежать, сниматься с места, как сын? Поздно. Да и слишком стара она, чтобы начинать все сначала.

Она очень убедительно заверяла сына, что справится с любыми проблемами. И когда проблемы пришли, уверенность куда-то ушла. Мария Илизаровна почувствовала себя одинокой, беспомощной, жалкой. Ее начала охватывать паника.

Но замешательство длилось лишь несколько секунд. Она усмехнулась – не пристало ей стелиться перед плебеями. У нее все-таки есть голова, а они родились и умрут безмозглыми. Человек стал царем природы благодаря разуму, а не зубам и когтям.

Схлынули страх и неуверенность. Она, будто парусник в штиль, поймала неожиданно подувший попутный ветер. И, как всегда в критических ситуациях, у нее появился веселый бесовской задор. И она устремилась вперед, навстречу свой судьбе, которую в очередной раз решила принять такой, как она есть, не сдаваясь и борясь до конца.

Она вышла в коридорчик. Схватила со стула оставленную еще вчера старую дырявую вязаную кофту, в которой обычно лазила на чердак и в подвал. Надела ее поверх халата. На ходу застегивая пуговицы, спустилась по узкой лестнице вниз.

Там гости уже тыкались в закрытую дверь, пробуя ее на прочность – аккуратненько, чтобы не поднимать шума.

– Да открываю я, открываю, – растягивая слова, произнесла Мария Илизаровна. – Чего ломишься, как медведь-шатун? Здеся я.

Отодвинув щеколду, она распахнула дверь и увидела двух верзил. В темноте рассмотрела, что один массивный, от него исходила животная сила и пробивная мощь, как от танка. Второй – потоньше, постройнее и поизящнее. Она не знала, что их зовут Баграм и Давид. Но отлично понимала, что ничего хорошего от них ждать не приходится.

– А ну тихо, женщина. – Баграм схватил ее за руку и зажал рот.

Ее потащили в зал на первом этаже. Усадили на диван.

Зажглась под потолком люстра из богемского стекла, и Мария Илизаровна смогла рассмотреть повнимательнее нежданных визитеров. Оба были кавказцами. Она лихорадочно пыталась вспомнить, где сын перешел Кавказу дорогу… Ну да, конечно, это весточка из Ярославля, с комбината «Красный Перекоп»!

Давид продемонстрировал хозяйке дома тесак, который ему доверили перед штурмом. А Баграм пообещал:

– Будешь шуметь – получишь ножом в живот. Станешь мучиться и сдохнешь. Понятно?

Мария Илизаровна согласно промычала. И Баграм убрал руку с ее рта.

– Ой, хоссподи, что делается-то? – не слишком громко, как и приказано, заскулила она. – Чего же вы, люди добрые, меня, старую, мучаете?!

– Где сын? – спросил Баграм.

Они предварительно провели разведку и были уверены, что хозяйка дома одна. Можно было, конечно, заглянуть сюда в другой раз, когда мошенник возвратится. Но так можно ездить до бесконечности. Вообще не факт, что он вернется сюда после того, как его подельника убили. Поэтому Баграм принял решение – проникнуть в дом и заставить говорить его мать. Ну а дальше по обстановке…

Теперь все зависело от того, сумеют ли они ее разговорить и знает ли она что-то важное. А наблюдая ее тупой испуг, слушая простецкий говорок, с каждой секундой Баграм сомневался в ее осведомленности все больше и больше.

– Сын-то? Ой, уехал, люди добрые. Уже три дня как уехал.

– Куда?

– Он мне докладывает? Я ему кто – так, прислуга. Да и не живет он здесь, бывает наездами, когда что-то непотребное устроит. Не сын, а одно недоразумение.

– Почему? – заинтересовался Баграм.

– Да с детства всех обманывает. А потом ко мне люди приходят. А он годами прячется, не показывается. И хоть бы копеечку матери дал…

Баграм с сомнением обвел взглядом хоромы:

– Это ты что, женщина, плохо живешь?

– Что, вот это все? Ой, милые мои, да это разве мое? Да я разве такие деньги когда видела?

– Сын построил?

– Он построил? Хи-хи, – кашляюще засмеялась Мария Илизаровна, сгорбившись еще больше. – Дом брата моего троюродного. А я тут как домработница. Мое тут только вот душегреечка. – Она оттянула кофту. – Да две тарелки алюминиевые. Брат сам-то все на северах чего-то строит, добывает. А меня как сторожиху сюда. Значит, чтобы его богатства кто не украл. Чтобы соседи не подожгли. Тут глаз да глаз нужен. Народ, он ведь злой бывает, когда чужое богатство видит.

– А сын?

– Да вот сколько живу, копейки от него не видела, оглоеда! Сам только с меня тянет. Пенсию, бывало, заберет. Говорит, нужно, иначе смертушка. А я что, мать же все-таки. Сердечко-то не железное.

– Вот же подлец, – покачал головой впечатлившийся трагическим рассказом Давид, подбросив нож в руке.

– Кровинушка, никуда не денешься. Хотя с таким сыном с голоду помрешь. Спасибо нашему родному государству, что еще пенсию платит. Небольшую, но мне хватает. Если бы сын еще не забирал деньги… – Мария Илизаровна всхлипнула.

– А сама откуда?

– Так с России мы. С Белгородчины. Дом-то мой там сгорел, а новый уж и не отстрою. Вот такая жизнь у меня на старости лет. В прислугах. Сын неизвестно где. Брат вернется, укажет на четыре стороны – и останется по миру идти или в дом престарелых… Скорее бы уж на тот свет. Думаю, хоть там Господь воздаст мне за страдания.

Баграм поморщился. История его тоже проняла. Для Кавказа бросать родителей и не помогать им – это низ морального падения. Но у русских, оказывается, вон как бывает! Впрочем, что еще ждать от мошенника?

– Как сына найти? – спросил Баграм.

– А он и вас обманул? То-то вы такие строгие.

– Обманул.

– Много украл, сволочь такая?

– Очень много…

– Ох, беда-то!.. Не знаю, как найти, – развела она руками. – Вот клянусь, если бы знала – сказала. Как же он мне надоел… Хотя и жалко его. Свой же ведь…

Она опять всхлипнула. И слезы покатились по щекам. Налетчики смутились.

– Женщины, дети есть у него? – спросил Баграм.

– Да какие женщины? Только с шалапутками связывается. Туда и деньги все деваются. Шалава из мужика завсегда все деньги вытянет. А матери на молоко не дает!

Поняв, что больше ничего не узнают от хранительницы этого очага, армяне устроили обыск. Пытались найти хоть что-то, что поможет в розыске беглеца. Забрали какие-то бумажки, толстую записную книжку, лежавшую на тумбочке около телефона.

Давид кидал добычу в рюкзак. Остановился перед книжной полкой. Увидел книгу армянского писателя Стефана Зорьяна «Семья Амирянов». Давид был не чужд прекрасного, поэтому взял ее до кучи. Если не прочитает, так хоть полюбуется творением знаменитого земляка.

– Вот что, женщина, – напоследок сказал Баграм. – Сын если появится…

– Ой, да когда он появится, знать бы…

– Так вот – если появится, передай ему, чтобы готовился деньги отдать. Иначе ему не жить.

– И кому отдавать-то? Он знает?

– Скажи, долг у него за Ярославль… Вот, пускай письмо до востребования сюда пошлет. – Баграм протянул записку. – Не придет сам – найдем мы. И тогда пощады пусть не ждет.

– Передам, конечно. Если жива буду. – Мария Илизаровна вздохнула горестно и поежилась.

– Все, женщина. Живи. Твое несчастье, что сын у тебя дурак. Но дети нам Богом даны.

Выходя из дома, Баграм, движимый неожиданным порывом, положил на буфет купюру в пятьдесят рублей. Для него деньги не такие большие, а женщину, может, от голода спасут…

Когда они ушли, Мария Илизаровна стянула кофту и брезгливо бросила ее на диван. Уселась в кресло-качалку перед камином. И просидела так несколько минут, приходя в себя. По лбу струился холодный пот. Представление отняло у нее много сил. Но сыграла она блестяще.

Действительно, Баграм, обладающий недюжинной проницательностью, ни на секунду не усомнился в ее правдивости. Что говорить о Давиде, который шел, про себя возмущаясь черной сыновьей неблагодарностью и думая о том, что тот негодяй заслуживает жестокой казни.

Наконец, поднявшись с кресла, Мария Илизаровна подошла к комоду, взяла с него пятьдесят рублей, положила в шкафчик, к деньгам на мелкие расходы. Усмехнулась. Ну что ж, какой-никакой, а гонорар за это выступление в театре одного актера. Учитывая, что ее жизнь висела на волоске, этот полтинник тянул вообще на миллион.

Да, представление кончилось благополучно. Волновать должно было лишь одно – не прихватили ли эти дикари с собой что-нибудь такое, что могло бы вывести на сына. Но это не особо беспокоило Марию Илизаровну – она предусмотрела такое развитие событий, заблаговременно выкинула, сожгла, порвала все то, что могло хоть как-то привести к сыну. В доме не осталось ни одной его фотографии, даже детской, ни одной записочки. Сам он всю необходимую по работе информацию записывал в блокнот, с которым не расставался.

Ошибалась старая мошенница не часто. Но именно тут ошиблась. В чем ей предстояло вскоре убедиться…

Глава 31

Следующие дни Маслов и Павлюченков провели в разъездах. Перво-наперво отправились по месту жительства покойного Сивухи.

Тот занимал тесную комнату в трехкомнатной коммунальной квартире под Ворошиловградом. Третий месяц нигде не работал, в связи с чем его мечтал увидеть местный участковый, чтобы предупредить об ответственности за тунеядство.

Оперативники опросили соседей по коммуналке.

– Уголовник он, – безапелляционно заявила соседка, нажившая к сорока годам два подбородка и одышку. – Так на нас свысока всех смотрит. Мы, мол, грязь под ногами… Хотя грубостей не было. Просто нас в упор не видел…

Другой сосед, пьянчуга, был куда более лоялен:

– Нормальный парень. Но с придурью. Однажды приехал откуда-то, дает мне двадцать пять рублей одной купюрой и говорит: отдавать не надо, но напейся за мою пропащую душу до поросячьего визга.

– А вы? – спросил Маслов.

– Пришлось пойти навстречу. – Пьянчуга вздохнул. – А потом меня на товарищеском суде разбирали. Но это к делу не относится… В общем, дурковатый он…

Сотрудники милиции характеризовали Сивуху как субъекта на удивление замкнутого, с окрестной братвой не якшавшегося. Единственная его страсть – игра в карты.

В комнате Сивухи провели обыск. И открытия не заставили себя долго ждать. На полке под потолком хранились химикаты, перья и прочие принадлежности для вытравливания текстов и подделки документов. Также там нашлись печать, которой щедро украшались фиктивные документы, и бланки накладных. В тайнике под полом были схоронены семь тысяч рублей и три ждущих переделки паспорта.

Доказательств, что Сивуха был причастен к совершению мошенничеств, было более чем достаточно. Вот только жаль, что ему уже теперь не задашь вопросов, не припрешь к стене вещдоками.

Из Ворошиловграда оперативные сотрудники двинули в Киев. Маслову надо было разобраться с продлением командировки и всякой бюрократией, а также получить в кассе министерства деньги на командировочные расходы – того, что он взял, не хватало.

– Деньги тают, хотя сейчас и не весна, – прокомментировал он.

Действительно, одни гостиницы поглощали денежные запасы, как пылесос «Вихрь» пыль, да еще поезда, междугородние автобусы.

В Киеве финансисты разобрались, как можно с одного счета на другой перебросить деньги, так что с трудом, но средства к существованию Маслов добыл. Иначе пришлось бы возвращаться в Москву, а потом опять лететь сюда.

Помимо борьбы с бюрократией, он с Павлюченковым пытался найти в Киеве следы Перпедюлиной-Савойской. Ни по каким адресным бюро на территории Украины такая личность не значилась. В Москве сидевший на штабе капитан Крикунов сумел отыскать в информационно-вычислительном центре МВД СССР сведения о ней. Действительно, была такая, 1901 года рождения, до войны трижды судима за мошенничества, но по тем гуманным законам получала небольшие сроки. Звали ее Мария Илизаровна. Кличку имела Машка Пулеметчица, а до этого – Баронесса. О ее послевоенной судьбе ничего не было известно.

Для очистки совести оперативники покопались в криминалистических учетах, альбомах в самом министерстве, в УВД Киевского облисполкома.

– Ерундой занимаемся, – заявил Павлюченков, когда они рылись в картотеке угрозыска областного управления. – Все эти следы из далекого прошлого – они только в бульварных романах куда-то приводят.

– Что предлагаешь? – спросил Маслов.

– Забыть все это. Есть более актуальные дела. Вон Верзилин нас заждался.

– Может, ты и прав.

Пока они беседовали, в кабинет зашел оперативник, похожий на бухгалтера, – в кругленьких очках, белой рубашке, в нарукавниках.

– Чего роешь, Олегыч? – спросил он Павлюченкова, как старого знакомого.

– Ищем одну старуху Шапокляк. Мошенницу профессиональную.

– Хорошими делами прославиться нельзя, – процитировал оперативник вышедший в этом году на экраны мультфильм «Чебурашка и крокодил Гена». – Много украла?

– Пока не знаем.

– Как зовут?

– Перпедюлина-Савойская.

– Это кличка?

– Фамилия. По паспорту!

– Ох ты ж, – покачал головой оперативник.

– А кличка Машка Пулеметчица.

– Старушку на моей памяти только одну помню. Года три назад возникла. Ох, красавица!

– Чем отметилась?

– Разводила на деньги родителей абитуриентов. Потерпевшие были, как правило, из сферы торговли, всяческие жучилы, южане. Влиятельная дама предлагала помощь в поступлении их чад в разные институты. Такса – от двухсот и аж до тысячи рублей. Проходили экзамены. Дети все же были из советских школ и не все идиоты. Поэтому в среднем тридцать процентов самостоятельно поступали. Родителям оставшихся за бортом с извинениями возвращали деньги. А остальное – чистая прибыль… Там целая концертная труппа была. Помимо дамы, был и такой важный «представитель Министерства высшего образования», и очкастый «профессор», которые надували губы и выдавали: «Все возможно, но есть трудности». Трест лопнул, когда один военный написал письмо в горком, что в вузах процветают взятки. Так как конкретных заявлений не было, дело утихло.

– Любопытно. – Маслову описание жуликов напомнило его «автомобилистов».

– Что, так и сошло им все с рук? – удивился Павлюченков, который тогда еще не работал в аппарате министерства и о деле этом не имел представления.

– Я одну девчонку нашел, – сказал оперативник. – От официальных показаний она отказалась – у родителей неприятности будут. Да и из института могут выгнать, а она умная, сама поступила. Так что я ее пожалел и не стал на нее давить. Но она по секрету поведала, как ее родителей разводили.

– И куда старушка та делась?

– Она в Киеве квартиру снимала. А когда почувствовала, что вокруг нее движения начались, сразу съехала.

– Искать не стали? – поинтересовался Маслов.

– Заявлений не было, – объяснил оперативник. – А материалы новые каждый день сыплются. Только дурак себе лишнее дело на шею повесит.

Маслов кивнул. Он отлично знал, что в милиции, следственных и оперативных службах главный дефицит всегда был – это времени и сотрудников. Сотрудники не успевали реагировать часто на новые дела, а тут еще нужно лакировать статистическую отчетность, поэтому от бесперспективных дел и висяков всегда шарахались как черт от ладана.

– Установили хоть, как ее звали? – спросил Павлюченко.

– Ну уж не Перпедюлина, точно.

– А как?

– Сейчас, за блокнотом схожу.

Через десять минут оперативник вернулся с объемным блокнотом. Пролистнул его и выдал:

– Савоськина.

– Савоськина, – повторил Маслов. – А звали как?

– Мария Илизаровна.

– А мы ищем Марию Илизаровну Перпедюлину-Савойскую. – Маслов хмыкнул. – Она сменила фамилию. Скорее всего, во время войны. Когда была неразбериха.

– Савойская помелодичнее звучит, – сказал оперативник в нарукавниках.

– Зато Савоськина – надежнее…

Глава 32

Опять Баграм чувствовал себя беспомощным, как в самом начале поисков. Вот перед тобой город, тысячи домов. И в любом из них может сейчас пить чай этот самый Лилиан Савоськин. Возможно, он живет вон в том подъезде. Или рядом. И узнать об этом нет никакой возможности. Не будешь же стучаться в каждую дверь.

Думая о дальнейших шагах, Баграм пришел к тому же, что знают все оперативные сотрудники, занимающиеся розыском скрывшихся преступников и алиментщиков: лучший способ найти человека – это пройти по его связям, по родственникам, знакомым, местам, где он привык бывать. Редко кто может порвать все контакты с окружающим миром. Поэтому он и прихватил из дома жулика его записную книжку.

– Будем обходить каждый указанный в ней адрес, – сказал Баграм.

– И что скажем? – спросил Давид.

– По ходу придумаем.

Сначала взялись за адреса в Шаталовске. Хорошо, что записи в книжках велись каллиграфическим почерком. Похоже, те, кто их делал, не надеялись на свою память. Поэтому там было все тщательно записано – адрес, имя, отчество, фамилия, телефон. Некоторые записи были без телефона, некоторые без адреса, некоторые без фамилии. Но проверять надо было все.

Вот Айратяны и взялись за эту неблагодарную работу. То, что она неблагодарная, они ощутили уже на следующий день, когда гражданами один раз были посланы матом, два раза с ними не пожелали разговаривать, один раз пообещали вызвать милицию.

В основном записи касались каких-то магазинов, аптек, конторок. Продавцов одежды. Мастеров по радиоаппаратуре.

– Э-э, надо хитрее быть, – сказал Баграм, когда их очередной раз чуть не послали.

Действительно, заявляться к незнакомым людям и говорить: «Мы ищем человека такого-то», тыкать фотографией и беспомощно плести, что это старый друг – это как-то не слишком убедительно.

– Что предлагаешь, дядя? – спросил Давид.

– Надо историю выдумать, – задумчиво произнес Баграм. – Мошенники же выдумывают истории. Чем мы хуже?

Так на сцене человеческой суеты появились еще два актера-любителя.

Актерам нужен перво-наперво реквизит. И Айратяны отправились в магазин канцелярских принадлежностей, купили там пачку бланков, вечером в гостинице заполнили их. В магазине кожгалантереи приобрели солидную кожаную папку коричневого цвета с золотистыми застежками и тисненой надписью: «60 лет Великого Октября». И отправились на первое дело.

Это был отдел райсобеса. Армяне прорвались туда через вахтера, назвав имя-отчество человека из записной книжки. В отдельном кабинете сидел плюгавенький настороженный мужичонка.

– Мы из Запорожья, – весомо объявил Баграм. – Тут такое дело, не знаю, как вы посмотрите. Мы в облторге работаем. Человек к нам заходил. Лилиан Савоськин. Оставил документы и деньги. И записную книжку. И исчез. А документы такие – за их утерю и под суд можно пойти. Вот и ищем. Помогите, пожалуйста. Там в бумагах ваш телефон был. Вот этот человек.

Баграм продемонстрировал фотографию с паспорта.

– Лилиан, – задумчиво почесал подбородок плюгавый. – Да, заходил такой. Ему справка нужна была для каких-то льгот. Но это было год назад.

– Спасибо.

Трюк сработал. В следующий раз Айратяны заявились на квартиру, где жила портниха, шившая мужские костюмы. Она тоже повелась на мутный рассказ, сказала, что помнит такого клиента, шьет ему костюмы уже года четыре. Но его давно не было. Где он – не знает.

Вскоре Айратяны обкатали несколько слезливых историй. У Давида отлично получалось строить из себя невинность. Особенно удачно он общался с женщинами среднего возраста – его вид наивного создания сразу располагал их. С мужчинами разговор лучше получался у Баграма, чей солидный вид и мощное телосложение вызывали робость, а вежливый тон – желание помочь.

Постепенно они отработали тактику – если был жилой дом, сначала присматривались к квартире. Иногда удавалось разговорить старушек на скамейках и дворничих по поводу того, не видели ли они кого похожего на Лилиана. Тут у Давида проснулся талант. Оказалось, он отлично умеет врать и выдумывать всяческие небылицы. С дворничихами, правда, было сложнее всего. Еще при царе-батюшке дворники входили в состав МВД и были первыми помощниками полиции. И сегодня дворник – правая рука участкового, он всё видит и всегда бдителен. Однажды дворничихе что-то не понравилось в речи Давида, она нахмурилась:

– Во врать горазд!

И принялась свистеть в свисток. Пришлось быстро ретироваться…

Пройдясь по адресам из записной книжки, Айратяны перешли к телефонам. Благо в книжном магазине можно было свободно приобрести телефонную книгу, где были не только номера телефонов предприятий и организаций, но и частные.

И армяне опять бросились в бой.

В следующие дни они повидали зубного врача. Снабженца мебельторга. Чиновника из исполкома. И легенда, у которой появлялись модификации, срабатывала безотказно.

– Какой народ доверчивый, – покачал головой Давид, когда они вышли из очередной конторы. – Любой ерунде верят.

– Кто бы говорил, – усмехнулся Баграм.

– Я тоже был доверчивый. Теперь нет.

– А это еще неизвестно. Обмануть можно любого.

Постепенно Давид начал получать от всего этого процесса удовольствие. Он даже не представлял, какая это радость – обхитрить ближнего, видеть, как тот ведется на твои рассказы. Он начинал понимать мошенников – радость им приносят не только заработки, но и власть над умами людей. Он поведал о своих чувствах дяде.

– Э-э, – протянул тот. – Смотри, чтобы тебя это не затянуло. А то тоже станешь мошенником.

– Никогда! Это подлое ремесло! – воскликнул Давид…

Наконец они безрезультатно отработали Шаталовск. И двинули в Запорожье.

Прошлись по указанным в записной книжке адресам – там были в основном государственные конторки разного назначения. Те, что дают какие-то разрешения, распределяют дефицит.

С телефонами вышла заминка. Телефонных справочников в магазинах не было.

– Все раскупили давно. А больше и не издавали, – сказала Баграму продавщица в книжном магазине. – Обращайтесь в городскую справку, если что надо.

В городской справке по номерам телефонов информации не давали, а только по фамилии и адресу.

Айратяны отправились к городскому управлению телефонной сети. Там в обеденный перерыв на улице курили работяги. Баграм разговорился с ними. И за пятерку ему стянули из конторы справочник…

Однажды утром Баграм, проходя мимо дежурной стойки гостиницы «Октябрь», где, казалось, они прописались на веки вечные, услышал горячий разговор администраторши и уборщицы.

– Вот оглоеды! – возмущалась пожилая уборщица в синем фартуке. – Тут работаешь за семьдесят рублей всю жизнь. А у них – десятки тысяч!

Баграм протянул ключи полненькой смазливой администраторше. И та решила включить его в диспут:

– Вон, товарищ, видели, что у нас творится? Когда такое было?

Она продемонстрировала сегодняшнюю «Запорожскую правду». Там на второй полосе была статья «Преступники обманули доверчивых граждан на десятки тысяч рублей при продажах автомашин» и фотография подозреваемого.

Баграм посмотрел на изображение – мутное, по нему особо не опознаешь. Но он готов был поклясться, что это Лилиан Савоськин, которого они ищут с таким трудом. А теперь его еще ищет и милиция.

Такое чувство досады возникает, наверное, у кошки, у которой отнимают пойманную птицу. Правда, птицу армяне не поймали, но она была рядом. И тут эта милиция!

На следующий день Айратяны съели комплексный обед в гостиничном ресторане. И отправились в номер – взять дежурную папку и список подготовленных на проверку адресов.

Давид распахнул дверь, вышел первым из номера в коридор и чуть не столкнулся с целой толпой – двумя милиционерами в форме, дежурной по гостинице и двумя типами в строгих костюмах.

Он прислонился к стене. Ноги его подкосились, и возникло ощущение, что эти люди наверняка видят его замешательство, понимают, что именно он виноват во всём. Именно его они ищут. Именно его они сейчас схватят!

Но они не обратили на него никакого внимания, направившись дальше по коридору к лестнице, ведущей на второй этаж.

– Что там случилось? – спросил Баграм у администраторши за стойкой.

– Да жулик тот, с газеты, – ответила она. – Арестовывать его приехали.

Баграм оторопел. Что же получается! Неужели с этим мошенником они жили в одной гостинице? В такое поверить просто невозможно!.. Хотя по номерам же они не ходили. А гостиница большая.

Вечером Баграм как бы невзначай спросил ту же самую администраторшу:

– Ну что, арестовали вашего постояльца?

– Какой там! – махнула она рукой. – Опять в двадцать шестом номере. Уже пьянствует.

– Почему отпустили?

– Да разве ж это милиция? Договорились, наверное…

– Как договорились? – удивился Баграм.

Администраторша вовремя прикусила язык. А ведь чуть не брякнула: «Поделился – вот и отпустили». Как человек, не гнушавшийся иногда взять на лапу, она считала, что все остальные только и мечтают о нетрудовых доходах, просто не у всех это получается. С другой стороны, представить, что советская милиция отберет награбленное себе и отпустит мошенника, – это все-таки из области ненаучной фантастики. Да и вслух такое сказать чревато неприятностями. Поэтому администраторша, разозлившись на себя, раздраженно воскликнула:

– А вы с какой целью интересуетесь, товарищ?

– Просто любопытно, – пожал плечами Баграм…

В номере Айратяны устроили военный совет.

– Если это он, чего его милиция отпустила? – спросил Давид.

– Доказательств не нашли. А мы найдем, – с угрозой произнес Баграм. – Пошли. Я к нему постучусь, а ты в сторонке постой. Посмотришь – он или нет.

Баграм взял кожаную папку. И они отправились к двадцать шестому номеру. Это был люкс, куда селили или по блату, или ответственных работников. Армян это не удивило – их врагам все двери открыты. Иначе они не были бы мошенниками.

Давид встал в стороне, в слабо освещенном коридоре, – чтобы его не рассмотрели, а он видел бы все. А Баграм осторожно постучал в дверь.

– Ну что опять? Что вам всем надо? – донесся возбужденный голос.

– Товарищ постоялец, вы там деньги у лифта обронили? – брякнул первое, что пришло в голову, Баграм.

«Деньги» – судя по всему, для постояльца это было волшебным словом. Поэтому дверь открылась…

Глава 33

Пока Маслов с Павлюченковым разъезжали по Украине, Верзилину удалось добиться публикации в областной газете фотографии преступника и небольшой заметки. Партийное руководство предсказуемо упиралось, утверждая, что публикация вызовет в обществе нездоровый ажиотаж и панические настроения.

– У нас же не капиталистическая бульварная пресса, чтобы смаковать криминальные сенсации, – сказал завотделом обкома, курирующий печатные издания.

– Лучше, если аферисты будут продолжать людей тихо обманывать? – недобро посмотрел на него Верзилин. – И какая паника? Не припомню, чтобы кто-то из руководства страны говорил о том, что преступность в СССР изжита полностью.

– Оно, конечно, так, – кивал завотделом обкома. – Но газета еще и воспитатель. Положительные примеры нужны, которые зовут людей вперед.

– Отрицательные тоже нужны. Которые не дадут скатиться назад… Этих аферистов нужно поймать. Они создают у некоторых категорий граждан иллюзию, что в СССР можно воровать сотнями тысяч. Это разлагает.

– Ладно, – нехотя произнес завотделом. – Думаю, решим вопрос положительно…

Как и ожидалось, публикация вызвала ажиотаж. Правда, подвиги «автомобилистов» описывались сжато, упор делался на призывы к гражданам не страдать излишней доверчивостью и не пытаться искать обходных путей, которые доводят до беды. Читатели газет соскучились по горячим и будоражащим кровь новостям. Ведь даже при развитом социализме невозможно изжить из людей нездоровый интерес к порокам и преступлениям.

В конце статьи были обозначены телефоны областного уголовного розыска. Их тут же начали обрывать доброжелатели с сообщениями типа: «Похожий негодяй живет в соседней квартире и ночью слушает антисоветские песни Высоцкого». Все более-менее правдоподобные сигналы проверялись, но пока результатов не было.

От участкового Центрального района поступил сигнал, что, со слов работников гостиницы, схожий по приметам человек проживал в гостинице «Октябрь». Притом знали его там уже не первый год. Он обычно заселялся туда на неделю-другую, потом исчезал и заявлялся вновь. И требовал себе люксовский номер, заручившись важными бумагами. В его номере постоянно отирались сомнительные личности – фривольные дамы легкого поведения, смазливые молодые люди. Вечные пьянки-гулянки. При этом он сумел так себя поставить, фигурируя большими связями в руководстве гостиничного треста и областного исполкома, что служащие «Октября» ему слово лишнее боялись сказать.

Верзилин выписал постановление о производстве обыска, и в гостиницу направилась опергруппа под руководством Маслова. Фигуранта застали в полдень еще в постели после бурной ночи. Он продрал глаза, не понял, что происходит, начал было качать права. Но, увидев постановление следователя, сник.

В номере оперативники не нашли ничего интересного, кроме пары пустых и десятка еще не освоенных бутылок одесского марочного коньяка «Украина».

Фигуранта доставили в областное управление. Там Верзилин взялся за него со всей своей энергией.

Со слов доставленного получалось, что он заслуженный деятель культуры. С Запорожьем у него договор на постановку культурно-массовых мероприятий. И в дни совершения преступлений он был или в Запорожье, проводя эти самые культмасс-мероприятия, или в Москве, откуда он родом.

В областном управлении культуры эти слова подтвердили. Этот человек действительно культмассовый работник, член Всероссийского театрального общества. И с ним заключен договор. Во время совершения двух мошенничеств он находился в Запорожье, организуя праздники, в чем, кстати, был неплохим специалистом. То есть он имел алиби на два эпизода, что исключало его из числа подозреваемых.

Для очистки совести гражданина сфотографировали. Фотографию направили в Москву. Как и ожидалось, потерпевший его не опознал. Так что казавшаяся перспективной версия отвалилась.

Появлялись и засыхали другие версии. В общем, весь процесс был в состоянии бесконечного перемалывания возникающих вариантов и ситуаций. Множество тропинок вели в пустоту, но по ним приходилось топать, чтобы потом, чертыхаясь, возвращаться обратно. Типичное состояние расследования: когда нет конкретики – приходится распыляться.

Бесполезная монотонная работа утомляет. Кажется, что это не закончится никогда. Поэтому сообщение вернувшихся из Киева оперативных сотрудников Верзилин воспринял как свет в окошке. Он не верил, что вариант со старой мошенницей может что-то дать. И, к своей радости, ошибся.

Все силы были брошены на проверку этой информации. Вскоре выяснилось, что Мария Савоськина прописана в городе Шаталовске. Проживает там безвылазно с 1950 года. Также там прописан ее сын – Савоськин Лилиан Тудорович, 1930 года рождения, ранее судимый. Были истребованы его фотографии из паспортного стола и из информцентра Запорожского УВД. На фотках – сытая лощеная физиономия, насмешливые хитрые глаза профессионального жулика.

Эти фотографии послали по фототелеграфу на опознание. И вскоре пришло сообщение из Кишинева – один потерпевший узнал в Савоськине того самого большого начальника, который взял деньги за машину. Потом подоспело второе опознание.

– Все, – подытожил Верзилин, когда в его кабинете подбивали первые значимые итоги. – Он у нас в руках!

– Пока еще не в руках, – резонно возразил Павлюченков. – Его еще найти надо.

Предварительно на адресе в поселке под Шаталовском была проведена оперативная установка. Милицейские разведчики работали очень аккуратно. Ведь, учитывая послужной список хозяйки дома и ее осведомленность о методах оперативной работы, легко можно было засветиться.

Дом Савоськиных пользовался известностью в окрестностях. Он был самый просторный, богатый, даже с телефоном. По мнению окрестных жителей, Лилиан или был серьезным руководителем, или крупным вором. Характерно, что для ухода за домом и приусадебной территорией Мария Илизаровна нанимала повариху, домработницу, предпочитая самой не марать рук домашней работой.

Было установлено, что Лилиан Савоськин имеет высшее образование – закончил исторический факультет Киевского педагогического института. По специальности проработал полгода, в первые же каникулы попался на брачной афере. Отправился в места лишения свободы, где получил уголовную кличку Король. После этого к ответственности не привлекался. Числился корректором в шаталовской типографии, где ему давали возможность неделями не появляться на работе.

Несколько дней назад он куда-то уехал. Мария Илизаровна теперь скучала в одиночестве в огромном доме.

За адресом начали присматривать. Служба наружного наблюдения не работает в поселках, слишком велика вероятность засветки. Но все-таки силами участкового и доверенных лиц удалось организовать контроль за домом. Правда, пока движений там никаких не было.

Пока следственная группа думала-гадала, как распорядиться полученной информацией, участковый через доверенное лицо узнал, что несколько дней назад ночью к Марии Илизаровне приходили двое неизвестных. Крались к дому, как воры. Потом полночи в доме была какая-то возня. Затем все стихло.

Верзилин спросил на совещании оперативников:

– Кто к ней мог заявиться?

– Те, кто Сивуху порешил. Вот чувствую всем своим трепетным существом, – сказал Павлюченков.

– Почему хозяйку дома не тронули?

– Потому что им хозяин нужен, – сказал Маслов. – У них к нему предъява. А что с нее взять, с живого наследия НЭПа?

– Если вам верить, – с сомнением произнес Верзилин, – тогда Лилиан домой больше ни ногой.

– Понял он все, – сказал Павлюченков. – Теперь хоронится где-то.

– Где?

– В безопасности, сытости и тепле.

– Рад за него. – Верзилин задумался.

Потом пододвинул к себе пишущую машинку «Москва» и начал набивать постановление о производстве обыска в жилище гражданина Савоськина.

– Получу санкцию у областного прокурора. И завтра с утречка начнем, – сказал он, завершив работу.

Глава 34

– Какие деньги? – заинтересованно спросил возникший на пороге высокий мужчина с одутловатым лицом, изнеженными руками, закутанный в длинный бархатный халат с отворотами.

– Вот. В папке деньги были, – протянул Баграм постояльцу номера люкс свою незаменимую папочку-выручалочку.

– Какая папка? Что вы все от меня хотите? – с брезгливостью постоялец посмотрел на папку. – Нет, не моя!

И с треском захлопнул дверь.

– Э-э, невыдержанный гражданин. – Баграм отошел от двери. – Ну?

– Не он, – сказал стоявший в стороне Давид. – Совсем не такой.

– Жалко. Очень жалко, – зло произнес Баграм.

– Дядя, а я виноват, что ли?

– Будем дальше проверять. Когда-то нам должно повезти…

И начались для Айратянов новые хождения по мукам.

Найти нужный адрес. Присмотреться. А потом, изложив легенду, уже обросшую деталями, позволявшими ей выглядеть все более убедительно, спрашивать:

– Где найти Лилиана Савоськина?

И в ответ слышать уже привычное:

– Мы так близко не знакомы…

Следующим адресом был солидный сталинский дом в самом центре Запорожья, с колоннами, просторным подъездом, высокими потолками с лепниной, большими квартирами и богатыми дверями.

– Говорите, деньги в папке оставил? – выслушав на пороге квартиры нежданных гостей, спросил лысый, как колено, круглолицый тип с блудливыми глазами.

– Оставил, – Баграм потряс папкой. – И документы.

– Это очень хорошо, – кивнул хозяин квартиры, поглаживая на пузе белую косоворотку. – Лилиан как раз мне сто девяносто пять рублей должен. Полгода не отдает. Давайте так: вы мне деньги, а я вам расписочку. Ну а как Лилиана найдете, ему расписку и передадите. Думаю, он будет вам благодарен, молодые люди, что его проблемы решаются без его участия.

– А он скажет: ничего не знаю! И мне ему деньги возмещать?! – искренне возмутился Баграм, который настолько вжился в роль, что даже поверил во всю эту историю. – Вот найдем и напомним ему про его долги.

– Молодые люди, не смею вас больше задерживать. – Улыбка тут же сползла с уст лысого.

А впереди ждал следующий адрес.

– Здравствуйте. Мы тут одного человека ищем…

И так час за часом. День за днем.

Записная книжка пролистывалась. А результата все не было. И Айратянам казалось, что они бьются головой о глухую стенку.

– Что мы делаем? – покачал головой Давид. – А если он вообще с Украины съехал? На юг или Дальний Восток. Страна-то вон какая!

– Тогда мы зря тратим время, – мрачно произнес Баграм.

– И зачем мы его тратим?

– Потому что иначе нам надо собирать чемоданы и уезжать… Мы делаем что можем.

– А дальше?

– А дальше будет дальше! – раздраженно воскликнул Баграм. – Все, не сыпь мне на рану соль и перец, Давид! Не надо!..

Глава 35

«С космодрома «Байконур» осуществлен запуск советской космической станции «Луна-15», в задачу которой входит исследование спутника Земли, – бойко вещал диктор утренних новостей первого телеканала.

В Латинской Америке вспыхнула «футбольная война». Ее поводом послужил проигрыш команды Гондураса команде Сальвадора в отборочном матче чемпионата мира. Начавшиеся в Сальвадоре массовые беспорядки вскоре переросли в дипломатический конфликт между соседними государствами. Вчера сальвадорские войска перешли границу и углубились на десятки километров в глубь Гондураса. Боевые действия сопровождаются массированным применением авиации и артиллерии…

Главным претендентом на первый приз проходящего в столице СССР шестого Московского международного кинофестиваля кинокритики считают вышедший на экраны осенью прошлого года фильм Станислава Ростоцкого «Доживем до понедельника», посвященный труду советских учителей…»

Король встал, подошел к телевизору, переключил на вторую программу. По экрану пошла сплошная рябь, через шуршание доносились обрывки голосов и музыки. Он ударил ладонью по полированной деревянной крышке старенького «Рекорда», по опыту зная эффективность данного метода.

Действительно, тут же появились и звук, и изображение. Шла детская музыкальная программа «Клуб любознательных», и Король, с раздражением выключив телевизор, уселся в кресло.

Настроение у него было мрачное. Уже несколько дней он отлеживался в однокомнатной квартире у Примата в стандартной девятиэтажке на окраине Днепропетровска.

Профессия мошенника подразумевает определенный уровень легкомысленности и оптимизма. Так, он всегда оптимистически надеялся, что в огромной стране никогда больше не увидит объегоренных им «доноров». Надежда не оправдалась. Сначала в Шаталовске нос к носу столкнулся с терпилой, который, как оказалось, жил почти по соседству. Пришлось испытать неприятные минуты, объясняясь с нанятыми этим спекулянтом для разбирательства блатными. Хорошо еще, удалось отвоевать часть добычи.

И вот теперь та же история. Он еще надеялся, что убийство Сивухи – это роковая случайность. Парень давно ходил по лезвию ножа. Играл в карты, был невыдержан. Провоцировал людей. Но Мартышкин обрадовал новостью, что Сивуху целенаправленно искали какие-то блатные, чтобы учинить спрос за кидалово, а заодно искали по описанию и его, Короля.

И что теперь? Откуда все это прилетело? И как скоро эти неизвестные недоброжелатели выйдут на него? Сиди гадай.

Интересно, как там мать? Они договорились во избежание эксцессов не созваниваться. Она будет ему писать письма на Главпочтамт до востребования. И теперь он томился, не зная, что происходит.

В однокомнатной квартире он чувствовал себя запертым, как в тюремной камере. Его живая натура жаждала простора и действия. И вместе с тем в его душе поселился страх. Тот факт, что он настолько трясется за свою шкуру, стал для него открытием. Раньше он был куда отчаяннее. А теперь боялся выходить из дома – ему чудилось, любой прохожий может ударить его ножом в живот. Или в троллейбусе ткнут в печень шилом – и поминай как звали. А он не для того в поте лица своим упорством и талантом добывал деньги, чтобы, не успев ими распорядиться, сгинуть в расцвете лет.

«Надо что-то делать. – Эта мысль волчком вертелась в его голове. – Надо что-то делать».

Однажды приходит время, когда становится ясно – пора круто менять свою жизнь. Сворачивать на другую тропинку. Похоже, у Короля настал этот самый час.

Лимит его везения подходил к концу, он ощущал это с каждым новым делом. Даже если сейчас все кончится благополучно, кто гарантирует, что через месяц-другой к нему не заявится милиция или потерпевшие?

На кухне послышалось шуршание и стук – Мартышкин складывал раскладушку, на которой спал, уступив свой диван гостю. Закончив с этим, он появился в комнате.

– Спиридон, а все-таки хорошо мы с тобой поработали, – задумчиво произнес Король.

– Будет что на старости лет вспомнить, – согласился Мартышкин. – И еще поработаем.

– Обязательно, – кивнул Король, стараясь, чтобы в голосе не звучала фальшь.

Решено, пора менять личину. Он был готов к такому повороту событий. В укромном месте у него на этот случай лежат документы, заначка. Этот шаг означал отказ от всего – от дома, связей, налаженной жизни. Придется все начинать с чистого листа.

А мать? Придется и ее оставить за кормой. Тем более она пообещала, что выкарабкается сама.

А Мартышкин, который сейчас смотрел преданно на него? Тоже за борт! С матерью Король еще состыкуется в новой жизни. Но с этим очкастым интеллигентом придется расстаться навсегда.

Мартышкин когда-то был журналистом. При подготовке репортажа попал под рухнувший подъемный кран и еле выжил. Получил инвалидность, после чего от него ушла жена, прихватив ребенка и все нажитое имущество. Хорошо еще не стала делить тесную комнату в коммуналке. С родителями он не общался. Как получившему травму на боевом посту ему дали однокомнатную квартиру, предложили сидячую редакторскую работу. Но все, что связано с прессой, ему давно опротивело. Он складывал слова в строчки, и они получались казенными. И оживить их ему не удавалось – даже если бы и мог, не позволял официальный формат советской прессы. Поэтому без всякого сожаления он расстался с журналистикой. Но былые профессиональные навыки ему очень пригодились.

Что-то изменилось в нем после того, как он побывал на грани смерти. Он стал труслив, жаден и бесстыден. Занимал деньги, потом не отдавал. А однажды выдал себя за действующего журналиста – благо эту кухню знал отлично и имел в кармане удостоверение Союза журналистов СССР. Несколько дней он пил, ел за счет принимающей стороны – Полтавского облпотребсоюза. Ему понравилось, и вскоре он приноровился посылать телеграммы от имени центральных газет в разные учреждения. Сперва по старой памяти даже тиснул пару заметок в газетах по итогам поездок, но потом перестал напрягаться. Ему нравились гостиницы, банкеты, фуршеты, подарки, деньги «взаймы». Дошел до того, что заявился в областную милицию, больше ради куража. Сотрудники УВД уже заказали для него гостиницу, но начальник уголовного розыска позвонил в московскую газету и узнал, что никакого спецкора они не посылали. Мартышкина арестовали, три месяца продержали в следственном изоляторе, где он получил погоняло Примат. Но поскольку он ничего украсть не успел, а также с учетом его инвалидности и послужного списка, дело было прекращено по нереабилитирующим основаниям – с передачей в товарищеский суд.

После этого он спутался со всякой уголовной шушерой, с которой ему оказалось очень легко находить общий язык. И дошел до совсем уж пропащей жизни – красил ворон и прочую живность и продавал на птичьем рынке как экзотических птиц. Тут его и нашла Мария Илизаровна. Чем-то он ей сразу приглянулся. Она искала интеллигентного кадра для абитуриентской аферы. И маска скромного, но вороватого преподавателя университета легла на него как влитая. Когда афера накрылась, он стал помощником Короля.

Лилиан подумал, что это у него с матерью такая семейная традиция – подбирать сирых, убогих, дошедших до ручки, не имеющих привязанностей. Этот подход оправдывал себя. Нужно просто вовремя с такими партнерами расставаться, а не тянуть эти гири через годы.

Конечно, артист из Примата неплохой. Но незаменимым его не назвать. Незаменимым был Сивуха. Вот его будет не хватать. Но рыжий картежник в прошлом. И Мартышкин вскоре будет в прошлом…

Король хлопнул себя по колену. Решено! В ближайшие дни он рвет со старой жизнью. Правда, осталось еще одно дельце, без которого он не сможет выйти в открытое море. Дома остались деньги. Много денег. Хватит, чтобы сладко есть и пить долгие годы, не ударяя пальцем о палец. Только как их забрать? Мать вряд ли обрадуется. Насколько он ее знал, она тоже рассчитывает на них. Но, с другой стороны, она ведь тоже сына хорошо знает. И в курсе, что этому не бывать никогда.

Остается техническая проблема – вернуться домой, забрать деньги. И это может быть опасным. Его недруги вполне способны присматривать за домом. И тогда на пороге собственного жилища он получит ножом в живот.

Кожа на животе зазудела – там, куда должен прийтись удар. Это все воображение. У него слишком живое воображение.

Ничего. Он что-нибудь придумает. Он всегда что-то придумывал. Заберет деньги. Сменит личину. Наберет новую команду – лучше старой. И эта страна еще услышит о нем.

– А не отведать ли нам завтрака, друг дней моих суровых? – повеселев, спросил Король.

– Это можно, – кивнул Мартышкин.

– Тогда сделай-ка нам омлет с ветчиной и кофе.

– Сейчас соорудим, – с готовностью закивал хозяин квартиры, за последние дни смирившийся с ролью повара и уборщика…

Глава 36

На часах было девять. Маслов лежал на кровати в своем двухместном гостиничном номере. Выспаться сегодня не удастся. С утра пораньше, часов в шесть, оперативники перешагнут порог дома Савоськиных. И со знанием дела, толком и расстановкой перевернут его вверх дном. Наверняка что-нибудь найдут. Не бывает так, чтобы ничего не было. А потом, получив зацепки, отыщут и неуловимого Лилиана Савоськина.

Маслов открыл толстый сборник фантастики «Эллинский секрет», купленный в книжном магазине в Харькове. Половину сборника занимал роман Сергея Снегова «Люди как боги». Давно не выходило такой масштабной остросюжетной утопии. Но дочитать его не удавалось уже неделю из-за рабочей суеты и приятного, но утомительного общества Павлюченко, с которым приходилось делить гостиничный номер.

Было непривычно тихо. Обычно Павлюченков не затыкается – балагурит без остановки до поздней ночи. Бывает, продолжает бормотать и во сне. Вот ведь темперамент у человека. Маслов всегда считал себя главным трепачом органов внутренних дел, но явно переоценивал свои возможности.

Киевлянин задержался в УВД. Он взвалил на себя обязанность добить все вопросы организации мероприятия. А это транспорт, порядок выдвижения, понятые – у местных договоренность с железной дорогой, предоставляющей для этой цели сотрудников ВОХРа.

В номер постучали.

Маслов нехотя поднялся с кровати, отпер замок и распахнул дверь.

– Разрешите? – спросил Верзилин, живший в полулюксовом номере этажом выше.

– Да, конечно, заходите. – Маслов пропустил следователя в номер.

К его удивлению, в руке неприступного Верзилина была бутылка коньяка. Он со стуком поставил ее на стол:

– Ну что, майор, давай выпьем! Хоть завтра и важное мероприятие, но у меня традиция – в этот день я всегда пью с хорошим человеком. – Он уселся в узкое кресло с высокими подлокотниками и продолжил: – Вижу, ты парень неорганизованный и расхлябанный, порой несерьезный, но в целом правильный.

Маслов даже не знал, как отнестись к такому сомнительному комплементу. И поинтересовался:

– Что отмечаем?

– В этот день 1959 года кукурузник меня вышиб из армии. – Верзилин разлил по граненым стаканам коньяк: – Ну, давай. За Родину. И чтобы ее предателям ни дна ни покрышки.

С тостом Маслов был полностью согласен и опрокинул стакан, закусив вафлями «Артек», пачка которых лежала на столе.

– Думаешь, чудит следователь? – усмехнулся Верзилин. – А знаешь, чем для меня армия была? Всем. Мне четырнадцать лет было, когда фашист к нам в Белоруссию пришел. И я в партизаны подался, разведчиком. Меня брали в плен. Били смертным боем полицаи. Водили на расстрел фашисты. Холодом изводили. А я выжил и бежал. И снова воевал. И знал, что моя судьба – воевать и умереть за Родину. Потом стал офицером. Служил честно. И вдруг узнаю – нам корабли, самолеты больше не нужны, одними ракетами обойдемся. Так что иди, летчик, на все четыре стороны. Моих сослуживцев вышибали за год до пенсии, без жилья, без перспектив… Да, нужно было сокращать, но не рубить сук, на котором сидишь. Хрущев чуть не убил армию. Он нас, сволочь, едва безоружными не оставил перед лицом американского империализма. Фантазер хренов…

Маслов тоже помнил фокусы опального Генерального секретаря ЦК КПСС. По его указу пилились самолеты, корабли. Одновременно загонялась в тупик экономика, так что тезис о том, что страна не могла содержать такую армию, звучал убедительно на фоне подступающего голода. Сокращение затронуло три с половиной миллиона человек, частично был уничтожен и деморализован офицерский корпус. Притом делалась все подленько. На профессиональных военных спустили весь пропагандистский аппарат – пошли мерзкие фельетоны, фильмы, стишки, где присутствовал образ бездельника в погонах, который спит на службе, а потом еще и выходит на раннюю пенсию. Емко и конъюнктурно этот отрицательный образ был представлен в фильме Рязанова «Берегись автомобиля» в блестящем исполнении Анатолия Папанова. «Я свою калубнику собственными руками выращиваю» – вся страна пересказывала эти слова мироеда, военного в отставке, занимавшегося мелким торгашеством. Так что чувства следователя Маслов вполне разделял.

– Еще в 1952 году в этот же день меня сбили в воздушном бою, – заявил Верзилин.

– Это где? – удивился Маслов.

– В Корее. Я катапультировался, а американский летчик пытался расстрелять мой парашют. Янки всегда пытались нас добить. А мы их – никогда. Но однажды решили проучить и ответить тем же. И они сразу пришли в чувство. А сбивали мы их куда больше, чем они нас.

– И вы сбивали?

– Восемь истребителей «Сейбр». И одну «летающую крепость» – это тяжелый бомбардировщик Б-29. Мне за него второй орден Красного Знамени вручили. А мой командир полка Евгений Пепеляев накрошил больше двадцати американцев…

Маслов с трудом верил своим ушам. Он вспомнил китель Верзилина без орденских планок. Тогда подумал, что тот стесняется – нечем похвастаться. Теперь причина стала ясна – он не хотел выпячивать свои заслуги.

Верзилин налил еще по капельке коньяка:

– За нашу Советскую армию!

– За нее! – кивнул Маслов.

Верзилин поставил стакан и обратил внимание на лежащий на кровати сборник фантастики:

– Снегова роман. Читал. Хорошо пишет… Веришь в светлое будущее, майор?

– Что значит верю? – усмехнулся Маслов. – Нам от него не уйти… Интересно все-таки, что будет через тридцать лет. Или через пятьдесят. Освоим космос. Позабудем о ручном труде. Милиция без работы останется – всех переловим… Хотя вряд ли. Не может быть, чтобы дураков и психов совсем не осталось.

– Оптимизм – это похвально, – кивнул Верзилин. – С годами он проходит.

– Вы считаете иначе?

– Майор, у нас специфика работы – мы должны видеть глубже официальной пропаганды. Я и вижу, что, если так дальше пойдет, рано или поздно все накроется.

– Почему? – удивился Маслов, с которым не часто старшие товарищи вели антисоветские беседы.

– Потому что мы движемся по инерции. Благодаря тому мощному импульсу, который сначала нам придала революция. Потом индустриализация и война. И который не смог остановить даже Хрущев, будь он проклят.

– Ну… – не нашелся что сказать Маслов.

– Что скривился? Не по канону вещаю? – невесело улыбнулся Верзилин. – Меня как-то на партсобрании сталинистом назвали. Обидеть хотели. А по мне, так похвалили. При Сталине у нас была индустриализация, победа. В разрушенной войной стране созданы ядерный и противовоздушный щит, заложена космическая программа. И полностью восстановлена экономика – карточки мы отменили на пять лет раньше Англии. Страна ракетой летела вверх. Такое ощущение, что где-то решили ее тормознуть из опасения, что мы в ближайшей перспективе оставим позади весь мир.

– Злые происки врагов? – хмыкнул Маслов.

– Не знаю, – вполне серьезно ответил Верзилин. – Но знаю точно, что двадцатый съезд партии, осудивший самый героический период нашей истории и развенчавший привидевшийся им культ личности, – это съезд предателей. Тогда кукурузник корпоративные партийные интересы окончательно поставил над интересами страны. Именно там повернули замок зажигания и выключили мотор. И что дальше? Что происходит с автомобилем, катящимся по инерции?

– Его движение останавливают сопротивление воздуха и сила трения.

– В корень зришь, майор. Сила трения! Так что остановка может быть не в коммуне, а гораздо раньше. И как только мы остановимся – нас сожрут враги. Внешние и внутренние.

– Внутренние – это кто?

– Ты их не видишь? А я вижу. Когда расследую хозяйственные дела. Когда сажаю должностных лиц.

– Слишком они жалкие и слабые, чтобы нас сожрать.

– Пойми, когда двигатель работает, они забиваются по углам и не отсвечивают. Но когда машина катится по инерции, они кусают колеса и готовятся к пиру.

– Да вроде все налаживается, – возразил Маслов.

Действительно, он видел, что последние годы страна шла вверх. Перегибы исправлялись, ошибки учитывались. Правда, поднимали голову всякие отщепенцы. То они собьются в подпольные кружки с громкими названиями типа эстонского «Союза борьбы за демократические права», то на пишущих машинках отпечатают злопыхательский журнал «Хроника текущих событий», где СССР выглядит хуже, чем Германия при Гитлере. То свихнувшийся армейский генерал Григоренко размножит на ротаторе антисоветские листовки и начнет раздавать их обалдевшим солдатам, а после лечения в дурдоме объявит себя защитником крымских татар. То сами крымские татары соберутся на площади Маяковского в Москве с требованием возвращения им Крыма – в июне Маслов в дежурной группе по городу участвовал в доставлении их в ГУВД, люди эти были в неадеквате. То странные личности на Красной площади выступят против ввода войск в Чехословакию, размахивая плакатами «За вашу и нашу свободу». А в феврале этого года психически больной дезертир-офицер, переодевшись в милицейскую форму, прямо у Кремля пытался расстрелять Леонида Ильича Брежнева, который ему почему-то не нравился, перепутал машину и высадил весь магазин по правительственному «ЗИЛу», где ехал космонавт Леонов, убил водителя. Но это всё эксцессы, думать о том, что устремления этого сброда разделяет хоть сколько-нибудь значительная часть народа, просто глупо, поэтому КГБ с этими явлениями справлялся без труда. Так что поводов для пессимизма и уж тем более для паники нет – Маслов был в этом абсолютно уверен.

– Руководители страны, надо отдать им должное, отвернули от пропасти, куда нас вел кукурузник, – произнес Верзилин. – Но двигатель они завести не могут. Не знают, как это делать. И наше счастье, если кто-нибудь найдет ключ от замка зажигания…

– Найдут, – уверенно произнес Маслов.

– Твоими бы устами… Знаешь, майор, наша страна, наш строй – это гораздо важнее, чем наши жизни. Чем тысячи жизней. Мы несем в себе наметки проекта будущего для всего человечества. И поэтому нас всегда будут пытаться убить… Давай еще по маленькой.

Маслов разлил коньяк – полбутылки они уже уговорили.

– Думаешь, как я не боюсь вести такие разговоры? А я ничего не боюсь. Ни смерти, ни тюрьмы, ни сумы. Ни гнева начальства. Может, за это и держат. Я боюсь только того, что однажды придет новый порядок, который я видел, когда был в оккупации. И все то, за что мы боролись, пойдет прахом.

– Это вряд ли, – покачал головой Маслов.

– Говорю же, ты оптимист. – Верзилин немного помолчал, задумчиво глядя на стакан. Потом поднялся. – Все, надо отдохнуть. Завтра тяжелый день.

– Коньяк возьмите.

– Завтра с коллегой допьете. Отметите удачное мероприятие.

– А вы?

– А у меня день расслабления прошел. Опять мундир на все пуговицы. Опять броня. До следующего года, – усмехнулся Верзилин.

И вышел из номера.

Маслов был озадачен. Еще недавно он держал Верзилина за цепкого, но приземленного специалиста, упрямого иногда до самодурства, принципиального до полного отсутствия гибкости. Думал, что это человек правил, а не идей. Сейчас же разговаривал с личностью из железной плеяды подвижников, которые вытягивали на своих плечах Великую Войну, восстанавливали хозяйство, привыкли стоять насмерть и не допускали, что можно вести себя иначе. Не верилось, что Верзилин старше его всего лишь на десять лет. По сути, Маслов только что говорил с Инквизитором, хранителем духа великой эпохи. От таких людей веет уверенностью в своей правоте, доходящей до фанатизма, а еще безжалостностью, как было безжалостно взрастившее их время. С такими неуютно рядом. А можно ли без них?

И еще – можно ли верить его умозаключениям? Если допустить, что он прав, тогда становится совсем тоскливо. И фантастический Мир Полудня, которым грезит целое поколение, может стать Миром Полуночи.

«Стоп, – оборвал себя Маслов. – Это от усталости лезут в голову дурные фантазии. Нет силы, которая остановит Советский Союз в его полете в будущее. И быть не может. Наш строй пришел навсегда – это историческая объективность. Обратного пути нет…»

Глава 37

Дом в Шаталовске всегда был для Марии Илизаровны и ее пристанью, и ее крепостью. Она всегда возвращалась сюда. С неохотой, часто потерпев поражение. Но это была ее последняя линия отступления. Ее муж и учитель Тудор Савойский не любил эти места. Он считал это владение кладбищем надежд. И был здесь всего пару раз. Притом второй раз приехал после войны, чтобы вернуть свою супругу к привычной жизни, полной мишуры и блеска.

Годы идут, и она все чаще вспоминает его. Тудор был родом из Бессарабии. По крови наполовину цыган, он в молодости якшался со своими соплеменниками, от которых приобрел склонность к театральщине, постиг веками наработанные этим народом навыки мошенничества, а также уверенность, что мир – это пастбище, а люди – бараны, которых необходимо периодически стричь.

Он был большим мастером постановок. Собирал целые труппы мошенников и устраивал гастроли по всей стране. В НЭП создавал фальшивые конторы и предприятия. Позже объегоривал органы власти, выдавая себя за родственника важных людей.

В двадцатые годы, во времена возвращения частников-мироедов и колоссальной безработицы, многие находились на грани выживания. Тогда Тудор пожалел изящную, как балерина Большого театра, девушку – гордую, державшуюся как принцесса, но очень голодную. Пригласил ее в свою «труппу» на «подтанцовку», при этом горячо заверив, что не посягнет на ее девичью честь. Девичью честь она блюла строго. И все равно лишилась ее однажды с Тудором. Но перед этим они хорошо поработали, у нее открылся талант, она набиралась опыта и профессионально стала вполне самодостаточна. У нее было главное качество мошенницы – она не видела ничего плохого в том, чтобы обирать презренных плебеев. Она считала, что ей все должны за испорченную жизнь и разрушенный тихий мирок ее безмятежной юности.

Однажды они обвенчались в церкви, потом официально зарегистрировали свой брак, и Перпедюлина прибавила к своей фамилии вторую часть – Савойская. Затем появился на свет маленький Лилиан.

Конечно, такая семья не могла являться достойной ячейкой социалистического общества. Отец семейства был то в бегах, то в тюрьме, то на «гастролях». Он приносил чемоданы денег, а через некоторое время был гол как сокол – все проигрывалось в карты, шло на новые аферы. Тудор денег не жалел и не делал из них культа. Они средство к существованию и свидетельство его успешности, но не более. Он никогда не трясся над ними в отличие от жены, для которой денежные знаки даже ненавистной ей советской страны были понятием сакральным, божественным. А ее многочисленные подвиги были как бы служением этому божеству.

После отсидки за эксплуатацию памяти Чапаева и его соратников Мария Илизаровна поняла, что не сможет поднять сына, ведя прежний образ жизни. В воздухе пахло грозой грядущей большой войны. Прокатился и спал вал репрессий. В стране все стало жестче. И она предпочитала затаиться. С мошенничествами завязала – не считать же работой те случаи, когда деньги сами плыли ей в руки. Она знала, что когда-нибудь ее время еще придет.

А Тудор Савойский продолжал гнать лошадей. На афере по закупкам зерна у колхозов он спалился, получил приличный срок и встретил войну в лагерях. Понял, что умрет там от тоски и голода, совершил побег – в безжалостную колючую зиму, в неизвестность. Выжил чудом. Его нашли вохровцы – уже почти не дышащего, обмороженного. И доставили в лазарет.

Хирург оттяпал ему левую руку и правую ногу по колено. Обмороженное лицо приобрело жутковатые черты. После такого лучше сразу повеситься. Но Тудор выжил. Слишком он любил жизнь, чтобы наложить на себя руки.

Отсидев свое, вышел в 1946 году, через год после Победы, когда страна праздновала отмену продуктовых карточек, а из пепла, как по волшебству, восставали города и заводы.

Быстро сориентировавшись, Тудор прошелся по корешам – специалистам по подделке документов. И вскоре в наркоматах в Москве появился дважды Герой Советского Союза, инвалид войны, горевший в танке под Сталинградом.

Савойский, конечно, был большим артистом и искусным выдумщиком. Ему поверили железные сталинские наркомы, к которым он без труда проникал на прием – кто остановит дважды Героя! Вскоре он получил квартиру в центре Киева. Туда пригласил жену и взрослого сына, к тому времени ставших Савоськиными, и уже раздумывал, как вновь зарегистрировать брак на его новое имя – тогда открывались возможности по расширению жилплощади.

Наркоматы упразднили, появились министерства. Но Савойский с упорством обивал их пороги, выторговывая себе все новые льготы. Это длилось годами, пока один министр не засомневался в его легенде и не попросил ответственных товарищей присмотреться к Герою. Те присмотрелись. Удивились. Потом разозлились. Вследствие чего Тудору впаяли по всей строгости советских законов. Он так и сгинул в лагерях.

Его семье повезло, что бывшая гимназистка Перпедюлина-Савойская всегда чувствовала, когда надо сделать ноги. Иногда это ощущение опасности отказывало ей, и кончалось это отсидками. Но чаще это чувство спасало ее. Поэтому, как только начались нехорошие движения вокруг мужа, Мария Илизаровна снялась с квартиры в Киеве и отправилась в Запорожскую область, в свой покосившийся нищенский домик, приютивший ее перед войной, когда она вышла из тюрьмы. Он стал родным домом ее сыну. Конечно, трудно возвращаться в убожество и бедность после центра Киева с его лимузинами, блеском витрин столичным лоском. Но выхода не было.

Сына она вовремя отослала в институтское общежитие. Унаследовавший от отца броскую внешность киноактера, склонность к артистизму и ощущение безмерной легкости бытия, он тогда учился в Киевском педагогическом институте.

Подсуетились Савоськины вовремя. Поэтому, когда Тудора арестовали, то обстоятельство, что кто-то жил с ним на полученной незаконно жилплощади, следствие не взволновало.

Все-таки гены – великая вещь. После того как в школе Лилиан надул одноклассников с общественными деньгами, он не упускал случая извлечь выгоду с помощью вранья. В детстве чаще врал, чтобы скрыть шалости. С годами в нем крепла уверенность, что главное в жизни – денежные знаки. Мать вбила в него свое трепетное отношение к ним.

Нетрудно было спрогнозировать, что с таким воспитанием и способностями он станет аферистом. Так и произошло. В студенчестве жульничал по мелочам. К пятому курсу, оставшись без родительского присмотра, занялся чистой уголовщиной. Обворожительная внешность и манеры аристократа в изгнании позволили ему быстро сделать карьеру брачного афериста. Попался он случайно. Обиженные женщины в милицию на него никогда не заявляли. Но однажды подруга потерпевшей, мечтавшая раздуть скандал и насладиться публичным унижением приятельницы, под видом заботы о ней обратилась в органы.

Лилиан получил срок. Приняли его в зоне как родного – нашлись люди, помнившие его родителей. Оценили и его способности. Так что вышел он с некоторым авторитетом и связями в криминальном мире. С того времени после каждого удачного дела он отсчитывал долю в общак в Киеве – известному вору в законе Алмазу, оказывавшему ему покровительство. Так что, когда Лилиан на разборке в Шаталовске утверждал, что заносит на благо воровское, душой не кривил.

После отсидки Лилиан вернулся в Шаталовск и понял, что его дом убог, непрезентабелен, что ему в нем тесно. Душа просила полета. А тело мечтало об уюте и комфорте.

Мать, оценив, что сын окончательно встал на магистральный путь их семейки, кивнула:

– Один пропадешь. Учить тебя надо.

И они стали совершать аферы вместе. Постепенно дом обновлялся. Однажды деревянные стены были сломаны, на их месте вознеслась крепкая кирпичная коробка. Пришли водопроводная вода и отопление. Это стал дом-крепость, своеобразный островок благоденствия, выпавший из всего остального мира, отгородившийся высоким забором. Место, где Мария Илизаровна могла ощутить себя в своем прошлом – тихом и защищенном от всех бурь, а Лилиан – тешиться красивыми вещами и комфортом.

На территорию этого дома еще не ступала нога следователя. Его не оскверняли уголовно-процессуальными действиями. И вот теперь ковры топтали казенные сапоги. А на люстру из богемского стекла, буфет красного дерева и цветной телевизор завистливо глазели понятые.

Сердце у Марии Илизаровны болезненно ныло. Сначала ее терроризировали злобные горцы, теперь – следователи. Возраст у нее все же солидный, такие переживания могут угробить.

Да, это было очень неприятно. Это было катастрофически неприятно. Но ее всегда отличала способность быстро переключаться и воспринимать новую реальность как данность, с которой нужно что-то делать. Поэтому она собрала волю в кулак.

Сначала попыталась исполнить старый трюк – представиться деревенской недотепой, которая обслуживает богатый дом:

– Ой, милки, да не знаю, где сын. Он же мне не докладывается.

Но следователь, который ей сразу не понравился, – строгий, педантичный и очень жесткий, насмешливо произнес:

– Вот не надо тут село без МТС строить из себя. Когда вы играли сотрудника Министерства образования, вам это больше шло.

– Не понимаю, о чем вы.

– Не надо голову морочить, – произнес Верзилин и усмехнулся: – Гимназистка.

Марии Илизаровне не оставалось ничего другого, как нацепить маску оскорбленной добродетели и, закутавшись в любимую шаль, молчаливо смотреть, как сотрудники милиции выворачивают ящики, простукивают стены, взламывают паркет.

Маслов на кухне достал с полки жестяную коробочку с надписью «Крупа», взвесил ее в руке и вытряхнул содержимое на разложенную на столе газету.

Прикрытая гречкой, в коробке томилась целая горсть драгоценностей – жемчуга, кольца и серьги с бриллиантами и рубинами.

– Дорогая вещь, – взял кольцо Верзилин, который по долгу службы хорошо разбирался в драгоценностях.

Мария Илизаровна, зябко ежась, стояла, прислонившись к стене в углу кухни, и зло рассматривала все это действо.

– Неосторожно храните, – отметил Маслов. – Воры перво-наперво по таким коробочкам шарят.

«Абреки до тебя не нашли, мусорская морда», – так и хотелось сказать Марии Илизаровне, но, понятное дело, она ничего такого не сказала. Лишь нарочито равнодушно пожала плечами:

– Фамильные драгоценности. Которые ЧК изъять не успело.

– Вы делаете ложные заявления, гражданка Савоськина, – официально уведомил следователь. – Любой эксперт скажет, что вот эти драгоценности с такими клеймами созданы не раньше пятидесятых годов.

– Не знаю я ничего!

– Вот ведь разжирели, кровососы! – неожиданно взорвался тщедушный дедулька-понятой в форме железнодорожной вооруженной охраны. – Это что, за эту вот паразитку я в Гражданскую на Врангеля ходил?

– Так войны давно нет. Благосостояние советского народа растет, – хмыкнула Мария Илизаровна. – Пора людям и для себя пожить.

– Человек, который живет для себя, а не для общего дела, – это не наш, не советский человек, – строго произнес Верзилин.

– Вы намекаете на мое дворянское происхождение?

– Происхождение ни при чем. Все дело в сути… Всё, призываю участников следственного действия ограничиваться замечаниями, имеющими отношение к порядку производства и результатам обыска. Продолжим…

Долго не удавалось найти ничего важного, пока Маслов не принялся за подвал. Там лежали дрова и бумага для растопки камина. Среди них были бланки – те самые, киевской типографии, аналогичные тем, что использовались для совершения мошенничеств. Уже что-то. Хотя и косвенное, но доказательство.

Следующую находку сделал Павлюченков. Из серванта вытащил завалившуюся телеграмму.

– Так, что за послание? «Мама, купил куклу, буду завтра. Любящий сын», – прочитал он и удовлетворенно добавил: – И число – 25 декабря.

– Отчитался сынок об успехах, – поддакнул Маслов, вспомнив, что именно тогда было совершено мошенничество в Свердловске.

– О чем вы? – процедила дворянка. – Сын купил японскую куклу. Для интерьера, если вам знакомо это слово. Она наверху.

– Ну да. Конечно. Японскую. Для интервьюера, – поддел Маслов, специально коверкая слово.

– Интерьера, – брезгливо поправила Мария Илизаровна…

Больше никаких ценностей, денег, нажитых преступным путем, вещественных доказательств найти не удалось.

Верзилин присел на стул напротив раскачивающейся в кресле-качалке хозяйки дома:

– Мария Илизаровна, к вам официальный вопрос. Ответ будет занесен в протокол.

– Задавайте.

– По нашим сведениям, ваш сын завладел значительным количеством денег. Где они?

Она пожала плечами, ничего не ответив.

– Где деньги, гражданка Савоськина? Лучше их отдать добровольно. Избавите себя от многих проблем.

– Воровал сын, как вы утверждаете. А деньги я должна отдавать?

– Вы должны знать, где они.

– У вас неправильные понятия, кто и что должен… Я ничего не знаю…

Наконец пытка кончилась. Обыск завершился, и гости откланялись. Мария Илизаровна облегченно перевела дух. Она легко отделалась.

Главное, деньги не нашли. Они надежно схоронены за сараем.

Она улыбнулась. Деньги есть! А с остальным разберемся…

Глава 38

Баграм не раз сокрушался о том, как же ему не хватает Шалого. Знающего все ходы и выходы, хитрого, владеющего воровскими и милицейскими премудростями. Без него армяне были как без головы и рук. Иногда Баграма так и подмывало взять билет на поезд до Черкасс, повторить маршрут на разбитом автобусе, заявиться опять в поселок Гаврилов Ям и попросить помощи. Но он знал, что так не делается. Варнак выполнил договор, послал с ними своего самого пробивного человека. И дальше уже не его дело.

Айратяны отработали почти всю записную книжку. При этом Давид так вошел во вкус, убедительно заливая людям о множестве причин, по которым ему нужен Лилиан Савоськин, что иногда с трудом выходил из образа. Однажды он сболтнул после очередного неудачного захода в трест «Запорожмясо»:

– Как же нам эту папку вернуть?

– Какую папку, племянник? – Баграм решил, что тот над ним смеется.

– Ну, которую нам этот тип оставил.

Баграм тревожно взглянул на племянника – тот говорил настолько искренне, что, похоже, подвинулся умом:

– Э-э, ты про чего?!

Давид встряхнул головой, как будто очнулся. И нервно рассмеялся:

– Ой, Баграм! Что-то у меня уже все мозги затуманены. Ходим, ходим. Я уж и не понимаю: зачем, почему, кто я такой.

– Ты Давид. Мы ищем мошенников. Мы хотим забрать деньги и наказать их. Понятно?

– Знаю, – вздохнул Давид и неожиданно воскликнул: – Я хочу домой!

– Я тоже хочу. А можем мы это сделать?

– Нет.

– Так пошли дальше…

Адреса постепенно иссякали. Нужно было искать какие-то нестандартные пути. Вечером в номере гостиницы «Октябрь» Баграм спросил:

– Давид, что бы ты делал, имея грузовик денег?

– Дом бы построил.

– Еще?

– Машину купил. «Волгу». «ГАЗ-24».

– Их еще в продаже нет.

– Когда у меня деньги будут, то уже появятся.

– Хорошо. «Двадцать четвертую». А еще?

– Оделся бы, обулся бы. В кино ходил.

– В кино, – хмыкнул Баграм.

– Ну, или в театр. Богатым только в театр.

– В театр, – еще шире улыбнулся Баграм.

– В рестораны. Те, которые подороже. Чтобы оркестр. Официанты в пиджаках и бабочках. И хрустальные бокалы.

– Серебряные вилки, – поддакнул Баграм. – И шампанское.

– Нет. Мне и газировки бы хватило. В крайнем случае немножко коньяка. Главное, чтобы красота была. И чтобы тебе все кланялись – швейцары на входе, официанты на выходе. А иначе что туда ходить? Поесть и дома можно.

– Рестораны… Лилиан в Запорожье постоянно бывает. Должен по ресторанам гулять. А их не так много.

– Не понимаю, – посмотрел Давид на дядю.

– Пройдемся по ним.

Для очистки совести армяне отработали и этот вариант. Придумали очередную слезливую историю, зачем им некто Лилиан, – описание внешности и даже фотография прилагается. Для убедительности просьбу свою смазывали трешкой, а то и пятеркой. Такова уж природа швейцаров – брать на лапу. Это не меняется ни при капитализме, ни при социализме. И при коммунизме они тоже найдут что взять, если только останутся тогда рестораны.

Один из швейцаров в ресторане только что построенной гостиницы «Интурист» на проспекте Ленина, глядя на фотографию, снял фуражку, вытер пот и кивнул:

– Был такой.

Выяснилось, что Лилиан побывал здесь за день до того, как Давид прирезал у пруда Сивуху.

– Он к нам одно время часто захаживал. Солидный человек. Важный. Всегда отблагодарит как положено. Не то что эти. – Швейцар презрительно кивнул на зал…

С каждым днем Давид погружался в бездумное равнодушие – он устал, и ему уже ничего не хотелось. Баграм же, наоборот, мрачнел все больше и злился все чаще. Его выдержка ржавела с каждым днем. Больше всего его угнетало, что скоро настанет момент отчитываться перед старым Варуджаном. А что он скажет? «Мы бараны и ничего не можем». Как потом вернуть утерянное уважение?

Наконец, в один прекрасный день, Баграм решил, что оттягивать разговор с домом больше нельзя, и, оставив племянника в гостинице смотреть в холле телевизор, отправился на городской переговорный пункт.

В помещении было тесно от очереди и от ожидающих соединения. Голосили девушки-операторы:

– Мурманск кто заказывал, третья кабина!

Когда появлялась связь, человека приглашали в изолированные кабинки со стеклянными дверьми. Разговоры заказывали на три, пять минут. Можно без лимита, но это куда дороже.

Баграм отстоял очередь. Заказал безлимитный разговор. Продиктовал номер, который оператор записала в квитанцию. И стал ждать, вздрагивая от громких криков:

– Москву заказывали? Четвертая кабина… Соединяю!

Связь с некоторыми городами оставляла желать лучшего, так что звонившие кричали во весь голос:

– Посылку получи! Я тебе послал вчера!..

– Да, вылетаю послезавтра, ждите…

– Миша, ты дочурку в лагерь отправил?..

Наконец оператор сообщила:

– Армения. Айратян. Пятая кабинка.

Баграм прошел туда, снял тяжелую эбонитовую трубку с висящего на стене аппарата, похожего на телефон-автомат, но меньше по размеру и без гнезда для двухкопеечных монет.

– Отец! – закричал он, узнав голос Варуджана. – Это Баграм, да. Вот звоню…

Иносказательно – мало ли кто может слушать междугородний разговор – он в двух словах довел до старейшины простую мысль: установили двоих жуликов, но те убежали. Посланники благородного рода Айратянов ночи не спят, не едят, только ищут. Но найти ничего не могут.

Варуджан все выслушал и со стальными нотками приказал:

– Если не найдете в ближайшие дни, возвращайтесь.

– Но мы еще можем…

– Возвращайтесь. Вы и так сильно наследили. И денег сколько потратили!

– Мы найдем.

– Баграм, вернетесь туда через полгода. Этот Лилиан может появиться к тому времени. А если не появится, опять заручимся помощью людей. Мы не спешим. Мы можем ждать годами.

– Я не могу. Дай еще время! Я их всех найду!

– Потом, когда ничего не получится, я припомню обещание, которые ты дал сейчас, – в голосе Варуджана проскользнуло раздражение.

– Мы остаемся. – Баграм повесил трубку.

Все, мосты сожжены! Старейшина дал возможность отступить. Но Баграм не принял спасательный круг. И теперь придется отвечать. Конечно, не жизнью и здоровьем. Но презрением и позором – а это тоже очень больно…

Глава 39

«С мыса Кеннеди стартовал космический корабль «Аполлон-11». Целью миссии является высадка человека на Луну».

Верзилин раздраженно скомкал газету «Известия». Ему не нравилось, что на поверхность Луны первой ступит нога американца – может, одного из тех, с кем он дрался в Корее. Если у них все получится, они в какой-то мере возьмут реванш за первый советский спутник и Гагарина.

– Обошли нас, сволочи, – негромко произнес он.

Потом пододвинул пишущую машинку и забарабанил по клавишам, печатая очередное следственное поручение. Ему нужно сейчас больше думать не о космонавтах, а о мошенниках.

Ситуация по делу складывалась следующая. Известно имя главного подозреваемого. Но он скрывается. Такое бывает сплошь и рядом. И в этой ситуации главная задача следователя – направить всю мощь государственной машины на розыск беглеца. А топливом, которое двигает ее вперед, является бумага. Чем больше ты пошлешь ориентировок, запросов, информационных листов, тем быстрее эта тяжелая машина разгонится. Верзилин прекрасно знал это, поэтому без устали барабанил пальцами по клавишам.

Лилиан Савоськин был объявлен в местный розыск. Через некоторое время ему заочно предъявят обвинение и объявят во всесоюзный розыск. Стенды «Их разыскивает милиция» у каждого отделения украсят его фотографии. Эти стенды страшно любят разглядывать пенсионеры – самая социально активная часть населения. Глядишь, и вспомнит кто-то, что видел такое лицо.

Верзилин отпечатал постановление о выемке почтово-телеграфной корреспонденции. Теперь все письма, приходящие на адрес Савоськина, будут изыматься, просматриваться и только после этого отправляться дальше.

Еще надо направить запросы в больницы, поликлиники, морги. Вынести постановление и поручение о производстве выемки медицинской карты. Если Лилиана укокошат, да еще так, что у криминалистов не будет возможности снять отпечатки пальцев – кожа сойдет или руки отрежут, останется идентифицировать личность по зубному аппарату – пломбы и все такое. А это все отмечено в медкарте в районной поликлинике.

Запрос в информационно-вычислительный центр МВД: предоставить пальчики подозреваемого и иные материалы. Тоже пригодится.

Письмо в сберкассу – чтобы срочно сообщили, если указанный гражданин предпримет попытку снять деньги со своей сберкнижки, на которой две тысячи рублей. Заодно наложить арест на вклад – для обеспечения гражданского иска.

После каждого нового документа следователь делал отметку в плане следственных мероприятий.

Оторвавшись от машинки, он посмотрел на часы. Полседьмого. Время совещания следственно-оперативной группы.

– Добрый вечер. – В кабинет зашел Маслов, а за ним Павлюченков.

Оперативники занимались тем, чем им и положено, – искали. Волка ноги кормят. И они с местными товарищами обходили гостиницы, рестораны и прочие заведения.

Общеизвестно, что легче всего человека найти по связям. А связи лучше устанавливать по его записным книжкам. Во время обыска ни одной записной книжки не было найдено. На что и обратил внимание в начале совещания Маслов.

– Савоськин не дурак, – сказал Верзилин. – Перед побегом взял с собой или уничтожил все записи.

– А мамашины записные книжки? – спросил Маслов.

– Она сама уничтожала. Ушлая воровка.

– Но что-то бы оставила. Переписала хотя б номер собеса. А тут ничего, – давил Маслов.

– На что вы намекаете, Владимир Валерьевич? – поднял на него глаза Верзилин.

После того как они вместе пили коньяк, следователь уже на следующий день нацепил на себя официальную маску, и ничто не говорило о том, что он бывает другим.

– Да имеются некоторые соображения, – сказал Маслов.

– Так доложите, мы послушаем.

– Надо с мыслями и словами собраться.

– Это правильно. Дисциплина мысли и речи – основа успеха в любом виде деятельности, – завернул следователь. – Так какие еще соображения, товарищи? Куда делся подозреваемый?

– На Луну улетел. На «Аполлоне», – хмыкнул Павлюченков.

– Шутите, пожалуйста, в нерабочее время, – отчеканил Верзилин. – Что у нас нового по связям фигуранта?

– Ничего, – подытожил Маслов.

Со связями Савоськина была прямо беда. Оперативники прошлись по его прошлым местам работы. И слышали одно и то же – мужчина вежливый, тактичный, но никакого общения с ним вне рабочего времени. В исправительно-трудовой колонии запрошена информация – с кем общался, как характеризуется. Но все это было очень давно. На всякий случай, конечно, надо послать ориентировки по местам жительства его приятелей по зоне: «При появлении подозреваемого принять меры к задержанию». Но номер это гиблый.

– Соседей тщательнее опросите, – предложил Верзилин. – Люди все замечают, нужно просто найти с ними общий язык.

– Будет сделано, – кивнул Маслов без особого энтузиазма.

Однако на следующий день именно обход соседей неожиданно дал результат. Одна женщина с опаской поведала Павлюченкову:

– Тут к нему один приходил. Месяц назад. Говорил, наш соседушка ему денег должен. Спрашивал, когда тот будет.

– И что вы ответили? – спросил инспектор.

– Что ничего не знаю.

– Как его зовут, фамилия?

– Да откуда же я фамилию знаю? Он только телефон оставил. Говорит, если появится сосед, чтобы, значит, я позвонила. За три рубля.

– Три рубля дал?

– Нет, пообещал.

– Ха, – оценил шутку Павлюченков. – И где телефон?

– Посмотрю, если не выбросила.

Вскоре женщина нашла номер телефона и протянула бумажку Павлюченкову:

– Вот. Я по нему и звонить не собиралась. Скорее воду в пустыне найдешь, чем с такого три рубля получишь.

– Это вы правильно мыслите…

В тот же вечер Маслов и Павлюченков установили по телефону адрес и отправились по нему.

На пороге их встретил круглолицый лысый румяный тип в косоворотке – типичный отрицательный персонаж бюрократа из старых фильмов. Лицо его стало кислое при взгляде на милицейское удостоверение.

– Извините, в квартиру не приглашаю. Там дети маленькие спят, – произнес он.

– Не вижу никаких затруднений, – кивнул Павлюченков. – Оставим вам повестку, в УВД завтра утром придете.

– У меня работа.

– Можем привод оформить.

– Ладно, проходите.

Квартира была большая, в ее недрах слышались женские голоса, детские писки – непохоже, что тут кто-то спал.

Хозяин провел незваных гостей на просторную, давно не ремонтировавшуюся кухню с паутиной под потолком.

– Я вас слушаю очень внимательно, – произнес он, взбодренной перспективой привода.

– К Лилиану Савоськину в Шаталовск ездили? – в лоб спросил Маслов.

– Да, помню, было такое.

– Зачем?

– Как зачем, молодой человек? Конечно, за деньгами. Он мне должен сто девяносто пять рублей. И расписка есть.

– За что должен?

– Я ему продал магнитофон «Яуза», почти новый.

– Он расплатился распиской? – хмыкнул Маслов.

– Да, – поморщился хозяин квартиры, понимая, что выглядит полным болваном.

– Где его искать?

– Он вам тоже должен?

– А вы не забыли, откуда мы?

– Ах да…

– Он другим должен. Много.

– Сколько?

– Далеко за сто тысяч.

– Ох, тут в газете фотография афериста, который тоже сто тысяч за машины собрал, – вспомнил хозяин квартиры.

– Это он и есть.

– Что-то не похож… Но я не знаю, где его искать.

Так ничего из лысого «бюрократа» и не выжали.

– Что характерно, – напоследок сказал он, – ко мне уже приходили молодые люди. Искали его.

У Маслова сердце екнуло:

– Что за люди?

– Не знаю. Он у них что-то там оставил – я не понял.

– Как выглядят?

– Один совсем молоденький, невинный агнец. Второй такой здоровый, крупный, ну чисто бык-производитель. – Оглянувшись опасливо на массивную фигуру Маслова, хозяин квартиры добавил: – Простите, если неосторожно задел присутствующих.

– Они представились?

– Что-то говорили, я не запомнил. Оба смуглые. Может, узбеки. Может, греки. Не знаю.

Маслов заполнил и дал подписать протокол допроса…

У подъезда дома оперативников ждал «Москвич» областного угрозыска.

– Подожди, дай перекурить. – Павлюченков достал зажигалку и пачку украинских сигарет со странным названием «Менеджер».

– И что ты обо всем этом думаешь? – спросил Маслов.

– Кто-то его параллельно с нами ищет. Те, кто подписал Сивуху. И от кого Савоськин прячется.

– Мы с тобой опять что-то упустили. – Маслов призадумался, а потом спросил: – Слушай, помнишь, мы у Француза были. Когда он нам Сивуху наколол.

– И что?

– Слишком быстро он Сивуху слил… Мне тогда показалось, что он что-то утаил. А сейчас я в этом уверен.

– А ведь мог, сучок такой, – согласился Павлюченков. – Завтра с утра берем у Туранова машину, и в Кривой Рог. За полдня доберемся. И тогда этот паскудник Француз будет выть и рыдать…

Глава 40

Мария Илизаровна не упустила из виду вариант, что по душу сыночка вполне могут прийти не только обиженные «доноры», но и представители правоохранительных органов. Слишком уж активное движение началось вокруг скромных персон семьи Савоськиных. Но без связи мать и сын оставаться не могли. Поэтому было решено, что письма на днепропетровский Главпочтамт «До востребования» она станет посылать не на сына, а на Мартышкина. Тот наименее засвечен во всей этой истории.

После визита милиции она написала письмо с описанием всех ее злоключений, приправив его несколькими дельными советами. Зная замашки чекистов и милиции, она представляла, что ее не оставят в покое. За ней вполне могли присматривать незаметные в толпе оперативники, которые вскроют почтовый ящик и извлекут брошенный ею туда конверт. И в письме их будет ждать немало открытий чудных. При желании следствие вполне может оценить ее эпистолярные упражнения как укрывательство преступника, а то и соучастие в преступлениях. Да и установить по нему адрес Мартышкина труда не составит. Это будет просто крушение.

Поэтому, запечатав конверт, Мария Илизаровна не бросила его в ближайший почтовый ящик, а, одевшись поскромнее, отправилась в город за пенсией.

Там она побродила по улицам. Кровь ее, остывшая в последние годы, вновь забурлила, в душе зазвенела ностальгическая струна, вспомнились времена, когда она вот так проверяла, не топчутся ли за ней чекисты. Постояла в очереди за краковской колбасой. Зашла в автобус и тут же вышла. Вроде хвоста за ней не было.

Наконец она просквозила через проходной двор. Вышла на другую улицу и на ходу бросила конверт в почтовый ящик. Она была уверена, что никто это не засек…

Мартышкин по указанию своего предводителя каждый день заходил на Главпочтамт и интересовался письмами до востребования на свое имя.

Однажды такое письмо пришло, и строгая почтовая служащая под роспись отдала его.

– Спасибо, – взяв конверт, кивнул Мартышкин.

Но сотрудница почты уже не обращала на него внимания:

– Следующий.

Мартышкин еле переборол жгучее желание вскрыть конверт, ознакомиться с письмом и аккуратно запечатать. Но Король слишком глазаст и может заметить это, а злить его в планы бывшего журналиста не входило – слишком они сейчас зависели друг от друга. Да и, насколько он знал Марию Илизаровну, она обязательно по договоренности с сыном предусмотрела какую-нибудь метку – волосок там или еще что, отсутствие которой будет означать, что конверт вскрывали.

Ладно, пусть любопытство останется неудовлетворенным. Хотя сейчас это любопытство не праздное. Мартышкин знал, что Король, ни секунды не думая, подведет его под монастырь, если ему это будет выгодно. И хотелось избежать такого расклада.

Видимо, что-то отразилось на лице Мартышкина, когда он протягивал конверт. Король, развалившийся в своем любимом кресле, внимательно посмотрел на него и спросил:

– Чего пригорюнился, друг ситный?

– Да ничего.

– Ну, давай. – Король потянул на себя конверт, который его подельник никак не отпускал.

Мартышкин спохватился и разжал пальцы.

Король усмехнулся. Кажется, он прекрасно понимал, какие чувства обуревали его подручного. Видел, что тому больше всего хотелось выйти из игры. Но уже поздно – слишком глубоко он увяз.

Король углубился в чтение письма. И лицо его мрачнело все больше и больше.

Дочитав, он на несколько секунд неподвижно застыл в кресле, смотря перед собой. Потом встал, отправился на кухню и сжег в раковине письмо. Вернулся и плюхнулся обратно в кресло.

– Что там? – спросил Мартышкин.

– Все нормально, мы падаем, – хмыкнул Король.

В письме были подробности событий последних дней. Мария Илизаровна порадовала сыночка тем, как отбилась от визита обманутых им армян – пусть с малыми потерями, но опасность с их стороны недооценивать нельзя. Может быть, они еще вернутся, потому что крепко закусили удила.

Это был удар. «Доноры» узнали его адрес. Но он чего-то подобного ожидал, так что это известие воспринял более-менее спокойно.

Хуже было то, что после обиженных потерпевших в дом заявилась милиция. Это уже серьезнее. Это государство, а Королю не хватало еще попасть во всесоюзный розыск. Судя по всему, менты, наконец, связали воедино все эпизоды и сумели установить его личность. Поскольку к Мартышкину они пока не приходили, значит, всех членов группы не знают.

Всё было очень плохо. Но ожидаемо. Он окончательно принял решение сменить личину в ближайшее время и заново обустраиваться в этой стране, которая плотно зажата бюрократическими тисками. Хорошо, что развитая бюрократическая система имеет уязвимые места. Изготовив нужные бумажки, можно получить вторую жизнь.

В общем, не эти новости вывели Короля из состояния душевного равновесия. А вот последние строчки исполненного каллиграфическим почерком в лучших литературных традициях письма означали настоящее бедствие:

«А еще, сын, представители органов милиции при тщательном обыске сумели найти спрятанные в известном тебе потайном месте деньги. Так что мы теперь лишены должных средств к существованию.

Возвращаться тебе в ближайшее время нельзя ни в коем случае. Дальнейшую связь будем держать договоренными способами».

Милиция нашла деньги! И теперь он нищий, если не считать заначку в несколько тысяч, которой едва хватит на новую личину и обустройство!

Да, это был удар.

В этот момент Король ощущал себя примерно так же, как те потерпевшие, у которых он забрал деньги за две «Волги». Все честно нажитое и сворованное сейчас лежит в сейфе в милиции. Годы его жизни, страданий и творческих метаний. Всё забрали. Всё!

Он прошел на кухню. Налил из-под крана стакан воды. Осушил его в три глотка. И, как-то по-звериному зарычав, бросил стакан в стену.

Глава 41

На дверях павильона «Металлоремонт» висела табличка: «Закрыто на обеденный перерыв».

Павлюченков надавил на дверь. Но она не поддалась. Присмотревшись, он определил, что та закрыта изнутри на щеколду. Значит, в помещении кто-то есть. Он надавил посильнее. Безуспешно. Тогда повернулся к Маслову, стоящему с независимым видом – руки в карманы, взгляд блуждающий, но отмечающий все вокруг:

– Владимир Валерьевич, вы не изволите взять на себя труд выбить эту дверь?

Маслов согласно кивнул. Двери он выбивать умел и любил, обладая для этого достаточным весом, силой и богатым опытом. Оглядевшись еще раз, он отметил, что переулок пуст, если не считать парочки спешащих по своим делам мальчишек в серой школьной форме, с ранцами за спиной. И врезал по двери ногой, вынеся щеколду, которая со звоном упала на пол. Дверь распахнулась.

– Заходи, будь как дома, – сделал Павлюченков приглашающий жест.

Француз сидел в дальней крошечной комнате. На столике перед ним стоял армейский котелок. В руке он держал наперевес, как финку, алюминиевую столовую ложку. И выпученными глазами смотрел на незваных гостей.

– Супчик едим. – Павлюченков критически посмотрел на главаря криворожских карманников. – А как насчет баланды?

– Что стряслось, Егор Олегович? – откашлявшись, нервно осведомился Француз. – Тебя как собаки бешеные покусали.

– Француз, я тебя по-хорошему, можно сказать, по-родственному спросил по поводу скупки тех паспортов. И что получаю в ответ? – Павлюченков плюхнулся на табуретку напротив мастера, а Маслов остался стоять, прислонившись к стене, – его огромная фигура в таком маленьком помещении выглядела угрожающе.

– Что, не в масть оказалось? – буркнул Француз. – Так я не виноват.

– В масть, Француз, в масть.

– Тогда о чем базар? Ты спросил – я ответил и помог.

– Ты ответил ровно половину. А половина правды – это наполовину ложь.

– Вот понять не могу, что ты мне лепишь, начальник! – крикнул, не выдержав, Француз.

– Сивуху, которого ты мне наколол, на перья подняли.

– Чего? – уставился на оперативника Француз.

– Как пишут в протоколе – множественные колото-резаные раны.

– Моя позиция – сторона. Тут уж я не при делах.

– Да? Только ты забыл упомянуть, что к тебе по его поводу приходили. До нас. И ты наводку дал. – Павлюченков внимательно смотрел на Француза. Он знал старого карманника как облупленного. И готов был поклясться, что попал в точку. И что все их предположения оказались верными.

– Да о чем ты говоришь? – отмахнулся Француз. – Кто приходил?

– Упорствуешь, – кивнул Павлюченков.

– Но, Олегыч! Я же как на духу.

– Хочешь соучастие в убийстве? – усмехнулся Павлюченков.

– Да ты чего!

– Давай выкладывай все, Француз. Без купюр и редактуры. Все как было.

Подумав, старый карманник вздохнул:

– Были какие-то. То ли грузины, то ли азербайджанцы – я в сортах кавказских вин и народов не специалист. И вопросы точь-в-точь как у вас – кто паспорта скупал. Я им все узнал.

– Поэтому и нам сразу сказал – тебе уже все было известно, – заключил Павлюченков.

– Ну как-то так.

– Почему их визит от нас скрыл?

– Так ты и не спрашивал.

– Дурака из себя не строй. А то ведь и спросить по-настоящему можно.

– Виноват.

– Еще как, – согласился Павлюченков. – Только одна неувязочка. Приходят к тебе два кавказца. И ты для них в лепешку расшибаешься. Это почему?

Француз помолчал на этот раз дольше. А вздохнул глубже:

– Они с Шалым были. От Варнака.

– Варнак? Это который с Гаврилова Яма?

– Он самый. Бродяга серьезный. Правильный. Я отказать не мог.

– Вернемся к кавказцам, – продолжил Павлюченков. – Они как-то представились? Как-то называли друг друга?

– Не представились. Не называли.

– Описать можешь?

– Одному лет сорок, здоровый, как медведь. Другой тоже здоровый, но еще жира не набрал, молодой и очень смазливый.

Оперативники выжали по максимуму из Француза описание неизвестных.

– И все? – спросил Павлюченков напоследок.

– Они Шалого назвали «джан». Это что значит?

– Это значит, что к тебе приходили дети армянских гор. Можно сказать, с самого Арарата… Ладно, пойдем мы, пожалуй. Приятно было побеседовать со старым товарищем. – Павлюченков поднялся с табуретки.

– Э, только смотри, чтобы мне со стороны Варнака предъявы не было, – забеспокоился Француз. – Мне тогда хана!

– Не будет, – заверил Павлюченков.

Оперативники вышли из павильончика. В квартале отсюда их ждал зеленый «Москвич» Запорожского УВД.

– Что думаешь? – спросил Павлюченков, закуривая.

– Что-то в моей скудной памяти никак не присутствуют армяне среди потерпевших, – ответил Маслов.

– Джан – чисто армянская присказка. Никакой туркмен так не скажет… Скорее всего Савоськин прокинул армян.

– И горячие дети гор решили не тревожить милицию и самим найти обидчиков?

– Очень может быть… Варнак тут с какого бока? Это уважаемый вор старой формации. Чтобы он подпрягся за кого-то – тут веские основания нужны.

– Мало ли, – махнул рукой Маслов. – Узнаем…

Вернувшись в Запорожье, оперативники доложились Верзилину. И все вместе отправились в кабинет начальника областного розыска.

На этом внеплановом совещании Маслов кратко изложил общие достижения.

– Значит, убийство Сивухи затеплилось, – обрадовался Туранов. – Я уж, грешным делом, подумал, что так в висяках и останется.

– Ну а по нашему делу что это дает? – недовольно произнес Верзилин.

– Кроме общего понимания ситуации – ничего, – вынужден был признать Маслов. – Но, может, что-то и даст. Надо для начала установить этих армян. Среди потерпевших таковых не было. Но где-то они могли засветиться.

– И про убийство не забывайте, – подал голос начальник угрозыска. – Это посерьезнее ваших мошенничеств будет.

– Это спорный тезис, – сухо произнес Верзилин. – Насколько я понимаю, убийство явилось следствием именно мошенничества. Так что этот гнойник надо вскрывать весь.

– Согласен, – не стал спорить Туранов.

– У меня просьба – пока картина не прояснится, по этим Варнакам и Шалым активных мероприятий не проводить, – обратился Маслов к начальнику розыска. – А то насторожим их.

– Ладно, – нехотя кивнул Туранов. – Только через наших людей картинку подсветим осторожненько.

После совещания Верзилин созвонился с МВД СССР, с капитаном Крикуновым, и произнес в трубку веско:

– Андрей Семенович, есть мнение, в деле могут фигурировать армяне-потерпевшие.

– Были, – неожиданно объявил Крикунов. – Я с оперативником беседовал по ярославскому эпизоду. Он говорил, что фигуранты на комбинате «Красный Перекоп» с какими-то армянами крутились.

– Почему этого нет в материалах дела?

– Потому что все на словах и к делу не относится.

– Запомните, Андрей Семенович, мелочей у нас нет.

– Запомнил, – нехотя произнес Крикунов, который прекрасно знал, что в такое большое дело тащить все слухи и посторонние эпизоды – это окончательно утонуть в потоке информации.

– Выезжайте завтра же в Ярославль и разберитесь на месте.

– Будет сделано…

Глава 42

Ранним утром капитан милиции Крикунов отправился на Ярославский вокзал. И фирменным поездом выехал в Ярославль, куда и прибыл через четыре часа.

Его встретил оперативник из местного УВД. Вскоре служебная «Волга» доставила их в райотдел, на территории обслуживания которого находился комбинат синтетических тканей «Красный Перекоп».

Начальник районного угрозыска гостю из Москвы искренне обрадовался:

– Хотите сказать, что тот окаянный висяк по мошенничеству нам скинете?

– Посмотрим, может, что и получится, – не спешил обнадеживать его Крикунов.

– Хорошо бы. С нашей стороны любая помощь будет…

Вскоре выяснилось, что в отдел обращались какие-то армяне, жаловались, что их жестоко обманули мошенники. Но оперативник не успел до них добраться – они исчезли. Поэтому никаких записей в регистрационных журналах дежурной части не было.

– Они на «Красный Перекоп» приезжали, – вспомнил дежурный по РОВД. – Говорили, что постоянно туда за товаром заглядывают…

Крикунов с начальником уголовного розыска выехал на комбинат. Замдиректора предприятия провел их в отдел сбыта. По идее, если армяне приезжали за товаром, их должны там помнить.

Вызывали сотрудников отдела сбыта по одному в предоставленный сотрудниками милиции кабинет парткома. Никто ничего конкретного вспомнить не мог. Неудивительно – народу здесь бывает тьма со всех концов Советского Союза, в том числе и из Армении. Фабрика выпускает несколько видов дефицитной продукции, в связи с чем тут постоянно полно желающих договориться по-свойски и обеспечить наряд редкими номенклатурами ткани. Скорее всего, кое-кому это удается. Народ в сбыте ушлый, пристального внимания к себе не любит, поэтому никто не горел желанием помочь родной милиции. Что-то мямлили невнятное.

Так было, пока в кабинет не зашел молодой человек, похожий на Шурика из «Кавказской пленницы». Начальник угрозыска всплеснул руками:

– Сэмен, ты ли это?

Парень затравленно посмотрел на него.

– Присаживайся, – кивнул на дубовый стул с высокой спинкой начальник розыска. – Знал я, что ты человеком станешь, Сёма. Поэтому и не стал сажать тебя тогда. А мог бы… Могу и теперь.

– Павел Иванович, ну что вы, – заерзал на стуле парень. – Я же теперь честный.

– Ну как честный и выдай, что у вас в отделе творится.

– По тому мошенничеству, когда у нас товар увели?

– И по тому. И по армянам, которых тут надули.

– Ну да, – поморщился Семен. – Было всё. Наш начальник доложил наверх, что хищение выявил в ходе сверки плановой. Только умолчал, что сверку провели после того, как к нам армянин пришел и сообщил, как его родственника здесь прокинули на хорошие деньги.

– Ты этого армянина видел?

– Видел. Такой крепкий, в возрасте. Сказал, что брата его надули.

– Что за брат?

– Мне тоже интересно стало. Я его вспомнил. Снабженец. Он к нам за товаром приезжал. Лысый такой, мелкий, на того бугая совсем не похож. И данные на него остались. Айратян. Имени уже не помню.

– Молодец, Семён. Я в тебе не ошибся.

– Ну это… Я пойду…

– Иди…

– И это… Только чтобы наши не знали, что я рассказал. А то житья мне не дадут.

– Не узнают.

В кабинет парткома вызвали еще нескольких человек. Те нехотя подтвердили информацию про армян. Врать милиции, когда спрашивают конкретно, – это совсем не то, что забывать информацию, когда спрашивают тебя в общем плане.

В канцелярии остались данные на того самого армянина-снабженца. Ашот Аванесович Айратян, 1932 года рождения, уроженец и житель Армянской ССР.

Вернувшись в отдел, Крикунов заказал срочный разговор с Запорожьем. И, когда телефонистка соединила их, доложил Верзилину о результатах.

– Как, говорите, фамилия? – переспросил следователь, прижимая к уху телефонную трубку.

– Айратян…

Глава 43

На столе в гостиничном номере светила лампа с желтым абажуром. В ее свете Баграм пролистнул записную книжку. Потом еще раз. И отложил в сторону.

Ну вот и все. Вчера они обошли последний адрес. Больше проверять нечего. Все чудеса изворотливости, все эти клоунские репризы, которые они исполняли несколько дней подряд, – всё без толку. Они ничего не нашли. И, что еще хуже, Баграм теперь вообще не представлял, как искать дальше.

Теперь даже не отчаяние овладело им и не злость – эти чувства актуальны, когда еще теплится надежда. Им владело отупение. Он уперся в стену и прекрасно понимал, что лбом ее не пробить.

Давид сидел на кровати, скромно положив руки на колени, и молчал. В последнее время его дядя был несдержан, пару раз срывался. Так что его лучше лишний раз не трогать.

Когда молчание затянулось, Давид все же не выдержал:

– Что ты так расстроился, Баграм? Мы его еще найдем.

– Никого мы не найдем, – обернулся к племяннику Баграм.

– Узнали же, кто он. Узнаем, и где он.

– Всё, заканчиваем.

– Ты решил? – с некоторый надеждой спросил Давид, которому надоел весь этот бег по кругу.

– Решил. – Баграм встал, вытащил из шкафа чемодан и начал аккуратно складывать вещи.

Голова у него была гулко-пустая. Но мысли там все-таки водились. И главная – он обещал Варуджану, что все сделает. Не просто пообещал, а повторил свое обещание. Да еще и ослушался вполне разумного указания о временном отступлении. И это было хуже всего.

– Я тебе помогу, – сказал Давид, поднимаясь.

– Я сам! – Баграм аккуратно разложил по двум чемоданам одежду, оставшиеся две бутылки коньяка, бастурму – неторопливая монотонная работа.

Захлопнув крышку чемодана, он сообщил племяннику:

– Утренним поездом ты едешь домой.

– Мы едем, – поправил тот.

– Ты едешь. Один.

– А ты?

– А я не вернусь, – произнес Баграм.

Изреченное слово начинает жить своей жизнью. Оно становится самостоятельной силой, которая овладевает произнесшим его. Баграм сказал слово. И отрезал себе путь назад.

– Как не вернешься? – не понял Давид.

– Я не могу вернуться. Я обещал наказать обидчиков. Обещал вернуть деньги. Не внял мудрым словам Варуджана.

– Ну и что, – пожал плечами Давид. – Да, мы опозорились. Но нас же не убьют. Рукой не тронут. Ну, скажут, что мы такие и сякие. Пальцем погрозят. Ты же сам мне это недавно говорил. Утверждал, что ко всему надо подходить разумно. Разве не так?

– Так, – кивнул Баграм. – Все так… А ты вообще ни при чем. Я за все отвечаю.

– Мы сделали очень много.

– Э-э, пловец проплыл километр и утонул за метр до финиша. Много сделал, но только не доплыл.

– Ты принимаешь все слишком близко к сердцу, дядя. Дедушка Варуджан сказал же – мы еще вернемся. И все доделаем.

– Нет. Не хочу позора.

– Ох, – вздохнул Давид.

Ему вспомнился разговор в поезде, когда они только въезжали на территорию Украины. Тогда он был полон радужных надежд и убеждал дядю, что лучше погибнуть, чем вернуться побежденным. И вот за эти недели все повернулось на сто восемьдесят градусов. Теперь Давиду хотелось только одного – вернуться. А дядя закусил удила и больше смерти боялся позора. Почему так произошло? Давид чувствовал, что сам он просто повзрослел. А вот что случилось с дядей? Откуда это его отчаяние?

– Я уеду в другую сторону, – резко бросил Баграм.

– Куда?

– На стройку. На Север завербуюсь. Буду работать руками. Я хорошо умею работать руками. И бог с ним, с этим цехом, с пляжными сумками и тапочками. У нас огромная страна. И везде можно жить.

– И бросить семью?

– Не бросить. Просто уйти.

Неожиданно Баграму подумалось, что он будто освобождается от оков. А может, на самом деле эти семейные узы, вечные проблемы, подчинение, ответственность, грязная работа, которую приходилось выполнять, – все это делало пребывание дома сходным с отбытием тюремного срока? Он никогда не чувствовал себя свободным. А сейчас будто сбросил гирю с ноги. От таких мыслей стало стыдно. Его земля, его семья были для него всегда всем. Но все равно в мыслях о грядущей свободе было что-то очень привлекательное.

– Это твой. – Баграм пододвинул чемодан Давиду, потом вытащил из кармана изрядно похудевшее, но все еще солидное портмоне. Извлек деньги, пересчитал и разделил на две части: – Это тебе на дорогу. Что не потратишь, оставь себе. Наши мучения должны быть хоть как-то вознаграждены.

– А жена твоя? Дети?

– Вот ты и позаботишься о них.

– Дядя, все же я не верю, что…

– А ты поверь. И прими. – Баграм посмотрел на часы – девять вечера. Поезд в восемь утра. С билетами проблемы вряд ли будут, но хотя бы за час надо быть на вокзале. Так что придется лечь пораньше.

Давид тем временем прошел по номеру, высматривая, не забыли ли что. С дядей он спорить больше не стал. Знал, что это бесполезно. Если тому что-то втемяшилось в голову, то это не выбьешь никакими доводами и даже пытками… И еще он знал, что дядя вернется. Иначе и быть не может. Баграм уже бежал однажды. И вернулся через год. Сейчас, может, погуляет и полтора года. Но все равно вернется. Потому что им судьбой написано быть Айратянами и жить в своем краю, в своей семье, поднимать свое дело. И Баграм, человек ответственный, перемелет переживания и вернется.

Взгляд Давида упал на книжку Стефана Зорьяна «Семья Амирянов». Так и не удосужился открыть ее. Он больше любил читать журнал «Советский экран» – про артистов или «Технику молодежи» – про всякие изобретения, которые вскоре сделают мир совершенно другим. А книжки не любил. Но эту, наверное, все же прочитает. Ведь этот Зорьян их писатель. Наверное, уважаемый, если ему издали такую толстую, в хорошем переплете, с серебряным тиснением книгу.

Давид взял книжку. Открыл ее. Прочитал первую строчку. Пролистнул страницы.

Из книжки выпала открытка.

– Это что? – спросил Баграм.

– Выпала из книжки, которую мы в доме негодяя взяли.

Баграм поднял открытку. Она была украшена цветочками и надписью «С днем рождения».

– «Поздравляю с днем рождения, уважаемая Мария Илизаровна, моя наставница и учительница, – прочитал он вслух. – Желаю вам, истинная королева в этом жестоком мире, спокойствия, благополучия и здоровья. Поздравьте и сына с тем, что у него такая достойная и заботливая мать. Ваш Спиридон Иванович…»

Баграм расправил плечи. Будто волшебный эликсир дал ему силы.

– Это кто-то ту старушку поздравил, – предположил Давид.

– Э-э, ты хоть понял, что это такое? – спросил Баграм.

– Поздравительная открытка.

– А ты не взял в толк, что нас провели? Меня с самого начала что-то в этой старушке смущало. А оказывается, она просто водила нас за нос!

– Это почему? – насторожился Давид.

– Такие открытки не пишут забитым селянкам. Такие пишут женщинам, которые держат всех в стальных руках.

– Да, – почесал подбородок Давид.

– Наставница. Учительница… Да она в курсе всех дел своего сына. А тот, кто пишет, тоже при их общих делах.

– Так все и выходит, – кивнул Давид.

– Поэтому мы навестим его. Обратный адрес указан. – Баграм посмотрел на надпись – абонент жил в Днепропетровске, улица и квартира есть. Найти его не составит никакого труда. – Найдем и спросим, где этот Лилиан.

– А если и он не знает? Может, лучше сразу к старушке пойти?

– Тогда вернемся к этой ведьме. С ней будет непросто, чувствую. Но мы выколотим из нее все, – зло произнес Баграм.

– Получается, ничего не кончено… А на открытке написано, как этого, с Днепропетровска, фамилия?

– Мартышкин.

– Мартышка и очки, – хмыкнул Давид, припомнив басню Крылова из школьной программы, которой его с особым цинизмом мучила школьная учительница литературы.

– Мартышка и наши ворованные деньги, – поправил его Баграм, у которого открылось второе дыхание, и он готов был рвануть вперед хоть сейчас…

Глава 44

На вечернем совещании Верзилин сказал:

– Надо искать здесь, в Запорожье, этих армян. Хотя бы этого Ашота Аванесовича.

– Это не он, – возразил Павлюченков. – Ашот по описаниям плюгавенький и лысенький. А те двое – атлеты, кровь с молоком.

– А если это его родственники? – предположил Маслов. – Тогда фамилии должны быть одинаковыми.

– Может быть, – согласился Туранов.

– Даем телетайпограмму, чтобы в паспортных отделах эту фамилию посмотрели по временной прописке. Проверим все гостиницы, – предложил Павлюченков. – Заодно административную практику поднимем – может, за какие-нибудь нарушения Айратяны задерживались. Проверим почтамт – не лежит ли там писем до востребования на такую фамилию…

– Только надо мероприятия проводить очень осторожно, – отметил Верзилин. – Главное – не спугнуть. Чтобы в той же гостинице администратор не брякнула: «А вас тут милиция спрашивала».

– Это мы учтем, – заверил Туранов. – Эти армяне – кандидаты на роль убийц. И мы их не упустим…

Для администрации гостиниц визит милиции – дело вполне обыденное. Оперативники, участковые постоянно проверяют книги регистрации гостей. Все время что-то ищут. Иногда даже кого-то задерживают. Бывает, из гостиниц совершаются кражи, особенно из двухместных номеров, где вместе живут посторонние люди. Поэтому появление в гостинице «Октябрь» Маслова и местного оперативника никого из персонала не взволновало.

Главный администратор отвела сотрудников милиции в маленькую каморку, заваленную всякими учетными журналами, принесла все затребованные документы.

Маслов лениво перелистывал страницы толстой амбарной книги. Это была вторая гостиница, где он сегодня побывал. Он надеялся на успех, но не слишком верил в него. Даже если с фамилией точное попадание, то эти Айратяны вполне могли устроиться в частном секторе. Участковые уже получили указание на выявление подобных фактов. Но область большая. Участковый везде не поспеет.

«Айратян Баграм Аванесович», – скользящие по заполненным аккуратным почерком строчкам глаза как напоролись на препятствие.

С ним же в номере был зарегистрирован Айратян Давид Керопович.

– Они, черт побери, – негромко произнес Маслов.

– Нашли? – подался к нему оперативный сотрудник, просматривающий другой журнал.

– Похоже на то. – Маслов усмехнулся, еще раз посмотрел на запись.

Отметки о выписке нет. Получается, что те, кого так активно искала вся милиция, живут здесь, рядом. Может быть, сейчас сидят в номере.

Занеся в блокнот все данные, Маслов сказал:

– Пошли отсюда. Больше делать здесь нечего…

Дальше за дело взялась служба наружного наблюдения. Разведчики сумели взять под контроль обоих фигурантов и даже сфотографировать их. По фотографиям можно было различить, что эти двое очень похожи на тех самых армян, которые возникали по всему ходу этого дела.

Ходили «топтуны» за фигурантами целый день. Из сводок наружного наблюдения следовало, что армяне бродят по каким-то квартирам и конторам.

Запорожским оперативникам удалось под легендированным предлогом узнать в одной конторке, где побывали армяне, зачем те приходили. И результат сильно удивил. Искали, оказывается, Лилиана Савоськина. То есть, получается, им знакомо имя главного афериста. И они знали, что он в бегах.

Следующий день фигуранты не проявляли особой активности. По адресам не ходили. Провели время в номере и в ресторане «Октябрь». Сотрудники наружного наблюдения утверждали, что лица у армян были кислые.

На очередном совещании у Туранова вопрос был поставлен ребром – что делать?

– Брать их надо. И выбивать из них показания, как пыль из матраса, – сказал начальник областного розыска.

– Оно конечно, – кивнул Маслов. – Только есть интересный момент. Айратяны ищут Лилиана Савоськина. Не исключено, что побывали у него дома, о чем нам столбовая дворянка сказать забыла.

– Может быть, – согласился Верзилин. – Ну и что?

– Они обходят адреса, – напомнил Маслов. – Значит, у них есть список его связей.

– А откуда они взяли эти связи? – недовольно спросил следователь.

– Может, у убитого Сивухи забрали записную книжку, – предположил Павлюченков. – Или дворянку растрясли.

– Вот они нам эти связи и выложат после задержания, – уверенно произнес Туранов.

– А может, упрутся, – возразил Маслов. – Я предлагаю походить за ними еще несколько дней. Есть такой вариант, что они взяли след и выведут нас к Лилиану.

– Да не верю я в это, – отмахнулся Туранов. – Брать их надо. Немедленно. Пока они еще кого не убили.

– Ну почему же? – сказал Верзилин. – Идея кажется мне перспективной.

– Ладно, – кивнул начальник розыска. – Три дня. Если не будет результата, мы их арестовываем за убийство.

– Еще основания для ареста нужны, – подал голос Павлюченков.

– Найдем, – заверил Туранов. – Эксперты помогут. Да и расколем мы их – никуда не денутся… Три дня!

– Будем сопровождать по выезду из области? – спросил присутствовавший на совещании начальник милицейской разведки.

– А то как же, – сказал Павлюченков.

– Мы сами не таскаем, а передаем соседям, они принимают.

– Решим с руководством УВД, – заверил Туранов, не слишком довольный. Ему хотелось взять убийц и закрыть быстрее вопрос с висяком. Но резон в доводах оппонентов тоже присутствовал. Три дня – этого хватит, чтобы разобраться во всем и принять окончательное решение…

Но трех дней не потребовалось. Ночью Айратяны выписались из гостиницы и на такси отправились на вокзал, где сели в ночной поезд, взяв билет до Днепропетровска…

Глава 45

Давид окунул в ведро валик, обмакнул его в краске и начал возить им по стене. Занятие это увлекло. Краска ложилась ровно.

– Как тебе? – спросил он, прицениваясь к результатам своей работы. Он выкрасил уже приличный кусок стены на лестничной площадке третьего этажа панельного дома.

– Э-э, ты что, в ЖЭКе здесь работаешь, племянник? – поинтересовался Баграм.

– Не работаю, – произнес Давид, но красить продолжил – правда, не так активно…

Щетку, ведро с краской и специальные фартуки для малярных работ Давид стащил час назад. Маляры красили в болотный зеленый цвет стену старого дома в трех кварталах отсюда и легкомысленно отправились на обед в строительный вагончик, не позаботившись спрятать казенное имущество – мол, кому оно сдалось?

Айратяны сейчас вполне походили на работяг. Ведро с краской, валик в руке, фартуки – все в наличии. А на головах сложенные из газет шапочки – обычно такие нацепляют, чтобы не пачкать волосы побелкой.

Давид принялся закрашивать неприличную надпись, которую какой-то малолетний хулиган написал на стене.

Конечно, чистота подъезда интересовала армян меньше всего. А больше всего их занимала квартира номер сорок пять, для наблюдения за которой и был устроен весь этот маскарад.

Сойдя с поезда рано утром и бросив вещи в камеру хранения, Айратяны незамедлительно отправились искать нужный адрес. Тот оказался на самой окраине города. Пришлось добираться туда двумя автобусами.

Они покрутились около дома, определили окна и балкон сорок пятой квартиры на третьем этаже. Выбрали место наблюдения, так, чтобы самим не лезть на глаза, но видеть вход в подъезд и нужные им окна.

Все эти усилия были вознаграждены. Сначала мелькнул силуэт в окне квартиры сорок пять. Потом на балкон вышел невысокий очкарик, взял что-то и ушел обратно. За ним появился высокий человек в бархатном халате. Подержался за поручни балкона. Огляделся. Лениво потянулся. И исчез в комнате.

– Лилиан! – воскликнул Давид.

– Э-э, попался, прохвост, – удовлетворенно произнес Баграм. – Теперь не уйдет.

– Что делать будем? – спросил Давид. – В дверь стучать?

Баграм задумался. Не факт, что на стук откроют. Ломиться внутрь чревато – через пять минут милиция будет здесь. Дождаться, когда мошенники выйдут на улицу, и поговорить по-мужски? Ну да, учинить допрос на улице – это лучший способ угодить в лапы той же милиции.

– Зайдем, когда они дверь откроют, – решил Баграм.

– У нас все будут спрашивать, что мы на лестнице делаем, – возразил Давид. – Что мы скажем? Правду?

– Да, нужно повод найти, чтобы ждать там и не привлекать внимания.

Тут Давид вспомнил, что видел маляров. И предложил покрасить подъезд.

Чем они теперь и занимались, ожидая своего часа.

– Э-э, что они там, умерли, что ли? – зло процедил Баграм, когда пошел третий час их работы на благо коммунального хозяйства.

За это время снующие из-за сломанного лифта по лестнице жильцы успели их поблагодарить: «Наконец-то за подъезд взялись». Выставить претензии по поводу лифта. Задать вопрос: «А когда будет капитальный ремонт?» Отвечал вошедший в роль Давид. Получалось у него убедительно и искренне – ему действительно впору было устраиваться на работу в ЖЭК.

А Баграма бесило затягивающееся ожидание. Казалось, что это никогда не закончится. И существовала опасность, что придет кто-нибудь из настоящего ЖЭКа с вопросом: кто они такие и что тут делают?..

Неожиданно дверь сорок пятой квартиры распахнулась, из нее вышел очкарик с мусорным ведром – видимо, это и был тот самый Мартышкин, любитель слать открытки с возвышенными поздравлениями.

Он лишь мазанул взглядом по малярам, не придав им никакого значения. А когда, выбросив мусор, перешагивал порог квартиры, то «работяги» сорвались с места и вошли следом. Притом так стремительно, что он не успел даже пискнуть.

Легко, как ребенка, Баграм внес Мартышкина в прихожую. И передал в руки Давиду.

Парень прижал хозяина квартиры к стене, выпучил зверски глаза, и прошипел:

– Молчи! Или придушу!

Баграм же, на ходу выдернув из сумки на плече свой побывавший в деле тесак, прошел в единственную комнату. Там в кресле сидел, дымя трубкой, главный жулик Лилиан Савоськин.

Король даже не сделал попытку к сопротивлению, не высказал никакого удивления. Вопросительно посмотрел на человека с ножом и спросил:

– Вы не ошиблись дверью?

– Не ошиблись, Лилиан. – Баграм осторожно подошел к нему, готовый к любому повороту событий. – Это смерть твоя пришла.

Давид затащил в комнату Мартышкина и резким толчком препроводил на кожаный диван, застеленный постельным бельем и покрытый ворсистым зеленым покрывалом.

Король внимательно поглядел на Давида, судя по всему, узнал и насмешливо произнес:

– Понятно все… И что вы хотите?

– Чтобы ты за обиду ответил, грязная собака! – произнес угрожающе Баграм. – Одного твоего уже наказали. Твоя очередь.

– Что так пафосно? – Король не терял самообладания. – Какие обиды – дети мы, что ли? Взрослые же люди. Всегда можем договориться.

– Хорошо, отдаешь деньги в двойном размере, – выдал Баграм, нависая над Лилианом с ножом наготове.

– В двойном, – поцокал языком Король. – Это слишком много. Сбросить бы надо.

– Это почему? Ты нашу обиду, время и нервы так дешево ценишь?

– За обиду Сивуха расплатился, так что забудем, – бросил пренебрежительно Король. – А вот расходы наши вы учли? Командировочные, гостиничные. А сколько паспорта стоили?

– Ты это серьезно, жулик проклятый?! – возмутился Баграм, перекладывая нож из одной руки в другую.

– А что? Гастроли – они не бесплатные.

– Над тобой топор висит, а ты мне про командировочные расходы!

– Ой, только вот не надо этого. Мы, насколько я понимаю, вопрос решаем, а не нагнетаем ситуацию. Так ведь?

– Решаем, – кивнул Баграм и тут же возмутился: – А мы что, за тобой бесплатно ездили?! Где наши командировочные?!

Стороны стали торговаться – отчаянно, за каждую копейку. И Баграма это устраивало. Ему гораздо больше нравилось решать денежные вопросы, чем оставлять за собой трупы. Хотя он был готов к любому раскладу.

А Король прекрасно понимал, что торгуется за свою жизнь. У профессиональных мошенников есть железное правило. Если видишь, что возникла опасность со стороны потерпевших или правоохранительных органов и ты еще можешь решить дело миром, – отдай украденные деньги. Наворуешь еще, а вот свободу и здоровье не купишь. Поэтому он знал, что платить по счетам придется. И еще недавно заплатил бы, сколько сказали, без особых раздумий. Но карты путало письмо матери о том, что его тайник с деньгами распотрошила доблестная советская милиция, чтоб ей пусто было! А заначки, которую он увез с собой, едва хватало, чтобы удовлетворить запросы кредиторов. Вот и торговался он отчаянно, за каждую копейку.

Договаривающиеся стороны вошли во вкус.

– Ладно, скинь еще пятьсот рублей, – попросил Король.

– Триста, – пошел навстречу Баграм.

Дело двигалось к подписанию мирного договора с соответствующей контрибуцией…

Глава 46

В милиции держать штатные специализированные подразделения по задержанию преступников считалось делом накладным и не слишком нужным. Не так уж и много этих вооруженных злодеев, бьющихся с представителями органов охраны правопорядка до последней капли крови, берущих заложников. По пальцам пересчитать можно. Это на Западе террористы захватывают и взрывают самолеты, а грабители банков кладут из автоматов толпы полицейских. В Советском Союзе, два года назад отпраздновавшем юбилейную годовщину Великой Октябрьской Социалистической Революции, такое даже в страшном сне не могло привидеться.

Но все-таки иногда встречались в городах и весях СССР вооруженные бандиты, которым светил расстрел по приговору суда, терять им было нечего, и они мечтали забрать с собой на тот свет хотя бы пару ненавидимых ими ментов. Были и мускулистые спортсмены, привыкшие все решать тупой силой и готовые оказать сопротивление при задержании. Время от времени, как черти из табакерки, появлялись «оружейники» – в глухом поселке или небольшом городишке вдруг напивался какой-то затейник до зеленых чертей, заряжал охотничье ружье и шел по родной улице, паля направо и налево по принципу «на кого бог пошлет». На долю таких «ворошиловских стрелков» приходилась значительная часть потерь в органах внутренних дел – как правило, первыми под пули подставлялись участковые или патрульные, заслышавшие стрельбу, и отважно гибли, порой идя на ствол с голыми руками или просто боясь применить табельное оружие. И, что характерно, практически никто из сотрудников не струсил, смело они шагали навстречу своей смерти, чтобы защитить людей. К сожалению, отвага не всегда может заменить должное оснащение и подготовку.

Для задержания опасных преступников в милицейских подразделениях создавались внештатные группы захвата. Обычно они формировались при оперативно-разыскных отделах областных УВД. В них подбирались спортсмены, как правило обладавшие квалификацией от первого разряда до мастера спорта. Предпочтение отдавалось специалистам по самбо, которое входило в программу обучения личного состава. Оно и неудивительно – этот вид борьбы получил путевку в жизнь в правоохранительных органах. Считалось, что именно боевое самбо как нельзя лучше подходит для нейтрализации и задержания преступника, когда нужно навалиться и скрутить, не причиняя лишних телесных повреждений. Перед парой самбистов ни боксер, ни любой другой боец не устоит.

Захваты преступников были делом опасным. Боялись сотрудники не столько бандитской пули и ножа, сколько авторучки прокурора. Уже несколько лет пышным цветом цвел непонятный гуманизм касательно преступников. Применение сотрудником милиции оружия автоматически означало возбуждение уголовного дела в отношении его и тягучие допросы: «А дал ли ты предупредительный выстрел, а попытался ли ты его уговорить словами, когда он тыкал в тебя ножом?» Поэтому оперативники боялись лишний раз вытащить пистолет, предпочитая работать руками, а при облавах, например, в подвалах – тяжелыми штатными фонарями. И преступники, и обнаглевшее хулиганье знали – милиция стрелять не будет, пугач им для красоты. Да и при обычном силовом захвате тоже должен быть минимизирован вред злодею, поэтому заламывать руку – это поощрялось. А вот ломать челюсть – не очень. Вот захваты и превращались в борцовские поединки. В принципе это была игра с преступниками в поддавки, но кто-то наверху взял на вооружение очень сомнительный тезис – насилие рождает только ответное насилие. И вообще – как можно стрелять в советского человека, даже если это опустившаяся мразь с руками по локоть в крови?

Сотрудники, входящие во внештатные группы, проходили кое-какую специальную подготовку, отрабатывали взаимодействие, способы проникновения в помещения, тактику захвата. Преподаватели были неплохие – многие прошли службу в СМЕРШе во время войны, и на их счету были десятки захватов шпионов, дезертиров, бандеровцев. И все равно, глядя в кино на действия зарубежных спецподразделений, было понятно, как не хватает настоящей, изо дня в день, подготовки и специализированного оснащения. Но высокое начальство считало, что и так все хорошо.

Одно время в МУРе Маслов был в такой внештатной группе. От тех приключений у него остался шрам на предплечье – подарок от бандита, бежавшего из мест лишения свободы. Запомнил Маслов, и как свистят пули в сантиметре от головы – чуть не достал его пьяный стрелок в Измайлове. Так что такие «развлечения» для него не были чем-то непривычным.

Маслов развалился на сиденье в белом комфортабельном фургоне «рафик» с занавешенными стеклами. Рядом с ним изнывали крепкие ребята из днепропетровской группы захвата. В салоне царило напряженное ожидание. Мероприятия продолжались не первый час, и когда прозвучит долгожданная команда на задержание – одному богу известно. Оперативники готовы были выламывать двери, рваться под пули. Их толкал вперед азарт, бурление молодой крови, ощущение полноты жизни. Они любили риск и бой. Но никто не любил тягостного ожидания.

Маслов взял массивную милицейскую рацию «Днепр» с тяжелыми свинцовыми аккумуляторами и произнес:

– Второй, ответь первому.

– На связи, – послышалось через шуршание голос старшего группы наружного наблюдения.

– Что там у нас? Как наши подопечные?

– Я только что человека посылал посмотреть. Красят.

– Тимуровцы, мать их… Ждем. Как будет движение – немедленно сообщайте…

В общем-то, можно считать, что сегодня у оперативников, занимающихся «автомобилистами», праздник. Все расчеты Маслова неожиданно оправдались.

Вчера вечером служба наружного наблюдения Запорожского УВД дотянула фигурантов до железнодорожного вокзала, а потом и до Днепропетровска. Там армян приняла местная «наружка».

Но Маслов с Павлюченковым были на месте гораздо раньше. На машине они домчали до Днепропетровска. Посвятили некоторое время организационным вопросам. И встретили фигурантов на вокзале вместе с «наружкой».

Долго интрига не длилась. Армяне сразу поехали на адрес. И пристроились там на лавочке. Было видно, что они наблюдают за домом. Но они не знали, что за ними тоже наблюдают.

Потом разведчики увидели, что армяне засуетились именно в тот момент, когда на балкон третьего этажа вышел вальяжный тип. Он очень походил на главаря «автомобилистов». Позже удалось рассмотреть в бинокль второго обитателя квартиры, похожего на последнего участника шайки мошенников – Доцента. Не было сомнения, Айратяны приехали по их душу.

А потом начался цирк – армяне стащили краску, малярный инструмент и принялись красить подъезд.

– Они ждут, когда кто-то войдет в квартиру, чтобы на плечах туда ворваться, – предположил Маслов, глядя на длинный девятиэтажный дом, прекрасный вид на который открывался с седьмого этажа строящегося десятиэтажного дома-башни, где сотрудники милиции оборудовали пункт наблюдения.

– Истину глаголешь, – кивнул Павлюченков. – Надо брать их тепленькими, когда они зайдут на адрес. Всех вместе.

– А если не успеем и они там друг друга поубивают?

– Тогда будет форс-мажор.

– Ладно, – вынужден был согласиться Маслов. – Годится.

Павлюченков остался с разведчиками в импровизированном пункте наблюдения, откуда можно было рассмотреть нужную квартиру. Получалось, что это квартира сорок пять.

Маслов отправился в заранее выдвинувшийся на исходную позицию неприметный фургончик с группой захвата. И теперь с нетерпением ждал сигнал от «наружки» – разведчики должны сообщить по рации, когда в квартире начнется движение и появятся посторонние.

В салоне «рафика» царило предстартовое напряжение. Оперативники сбрасывали его трепом ни о чем, анекдотами. Конечно, главной темой было взбудоражившее все человечество приземление «Аполлона-11» на Луну.

– Шустро американцы там очутились, – сказал один из оперативников.

– Ничего, – возразил Маслов. – Зато первый санаторий там мы откроем.

– От профсоюза. С трехразовым питанием и лечебной гимнастикой.

– И купанием в лунном море…

При осознании того, что человечество сделало огромный прыжок вперед, в душе Маслова начинала звучать торжественная струна. Он видел, что цивилизация на его глазах приобретает фантастические формы. Когда-то человек приручал волков и лошадей. Сегодня он создает и приручает совершенные механизмы, корабли, ракеты, с помощью которых гигантскими шагами уже обошел свою планету и теперь ступил на другую.

Время летело вперед, как лунная ракета. А Маслов иногда чувствовал себя в какой-то вневременной капсуле. Люди осваивают космос и океан. А он воюет с жуликами, как его предшественники десятки и сотни лет назад. Сидит и ждет сигнала на задержание очередных аферистов. Иногда ему хотелось на космодром или в цеха, где монтируются космолеты, реакторы ледоколов. Хоть кем – рабочим, инженером. Но не судьба. Каждый должен заниматься тем, что умеет. А всякое ворье и бандитов он ловить умел хорошо.

Маслов посмотрел на часы. Сколько можно? Не берегут граждане преступники время сотрудников органов. Не желают работать по расписанию.

Он решил, что ждет еще час – а потом даст сигнал на задержание лжемаляров и обитателей квартиры сорок пять.

– Второй первому! – послышался взволнованный голос. – Прием!

– Первый на связи! – ответил Маслов.

– В квартире движение. Они зашли!

– Понял. Выдвигаемся! – Маслов сунул одному из оперативников рацию: – Отвечаешь за связь. Двигаемся! Они на адресе!

Фургон тронулся с места. В салоне оперативники зашевелились, проверяя оружие, пытаясь обуздать нахлынувшую нервозность.

«Рафик» тормознул у подъезда. И группа захвата втянулась в дом.

Стараясь не создавать лишнего шума, оперативники поднялись на третий этаж. Маслов прислонил ухо к двери – в квартире о чем-то горячо беседовали. Не режут никого – уже хорошо.

Порядок действий давно обговорен. Маслов шел первым. Как инициатор операции, он имел на это право.

Один из оперативников передернул затвор пистолета Макарова. Надеялись, что оружие не пригодится, но при задержании убийц ни в чем нельзя быть уверенным наверняка.

Другой оперативник извлек из холщового чехла тяжелую кувалду. Размахнулся. И со всей дури залепил по личинке замка.

Дверь распахнулась. И группа захвата рванула в помещение…

Теснота. Большое количество народу. Ситуация меняется в доли секунды. Это и есть типичный захват в жилом помещении. Главное – не зевать, не упускать ничего из виду. Действовать быстро, на рефлексах.

В небольшом коридорчике стоит высокий парень кавказской наружности. Маслов подсечкой сбивает его с ног, перепрыгивает через него, врывается в комнату.

Рухнувшего Давида прижимают к полу идущие следом. Щелкают браслеты наручников.

Маслов разом ухватывает картину. Небритый и осунувшийся бугай, сжимая огромный тесак, навис над расположившимся в кресле мужчиной, который не может быть не кем иным, как Савоськиным. На диване сидит очкастый хозяин квартиры – тот самый Доцент.

Главное, нож! Таким лезвием в ограниченном пространстве можно причинить немало бед.

Бугай успевает повернуться, выставить лезвие перед собой, как гладиатор свой гладий.

Маслов с ходу бьет по его руке ногой. Нож вылетает и исчезает под шкафом. Маслов пытается сбить плечом бугая, но тот поворачивает корпус, делает борцовское движение, и оперативник летит, грохаясь всем телом о стену.

Впрочем, бугая это не спасает. На него наваливаются двое оперативников, бьют по голени, в живот, выбивая дыхание, заворачивают руки за спину. Укладывают на пол.

Вскоре на полу оказываются и Доцент с Савоськиным.

Наручники защелкнуты. Преступники нейтрализованы. Захват прошел удачно. Убитых и раненых нет…

Баграм, которому досталось больше и больнее всех, стонал на полу:

– Гады вы, больно же!

– Ты чего такой дерзкий – на милицию бросаться? – спросил пришедший в себя Маслов, потирая поврежденное плечо.

– Больно, – не обращая на него внимания, долдонил Баграм.

– Больно? А будет еще и обидно. – Маслов сдержал желание дать гаду ногой по ребрам – лежачих не бьют. – Кто хозяин квартиры?

– Я, – проблеял Доцент.

– Зовут как?

– Спиридон.

– Фамилия?

– Мартышкин.

По комнате прокатился смешок. Но Мартышкин привык к такой реакции на свою фамилию.

– Мартышкин остается здесь – для участия в обыске. Остальных грузим в машину, – приказал Маслов, скривившись от боли – надо все-таки будет показать доктору поврежденное плечо. Потом. Когда-нибудь. Когда все закончится…

Глава 47

Всех четверых задержанных доставили в Запорожское УВД. Это составило некоторые трудности – они не должны были общаться друг с другом, значит, каждому был положен свой транспорт и конвой. Но организационные вопросы удалось решить. И злодеи были официально задержаны в качестве подозреваемых, на трое суток обустроившись в КПЗ областного управления. Дальше их путь лежал в следственный изолятор.

После активных оперативных мероприятий всегда идет бумажная страда. Приходится писать протоколы допросов, очных ставок, постановления и уведомления. Без всего этого не бывает уголовного преследования – без бумажной процедуры преступники останутся на свободе.

Первоначально Давида в небольшой комнате для допросов, пропахшей хлором, с привинченной к полу мебелью, допрашивали Туранов и Маслов.

Молодой армянин был взъерошен, взвинчен, но подавленности или испуга в нем не наблюдалось. Скорее была досада на то, что все так нескладно получилось.

– Ну, рассказывай все, молодой человек. Без утайки и фантазий, – потребовал начальник Запорожского угрозыска.

– Не знаю, что рассказывать, – вызывающе произнес армянин.

– Как преступления совершал.

– Я не преступник! – возмутился задержанный.

– Да? Тогда расскажи, как дядя твой того рыжего афериста зарезал, – кинул Туранов пробный шар.

– Зачем дядя? Не резал дядя никого!

– А кто резал? – спросил Туранов.

– Я!

– Ты хорошо подумал, прежде чем сказать?

– Только об этом и думал. Я резал!

Давид не собирался упираться. Он собственноручно написал явку с повинной – аккуратно, грамотно, практически без ошибок.

– По русскому языку пятерка была? – спросил Туранов.

– Была…

– «Нанес три удара ножом…» – прочитал Туранов. – Даже количество ударов помнишь.

– А такое кто-нибудь забывает? – вздохнул Давид.

Ему уже было все равно. Ничего он скрывать не собирался, кроме того, что относилось к семейному делу, к цехам, товару, – тут решил стоять твердо и включать дурака. А что касается его вины – ну что ж, так получилось, придется брать ее на себя.

– Не жалеешь его? – спросил Маслов.

– Кого? – непонимающе уставился на него Давид.

– Убитого тобой человека.

– Нет, не жалею. Себя жалею. Это он мне жизнь всю сломал. А не я ему.

– А ты жизнь отнял у него, – отметил Туранов.

– Его бы все равно убили. Таких негодяев всегда убивают. Он нас ограбил.

– Для розыска грабителей милиция есть.

– При чем здесь милиция? – удивился Давид. – Он у нас отнял деньги. А не у милиции.

Он задумался о чем-то своем, потом вздохнул:

– Жалко, что горы не увижу. За семейным столом не посижу.

– Зачем ты во все это встрял, Давид? – с сочувствием сказал Туранов. – Видел же, что в глупое и гнилое дело лезешь. Мог бы отказаться.

– Не мог, – покачал головой Давид. – Это все равно что от своего имени отказаться…

Давида увели. А на его месте перед Масловым и Турановым вскоре уже сидел Баграм. При задержании его прилично помяли, все лицо было в синяках и пластырях. Он имел угрюмый вид человека, не склонного к общению.

Но общаться все равно пришлось.

Баграм сначала пробовал отнекиваться. Мол, понятия не имеет, о каком убийстве идет речь. Я не я, лошадь не моя, мы вообще из аула и по-русски понимаем плохо. Эту народную самодеятельность прервал Туранов, предъявив явку с повинной Давида.

Баграм, побледнев, произнес:

– Ну дурак же. Зачем он так?

– Он правильно сделал, – сказал Туранов. – Вы там наследили. И обувь ваша на месте происшествия отпечаталась. И другие следы. Так что у вас шансов все равно не было.

– Э-э, слушайте, а нельзя мне это на себя взять? – спросил Баграм. – Чего молодому парню судьбу калечить?

– Нельзя. Даже если бы хотелось, – развел руками Туранов. – Не забывайте, что на дворе двадцатый век. Вас наши эксперты на чистую воду выведут. Хотя бы по локализации следов крови на вашей одежде, а они там остались.

– Там же до расстрела наказание, – с болью в голосе произнес Баграм.

– Суд решит. А он у нас гуманный. Так что до расстрела вряд ли дело дойдет. А вот срок будет полновесный – это вне всякого сомнения.

– Я все понял, – кивнул Баграм. – А меня за что держите?

– Пока за соучастие в убийстве. Или за укрывательство убийства – это уже прокурорский следователь решит. За незаконное проникновение в квартиру гражданина Мартышкина. За сопротивление работникам милиции. Еще пара статей наберется.

– Милиции не сопротивлялся. Думал, бандиты пришли.

– Это вы прокурору расскажете, – махнул рукой Туранов.

– Да и вопросов к вам много накопилось по другим делам, – встрял Маслов. – Что за деньги вы забрать хотели у граждан Савоськина и Мартышкина?

– Наши деньги, – гордо изрек Баграм. – Семейные. Которые у моего родственника обманом выманили.

– Это в Ярославле? – как бы невзначай бросил Маслов. – Да не беспокойтесь – нам все известно.

– Тогда что меня спрашиваете? Себя и спрашивайте.

– Не дерзите, – произнес строго Маслов. – Не совсем понятно, зачем на ваши семейные деньги покупать ткань для государственного цеха?

Баграм удержался, чтобы не сказать – наш это цех. Вовремя прикусил язык. И начал довольно беспомощно выкручиваться:

– Да этот жулик сказал – наличные нужны. Мой брат Ашот потом как-то все по бухгалтерии провел бы, по закону. И люди бы работали. Зарплату получали.

– Ах, зарплату, – протянул Маслов.

Он был наслышан о таких цехах. И представлял, откуда там такие деньги и кому они в итоге достаются.

Но это уже не его дело. Пускай этим занимаются оперативные службы, тот же ОБХСС. Да и Верзилин, если вцепится – не отпустит.

– Разберемся, – кивнул Маслов.

– Да что разбираться – все честно.

– И шито-крыто, – усмехнулся Маслов. – Зря надеетесь, Баграм Аванесович. Зря.

– А может, и не зря, – усмехнулся Баграм.

Глава 48

Поскольку организованная преступная группа Савоськина, помимо мошенничеств с машинами, совершила хищения с нескольких государственных предприятий и общая сумма ущерба превысила десять тысяч рублей, то для жуликов все могло закончиться печально.

В 1961 году в Уголовном кодексе РСФСР появилась такая хитрая статья – 93-1 «Об ответственности за хищение государственного имущества в особо крупных размерах». Ее специфика состояла в том, что она охватывала все способы завладения государственным имуществом – кражи, грабежи, присвоение, мошенничество. И все эпизоды хищений госимущества считались единым продолжаемым преступлением, что означало – ущерб от деяний суммировался, и, когда переваливал за десять тысяч рублей, вступала в действие эта самая статья.

Был еще один нюанс, который сразу выделял статью из числа других составов преступлений – она была «мокрая». То есть по ней могла быть назначена исключительная мера наказания – расстрел. Поэтому жулики боялись ее, как черт ладана.

На первом допросе, который проводил Верзилин в Запорожском УВД, Лилиан Савоськин попытался, как говорят уголовники, «уйти в глухой отказ», мол, напраслину возводите на честного человека, ничего не знаю, ничего не делал. Тут и пришлось следователю напомнить подозреваемому о некоторых особенностях советского законодательства.

– Вам нужно думать больше не о том, как ввести органы следствия в заблуждение, гражданин Савоськин, а о том, как предстать перед судом максимально раскаявшимся, – посоветовал Верзилин.

– Добровольное признание – кратчайший путь на скамью подсудимых, – с видом знатока возразил Король.

– А глупое запирательство – прямой путь к палачу. Вас расстреляют, Лилиан Тудорович, если вы не будете сотрудничать со следствием.

– Так уж и расстреляют, – поморщился Король.

– Не вы первый, – недобро улыбнулся Верзилин. – Учтите, мне ваши показания не очень нужны. Доказательств хватает. И показания потерпевших. И Мартышкин не похож на человека, который взойдет на плаху, но не проронит ни слова. Так что можете хоть сейчас в соответствии с вашими процессуальными правами отказаться от дачи показаний. И посмотрим, чем это кончится…

Король задумался надолго. Попросил сигарету. Закурил. Потом махнул рукой:

– Уступаю перед грубой силой. Мои это все дела.

И собственноручно выдал на четырех листах признание.

Ознакомившись с ним, Верзилин кивнул:

– Для начала сойдет. Только маленький вопрос остается открытым.

– Какой еще вопрос?

– Где деньги?

– В смысле?

– При обыске мы не нашли ни копейки из денежных средств, которые были похищены вашей преступной группой… Где деньги, Лилиан Тудорович?

Король испытал мгновенный шок, его будто электротоком шарахнуло. Он, конечно, знал, что его мама человек неординарный и сложный. Но вот так соврать родному сыну, что нажитые его тяжким трудом деньги изъяты милицией! И все для того, чтобы нагло, можно сказать, бесстыдно присвоить их. Да еще создать сыну массу проблем, которые он мог бы решить при наличии финансов. Это просто не укладывалось в его голове. С другой стороны, пережив этот удар, он рассудил здраво и пришел к выводу, что новость хорошая. Ведь деньги еще лежат в тайнике. И не исключено, что когда-нибудь он получит к ним доступ. Если, конечно, его не расстреляют. Лишь бы сохранить жизнь. Пускай дадут по максимуму – пятнадцать лет, но главное, что палач не влепит ему пулю в затылок. А есть жизнь – обязательно будут и варианты. Из колонии можно сбежать. Можно выйти по условно-досрочному. Можно даже отсидеть. Но главное – выжить. И тогда он спросит с матушки за ее чудачества.

Он быстро взял себя в руки, но секундное замешательство не скрылось от следователя.

Распрямив плечи, Король максимально уверенно и с подкупающей искренностью, которая обычно безотказно действовала на людей, произнес:

– Гражданин следователь. Честно скажу. Деньги разошлись. На дом. На еду… Не скрою – люблю шикануть, пустить пыль в глаза. А понты ведь недешевы. С моими подельниками делился по-честному. Деньги, как песок сквозь пальцы, текли. Поэтому и приходилось работать. Идти на новые дела.

– По самым скромным подсчетам, у вас должно было остаться не меньше ста тысяч рублей, – скучным голосом произнес Верзилин.

– Окститесь, гражданин следователь! Если бы у меня было сто тысяч, я бы разве продолжал рисковать?!

– А мне кажется, вы просто уклоняетесь от возмещения ущерба, что тоже будет учтено судом.

– Да что мне теперь эти деньги? Были бы – отдал! До копеечки!

– Так и запишем. – Чернильное перо заскользило по протоколу допроса.

Савоськина увели. А Верзилин задумчиво посмотрел ему вслед. Во время допроса по реакции задержанного он понял главное – деньги остались, хранятся где-то в укромном месте. И мошенник надеется ими еще попользоваться.

Вечером Верзилин пригласил на совещание членов своей оперативно-следственной группы.

– Я готовлю постановления об избрании меры пресечения в отношении участников группы, – сообщил он. – И постановление об их этапировании в Москву.

– Заканчивается командировка, – с некоторым сожалением произнес Маслов.

– Надо сказать – успешно, – поддакнул Павлюченков.

– Я бы с вами согласился, кабы не одно обстоятельство. Не вижу возмещенного ущерба. – Верзилин донес свои соображения по результатам допроса.

– Наверняка где-то на участке деньги заныканы, – предположил Маслов.

– Там до второго пришествия искать будем, – отметил Павлюченков. – Участок большой. На нем можно половину Дрезденской галереи запрятать.

– Вызвать роту стройбата и перекопать все на три метра вглубь, – выдал Верзилин.

– Тоже не гарантия, что найдем, – произнес Маслов. – А если он не на участке, а в стороне где-нибудь зарыл? Будем все окрестности перекапывать?

– Вы, Владимир Валерьевич, предлагаете пренебречь требованиями закона о выявлении и возмещении причиненного преступлениями материального ущерба? – ледяным тоном осведомился Верзилин.

Маслов чертыхнулся про себя – да, следователь умел одними интонациями показать собеседнику его незавидное место в мироздании. Но он был прав – деньги надо искать.

– Предлагаю провести небольшую оперативную комбинацию, – заявил муровец. – Если не получится, то вызовем стройбат с лопатами и бульдозером…

Глава 49

У Марии Илизаровны с утра тревожно щемило сердце от беспокойства за сына. Она была почти уверена, что с ним что-то произошло. Что-то нехорошее. Поэтому она не могла найти себе места. Даже таблетка валидола не помогла.

Хуже всего был страх неизвестности. Лилиан где-то в чужом, безжалостном и враждебном мире. Все ополчились против него. Пусть он и строит из себя античного героя, но она-то знала, как он бывает слаб и податлив, как за его маской равнодушия порой проглядывает отчаяние. Знала, что невзгоды могут сломать его. Или толкнуть на глупые поступки.

В полдень пришла Марфа – тридцатипятилетняя многодетная соседка, помогающая по хозяйству. Она озабоченно посмотрела на хозяйку дома, отметив про себя ее бледность.

– Что-то случилось, Мария Илизаровна?

– Нет. А должно было?

– На вас лица нет.

– Есть, голубушка. Куда же ему деться? Просто оно осунулось. Когда вам будет столько лет, сколько мне…

– Ой, да когда это будет, – бестактно отмахнулась простецкая Марфа.

– Будет. Жизнь летит быстро…

Домработница начала протирать пыль. Потом нехотя произнесла:

– Да вот, чтобы не забыть. Немножко огорчить вас хотела. Уж извините меня, но вы знать должны.

У Марии Илизаровны сердце замерло в груди.

– Говори, – произнесла она.

– Братец-то мой двоюродный, Сашка. Ну, участковый наш.

– Я знаю твоего двоюродного брата.

– Говорит, им из Запорожья звонили. Вроде бы вашего сыночка заарестовали.

Мария Илизаровна побледнела и выдавила:

– Как? За что?

– Вот и я говорю – за что? А Сашка мне говорит – у нас ни за что не арестовывают… Ну что вы расстроились, Мария Илизаровна?

– Расстроилась, – усмехнулась хозяйка дома.

– Да ничего особенного. Вы же не верите, что он что-то плохое сделал. Разберутся и выпустят. Такой представительный мужчина. Кто его держать будет?

– Ты права.

– И еще Сашка говорил…

– Ну что еще?

– Ой, да так, ничего.

– Марфа, говори… Я тебя как раз денежно поощрить хотела за усердие, а у тебя от меня тайны.

– Сашка меня убьет. Обещал голову оторвать, если проболтаюсь.

– А откуда он узнает? Все между нами останется, – наседала Мария Илизаровна.

Марфа вздохнула и сдалась:

– Так вот, Сашка сказал, что к вам завтра начальники с самой Москвы приедут.

– Что им надо?

– Обыскивать будут. Страсти-то какие. Говорит, собаку приведут злобную – вынюхивать, значит. И какие-то приборы хитрые. И весь участок перекопают. Что-то у вас они сильно хотят найти. Но я-то знаю, что вы честные люди. Пускай ищут.

– Пускай ищут, – с нарочитым равнодушием произнесла Мария Илизаровна. – Нам скрывать нечего.

– Да, вот еще. Вроде вашего сыночка привезут – он обещал показать, где что-то там закопал.

Болтушка не обратила внимания, как Мария Илизаровна еще больше побелела.

Сделав свою работу и получив обещанное вознаграждение, Марфа удалилась.

Мария Илизаровна тяжело опустилась в кресло. Ее била нервная дрожь.

Сына арестовали – это, конечно, плохо. Но еще хуже, что менты завтра найдут тайник.

Давно надо было перепрятать деньги. Но понадеялась, что тайник сделан хорошо. И что второй раз обыскивать не будут. Оказалось, что будут.

Что делать? Присмотрела она хорошее место для своего клада. Испокон веков на Руси закапывали клады. Люди пытались сохранить свое имущество от разбойного люда, от набегов да от чиновников. Так что до сих пор находят закопанные кувшины с золотыми монетами, сундуки с давно обесценившимися казначейскими билетами. Вот теперь появится еще один клад – на этот раз с советскими деньгами. Но только не на века, а до лучших времен, пока все не утрясется. Нужно подождать только, когда стемнеет…

Остаток дня Мария Илизаровна была как на иголках. Даже не стала смотреть фильм-балет «Жизель», которым собиралась насладиться. Не до того. Беспокойство не отпускало ее. Завтра обыск. До завтра нужно сделать все.

Наконец ночь вошла в свои права. Поселок замер, заснул. Погас свет. Опустилась тьма – фонарных столбов сюда горисполком еще не дотянул, хотя обещал в следующем году.

Мария Илизаровна, изредка подсвечивая фонариком, отправилась к сараю. Чтобы извлечь деньги из тайника, ей понадобилось минут двадцать тяжелой работы. После этого она, переведя дух, опасливо, прижимая к себе мешок с драгоценной ношей, вышла с участка. Напряженно огляделась. Ни одного движения не заметила – вроде все в порядке.

Идти ей было недалеко. Она направилась вдоль улицы.

Каждый последующий шаг давался ей все легче. Она боялась, что за домом приглядывают, но в обозримых окрестностях никого не было видно и слышно.

Она пересекла асфальтовую дорогу. Там овраг – главное, не переломать ноги. А дальше будет давно присмотренное место…

Взревел автомобильный двигатель. Машина вырулила на всех парах откуда-то из засады. Со скрипом тормозов застыла.

Как дичь на ночной охоте, Марию Илизаровну осветили фары милицейского «уазика».

Она хотела броситься прочь, но года уже не те, чтобы по лесам и оврагам метаться. А ребята по ее душу пришли молодые – догонят и скрутят в два счета. Поэтому она опустила мешок на землю, поборов желание бросить его в овраг – все равно ведь найдут. И стала ждать.

– Далеко собрались, Мария Илизаровна? – спросил Павлюченков, выходя из машины.

– На свалку ненужные вещи выбросить. – Она узнала того опера, который маячил в ее доме в прошлый обыск.

– Так уж и ненужные?

– Если вам треснутые банки и старые тряпки нужны…

Павлюченков кивнул. Следом за ним вылез из салона Маслов. Он был доволен. Похоже, комбинация удалась. Хотя об успехе ее можно будет судить после того, как выяснится, что в узелке.

Оперативники знали, что Мария Илизаровна приглашает к себе домработницу. И решили использовать этот фактор. Особенно на руку было то, что домработница являлась родственницей участкового, вместе с которым удалось уломать женщину поиграть в их игру. Марфа была немного простовата, но обладала хватким крестьянским умом. Хотя и перепадали ей от соседки-дворянки кое-какие денежки за работу, но в глубине души она терпеть не могла зажравшуюся барыню с ее барчуком. Не без оснований считала, что такой дом и такая обстановка не могут появиться на трудовые доходы. А высокомерное презрение к окружающим, проступающее сквозь подчеркнутую вежливость, после революции вызывало в народе не подобострастие, а злость. Так что Марфа согласилась сыграть свою роль. С чем справилась блестяще – обмануть такую матерую волчицу не каждому дано.

Вбросив дезинформацию, оперативники терпеливо ждали на выбранной заранее точке. Они получили в УВД танковый прибор ночного видения, единственный на все управление, к тому же являющийся секретным – за него пришлось расписываться в нескольких журналах и выслушивать инструктаж о необходимости бережного отношения к данному аппарату. Пускай лучше все жулики уйдут безнаказанными, но танковый ПНВ должен быть возвращен обратно во что бы то ни стало. Овчинка стоила выделки. Сидя в засаде, Маслов ощутил могущество современной техники. Непроглядной тьмы для него не существовало. В окулярах прибора был свой мир – теплые предметы виделись зелеными, будто пылали. А мерцающая человеческая фигура, появившаяся во тьме, была похожа на привидение.

В результате удалось взять бывшую дворянку тепленькой.

– Разверните кулёк, – попросил Павлюченков.

– Пожалуйста. – Мария Илизаровна послушно развернула сверток и выложила на асфальт тряпки, рогожу.

– Что там еще?

– Старая банка.

– Ничего важного, – кивнул Павлюченков. – Забирайте свой скарб.

– Ох, спасибо. – За язвительным тоном Мария Илизаровна попыталась скрыть волну ликования – ей в очередной раз удалось обвести всех вокруг пальца.

– Хотя… – Павлюченков насмешливо посмотрел на нее. – А в баночке-то что?

– Бумажный мусор.

Павлюченков сорвал газету, которой была обернута стеклянная банка. Она была закрыта крышкой, залитой воском, чтобы не проникали влага и воздух.

Встряхнув банку и осмотрев ее, Павлюченков кивнул:

– В чем-то с вами соглашусь. Деньги действительно мусор. Но ведь без них никак…

Позже, когда с понятыми составлялся протокол осмотра и выемки, были пересчитаны все сторублевые купюры, лежавшие в банке. Выяснилось, что в трехлитровую банку удалось плотно забить сто одиннадцать тысяч рублей…

Глава 50

Конвоир завел Аптекмана в ставший ему почти что родным кабинет в МУРе. Пока оперативники искали «автомобилистов», как раз подоспели очередные эпизоды по старому мошеннику. И Маслов был намерен внести в них ясность.

Разговор, как всегда, начался с общих рассуждений и воспоминаний.

– А вы знаете, Моисей Абрамович, мне недавно довелось познакомиться с вашей давней подругой, – поведал Маслов.

– С кем же, позвольте поинтересоваться? – с любопытством посмотрел на старшего инспектора мошенник.

– Перпедюлиной-Савойской.

– Она жива!

– И до недавнего времени процветала.

– И не бросила ремесло?

– Нет.

– Узнаю Машку Пулеметчицу!

– Но главная скрипка в семье – ее сын. Мы задержали его за мошеннические действия в общей сложности на несколько сот тысяч рублей.

– А я в нем не сомневался, – произнес Аптекман с оттенком гордости. – Мне еще, когда он только пошел в школу, казалось, что это очень способный мальчик.

– На все способный.

– Вы его задержали?

– А как же, – улыбнулся Маслов. – У нас не забалуешь.

– И сколько ему светит?

– До пятнадцати. А то и расстрел.

– Девяносто три-прим?

– В корень зрите!

– Неосторожно с его стороны, – осуждающе произнес Аптекман. – С нашим государством в такие игры не играют.

– Закон суров, но он закон, – процитировал Маслов латинское изречение.

– Вообще-то ни к чему такие жесткости, уважаемый Владимир Валерьевич. Вон, помню двадцатые-тридцатые годы. На нас смотрели сквозь пальцы. Срока давали небольшие. Поэтому я и успел за свою жизнь отсидеть одиннадцать раз. Разве я сейчас, при таких драконовских законах, отсидел бы одиннадцать раз?

– Вряд ли.

– Отец народов умел прощать слабости. И комедиантов не наказывал строго. У него были настоящие враги, политические. Умен он был, я вам скажу. Гораздо умнее моего дяди Изи. А ведь дядя Изя был настоящий гигант, к нему ходила за советом вся Одесса.

– По-вашему, за мошенничество таки не надо наказывать?

– Надо. Но легонько. Мы не душегубы, не разбойники. Мы милые люди, которым платят за театральные представления. Тогда уж сажайте артистов за каждый спектакль – они тоже вас обманывают и выдают себя не за тех, кто есть на самом деле.

Маслов усмехнулся:

– Люди в театр покупают билеты.

– Вот именно. А мы давали представления бесплатно.

– Которые в итоге обходились довольно дорого.

– За науку надо платить. – Аптекман глубоко затянулся протянутой папиросой «Беломорканал» – других табачных изделий он не признавал. – Вы, коммунисты, сейчас слишком закрутили гайки, – продолжил старый мошенник. – И до добра это не доведет.

– Почему? – Маслов усмехнулся. – Взбунтуетесь?

– Ой, вы таки не хотите смотреть в суть… Вы слишком опекаете людей. Перекладываете ответственность за них полностью на государство. В том числе ответственность за их собственную дурость. Вы делаете людей слабее. Вскоре они совсем перестанут различать обман.

– Так уж и перестанут?

– Перестанут. И тогда однажды их можно будет очень легко заморочить. И толкнуть в пропасть. Попомните еще мои слова.

– То есть получается, Моисей Абрамович, вы работали на благо общества? – осведомился Маслов.

– Не буду лукавить – больше мы старались на свое благо, – признал Аптекман. – Но и народ в тонусе мы держали.

– А представьте в порядке бреда государство, где мошенники пришли к власти, – усмехнулся Маслов. – Каково там будет?

– Думаю, это будет феерическое зрелище…

Глава 51

Лилиан Савоськин посмотрел на свои руки, на длинные музыкальные пальцы. Солярка и грязь въелись в кожу, которая огрубела и покрылась трудовыми мозолями.

– Чтоб вам всем пусто было, – прошептал он.

Минутный перекур был явно недостаточен, чтобы восстановить силы. Вокруг царил настоящий ад. Сыпались искры и визжал распиливаемый металл. Ухал кузнечный пресс. Все это было в красных отблесках и полутьме. Двигались как заведенные люди-тени. И казалось, что это черти слоняются вокруг своих загадочных адских устройств. И что здесь пытают души грешников.

Впрочем, так оно и было. Это место выполняло два назначения – здесь выполняли план, давая Родине продукцию машиностроения. И тиранили заблудшие души по приговору народного суда.

– Все, перекур закончен! – прикрикнул бригадир.

И Лилиан, чертыхнувшись, взял с одного конца железяку, похожую на карданный вал от «МАЗа», еще четверо зэков взяли болванку со своих сторон. Казалось, жилы лопнут – такая это была тяжесть. Но тащить надо.

Наверное, не так трудно автоматизировать процесс. Но зачем? Вон начальник исправительно-трудового учреждения, которое обслуживало этот цех, был искренне уверен, что путь исправления лежит через непосильный труд. А поскольку зона была красная, то есть ворам и авторитетам не давали тут даже рот разинуть, не говоря уж о том, чтобы призывать к саботажу, то и работали здесь все, как рабы, невзирая на положение в тюремной иерархии. И выполняли план. И перековывались в честных людей. Притом достаточно эффективно. И дело было вовсе не в целительной силе честного труда на благо Отечества. Просто тот, кто несколько лет таскал эти болванки, отдыхал в штрафных изоляторах и карцерах, под страхом смерти не захочет вернуться сюда.

Автоматически выполняя черную работу, Лилиан думал. Он научился делить свое сознание на две части – одна реагировала на внешние раздражители, заставляла измученное тело двигаться, таскать неподъемные железяки и стучать увесистой кувалдой. Другая часть уносилась куда-то в дали, в светлые края, которых он был лишен, – его несли вверх несбыточные мечты.

За годы отсидки Лилиан пришел к убеждению, что он лишний в этой стране. Она не создана для таких, как он. Коммунистам нужны стада, покорные и трудолюбивые, называемые трудовыми коллективами, студенческими советами, партийными ячейками, – ведь бараны не пасутся в одиночку. Лилиан был из другой породы. И здесь он не приживется никогда. Он выйдет на свободу. Его будут опять ловить, а потом заставлять таскать железяки, срывая жилы и гробя здоровье.

А по-другому он жить не умеет.

Как же быть? Что может изменить этот мир для него к лучшему? Или он должен оказаться в другой стране. Или эта страна должна стать совершенно другой. Ни первый, ни второй вариант не казались ему сколько-нибудь реалистичными. Но помечтать-то можно. Особенно в те минуты, когда ты таскаешь тяжеленные болванки…

Эпилог

– Сегодня 29 октября 1994 года. С вами ведущая НТВ Татьяна Митякина. Мы даем объективную информацию о важнейших событиях дня в России и за рубежом.

Телеведущая в глубине экрана новенького чуда техники «Сони-тринитрона» обворожительно улыбнулась и торжественно объявила:

– Продолжаются обыски в компании «ТРК-Премьер», подозреваемой в присвоении денежных средств. Официальные представители прокуратуры заявили, что у правоохранительных органов есть все основания для обвинения в мошенничестве, в результате которого гражданам причинен ущерб на сумму более ста миллионов долларов. Слово юристу компании «ТРК-Премьер».

Молодой упитанный субъект, по виду страшно озабоченный процветанием всего человечества в целом и его небольшой конторки в частности, деловито уведомил российских телезрителей:

– Все разговоры о том, что наша компания является финансовой пирамидой, просто безосновательны. Да, мы привлекали денежные средства граждан на перспективные проекты. Мы делали этих людей не простыми вкладчиками, тупыми совками, а свободными людьми, можно сказать, партнерами в наших начинаниях. И, естественно, они брали на себя не только будущие дивиденды, но и возможные риски. Это капитализм, новая экономическая формация. Для экономически активных людей. А не социалистическое иждивенчество, чуждое духу предпринимательства и отринутое историей.

На такой гордой ноте он завершил страстное выступление.

На экране вновь возникла телеведущая. По ее лицу скользнула тень сочувствия оратору, но оно снова приобрело официальное выражение циничной напористой воодушевленности.

– Между тем президент и основатель «ТРК-Премьер», по имеющимся в распоряжении правоохранительных органов данным, скрылся от следствия и выехал за пределы Российской Федерации. Сегодня Лилиану Савоськину заочно предъявлено обвинение в совершении мошенничества, в ближайшее время он будет объявлен в международный розыск.

Другие новости. В Москве при обезвреживании взрывного устройства погиб подполковник ФСБ Михаил Чеканов… При заходе на посадку в аэропорте Читы разбился самолет АН-12, жертвой катастрофы стало двадцать три человека…

Генерал Маслов нажал на кнопку пульта, телевизор в углу его кабинета погас.

– Да, горбатого только могила исправит, – вслух произнес генерал. – Снова отличился Лилиан Тудорович. Даст бог, еще увидимся…

Content

Сергей Зверев
Прирожденные аферисты

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Эпилог